Унгвари Кристиан

ОСАДА БУДАПЕШТА

Сто дней Второй мировой войны

ПРЕДИСЛОВИЕ

Значение работы Кристиана Унгвари является по крайней мере двойным. Во-первых, она не знает себе равных с точки зрения военной истории. Ни одно из вполне грамотно составленных описаний военных историков битв под Сталинградом, в Варшаве или Берлине не может даже близко похвастать столь же подробно приведенными деталями и живыми реконструкциями того, где, когда и как перемещались и вели бои отдельные подразделения. Военным историкам следует изучать данный труд глазами ювелиров. То же можно сказать и о жителях Будапешта и том ничтожном количестве людей среди них, кому довелось стать свидетелями осады города 60 лет назад (так поступил и я, историк, обнаруживший в этой великолепной реконструкции множество деталей, неизвестных мне ранее).

Вторая заслуга Кристиана Унгвари, возможно, еще более весомая. Данный труд является не только типичным примером работы военного историка. Он представляет собой реконструкцию тех ужасных и горьких (а иногда и героических) событий с гражданской и политической точек зрения и сопровождается подробнейшим графическим материалом. Перед нами встает драматическая картина осады крупной столицы, в которую невольно оказались втянутыми до одного миллиона местных жителей, умы и само существование которых оказались во власти жесточайшей гражданской войны, то есть для которых осада явилась войной во время войны. И поэтому не только протяженность во времени и сложность тех ужасных (да-да, полных ужаса, трудно подобрать лучшее определение) драматических событий не знают себе равных, в том смысле, что они являются выдающимися даже на фоне всей истории Второй мировой войны.

Эта история с ее множеством сложностей ставит читателя перед расстоянием в тысячи километров и давностью времен, за которые сменилось как минимум два поколения. Поэтому я взялся за написание предисловия к данному научному труду. На сложности предмета исследований я намерен остановиться подробнее.

Один из психологических факторов остается действующим даже в наше время. Возникла любопытная ситуация, которая, насколько мне известно, до сих пор не только не анализировалась, но и совсем не рассматривалась психоисториками. Речь идет о явном нежелании многих гражданских людей говорить о своем ужасном, унизительном опыте времен войны. (Недавно исследования данного феномена провел прекрасный немецкий ученый В. Себальд. Его поразило то, как мало немецких мужчин и женщин говорят о страданиях, причиненных им воздушными рейдами. Это странно, так как им, как и нам, известно о все более нараставшем масштабе бомбардировок немецких городов. Там же рассмотрена довольно распространенная тенденция немцев жалеть себя. Особенно характерным это стало после военного разгрома.) То же психологическое состояние, пусть и не полностью, но в значительной степени, можно отнести и к участникам событий в Будапеште и во всей Венгрии в 1944 и 1945 гг., когда к прочим пережитым мирным населением ужасам войны прибавились деяния советских солдат, изнасиловавших тысячи женщин. Нежелание говорить и пробелы в памяти, возможно, иногда можно объяснить стыдом или страхом. Но в случае с Будапештом, помимо всего этого, было и остается что-то еще. По многим причинам, и не только политическим или психологическим, многие венгры не могли или не хотели заново возвращаться мыслями к той трагической странице в истории своей страны и своего народа в 1944–1945 гг. И это в городе, где на немногих специально оставленных развалинах и многочисленных зданиях до сих пор сохраняются следы артиллерийского огня, ясно различимые и в наши дни.

* * *

Теперь я хотел бы коротко остановиться на обстановке в Венгрии в 1944 г. и последующих днях. Венгры — народ, практически (пусть и не полностью) независимый последние несколько десятков лет существования двойной Австро-Венгерской монархии. После Первой мировой войны по многим причинам, скорее несправедливым, чем правильным, западные державы и их новые «союзники», такие как Чехословакия, Румыния, Югославия, под предлогом сомнительного принципа «национального самоопределения» решили сильно ослабить исторически сложившееся государство Венгрия. По условиям Трианонского договора 1920 г. страна потеряла две трети своей территории, в результате чего более трех миллионов венгров оказались за пределами своего государства. Трианон больнее ударил по Венгрии, чем Версаль по Германии. Все это произошло вскоре после революции в Венгрии в 1918 г., которая в марте 1919 г. вылилась в короткое (до 1 августа) правление режима коммунистов, за которым последовала контрреволюция националистов. Под знаком всех этих трагических событий, революции, поражения и расчленения страны осуществлялась политическая деятельность Венгрии в последующие двадцать лет. Венгрия все еще была «королевством», но лишь номинально. Главой государства был адмирал Миклош Хорти, имевший полномочия регента. За 1920-е гг. Венгрия в какой-то степени восстановилась. В 1930-х гг. снова возник германский рейх под руководством Гитлера, он быстро стал доминирующей державой в Европе, отменяя и разрывая одно за другим положения Версальского договора. Неудивительно то, что в то время в Венгрии многие восхищались Третьим рейхом, в особенности это было характерно для представителей офицерства. Но сам Гитлер не испытывал по отношению к Венгрии особой симпатии. Настроение офицерства объяснялось в основном почти неизбежным союзом Венгрии и Германии, а также тем, что стране с 1938 по 1941 г. удалось вернуть часть ранее утраченных земель.

Но после этого единственным путем Венгрии стало участие в приближавшейся Второй мировой войне. После того как в марте 1938 г. Гитлер аннексировал Австрию, гигантский Третий рейх стал непосредственным соседом Венгрии. Постепенно становилось очевидным (или, по крайней мере, так должно было быть), что главной проблемой Венгерского государства больше не было возвращение потерянных территорий. Речь шла, в той или иной степени, о государственном суверенитете. Но это осталось не замеченным и не признанным ни большинством представителей правящей верхушки, ни большинством населения страны, ни в особенности военными. Последние единодушно стремились подчинить себя и свою страну политической стратегии Германии Адольфа Гитлера (в том числе и потому, что искренне верили в ее непобедимость). Были приняты антиеврейские законы (о чем будет сказано ниже). В ноябре 1940 г. Венгрия присоединилась к так называемому Тройственному пакту, союзу между Германией, Италией и Японией. В апреле 1941 г. Венгрия приняла участие в войне Гитлера против Югославии, за несколько месяцев до которой подписала с Германией пакт «О вечной дружбе». (Премьер-министр консерватор граф Пал Телеки после этого застрелился.) В декабре 1941 г. Великобритания объявила Венгрии войну, а еще через несколько дней Венгрия объявила войну США.

Венгерская армия была направлена в Россию, чтобы воевать там на стороне немцев. Однако в 1942 и 1943 гг. произошел ряд изменений. Немногочисленная патриотически (но не националистически) настроенная прослойка консерваторов и сам регент приняли тайное решение постепенно отойти от тесных обязательств перед Гитлером. Среди них был и новый премьер-министр Миклош Каллай. Предпринимались попытки тайно установить контакты с британскими и американскими официальными представителями. В январе — феврале 1943 г. советские войска нанесли тяжелое поражение 2-й венгерской армии и вынудили ее отступить (2-я венгерская армия была фактически уничтожена, потеряв 135 тыс. человек. — Ред.). По молчаливому согласию армады британских и американских самолетов, пролетавшие через территорию Венгрии, не наносили ударов по Венгрии и ее столице Будапешту. (Будапешт лишь однажды подвергся довольно слабому воздушному рейду советской авиации в сентябре 1942 г.) Если не считать трагедии 2-й венгерской армии, Венгрия и Будапешт (в том числе и еврейское население страны) по большей части, пусть и не вполне, не понесли какого-либо заметного ущерба от войны, даже на момент, когда наступающие советские армии уже подходили к территории страны с северо-востока.

Наконец терпение Гитлера лопнуло. 18 марта 1944 г. он вызвал регента к себе. Фюрер приказал Хорти создать максимально прогерманское и пронационал-социалистическое правительство. У регента не было никакой альтернативы, кроме как подчиниться. В Будапешт и другие города вошли немецкие дивизии. Вскоре американская и британская авиация нанесла первый бомбовый удар по венгерской столице. Еврейское население Венгрии стало подвергаться безжалостному преследованию, угнетению и унижению. Выполняя указания немцев, многие представители венгерской военной и гражданской администрации приняли участие в отправке сначала в гетто, а оттуда — в лагеря, в первую очередь Освенцим, около 400 тысяч венгерских евреев. Большинству из них не суждено было пережить войну. Последней партией предполагалось отправить в лагерь примерно 160 тысяч евреев из Будапешта. В конце июня — начале июля Хорти наконец вынырнул из апатии. Подстегиваемый посланиями президента Рузвельта, короля Швеции и папы Пия XII, он отдал распоряжение приостановить депортацию евреев из Будапешта. Еще через семь недель недружественный сосед Венгрии Румыния повернула оружие против Гитлера и примкнула к русским. А еще через месяц первые советские солдаты вошли на территорию Венгрии с юго-запада. 15 октября регент без проведения каких-либо серьезных подготовительных мероприятий объявил, что Венгрия прекращает боевые действия и сдается союзникам. По прошествии всего нескольких часов после этого он был захвачен и арестован немецкими военными. А еще через несколько часов под давлением немцев в Венгрии было создано правительство венгерского национал-социалистического движения «Скрещенные стрелы», в состав которого, помимо откровенных фанатиков, входили и преступные элементы. После этого в Будапеште потянулись месяцы террора, который сразу же сменился осадой города.

Первые советские части подошли к юго-восточной окраине Будапешта 2 ноября, а полностью город был окружен в католическое Рождество. Осада закончилась полным поражением немецких и венгерских войск и их капитуляцией 13 февраля 1945 г. За это время паровой каток войны прошел по большей части территории страны, через горящие города и села, калеча жизнь миллионов людей, иссушая их тела и умы. Мы должны упомянуть и об этом тоже, поскольку битва за Будапешт затронула гражданское население в той же мере (если не больше), как и военных. Это было не только сражение армий, но и битва умов.

Когда началась осада города, его население оказалось трагически и бескомпромиссно разделенным. Сейчас не представляется возможным привести точные данные того разделения. Тогда не проводились общественные опросы (как и выборы после мая 1939 г.). Более того, зачастую разделение и противоречия зачастую царили в умах отдельных людей. Тем не менее на правах историка и свидетеля и участника тех незабываемых месяцев я попытаюсь нарисовать примерное соотношение различных групп разобщенного измученного населения.

По моим оценкам, на момент осады примерно до 15 процентов нееврейского населения Будапешта желали продолжения войны на стороне Германии. К этим людям относились и фанатики из организации «Скрещенные стрелы», и многие другие представители мужской и женской части населения (не обязательно члены этого движения), — все те, кто был убежден, что перспектива прихода в города Красной армии была наихудшим вариантом, и поэтому предпочел сопротивляться такому развитию событий. Еще 15 процентов населения имели прямо противоположные убеждения: союз Венгрии с гитлеровским рейхом означал для страны политическую и моральную катастрофу, и с этим необходимо было тем или иным способом бороться. Движение «Скрещенные стрелы» и его ставленники в правительстве являлись преступниками. И поэтому чем скорее русские оккупируют Будапешт, тем будет лучше. (Среди этого меньшинства коммунисты и симпатизирующие им составляли очень незначительное количество.) Наконец, оставшиеся примерно 70 процентов населения (еще раз прошу считать все эти цифры очень условными, даже спорными в соответствии с правилом большого пальца — очень приблизительного подсчета) были полностью заняты собственными проблемами. Иногда они задумывались над общим ходом событий, иногда — нет. Но по большей части они были озабочены лишь вопросами выживания и нависшей над ними и их семьями угрозой. Эта часть населения не имела ясной идеи того, что будет после осады, в их умах царили путаница и смятение.

За исключением нескольких обобщений, невозможно дать социопсихологическое объяснение этому глубокому, порой фатальному разделению населения на группы. Интересно отметить, что оставшаяся часть венгерской национальной аристократии была настроена в основном антинацистски (то есть по существу эти люди, по крайней мере на какое-то время, были сторонниками русских). И это несмотря на то, что этот класс ждали самые большие потери с приходом русских и коммунистического правления, а значит, он, казалось бы, должен был больше всего его бояться. В то же время в рабочей среде были широко распространены пронемецкие и социал-националистические настроения и даже убеждения. (То же самое можно сказать и о сторонниках теории Маркса и прочих.) Так называемые христианские (в те времена это обозначало, что такие люди не принадлежат к евреям и социалистам) представители среднего класса также делились на те же группы и приблизительно в тех же пропорциях 15:70:15. То же касается и разделения людей, отличавшихся отношением к религии: верующих и неверующих; священников и паствы. И остальных общественных групп: учителей, судей, адвокатов, гражданских служащих, торговцев, полицейских и т. д. Во время осады взгляды некоторой части представителей внутри различных общественных групп неизбежно должны были кардинально измениться в связи со страшными испытаниями, через которые этим людям пришлось пройти.

То же самое относится и к памяти людей. Как я уже писал выше, слишком многие предпочли совсем подавить ее, нежели попытаться все осмыслить заново и восстановить в уме цепочку событий.

* * *

К одному из сложных моментов до настоящих дней, когда нас от тех событий отделяют шестьдесят лет, все еще относится вопрос о еврейском населении Будапешта тех лет и его отношениях с другими группами населения. Условия сложились так причудливо, что (в отличие от науки в истории зачастую на передний план выходят именно исключения, а не правила), когда в конце 1944 г. началась битва за Будапешт, еврейское население города представляло собой самую большую группу выживших евреев в гитлеровской Европе, то есть фактически во всей Европе. К ним применялись законы дискриминации, их преследовали и угнетали. Многие успели погибнуть, но большинство все же было все еще живо. И конечно, они испытывали сильнейший страх за свою жизнь и ждали «освобождения», кто бы ни принес им его.

Самые смертельные и резкие противоречия между и внутри отдельных групп населения Будапешта зачастую были связаны с тем, как эти люди относились (физически или морально) к своим еврейским соседям. Сами евреи тоже были неоднородны по составу и делились на множество подгрупп. С одной стороны, было (и остается в наши дни) невозможно оценить их точную численность. В основном это связано с большим количеством смешанных браков между евреями и христианами, а также с наличием значительного количества евреев, исповедовавших христианскую веру. Можно сказать, что вплоть до начала Второй мировой войны быстрыми темпами шел процесс ассимиляции еврейского населения, его растворения в венгерском народе. Но царивший в то время антисемитизм носил не религиозный, а расовый характер. Преследованиям и нападкам подвергались уже ассимилировавшиеся, богатые и успешные представители еврейской части населения Венгрии. И венгерский антисемитизм, случаи проявления которого были единичными до Первой мировой войны, получил огромный толчок в форме национальной реакции на короткое время правления коммунистического режима в 1919 г., когда две трети комиссаров были евреями. Результатом явился и антисемитизм режима Хорти, ставший официальной государственной политикой, антиеврейские законы и ограничения, принятые в 1938–1941 гг., иногда отнюдь не как реакция на требования немецкой стороны, хотя были и такие случаи. Двадцать пять лет антиеврейского воспитания и пропаганды оказали влияние на многих. А теперь судьба евреев висела на ниточке, вернее, на нескольких быстро рвущихся хрупких нитях.

У власти в Будапеште теперь стояло «правительство» фанатиков-юдофобов из движения «Скрещенные стрелы». Но на дворе стоял ноябрь 1944 г. Все еще могли отдаваться распоряжения о депортации, отправке транспортом в Освенцим. Но транспорта не было. Представители «Скрещенных стрел» по требованию немецких властей (тотчас после 15 октября на территории Венгрии объявился Эйхман со своими подручными) сразу же распорядились, чтобы евреи, независимо от пола и возраста, были отправлены пешком на запад, в сторону границы с Австрией и Германией. Но формирование большинства таких пеших конвоев вскоре было приостановлено, так как выполнение этого указания оказалось невозможным. К началу декабря, фактическому времени начала осады Будапешта, положение евреев в столице было следующим. 1) Распоряжением правительства было создано гетто в наиболее плотно заселенных еврейским населением кварталах города, куда была вынуждена переселиться большая часть еврейского населения. Никому не разрешалось проникать на его территорию через высокие деревянные заборы. В гетто жили примерно 72 тысячи евреев. Большинству из них удалось пережить осаду города. 16–17 января первые советские части вошли в эту часть города. 2) Еще примерно 25–30 тысяч евреев селились в разбросанных в других частях города многоквартирных домах. Эти «еврейские» здания (с апреля 1944 г. они были отмечены большой желтой звездой на входе) по капризному стечению обстоятельств пользовались чем-то вроде статуса «международной защиты». Шведское правительство (и храбрый Рауль Валленберг, находившийся в Будапеште во время осады), представительства Швейцарии, Португалии, Испании и Ватикана провозгласили, что временно венгерские евреи, проживавшие в этих домах, находятся под их защитой. Ради того, чтобы продолжать поддерживать дипломатические отношения с оставшимися немногими государствами, министерство иностранных дел правительства «Скрещенных стрел» пошло на это. Но преступное сообщество не согласилось с таким решением. Было зафиксировано много случаев, банды нападали на дома, где в обстановке общей скученности ютилось множество еврейских семей. Они выгоняли евреев на холодные улицы и вели их к нижним причалам на Дунай, где убивали, а тела бросали в ледяную воду. И все же большинство евреев в домах, находившихся под «международной защитой», также сумели пережить осаду. (В дальнейшем их храбрый защитник Валленберг исчез.) Сумели выжить и примерно 50 тысяч евреев, которых, зачастую с фальшивыми документами, прятали неевреи — соседи, друзья, знакомые в монастырях, домах священников, церквях и других религиозных учреждениях вплоть до окончания осады. А теперь подведем небольшой итог нашему наблюдению: внутри битвы за Будапешт, боев, побед и поражений советской и немецкой армий, внутри гражданской войны, затронувшей и поделившей население города, среди всех тех, кто надеялся, что в результате окончания осады им принесет освобождение либо возвращение немецких войск, либо наступление Красной армии, происходила еще и смертельная борьба, часто в умах мужчин и женщин города, между теми, кому была безразлична судьба евреев Будапешта, и теми, кому нет. Только это делает историю битвы за Будапешт настолько сложной, что она выделяется этим среди всех остальных глав общей истории Второй мировой войны и еврейского холокоста.

Но исход битвы за Будапешт определяло не его население, и даже не те массы солдат, что сталкивались и сражались на улицах города. Многое решали главные хозяева воюющих армий, Сталин и Гитлер.

В августе 1944 г. советские армии вышли к пригородам Варшавы. Но после этого Сталин остановил дальнейшее наступление на запад. Он принял решение продвигаться на Балканы, в Румынию, Болгарию, Сербию, а затем и в Венгрию. Этот ход был логичен не только с точки зрения стратегии и географии, но и с политической точки зрения. Немцы уже собирались уходить из Юго-Восточной Европы (но не из Венгрии). Сюда нельзя было допускать британские или американские войска, которые сразу же помогли бы заполнить военный и политический вакуум. Черчилль знал это. Это было одной из двух главных причин (второй была судьба Польши), что заставили его в октябре 1944 г. вылететь в Москву для того, чтобы постараться достичь соглашения со Сталиным. Так и получилось. В рамках соглашения (как тогда казалось, лишь временного), регулировавшего англо-американскую и советскую зоны влияния на Балканах и в Венгрии, Сталин согласился оставить Великобритании Грецию. В отношении Венгрии первоначально Сталин согласился с Черчиллем поделить страну пополам, но через несколько дней по настоянию Молотова Иден согласился, что советская доля должна вырасти до 75 процентов. К тому моменту русские уже успели захватить значительные территории на юге и востоке страны и теперь уверенно продвигались к Будапешту. (Здесь сказалась еще одна причина, по которой Черчилль одобрил эту поправку: неудачная попытка Венгрии заключить перемирие именно в тот момент, когда Черчилль находился в Москве.) В конце октября Сталин вызвал маршала Р.Я. Малиновского, командующего одним из двух советских фронтов, действовавших на территории Венгрии, и приказал ему как можно скорее занять столицу страны. Через несколько дней передовые части советских войск вышли к окраинам города. Но в тот момент маршал Малиновский не имел возможности войти в город и захватить его. Настоящая осада венгерской столицы началась не ранее чем в рождественские дни, когда другой советский фронт под командованием маршала Ф.И. Толбухина завершил окружение города с юго-запада. Здесь мне придется отметить небольшое, почти незаметное расхождение во мнениях с моим блестящим коллегой Унгвари. Разумеется, Сталин хотел, чтобы наступление на запад осуществлялось как можно более высокими темпами. Но я не думаю, что в то время это было его главной заботой. Конечно, он был разочарован задержкой в захвате Будапешта, долгой осадой. Но пусть он и был раздосадован этим обстоятельством, оно его не слишком огорчало. Одним из косвенных доказательств этого являются относительно низкие темпы захвата Будапешта советскими войсками. Ибо тогда русские наступали очень осторожно. А это значит, что при любом развитии событий Сталин хотел, чтобы Венгрия и Будапешт оказались под его контролем. И его подчиненные представляли себе это вполне отчетливо. Одним из примеров их политической воли является то, что они арестовали Рауля Валленберга и переправили его в Москву уже на следующий день после того, как был занят Пешт.

Цели Гитлера, возможно, заслуживают еще более пристального внимания. Его общие стремления были понятны. Они заключались в том, чтобы остановить и как можно дольше задержать наступление советских войск на Вену. Если в результате будет разрушен Будапешт, что ж, пусть будет так. И в этом ему удалось преуспеть: осада Будапешта стоила советской стороне многих солдат и значительного времени. Она продолжалась довольно долго. Именно поэтому Гитлер запретил идти на прорыв гарнизону Буды даже тогда, когда две деблокирующие группировки немецких войск были уже у самого города и когда такой прорыв, возможно, мог бы увенчаться успехом. Пусть Будапешт (или хотя бы Буда), считал фюрер, будет подобен шипу в теле русских, мешая их наступлению на Вену. И еще примечательным является тот факт, что самый крупный контрудар в Западной Венгрии немцы нанесли уже после того, как Будапешт пал. После нескольких успешных прорывов последнее немецкое наступление на Восточном фронте и даже во всей войне тоже провалилось. Но его значение состоит в том, что оно помогает нам понять логику Гитлера. Его главная (и единственная) надежда, как мы сейчас знаем, состояла в том, чтобы рассорить между собой противников. Достичь этого политическими или дипломатическими шагами оказалось невозможно. Но может быть, этого можно было добиться, одержав неожиданно крупную победу на поле боя на том или ином фронте. Именно это, а не что-то вроде отвоевания Парижа заставило Гитлера пойти на наступление в Арденнах (Битва на выступе); в этом состояла отчаянная попытка нанести сокрушительное поражение русским в Западной Венгрии в марте 1945 г. И если даже цели не были достигнуты, они помогли задержать наступление победоносных армий его противников.

Здесь я хотел бы добавить нечто, о чем очень редко вспоминают историки. Речь идет о тайном поощрении Гитлером попыток некоторых его приспешников создать трения в отношениях между англоамериканцами и русскими. В 1944 г. было сделано много подобных попыток. В случае с Будапештом можно привести по крайней мере два подобных примера. Первый относится к Раулю Валленбергу, который, не будучи даже шведским дипломатом, движимый лишь своими убеждениями гуманиста и стремлением помочь представителям еврейских и американских организаций, отправился в Будапешт. Немцы разрешили ему прибыть в город и остаться в нем и обращались с ним иногда как с полномочным представителем западных союзников (что во многих случаях соответствовало действительности). Они поступали так в силу ряда причин, в том числе и стремления поссорить между собой американцев и русских. Советская сторона знала об этом (немцы сделали все, чтобы эта информация была доведена до русских), и это послужило причиной немедленного ареста Валленберга и отправки его в Москву. Другим важным примером были инструкции Генриха Гиммлера, который недвусмысленно запретил разрушать будапештское гетто и убивать его обитателей. (Кстати: за два дня до того, как наступающие советские войска вышли к гетто, некоторые подразделения СС и боевики движения нилашистов планировали захватить его территорию и уничтожить всех жителей. Немецкий генерал остановил выполнение этого плана, пригрозив его непосредственным вдохновителям арестом.) Есть все основания полагать, что директивы Гиммлера были составлены не в противовес пожеланиям Гитлера.

Осада Будапешта закончилась 13 февраля 1945 г., через день после завершения работы Ялтинской конференции. В Ялте ни Черчилль, ни Рузвельт, ни Сталин и словом не обмолвились о Будапеште и Венгрии, которые целиком попадали под контроль русских. Шестьдесят лет спустя, в 2004 г., в некоторых периодических изданиях и на демонстрациях с участием сотен представителей венгерских правых организаций превозносился героизм последних защитников Буды. Остальные в Будапеште помнят эту дату (если вообще помнят о ней) как день своего «освобождения». Да, все совсем не просто в истории битвы за Будапешт, как нет ничего простого в историях и воспоминаниях людей того времени.

Джон Лукан

ПРОЛОГ

Осада Будапешта является одним из самых длительных и кровопролитных городских сражений в истории Второй мировой войны. С 3 ноября 1944 г., дня, когда на окраинах венгерской столицы появились первые советские танки, и до захвата 13 февраля 1945 г. замковой горы, где располагается Будайская крепость, прошло 102 дня (бои в самом городе начались 24 декабря и продолжались 51 день). Для сравнения: Берлин пал за две недели, Вена — за пять дней, а в Париже и других европейских столицах, за исключением Варшавы, боев не было совсем (кое-где были, но недолгие, например в Бухаресте. — Ред.). Прочие немецкие так называемые «крепости», например Кенигсберг и Бреслау, сопротивлялись гораздо меньше по времени, соответственно 77 и 82 дня.

Географически разделенный на две части. Будапешт (точнее, та часть города, которая называется Буда) осаждался довольно часто. За более чем тысячу лет существования города можно привести примеры полутора десятков осад разной интенсивности. Но опустошение, которым закончилась битва за город во время Второй мировой войны, по своим последствиям не знает себе равных. Битву за Будапешт по ожесточенности можно сравнивать лишь со сражениями за Ленинград, Сталинград и Варшаву.

Блокада Ленинграда продолжалась почти три года, но в городе не было уличных боев. Территория Сталинграда была полем боя в течение четырех месяцев, но большую часть населения города удалось эвакуировать. Помимо солдат немецкой, венгерской и советской армий, в боях в осажденном Будапеште участвовало примерно 800 тысяч бойцов нерегулярных вооруженных формирований — некомбатантов. Бои были настолько яростными, что в письмах и воспоминаниях их участников они нередко сравниваются с боями в Сталинграде.

Подавляющее большинство жителей города не было эвакуировано. Погибли примерно 38 тысяч лиц из числа гражданского населения, примерно столько, сколько потеряли венгерская и немецкая армии. То есть каждый второй погибший со стороны обороняющихся был гражданским лицом. Потери наступающей Красной армии были примерно того же порядка и составили около 160 тысяч человек, из них четверть убитыми, остальные ранеными.

Сохранилось очень мало архивных материалов, посвященных битве за Будапешт, на немецком, венгерском или русском языке. Многие записи, сделанные в то время солдатами, были утеряны или уничтожены. Одним из немногих сохранившихся документов, дошедших до нас с тех дней, является журнал боевых действий венгерской 10-й пехотной дивизии. По приказу начальника штаба дивизии Дьёзё Бениовски он был закопан в одном из дворов города Буды, где пролежал более сорока лет, прежде чем попасть в архив Музея военной истории в 1986 г. Начиная с середины 80-х гг. в архив стали также поступать все более многочисленные мемуары участников тех боев, но в те времена подобные документы из политических соображений было принято откладывать в самые глубокие запасники.

Долгое время все публикации, посвященные той битве, были подчинены целям пропаганды. Первым случаем публикации версии, расходившейся с академической версией трактовки событий, было произведение Шандора Тота Budapest felszabaditasa, опубликованное в 1975 г. Но Тот имел лишь ограниченный доступ к советским источникам и совсем не имел доступа к немецким архивам. К тому же его работа была лишь отчасти связана с тем, что в те дни происходило в столице Венгрии. Из 279 страниц текста лишь на шестидесяти двух говорится о боях в городе. Остальная часть книги посвящалась политическим вопросам, в первую очередь необходимости политической разрядки. И это совсем не случайно, что Тот, как и многие непосредственные участники тех событий, был обязан не слишком углубляться в детали. Проживавший в Берне Петер Гостони сумел провести исследования и опубликовать ценнейшие материалы на немецком и венгерском языках, датированные 1960-ми гг. Политическое давление на историков прекратилось в 1989 г., но, несмотря на растущий интерес к военным событиям недавнего прошлого, в последующие годы так и не было проведено всеобъемлющего исследования битвы за Будапешт. Единственным исключением может послужить сборник материалов, опубликованных по результатам конференции, проведенной в Институте военной истории в Будапеште в 1994 г.

Моей целью в данном исследовании было на основе всех имеющихся в моем распоряжении источников попытаться провести реконструкцию тех событий, произошедших в ходе одного из самых кровопролитных городских сражений Второй мировой войны. Из-за скудности официальной документации мне приходилось зачастую полагаться на воспоминания участников тех событий. В любом случае коммюнике, не важно, было ли оно подготовлено в офисе или на командном пункте, не могло бы передать реальных ужасов той блокады. Поэтому в моем исследовании огромное внимание я уделял работе с теми, кто мог поделиться своими личными впечатлениями.

Я пытался получить информацию у тех, кто выжил, как с немецкой, так и с венгерской стороны. Но, несмотря на то что немецким солдатам пришлось вынести на себе основную тяжесть боев, их относительно малое количество воспоминаний зачастую были неточными вследствие недостаточных знаний местных реалий. Советские солдаты еще меньше были склонны к тому, чтобы делиться своими воспоминаниями. Поэтому мне пришлось рисовать картину конкретных боев на основе того, что удалось узнать из венгерских источников.

В наши дни значительно вырос интерес к битве за Будапешт как в Венгрии, так и в Германии. Данная книга успела выдержать четыре венгерских, три немецких и одно английское издание. Ко мне все еще обращаются те, кто сумел выжить в те страшные дни, чтобы поделиться очень ценной информацией. Мне удалось также организовать чрезвычайно интересные выставки с использованием предоставленных ими материалов в Будапеште и Берлине.

Впервые данное исследование я выполнил как докторскую диссертацию в Университете имени Этвоша Лорана в Будапеште. Те трагические, зачастую откровенно преступные страницы до сих пор вызывают у людей болезненные воспоминания, отчего даже сегодня было особенно сложно правильно описать их. Поэтому я очень хотел бы поблагодарить всех тех, кто помог мне в работе над данным исследованием, предоставив ценнейший дополнительный материал, техническую информацию и свои комментарии. Особенную благодарность хотелось бы выразить профессору Ладиславу Лёбу, взявшему на себя перевод на английский язык, который помог мне подготовить данную книгу в пределах, далеко превосходящих обычный перевод текста, и который также помогал мне исправлять найденные в ней неточности.

Глава 1. ПРЕЛЮДИЯ

ОБЩАЯ СИТУАЦИЯ В КАРПАТСКОМ БАССЕЙНЕ ОСЕНЬЮ 1944 Г

В результате ряда последовательно нанесенных немецкой стороне поражений на Восточном фронте Италия, Румыния и Венгрия стали все больше и больше тяготиться ролью союзников Германии. Во всех трех странах набирали силу политические сторонники, требовавшие разорвать союзнические обязательства по отношению к Германии. Когда в начале 1944 г. линия фронта стала приближаться к Венгрии, немецкий вермахт оккупировал территорию страны, чтобы не дать ей последовать примеру Италии и не допустить переговоров с союзниками о прекращении огня. Поскольку запланированная немецким руководством оккупация Румынии провалилась, Румыния сумела обмануть бывших союзников и перейти на сторону Советского Союза. 23 августа 1944 г. король Михай сверг премьер-министра Румынии Йона Антонеску, и Румыния разорвала дипломатические отношения с Германией. Германский фронт в Восточной Румынии сразу же рухнул, и после того, как были разгромлены целые участки обороны на фронте группы армий «Южная Украина», войска 2-го Украинского фронта, почти не встречая сопротивления, прошли всю территорию Румынии и 25 августа вышли на границу с Венгерской Трансильванией. В начале октября они продвинулись до южных окраин Большой Венгерской равнины (Среднедунайская низменность. — Ред.). 6 октября они начали общее наступление с целью совместно с войсками 4-го Украинского фронта, наносившими удар с Карпат, окружить немецко-венгерскую группировку (около 200 тыс. человек. — Ред.) в Трансильвании. Немецкие 31 дивизия (32 дивизии, в том числе 3 дивизии группы армий «Ф» и 5 бригад. — Ред.) с 293 танками и штурмовыми орудиями противостояли 59 советским дивизиям (при поддержке 825 (750). — Ред.) танков и самоходных артиллерийских установок) 2-го Украинского фронта. Соотношение войск было соответственно 400 тысяч против 698 тысяч солдат и офицеров.

На 160-километровом фронте между Мако и Надьварадом (Орадя. — Ред.) на север рвались два танковых и два механизированных советских корпуса, имевших в своем составе 627 танков, и 22 пехотные и кавалерийские дивизии. Им противостояли 70 танков и 8 дивизий 3-й венгерской армии. Фронт обороны венгерских войск, где полностью отсутствовали (были в недостаточном количестве. — Ред.) противотанковые средства, вскоре оказался разорванным в клочья, а советские войска получили приказ продолжать наступление в направлении на Дебрецен. В то же время немцы также занимались сосредоточением своих сил в этом районе в рамках операции Zigeunerbaron («Цыганский барон»). Ее целью было разгромить на Большой Венгерской равнине войска 2-го Украинского фронта, после чего, развернувшись на юг и на восток, захватить перевалы в Карпатских горах, создав там удобные оборонительные рубежи. С 10 по 14 октября состоялось танковое сражение при Дебрецене. Против И немецких и венгерских дивизий, имевших в своем составе (первоначально. — Ред.) 227 танков и штурмовых орудий, советская сторона сумела выставить втрое превосходившие их силы — 39 дивизий, 773 танка и САУ.

Несмотря на успешный для советской стороны исход сражения при Дебрецене, которое 20 декабря закончилось захватом города, им не удалось полностью выполнить боевую задачу по окружению развернутых в Трансильвании и Карпатах 8-й немецкой, а также 1-й и 2-й венгерской армий. Кроме того, 4-й Украинский фронт под командованием генерал-майора И.Е. Петрова, который должен был замкнуть кольцо окружения с севера, продвигался вперед очень медленно. В результате немецкой группе армий «Юг» удалось отвести свои войска из предполагаемого котла. После того как 15 октября провалилась попытка регента Миклоша Хорти разорвать отношения с Германией и заключить сепаратный мир с Советским Союзом, немецкие танковые части, развернутые на тот момент в приграничных районах Венгрии, были переброшены на основную линию фронта, значительно укрепив ее. К 20 октября немецкая сторона потеряла всего 133 танка, в то время как потери советских войск составляли до 500 машин, более 70 процентов имевшихся в составе частей на этом участке. В конце октября немецкие танковые дивизии сумели окружить механизированные и кавалерийские части группы И.А. Плиева в районе Ньиредьхаза, и советским войскам удалось прорваться из кольца лишь с очень тяжелыми потерями. Даже почти в конце войны вермахт представлял собой грозную силу: за каждый уничтоженный немецкий танк советским танкистам приходилось расплачиваться четырьмя своими машинами. Если бы советское наступление было подготовлено более тщательно, потери советской стороны могли бы быть гораздо меньшими. (По советским данным, в ходе Дебреценской операции 6—28 октября было разгромлено 10 дивизий противника. В плен было взято более 42 тыс. солдат и офицеров, убито от 80 до 100 тыс. Советские войска (2-й Украинский фронт) с 6 по 28 октября потеряли 19213 человек убитыми и пропавшими без вести и 64 297 человек ранеными. — Ред.)

После оккупации Венгрии Гитлер назначил главным представителем в этой стране Эдмунда Веезенмайера. Несмотря на то что он должен был учитывать и интересы СС, именно Веезенмайер был лицом, определявшим венгерскую политику тех дней. Еще до начала осады Будапешта он заявил, что будет не важно, даже если город «уничтожат десять раз, лишь бы была обеспечена оборона Вены».

Между городами Байя на юге и Сольнок на востоке на тот момент были развернуты лишь семь сильно потрепанных дивизий из состава 3-й венгерской армии и 20 танков немецкой 24-й танковой дивизии. Им противостояла советская 46-я армия. Большую часть боеспособных частей немцы перебросили для участия в танковом сражении у Дебрецена. Расстояние от позиций советских войск до Будапешта составляло примерно 100 км. Однако наступление советской стороны было бы рискованным, так как немецкие танковые части можно было легко перебросить обратно для обороны города, а у русских к тому моменту больше не оставалось достаточно бронированной техники для ведения успешных наступательных действий.

Пока советская сторона продолжала наступать на территории Венгрии в районе по ту сторону реки Тиса и в южной части Венгерской равнины, на западе страны к власти в Венгрии пришло правительство партии нилашистов с эмблемой «Скрещенные стрелы», ввергнувшее страну в обстановку всеобщего террора.

Партия нилашистов вела свое начало с середины 1930-х гг. В то время в стране возник ряд ультраправых группировок. Их появлению способствовала и обстановка всеобщего разочарования, охватившая население после правления коммунистической республики в 1919 г. Этому способствовали и сохранившиеся пережитки феодальной структуры правления и сильные антиеврейские традиции в венгерском обществе. Вождем партии стал Ференц Салаши, бывший майор Генерального штаба. Результаты 1938 г. продемонстрировали, что партия пользовалась большой популярностью в рабочих районах, где набрала до 20 процентов голосов. В своей программе партия обещала провести земельную реформу, социальные реформы в интересах рабочих и крестьян, полностью избавить страну от еврейского влияния, для чего планировалось провести депортацию всех евреев из Венгрии. Предполагалось, что в дальнейшем на базе Венгрии будет создано федеративное государство под названием Хунгаристское Карпатско-Дунайское Великое Объединение Земель, куда войдут Венгрия, Словакия, Воеводина, Бургенланд, Хорватия, Далмация, Рутения, а также Трансильвания и Босния. От национал-социализма движение переняло идею о фюрере и жизненном пространстве: народ должен безоговорочно следовать воле вождя и вести борьбу за завоевание новых земель для растущего населения.

Несмотря на то что в реальности участь Будапешта была заранее предрешена военной политикой Германии, согласно лозунгам членов партии «Скрещенные стрелы», весь венгерский народ должен был подняться на борьбу против насилия, грабежей и отправки в Сибирь, которые обязательно принесет с собой приближающаяся к городу советская армия. Преследуемые евреи видели в советских солдатах своих освободителей. В то же время оставшаяся часть населения испытывала плохие предчувствия. Относительное внешнее спокойствие в столице иногда нарушалось. Это происходило, например, при депортации евреев в лагеря или в гетто, при появлении колонн беженцев, покидавших свои дома и отправлявшихся на запад, а также после опубликования данных о выполнении приказа об эвакуации с востока Венгерской равнины (Альфёльда). «Теперь мы должны быть готовы к тому, чтобы однажды и впредь стать осажденным городом, — писал в своем дневнике ученый-лингвист Миклош Коваловски, после того как он же описал увиденную им сцену в пригороде Кишпешт, — пожилая женщина со слезами на глазах рассказывала об эвакуации из Кечкемета. Они смогли взять с собой лишь немного одежды и продуктов. При этом у них не хватило времени на то, чтобы забрать с фермы трех свиней. Жители всего города превратились в нищих. А что будет, если им придется эвакуироваться дальше?»

Разделение Восточной Европы

Пока пылало танковое сражение при Дебрецене между войсками 2-го Украинского фронта и немецкой группой армий «Юг», в Москве произошел ряд событий, оказавшихся решающими для Будапешта. С 8 по 18 октября 1944 г. на переговорах с советским руководством в столице страны находился премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Основной темой были британские и советские интересы в будущей Восточной Европе. Черчилль открыто предложил советскому премьеру Иосифу Сталину поделить всю эту территорию на «сферы интересов». По воспоминаниям очевидцев, он был уже изрядно навеселе, когда небрежно набрасывал на листе бумаги названия стран, делая рядом пометки с указанием соответствующих процентов, на которые делилась советская доля и доля «остальных», а именно западных союзников:

Румыния 90 % — 10 %;

Болгария 75 % — 25 %;

Венгрия 50 % — 50 %;

Югославия 50 % — 50 %;

Греция 10 % — 90 %.

Сталин не колеблясь вносил свои ремарки в документ. У него уже был большой опыт того, как делятся «сферы интересов», — ведь в 1939 г. ему уже пришлось заключать подобное соглашение, правда, тогда делиться приходилось с нацистской Германией. В один из моментов просветления Черчилль вдруг забеспокоился, в достаточно ли рыцарской манере решается такая значительная проблема: «Не покажется ли слишком циничным то, что судьбы миллионов людей мы определяем вот так бесцеремонно? Давайте порвем эту бумагу». Но Сталин спокойно ответил на это: «Нет, давайте сохраним все как есть».

Однако вероломный диктатор уже думал над тем, как нарушить это соглашение. Ранее британский премьер-министр выдвигал идею наступления войск западных союзников через Любляну, но Сталин всякий раз отвергал этот план, поскольку опасался, что продвижение англоамериканских войск сделает невозможной большевизацию этой области. Когда Черчилль в очередной раз высказался за наступление через Балканы, реакция Сталина была стандартной. На самом деле присутствие британских и американских войск в Венгрии и Югославии никак не могло угрожать его «интересам безопасности», поскольку он пообещал здесь союзникам 50-процентную долю, а 14 октября 1944 г. советские войска заняли Белград, и все шло к тому, что в течение последующих нескольких недель они оккупируют всю территорию между Дунаем и Тисой. И если Сталин, несмотря ни на что, пытался опередить союзников даже в Австрии и Баварии, которые никогда не должны были войти в советскую «зону интересов», то причина, скорее всего, заключалась в том, что он не собирался держать слово.

Советский диктатор интерпретировал термин «интересы безопасности» слишком широко. Здесь стоит сравнить требования, выставленные советской стороной по поводу так называемых «интересов безопасности» перед соседями соответственно в 1939–1940 гг. и в 1944 г. Выдвинутая Сталиным в 1944 г. программа-минимум была практически идентична тому, что он требовал от Гитлера через Молотова: расширение советской «зоны интересов» на территории Венгрии, Румынии, Болгарии, Греции, проливы между Средиземным и Черным морями. К. 1944 г. к этому списку добавились Югославия и Албания, и за исключением этих двух последних пунктов программа Сталина была поразительно схожей с тем, что Карл Маркс столетием раньше называл «естественными границами» России. Ради этой программы-минимум Сталин был готов пойти на значительный риск с военной точки зрения. Овладение Будапештом было для него необходимым не только с точки зрения гонки с английскими и американскими союзниками, но и потому, что, с его точки зрения, настал подходящий момент для большевизации Венгрии: «Освобождение столицы от немецко-фашистского ига должно ускорить… создание демократического правительства… и оказать благоприятное воздействие на некоторые колеблющиеся элементы, представляющие буржуазные партии и группировки». Империалистические устремления Советского Союза подтверждались тем важным значением, которое придавалось «гонке», которую вели Советы, с одной стороны, и британское и американское руководство — с другой. Совершенная по инициативе Черчилля операция по высадке союзников на Адриатике (имеется в виду высадка английских войск в Греции в октябре — ноябре 1944 г., то есть в Эгейском и Ионическом морях. — Ред.) была единственной подобной операцией войск Западного альянса, однако, в отличие от Сталина, Черчилль не вынашивал планов смены политического режима путем революции (английские войска просто подавили левые силы в Греции (ЭАМ — ЭЛАС). — Ред.). Стимулом здесь были всего лишь обещанные «проценты». Для Соединенных Штатов тогда вопрос о политическом контроле над Западной Европой тогда еще не стоял, это произошло гораздо позже. Задержки в наступлении союзников после высадки в Нормандии 6 июня и полное отсутствие активности их войск в период с октября 1944 по март 1945 г. также указывают на то, что британский и американский Генеральный штаб не считал своей стратегической задачей опередить Советский Союз.

Планы сторон и подготовка

После отъезда делегации союзников Сталин, очевидно размышляя в уме над своими «интересами безопасности», запросил Генеральный штаб, реальна ли перспектива немедленно захватить Будапешт. Чуть раньше он получил доклад своего бывшего секретаря, а ныне политического представителя при командующем 4-м Украинским фронтом Л.3. Мехлиса. Мехлис, чьи излишне оптимистические донесения уже несколько раз успели послужить причиной военной катастрофы, в том числе злосчастной Крымской операции 1942 г., докладывал Сталину: «Части венгерской 1-й армии, противостоящей нашему фронту, деморализованы и находятся на грани разложения. Каждый день наши войска захватывают в плен от одной до двух тысяч солдат и офицеров противника, а иногда даже больше… Солдаты противника небольшими группами скрываются в лесах, некоторые вооружены, другие без оружия, а многие — даже в гражданской одежде».

Что касается вопроса Сталина о немедленном захвате Будапешта, то первый заместитель начальника Генерального штаба Красной армии (с мая 1943 г. начальник Оперативного управления Генштаба) генерал армии (с 1968 г.) С.М. Штеменко позже писал в воспоминаниях: «Без каких-либо опасений мы дали ответ, что целесообразнее всего было бы атаковать венгерские позиции, которые должны были быть взяты левым крылом 2-го Украинского фронта. В данном случае нам не приходилось бы форсировать реку, к тому же на данном участке враг сосредоточил меньше сил, нежели в других местах». И Сталин отдал приказ о немедленном начале наступления, несмотря на предостережения начальника Генерального штаба Красной армии генерала армии А.И. Антонова, который пытался объяснить, что доклад Л.3. Мехлиса имеет отношение лишь к войскам 1-й венгерской армии, но не к обстановке в целом. В 10 часов утра 28 октября 1944 г. между Сталиным и командующим 2-м Украинским фронтом состоялся следующий телефонный разговор.

Сталин. Надо как можно скорее в течение нескольких последующих дней захватить Будапешт, столицу Венгрии. Это надо непременно сделать. В состоянии ли вы провести эту операцию?

Малиновский. Это задание можно было бы выполнить за пять дней, но при условии, что будет подтянут 4-й механизированный гвардейский корпус 46-й армии…

Сталин. Ставка не может дать вам этих пяти дней. Поймите же, наконец, что мы должны захватить Будапешт как можно скорее из политических соображений.

Малиновский. Я прекрасно понимаю, что скорейшее взятие Будапешта является безотлагательным как раз по политическим причинам. Но мы сможем рассчитывать на успех, если только в операции будут принимать силы 4-го гвардейского корпуса.

Сталин. Ни при каких условиях мы не можем согласиться с отсрочкой наступления… Наступление на Будапешт должно начаться безотлагательно.

Малиновский. Если вы дадите мне пять дней, то в последующие пять дней я возьму Будапешт. Если же мы предпримем штурм безотлагательно, то 46-я армия, в силу недостаточности сил, не сможет нанести стремительный удар, а в итоге увязнет в продолжительных боях на подступах к венгерской столице. Иными словами говоря: она будет не в состоянии взять Будапешт.

Сталин. Почему вы так упрямо отстаиваете свою позицию? Очевидно, вы не полностью понимаете политическую значимость немедленного военного наступления на Будапешт.

Малиновский. Я осознаю, какое большое политическое значение имеет взятие Будапешта. И именно по этой причине я прошу пять дней.

Сталин. Настоящим я приказываю вам завтра же начать наступление на Будапешт.

Не дав ничего больше сказать в ответ, Сталин прервал разговор и положил трубку.

Специалисты расходятся в оценках того, было ли решение, принятое Сталиным, верным. Когда был отдан приказ о наступлении, 23-й стрелковый корпус, который должен был стать резервом фронта, все еще находился в пути. Еще один (4-й) механизированный корпус Р.Я. Малиновский так и не получил: он прибыл только на следующий день. А 4-й Украинский фронт, который также должен был принимать участие в окружении Будапешта, не сумел вовремя выйти на Венгерскую равнину.

Уже 26 октября немецкое командование, осознав угрозу советского наступления, начало перегруппировку своих сил.

Начало осады. Бои на венгерской равнине в период с 29 октября и 18 ноября 1944 г.

К 1 ноября в район Кечкемета были переброшены 23-я и 24-я танковые дивизии. Кроме того, началась переброска туда 13-й танковой дивизии, моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» и 8-й кавалерийской дивизии СС «Флориан Гейер». Этими силами командующий немецкой группы армий «Юг» генерал-полковник Ганс Фриснер планировал вернуть территории на Венгерской равнине и создать по реке Тиса хорошо укрепленный оборонительный рубеж.

Советское наступление началось в назначенное время после непродолжительной артиллерийской подготовки южнее Кечкемета в направлении на север ударами 37-го стрелкового и 2-го механизированного корпусов. Вскоре советские танки прорвали оборону венгерских войск в полосе примерно 25 км. Стремительное движение вперед, которое не смог остановить неудачный контрудар немецкой

24-й танковой дивизии, продолжалось всю ночь. Однако 30 ноября продвижение застопорилось после того, как немецкие и венгерские войска, в особенности их зенитная артиллерия, только в окрестностях Кечкемета сумели уничтожить 20 советских танков. В тот же день советская 7-я гвардейская армия форсировала Тису и стала медленно продвигаться вперед.

31 октября советские войска заняли Кечкемет, а 1 ноября Малиновский отдал приказ 4-му гвардейскому механизированному корпусу и 23-му стрелковому корпусу в течение трех дней захватить Будапешт, не дав немецким войскам провести перегруппировку.

Бронетехника и пехота, перевозимая на грузовиках и повозках с лошадьми, должны были внезапно форсировать Дунай и окружить Будапешт с юга. В то же время 2-й гвардейский механизированный корпус получил задачу обойти город с востока. Поскольку основные силы советских фронтов все еще находились на расстоянии 40–50 км от Пешта, а на той стороне, где располагался Буда, не было советских плацдармов, на практике план исходил из того, что можно было просто и беспрепятственно совершить «прогулку» внутрь венгерской столицы.

У венгерских и немецких войск не было шансов для успешной обороны территории между Дунаем и Тисой. К 31 октября их эти сильно потрепанные войска насчитывали примерно 17 400 солдат и офицеров, против которых действовали примерно 52 тысячи русских. Против 97 танков и штурмовых орудий немцев и венгров корпуса фронта Р.Я. Малиновского могли двинуть 321 единицу бронированной техники (см. табл. 1 и 2, с. 423–424). Топографически данная местность хорошо подходила для широкомасштабных действий танковых соединений, поэтому в обороне немецкая и венгерская сторона не смогли бы здесь долго продержаться. Но все же, как показал ход дальнейших событий, даже венгры (не говоря уже о немцах) сумели сохранить достаточно мощную группировку войск, которой вскоре предстояло принять участие в последней, самой опустошительной фазе войны на территории Венгрии. На первых этапах сражения закрепившиеся на Дунае венгерские части, укрепленные немцами, оказались серьезным препятствием для слабо подготовленного советского наступления. Во всяком случае, молниеносный бросок вперед оказался на этом участке для советских войск невозможным, так как они не имели для него достаточно сил. Военачальники масштаба Малиновского (с сентября 1944 г. Маршал Советского Союза) должны были знать, что достижение поставленной задачи было нереальным. Но поскольку Сталин отмахивался от всех возражений, Малиновскому ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

«Они идут!» Первое советское наступление на Будапешт

С военной точки зрения венгерская столица не была полностью беззащитной перед наступавшими советскими войсками. По приказу Главного командования сухопутных войск (ОКХ) генерал-полковник Фриснер еще 21 сентября 1944 г. приступил к строительству глубокоэшелонированной системы обороны венгерской территории. Она состояла из трех оборонительных рубежей: рубежа «Маргит» («Маргарита») между Будапештом и озером Балатон на юго-западе, рубежа «Кароль» между низкими горами Черхат, Матра и Земплени-Хедьшея на севере страны и рубежа «Аттила», который проходил к востоку от столицы.

11 сентября по приказу венгерского Генерального штаба началось оборудование предмостного укрепления в предместьях Пешта. Рубеж «Аттила» должны были оборонять четыре дивизии шестибатальонного состава. Он представлял собой три полудуги: первая проходила через населенные пункты Альшогод, Верешэдьхаз, Маглод, Эчер, Дунахарасти. Вторая — вдоль линии Дунакеси, Модьород, Ишаеег, Пецель, Пештсентиме, Шорокшар. Третья проходила по окраинам самого Пешта. Фортификационные укрепления состояли из земляных бункеров, противотанковых рвов, нескольких участков с заграждениями из колючей проволоки и минными полями. После появления первых советских частей работы были продолжены: 1 ноября для участия в них было мобилизовано около 28 тысяч человек — солдат словацких технических частей, представителей гражданского населения и лиц, назначенных на принудительные работы.

Еще в сентябре 1944 г. Верховное командование венгерских войск с тревогой обратило внимание на тот факт, что Будапешт в течение нескольких дней может превратиться в прифронтовой город, так как 3-я венгерская армия не обладала достаточными силами для того, чтобы отразить первый мощный удар противника. 25 сентября начальник объединенного штаба «Гонведа» (венгерские регулярные войска) Янош Вёрёш телеграфировал в немецкое Верховное командование генерал-полковнику Гейнцу Гудериану, занимавшему в тот момент должность начальника Генерального штаба сухопутных войск: «Если в ближайшее время 3-я венгерская армия не получит значительного подкрепления, то ее ожидает скорейший крах. В данном случае перед врагом открывается прямая дорога в сердце страны, на город Будапешт». 9 октября Вёрёш отдал распоряжение командирам частей зенитной артиллерии и технических служб обеспечить прикрытие дорог на Будапешт. Тем же приказом он распорядился, чтобы венгерский I армейский корпус с приданными ему подразделениями полиции, жандармерии и ПВО занял позиции на рубеже «Аттила». Одновременно он обратился к командованию группы армий «Юг» с требованием предоставить ему немецкие войска усиления. Несмотря на то что расквартированный в Будапеште венгерский I армейский корпус представлял собой скорее административную, чем боевую, единицу и не имел собственных войск, ему временно были переподчинены все дислоцированные в столице венгерские части. Сегодня уже сложно судить о том, действительно ли Вёрёш намеревался оборонять Будапешт от советских войск, или он сосредоточивал силы для того, чтобы обеспечить выполнение плана Хорти о прекращении огня. Во всяком случае, он был в курсе намерений Хорти.

10 октября в венгерском Генеральном штабе начали подготовку к действиям в случае осады столицы. 12 октября штаб венгерского VI армейского корпуса получил приказ выдвинуться из Карпатских гор в Будапешт. Такой же приказ получила и 10-я пехотная дивизия. 1-й армейский корпус должен был обеспечивать меры безопасности, а 6-й армейский корпус — оборону города. В тот же день одно из самых надежных элитных формирований венгерской армии, 1-я парашютная группа, получило назначение в Будапешт. Кроме того, три противотанковые роты из состава 10-й пехотной дивизии получили приказ в срочном порядке передислоцироваться со своих позиций в Карпатских горах в столицу. Командующий танковыми войсками вооруженных сил Германии генерал-полковник Гейнц Гудериан (с марта 1943 г. генерал-инспектор танковых войск, с июля 1944 по март 1945 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск. — Ред.) высказался против этих мер, возможно, потому, что немецкое командование было в курсе планов Хорти о заключении перемирия и поэтому, несмотря на приближение советских войск, было заинтересовано главным образом в том, чтобы не допустить сосредоточения венгерских военнослужащих в столице. Решение немецкой стороны сохранять военный контроль в Будапеште, сконцентрировав там собственные силы даже в самый разгар танковых боев у Дебрецена, говорит о том, что одной из главных ее задач было не допустить выхода Венгрии из войны и потери своего плацдарма на Венгерском театре.

А пока немцы тоже накапливали свои войска в Будапеште. Они перебросили сюда 503-й тяжелый батальон танков «Тигр» и часть подразделений 24-й танковой дивизии. 13 октября венгерский Генеральный штаб отдал приказ всем подвижным частям венгерской армии следовать в Будапешт. Западнее Буды была расквартирована 22-я добровольческая кавалерийская дивизия СС «Мария-Терезия», состоявшая из проживавших на венгерской территории и насильственно мобилизованных швабов.

По данным боевого журнала группы армий «Юг», по состоянию на 25 октября 1944 г. силы обороны Будапешта включали в себя 26 тысяч немецких и примерно 15 тысяч венгерских солдат и офицеров (часть из них не прошедших полный курс подготовки), входивших в состав различных частей и подразделений, и 146 крупнокалиберных зенитных орудий, которые могли быть использованы для борьбы с танками. 26 октября эти войска были усилены 1-м парашютно-десантным батальоном, занявшим позиции в районе Дунахарасти и Шорокшар на рубеже «Аттила» с задачей отрезать дороги на Кечкемет и Шольт. Кроме того, в период с конца октября по середину ноября оборонявшиеся получили в качестве усиления 1, 10, 13, 16, 24 и 25-й дивизионы штурмовой артиллерии, две батареи 7-го дивизиона штурмовой артиллерии, примерно 25 танков различных типов, 2 тысячи солдат и 1-й полицейский полк СС. Артиллерийские дивизионы были направлены в наименее угрожаемые районы близ Ракошчаба, Эчера и Пецеля. Полицейские войска СС, выполнявшие роль резерва, были развернуты в пригороде Кишпешт. В самом Будапеште были оставлены 9-й батальон (личная охрана Салаши) и охранный батальон «Будапешт». К ним присоединились 201, 202, 203-й специальные технические батальоны, учащиеся офицерской военной школы города Варпалота, а также три жандармских батальона. Несколько позже в венгерскую столицу вернули прошедшую переформирование и пополнение 12-ю дивизию резерва. Приблизительно в 70 км к югу от Будапешта позиции на передовой заняли 1-я танковая, 23-я и 8-я дивизии из резерва, а также потрепанные части 1-й гусарской дивизии, всего около 20 тысяч солдат и офицеров.

Развернутые в Будапеште части и подразделения, малочисленные, недостаточно подготовленные и оснащенные, не могли представлять собой серьезную силу даже в обороне. 27 октября 1944 г. Фриснер, который понимал, что взятие столицы является ближайшей задачей советского наступления, обратился с письменным рапортом к Гудериану, требуя дополнительных сил. В течение ближайших недель ему пришлось безуспешно повторить эту просьбу несколько раз.

2 ноября советские подвижные части вышли к населенным пунктам Дунахарасти, Альшонемеди, Оча и Иллё, южнее и юго-восточнее Будапешта, и приблизились к городу на расстояние 15 км. В своих воспоминаниях Коваловски так описывает впечатления горожан от впервые услышанной ими канонады: «Даже в коротких перерывах между боями я все равно слышу канонаду. Могут ли так часто стрелять по случайно прорвавшимся вражеским машинам? В итоге я прихожу к выводу, что это не залпы зенитной артиллерии. Неужели фронт настолько близко подступил к нам?.. После короткого обеденного перерыва затихли сирены, но я все равно слышу шум разрывов снарядов. Теперь становится очевидным, что это не зенитные пушки, а тяжелая артиллерия. Судя по всему, на юго-востоке от города идет ожесточенное сражение… Фронт добрался и до нас. Как долго это будет продолжаться? Сможем ли мы это выдержать?»

Двое венгерских парашютистов, участников тех событий, вспоминают о том, как первые советские танки появились на расстоянии примерно 10 км от границ города:

«Во второй половине дня 2 ноября со стороны противотанковой батареи можно было услышать сильную артиллерийскую стрельбу. Вскоре повозки, запряженные лошадьми, стали беспорядочно отходить со стороны Кечкемета. Они забили все дороги между Шорокшаром и линией обороны… Как только мы освободили проезжую часть, из расположения батареи прибыло несколько солдат, которые сообщили, что их позиции штурмуют русские танки.

Пять головных Т-34 очень быстро достигли моста, переброшенного через противотанковый ров… Было темно, но мы отчетливо видели, как вслед за танками в ров скатывается русская пехота. У нас был приказ не открывать огня по пехоте, пока не подобьют танки. Танки шли уступом, прикрывая друг друга, но перед мостом они ненадолго остановились. В этот момент открыли огонь замаскированные в акациевой роще зенитные орудия. Их поддержали солдаты, которые из-за моста открыли стрельбу из противотанковых гранатометов. Одновременно с этим открыла плотный огонь пехота, который заставил пехоту, сопровождавшую советские танки, залечь на землю. В результате столь неожиданного обстрела все пять танков были подбиты».

После наступления темноты на наскоро оборудованные позиции венгерских парашютистов обрушилось до двадцати танков.

«Беспорядочный бой бушевал несколько часов. Многие танки подорвались на минах или были подбиты из противотанковых орудий. Они откатились назад. Под Шорокшаром нескольким танкам удалось прорвать линию обороны, но советская пехота не поспела за ними. Она завязла на левом фланге, и в результате танки отступили назад… Атака, предпринятая под Дунахарасти, захлебнулась после многочасового обстрела с близкого расстояния. Фронт был удержан, а несколько советских танков подбито».

3 ноября советскому 4-му гвардейскому механизированному корпусу удалось прорвать оборону на участке 22-й кавалерийской дивизии СС и подойти на расстояние 6 км от Шорокшара, однако группа парашютистов под командованием майора Эдёмера Ташшоньи все же сумела восстановить положение и вернуть потерянные позиции. Части советского 2-го механизированного корпуса овладели населенными пунктами Монор, Иллё, Вечеш, Дьяль и Пештсентимре, где оборону пытался организовать отряд венгерской полиции. В распоряжении венгров оказалось лишь пять итальянских танков типа «Ансальдо», три из которых были сразу же подбиты. После этого первый советский танк ворвался на улицы Иллё и вышел на одну из главных транспортных артерий, ведущих в Будапешт. Тем временем другие танковые подразделения устремились в сторону аэропорта Ферихедь, откуда до центра города оставалось 16 км. Позднее войска 8-й кавалерийской дивизии СС и венгерской 12-й пехотной дивизии сумели отбить обратно Вечеш и Монор. Затем часть Вечеша снова была захвачена советской стороной, но и ее удалось отбить 4 ноября.

Наступление советских танков закончилось 5 ноября. Многие из них были подбиты, большое количество пехоты полегло позади уничтоженных машин, стала ощущаться нехватка боеприпасов и топлива. Кроме того, передовые наступающие части оказались под угрозой окружения частями 1-й и 3-й немецких танковых дивизий. 8 ноября 1944 г. частям 22-й кавалерийской дивизии СС удалось вытеснить передовые наступающие советские войска на участках вклинения по рубежу «Аттила». После того как с переднего края были отведены советские танковые части, атаки были продолжены силами пехотных рот и батальонов, которым удалось вклиниться в оборону на участках, занятых необученными солдатами немецкой дивизии. Однако с помощью венгерских парашютистов все такие прорывы были вовремя ликвидированы, а их участники — уничтожены. Во время наступления обороняющиеся успели подтянуть на венгерскую равнину примерно 13 тысяч человек пехоты, 100 танков и штурмовых орудий и 150 орудий обычной артиллерии (в советских источниках три танковых и одну моторизованную дивизии. — Ред.) (табл. 3, с. 425).

ПРОДОЛЖЕНИЕ НАСТУПЛЕНИЯ СИЛАМИ 2-ГО УКРАИНСКОГО ФРОНТА

Из мемуаров генерал-полковника Штеменко, бывшего в то время первым заместителем начальника Генерального штаба Красной армии, становится ясным, как в Генштабе прореагировали на приостановление наступления 46-й армии. Поскольку никто не осмелился бы отменить приказ Сталина или как-то изменить его, единственным решением было расширить фронт наступления и попытаться захватить Будапешт путем охвата с двух сторон, отказавшись от фронтальных ударов. 6-я гвардейская танковая армия и 7-я армия получили задачу прорвать оборону противника в районе Хатвана с востока и выйти к Дунаю севернее Будапешта в районе Ваца. Войска 46-й армии должны были форсировать Дунай в районе Шорокшара, захватить остров Чепель, продолжить переправу через Старый Дунай и атаковать столицу с юго-западного направления, из района города Эрд. 5 ноября советская сторона прекратила фронтальное наступление юго-восточнее Будапешта, для того чтобы перегруппировать свои войска и подготовить их к операции по охвату города. Это означало, что отныне стратегическое командование переходит в руки военных профессионалов.

Участок фронта в районе Пешта в период с 3 по 15 ноября 1944 г., а также рубеж «Аттила».

В то же время в начале ноября Главное командование сухопутных войск Германии развернуло три танковых корпуса таким образом, чтобы они блокировали подступы к Будапешту. III танковый корпус под командованием генерала Брейта должен был заниматься непосредственной обороной венгерской столицы, в то время как IV танковый корпус должен был направиться в район Ясбереня, LVII танковый корпус — в район Цегледа и Сольнока. Два этих танковых корпуса должны были нанести контрудары по наступающему противнику. После того как советские войска форсировали Тису, 7-я гвардейская армия на левом крыле наступающего 2-го Украинского фронта, а также 53, 27, 40-я армии и конно-механизированная группа Плиева были остановлены в ходе развития наступления на север немецкими и венгерскими частями. Подвижные войска Малиновского снова понесли тяжелые потери. По данным немецкого командования, в период с 31 октября по 12 ноября было уничтожено 132 советских танка.

Начиная с 8 ноября 7-я гвардейская армия и конномеханизированная группа Плиева возобновили наступление на Ишасег и Хатван. Здесь, на востоке и северо-востоке от Будапешта, участок примерно 50 км фронта обороняли лишь несколько венгерских батальонов и подразделения немецких 13-й танковой, 4-й и 18-й моторизованных дивизий СС и 46-й пехотной дивизии. Деморализованные непрекращавшимися атаками русских, многие солдаты моторизованных дивизий СС, которые были мобилизованы силой, сдались в плен или рассеялись. Состояние этих войск характеризуется следующим донесением: «18-я моторизованная дивизия СС… набрана из этнических немцев, проживающих в Венгрии. Они перебегают к противнику, и боевая ценность этой дивизии аналогична венгерской дивизии…Общая численность составляет 18 тысяч человек, при этом на 18 солдат приходится одна винтовка».

Неудивительно, что неподготовленных и плохо экипированных солдат СС охватила паника. Им оставалось лишь наблюдать, как их товарищей давят танки Т-34, прежде чем они успевают найти укрытие. Тем не менее командование группы армий «Юг» обвинило в случившемся именно их. В донесении, адресованном Гудериану, Фриснер пишет: «В 4-й полицейской моторизованной дивизии СС командиры некоторых подразделений предпочли застрелиться из-за бегства своих солдат. 18-я моторизованная дивизия СС полностью разгромлена».

Венгерская 12-я дивизия резерва, в составе которой было примерно 2 тысячи солдат и офицеров и 20 орудий и которая все еще находилась в процессе формирования, в начале ноября получила боевую задачу прикрыть подходы к Будапешту по рубежу между Печелем, Ишасегом и чуть южнее, в районе городка Дань. Когда командование поняло, что этих сил было явно недостаточно, сюда же 13 ноября был переброшен 1-й парашютно-десантный батальон под командованием майора Эдёмера Ташшоньи. Вплоть до прибытия 15 ноября 600 солдат подкрепления парашютисты при хорошо организованной артиллерийской поддержке самостоятельно удерживали участок обороны длиной от 5 до 6 км, отбив ряд ожесточенных атак советских войск. Как-то в результате очередной бешеной атаки советские пехотинцы вышли к венгерским позициям. Ташшоньи вспоминает:

«Я повернулся к немецкому артиллерийскому корректировщику:

— Огонь на поражение в сектор «А», немедленно!

— Но это же ваши позиции.

— Не важно, скорее!

Я посмотрел на часы. Спустя 17 секунд наши позиции и район перед ними находились под огнем 52 артиллерийских стволов, который постепенно затихал и через несколько минут стал совсем редким. Этот вал пришелся прямо по русской пехоте, находившейся на дистанции прямого броска. Когда я отправился (точнее, поскакал прыжками) туда после того, как атака была отражена, парашютисты рассказали мне, что они понимали, что огонь ведет наша артиллерия и что ничего нельзя с этим поделать. Когда огонь несколько ослаб, некоторые выглядывали из окопов и видели, как тела русских разлетаются в воздухе, а остальные солдаты противника в панике пытаются окапываться. Чудесным образом в нашей роте в результате того смертельного артиллерийского удара было всего семь человек убитых и несколько раненых. Нескольких солдат засыпало землей, но они сумели благополучно выбраться».

Ташшоньи был награжден Железным крестом первого и второго класса; он и его парашютисты были отмечены благодарностью в приказе по немецкому вермахту. Тем не менее бои продолжались до 22 ноября, и во время их подразделение потеряло до 40 процентов своего состава.

Несмотря на то что советские войска форсировали Тису на многих участках, им не удалось воспрепятствовать тому, что немецкая сторона стабилизировала фронт, создав непрерывный передний край путем постоянного проведения перегруппировки оставшихся сил и нанесения непрекращающихся ударов по наступающему противнику. Потери советской стороны были ощутимыми, однако к концу месяца немецкие танковые дивизии также понесли существенный урон. «В батальонах оставалось по 100–200 солдат. На каждые 100 м фронта приходилось в среднем 3,5 человека… В танковых частях оставалось в лучшем случае по восемь танков, а в худшем — по четыре или пять», — писал Фриснер в своих мемуарах. К середине ноября развернутые северо-восточнее Будапешта немецкие части отступили к рубежу «Кароль», и в этом секторе фронт тоже стабилизировался.

Сталин наконец понял, что сил одного только 2-го Украинского фронта было недостаточно для захвата Будапешта. По его приказу 14 ноября в распоряжение Малиновского были переданы 200 танков и 40 тысяч солдат из резерва ВГК, а также из 4-го Украинского фронта, «застрявшего» в Карпатах. Бронетанковую технику, количество которой теперь далеко превосходило всю имевшуюся в составе немецких соединений, командующий фронтом направил в 6-ю гвардейскую танковую армию, получившую задание совместно с 7-й армией окружить Будапешт с севера (как предполагалось первоначальным замыслом). Однако советские войска не сумели прорвать оборону противника на этом направлении.

Попытки 46-й армии переправиться через Дунай и высадиться южнее города на острове Чепель оказались более успешными. 6 ноября такая же попытка силами одного батальона 23-го стрелкового корпуса была остановлена венгерскими гусарами и срочно переброшенным сюда из-под Дебрецена подразделением штурмовой артиллерии (причиной переброски послужило обнаружение советского корректировщика артиллерийского огня, который скрывался на церковной колокольне в юго-восточной части острова). Лейтенант венгерской артиллерии Джорджи Тюроси вспоминал:

«Солдаты советского стрелкового батальона накапливались на мелководье, почти у самого берега Старого Дуная. Десантировавшись, они прятались в ивняке и березовой роще. Тот, кто не успел спрятаться, был пленен нами. Почти им всем было за 40 лет, почти все с большими усами и простодушным видом. Наши солдаты любезно предложили пленникам ром и дружелюбно похлопывали их по спине… Подобная дружелюбность смогла выманить из убежищ еще нескольких русских. Некоторые несли в руках импровизированные распятия из прутьев… Там был советский раненый, по-моему сержант с белым как мел лицом. Я прекрасно помню его твердый, окаменевший взгляд и суровое лицо, которое не реагировало ни на какие дружеские жесты, рот, кривившийся от боли. Он принял от нас медицинскую помощь, но так и не притронулся к предложенному ему рому. Без слов он покачал головой, отказываясь от выпивки. Пленники просили не передавать их в руки немцев. Но венгерская армия не могла иметь пленных».

Атаки советских войск, пытавшихся переправиться через реку 14, 15, 16 и 18 ноября, были отбиты, но 21 ноября они высадились на остров Чепель силами до дивизии. Командир полуроты венгерского 4-го гусарского полка Тибор Генчь пишет в своих воспоминаниях:

«На рассвете следующего дня противником вновь была предпринята попытка форсирования рукава Дуная (Рацкевеи-(Шорокшари) — Дуна). Как резервная рота, мы оказались размещены в одной из школ Тёкёля. Офицеры полка спали праведным сном. Те, кто оказался на передовой, майор Мессарош со своими людьми и другие подразделения, не оказали ни малейшего сопротивления. Войска противника, возможно, это были штрафные роты, успевшие изрядно хлебнуть «штурмовой воды», подошли к железнодорожной ветке на окраине поселка, где стоял я и мои люди. Они подходили большими плотными группами, поэтому иногда одной пулей можно было пробить два или даже три тела. Несколько раз мы перезаряжали оружие. В какой-то момент они рассеялись и попытались зайти нам в тыл, обойдя поселок… Тогда нас вытеснили из поселка, а на следующий день была контратака при поддержке немецких танков. На этот раз войска противника успели грамотно окопаться; они сопротивлялись грамотно и серьезно. Они хорошо маскировались в окопах, но мы находили их и убивали выстрелами в шею и в голову. Однако при помощи наших слабых сил полностью очистить Тёкёль было невозможно».

Обеспокоенное угрозой с южного направления, командование группы армий «Юг» перенацелило на остров Чепель 2-й венгерский парашютно-десантный батальон, батальон кадет офицерского училища, боевую группу дивизии «Фельдхернхалле», два отдельных батальона, а также 1-й и 9-й артиллерийские дивизионы. Но этих сил оказалось явно недостаточно для того, чтобы сдержать наступление советского 23-го стрелкового корпуса, который 25 ноября завершил высадку на острове Чепель и соединился с войсками 37-го стрелкового корпуса. Несколько поселков при этом переходили из рук в руки, пока наконец линия фронта не стабилизировалась между Лакихедью и Кирайердё по южной окраине столицы. Советские части продолжали наступать, пока не оказались в пределах доступности огня венгерской артиллерии, которую поддерживали речные катера. 103 венгерских орудия теперь имели возможность обстреливать советские части не только с территории острова Чепель, но и из Шорокшара на востоке, и даже с противоположного берега Дуная на западе. Тем не менее бои продолжались, и, как вспоминает призванный из резерва лейтенант гусарского полка, «к вечеру наши позиции атаковали так называемые русские штрафные батальоны, составленные из политических заключенных (штрафные батальоны набирались по другим критериям — за проступки, совершенные на фронте. — Ред.). Их ожидал ураганный огонь. Совместные залпы пулеметов, минометов, закопанных в землю танков, даже скоростных речных катеров посылали в них пули и снаряды… Атака вскоре захлебнулась. Русские понесли огромные потери. Перед нашими позициями остались лежать сотни умирающих и раненых. Мы слышали, как русские зовут бога: «Господи!», громко стонут и зовут на помощь. Все эти звуки становились все слабее. Наши санитары хотели помочь им, но каждая попытка заканчивалась пулеметным огнем с противоположной стороны. Этих людей просто бросили умирать. Мы не могли помочь им. На следующий день мы уже не слышали стонов».

Общую картину потерь венгров может проиллюстрировать тот факт, что прибывший 28–29 ноября на этот участок из резерва 2-й парашютно-десантный батальон (примерно 1400 человек) по численности был почти равен дивизии гусар, которая к тому времени все еще вела бои в районе острова Чепель.

ВТОРОЕ СОВЕТСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА БУДАПЕШТ: ЭРЧИ И ХАТВАН

Сталин и советский Генеральный штаб были недовольны медленным продвижением 2-го Украинского фронта Малиновского, самого мощного на тот момент из всех советских фронтов. (Самым мощным во второй половине 1944 г. и в 1945 г. был 1-й Белорусский фронт, более чем на 300 тыс. по численности войск, а также намного по боевой технике превышавший 2-й Украинский фронт (к началу Будапештской операции насчитывавший 712 тыс. человек). 1-й Украинский фронт также был сильнее 2-го Украинского, лишь немного уступая 1-му Белорусскому (также свыше 1 млн солдат и офицеров). — Ред.) Обстановка на развернутом севернее 4-м Украинском фронте была еще хуже: с августа 1944 г. его войскам удалось продвинуться вперед всего на 200 км. Они прочно застряли в Карпатах. Для выяснения обстановки на этот участок был направлен представитель советского Верховного командования маршал С. К. Тимошенко. В обсуждении обстановки участвовал и командующий действовавшим в Сербии 3-м Украинским фронтом маршал Толбухин, хотя он и не был посвящен в детали плана по овладению Будапештом. Но теперь его роль в Венгрии резко выросла, так как 2-му Украинскому фронту не удалось добиться здесь успеха, а также в связи с невозможностью по политическим соображениям дальнейшего наступления на Балканах. Кроме того, Сталин всегда поощрял своих подчиненных к открытой конкуренции между собой. 24 ноября был получен доклад Тимошенко:

«2-й Украинский фронт является одним из сильнейших фронтов. Он обладает огромным потенциалом, позволяющим разгромить обороняющегося врага. Но, несмотря на это, в последнее время он не смог записать на свой счет никаких значительных успехов. По моему мнению, главные причины безуспешности предпринятых действий кроются в следующем:

1. Полагаясь на относительный перевес в силах, командование пытается одновременно разгромить вражеские группировки на нескольких направлениях (Мишкольц, Эгер, Хатван).

2. Это ведет к распылению сил, в результате чего наши части не могут противопоставить врагу реальный перевес в силе. Например, самая крупная группировка фронта (27-я, 53-я армии и 7-я гвардейская армия), включающая в себя 24 стрелковые дивизии, 3 механизированных и 1 танковый корпус, а также 2 кавалерийских корпуса, действует на нескольких направлениях:

а) на Мишкольцском направлении, на участке фронта шириной 50 км — 27-я армия в составе 8 стрелковых дивизий;

б) на Эгерском направлении, на участке фронта в 45 км — 53-я армия в составе 7 стрелковых дивизий;

в) близ Хатвана действует 7-я гвардейская армия в составе 9 стрелковых дивизий. На том же самом участке развернуты 3 механизированных корпуса, 2 кавалерийских корпуса и 1 танковый корпус.

Таким образом, пехотные части равномерно распределяются по направлениям и между соответствующими армиями. Определенный перевес наблюдается лишь у 7-й гвардейской армии, которой приданы части группы Плиева, 2-го и 4-го механизированных корпусов. Но после продолжительных боев против превосходящих сил противника как группа Плиева, так и механизированные корпуса находятся в ослабленном состоянии…

3. Командование частей, а также штабы частей в некоторой мере избалованы событиями в Румынии и Трансильвании, вследствие чего сотрудничество между отдельными родами войск не организуется с надлежащей тщательностью.

На основе вышеизложенного считаю целесообразным потребовать от командующего 2-м Украинским фронтом следующего:

I. Он должен пересмотреть все свои предыдущие решения и сформировать воинские группировки, которые бы, обладая абсолютным перевесом, нанесли удар по врагу на двух направлениях:

а. В качестве основного направления — Хатван и Балашшадьярмат.

б. В качестве второстепенного направления — Мишкольц».

Советская сторона делала все возможное для того, чтобы обеспечить успех наступления. В направлении на Хатван советские стрелковые и танковые части превосходили противника примерно в девять раз, а превосходство в артиллерии было примерно восьмикратным. Прежде, в районе Карпат советские войска имели примерно четырехкратное превосходство над противостоявшими им венгерской и немецкой группировкой (см. табл. 4 и 5). Общее количество войск, действовавших в районе Будапешта в период с 5 ноября по 24 декабря, достигло у немцев и венгров 7 дивизий (примерно 60 тыс. солдат и офицеров), а с советской и румынской стороны — 12 дивизий (около 110 тыс. солдат и офицеров).

Уже в середине октября 3-й Украинский фронт под командованием Толбухина получил приказ Ставки Верховного Главнокомандования после захвата Белграда прекратить наступление и начать подготовку к ведению наступательной операции на территории Венгрии. Целью наступления было получить доступ к Трансдунайскому месторождению алюминия и нефтепромыслам, после чего фронт должен был продолжить движение в направлении на Вену и при необходимости — на Будапешт. С учетом этого 18 октября в состав 3-го Украинского фронта была передана развернутая в Галиции 4-я гвардейская армия. 9 ноября войска фронта Толбухина создали плацдарм в районе Кишкёсёга на Дунае, который продолжали расширять. 12 ноября Малиновский получил приказ передать 3-му Украинскому фронту 31-й гвардейский стрелковый корпус, а 27 ноября, через три дня после получения доклада Тимошенко, ему пришлось тем же образом расстаться и с 5-м кавалерийским корпусом. Таким образом, по мере того как линия фронта ниже по течению Дуная постепенно смещалась на запад, советские войска получали возможность подойти к Будапешту и с юго-запада.

По рекомендации Толбухина советская ставка отдала приказ Малиновскому двинуть 6-ю танковую армию и 7-ю гвардейскую армию, два механизированных корпуса, один танковый корпус, два кавалерийских корпуса и два только что сформированных артиллерийских дивизиона на Хатван, в район к северо-востоку от Будапешта. Удар на участке 8 км по фронту с целью прорыва обороны противника должен был наноситься в два этапа. Начинали наступление шесть дивизий, затем его развивали две дивизии при поддержке двух артиллерийских дивизионов, а также части 6-й танковой армии. Всего в составе наступающей группировки насчитывалось 510 танков и 2074 орудия и миномета. На каждый километр фронта наступления приходилось 64 танка, 260 артиллерийских орудий и минометов и примерно 4 тысячи солдат и офицеров. На соседнем участке протяженностью 7 км развертывалась 53-я армия, имевшая в своем составе 4 дивизии, 700 артиллерийских орудий и минометов. Теперь у Малиновского были все причины надеяться на то, что в течение трех-четырех дней его войска выйдут в район Ваца и долины реки Ипель, откуда можно было бы не только наступать на Будапешт, но и продвигаться дальше на запад, в направлении на северо-западную часть Венгрии (на Южно-Словацкую низменность, на Братиславу и Вену. — Ред.).

К концу ноября было понятно, что войска фронта Толбухина захватят часть трансдунайской территории Венгрии в течение недель или даже дней, после чего развернутся для наступления на Будапешт с юго-запада. Малиновский, войска которого наносили удар с востока, возможно, не пожелал делиться лаврами захвата венгерской столицы; только этим можно объяснить отданный им приказ 2-му механизированному корпусу и 46-й армии форсировать Дунай и охватить город с запада, опередив тем самым войска 3-го Украинского фронта. Бессмысленность и отсутствие стратегической необходимости этого шага, стоившего многих жизней, становится очевидным с учетом того факта, что к этому моменту немецкая и венгерская оборона была уничтожена южнее того пункта, где войска Малиновского должны были форсировать Дунай. А наступавшие с темпом 10–20 км в день войска Толбухина в любом случае вскоре должны были выйти к Будапешту.

Малиновский отдал приказ 46-й армии переправиться через Дунай в районе Эрчи, городка, расположенного на западном берегу реки у южной окраины Будапешта, 4 декабря 1944 г. Буквально за несколько дней до нанесения удара, начавшегося без артиллерийской подготовки в 11 часов утра, обороняющаяся сторона усилила свои позиции. Советские атакующие группы были встречены необычно плотным огнем, в результате которого 75 процентов плавсредств, на которых они переправлялись через реку, были уничтожены еще тогда, когда находились посередине реки. Вывод о масштабах потерь можно сделать на примере представления к наградам солдат, участвующих в той переправе:

«Примерно в полночь 4 декабря понтон, на котором старшим был сержант Олег Николаевич Смирнов, перевозил штурмовую группу в составе взвода и двух артиллерийских орудий. Во время переправы понтон получил попадания. Смирнов был дважды ранен в ногу, четверо гребцов также были ранены. Тем не менее им удалось доставить до берега и высадить взвод солдат и орудия. На обратном пути понтон снова получил попадания, и Смирнов снова был ранен. К тому времени только двое его подчиненных были невредимы. Тяжело раненный Смирнов лежа отдавал приказы своим товарищам. Когда понтон вернулся обратно на левый берег реки, они обнаружили, что Смирнов уже был мертв».

Было потеряно несколько элитных рот, а выжившим пришлось повернуть обратно, двигаясь по частично замерзшей реке. К вечеру 5 декабря советским войскам удалось создать на другом берегу четыре плацдарма, но три из них были сразу же уничтожены в результате молниеносных контратак немецких войск. 6 декабря было создано еще семь плацдармов по обе стороны от Эрчи, но при этом ни один из солдат атакующих рот первой волны не выжил под плотным огнем оборонявшихся. Многие солдаты были вынуждены выпрыгивать с поврежденных лодок на полпути и продолжать плыть в ледяной воде с оружием в руках. Потери советских войск привели в изумление даже их противников. Гусарский подполковник Эмиль Томка писал в дневнике:

«Когда утром я прибыл в северный район, моему взгляду предстала дикая картина. Наша артиллерия беспрерывно расстреливала русских, скопившихся для переправы у фермы Синя. Нас поддерживали немецкие пикирующие бомбардировщики. В том же направлении вели стрельбу три миномета Гёзы Терстиански. Но, несмотря ни на что, русские продолжали форсировать реку. Группы советских солдат перевозили не только на лодках, но и даже на паровом пароме. Я видел, как в небольшую баржу, до отказа забитую людьми, попала немецкая авиабомба — суденышко тут же ушло на дно. Но они сразу же вытянули из-за причала другую баржу и продолжили переправу. Самое чудовищное происходило там, где берег находился в немецких руках. Немцы стреляли из пулеметов по высадившимся солдатам. Шансы выжить были лишь у мизерного процента солдат противника. Оставшиеся в живых пытались найти укрытие в сильно заросших отмелях у берега глубиной несколько метров, местами заболоченных. Насмотревшись на все это, один из гусаров обратился ко мне: «Господин лейтенант, а что русские делают со своими врагами, если они так жестоко обходятся со своими солдатами?»

После тех боев Малиновский, явно желая оправдаться за бессмысленные (по мнению автора. — Ред.) жертвы среди своих солдат, щедро раздавал награды. В частности, 115 человек, почти половина из удостоенных звания Героя Советского Союза за бои на территории Венгрии, получили эту награду за участие в форсировании реки в районе Эрчи. Всего же эту высшую награду Советского Союза до 1945 г. получили примерно 12 тысяч человек, многие — посмертно.

Охват Будапешта с юга: войска Толбухина форсируют Дунай и высаживаются в районе Эрчи.

По замыслу Малиновского ударные группы, форсировав Дунай, должны были к концу второго дня наступления выйти в район Будаёрш — Бия, а на третий день достичь территории между городами Пилишвёрёшвар и Чаквар. При этом предполагалось, что советские войска будут наступать с темпом 20–30 км в день, чего пехотные части могут достичь только продвигаясь вперед, не имея боевого соприкосновения с противником. В тех обстоятельствах такое было невозможно еще и потому, что после форсирования реки войска фронта Малиновского должны были преодолеть еще и рубеж «Маргит». Вероятно, командующий фронтом наметил такие масштабные задачи для того, чтобы преувеличить важность той операции по форсированию Дуная.

Запутанность предприятия Малиновского характеризует еще и тот факт, что положение 46-й армии так и не было стабилизировано до 8 декабря, когда части 3-го Украинского фронта, наступавшие по западному берегу Дуная, вышли в район ниже Эрчи. Подавляющее превосходство в силах группировки в составе шести стрелковых дивизий и 2-го гвардейского механизированного корпуса наконец позволило одержать верх над продолжавшими таять силами венгерской и немецкой стороны — венгерской 1-й гусарской дивизии и немецких 271-й народно-гренадерской (пехотной) и 8-й танковой дивизий. Но фронт стабилизировался по рубежу «Маргит», после того как наступающие советские войска сумели пройти от 10 до 20 км от точки переправы. Именно на этом участке Малиновскому пришлось передать свои неудачно действовавшие в наступлении соединения 3-му Украинскому фронту.

В результате атаки венгерского 10-го дивизиона штурмовой артиллерии с рубежа в районе между Барачкой и Матонвашаром советские войска оказались отброшены обратно к Дунаю, в район севернее Эрчи. Командир одной из батарей 1-го дивизиона штурмовой артиллерии под предлогом того, что его подразделение используется неграмотно, не дожидаясь приказа, присоединился к атаке, в результате которой была уничтожена группировка (очевидно, подразделение. — Ред.) советских войск, сосредоточенная в Барачке. Штурмовое орудие командира дивизиона капитана Шандора Ханека протаранило советскую противотанковую пушку, которая вела по ней стрельбу. Атака неожиданно оказалась успешной: было захвачено или уничтожено 15 советских артиллерийских орудий, убито примерно 250 советских солдат. В результате на этом участке советская сторона долгое время не решалась продолжать наступательные действия, а храбрые действия венгерских артиллеристов были отмечены даже в немецких приказах.

Наступление фронта Малиновского севернее Будапешта развивалось более удачно, поскольку немецкое командование, отражая успешное продвижение войск Толбухина, было вынуждено перебросить из района Хатвана за Дунай 1-ю и 23-ю танковые дивизии, значительно ослабив оборону на данном направлении.

Наступление началось 5 декабря в 10.15 после тщательной артиллерийской подготовки, продолжавшейся 45 минут. Восемь советских дивизий прорвали оборону немецких и венгерских войск на участке между городами Ача и Гальгамача. Через два часа после начала наступления здесь образовался выступ в направлении на Вац шириной 12 и глубиной 3–6 км. В 13.30 в район прорыва была брошена 6-я гвардейская танковая армия. Фриснер потребовал от Гудериана срочно прислать ему резервы. Дополнительные войска были нужны для того, чтобы перекрыть долину реки Ипель, откуда наступавшие советские танки могли бы прорваться на Малую Венгерскую равнину (Южно-Словацкая низменность. — Ред.), создав угрозу Братиславе, Вене и, разумеется, Будапешту. Единственное, что удалось немедленно перебросить к реке Ипель, были части 24-й танковой дивизии и штрафной бригады СС под командованием бригадефюрера (соответствует армейскому званию генерал-майор) Оскара Дирлевангера. Фриснер писал:

«В штабе Дирлевангера я застал странную картину. Я застал бригадефюрера, который походил на прожженного авантюриста, в командном пункте сидящим за письменным столом. На плече его сидела обезьянка, с которой, говорят, он не расставался даже в Польше. Узнав, что штабные офицеры уже собирают вещи, я настоял, чтобы штаб оставался на месте… Бригада, как мне уже намекали, напоминала дикую банду. Одна из рот, набранных из коммунистов, которые должны были «показать себя в бою», уже успела дезертировать, перейдя к противнику».

Между северо-восточной окраиной Будапешта и Вацем образовалась огромная брешь, которую командованию группой армий «Юг» нечем было прикрыть из-за отсутствия резервов. С целью прикрыть хотя бы северную часть выступа в районе Пешта 6 декабря в район Вац с участка на острове Чепель была переброшена моторизованная дивизия «Фельдхернхалле». В течение следующих восьми суток сюда же были направлены несколько венгерских частей, в том числе 1-й особый гусарский батальон, батальон охраны, 4-й саперный батальон, а также 2-й парашютно-десантный батальон. На тот момент дивизия «Фельдхернхалле» была настолько потрепана, что укомплектованность ее пехотных частей не превышала 30 процентов численности венгерского 2-го парашютно-десантного батальона, 1300 солдат и офицеров которого оказались самой крупной частью во всей группировке.

9 декабря советская 6-я гвардейская танковая армия левым флангом вышла к Дунаю в районе городка Вац. Штурмовая группа в составе подразделений дивизии «Фельдхернхалле» и 13-й танковой дивизии попыталась нанести контрудар, но безуспешно. Развернутый наскоро учебный батальон полиции был сметен войсками 30-го стрелкового корпуса, наступавшими при поддержке 60 танков; в течение суток батальон потерял убитыми и ранеными 70 процентов личного состава.

На северном участке рубежа «Аттила» наступающие советские части в течение нескольких часов буквально смели со своего пути солдат 153-й саперной роты и две роты сил безопасности, так называемые роты кишка (кишегитё кархаталам — венг.), оказавшиеся единственной преградой на их пути. Командир дивизии «Фельдхернхалле» генерал-майор Гюнтер фон Папе отдал приказ немедленно контратаковать. Задача вернуть населенный пункт Фот была поручена венгерскому 2-му парашютно-десантному батальону при поддержке на флангах пехотой дивизии «Фельдхернхалле» и венгерской 10-й пехотной дивизии (всего 200 немецких и 600 венгерских солдат при поддержке 15 танков). Несмотря на то что наступавшие советские войска поддерживали 26 артиллерийских батарей и бесчисленное (! — количество минометов, 13 декабря парашютисты вместе с остатками двух потрепанных немецких батальонов и одной танковой роты сумели вновь захватить Фот. Но к следующему вечеру им вновь пришлось отойти, поскольку соседи не сумели обеспечить им прикрытие с флангов. Со своих новых позиций южнее Фота, несмотря на потерю 40 процентов личного состава, они сумели предпринять рейд в тыл противнику, в ходе которого захватили большое количество военнопленных, в том числе начальника оперативного отдела штаба одной из советских дивизий. Папе наградил 31 солдата Железными крестами первого и второго класса. Он лично зачитал десантникам текст донесения одного из советских командиров, перехваченный немецкой дивизией: «Требую немедленно прислать мне подкрепления, так как в сложившихся обстоятельствах не могу выполнить поставленную задачу. Противник сопротивляется так, будто у него дубленая кожа, оказывая нам жестокое сопротивление».

По мере того как акцент боев смещался к северной и восточной частям города, советские войска сумели на некоторых участках глубоко вклиниться в оборону венгров и немцев. Парировать прорывы было нечем. Лейтенант Дьёрдь Турочь вспоминает одну из советских атак:

«Было уже почти темно, когда мы заняли назначенную оборонительную позицию. Смена проходила так, что ее не выдала ни одна зажженная спичка. Пока мы на ощупь пробирались вперед по траншее, соединявшей отдельные ячейки солдат, неожиданно под ногами у нас оказался необычный плотный материал с неровной поверхностью, похожей на ткань. На рассвете мы поняли, что довольно длинный участок траншеи был полностью устлан телами мертвых немецких солдат… Артиллерийская подготовка перед атакой началась в 8.45 и продолжалась целый час до 9.45. Нас обстреливали так плотно, что никто не мог пошевелиться. Потом послышался рокот танков и залпы орудий поддержки. Сами мы не имели никакого артиллерийского прикрытия и могли рассчитывать только на личное стрелковое оружие. На нашем правом фланге располагались позиции 1-й батареи. Еще правее от 1-й батареи стоял взвод стариков-ветеранов территориальных войск. Напуганные бешеным напором русских и не имея белого флага, они немедленно поднимали в сторону с грохотом наступавшего противника оторванные штанины своих подштанников… Как только атакующие русские войска увидели сигналы стариков, они немедленно сформировали пехотный клин при поддержке танков, который начал обтекать нашу оборону, пользуясь предоставленным им проходом. Боясь окружения, 2-я и 3-я батареи начали отступать…

Была уже поздняя ночь, когда мы прибыли в Пецель, измотанные как физически, так и морально. Солдаты шли в казармы и ложились спать не снимая одежды. Нас, офицеров, вызвали в замок, где находился генерал-полковник (Эрнё) Билльнитцер, командующий всеми частями штурмовой артиллерии в районе Будапешта. Дьёрдь Козма, которого назначили командовать нашей группой, доложил о том, как закончился бой у Тузберека. Люди вымотались и нуждались в отдыхе. Билльнитцер воскликнул: «Мы не можем позволить, чтобы русские вошли в Будапешт!»…

Солдат, большинство которых уже спали глубоким сном, пришлось будить. Где-то около полуночи в сырой, холодной темноте мы отправились создавать линию фронта против наступающих русских… Мы могли только гадать о расположении, огневой мощи и численности противника, пулеметы которого время от времени с лаем выбрасывали очередь в нескольких сотнях метров от нас и тут же замолкали после этого. Смертельно уставшие, мы падали на землю и немедленно окунались в бездонные сны…

Неожиданно нас разбудили. Скоро рассветет, а нам еще нужно было окопаться».

В период с 15 по 24 ноября на смену советским войскам в районе городков Ишасег и Валоко пришли румыны. Атаки не ослабели, но и оборона становилась все более упорной. В начале декабря между Маглодом и Вечешем, на менее опасном юго-восточном направлении, части венгерской 1-й танковой дивизии и приданный ей дивизион штурмовой артиллерии даже сумели нанести противнику неожиданно успешный контрудар. За тот бой капитан Генерального штаба Фридьеш Вацек был награжден офицерским крестом венгерского ордена «За заслуги».

Брешь между городами Валько и Дань восточнее Ишасега нужно было чем-то прикрыть, как и два населенных пункта, отвоеванные у противника в результате контрудара. Хотя венгерские войска и вернули Валько, полностью выполнить боевую задачу не удалось из-за нехватки в 13-й дивизии и моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» пехоты и наличия всего нескольких танков, которые они могли выделить для поддержки наносивших контрудар пехотинцев. В результате начавшегося 18 ноября советского контрнаступления был разгромлен венгерский батальон, набранный из резервистов и штрафников, остатки которого отошли в холмистую местность к востоку от Ишасега. Здесь импровизированное подразделение сложило оружие и сдалось. Первый батальон, который только что был пополнен гражданскими заключенными и двое суток не получал продуктов, также был разгромлен, а уцелевшие подразделения 9-го пехотного полка рассеялись после многочисленных ударов советских войск.

5 декабря советские и румынские войска перешли в общее наступление в районе городка Ишасег, в результате чего им удалось вклиниться в оборону венгерских 10-й пехотной дивизии и 12-й дивизии резерва сразу на нескольких участках. Только частям 10-й дивизии пришлось в течение 45 минут находиться под огнем более ста артиллерийских орудий. На участке шириной 2,5 км семь румынских батальонов при поддержке кавалерии наступали на позиции двух венгерских батальонов. Один из батальонов потерял за один день 50 процентов личного состава, а второй батальон 8-го полка, за исключением пяти человек, перешел на сторону противника. Несмотря на то что после нескольких контратак позиции удалось вернуть, линию обороны пришлось оттянуть назад из-за значительного количества советских танков, прорвавшихся восточнее, которые подходили к небольшому городку Гёдёллё севернее Ишасега.

9 декабря немецкое командование пообещало отвести 10-ю пехотную дивизию на отдых, но этого сделать не удалось, так как советские части прорвали оборону в районе между городами Вац и Верешэдьхаз. К 11 декабря бои велись уже по периметру самого Гёдёллё. После тяжелых потерь остатки полков 10-й пехотной дивизии были сведены в батальоны с менее чем половиной штатной численности личного состава (от 300 до 500 человек). Эти батальоны были приданы немецким батальонам. Поскольку единственными командными функциями дивизии остались лишь снабжение и управление, она практически перестала существовать как боевое соединение.

12-я дивизия резерва, прибывшая на этот участок в начале ноября после упорных боев в районе Дебрецена, где она была сильно потрепана, пребывала в еще худшем состоянии. Из-за непрекращавшихся ударов советских и румынских войск 12 декабря войск дивизии были вынуждены оставить Ишасег и теперь удерживали лишь небольшой пятачок земли в гористой местности к северу от города. И даже несмотря на то, что 15 декабря в результате немецкого контрудара Ишасег удалось на время вернуть, участок фронта, на котором оборонялись ослабленные батальоны 12-й дивизии с численностью от 100 до 200 солдат, на этот момент был самым уязвимым на образовавшемся плацдарме.

ТРЕТИЙ ЭТАП СРАЖЕНИЯ

Стратегические планы советской и немецкой сторон. Прорыв фронта

Получив доклад Тимошенко от 24 ноября, где он, помимо всего прочего, рекомендовал, чтобы Малиновский не распылял силы фронта, советский Генеральный штаб подготовил приказ от 12 декабря о подготовке нового штурма Будапешта. На основе предложений Тимошенко командиры фронтов Толбухин и Малиновский подготовили подробные планы наступления силами четырех армий двух фронтов.

С юга, к западу от Дуная, где брешь в оборонительном рубеже «Маргит» прикрывали лишь 7800 измотанных солдат и офицеров, представлявших собой незначительную силу в обороне (см. табл. 6, с. 427), должны были наступать в направлении на Секешфехервар сразу два армейских корпуса. 18-й танковый корпус должен был наступать на север, к Дунаю, а 2-му механизированному корпусу предстояло развернуться на восток, в сторону Буды. Севернее Дуная в направлении на Эстергом должен был перейти в наступление 2-й Украинский фронт. Задача по захвату окруженной столицы Венгрии ставилась перед обеими группировками: 3-й Украинский фронт правым флангом должен был занять Буду, а 2-й Украинский фронт на восьмой-девятый день наступления — захватить Пешт. Для того чтобы упростить управление войсками, Толбухину еще раньше переподчинили все войска, действовавшие за Дунаем, в том числе те, что входили в состав фронта Малиновского.

Немецкое командование сумело своевременно разгадать замысел советской стороны. Управление зарубежными армиями (Восток) (Abteilung Fremde Нееге Ost) рассчитывало, что начало советского наступления запланировано на 12 декабря 1944 г., о чем доложило вышестоящему командованию. Спустя два дня командующий немецкой 6-й армией генерал-полковник Максимилиан Фреттер-Пико предупредил, что 36-километровый участок рубежа «Маргит» между озером Веленце и Будапештом, который обороняли всего 2250 немецких и венгерских солдат, будет прорван после первого же удара советских войск.

Немецкое командование уже направило за Дунай значительные силы, намереваясь вернуть потерянные территории и создать вдоль Дуная устойчивую линию фронта, для удержания которой можно будет обойтись меньшим количеством войск. При этом Гудериан здесь руководствовался всего лишь соображениями сохранения жизней солдат, поскольку он всегда считал Венгрию второстепенным театром. Всего немцы сосредоточили здесь три отдельных танковых батальона, 4-ю кавалерийскую бригаду, а также 3, 6 и 8-ю танковые дивизии — всего примерно 40 тысяч солдат и офицеров и 400 танков. Позднее в этом же районе планировалось развернуть венгерскую дивизию «Сент-Ласло» («Святой Владислав»). В принципе у группировки были серьезные шансы на успех, поскольку после наступления советских войск на данном участке образовался чрезвычайно уязвимый выступ. И хотя обсуждались различные варианты действий, немецкое командование, выполняя приказы Гитлера, отдало предпочтение операции с кодовым названием Spatlese («Поздний урожай»), местом проведения которой должны были стать озера Балатон и Веленце. От идеи наступления в северо-восточном направлении пришлось отказаться, так как к тому времени плацдарм в районе Пешта стал считаться ненадежным. Из-за плохой погоды, недостатка горючего и боеприпасов наступление вынуждены были перенести сначала на 20-е, а затем на 22 декабря.

Успешные действия 2-го Украинского фронта в районе реки Ипель еще больше ослабили шансы немецкого наступления на успех. Это заставило Гудериана направить на север 8-ю танковую дивизию, а также те части дивизии «Сент-Ласло», что успели прибыть к месту развертывания, и приданные им подразделения штурмовой артиллерии. Так неожиданно эти дивизии оказались раздробленными по приказу самого Гудериана. Моторизованные войска получили задачу не допустить прорыва в районе реки Ипель, в то время как оставшиеся близ Секешфехервара танки должны были с наступлением подходящего момента вмешаться в ход боев. 4-ю кавалерийскую бригаду оставили на южной оконечности озера Балатон в качестве резерва на случай чрезвычайных ситуаций. Тем самым к середине месяца основной силой в наступающей группировке стала пехота, а войска, отправленные севернее, должны были поддерживать ее действия, скорее обороняясь на своих участках, чем ведя бои в наступлении.

Позже как сами бывшие участники тех боев, так и военные историки раскритиковали Гудериана за его действия. После этого стал сказываться важный недостаток, когда переброшенные с обжитых позиций танковые и пехотные части были вынуждены вести бои в непривычной неблагоприятной обстановке и при незнакомом командовании. Основным козырем танковой дивизии является сочетание маневра и огневой мощи, но максимального эффекта в этом можно достичь только при налаженном взаимодействии с пехотой. Ведь только она способна удержать захваченные территории. Кроме того, бронированные машины могут действовать самостоятельно, имея на борту пехоту, только в действительно наступательном бою. Гудериан почему-то решил отказаться от всех этих преимуществ своих войск, и этому нет какого-либо логичного объяснения, разве что ему просто приказали так поступить. Но и в немецком Верховном командовании должны были знать, что этих сил было недостаточно для того, чтобы, с одной стороны, остановить советское наступление на Будапешт на рубеже «Маргит», а с другой стороны, не допустить прорыва советских войск в сторону Вены из долины реки Ипель. В данных обстоятельствах Гудериану оставалось лишь надеяться на чудо, которое позволит ему выиграть время и позднее самому перейти в наступление.

Но советские генералы не оставили ему этого времени. Пользуясь преимуществом большей маневренности на поле боя советских танков Т-34, они 20 декабря бросили свои войска вперед, не обращая внимания на плохую погоду. Севернее Дуная 7-я гвардейская армия 2-го Украинского фронта Малиновского уже в первый день наступления начала движение на Эстергом, а 6-я гвардейская танковая армия под командованием генерал-полковника А.Г. Кравченко захватила город Девице и форсировала реку Грон уже на второй день.

Штурм войсками 3-го Украинского фронта рубежа «Маргит» начался в 9.20 20 декабря после 40-минутной артиллерийской подготовки. 3-й Украинский фронт имел на решающих направлениях подавляющее превосходство над войсками противостоящей стороны: в пехоте и артиллерии — в 5 раз, в танках и САУ — в 3,5 раза (в пехоте в 3,3 раза, в артиллерии в 4,8 раза. — Ред.). Для командования армейской группы «Фреттер-Пико» советское наступление не было неожиданным, но в силу малого количества пехоты оно имело ограниченные возможности для подготовки к его отражению. Командующий венгерскими войсками в районе между озером Веленце и Барачкой генерал-майор Ласло Кессеё, скорее всего, тоже правильно оценивал обстановку, потому что 19 декабря он сложил с себя командование и отбыл в неизвестном направлении.

Каждый километр фронта находился под огнем от 99 до 160 орудий и минометов. Как записано в боевом журнале 1-й гусарской дивизии, во время прорыва в районе Капольнашнека, на направлении главного удара, советские генералы отправляли свою же пехоту под ураганный огонь, и тех из гусаров, которые «пытались укрыться в окопах, отковыривали оттуда русские», и «не было возможности даже выскочить из домов, которые один за другим рушились, погребая всех, кто находился внутри».

20 декабря, вопреки первоначальному замыслу, ширина прорыва на участке, где прошла советская пехота, составила всего 5–6 км. Расширить прорыв и развить наступление не позволили согласованные контратаки немецких танков. И все же яростный удар советских стрелковых корпусов подточил силу обороны немцев, у которых было слишком мало пехоты, чтобы контролировать всю занятую ими территорию.

Третье наступление на Будапешт. Охват столицы с запада и севера.

21 декабря Толбухин отдал приказ о введении в бой механизированных соединений. 22 декабря в прорыв на участке между городом Эрд и озером Веленце устремились 82 танка 2-го гвардейского механизированного корпуса и 228 танков 18-го танкового корпуса. В результате была захвачена территория шириной 60 и глубиной 30 км. В тот же день 20-й и 31-й гвардейские корпуса, а также 7-й механизированный корпус из состава 4-й армии, в котором имелось 107 танков и САУ, нанесли удар на Секешфехервар, на улицах которого развернулись жестокие бои. На стороне оборонявшихся действовало несколько подразделений диверсантов, которые использовали захваченное советское обмундирование и танки Т-34.

Все это первоначально приберегалось для запланированного немецкого наступления. Но даже эта военная хитрость не смогла надолго задержать наступающего противника. Огромные потери, которые несло советское командование, хладнокровно бросавшее своих солдат в бесчисленные атаки, можно объяснить советским менталитетом. Несмотря на провозглашенный коммунистами хорошо всем известный лозунг «Высшей ценностью при социализме является человек», человеческая жизнь сама по себе ничего не значила для сталинского руководства. В отличие от американцев или англичан Сталину не приходилось у себя в стране оглядываться на общественное мнение, а в отличие от немцев советская сторона не испытывала серьезного недостатка в солдатах. Лейтенант артиллерии Дьёрдь Турочь вспоминает:

«Перед передовой позицией находилось ясно различимое заграждение из двух рядов колючей проволоки, а перед ним — целые ряды русских солдат в самых невообразимых позах. Все они стали жертвой этой бездарно проведенной неизвестно какой по счету атаки… Выйдя из бокового ответвления в траншею, я увидел, как двое артиллеристов вытаскивают из груды мертвых тел очередную человеческую фигуру. Наверное, они порезали участок колючей проволоки и теперь волокут судорожно подергивающееся тело и укладывают его на внешний край траншеи. Молодой солдат с бритой головой и монголоидными чертами лица лежит на спине. Двигается лишь его рот. У него нет обеих ног и кистей рук. Обрубки покрыты толстым слоем грязи, смешанной с кровью и травой. Я наклонился к нему. «Будапешт… Будапешт…» — шептал он, подергиваясь в судорогах… В моей голове возникает мысль: должно быть, при слове «Будапешт» он представлял себе город с богатой добычей, красивыми женщинами. Потом, сам себе удивляясь, я вынул пистолет, дослал патрон и, прижав ствол к виску умирающего, выстрелил».

Несмотря на то что прорыв немецкой обороны занял больше времени, чем планировало советское командование, командование немецкой группы «Фреттер-Пико» никак не могло воспользоваться этой заминкой из-за отсутствия резервов. Только в районе Секешфехервара удалось несколько замедлить продвижение советских войск. Толбухин решил, что более выгодным будет сместить акцент наступления на правый фланг.

Линия фронта в пригородах Пешта в период с 3 ноября по 28 декабря 1944 г.

Он приказал 2-му механизированному корпусу, не вступая в локальные стычки, как можно скорее выдвигаться в северном направлении на Бичке и захватить этот важный железнодорожный узел на пути в Будапешт и прилегающую к нему территорию. Пехота получила приказ к вечеру 22 декабря выйти на рубеж в 10–15 км западнее от пригородов столицы. Несмотря на отчаянные контратаки немецкой 8-й танковой дивизии, 22 декабря Бичке пал. До 24 декабря атаки советских войск фронта Малиновского и их румынских союзников не дали существенных результатов. Со стороны Буды 23-й стрелковый корпус 3-го Украинского фронта, захвативший накануне Эрд, вынужден был остановиться перед сильными минными заграждениями у юго-западной окраины города. И все же дорога на Будапешт с запада была теперь открыта.

ДИЛЕММА, СТОЯВШАЯ ПЕРЕД НЕМЕЦКИМ И ВЕНГЕРСКИМ КОМАНДОВАНИЕМ

В отличие от военных ни немецкое, ни венгерское политическое руководство не были готовы к тому, что Будапешт становится прифронтовым городом. Как ни странно, но здесь позиция регента Миклоша Хорти совпадала со взглядами сторонников лидера крайне правого профашистского движения «Скрещенные стрелы» Ференца Салаши, сменившего Хорти после прогерманского переворота 15 октября 1944 г. Вскоре Салаши заявил, что «считает необходимым удерживать Будапешт только в том случае, если будет планироваться проведение отсюда наступательной операции. При отсутствии же таких намерений Будапешт, несомненно, будет эвакуирован, а сами мы должны совершить стратегический отход к Задунайским горам». Несмотря на общепринятое мнение о Салаши как о фантазере, как хорошо образованный офицер Генерального штаба в некоторых случаях он сохранял способность реально оценивать обстановку. Например, на одной из пресс-конференций в начале ноября он заявил: «Обороной Будапешта немцы хотят выиграть время».

2 ноября Салаши собрал совещание коронного совета в замке Буда. Давая присягу как лидер нации, он пространно говорил о взаимоотношениях Венгрии с Японией, после чего отбыл вместе со своей свитой, никак не прокомментировав сложившуюся военную обстановку. К тому времени из замка уже можно было расслышать раскаты орудийных залпов. 3 ноября Салаши вызвал к себе Фриснера и попросил его передать свое заявление немецкому руководству.

Фриснер по этому поводу писал:

«Учитывая тот факт, что бои уже разгораются в пригородах Будапешта, Салаши подчеркивает, что ответственность за это несет не он, а все это является наследством прежнего режима… Он сожалеет, что немецкое руководство слишком поздно решило вмешаться в события в Венгрии. На данном этапе нынешнее правительство может предпринять лишь попытку ограничить вредные последствия и предотвратить катастрофу нации; действительно конструктивная деятельность более невозможна».

Далее Салаши заявлял, что намерен призвать до 300 тысяч человек, но для них потребуется оружие из Германии.

Нежелание Салаши оборонять столицу связана не столько со стремлением избежать разрушений, сколько с его убежденностью, что «столичная чернь» может попытаться нанести удар защитникам города в спину, а для подавления восстания у него не было достаточных сил. Его подозрения не были совсем лишены оснований, так как к этому моменту партия «Скрещенные стрелы» потеряла значительную часть популярности среди жителей Будапешта. Взгляды венгерского лидера разделяли представители немецкой группы армий «Юг», которые обратились в Берлин за инструкциями по поводу того, что следует предпринять в случае, если волнения среди населения будут нарастать. В ответе говорилось, что «столичную чернь» следует либо эвакуировать, либо держать под контролем силой. Не имея для этого достаточного количества войск, Фриснер попросил генералов СС поделиться с ним опытом по поддержанию законности и порядка в Будапеште совместно со «штурмовыми саперными батальонами, как это было сделано в Варшаве». Кроме того, он запросил разрешения Верховного командования в случае прорыва внутреннего кольца обороны отступить к западному берегу Дуная, в чем ему было отказано. Поскольку более всего Фриснер стремился избежать уличных боев, он вновь подчеркнул, что местное население не заслуживает доверия. Он мог бы принять дополнительные меры военного характера, но тогда ответственность за сдачу Будапешта легла бы на плечи его собственных солдат, а этого риска он всячески стремился избежать.

Венгерское военное руководство также отвергало идею об уличных боях, полагая, что Будапешт удастся защитить, организовав прочную оборону на рубеже «Аттила». В начале декабря венгерским дивизиям, оборонявшим столицу, было приказано разоружить рабочих общественных предприятий — таких как, например, Beszkart (Транспорт Будапешта), водителей городского транспорта, пожарных и т. д., поскольку Будапешт будет объявлен открытым городом.

Только Гитлер настаивал на обороне Будапешта. 30 октября эта задача была поставлена перед генерал-полковником Германом Брайтом, командиром III танкового корпуса, переданного на защиту венгерской столицы из 6-й армии. Корпусу придавались венгерские дивизии, отступавшие к Будапешту. Аналогичным образом 30 октября на базе венгерского 6-го армейского корпуса, а также немецких подразделений полиции и летучих отрядов, расквартированных в Будапеште, была сформирована корпусная группа «Будапешт» под командованием командующего войсками СС на территории Венгрии Карла Пфеффера-Вильденбруха. Полностью звание и должность этого человека звучали так: обергруппенфюрер СС, генерал войск СС и полиции. Назначение на данный пост такого опытного офицера полиции, как Пфеффер-Вильденбрух, свидетельствовало о том, что германское руководство опасалось попытки восстания в городе.

4 ноября в венгерскую столицу была введена немецкая 153-я полевая учебная дивизия, которая была бы бесполезной в противостоянии советским войскам, но очень эффективно могла действовать для подавления волнений в городе. 10 октября сюда же были переведены из Загреба командование и штаб IX горнострелкового корпуса СС, что должно было еще более усилить немецкое доминирование в корпусной группе «Будапешт». Власть венгерского коменданта города полковника Эрнё Чипкеса теперь ограничивалась лишь административными вопросами и проблемами военной безопасности. Командование венгерского 6-го армейского корпуса полностью лишилось оперативной самостоятельности; теперь в его ведении оставались только проблемы снабжения и тыла собственных войск. Так продолжалось вплоть до 21 ноября, когда корпус организационно вошел в венгерский 1-й армейский корпус под командованием генерал-полковника Ивана Хинди, который также занимался лишь административными вопросами. Эти меры вызвали волну протеста в венгерском Генеральном штабе, так как венгерское командование теперь было отстранено от принятия решений по военным вопросам, что противоречило всем ранее принятым договоренностям.

23 ноября Гитлер издал свою первую директиву, где говорилось, что ни одно здание в Будапеште не может быть оставлено без боя. При этом солдаты не должны были считаться с потерями среди гражданского населения и материальным ущербом. Затем 1 декабря последовал его приказ № II, в котором Будапешт провозглашался крепостью, командование которой поручалось обергруппенфюреру СС Отто Винкельману, которому на тот момент уже были подчинены все части СС и полиция на территории Венгрии. Таким образом, Пфеффер-Вильденбрух и его IX горнострелковый корпус СС переходили в подчинение к Винкельману. Организационно войска, развернутые в Будапеште, входили в состав немецкой 6-й армии, однако им предоставлялась свобода действовать самостоятельно после предварительных консультаций с командованием армии. Расквартированные в столице части и подразделения должны были заниматься подготовкой к обороне зданий и городских территорий, создать систему коммуникаций, противодействовать попыткам организации в городе беспорядков, оказывая здесь содействие силам полиции и жандармерии. Согласно приказу Гитлера в город должны были прибыть специальные подразделения по подавлению беспорядков.

Отсутствие четко выраженного распределения обязанностей между представителями немецкого командования ярко иллюстрирует тот факт, что задача обороны столицы была поставлена трем разным организациям. При этом ни одна из них не получила четких инструкций относительно того, где ее обязанности заканчиваются и передаются следующей структуре: вермахт, представленный командованием III танкового корпуса, войска СС в лице Пфеффера-Вильденбруха и корпусной группы «Будапешт» и, наконец, «дипломатическое» крыло СС, которое представлял Винкельман. Такой явный избыток командных структур можно было лишь частично объяснить почти истерическим страхом со стороны некоторых властных структур, в частности венгерских «Скрещенных стрел» и немецкой службы безопасности. Прежде всего здесь, возможно, виновато обилие в Третьем рейхе властных структур, что позволяло представителям СС, СА и местным гаулейтерам буквально захватывать различные полномочия, за которые между ними шла постоянная непримиримая борьба. И даже Гитлер, сосредоточивший в своих руках всю центральную власть, не мог хоть как-то существенно ограничить этот процесс.

4 декабря Салаши объявил, что принимает волю Гитлера, несмотря на то что Гудериан все еще продолжал настаивать на необходимости не допускать боев с противником на территории города. В этой связи было объявлено о том, что в любом из районов, которые предполагается оставить, было необходимо предварительно взрывать мосты и уничтожать объекты городской инфраструктуры. Точка зрения, согласно которой Будапешт следовало объявить открытым городом, была отвергнута немецкими дипломатами под тем предлогом, что и в самой Германии каждый город будут защищать «до последнего кирпича». Фриснер неоднократно просил, чтобы линию фронта отвели назад, но его просьбы всякий раз отвергались.

5 декабря Винкельман был вынужден оставить свой пост, на котором он продержался всего четыре дня. Это произошло оттого, что он неоднократно выражал сомнения в возможностях оборонять город и рекомендовал оставить Пештский плацдарм, что пришлось совсем не по вкусу Гитлеру. На его место Гитлер назначил Пфеффера-Вильденбруха. 12 декабря из-за сложившейся за Дунаем катастрофической ситуации командование III танкового корпуса было выведено из Будапешта (несмотря на то что дивизии корпуса остались далеко позади). Теперь командование армейского корпуса «Будапешт» и IX горнострелкового корпуса СС было сосредоточено в руках Пфеффера-Вильденбруха, который подчинялся напрямую командованию группой армий «Юг». Но, несмотря на то что Пфеффер-Вильденбрух теперь сосредоточил в своих руках всю полноту власти, Винкельман продолжал вмешиваться в его деятельность. Последний случай такого вмешательства имел место 22 декабря, когда вопреки приказам Гитлера он попытался убедить Фриснера в необходимости оставить Пештский плацдарм.

У командования группой армий «Юг» не было иллюзий относительно возможности удержать Будапешт. Еще 1 декабря Фриснер распорядился эвакуировать из города все военные и гражданские ведомства, объявив, что «все оставшиеся структуры должны быть полностью мобильными. Все немецкие женщины-служащие должны немедленно уехать. Я… возлагаю личную ответственность на командиров частей и подразделений за то, чтобы в том случае, если все же начнутся бои в городе, не было достойных жалости явлений, когда немецкому персоналу приходится спасаться бегством. Это нанесло бы ущерб репутации вермахта и всего германского рейха».

6 декабря генерал-полковник Фреттер-Пико обратился в ставку фюрера с просьбой отвести войска на внутреннее оборонительное кольцо рубежа «Аттила», поскольку он опасался советского прорыва. Гитлер отказал, так как, по его мнению, такой шаг сделал бы оборону недостаточно эшелонированной в глубину. После прорыва советских войск у Хатвана положение сразу ухудшилось. У оборонявшихся немцев и венгров не было достаточно солдат, чтобы оборудовать двадцатикилометровую линию обороны, появившуюся у северной окраины Будапешта. 9 декабря советская артиллерия больших калибров начала обстреливать северо-восточные районы венгерской столицы. Первым признаком начала борьбы не на жизнь, а на смерть было формирование немцами летучих отрядов из поваров, чиновников и механиков: так, в дивизии «Фельдхернхалле» удалось дополнительно сколотить еще семь рот, а в 13-й танковой дивизии — четыре роты. 12 декабря в последний раз был поднят вопрос о нанесении удара силами немецких войск в случае прибытия туда резервов с плацдарма у пештского моста. Однако данный замысел был снова отвергнут, не в последнюю очередь оттого, что многие испытывали сомнения, будет ли восточная часть города продолжать оставаться в руках немцев и венгров. Другими словами, оборона Будапешта уже тогда рассматривалась как обреченное на неудачу предприятие.

К началу декабря немецкая разведывательная служба абвер, где считали, что город вскоре должен пасть, начала работы по организации агентурной сети, которой была поставлена задача установить взрывные устройства на девятнадцати главных городских транспортных узлах. Кроме того, планировалось взорвать наиболее важные здания города. Управление взрывами предполагалось возложить на гражданских лиц, мужчин и женщин, специально отобранных для этих целей. Сами исполнители не знали друг друга и должны были общаться только через посредников. Тем не менее не сохранилось каких-либо достоверных данных об успешном выполнении подобных акций.

С самого начала защитникам города пришлось столкнуться с превосходящими силами противника. В период с 5 по 24 декабря семи венгерским и немецким дивизиям общей численностью 60 тысяч человек противостояли 12 советских и румынских дивизий — всего 110 тысяч солдат и офицеров. Более малочисленный немецкий контингент был взять на себя основное бремя ведения боев; ему приходилось постоянно выручать своих плохо экипированных и деморализованных венгерских союзников.

Потери венгерской стороны можно проиллюстрировать следующими примерами. 12-я дивизия резерва была разгромлена у Надьварада, где к середине ноября она потеряла половину из своих 2100 солдат и офицеров. В каждом из полков 10-й пехотной дивизии, развернутой в районе Гёдёллё, численность которой первоначально составляла 4 тысячи человек, к началу декабря осталось по одному батальону. Оба соединения оказались на острие яростных атак советских и румынских войск. Ненамного лучше обстояли дела и в немецких частях, пусть они и не попали под самый мощный удар советского наступления. За более чем три месяца 10-я пехотная дивизия, самое мощное венгерское соединение, оборонявшее Будапешт, потеряла 99,9 процента личного состава. В конце октября в ее составе было 15 тысяч солдат и офицеров, а к началу февраля от них осталось всего 18 человек.

Вызывал опасения и моральный дух в венгерских войсках. Как было отмечено в журнале боевых действий немецкой группы армий «Юг», 19 ноября к противнику перебежали 100 военнослужащих из состава 12-й дивизии. А в период с 22 ноября по 4 декабря на сторону противника перешли около 1200 солдат 10-й и 12-й дивизий. Большинство перебежчиков были либо только что призванными в армию, не прошедшими подготовки, либо военнослужащими, оторванными от своих подразделений, которых вновь бросили в бой. На подобные случаи в донесениях немцев обращалось особое внимание. Судя по их тону, по-настоящему сражались только немецкие солдаты и офицеры. При этом полностью игнорировался тот факт, что более 60 процентов пехотинцев, оборонявшихся на плацдарме, были венграми. На самом деле различные венгерские подразделения, такие как парашютисты, 6, 8 и 38-й пехотные полки, а также 10-й разведывательный батальон за свои самоотверженные контратаки отмечались в лучшую сторону даже представителями немецкого командования.

Случаи дезертирства коснулись и офицеров дивизионного звена. Так произошло с генерал-майором Корнелем Ослани, который в отчаянии заявил 26 декабря, что «не намерен разрушать собственную военную карьеру, смирившись с собственной участью». Он элегантным способом освободил себя от обязанностей командира, сказавшись больным. Его примеру последовал генерал-майор Йожеф Кишфалуди, а 15 декабря — полковник Генерального штаба ВВС Шандор Андраш. В венгерском 1-м армейском корпусе Хинди убедил капитана Ференца Ковача временно принять должность начальника оперативного отдела, так как его предшественники, «осмотревшись, через несколько дней сбежали на запад». В 1-й танковой дивизии никто не удерживался более одного дня на должности начальника штаба до прибытия туда капитана Фридьи Вацека из оперативного отдела Генерального штаба. Лишь этот офицер «не заболел» на следующий же день после назначения на эту должность.

В результате понесенных тяжелых потерь реальная сила частей и соединений совсем не соответствовала их названиям ни в количественном, ни качественном отношении. Как немецкое, так и венгерское командование пыталось срочно изыскать резервы, чтобы усилить потрепанные венгерские части, но прибывающие подкрепления приходилось сразу же бросать в бой. Не было никакой возможности создать резервы, не хватало оружия, времени на подготовку солдат. Трудности с пополнением испытывали даже 10-я и 12-я дивизии, которые должны были быть пополнены в первую очередь. Из-за плохой подготовки новобранцев и ополченцев старшего поколения солдаты в первый же день боев, как правило, бросали передний край. Венгерское командование попыталось использовать примерно 2 тысячи добровольцев из венгерских «Скрещенных стрел», собравшихся на излучине Дуная и на острове Сентендре, севернее Будапешта, которые должны были быть более стойкими солдатами. 500 подготовленных и 250 неподготовленных бойцов батальона «Ваннай» были направлены в 10-ю пехотную дивизию. Предполагалось, что вскоре подобная судьба постигнет боевиков из состава отряда «Прогай» и группы «Морлин».

Но все эти меры могли лишь задержать приближение катастрофы. До декабря 1944 г. немецкие и венгерские войска израсходовали практически все тыловые запасы. И даже тем, кто хотел сражаться, пришлось выдержать одну из самых ужасных осад Второй мировой войны без всякой надежды на победу. Этими людьми двигала лишь беспримерная храбрость, рожденная отчаянием.

Глава 2. ОКРУЖЕНИЕ

ВЕНГЕРСКАЯ ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ: РОЖДЕСТВО 1944 Г. В БУДАПЕШТСКОМ КОТЛЕ

Вскоре вернулся Эдё, который принес прекрасную рождественскую елку. Он купил ее за 10 пенгё, и даже до войны она не стоила дешевле. «Ты ее достал, — сказала ему жена, — но это все равно, потому что русские уже в Будакеси». Конечно, мы думали, что это преувеличение, и не воспринимали всерьез… По будапештскому радио передавали рождественские песни в сопровождении органной музыки.

Бланка Печи

К 24 декабря 1944 г. советские войска вышли на восточные окраины Пешта, а с запада подходили к Буде. Несмотря на то что осада длилась уже шесть недель, местные жители, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, продолжали весело готовиться к Рождеству именно в тот момент, когда первые солдаты Красной армии пришли для того, чтобы положить конец этой идиллии. Поведение немецких и венгерских военных руководителей было еще более абсурдным. Несмотря на то что их каждый день оповещали о приближении советских частей, вплоть до кануна Рождества они не направили подкреплений, достаточных для организации обороны, достойной города Буда, и не предприняли никаких других реальных усилий для того, чтобы обеспечить оборону венгерской столицы с запада. И только «благодаря» сверхпредусмотрительности советских военных, а также нехватки у них пехоты для сопровождения танковых подразделений танки Т-34 не смогли с ходу въехать в район Замка (Королевского дворца), до которого во второй половине дня Рождества им оставалось всего 3 км. Им пришлось дорого заплатить за упущенный шанс: после Рождества им понадобилось три дня, чтобы преодолеть первый из тех 3 км, потом еще 48 часов на захват следующего километра, а стен самого замка они фактически так и не достигли до самой капитуляции.

В отличие от Пешта, где немецкий Генеральный штаб имел по крайней мере хоть некоторые теоретические планы обороны, правда не предпринимая никаких практических мер, в Буде было оборудовано всего несколько траншей и построено несколько бункеров между горами Яношхедь и Хармашхатар. Оборонительные планы отсутствовали полностью.

Совершенный 20 декабря прорыв советских войск у озера Веленце заставил командование группой армий «Юг» обратиться к Гудериану с просьбой разрешить отвести на запад 8-ю кавалерийскую дивизию СС. Гудериан ответил отказом, аргументируя это тем, что данный шаг ослабит весь восточный участок обороны. 21 декабря командование группы армий «Юг» попросило разрешения передислоцировать моторизованную дивизию «Фельдхернхалле», однако Генеральный штаб вновь ответил отказом.

А в это время в результате начала советского наступления силами одного из стрелковых корпусов 3-го Украинского фронта в районе между озером Веленце и городком Мартонвашар образовалась брешь. После того как Мартонвашар был занят, фронт продолжил наступление в северо-западном направлении и в ходе его захватил несколько небольших населенных пунктов. К вечеру 22 декабря под угрозой оказались Бичке и Бия. Когда генерал-полковник Фриснер в очередном донесении, в котором снова просил отвести 8-ю кавалерийскую дивизию СС, отметил, что через несколько дней Будапешт окажется в окружении, Гудериан и теперь отказал в выполнении его просьбы, сердито отметив: «Не могу понять, почему такая большая танковая армия, обладающая силами, которым нет равных на всем Восточном фронте, не может остановить врага». По-видимому, он забыл о том, что у танкистов здесь не было достаточных сил пехоты для сопровождения.

23 декабря в будапештской опере состоялся спектакль «Аида». Кто-то из аудитории вспоминал: «Не успел начаться второй акт, как перед занавесом появился актер в солдатской форме. Передав приветствия с переднего края полупустому залу, он выразил свое удовлетворение тем, что публика была теперь гораздо спокойнее и излучала больший оптимизм и надежды, чем это было несколько недель назад. Затем он твердо пообещал, что «Будапешт останется венгерским», что нашей прекрасной столице нечего бояться». Продолжались спектакли и в других театрах, в кинотеатрах не прекращались сеансы.

Утром 23 декабря советские войска заняли Секешфехервар. Еще через несколько часов они вышли к городам Бичке, Херцегхалом и Бия, перерезав основную железнодорожную линию между Будапештом и Веной. Свободной оставалась обладавшая гораздо меньшей пропускной способностью ветка Эстергом — Будапешт, ставшая главной артерией для снабжения столицы. Во второй половине дня немецкие войска в Херцегхаломе и Бии прекратили сопротивление. А вечером того же дня советский 18-й танковый корпус обошел Бичке и оказался за спиной оборонявшихся. Скорость этого броска можно проиллюстрировать тем фактом, что советская пехота прибыла в Бичке только утром 25-го числа. Поздно вечером 23 декабря части 2-го механизированного корпуса уже угрожали коммуникациям в районе Пати, севернее Бии. Скорость продвижения танковых частей на острие советского наступления достигала 20–40 км в сутки. Танки обходили опорные пункты немецко-венгерских войск, оставляя их частям второго эшелона. Благодаря такой тактике к утру 24 декабря они прошли через низкогорную гряду Будаи-Хедьшег от Пати до Будакеси, несмотря на то что немецкие и венгерские войска все еще продолжали оказывать сопротивления, ведя бои в окружении в районе Эрда, Тёрёкбалинта и Будаэрша, восточнее Бии.

Командование группой армий «Юг» и Пфеффер-Вильденбрух в ответ действовали нерешительно и не сумели принять адекватные меры противодействия. Они приняли решение «не допустить наступления противника на север и восток за счет быстрого маневра танковыми подразделениями моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» в районе Бии». Для обеспечения этого из Буды было выведено около 12 150-мм самоходных штурмовых орудий «Хуммель» («Шмель»), 12 105-мм самоходных штурмовых орудий «Веспе» («Оса»), 10–15 танков и около 100 бронетранспортеров. Несмотря на то что группе удалось на время вновь вернуть населенный пункт Тёрёкбалинт и несколько вклиниться в передний край советских войск на северном участке, в долгосрочной перспективе она ничего не смогла бы поделать с тремя стремительно развернувшимися советскими корпусами, которые продолжали с боями двигаться вперед по направлению на Будапешт, до которого оставалось примерно 20 км. Не было особых надежд и на переброшенный из Чёмёра на сторону Пешта в долину Хювошвольд, севернее Будакеси, сильно потрепанного гвардейского батальона «Будапешт». Просьба командования IX горнострелкового корпуса СС о передислокации из Пешта 8-й кавалерийской дивизии СС, как обычно, не нашла поддержки командования. На этот раз через Гудериана пришел отказ от самого Гитлера. Вместо этого в Бичке были направлены несколько венгерских подразделений, таких как, например, 4-й и 21-й артиллерийский дивизионы, с помощью которых командование намеревалось отразить удары советских танков.

В приступе ярости Гитлер освободил от должности генералов Фреттер-Пико и Фриснера, назначив на их место генерала танковых войск Германа Балька (до этого командовал группой армий «Г» на Западе) и генерала пехоты Отто Вёлера (из 8-й армии). Но в этом не было никакого смысла, поскольку Фреттер-Пико и Фриснер уже сделали все, что было в человеческих силах. Они даже попытались предвосхитить ход дальнейших событий в надежде на то, что Гитлер направит им в помощь резервы. Но Гитлер лишь искал козлов отпущения для непрекращавшейся череды поражений, в которых в конечном счете виноват был только он сам. Фюрер даже не потрудился объяснить причины отставки двух генералов.

В 13.10 24 декабря Гудериану позвонил начальник штаба Фриснера генерал-лейтенант Гельмут фон Грольман, который заявил: «Столица никогда не была подготовлена к обороне с запада. Командующий силами полиции обер-группенфюрер Винкельман надеется, что рейхсфюрер (Гиммлер) обязательно одобрит это решение. Решение должно состоять в том, чтобы как можно скорее снять и направить на сторону Буды не менее чем одну дивизию». Через 45 минут Гудериан под свою ответственность разрешил переброску 8-й кавалерийской дивизии СС. К тому моменту у него появились и другие немалые причины для беспокойства. Недавно начавшееся наступление немецкое наступление в Арденнах, как оказалось, было неудачным, а советские части на Висленском плацдарме (плацдармах — Сандомирском, Магнушевском, Пулавском. — Ред.), по-видимому, готовились наступать на Берлин. В связи с этим Гудериан предпринимал отчаянные попытки срочно свернуть наступление на Западе и перенацелить освободившиеся силы на Восток, но вовсе не в район Карпат. Он ожидал, что советское наступление начнется 12 января 1945 г., и, как вскоре подтвердилось, оказался прав. Но Гитлер продолжал пребывать в убеждении, что оборона Будапешта была важнее, чем догадки и планы Гудериана. «Это величайший блеф со времен Чингисхана. Кто придумал этот нонсенс?» — кричал он. Невзирая на протесты Гудериана, фюрер приказал, чтобы в Венгрию был направлен последний резерв на Восточном фронте IV танковый корпус СС (который по случайности был развернут как раз там, где планировалось советское наступление). Теперь, когда дела в Арденнах шли плохо, навязчивой идеей Гитлера стало одержать победу в Венгрии. С учетом того, что из всех развернутых в Карпатах войск блока 35 процентов артиллерии и 30 процентов пехоты приходилось на венгерского союзника, для Германии было очень важно продолжать получать поддержку от Венгрии. А потеря Будапешта серьезно деморализовала бы венгерских солдат.

В 16.50 советские танки уже вышли к трамвайному депо Сепилона, всего в 5 км от замка Буда. К этому времени Гитлер наконец утвердил решение о передислокации 8-й кавалерийской дивизии СС. Но, несмотря на все попытки Гудериана и Балька убедить его отвести войска с Пештского плацдарма, фюрер оставался непреклонен. Вместо этого он пообещал освободить Будапешт и отдал приказ направить в Венгрию еще две пехотные дивизии.

Для него, как и для Сталина, Будапешт имел в первую очередь политическое значение. В то время как Гитлер все еще лелеял мечты удержать позиции Третьего рейха в Венгрии, Сталин старался продвинуть свои армии как можно дальше на запад, навстречу союзникам по коалиции.

Немецкому и венгерскому командованию было известно, насколько успели продвинуться советские войска. Тем не менее они ничего не предприняли для того, чтобы избежать надвигающейся катастрофы. Неудача Хинди понятна, поскольку он не обладал необходимыми полномочиями. Приказы должны были исходить только от Пфеффера-Вильденбруха. Только его личная инициатива могла бы переломить ситуацию, но, как покажут дальнейшие события, он не обладал для этого необходимыми качествами.

Посыпались заявления, будто появление советских войск в Буде стало для немецкого и венгерского командования таким же неожиданным, как гром с ясного неба. Но это откровенная ложь. Еще 23 декабря Хинди и Пфеффер-Вильденбрух знали, что советские части находятся на расстоянии 20–40 км от Будапешта. Для них не было секретом и то, что остатки немецкой 271-й народно-гренадерской (пехотной) дивизии, занимавшие позиции юго-западнее Буды, почти полностью утратили боеспособность и не представляли серьезной силы. Глава диверсионного отдела венгерского Генерального штаба капитан Золтан Мико был в курсе, что окружение неминуемо, точно так же, как и его коллеги в немецких дивизионных штабах. Соответствующие донесения постоянно поступали не только от служащих железной дороги и местных жандармов, но и от подчиненных самого Пфеффера-Вильденбруха.

22 декабря, даже еще до того, как Будапешт оказался в полном кольце, Пфеффер-Вильденбрух потребовал наладить снабжение города по воздуху. 23 декабря немецкие противотанковые орудия были развернуты на двух участках в районе Будадьёндьё на дороге на Будакеси. В тот же день тыловым подразделением венгерской 10-й пехотной дивизии поступил приказ из штаба венгерского 1-го армейского корпуса направить разведывательные группы по маршрутам Пилишчаба — Пербаль — Жамбек и Пербаль— Будайенё севернее Пати. Примерно в полдень адъютант командира дивизии лейтенант Йожеф Биро получил приказ на ведение разведки. В 22.00 начальник штаба дивизии капитан Дьёзё Бениовски лично посетил товарный поезд на станции Пилишсентиван, чтобы предупредить об опасности служащих.

Утром 24 декабря от патрулей поступили донесения о появлении советских войск, которые наступали из населенного пункта Жамбек между городами Бичке и Будаэрш. И даже еще ближе к Будапешту первый квартирмейстер 1-й танковой дивизии лично наблюдал, как «немецкие противотанковые и штурмовые орудия быстро направлялись в сторону долины Хювошвольд, а немецкие и венгерские легковые и грузовые автомашины и курьеры на мотоциклах сновали взад-вперед между Хювошвольдом и Сенаплацем». Причиной было то, что немецкие и венгерские подразделения тыла, а также небоевые подразделения 13-й танковой дивизии получили приказ соответственно от Пфеффер-Вильденбруха и от венгерского командования немедленно покинуть город. Немецкое главное командование сухопутных войск по собственной инициативе решило направить в город группу подрывников военно-морских сил из Любека для подготовки к взрыву мостов в Будапеште и Эстергоме. В первый день Рождества подразделение под командованием обер-лейтенанта Тегетхоффа уже находилось в Вене. Все это еще раз доказывает, что и в ОКХ в Берлине прекрасно знали о неминуемом окружении венгерской столицы.

Характерно то, что между представителями штабов Пфеффер-Вильденбруха и Хинди никак не обсуждался вопрос о предотвращении возможной осады. В основном это объяснялось обстановкой взаимного недоверия. Со стороны Хинди сюда примешивалось еще и состояние общей апатии, нарастающее с октября. Примерно в это время Хинди практически утратил контроль над венгерскими войсками, и его роль была ограничена чисто административными функциями.

Пфеффер-Вильденбрух ни о чем не информировал своего венгерского коллегу и демонстрировал к нему явно пренебрежительное отношение. Вероятно, это было одной из причин того, почему венгерские генералы предпочитали пассивно наблюдать за развитием событий.

В то же утро подразделение жандармерии в Будакеси оповестило штаб венгерского армейского корпуса, размещенный в монастыре Нотр-Дам-де-Сион (Сионской Богоматери), о появлении поблизости первых советских танков. Командир подразделения зенитной артиллерии в южной части Буды подполковник Ференц Сёдьёнь не знал об этом и приказал своему адъютанту лейтенанту Гёзё Пинтеру отправиться в Будакеси и осмотреть позиции, на которых можно было бы разместить зенитные орудия. Пинтер проделал свой путь через жилые кварталы в западной части города и доехал до места под названием Седло Сепьюхёсне. Он пишет:

«Там меня неожиданно остановил первый лейтенант. Я вышел, и он спросил меня, куда я направляюсь. Я ответил, что еду инспектировать позиции в Будакеси. Было примерно половина одиннадцатого. «Вы не доедете туда, — заявил он мне, — потому что, если вы не знаете, вы уже находитесь на переднем крае». Я воскликнул: «Не может быть!» Тогда он посоветовал: «Оглянитесь назад. За вами стоят немецкие СС…» Лейтенант упросил меня отдать ему две ручные гранаты, так как, по его словам, у него не было даже пистолета».

Вскоре после 10.30 первые советские солдаты появились в районе Седла Сепьюхёсне. К полудню сопротивление здесь было сломлено, и к 13.00 первые советские танки с грохотом двинулись по шоссе на Будакеси и вышли на пересечение с шоссе Хидегкути. На бензозаправочной станции возле трамвайного депо венгерский автозаправщик только что начал сливать бензин. Завязалась упорная перестрелка между спрятавшимися за заправщиком немецкими солдатами и советскими танками, продвигавшимися вперед без поддержки пехоты. А в это время бензин стекал из заправщика прямо на дорогу.

Советская пехота вскоре подключилась к наступлению из Будакеси. Некоторые пехотинцы пытались двигаться за танками по шоссе, но не успевали за техникой. Другие направились через парк Будакеси в сторону Швабского холма. К концу первой половины дня восемь зенитных орудий, развернутые на Чиллеберк, также были атакованы советской пехотой. Поскольку позиции не позволяли вести артиллерийский огонь под острым углом, расчеты уничтожили замки орудий и отступили. К началу второй половины дня, по свидетельствам очевидцев, гражданские лица, ожидавшие поезда на станции Сечении-Хеги «зубчатой» железной дороги, неожиданно с изумлением обнаружили, что среди них продвигаются вперед автоматчики из передовых подразделений наступающей советской пехоты. Но военное командование, которое прекрасно знало об угрозе советского штурма, не сумело вовремя предупредить свои разбросанные подразделения, что привело к фатальным последствиям для многих.

Проделав долгий и тяжелый путь, лейтенант Пинтер снова оказался на улице Хидегкути. 88-миллиметровое зенитное орудие перед аптекой в квартале Сепилона только что заставило загореться советский танк. Чуть выше по улице, вдоль улицы Будакеси пылали еще три или четыре советских танка. Через несколько кварталов, на улице Та-рогато, советские снаряды вдруг начали ложиться у здания пункта скорой помощи. На звонок в штаб дивизии «Фельдхернхалле» ответили, что положение остается стабильным и не стоит ни о чем беспокоиться. Когда водитель машины скорой помощи сообщил, что всего в нескольких километрах к западу он попал под обстрел, никто ему не поверил. Немецкий главный военный врач снова позвонил в штаб дивизии, где ему объявили, что «речь идет о патологических фантазиях». В тот же самый момент перед зданием разорвался снаряд, который разнес все стекла в окнах и нарушил телефонную связь.

Примерно в это же время служащий транспортной компании позвонил в штаб венгерского армейского корпуса, разместившийся в монастыре Сионской Богоматери, с конечной остановки трамвая номер 81 в квартале Зуглигет: «Вы знаете, что русские уже здесь? Они здесь, на остановке, сложили свои винтовки и распределяют продукты. Что мне делать?» Капитан Ференц Ковач, которому пришлось отвечать на этот звонок, смог лишь посоветовать: «Ничего. Постарайтесь не вызывать подозрений, тогда с вами ничего не случится. Это все, что я могу для вас сделать». После этого Ковач сам начал звонить по телефону, чтобы попытаться выяснить, что происходит. Несколько раз ему отвечали на русском языке. «Сделав телефонные звонки, я отправился с докладом к начальнику штаба корпуса капитану Шандору Хорвату. Он так же удивился и так же ничего не мог сделать. Он мог бы поговорить с Линденау, но вместо этого предупредил меня, чтобы я ничего не сообщал немцам». Примерно в той же манере о подходе советских войск узнавало и немецкое командование: по телефонному звонку полицейского, который находился в трамвайном депо в Сепилоне, и был очень напуган, когда первый танк Т-34 взял его на прицел пушки.

В тот же день командование немецкого корпуса начало передислокацию в Буду 8-й кавалерийской дивизии СС, несмотря на то что разрешение Гитлера последовало только сутками позже. Разведывательный отряд, собранный из резерва, занял огневые позиции в Хювошвольде и на холме Рожадомб, а подразделение зенитчиков вскоре развернулось на площади Морица Жигмонда. И все же передислокация осуществлялась довольно медленно, так как ей препятствовали транспортные пробки и толпы горожан, спешивших за рождественскими покупками. Примерно к 6 часам вечера с пассажирами фуникулера на Швабском холме, возвращающимися с рождественскими подарками по домам, произошел любопытный случай. На остановку, где все еще продавались рождественские елки и жареные каштаны, без единого выстрела вышла разведгруппа в составе восьми человек под командованием старшего лейтенанта А.И. Козлова. Гражданские лица не обратили внимания на советских солдат, одетых в зимние белые маскировочные халаты. Поезд уже успел отправиться, когда один из пассажиров заметил, что под белыми масхалатами солдат было надето не немецкое и не венгерское обмундирование. Началась паника, кто-то рванул за ручку ручного тормоза, и в этот момент советские солдаты попрыгали с поезда, предварительно освободив нескольких пассажиров от наручных часов. Когда поезд снова тронулся с места, охранник предупредил новых пассажиров, желавших влезть в вагон, что движение теперь контролируют советские солдаты. Новость распространилась в осажденном городе со скоростью пожара.

На площади Сена происходили бурные сцены. Лейтенант артиллерии Бела Чечидловски вспоминает:

«Люди очень нервничали. На улице Оштром члены партии «Скрещенные стрелы» садились в машины и исчезали в неизвестном направлении. Я видел, как полицейский тащит на плече мешок с мукой. Тогда я понял, что же, бог мой, здесь происходит… Командир минометной батареи Тасило Тарнай находился на позициях; батарея вела огонь по Хювошвольду. Гостиница «Зольд Хордо» была открыта, и мне удалось там поесть гуляш».

Между 15.00 и 16.00 у трамвайного депо «Сепилона» вспыхнула перестрелка между наступающей советской пехотой и прибывающими на позиции немецкими подразделениями. В это же время на Швабский холм, где располагалась группа боевиков партии «Скрещенные стрелы», поступил сигнал тревоги. Группа, которую возглавлял руководитель пропаганды партии «Скрещенные стрелы» Антал Оштиан, возможно, пыталась ускользнуть из столицы, но оказалась втянутой в перестрелку с советскими подразделениями возле остановки фуникулера «Холм Сечени». Во время боя несколько боевиков, в том числе и сам Оштиан, были убиты. Оставшиеся в живых заняли оборонительные позиции в садах вдоль улицы Мартонхедь.

В 17.00 по указанию министра по мобилизации Эмиля Коваржа были подняты по тревоге методом «снежного кома» (когда каждый, кто получил сигнал, обязан передать его двум своим товарищам) члены 1-го университетского штурмового батальона. Подобный способ позволил собрать все три роты ополченцев в течение одного часа. Несмотря на то что руководитель молодежного крыла партии «Скрещенные стрелы» Иштван Жако предложил студентам покинуть столицу вместе с подлежащими эвакуации другими военизированными формированиями, командир батальона лейтенант Дьюла Элишер решил, что его подразделение останется в городе. На грузовиках студенты примерно в 20.00 прибыли из Хювошвольда в пригород Будадьёндьё. Рядовой Дьюла Камочай вспоминает:

«Посмотрев дальше, туда, где пересекаются Будакеси и Хидегкути, мы увидели что-то похожее на течение реки, только река была охвачена огнем. Что-то там горело очень интенсивным синим пламенем… «Не беспокойтесь, парни, наши машины достаточно большие. Итак, время 20.05, направление — туда, где горит» — с этими словами он (Элишер) сел в первый грузовик, который направился прямо в огонь… Мы успели попасть в самую неразбериху, в самое пекло. Неожиданно вперед выпрыгнул немецкий солдат с криком «Стоп!». Водители дали по тормозам, вокруг извивались полыхающие сполохи огня. Один из немцев сказал, что было много раненых, они принялись сноровисто хватать и бросать в открытый прицеп грузовика позади нас, где мы хранили несколько бочек с дизельным топливом, тела полумертвых несчастных.

Пока мы так стояли две-три минуты, в течение которых продолжалась погрузка, я посмотрел направо, в сторону улицы Будакеси, и увидел у поворота три сожженных танка… Наверное, когда эти танки получили попадание, топливо из них попало на дорогу, а потом загорелось после взрыва гранаты».

Студенты закрепились на Хювошвольде и направили патрули в сторону Сепилоны и Будадьёндьё. Один из патрулей захватил в плен двоих гражданских, которые разговаривали на русском языке; второй с помощью ручной гранаты подорвал советский танк в районе Будадьёндьё. Батальон жандармерии, который в тот же вечер собрался у Кровавого Луга (сквер Вермезё) и занял позиции у академии Бойяи, больницы Яноша и фуникулера, тоже приступил к ведению разведки.

Следуя полученным от немцев указаниям, 600 солдат батальона должны были удерживать фронт на участке 4–5 км в сторону северной окраины Будаэрша, а на следующий день — принять участие в контратаке. В восемь часов вечера студент Ласло Золнаи отправился навестить родственников в квартале Пашарет и отметил по пути царивший повсюду хаос:

«Я попробовал пройти по проспекту Олас. На всю ширину улицы растянулись массы военных, пешком и на машинах. Здесь же шли крестьяне-швабы, спасавшиеся бегством из Будакеси, в основном пешком. Свои пожитки они несли на себе. В этом повсеместном всепоглощающем потоке было невозможно обнаружить даже маленькую брешь. Испуганные крики пытавшихся спастись людей сопровождались все более громким грохотом орудийного огня и взрывами со стороны Сепилоны. Я попытался проложить себе путь, свернув на Варошмайор, но и здесь были видны целые легионы беженцев, двигавшиеся в сторону центра.

Я продолжал пробиваться вперед по одной из боковых улиц., с пистолетом в руке… Когда я вышел на площадь Марцибаньи, то вынужден был остановиться после того, как меня ослепил яркий луч света. После этого я разглядел, что вся площадь заполнена ожидающими чего-то военными.

К счастью, меня допрашивал венгерский офицер. Я сказал ему, что пытался пройти в квартал Пашарет, чтобы встретить там Рождество, но не смог найти дорогу. Он не стал требовать от меня документы, но выразил сомнение в том, что мне удастся пройти туда… потому что русские уже находятся на площади Пашарети и вскоре меня убьют по дороге либо те, либо другие».

В тот же день советское командование предприняло решительные атаки на Пештский плацдарм с целью не дать немцам перегруппировать силы. Одновременно начались регулярные обстрелы города. Командующий советской группировкой в Буде тем не менее принял решение сделать остановку в Сепилоне. У него были для этого веские причины, так как к тому моменту к Буде вышли лишь двадцать советских танков при минимальной поддержке пехоты. Уличные бои танкистам пришлось вести самостоятельно, что чревато серьезными последствиями на узких проходах между домами — это слишком рискованно. Поэтому советские войска уже успели потерять несколько своих Т-34, хотя они пока и не углублялись в город слишком далеко. Без поддержки пехоты было сомнительно, что им удастся удержать даже те кварталы Буды, которые они уже успели захватить. Различные источники объясняют это по-разному. Некоторые утверждают, что советским солдатам неожиданно навстречу попались гражданские лица с ценным имуществом и они приостановили наступление, чтобы иметь возможность пограбить. На самом деле они не останавливались для того, чтобы заняться грабежами, а, наоборот, стали грабить, потому что были вынуждены остановиться и дожидаться подхода главных сил.

Для одной группы людей более, чем для всех других, а именно для евреев, приход Красной армии означал освобождение. В отличие от военных руководство партии «Скрещенные стрелы» было застигнуто появлением советских солдат в Буде врасплох, и из-за этого многие потенциальные жертвы сумели избежать своей печальной участи. В первую очередь это, конечно, питомцы еврейского детского дома на улице Будакеси, где родители оставили их, прежде чем сами были депортированы или помещены в гетто. Ранним утром 24 декабря боевики «Скрещенных стрел» ворвались в здание и стали строить детей, однако, услышав звуки нарастающей канонады, решили отступить. Чуть позднее те дети видели, как на улицу с грохотом выкатывались первые советские танки. В то же утро молодчики из «Скрещенных стрел» объявились в детском доме на улице Михая Мункачи в Буде. Они отвели детей вместе с воспитателями, всего более 100 человек, во двор казарм Радецкого, где их уже ожидал заранее приготовленный пулемет. Однако, когда рано утром сюда дошли новости о подходе советских войск, массовое убийство решили отменить и группу отвели в гетто в VII округе. К сожалению, тысячи других евреев не дожили до советской победы. Об их судьбе будет рассказано далее.

ОКРУЖЕНИЕ БУДЫ

В рождественские праздники немецким и венгерским солдатам западнее Будапешта не удалось совладать с натиском советских войск, которые наступали в северном направлении на Дунай и Эстергом. 133 танкам и 19 тысячам пехоты 3-го Украинского фронта Толбухина противостояли не более 91 танков и штурмовых орудий и примерно 3700 слабо подготовленных солдат (см. табл. 7).

24 декабря некоторые части и подразделения советских 18-го танкового и 31-го стрелкового корпусов наступали в восточном направлении на Буду, не встречая значительного сопротивления противника. Часть войск упорно продвигалась в северном направлении вдоль кромки Будских холмов. Во второй половине дня наступавшая из Пати 32-я механизированная бригада на подступах к Буде вышла к Пербалю и Току; передовой батальон 110-й танковой бригады занял Тиннье; 181-я танковая бригада пересекла границу графства Комаром-Эстергом у Сомора, а 170-я танковая бригада прорывалась к Байне. К вечеру авангарды вышли к Ясфалу, а головные танки огнем орудий уничтожили паровоз последнего поезда из Эстергома в Будапешт, заставив пассажиров разбежаться в поисках убежища по близлежащему поселку. К ночи дорога на Вену находилась под периодическим обстрелом в районе Пилишфёрёшвара, где зловещие отблески советских сигнальных ракет освещали хаотическое движение сталкивающихся друг с другом машин, уезжавших прочь от таможенного пункта Ирём и вынужденных повернуть обратно на Пилишфёрёшвар.

Рано утром 25 декабря один из флангов советских танковых частей достиг Татабаньи, Тарьана, Сомора, Дага и Чольнока. Остальные, продвигаясь на север, пересекли железную дорогу Будапешт — Эстергом примерно на пол-пути между городами. После этого большая часть войск продолжила наступать на Дорог, в то время как правое крыло наступающих развернулось на восток в направлении на населенные пункты округа Пилиш и к излучине Дуная. В семь часов утра правое крыло наступающих практически без сопротивления заняло Пилишчабу, после чего продолжило наступать через лесистые горы на Пилишфёрёшвар. Вечером танки вошли в Пилишсентиван, а еще через несколько часов перерезали мощенную щебнем дорогу, которая вела из Помаза через Пилишсенкерешт в Эстергом; той же ночью некоторым подразделениям удалось вклиниться и в сам Пилишфёрёшвар. На юго-восточной окраине Дорога наступление 170-й советской танковой бригады до вечера сдерживали немецкое зенитное орудие и несколько венгерских штурмовых орудий. Танкисты потеряли 4 танка Т-34. После того как были захвачены несколько поселков западнее Дорога еще днем, к 19.30 в руках Красной армии оказался и сам Дорог, на железнодорожной станции которого были брошены несколько сот вагонов с имуществом.

В 1.00 26 декабря советские войска вышли к Эстергом — Табору, и уже утром началась осада Эстергома. Офицеры расквартированной в городе 23-й дивизии резерва приняли решение сдаться, но командир никак не решался отдать соответствующий приказ. Наконец, когда бои были уже почти в самом разгаре, он решил отказаться от ранее принятого решения, которое сам же утвердил всего несколько минут назад, поскольку оно шло вразрез с понятием присяги офицера и верности немецким братьям по оружию.

Наступление советских войск со стороны Буды в период с 22 по 26 декабря 1944 г.

Дивизия, в которой почти не осталось боевых подразделений, в последний момент отошла за Дунай. В 7.30 отошли и немцы, взорвав за собой мост Марии-Валерии. Через несколько часов весь Эстергом был уже в руках советских войск. После взятия Эстергома замкнулось внешнее кольцо окружения вокруг Будапешта.

Утром 27 декабря советская 170-я танковая бригада продолжала продвигаться в западном направлении. В ходе наступления танкисты захватили на станции Шюттё три эшелона с ожидавшими ремонта немецкими танками и бронетранспортерами.

Немецкая дивизионная группа «Папе», прибывшая в этот район в период с 24 по 26 декабря, которая состояла из остатков трех танковых дивизий на танках «Пантера», трех батальонов, переброшенных из Будапешта 24 и 25 декабря, нескольких танков, предназначенных, но так и не отправленных в 8-ю кавалерийскую дивизию СС и 13-ю танковую дивизию, а также нескольких «летучих отрядов», с трудом сумела блокировать проходы в низких (до 480 м) горах Вертеш и прикрыть район Тата — Табанья. Не имея пехоты, группа не могла контратаковать и испытывала все большие сложности даже с возможностью удерживать занятые территории. Ситуация становилась все более опасной, пока начиная с 28 декабря сюда не начали по частям прибывать подкрепления, с помощью которых советское наступление удалось остановить у восточных окраин Комарома (на словацкой стороне Дуная — Комарно. — Ред.).

Советское командование предвидело, что немцы попытаются деблокировать Будапешт, и решило в первую очередь сосредоточиться на укреплении обороны на внешнем кольце окружения, а не пытаться наступать дальше. После этого фронт стабилизировался, и советские атаки продолжались только между Мором и озером Балатон.

Внутреннее кольцо

24 декабря советские механизированные части, в основном из Будакеси, вышли в западную часть Буды. Канун Рождества пришелся на воскресный день, но улицы были почти пустынны, лишь иногда слышалась отдаленная артиллерийская канонада. Большинство жителей вряд ли понимало, что уже через несколько минут мир для них перевернется. Те, кому удавалось заметить русских, быстро перемещавшихся в своих ватных телогрейках за оградами садов с автоматами с необычными круглыми магазинами в руках, или кого привел в ужас грохот танков, разъезжавших по главной улице, звонили друзьям и родственникам, чтобы дрожащим от волнения, страха, а в некоторых случаях и радости голосом предупредить их о случившемся. В центре города во второй половине дня среди гражданского населения поползли слухи о том, что Будапешт, возможно, окружен. В своей квартире в районе Замка в городе Буда либеральный политический деятель Имре Чечи отметил: «Пушки грохотали непрерывно до самой полуночи. Иногда мы слышали даже пулеметные очереди. Это было самой прекрасной рождественской музыкой. Неужели нас почти освободили?.. Помоги нам, Боже, положи конец правлению этих бандитов. Пусть к утру огонь станет ураганным и город падет». Другие были более осторожны в оценках: «Мы так боялись русских, что даже разобрали рождественскую елку».

На рассвете 25 декабря советские части, пробивавшиеся в северном направлении через лесистую местность из Сепьюхасне в направлении на Хювошвольд, окружили взвод венгерской центральной боевой группы под командованием Пала Проная, который находился на дежурстве на вилле на перекрестке улиц Хидегкути и Надьковачи. Бойцы из «Скрещенных стрел» продолжали сопротивляться до утра 26 декабря, сначала в парке, а потом на самой вилле, после чего все они, примерно пятьдесят человек, были уничтожены.

Южнее советская артиллерия, развернутая в Бии, вела огонь по Будаэршу, а потом и по Тёрёкбалинту. Другие советские части, те, что вели бои между Мартонвашаром и Дунаем, получив новые резервы с острова Чепель, продолжили наступление на север и заняли пригороды столицы Будатетень и Дудафок, что создало угрозу для района Келенфельд. По советским источникам, венгерский 206-й зенитный дивизион не подчинился приказу об отходе и со всеми 16 орудиями перешел на сторону противника в районе севернее Эрда.

Командование немецкого корпуса, переоценивая свои шансы против, как считал Пфеффер-Вильденбрух, уступавшего количественно противника, попыталось остановить советское наступление контрударом из Тёрёкбалинта. Однако остатки 271-й народно-гренадерской дивизии, отступавшие с юга, а также батальон полиции «Галантай» перестали представлять собой серьезную военную силу. Командовавший позицией зенитных орудий в лесистой местности Камара-Эрдё лейтенант Денеш Хорват уже готовил защищенные гранитом орудия к взрыву, когда его батарее был отдан приказ поддержать запланированную контратаку:

«Немецкие пехотинцы должны были прибыть на артиллерийские позиции примерно к 21.00. Их задачей было обеспечить нам поддержку пехотой. По возвращении с командного пункта немцев я приказал шести орудиям одной из наших батарей подготовиться к ведению огня. Командир взвода фельдфебель Герхард… доложил, что к позициям нашей артиллерии у шоссе движется неорганизованная группа численностью от 150 до 200 человек. Я решил, что это и есть подразделение пехоты, приданной нам для поддержки во время контратаки, которая состоится предстоящей ночью. Но когда головная часть группы приблизилась на расстояние примерно 100 м от позиций орудий, при свете сигнальной ракеты мы увидели, что это были русские. В тот же момент мы попали под очень плотный пулеметный и минометный огонь, на который наши ошеломленные солдаты тут же стали отвечать из всех видов оружия, оказавшегося в нашем распоряжении. В это время из Тёрёкбалинта прибыл немецкий взвод, но его солдаты находились настолько в измотанном состоянии, что смогли лишь прикрыть отход артиллерийских расчетов. Советские подразделения ворвались на позиции и захватили некоторые расчеты в плен».

В то же утро советский 18-й танковый корпус продолжал продвигаться в северном направлении, а 2-й механизированный корпус, имея в своем составе примерно 80 единиц бронированной техники, вышел к северным и западным районам города Буда, захватив поселки Пештхидегкут и Надьковачи. Рано утром советские солдаты подняли красный флаг на обзорной башне холма Яноша; при этом они сожгли ресторан у основания башни. К вечеру большая часть района Будафок, а также железнодорожная станция следующего пригорода Альбертфальва также перешли в руки русских. Советская пехота захватила территорию больницы Яноша и с территории церкви начала обстреливать проспект Олас и район Варошмайор. И только наступавшие в Будакеси группы танков в тот день и ночь не предпринимали попыток дальнейших атак, удовлетворенные тем, что им удалось закрепиться на улицах Будакеси и Хидегкути.

Подразделения 8-й кавалерийской дивизии СС, а также три венгерских батальона срочно перебрасывались на помощь университетскому штурмовому батальону, однако все эти войска вряд ли могли бы серьезно укрепить оборону Буды. Имея в своем распоряжении вышеперечисленные подразделения, усиленные семью штурмовыми орудиями и взводом городской комендатуры, подполковник Ласло Верешвари предпринял в районе захваченного советскими войсками Зуглигета успешную контратаку, в результате чего ему удалось восстановить тонкую линию сплошного фронта. Подразделения батальона «Ваннай» нанесли удар из района Варошмайор и выбили советскую пехоту, укрывавшуюся на территории больницы Яноша. Несколько орудий 1-й группы штурмовой артиллерии взяли под контроль подступы к Хювошвольду. 24 декабря передовые подразделения советской пехоты заняли монастырь на холме Шваб-Хедь (Швабском холме). Когда туда подошел жандармский батальон из Шекелиудвархели, его бойцы с удивлением обнаружили, что здесь их уже поджидали советские солдаты. В упорном бою с применением автоматного и пулеметного огня жандармы понесли тяжелые потери и были вынуждены отойти назад на всех участках. Вечером в район холма Рожадомб подошли первые подразделения немецкого летучего батальона «Европа». Они заняли оборону между улицей Бимбо и проспектом Оласа, сменив там студентов. Местные жители неожиданно оказались на самом переднем крае. Проживавший здесь Эндре Сашвари вспоминает:

«Утром 25 декабря трое из четырех наших жандармов бежали по улице Бюрёк с криком: «Русские идут! Спасайтесь!» Через час появился усталый мужчина в комбинезоне механика, который попросил поесть, поскольку ему пришлось надолго застрять в районе улицы Мартонхедьи. Он рассказал, что его приятель тоже прячется где-то по соседству. Возможно, они были из танка «Ту-ран», который занимал позицию у остановки зубчатой железной дороги. (Средний венгерский танк, созданный на базе чехословацкой машины S-2C (Т-21). Вес 18,2— 19,2 т (модификации «Туран 1» с 40-мм пушкой и «Ту-ран II» с 75-мм пушкой). Лобовая броня 50–60 мм. Венгры поставили на разработанный чехословаками танк свои пушки и двигатель. Назван танк в честь прародины кочевников-венгров в Центральной Азии, откуда они двинулись в Центральную Европу. Всего было выпущено от 454 до 459 «Туранов», а также 66 самоходных установок (штурмовых орудий) «Зриньи» на его базе, оснащенных 105-мм гаубицей. Сохранившиеся экземпляры танка «Туран» и самоходки «Зриньи» стоят в танковом музее в Кубинке. — Ред.)

После обеда мы услышали какой-то грохот со стороны улицы Бюрёк… Я выглянул в окно и увидел, как большая группа немецких солдат остановилась прямо перед нашим домом. Впереди показался офицер, который спросил: «Где русские?» Потом он попросил воды и сообщил: «Будапешт окружен». Наконец они отправились бегом куда-то в сторону холма Шваб-Хедь. Когда они были у дома номер 71, внезапно послышались выстрелы».

Но гражданские жители тех районов Буды, которым «посчастливилось» оказаться в центре событий, по большей части отказывались признавать происходившее: «Жители одного из зданий пожаловались Дьюле Элишеру (командиру студенческого батальона), что группа его людей, которой было приказано идти в бой, несколько раз выстрелила в кучу песка на обочине дороги, чтобы проверить оружие. Когда же гражданским говорили, что Советы находятся всего в нескольких сотнях метров отсюда, все они изумлялись». До 25 января патрули студенческого батальона удерживали рубеж от больницы Яноша вдоль квартала Липотмезё до улицы Пустасери практически без всякой поддержки. И только по случайности командир минометной батареи 21-го артиллерийского дивизиона Тасило Тарнаи, поняв, что советские пехотинцы начали атаковать, и задействовав свои минометы, сумел не допустить нового захвата больницы Яноша.

К 25 декабря трамваи по улицам города ходить перестали. Рано утром несколько трамваев попытались выйти на линию, но они тут же были остановлены непрекращавшимися разрывами снарядов. Единственным видом транспорта, который все еще продолжал работать, был пригородный поезд между Будапештом и Сентендре, а также (по крайней мере по утрам) небольшие суда на Дунае. Но, несмотря на непрерывный обстрел, продолжали подаваться электричество, вода и газ. По внешнему обводу обороны, по улице Иллёи люди, изгнанные из своих домов в районе Пештсентимре (Пештимре), где проходил рубеж «Аттила», бежали в сторону внутренних районов города.

Несмотря на то что к этому времени разместившееся в замке города Буда немецкое командование находилось менее чем в 3 км от передовой, только после всех этих событий в Буду стали прибывать резервы. Советские войска, в основном пехота, стали отходить от линии фронта, которую каждые четыре-пять часов патрулировали значительные силы немцев. Поскольку каждая из сторон считала, что противник располагал большими силами, никто не пытался завязать серьезный бой.

Вечером 24 декабря из Будапешта в Эстергом были отправлены отделения гестапо, дивизионные ремонтные и тыловые подразделения. К ним присоединились несколько тысяч функционеров партии «Скрещенные стрелы» со своими семьями, в том числе молодежного крыла партии. По приказу министра по мобилизации Эмиля Коваржа венгерские новобранцы (всего от 1500 до 2000 человек), которых обещали направить в 10-ю пехотную дивизию, также были отведены в тыл, однако благодаря расквартированному в Буде венгерскому 8-му пехотному полку их вернули обратно, как того требовали представители командования дивизии. Вечером 25 декабря два танка PzV «Пантера», переданные венгерской стороне для проведения разведки, беспрепятственно прошли через Пилишсенткерешт и на следующий день вышли на линию обороны венгерских войск на Дунае у Комарома, к западу от Эстергома. С наступлением темноты из Сентендре вышел последний пригородный поезд с затемненными окнами, переполненный беженцами.

Утром 26 декабря советские войска захватили Пилишвёрёшвар и, практически не встречая сопротивления, заняли поселки Чобанка, Ирём, Помаж и Будакалас. Большинство поездов с беженцами благополучно достигли Помажа. Те же, кто двигался по дорогам, обнаружили, что дороги на Эстергом были либо перерезаны советскими войсками, либо блокированы скопившейся там немецкой и венгерской техникой. И лишь немногим посчастливилось избежать встречи с советскими танками и благополучно прорваться через кордоны.

Последняя группа из членов партии «Скрещенные стрелы» пыталась бежать из города в деревню у горы Добого-Кё. Отсидевшись какое-то время в гостинице для туристов, они разделились: часть чудесным образом 28 декабря вышла на немецкие позиции у Комарома, остальные были возвращены на фильтрационных пунктах обратно в город, где они стали избавляться от форменной одежды. Отступавший с острова Сентендре венгерский батальон попытался прорваться к Эстергому, но по просьбе венгерских властей городка Сентендре принял решение сдаться. Примерно в 12.30 перед пресвитерией Сентендре появилось первое казачье разведывательное подразделение. 27 декабря советские танковые части также вышли на этом участке к Дунаю. Теперь окружение Будапешта было полным.

25—26 декабря немцы и приданные им четыре венгерские саперные роты начали эвакуировать остров Сентендре. Советская 25-я гвардейская стрелковая дивизия, которая переправилась через приток Дуная в районе Ваца, начала вести разведку острова 25 декабря, а уже на следующий день сюда же подошли более крупные силы. В одной из перестрелок подразделение гвардии сержанта Кушабая Зязикова (то есть отделение — всего несколько человек. — Ред.) захватило в плен большую часть роты (до 200 человек. — Ред.), оборонявшей берег Дуная, за что сержанту присвоили звание Героя Советского Союза. В Тотфалу русских принял местный приходской священник с нотариусом. Не причинив никому вреда, те потребовали, чтобы все мельницы стали молоть муку под охраной венгерских национальных гвардейцев, которые в качестве опознавательных знаков имели белые повязки на рукавах. Заминированный мост у Тахи спасла местная жительница Изабелла Борош, перерезав провода. Разоружение попавших в ловушку в излучине Дуная немецких и венгерских солдат продолжалось до 30 декабря. В период с 24 по 30 декабря, по советским данным, в плен здесь было взято 5390 человек. Наконец 3 января 1945 г. был занят Кишороси, расположенный на оконечности острова.

ОСАЖДАЮЩИЕ И ОСАЖДЕННЫЕ

Немецкие и венгерские войска

Споры о том, сколько же точно войск обороняло Будапешт, продолжаются до сих пор. Современная печать упоминает о взятых в плен примерно 70 тысяч человек. Малиновский докладывал о 188 тысячах защитников города и 138 тысячах пленных. По данным немецкой группы армий «Юг», по состоянию на 31 декабря 1944 г. речь шла о примерно 50 тысячах венгров и 45 тысячах немцев, оказавшихся в кольце окружения. Командование венгерского I армейского корпуса также сделало несколько попыток сосчитать своих солдат, но от этого путаница и разнобой в данных только усугубились. Даже начальник штаба корпуса Шандор Хорват был вынужден признать: «За семь недель осады мне не удавалось получить заслуживающую доверия информацию о численности своих частей на поле боя и в тылу, о положении с оружием и боеприпасами. Квартирмейстер корпуса капитан Генерального штаба Дежё Немет после нескольких попыток смог лишь установить, что пайки выдавались примерно на 40 тысяч солдат». Такой разброс в данных нельзя объяснить лишь потерей документов. Было бы неверным и оспаривать его утверждением, что первоначально I венгерский армейский корпус представлял собой лишь управленческую единицу без войск. И запертые в Будапеште войска поступили под его командование лишь «благодаря» советскому наступлению. Однако верно и то, что в Будапеште корпусу «принадлежал» только гвардейский батальон «Будапешт» и что в нем так не хватало солдат, что для выполнения некоторых «легких» служебных обязанностей привлекали даже студенток Трансильванского университета, бежавших в столицу.

Многие оказавшиеся в Будапеште подразделения всеми силами старались избегать боев. Докладывая о численности личного состава и наличии оружия и боеприпасов, они намеренно скрывали настоящие цифры. При получении продовольствия через венгерский I армейский корпус они преувеличивали количество солдат, в то время как в докладах немецкой стороне преуменьшали его. 14 января 1945 г. в штаб корпуса доложили, что общая численность личного состава 10-й пехотной и 12-й резервной дивизий составляла всего 300 солдат, в то время как на тот момент только в 10-й дивизии на довольствии стояло не менее 3500 солдат и офицеров. Обычно боевой состав дивизии включает в себя все имеющиеся в ней пехотные части, не считая артиллеристов, водителей, связистов, саперов и солдат дивизионного штаба; эта цифра составляет 50–60 процентов от всех, стоящих на котловом довольствии, то есть тех, кто одет в военную форму. В данном случае, как ни странно, никто из командования корпуса, похоже, не имел представления о том, что в боевых подразделениях не насчитывается и 10 процентов той численности, что подается для получения продовольствия.

Обычно потери в боевых частях и подразделениях выше, чем у остальных. При отсутствии регулярного пополнения эти части должны пополняться за счет подразделений обслуживания и обеспечения. В немецкой армии тыловые подразделения постоянно «прореживались» с этой целью, однако в венгерской армии такие случаи были редкими. Вполне может быть, что в 10-й пехотной дивизии численность боевых частей сократилась до 200–300 человек, в то время как подавляющее большинство ее солдат даже не ходили в бой. И это неудивительно, потому что к тому времени венгерское военное командование уже твердо считало продолжение борьбы бессмысленным занятием.

В день Рождества 1944 г. на котловом довольствии венгерских войск, оборонявших Будапешт, насчитывалось 55 100 человек, в то время как численность боевых частей составляла всего 15 050 солдат. Это значит, что при обшей численности солдат, достаточной для укомплектования двух (четырех. — Ред.) венгерских дивизий (60 тысяч), боевой состав венгерских войск был эквивалентен одной дивизии (15 тысяч). В то время как 15 050 венгерских солдат в боевых подразделениях составляли около 30 процентов всех боевых подразделений, оборонявших Будапешт, доля артиллерии в них была значительно выше: примерно 60 процентов орудий принадлежали венгерским частям. Но не вся артиллерия участвовала в боях: так, например, 4/2 батарея после 30 декабря не сделала ни одного выстрела, несмотря на то что имела четыре орудия, достаточное количество боеприпасов и полный штат артиллерийских наводчиков. Кроме того, потери в технике и людях в венгерских частях были выше, чем у немцев.

На боевую ценность венгерских подразделений в Будапештском котле значительно повлиял и тот факт, что примерно 50 процентов штатной численности солдат не прошли подготовки к пехотному бою, а 16 процентов вообще были призваны уже во время осады. Последние составили до 30 процентов в общей численности боевых подразделений венгерских войск (составлявшей 15 тысяч человек) или примерно 40 процентов из всего списочного состава 38 100 человек (см. табл. 8, с. 428). Значительная часть из тех подразделений, что вообще не принимали участия в боях, приходится на отряды вспомогательных сил КИШКА, многочисленные полицейские подразделения и учащихся военно-учебных заведений — всего около 17 тысяч человек. Последние могли бы принести значительную пользу на поле боя только в том случае, если бы их можно было оснастить тяжелой техникой и научить ею пользоваться. Но даже тогда большинство было готово при первой же возможности прекратить сопротивление. Ко второму году войны рядовой состав перестал понимать, за что его заставляют сражаться. После провала попытки Хорти объявить о перемирии 15 октября 1944 г. боевая ценность венгерских войск упала еще ниже по сравнению с тем, что было прежде. За исключением отдельных частей и подразделений, они почти не оказывали сопротивления противнику и удерживали позиции только в том случае, когда их поддерживали или принуждали к этому немецкие союзники.

К упомянутым выше небоевым формированиям относятся и так называемые отряды КИШКА, созданные взамен Национальной гвардии. Распоряжение о формировании отрядов Национальной гвардии датировано 25 сентября 1944 г. Отряды формировались в основном за счет мужчин-добровольцев и мобилизованных, непригодных к несению действительной военной службы и выполнявших обязанности в интересах службы безопасности, а также задействованных для охранной и патрульной службы. Эти люди получали продовольствие и денежное содержание, носили мундиры или гражданскую одежду с нарукавными повязками и вооружались оружием, реквизированным у гражданского населения. Они подчинялись главам соответствующих военизированных отрядов и выполняли задачи на соответствующих территориях приписки. 3 декабря распоряжением правительства Салаши Национальная гвардия была распущена, в связи с тем что организацию наводнили дезертиры, преступники, бойцы сопротивления и другие нежелательные элементы. Сменившие Национальную гвардию отряды КИШКА стали неотъемлемой частью венгерской армии. Общая численность этих отрядов составляла до 7 тысяч человек. Как правило, в каждом из районов города был создан один батальон КИШКА, однако университеты и некоторые другие учреждения имели отдельные подразделения. 6 января 1945 г., когда выяснилось, что и формирования КИШКА были ненадежны, они были распущены.

Полицейские боевые группы также были созданы из числа людей, изначально не имевших отношения к армии. Несмотря на то что во время окружения общая списочная численность таких групп составляла до 7 тысяч человек, а официальный боевой состав — 1630 человек, их боевая ценность была минимальна в связи с недостаточной подготовкой и вооружением. Силы полиции пытались действовать самостоятельно, однако эта деятельность была пресечена в течение нескольких часов с большими для них потерями: было убито и тяжело ранено до 50 процентов личного состава.

Исключением из правил являлась штурмовая артиллерия. Несмотря на то что ее подразделения были вооружены в основном только стрелковым оружием, из-за высокой мотивации ее боевая эффективность оказалась довольно высокой. В январе 1945 г. сюда все еще продолжался приток добровольцев из числа молодых членов военизированных организаций, учащихся военных училищ и академий и солдат, потерявших свои подразделения. Все это происходило потому, что здесь новобранцев лучше кормили, с ними более гуманно обращались, а на случай полицейских проверок им выдавались документы, удостоверяющие личность. В ноябре 1944 г. капитан Шандор Ганак привел сюда с собой сводную мотопехотную роту, а в начале декабря командир 3-й батареи штурмовых орудий первый лейтенант Тибор Ратц со своим подразделением участвовал в атаке 10-го дивизиона штурмовой артиллерии в районе Баранка, так как полагал, что на прежних позициях его пушки были не нужны.

В то же время многие из солдат венгерских регулярных дивизий совершенно не желали воевать. Здесь характерным является пример 1-й танковой дивизии, списочная численность личного состава которой на начало декабря составляла 14 тысяч человек. Однако в докладах немецким союзникам сообщалась цифра 2038 человек. К концу декабря в дивизии произошло 80 случаев дезертирства, но никакого расследования проведено не было. Штаб и примерно 600 новобранцев 6-го пехотного полка 10-й пехотной дивизии (двухбатальонного состава) начиная с 24 декабря и до конца осады не воевали совсем, а 10-й разведывательный батальон так и оставался «подразделением-призраком», о существовании которого немцев так и не проинформировали. Большинство частей и подразделений вели двойную отчетность по личному составу и вооружению (! — Ред.). Еще в ноябре три полковника и пять подполковников 12-й резервной дивизии были отстранены от командования и отданы под суд, а к концу декабря в ее батальонах числилось лишь по 30–40 солдат и офицеров.

Довольно странно, но ни немецкое, ни венгерское командование не делало никаких попыток изменить существующее положение вещей и принимало рапорта в том виде, в каком они поступали, хотя наверняка должны были знать, что эти донесения были фальшивками. Лейтенант Йожеф Биро, занимавший должность адъютанта в дивизии, писал в своих воспоминаниях:

«Немцы были удовлетворены чисто символическими действиями трех наших батальонов и даже выступили на защиту командира 1-го батальона 18-го полка, отступившего без приказа, о чем их поставили в известность представители партии «Скрещенные стрелы». Многие представители высшего командного звена выполняли лишь повседневные административные обязанности, поскольку были заинтересованы в основном лишь в том, чтобы минимизировать потери или, попросту говоря, выжить в войне».

Немецкие военные власти не упускали любой возможности, чтобы переложить вину за поражения на венгерскую сторону. Из их донесений следует, что вся тяжесть за оборону Будапешта легла на плечи немцев. Они неоднократно упоминали о случаях дезертирства в венгерской армии, забывая о том, что такие случаи были и у них, пусть и в меньших количествах. В свою очередь некоторые венгерские офицеры в своих мемуарах заявляли, что дезертирство, по крайней мере отчасти, было обусловлено высокомерным поведением немцев, подчиненным положением венгерских войск, а также практическим устранением от командования высшего венгерского офицерства. К концу декабря многие венгерские подразделения были раздроблены до ротного звена, а иногда и до более мелких штатных структур, которые были подчинены немецкому командованию, хотя в некоторых случаях остатки венгерских подразделений (в основном офицеры) и даже гражданские лица добровольно вливались в немецкие части и подразделения.

Советские данные о случаях дезертирства в венгерской армии также не дают верной картины. Это вызвано тем, что по политическим причинам советская сторона была склонна выдавать военнопленных за добровольно совершивших дезертирство. Советские данные о численности войск противника также не вызывают доверия. По документам советских архивов, потери оборонявшихся в Пеште составили 35 840 человек убитыми, 291 танков и штурмовых орудий, 1419 артиллерийских орудий и 222 гусеничных бронетранспортера. Фактически в распоряжении оборонявшихся не было такого количества боевой техники даже во всем котле. А если добавить к этому вымышленному числу убитых еще 25 тысяч военнопленных, якобы взятых Красной армией в одном только Пеште, эти данные покажутся еще менее достоверными. (В боях за Пешт помимо убитых в плен было взято до 63 тыс. солдат и офицеров противника. Техника также подсчитывалась по мере захвата, в том числе и та, которая после ремонта выходила из ворот будапештских заводов, то есть первоначально не числилась. — Ред.)

В период рождественских праздников немецкие и венгерские солдаты в Будапеште имели на вооружении относительно большое количество артиллерии (примерно 500 орудий у тех и других вместе), танков и штурмовых орудий (около 220 единиц). В целом оснащенность, подготовка и моральный дух в немецких войсках были выше, чем у венгерских союзников. Однако и у них были свои проблемы. Самой большой из них была нехватка пехоты. Общая численность немецких войск составляла примерно 42 тысячи человек; при этом сюда в основном относятся кавалерийские, артиллерийские и танковые части и подразделения (см. табл. 9, с. 430). Из четырех мотопехотных батальонов моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» один находился вне Будапешта, а общая численность трех остальных едва ли превышала 500 солдат и офицеров. Один из мотопехотных батальонов 13-й моторизованной дивизии также остался за пределами кольца окружения.

Боевая ценность немецких войск тоже не была однородной. Самой высокой она была у солдат — уроженцев рейха, принадлежавших к соединениям частям с большими традициями. Одним из таких соединений была 13-я моторизованная дивизия, более чем 20 военнослужащих которой были награждены Рыцарским крестом, а трое получили к нему дубовые листья. Сюда же можно отнести и 8-ю кавалерийскую дивизию СС и моторизованную дивизию «Фельдхернхалле», которая первоначально комплектовалась членами СА и, несмотря на то что к 1944 г. уже трижды была разгромлена (в первый раз — по Сталинградом), каждый раз воссоздавалась за счет новых призывников. Ценность еще примерно 10 тысяч немецких солдат была незначительной в связи с недостаточной подготовкой и нехваткой вооружений. Самым слабым соединением была 22-я кавалерийская дивизия СС («Мария-Терезия»), в состав которой входили этнические немцы (уроженцы Венгрии), некоторые из которых едва могли говорить на «родном» языке. Здесь имели место наиболее многочисленные случаи дезертирства.

Подразделения СС укомплектовывались представителями самых разных национальностей. Помимо этнических немцев, там служили эльзасцы из Франции, венгры, сербы, словаки и румыны, добровольцы-финны, фламандцы, шведы и испанцы (а также датчане, норвежцы, собственно французы, кроме того, хорваты, боснийцы-мусульмане, албанцы и др. Первоначально называлась 60-й моторизованной дивизией (с октября 1940 г.). С июля 1941 г. на советско-германском фронте. В начале февраля 1943 г. уничтожена под Сталинградом. В марте 1943 г. восстановлена на Западе. 14 июня переименована в мд «Фельдхернхалле», с января 1944 г. снова на Востоке, где в июле снова уничтожена в группе армий «Центр». В августе 1944 г. снова восстановлена, с октября снова на советско-германском фронте. — Ред.). В состав дивизий СС входили и вспомогательные войска, укомплектованные русскими, украинцами, татарами и представителями других народов. В одном из артиллерийских подразделений служили в основном поляки; некоторые из них носили польские мундиры с немецкими знаками различия. В начале ноября 22-я кавалерийская дивизия СС была полностью деморализована, а набранные на территории Венгрии ее 1, 6 и 8-й полицейские полки были абсолютно ненадежны. За позициями 8-го полицейского полка на Шольтском плацдарме были развернуты пулеметы, и пулеметчики получили приказ открывать огонь при малейших попытках дезертировать с занимаемых позиций. В последние дни осады военнослужащие 22-й кавалерийской дивизии даже пытались поднять мятеж против своих командиров. Основной причиной низкого морального духа в этом соединении было то, что большинство этих солдат СС было набрано на территории Венгрии и преобладающая их часть не испытывала симпатий по отношению к Германии. Весной 1944 г. венгерское правительство дало согласие предоставить всех годных к военной службе этнических немцев в распоряжение СС, несмотря на то что большинство из них выразило желание служить в венгерской армии. Меньшинство, те, кто считал своей настоящей родиной нацистскую Германию, уже успели добровольно вступить в СС в 1941 и 1942 гг. И к 1944 г. пришлось пройти частым гребнем по поселениям этнических немцев в Венгрии, чтобы найти хоть кого-то, кто был годен для службы в СС.

Разгоревшаяся на Восточном фронте идеологическая война имела катастрофические последствия для многих немецких солдат, которые пытались избежать горького конца не только из чувства долга и верности, но и оттого, что они ожидали от Советов самого худшего. Каждая из сторон рисовала своих противников садистами и преступниками, которых следовало уничтожать. После 1943 г. нацисты попытались несколько изменить прежний взгляд на вещи, но советская пропаганда продолжала все так же не делать различий между нацистской политической системой и самим немецким народом. Именно поэтому даже те немецкие части, моральный дух которых был подорван, предпочитали продолжать сражаться, не сдаваясь в плен. Многие, в особенности солдаты СС, а также русские и украинские солдаты вспомогательных войск (и боевых частей. — Ред.), предпочитали плену самоубийство. Многие для этого специально откладывали последний патрон своего автомата.

Для немецкого и венгерского командования большой сложностью являлось снабжение войск. Будапешт был крепостью только на бумаге, и в последние месяцы никто здесь не озаботился созданием дополнительных запасов продовольствия. Многие из существующих складов продовольствия и военного имущества оказались за пределами кольца блокад, во внешних районах Буды, и поэтому попали в руки советских войск в период их наступления 24–26 декабря. После рождественских праздников, совершив акт намеренного саботажа, квартирмейстер венгерского I армейского корпуса капитан Дезе Немет перебросил венгерские военные склады в места, где их вскоре захватили советские солдаты. Когда сомкнулось кольцо окружения, у обороняющейся стороны осталось 450 т боеприпасов, 120 кубических метров горючего и 300 тысяч пайков — количество достаточное для ведения пяти дней боев.

Немецкое и венгерское командование не могло и помыслить о том, что им придется кормить гражданское население. Минимальное расчетное количество продовольствия и боеприпасов, необходимое окруженным войскам, составляло 80 т в сутки. Из-за ограниченной возможности аэродромов 20 т планировалось сбрасывать на парашютах, а остальное доставлять транспортными самолетами «Юнкерс-52» и планерами. На ипподроме, спортивном аэродроме в северной части острова Чепель, там, где сейчас расположен Народный стадион, учебном плацу Кишракош в Пеште, парках Табан и Вермезё в Буде были оборудованы дополнительные полосы приземления и точки сброса грузов на парашютах. Более крупные столичные аэродромы уже были захвачены советскими войсками: Будаэрш 25 декабря, Ферихедь (ныне аэропорт имени Ференца Листа. — Ред.) — 27 декабря и Матиашфёльд — 30 декабря.

Первая воздушная поставка была осуществлена 29 декабря 1944 г. Ее выполнила эскадра самолетов немецкого 4-го воздушного флота, осуществлявших снабжение группировки в Будапеште под командованием генерал-лейтенанта Герхарда Конрада, которая была создана в тот же день. В составе эскадры было примерно 200 самолетов различных типов. В среднем летчики совершали примерно 61 вылет в день, из которых успешными было примерно сорок девять. До тех пор, пока в середине января не был захвачен ипподром, были дни, когда самолеты эскадры совершали по девяносто три успешных посадки. Самые тяжелые потери были среди планеров. 32 из 73 машин типа DFS-230 так и не сумели достичь Будапешта, а оставшиеся или разрушились при посадке, или приземлились не там, где должны были сесть. Планеры пилотировали члены Национал-социалистического корпуса пилотов (NSFK) в возрасте от 16 до 18 лет. Каждый из них добровольно вызвался участвовать в полетах из-за юношеской бравады.

Из необходимой дневной нормы удавалось ежедневно доставлять в город в среднем по 47 т грузов. Несмотря на то что 86 процентов грузов приходилось на долю боеприпасов, уже в первую неделю осады немецкая тяжелая артиллерия была выведена со сцены. Поскольку в городе нечем было кормить лошадей, последние (примерно 25 тысяч) сами стали пищей для людей. В январе немцы все еще заботливо охраняли примерно дюжину свиней, предназначенных для представителей командования и его окружения, которых держали в южной части крепости в Буде. Старший ротный унтер-офицер 12-й дивизии резерва вспоминает:

«Самым опасным и в то же время самым успешным предприятием в моей жизни было то, что случилось в одну из ночей, когда для того, чтобы накормить своих голодных солдат, мне удалось с помощью нескольких подчиненных украсть у немцев свинью». К концу января все магазины в центре города опустели. Единственной едой осталась морковь, которую прежде держали как корм для скота, и конина. Но даже этих продуктов было так мало, что в последние недели осады большинство солдат голодало.

Всего в город по воздуху было доставлено 1975 т грузов, из них 417 т — венгерскими летчиками. Парашюты, на которых сбрасывали боеприпасы, окрашивались в красный цвет, а те, на которых сбрасывалось продовольствие, были белыми. В последнюю неделю осады под прикрытием темноты на город было сброшено сразу несколько тысяч контейнеров с грузами, но солдатам оборонявшейся стороны досталось лишь небольшое количество из них. Часть грузов воздушным потоком отнесло прямо к позициям советских войск, поиски других невозможно было начать до наступления утра, а к этому времени гражданское население успело разворовать практически все сброшенные продукты, несмотря на угрозу сурового наказания. Содержимое оставшихся контейнеров, которые были благополучно обнаружены, не смогли распределить по боевым частям из-за нехватки горючего и непрекращавшихся обстрелов и бомбежек. Иногда в контейнерах находились совсем неожиданные вещи, например Железные кресты или желтые флажки, которыми обозначались не-разорвавшиеся мины. Предназначенный для Пфеффера-Вильденбруха Рыцарский крест пришлось сбрасывать на парашюте трижды, прежде чем награда была доставлена тому, кому она предназначалась.

Советские и румынские войска

Качество советских и румынских войск тоже не было одинаковым. Некоторые части были просто первоклассными, укомплектованность и моральный дух в других (румынских. — Ред.) были не лучше, чем в самых слабых подразделениях венгерской армии.

Советское Верховное командование всегда заботилось о доукомплектовании дивизий на направлениях главного удара, однако соединения на второстепенных направлениях редко могли рассчитывать на это. Танковые, механизированные и кавалерийские корпуса всегда получали пополнение из хорошо подготовленных физически и морально новобранцев, остальным доставались дети и старики, набранные отовсюду без всякого разбора (совсем молодые, 17—18-летние, и немолодые, к концу войны даже 45—50-летние, но не старики и почти дети, как в немецком фольксштурме весной 1945-го. — Ред.).

Расположение войск наступающей и обороняющейся сторон в Будапеште по состоянию на 28 декабря 1944 г.

Мужское население на освобожденных советских территориях подлежало немедленному насильственному призыву в армию. По данным немецкой разведки, от 40 до 70 процентов личного состава, прибывшего для пополнения 15 советских дивизий перед фронтом немецкой группы армий «Юг», были призваны на освобожденных (Красной армией) территориях. Солдат, освобожденных из лагерей для военнопленных на территории Румынии, направляли обратно в строй, не дав им толком отдохнуть. Так, из 960 пленных, захваченных солдатами венгерской 1-й танковой дивизии в боях в ноябре — декабре 1944 г., только сто шестьдесят были «первоходками». Четыреста уже успели один раз побывать в плену, а еще четыреста прежде были захвачены в плен уже дважды. Советское командование направило большое количество советских войск и техники для усиления румынского 7-го армейского корпуса, поскольку не верило в стойкость и оснащение румын. Большинство татар, эстонцев, латышей и представителей кавказских народов тоже не испытывали энтузиазма от участия в войне. Особенно низким был моральный дух молдаван и украинцев. (Только у определенной части призывников из западных областей Украины. — Ред.) В некоторых частях перед началом наступления несколько солдат выводили из строя и расстреливали за якобы проявленную «трусость». Менее серьезные преступления карались десятью годами принудительных работ, которые заменялись тремя месяцами службы в штрафных ротах, где шансы на выживание были очень призрачными. Для того чтобы повысить моральный дух солдат перед наступлением, советские командиры зачастую выдавали тем большое количество алкоголя (не более 100 г водки. — Ред.), а за боевыми порядками ставили вооруженные кордоны, которые должны были не допустить бегства подчиненных с поля боя. Неоднократно после неудачной атаки были отмечены случаи, когда они отдавали приказ открывать огонь тяжелых орудий по собственной отступающей пехоте.

Для того чтобы избежать таких невыносимых условий, многие советские и румынские солдаты пытались скрыться или перейти на сторону противника, хотя следует признать, что количество поступающих так же венгерских солдат было гораздо больше. В качестве причины, которую советские и румынские перебежчики приводили допрашивавшим их немецким офицерам, было «желание жить». Лейтенант Йожеф Биро вспоминает:

«Во время одной нашей успешной контратаки к нам перебежали примерно 70 русских. Они рассказали, что, если бы попытались отступить вместо того, чтобы удерживать занимаемые позиции, их бы просто расстреляли. Поэтому они всегда больше боялись идти назад, чем вперед».

С начала ноября 1944 и до конца января 1945 г. советская и румынская ударные группировки постоянно перегруппировывались для проведения непрекращающихся атак как в Пеште, так и в Буде (см. табл. 10). I января командующие двумя Украинскими фронтами для проведения осады имели в своем распоряжении примерно 177 тысяч советских солдат. Из них к пехотным частям, действовавшим в Пеште, относилось 67 тысяч человек, а в Буде — около 70 тысяч человек. Примерно 40 тысяч военнослужащих служили в артиллерии, на флоте и в авиации. По штату советские дивизии были гораздо меньше немецких или венгерских. Так, в немецких дивизиях, сформированных в начале 1944 г., по штату было 12 500 солдат и офицеров, в венгерских — 20 тысяч, а в советских — всего 9389. Но на самом деле эти цифры обманчивы, поскольку советские тыловые части были напрямую приданы армиям и фронтам и не входили в штат дивизий. Кроме того, общая численность солдат венгерской дивизии была так велика, так как увеличением количества пехотинцев, вооруженных стрелковым оружием, венгерское командование пыталось компенсировать нехватку тяжелого вооружения и техники. В советской стрелковой дивизии только 150 человек относились к тыловым подразделениям, еще 109 — к медицинской службе. В немецкой дивизии эти цифры составляли соответственно 1113 и 628 человек. В боевых частях немецкой дивизии 7706 военнослужащих, в советской — 7509.

К концу ноября 1944 г. численность солдат в дивизиях фронта Малиновского сократилась до опасного уровня. Несмотря на то что каждая из них получила в среднем по 800 человек пополнения, их средняя численность продолжала оставаться на уровне 4,5 тысячи солдат и офицеров, как это было в начале наступления. На практике это означало, что за три недели боев было потеряно до 20 процентов личного состава. В период с 24 декабря 1944 по 11 февраля 1945 г. общая списочная численность советских и румынских войск в районе Будапешта сократилась со 177 тысяч до 75 тысяч человек, а численность солдат в боевых частях — со 100 тысяч до 36 тысяч человек. Эти цифры можно сравнить с данными о потерях у противоборствующей стороны: от 79 тысяч до 32 тысяч человек по списку и от 35 тысяч до 11 тысяч боевого состава в немецкой и венгерской армии за тот же период (см. табл. 11, с. 434).

Следует заметить, что, в отличие от немцев, советские войска часто сами ремонтировали свою технику. Имевшиеся у них 70 артиллерийских батарей среднего калибра и 32 батареи большого калибра, а также 10 батарей (рот. — Ред.) самоходных артиллерийских установок не просто численно превосходили 45 и 15 батарей соответственно, которые имели оборонявшиеся. Эту технику советская сторона поддерживала в боеготовом состоянии, в то время как немецкие и венгерские подразделения потеряли до 30 процентов своих орудий еще в первые дни осады. Кроме того, советские войска не испытывали недостатка в боеприпасах и могли лучше позаботиться о своих раненых. Большую часть необходимого Красная армия могла получать с оккупированных территорий. Помимо муки, сахара, табака и военных материалов, все остальное реквизировалось на близлежащих территориях. Иногда советская сторона платила за реквизированное, но эта плата была чисто символической, так как банкноты, отпечатанные во время войны, не были обеспечены. Именно поэтому в 1946 г. Венгрии пришлось испытать один из худших периодов инфляции в истории страны.

Как говорилось выше, советские войска на порядок превосходили противостоявшие им немецкие и венгерские. Однако их численное превосходство не имело такого решающего значения, как это могло показаться на первый взгляд. В городских боях обороняющаяся сторона всегда имеет больше возможностей создавать превосходство на отдельных участках за счет быстрой перегруппировки сил. Наличие здесь, грубо говоря, вдвое большего количества советских солдат оказалось достаточным лишь потому, что у немцев и венгров было намного меньше боеприпасов, из-за чего они не только не могли использовать свою тяжелую технику, но во многих случаях были вынуждены уклоняться от прямых боестолкновений. При других обстоятельствах для достижения успеха атакующая сторона должна иметь над обороняющимися тройное превосходство в войсках. Во время осад Будапешта в прошлом, а также осад Берлина, Бреслау и Позена (Познани) во время Второй мировой войны атакующие имели иногда десятикратный перевес над противником. (В Берлине было задействовано 464 тысячи советских солдат и офицеров против примерно 300 тысяч солдат и ополченцев фольксштурма у немцев. В Бреслау и Познани примерно такое же соотношение. — Ред.)

Немецкое и венгерское командование

25 декабря советская артиллерия начала обстрел монастыря Сионской Богоматери на горе Шаш-Хедь, где был располагался штаб венгерского армейского корпуса. Хинди со своим основным штабом был вынужден переехать во дворец Шандора в районе Замка в Буде, в то время как большинство звеньев корпусного командования было разбросано по разным районам города. Командование немецкого корпуса развернулось на улице Вербёци неподалеку от штаба Хинди. В начале января оба корпусных командования перебрались в бомбоубежище в туннель под Замковой горой. Двухэтажное убежище имело автономную систему вентиляции и электрогенератор, которые продолжали функционировать все время осады. Немецкий штаб располагался на нижнем этаже, а венгерский — на верхнем. Даже здесь Пфеффер-Вильденбрух умудрился сохранить свой образ жизни бюрократа, обзаведясь приемной, секретарями и назначив строго определенные приемные часы.

Как говорилось выше, штабы мало взаимодействовали между собой. Немецкое командование готовило и отдавало приказы, совершенно не заботясь о мнении и пожеланиях венгерской стороны, а немецкие солдаты грубо игнорировали нужды населения столицы. По поводу и без повода реквизировалась собственность гражданского населения, взрывались здания. Вплоть до времен вынужденного соседства в туннеле пресс-конференции в венгерском штабе проводили два немецких капитана. Ни сам Пфеффер-Вильденбрух, ни его начальник штаба подполковник Усдау Линденау никогда не участвовали в них. Они не считали нужным поддерживать личные контакты с венгерским командованием. Немецкое и венгерское командование не делилось информацией по поводу критических замечаний в адрес друг друга, которые регулярно отправляли во внешний мир.

Среди представителей немецкого командования тоже существовали трения. Пфеффер-Вильденбрух никогда не покидал убежища. Он не доверял собственным офицерам и стремился постоянно контролировать их действия. Он объявил выговор генерал-полковнику Герхарду Шмидхуберу за «необдуманные действия, ведущие к сокращению боевого состава дивизий», выразившиеся в отправке 30 декабря самолетом из кольца окружения одного из офицеров 13-й танковой дивизии с журналом боевых действий и другими документами. Он постоянно жаловался на большую разницу между списочным и боевым составом дивизии и отказывался признавать результаты последующей проверки, в которых содержались подробные данные по всем частям дивизии. После личной беседы с генералом, последовавшей вслед за массовым бегством солдат, начальник штаба 8-й кавалерийской дивизии СС майор Митцлав записал свои впечатления об этом человеке:

«Пфеффер-Вильденбрух… не обладает качествами руководителя. В любом случае это что-то новое для генерала и командира: не покидать туннель в течение вот уже шести недель. Это распространилось и на офицеров его штаба, для которых посещение войск превратилось в простую формальность после награждения орденом Рыцарского креста. Особенно жесткой критике подвергается начальник штаба майор (впоследствии подполковник) Линденау. Об этом офицере говорят как о недостаточно серьезном человеке. Они всегда слишком спокойны и самоуверенны и совершенно не владеют обстановкой».

В различных частях командиры очень отличались друг от друга образованием и личными качествами. Пфеффер-Вильденбрух родился в семье врача в 1888 г. Во время Первой мировой войны он имел звание лейтенанта, а после ее окончания перешел на службу в только что созданную тайную полицию. С 1928 по 1930 г. работал в Чили, где готовил жандармов. С 1939 по 1940 г. Пфеффер-Вильденбрух был командиром полицейской дивизии СС, затем возглавил отдел колониальной полиции в управлении РСХА, возглавляемом рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. В то время в РСХА подумывали о создании колониальных полицейских войск в Африке. 27 августа 1943 г. Пфеффер-Вильденбрух был назначен командиром VI Латышского армейского корпуса СС, которым командовал до 11 июня 1944 г. на относительно спокойном участке фронта немецкой группы армий «Север». Пфеффер-Вильденбрух прибыл в Будапешт в сентябре 1944 г. для того, чтобы не дать Хорти осуществить попытку заключить мир с западными союзниками, а также для руководства созданием новых вооруженных формирований СС. Провал попытки Хорти и дальнейшие благоприятные для Германии политические события вряд ли сделали бы Пфеффера-Вильденбруха значительной фигурой в обороне города, если бы через две недели на окраины столицы Венгрии не вышли советские войска.

Пфеффер-Вильденбрух не состоял в национал-социалистической партии и никогда не пользовался нацистским приветствием «Хайль Гитлер!». Его назначили на пост командующего будапештской группировкой войск в надежде на то, что он, как опытный офицер полиции, не допустит случаев массовых беспорядков и дезертирства. Будучи педантом, он настаивал на неуклонном соблюдении всех законов. Например, в 1940 г. по его приказу получил десять суток ареста солдат, который украл примерно один фунт кофе из пустого дома. Подчиненные были очень низкого мнения о генерале. Например, подполковник Хельмут Вольф с горечью вспоминал:

«На любое полезное предложение он отвечал грубым ничем не мотивированным отказом. В своих донесениях Пфеффер-Вильденбрух постоянно искажал информацию. Например, вокзал Келети пал только через двое суток после его доклада. Все его донесения содержали столько преувеличений, что даже его адъютант, качая головой, заявлял, что никогда не осмелился бы докладывать о подобном».

По словам генерала Валька, тон в Будапеште задавали «гражданский генерал» или, по крайней мере, «генерал-политик» и его начальник штаба, ни один из которых не был в состоянии «контролировать ситуацию», но ни того ни другого «некем было заменить» из-за отсутствия подходящих кандидатур среди офицеров в кольце окружения. Несмотря на то что Бальк был настроен против всех генералов СС, его критицизм нельзя назвать безосновательным. В 1955 г. Пфеффер-Вильденбрух был в числе последних немецких офицеров и генералов, освобожденных из советского плена. В 1971 г. он погиб в автомобильной катастрофе в Западной Германии.

Начальнику штаба Пфеффера-Вильденбруха подполковнику Усдау Линденау в то время было 30 лет. Это был один из самых молодых штабных офицеров в немецкой армии с прекрасной репутацией. Он прибыл в Будапешт из Вены 19 декабря 1944 г. Несмотря на то что он не имел отношения к СС, в его назначении в IX горнострелковый корпус СС не было ничего необычного: поскольку в СС не было учебного заведения для подготовки штабных офицеров, высшие штабные должности часто занимали выходцы из вермахта.

Командиром 8-й кавалерийской дивизии СС («Флориан Гейер») был бригадефюрер (это звание соответствует армейскому генерал-майору) Йоахим Румор. Он родился в 1910 г. в Гамбурге, в семье крестьянина. В 1930 г. вступил в нацистскую партию, позднее — в СС. С начала Второй мировой войны приобрел значительный опыт, командуя различными частями. Во время прорыва из окружения был ранен и совершил самоубийство.

22-й кавалерийской дивизией СС командовал бригадефюрер Август Цеендер, родившийся в 1903 г. в Вюртемберге. Вступил в армию в 1918 г. в возрасте 15 лет, служил унтер-офицером до 1933 г. После почетного увольнения вступил в нацистскую партию, а в 1935 г. получил звание гауптштурмфюрера (соответствует армейскому капитану). Во время Второй мировой войны до ноября 1944 г. служил на должностях командира батальона и полка. Поняв, что попытка прорыва из окружения не увенчалась успехом, также совершил самоубийство.

Командир 13-й танковой дивизии генерал-полковник Герхард Шмидхубер родился в Пруссии в 1894 г. С 1914 г. офицер резерва. В 1920 г. уволился из армии, куда вернулся в 1934 г. Служил и воевал на должностях командира батальона и полка на территории Франции и Советского Союза, имел многочисленные награды.

Во время осады совершил кражу персидского ковра из королевского замка в Гёдёллё. Пытаясь успокоить совесть, вручил капитану Бениовски 100 пенгё для помощи бедным людям. Принял участие в прорыве из кольца окружения. Шел в первых рядах и был убит на площади Сена или площади Героев.

Командир 66-го моторизованного полка 13-й танковой дивизии майор (позднее — подполковник) Вильгельм Шенинг родился в Гумбиннене (с 1946 г. Гусев), Восточная Пруссия, в 1908 г. Во время осады Будапешта командовал также еще одним полком дивизии, практически выполняя обязанности генерал-полковника Шмидхубера, которому, в свою очередь, пришлось принять командование всей оборонительной группировкой войск в Пеште, куда входила и часть Шенинга. После прорыва из Буды получившему несколько ранений Шенингу удалось выйти к позициям немецких войск. Его преследовали воспоминания о днях осады до самой смерти в 1987 г. в городе Бохум.

Командир моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» генерал-майор Гюнтер фон Папе родился в 1907 г. в Дюссельдорфе. Будучи кадровым офицером, во время Второй мировой войны занимал должности командира роты, батальона и полка. За выдающиеся заслуги был награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями. После 23 декабря 1944 г., когда ему было поручено развернуть танковый корпус «Фельдхернхалле», его должность занял командир мотопехотного (панцергренадерского) полка подполковник Хельмут Вольф. Вольфу удалось вырваться из котла окружения во время прорыва, и он умер в 1989 г. в Германии, будучи генералом бундесвера в отставке.

Фактический командир 271-й народно-гренадерской (пехотной) дивизии подполковник Герберт Кюндигер вырос из самых нижних слоев общества до офицера штаба, который также был награжден орденом Рыцарского креста с дубовыми листьями. Дивизия оказалась запертой в ловушке Будапешта лишь частично и была вновь сформирована за счет находившихся вне котла частей под командованием официального командира дивизии генерал-майора Мартина Бибера.

Следует упомянуть некоторые значительные различия, существовавшие в то время между венгерскими и немецкими командными структурами. В частности, высшим званием, которое мог иметь венгерский офицер в возрасте до 40 лет, было подполковник, а Эрнё Билльнитцер стал генералом, когда ему перевалило за пятьдесят. В немецкой армии были подполковники в возрасте 30 лет и генералы, которым было сорок. Это было одной из причин, почему немецкие офицеры были более энергичными и стойкими, чем их венгерские коллеги.

Генерал-полковник Иван Хинди родился в Будапеште в 1890 г. В 1909 г. он стал унтер-офицером в кадетской роте. Во время Первой мировой войны получил звание обер-лейтенанта и был награжден Железным крестом третьего класса, что было высокой наградой для офицера в его звании. После окончания войны стал офицером контрразведки, а в 1924 г. по результатам ежегодной аттестации, которую должен был проходить каждый офицер, о нем писали как о «решительном, зрелом офицере с открытым характером. Приветлив, отличается живым темпераментом. Обладает выдающимся умом, большим военным талантом, значительным умом и хорошей реакцией. В высшей степени старателен и трудолюбив… В бою проявил себя как храбрый, хладнокровный и бдительный командир. Личная храбрость сделала его примером для подчиненных… Является требовательным, строгим, но справедливым руководителем. Оказывает положительное влияние на подчиненных, о которых постоянно проявляет заботу. Как подчиненный исполнителен и дисциплинирован».

Несмотря на отличную характеристику, ему не удалось занять более высокую должность в армии, возможно из-за скромных результатов, которые он продемонстрировал как штабной офицер. В 1928 г. Хинди оставил службу в контрразведке и в течение четырех лет преподавал немецкий язык в Военной академии Людовика. В 1932 г. получил диплом юриста и стал советником по вопросам дисциплины и соблюдения правил чести при Верховном командовании венгерской армии (Гонвед), а позже возглавил соответствующий отдел. В 1936 г. он уже имел характеристику «блестящего» штабного работника, а в 1940 г. в его аттестации указывалось, что Хинди — это «офицер, обладающий зрелыми взглядами и кругозором, значительным чувством ответственности, высокой степенью сознательности и инициативы… способный преодолевать препятствия и имеющий верные суждения». В 1942 г. ему было присвоено звание генерал-майора, и он был назначен на должность венгерского I армейского корпуса.

Хинди сыграл важную роль во время, когда 15 октября 1944 г. Хорти выступил с предложением о прекращении огня. Тогда он по собственной инициативе арестовал своего начальника генерал-лейтенанта Белу Аггтелеки, который отдал приказ дать отпор немецким войскам в случае, если они примут решение занять Замковый холм и саму Крепость в Буде. Аггтелеки не стал даже дожидаться официального приказа о выходе из войны. Возможно, Хинди поступил так под влиянием начальника штаба у Аггтелеки подполковника Шандора Хорвата, который симпатизировал организации «Скрещенные стрелы». Когда Аггтелеки отдал свой приказ, Хорват выразил протест, а когда Аггтелеки стал настаивать на его выполнении, Хорват вышел из помещения. Через полчаса туда вошел Хинди в сопровождении двух офицеров. Как вспоминает Аггтелеки, за всех говорил Хинди: «Я приглашаю генерал-лейтенанта и весь 1 армейский корпус присоединиться к партии венгерских интересов». — «…Нет, нет и нет», — заявил я, и тогда Хинди, в свою очередь, потребовал передать командование корпусом ему. Капитан Цех тут же стремительно шагнул к моему столу и вырвал из стены телефонный провод. Он или его напарник забрал с вешалки кобуру с моим пистолетом».

Спустя короткое время Хинди выступил с обращением в адрес шестидесяти офицеров штаба:

«Здесь готовился заговор против немецких товарищей по оружию. Аггтелеки мог бы выступить против предателей, но он не сделал этого. Напротив, он стал на одну сторону с изменниками. К сожалению, регент попал под влияние клики еврейских агентов и пораженцев. Он оказался не способен отделить себя от этой преступной клики. Переданное по радио обращение является актом предательства. Возможно, сам регент даже не знает о нем, иначе он сам бы зачитал его, а не поручил сделать это простому радиокомментатору. Для того чтобы предотвратить измену, я был вынужден принять командование на себя. Надеюсь, что офицеры корпуса меня поддержат».

На следующий день Хинди официально вступил в командование корпусом, а через 15 дней ему было присвоено звание генерал-лейтенант.

Поведение Хинди повергло в шок некоторых из его знакомых. Он повсеместно пользовался репутацией скромного, спокойного человека, настоящего джентльмена, и никто не понимал, как могло получиться так, что он оказался на стороне «Скрещенных стрел». На вопрос, почему он принял командование, сам генерал отвечал:

«Я провел много времени у себя за столом в министерстве обороны, занимаясь довольно скучными и глупыми проблемами, имевшими отношение к понятию чести. Я всегда стремился быть боевым офицером, но соответствующие рапорты с моей стороны постоянно отклонялись. Но желание постоянно оставалось прежним: однажды стать боевым командиром и дослужиться на этом поприще до максимально возможного звания. События 15 октября дали мне эту возможность. Я стал генерал-лейтенантом и возглавил оборону Будапешта. Я принял это назначение, как солдат, не обращая внимания на политические вопросы и ориентацию правительства. Моя мечта исполнилась, и я готов заплатить за это жизнью».

Возможно, Хинди даже самому себе не хотел признаваться в истинных мотивах своего поведения. Маловероятно, что солдат, который никогда не был просто карьеристом, предаст своего регента и командиров, находясь во власти простых амбиций. Скорее, его решение было вызвано слепотой в отношении немцев и неприятием советской системы. Здесь Хинди явно был не одинок: многие офицеры, не испытывавшие симпатий ни к «Скрещенным стрелам», ни к немцам, поступали таким же образом. Капитан личной охраны Дьюла Фольдеш, известный в своем кругу абсолютной лояльностью по отношению к правительству Хорти, был вынужден вступить сам с собой в жестокий конфликт, получив приказ выступить против немецких союзников, и предпочел совершить самоубийство. Унтер-офицеры 2-го гусарского полка «Арпад Феделем», все выходцы из крестьянских семей Венгерской равнины, не проявлявшие интереса к политике, услышав обращение регента, направили делегацию к офицерам, которая выразила общую просьбу разрешить им вступить в войска СС, если Венгрия примет решение о капитуляции.

Хинди не был фанатиком партии «Скрещенные стрелы», но он был типичным профессиональным военным тех дней. Его взгляды сформировались под влиянием деятельности венгерской коммуны в 1919 г., а также 25 годами воспитания в духе антикоммунизма: «Для меня коммунизм означал нечто, что не несет ничего, кроме грабежей, убийств. Прежде всего это понятие было синонимом безбожия и моральной деградации». С таким заявлением Хинди выступил в ответ на вопрос в Верховном суде, где 15 октября 1946 г. он был приговорен к смерти. Он не отказался от своих убеждений даже тогда, когда успел растерять свои иллюзии в отношении немцев и все более и более стал понимать, что все жертвы не имели никакого смысла. В его официальных донесениях все более ясно виделось понимание бессмысленности борьбы. В середине января он как о свершившемся факте говорил о разрушениях в городе, а к началу февраля охарактеризовал постоянные обещания Гитлера прорвать кольцо блокады как «фантазии». В последние дни боев он даже с большей симпатией относился к советским войскам, чем к немецким. Но страх перед большевизмом и чувство бессилия не дали этому человеку занять более независимую позицию по отношению к своим союзникам. С самого момента ареста Хинди не испытывал иллюзий по поводу своей дальнейшей судьбы. Он говорил своему другу:

«Я рассказал тайной полиции все так, как оно было на самом деле. Я практически продиктовал им свое признание. Они были поражены. Я ничего не отрицал, ничего не менял, говорил только правду. Их интересовал лишь очень короткий период, а именно то, что происходило с 15 октября 1944 г. до конца февраля 1945 г. Всего четыре месяца. Тем, кто меня допрашивал, прекрасно было известно, что моя жизнь до 15 октября была безупречной. Как ты помнишь, я всегда выступал против крайностей. Даже после 15 октября я не принимал участия в зверствах, а, наоборот, пытался пресечь их, где только мог. Я принял командование обороной Будапешта, как солдат. Это все. Мое дело не нуждается в свидетелях. Я собираюсь говорить только правду. Меня приговорят к смерти и казнят».

Поскольку руководство партии «Скрещенные стрелы» объявило о том, что Хинди «вручаются все полномочия за то, что происходит на территории столицы и королевской резиденции в Будапеште», под приказами о массовых убийствах ставилась его подпись. Однако по его личной просьбе к адвокату Ласло Варге, которого он попросил подготовить необходимые личные пропуска, было спасено несколько евреев. Эти пропуска бесплатно предоставил ему Шандор Керестеш, спустя полвека почетный президент Венгерской христианско-демократической народной партии, работавший в то время в министерстве внутренних дел. В благодарность Хинди выдал Ласло Варге и одному из его коллег удостоверения об освобождении от военной службы, хотя ему было хорошо известно, что оба были дезертирами. Но этого оказалось недостаточно.

Судьба Хинди олицетворяет собой крушение правого крыла венгерского офицерства. Несмотря на то что как частное лицо он отвергал все эксцессы с кровопролитием, тем не менее ему пришлось нести за них ответственность. Как командир он запятнал свое имя преступлениями боевиков партии «Скрещенные стрелы», вместо того чтобы просто выйти в отставку, когда понял, что не может ничего сделать, чтобы остановить их.

Лицом, отвечавшим за поддержание порядка и воинской дисциплины в столице, был генерал-лейтенант Имре Каланди, председатель Венгерской ассоциации бокса, которому во время осады было уже 69 лет.

Отслужив в Первую мировую войну на должностях командира штурмовой роты и батальона, этот офицер по числу наград был одним из первых в венгерской армии. Когда Каланди узнал об окружении, то заявил генералу Хинди, что все еще пребывает в хорошей физической форме и просит направить его в боевую часть. Каланди был одним из немногих генералов, регулярно навещавших передовую: «Как солдат он был как будто неуязвим. Его автомобиль ежедневно получал повреждения в результате обстрелов, но, если такое попадание приходилось в переднюю часть, оказывалось, что генерал сидел на заднем сиденье. Если же машина получала пулю или осколок сзади, то генерал в это время сидел впереди, рядом с водителем. Его лицо и руки были постоянно оцарапаны. Если не было машины, он выезжал на фронт на велосипеде, а если не было и велосипеда, то просто отправлялся туда пешком». 17 января 1945 г. Каланди был тяжело ранен. Его должность перешла генерал-майору Андору Сёке, который, в свою очередь, был ранен в боях у вокзала Дели. Каланди попал в плен во время прорыва и, ослабленный дизентерией, умер во время марша на этапе. Сёке умер в апреле 1945 г. в Сольноке.

Командующий штурмовой артиллерией генерал-лейтенант Эрнё Билльнитцер родился в Фиуме (ныне Риека в Хорватии, тогда в составе Австро-Венгрии. — Ред.) в 1889 г. Зимой 1942/43 г. он командовал артиллерийским корпусом на фронте на Дону (где венгры (2-я армия) были совершенно разгромлены. — Ред.). В сентябре 1944 г. ему было поручено создать и принять командование штурмовой артиллерией, самым молодым родом войск в венгерской армии. Билльнитцеру единственному среди офицеров Генерального штаба удалось уцелеть во время прорыва, однако он попал в плен в окрестностях Пербаля. В 1948 г., спустя один месяц после освобождения из лагеря для военнопленных, он был арестован и по приговору показательного суда получил сначала три, а затем и восемь лет заключения. Поскольку этим приговором предусматривалась конфискация всего имущества генерала, после освобождения он стал работать сторожем в больнице. В 60-х гг. один из военных вождей эмиграции на Западе генерал-майор Андраш Зако попытался убедить Билльнитцера начать шпионить в интересах западных разведывательных служб. Билльнитцер, которому в то время было уже 70 лет и который был сломлен морально и физически, отказался и поставил об этом в известность представителей властей. Это событие использовалось в пропагандистских целях, а в благодарность генералу предоставили квартиру и небольшую пенсию. Он умер в Будапеште в 1976 г.

Полковник Шандор Андраш, получивший звание лейтенанта пехоты еще в 1918 г., после Первой мировой войны успел послужить в авиации. Данный вид вооруженных сил был секретным, так как попадал под одну из статей Трианонского мирного договора. Андраш прошел обучение в Италии, был наблюдателем во время гражданской войны в Испании. В ноябре 1942 г. он был назначен на должность начальника штаба ВВС страны, но под давлением немцев был вынужден оставить этот пост и возглавить военную академию. Когда в ноябре 1944 г. академия закрылась, Андраш принял командование пехотными частями 10-й пехотной дивизии, а с 26 ноября сменил генерал-майора Корнеля Осланьи на должности командира всей дивизии. 15 января 1945 г. Андраш перешел на советскую сторону. Позже в том же году он стал начальником штаба новой венгерской армии (Гонвед), но был вынужден уйти в отставку после того, как коммунистическая пресса развернула против него кампанию, связанную с тем, что Андраш критиковал политические органы военного департамента за методы допросов. 19 декабря 1946 г. он был арестован и приговором показательного суда приговорен к смертной казни, которая была заменена на пожизненное заключение. Во время восстания 1956 г. 31 октября его освободили из тюрьмы Вац. После подавления мятежа Андраш бежал в Канаду. В 1978 г. вернулся оттуда в город Айзенштадт в Австрии, где умер в 1985 г. в возрасте 87 лет.

Командир охранного батальона «Будапешт» подполковник Ласло Верешвари был человеком с одной из самых скверных репутаций в венгерской армии. Он служил на фронте с марта 1944 г., а командование батальоном принял 17 октября. В его подразделении солдаты и назначенные туда для принудительных работ лица регулярно подвергались казням в качестве меры устрашения и повышения дисциплины. Он приговорил к смерти за трусость даже одного из младших офицеров, а потом, отменив приговор, издевательствами довел того до самоубийства. Верешвари постоянно совершал акты злоупотребления в отношении своих солдат, наносил им моральные и физические оскорбления, отказывал в предоставлении даже пятиминутного отдыха для перекура. По свидетельству очевидцев, однажды он расхаживал взад-вперед вдоль железнодорожной насыпи в районе Лагиманос, подчиняя своих солдат ударами хлыста и не обращая внимания на град пуль. Позже, когда его батальон был разгромлен, Верешвари стал одним из самых ненавидимых командиров подразделения, отвечавшего за оборону непосредственно района Замка… Жандармский офицер вспоминает: «Верешвари, ужас Замка., приходил дважды в день, чтобы держать нас в узде, и до того, как он появлялся, часовые выкрикивали: «Смотрите, Верешвари идет!» Он всегда хвастался, что носит в портфеле список мертвых, которых хватило бы на три батальона. У него была отталкивающая внешность, заносчивый толстяк с презрительной усмешкой на лице… всегда готовый найти повод для придирок… Он настолько надоел всем нам, что мы решили покончить с ним в следующий же его приход». Но этого не случилось. Отдав приказ своим солдатам идти на прорыв, Верешвари и сам принял в этом участие, и, по свидетельствам очевидцев, между 15 и 17 февраля 1945 г. он был убит советскими солдатами в районе к юго-западу от Пилишчаба. В конце января 1945 г. он успел получить за свое «геройство» крест венгерского ордена «За заслуги».

Советские генералы

О советских генералах, участвовавших в осаде Будапешта, известно немного, отчасти из-за ограниченного доступа к советским архивам, но в основном из-за того, что опубликованные в Советском Союзе мемуары давали очень скудную личную информацию об этих людях.

Автор исследования обладает подробными данными только относительно маршалов Украинских фронтов.

Маршал Р.Я. Малиновский родился в 1898 г. в городе Одессе. С самого начала участвовал в Первой мировой войне, в 1916 г. в составе Русского экспедиционного корпуса отправился во Францию. По возвращении на родину в 1919 г. сразу же вступил в Красную армию. В декабре 1920 г., после учебы в школе младшего комсостава, стал командовать пулеметным взводом, затем был начальником пулеметной команды, помощником командира и командиром батальона. С 1930 г. начштаба кавалерийского полка 10-й кавалерийской дивизии, затем служил в штабах Северо-Кавказского и Белорусского военных округов. К 1937 г. уже занимал должность начальника штаба 3-го кавалерийского корпуса, был направлен в Испанию в качестве военного советника, где находился в 1937–1938 гг. С 1939 г. на преподавательской работе в Военной академии имени М.В. Фрунзе, в марте 1941 г. стал командиром 48-го стрелкового корпуса, развернутого у границы Румынии. 9-я отдельная армия, в состав которой входил 48-й стрелковый корпус, была самой сильной из советских армий.

С августа 1941 г. командовал 6-й армией, с декабря по июль 1942 г. Южным фронтом, а с августа по октябрь 1942 г. 66-й армией, сражавшейся севернее Сталинграда. В октябре-ноябре 1942 г. замкомандующего Воронежским фронтом. С ноября 1942 г. командовал войсками 2-й гвардейской армии. Эта армия вместе с 5-й ударной и 51-й армиями остановила, а затем разгромила ударную группировку немцев, пытавшуюся деблокировать окруженные войска Паулюса под Сталинградом. С февраля 1943 г. командовал Южным, а с марта Юго-Западным (20 октября 1943 г. переименован в 3-й Украинский) фронтами. С его именем связано освобождение Донбасса и Одессы. С мая 1944 г. командовал 2-м Украинским фронтом. Им была проведена (совместно с 3-м Украинским фронтом Толбухина в августе 1944 г. — Ред.) Ясско-Кишиневская операция, в результате которой почти полностью была разгромлена группа армий «Южная Украина» под командованием Й. Фриснера. После капитуляции Германии Забайкальский фронт под командованием Малиновского наносил главный удар по японской Квантунской армии. До 1956 г. командовал войсками на Дальнем Востоке, а после XX съезда КПСС (февраль 1956 г.) в марте стал первым заместителем министра обороны. Как соратник Никиты Хрущева, в октябре 1957 г. занял пост министра обороны, на котором находился и после отстранения от власти Н. Хрущева в 1964 г., до самой своей смерти в 1967 г. Дважды Герой Советского Союза, награжден высшим советским военным орденом Победы.

Маршал Федор Иванович Толбухин родился в деревне Андроники Ярославской губернии в 1894 г. Во время Первой мировой войны был прапорщиком, а затем — штабс-капитаном, был известен своей заботой о подчиненных солдатах. После революции 1917 г. — на штабной работе. В Гражданскую войну был офицером штабов Северного и Западного фронтов. За личную храбрость награжден орденом Красного Знамени. В дальнейшем с отличием окончил Академию Генерального штаба имени Фрунзе, занимал различные посты в Генеральном штабе. В 1941 г. был назначен начальником штаба Закавказского и Кавказского фронтов, в 1942 г. — Крымского фронта.

После эвакуации Крыма был назначен командующим 57-й армией. Со своей армией с первых дней участвовал в боях за Сталинград, сыграл важную роль в уничтожении окруженной группировки Паулюса. С февраля 1943 г. командовал 68-й армией на Северо-Западном фронте. С марта 1943 г. командующий Южным, с октября 4-м Украинским, а с мая 1944 г. и до конца войны 3-м Украинским фронтом.

Известный своим хладнокровием и решительностью, способностью вести за собой солдат, Толбухин считался прекрасным командиром. Он подтвердил свою репутацию в январе 1945 г., когда, несмотря на разрешение Сталина отвести войска на восточный берег Дуная, он предпочел сохранить позиции на южном участке фронта за Дунаем, несмотря на то что после третьей попытки немецких войск деблокировать окруженную в Будапеште группировку они были в критическом положении. Приняв такое решение, он рисковал собственной жизнью (и должностью. — Ред.), так как Сталин был не склонен проявлять милосердие к тем, кто терпел поражения. Начиная с 16 марта 1945 г. вместе с Малиновским осуществлял наступление на Вену. (Венская наступательная операция 16 марта — 15 апреля, Вена была взята 13 апреля. — Ред.) После войны был командующим советской Южной группой войск, развернутой на территории Венгрии, а с 1947 г. до своей смерти в 1949 г. командовал войсками Закавказского военного округа.

Специальные подразделения в обороне города

Как только Будапешт превратился во фронтовой город, разные люди приступили к созданию специальных добровольческих формирований. В первую очередь такую инициативу проявил подполковник Пал Пронай, которому в то время было уже 70 лет. В 1919 г. Пронай создавал добровольческий корпус для противостояния коммунистам, а в 1921 г. — для борьбы с австрийцами. Позже, когда в результате боев он остался без своего формирования, Пронай еще не раз пытался создавать другие. Не имея возможности посвятить свою жизнь войне, он растрачивал ее в целом ряде скандалов в общественных местах, сомнительных «делах чести» и длившихся десятилетиями судебных разбирательствах. Так, с одним из своих противников по судебному процессу он затеял драку прямо на улице.

После того как Венгрия была оккупирована немецкими войсками, Пронай в очередной раз попытался создать боевое подразделение, но снова безуспешно. После переворота партии «Скрещенные стрелы» 15 октября 1944 г. он обратился с просьбой о предоставлении оружия к вновь назначенному министру по мобилизации Эмилю Коваржу, а сам лично занялся набором добровольцев на площади Аппони. Но и эта попытка чуть было не провалилась. Первый лейтенант Вильмош Бондор так вспоминает о тех событиях:

«Поражало полное отсутствие дисциплины. Товарищи, собиравшиеся вокруг пожилого человека, и сами были немолодыми, они мало знали о современной тактике, что пытались компенсировать постоянным вмешательством во все происходящее».

Офицер Генерального штаба, отвечавший за формирование отрядов «коммандо», капитан Золтан Мико отказал в поставках оружия Пронаю, так как тот оказался неспособным выполнить задачу по набору и подготовке своих людей, и его вскоре оставили даже большинство из тех, кого он успел набрать. Командир роты в его подразделении Ласло Ваннай через несколько недель порвал с ним и занялся созданием собственного отряда, а студенты, которые поначалу записывались в подразделение Проная, переходили в университетский штурмовой батальон. Когда Пронай стал обвинять Ванная в том, что тот переманивает его солдат, и осыпать оскорблениями лидера студентов Дьюлу Элишера, его собственные офицеры были вынуждены физически удерживать его. В широкополой шляпе, поясе с заклепками, высоких сапогах, с огромной кобурой и хлыстом для верховой езды в руках он нанес визиты ряду высших военных чинов, но нигде не получил поддержки, в том числе и от Хинди:

«Он заявил мне, что получил разрешение правительства на создание специального отряда, для которого потребовал оружие. Я ответил Пронаю, что мне ничего не известно ни о каком разрешении правительства, и считаю странным то, что он, имея такое разрешение, обращается за оружием ко мне. Ведь в правительстве отлично знали, что у меня не было запасов оружия и обмундирования. В ответ на мои вопросы Пронай заявил, что имеет возможность собрать 1,5 тысячи человек. Я всегда был против любых подразделений, сформированных подобным образом, поэтому в тактичной форме отказал Пронаю, уважая его возраст. Я спросил квартирмейстера корпуса о том, известно ли было ему что-то об отряде Проная, ведь кто-то должен был снабжать этих людей продовольствием. Мне доложили, что людям Проная было выделено 1500 пайков… Чуть позже я узнал, что они смогли предъявить лишь примерно 100–120 человек, которые даже не были вооружены».

Во время осады Пронай впал в летаргию и лишь изредка наведывался в штаб корпуса. Его отряд официально находился в составе вооруженных сил с 7 января 1945 г. Последний раз Проная видели во время попытки прорыва. По некоторым сведениям, он погиб в боях в долине Кютволги.

Ласло Ваннаю повезло больше. У него тоже были трения с законом: 22 июля 1932 г. по приговору военного суда он был разжалован и приговорен к шести месяцам заключения за попытку организации правого переворота. Еще раньше он оказался в центре скандала за оскорбление политика либерал-демократа Вильмоша Важоньи, которого пытался ударить по лицу прямо на улице. В 20-х гг. он занимался созданием военизированных отрядов в обход условий Трианонского договора. В 1938 г. он был причастен к созданию в Верхней Венгрии так называемой «гвардии оборванцев», а после этого успешно вел партизанскую войну в Прикарпатье. В 1943 г. по предложению подполковника инженерных войск Золтана Ньистора Ваннай стал вынашивать идею создания штурмового батальона. Золтан Ньистор во время захвата Воронежа служил наблюдателем при немецких саперно-штурмовых группах и позже предложил начальнику венгерского Генерального штаба генерал-полковнику Ференцу Сомбатхеи формировать такие же подразделения и в Венгрии. Он мотивировал свое предложение тем, что на местности, где отсутствуют значительные естественные укрытия, большинство предстоящих сражений будет происходить вокруг городских строений. Не получив ответа от Сомбатхеи, Ньистор обратился с той же идеей к Ваннаю.

Ваннай был среди тех, кто первым приветствовал Салаши в Замке Буды после переворота партии «Скрещенные стрелы». 20 октября 1944 г. он получил от Эмиля Коваржа разрешение сформировать отдельный штурмовой батальон, куда Ваннай набирал членов партии «Скрещенные стрелы» из общественных организаций, союза ветеранов Восточного фронта, молодых боевиков, учащихся военных академий, а также юношей в возрасте от 15 до 18 лет. Знания некоторыми бойцами батальона особенностей работы почты, пожарных команд, станции водоснабжения и некоторых других городских служб оказались бесценными в условиях городских боев, в особенности когда бои шли даже в туннелях и канализационных трубах. Ваннай ввел в своем подразделении систему «нянек», когда к бойцам моложе 18 лет прикреплялись ветераны в возрасте 35–45 лет, занимавшиеся их подготовкой. Базовой тактической единицей было два звена «дядька — ребенок». Три таких звена составляли отделение, девять — взвод. Подготовка бойцов началась 1 декабря 1944 г. на кирпичном заводе Уйлак. Ваннаю удалось получить оружие и инструкторов в 22-й кавалерийской дивизии СС. Методы подготовки были настолько жесткими, что во время занятий некоторые получали травмы и ранения: кое-кто получил ранение в ягодицу во время переползания через заграждение из колючей проволоки, другие падали с крыши, куда пытались взобраться под проливным дождем.

Проблему снабжения продовольствием Ваннай решил в свойственной ему манере. Сначала он захватил расположенный на улице Сенткирай и склад с кошерными шнапсом, гусиной печенкой и другими продуктами, реквизированными у евреев, что вызвало немедленный резкий протест местной организации партии «Скрещенные стрелы». Когда этого оказалось недостаточно, он подверг работников пекарни на улице Тимар «превентивному задержанию» и заставил их работать на нужды батальона круглые сутки, днем и ночью. Та же судьба постигла сотрудников кондитерской на улице Бечи, а также 23-й отдел снабжения Гонведа, по поводу которого вспыхнул жестокий конфликт между Ваннаем и комендантом города полковником Чипкешем. Удостоверения личности для личного состава батальона и фальшивые отчетные документы были отпечатаны в типографии Канитц на улице Вадас, работники которой также были подвергнуты «превентивному задержанию». Ваннай был фанатичным антисемитом, но это не помешало ему назначить некоего «дядю Рота» с его супругой ответственным за изготовление печатей для документов. Они же отвечали за работу кухни. Взамен еврейская пара снабжалась наравне с остальными бойцами батальона, их никто никогда не обижал. В то же время существуют доказательства того, что сорок шесть человек, собранных на бульваре Маргит, были расстреляны в подвале гимназии Тольди и на набережной Дуная именно людьми Ванная.

Благодаря складу кошерных продуктов среди солдат сложилось мнение, что в батальоне «Ваннай» питание налажено лучше, чем в подразделениях регулярной армии. К тому времени, когда 22 декабря 1944 г. он получил официальное название Венгерский королевский летучий батальон «Ваннай», в нем насчитывалось уже 638 человек. Долгое время в батальоне, следуя примеру Гитлера или Салаши, совсем не носили знаков различия на обмундировании. Несмотря на все жалобы, Ваннай в знак протеста против приговора 1932 г. отказался надевать военную форму до своей полной реабилитации. После рождественских праздников Салаши официально присвоил ему звание майора.

Батальон «Ваннай» был единственным подобным подразделением, имевшим собственную службу безопасности численностью примерно десять человек, задачей которых было совершать казни захваченных дезертиров или попавших в плен советских солдат, если на них была гражданская одежда. Начальник отдела безопасности капитан Ференц Дьюлай-Мольнар возглавлял одновременно службу радиоперехвата сообщений советского радио, капитан Секереш с помощью двух солдат-русинов занимался контрпропагандой с помощью громкоговорителя, первый лейтенант Эндре Ковач отвечал за набор и подготовку новобранцев.

24 декабря главные силы батальона располагались в районе больницы Яноша и имели задачу прикрыть путь в Буду через Хювошвольд. Однако 25 декабря, когда обстановка на этом участке фронта, как казалось, стабилизировалась, три из четырех рот батальона получили приказ поддержать атаку сил 10-й пехотной дивизии в районе Чёмёра, восточнее Пешта. 26 декабря в результате контратаки удалось восстановить первоначальные позиции, но вскоре их пришлось оставить после удара советских танков и прорыва ими обороны на участке венгерской 12-й резервной дивизии. Подразделения батальона «Ваннай» тогда понесли значительные потери, и командир, никого не проинформировав, принял решение отвести уцелевших солдат на позиции в Буде. В отношении дальнейших событий различные источники дают разные данные. Точно известно лишь то, что армейские офицеры обвиняли Ванная, который получил легкое ранение, в бегстве с поля боя, а Ваннай, в свою очередь, обвинял их в срыве контратаки и потере одной из своих рот.

Позже батальон «Ваннай» понес тяжелые потери во время жестоких боестолкновений в Буде, где его развернули на одном из самых уязвимых участках кольца обороны.

Для того чтобы пополнить ряды подразделения, Ваннай устраивал рейды по подвалам, где люди пытались найти убежище, и первого же попавшегося, которого полагал годным к службе, отправлял с винтовкой в руке на передовую без всякой подготовки. Для того чтобы не допустить случаев дезертирства, он обратился к советским солдатам по радио с заявлением, что его батальон не будет брать пленных. После этого советские солдаты также не проявляли милосердия к взятым в плен бойцам батальона, независимо от того, были ли они мобилизованными или добровольцами. В конце декабря в батальон были призваны учащиеся школы-интерната Шалешиан и гимназии Тольди. Большинство тех юношей, не получивших никакой военной подготовки, в гражданской одежде, погибли в течение первых дней боев. Особенно много их погибло во время боев в районе площади Кальмана в конце января. До времени прорыва в живых осталось примерно сто — сто двадцать человек, многие при этом были ранены. Сам Ваннай погиб в бою в долине Кютволги. Многих из числа бойцов его батальона среди тех, кому удалось выжить, позднее судил народный суд за участие в зверствах.

Случай со студентом Дьёрдем Дейчем, в дальнейшем ставшим владельцем ресторана «Времена года» в Нью-Йорке, можно отнести к особым. Сбежав из лагеря принудительных работ, он вступил в Венгерский легион, а затем и в батальон «Ваннай». Незадолго до падения Пешта он пытался скрыться, но был схвачен, и после «медицинского обследования» выяснилось, что он был евреем. Несмотря на то что Дейч заявил о своей принадлежности к секте «Трансильванских саббатистов» (которые не считались евреями, несмотря на то что практиковали обрезание), его вместе с несколькими другими пленниками повезли на расстрел к берегу Дуная, но ему снова удалось бежать.

Боевые группы венгерских националистов из партии «Скрещенные стрелы» являли собой пеструю картину. Сюда относилось несколько «летучих отрядов», часть которых была вооружена безоткатными гранатометами «Панцерфауст» (аналог базуки), но такие подразделения развертывались только в качестве заградотрядов за основными позициями. Большинство партийных функционеров предпочитали воевать только с безоружными людьми. Из 2500 активистов, сведенных в шесть «боевых групп», только примерно семьсот вступали в прямые боевые столкновения с советскими войсками, да и то лишь в тех случаях, когда те сами атаковали их. Однако были и те немногие, кто не только разделял салашистскую идеологию, но и был готов рисковать ради нее жизнью. Одним из таких был Бела Колларитш. Как вспоминает о нем адъютант Иштван Салай, «в гражданской жизни Бела Колларитш был юрисконсультом на немецком авиационном заводе в Чепеле. Как военный этот человек ничего собой не представлял. Он никогда не служил в венгерской армии. Зато служил во время гражданской войны в Испании в немецкой авиационной части. Когда к власти пришел Салаши, он пошел на военную службу и сразу же получил звание первого лейтенанта. Он служил в отделе пропаганды и ездил на позиции на автомобиле, попутно обрабатывая солдат речами через громкоговоритель. Возвращаясь из одной из таких поездок, он обнаружил, что русские заняли железнодорожную насыпь у Ладьмани. Полный решимости защитить свой дом, он отправился в Военную академию Людовика, где взял двадцать пять бездельничавших солдат, с которыми отправился в бой за насыпь».

Университетский штурмовой батальон создавался совсем при других обстоятельствах. Согласно законам, принятым после 15 октября 1944 г., все мужское население должно было пройти службу в вооруженных силах. Некоторые подразделения, в частности отряды КИШКА, были созданы как раз для выполнения этих требований. Но иногда подразделение формировалось как раз для того, чтобы избежать службы в армии. Подобное положение вещей стало толчком для формирования университетского штурмового батальона.

5 октября лейтенант резерва Дьюла Элишер, бывший студент технического университета, получил разрешение министерства обороны на создание батальона. До конца октября подразделение, в котором насчитывалось уже пятьсот бойцов, официальным приказом стало именоваться 1-м королевским университетским штурмовым батальоном Гонведа, то есть из военизированного формирования превратилось по существу в регулярное армейское подразделение. Многие из вступивших в батальон студентов прежде входили в состав молодежной военизированной организации «Левенте» или Национальной гвардии. Помимо рядовых, в батальоне насчитывалось двенадцать человек командного состава, из них два лейтенанта резерва и два прапорщика резерва. Поскольку обещанная студентам эвакуация в Германию постоянно задерживалась, в батальон записывались все новые и новые учащиеся, и вскоре началось формирование 2-го университетского штурмового батальона. Элишер писал:

«Я и некоторые немногие мои товарищи хотели верить в возможность того, что англосаксонские союзники выступят на нашей стороне. Действительность, с которой нам пришлось столкнуться, была просто слишком ужасна… Я не разделял убеждений членов партии «Скрещенные стрелы», но еще меньше мне хотелось смириться со сталинской оккупацией и коммунизмом… В 1941 г. я в числе первых перешел границу с Россией. Как офицеру разведки, мне пришлось стать свидетелем тех ужасных зверств, что совершали отступавшие войска или, точнее, полицейские части. Все, с чем мне пришлось столкнуться в мире сталинского коммунизма, наполняло меня ужасом. Профессор Ференц Оршош, член международной комиссии по Катыни, был коллегой моего отца. Это от него я впервые узнал о том, что случилось с польскими офицерами… Я надеялся, что мы сможем держаться вместе в нашем подразделении до конца войны. Если бы нас перебросили для обучения в Германию, то, полагаю, из нас могла бы получиться образцовая часть, которая смогла бы пробиться к позициям англосаксов».

Большинство из организаторов батальона были убежденными антикоммунистами, но они не имели ничего общего с правыми экстремистами. В частности, сам Элишер был возмущен обращением с евреями, чему стал свидетелем во время поездки в Германию в 1942 г. В батальоне получили убежище некоторые лица еврейской национальности, а также лидер молодежной социал-демократической организации, которого разыскивало гестапо.

5 декабря студент третьего курса инженерно-механического факультета капитан саперов Лайош Шипеки Балаш принял командование 1-м батальоном. Командиром 2-го батальона стал майор Лайош Чики. Через пять дней первые двести новобранцев уже получили обмундирование. Каждому новобранцу выдали полушубок из овчины, сапоги и шинели со знаками различия саперов. Несмотря на то что оружием батальон снабжался очень скупо, студенты изыскивали возможность добывать его по своим каналам. Из стрелкового клуба Буды им удалось даже получить винтовки с оптическими прицелами. Однако, получив хорошую общую техническую подготовку, они мало имели дело с оружием.

Имевший большой фронтовой опыт Шипеки настоял на том, чтобы его подразделение не отправляли в бой, прежде чем оно пройдет полноценную подготовку. По этому поводу ему пришлось выдержать горячую перепалку с Коваржем и другими вождями партии «Скрещенные стрелы», требовавшими немедленной отправки батальона на позиции. Однако Шипеки сумел отстоять свою точку зрения и даже воспрепятствовать отправке на передовую добровольцев из студентов, что, по его мнению, привело бы к бессмысленной бойне. В отличие от него большинство студентов понятия не имели о том, что собой представляла настоящая война. Большая часть из них прежде не служила в армии, юноши были полны романтических идей и жаждали поскорее пройти боевое крещение.

24 декабря Коварж и руководитель молодежной организации «Скрещенные стрелы» Иштван Жако отдали приказ поднять батальон по тревоге. Они рассказали о прорыве советских войск и предложили студентам оставить столицу вместе с членами молодежной организации «Скрещенные стрелы». Командирам студенческого подразделения предстояло сделать трудный выбор. По прежним планам сразу же после Рождества батальон должен был отправиться в учебный центр Эршекуйвар, существовали веские причины и для того, чтобы он остался в городе, о чем пишет сам Элишер, которому предстояло принять решение:

«Покинуть Будапешт вместе с юнцами из «Скрещенных стрел», партийными функционерами и, возможно, даже с сотрудниками гестапо и им подобными — такое скомпрометировало бы каждого члена батальона раз и навсегда. И я не желал, чтобы такое произошло, ни при каких обстоятельствах… Я полагал, что личный состав 1-го батальона нужно было держать подальше от боев так долго, как это только было возможно. Вдруг все же появится шанс выйти из окружения и осуществить то, что мы задумывали с самого начала. Если же боев не избежать, то лучше было бы погибнуть, сражаясь, чем попасть в плен или запятнать честь подразделения и заслужить репутацию палачей и убийц.

Я верил, что каждый день, пока мы сдерживаем коммунистов, послужит делу Венгрии и всей Европы».

Элишер и его товарищи, скорее всего, понимали, что чем дольше они продолжают сопротивляться, тем дольше продлятся страдания населения Будапешта, в особенности евреев, тем больше сам город будет превращаться в состояние руин. Но они считали, что с точки зрения гуманизма и морали они избрали меньшее зло, и поэтому сознательно были готовы подвергать свою жизнь риску. Чувства по отношению к коммунистическому правлению были слишком сильны, чтобы заставить их подумать об альтернативном варианте, который их потомки сочли бы более приемлемым.

Наконец, к специальным формированиям относилась так называемая Группа Морлина, названная так по имени Имре Морлина, капитана артиллерии, позже ставшего священником. В состав группы входили примерно сто двадцать кадет военного училища, а также солдаты, отбившиеся от своих подразделений. Вооруженная противотанковыми гранатометами «Панцерфауст» и значительным количеством стрелкового вооружения, группа была придана 10-й пехотной дивизии и имела задачей уничтожать любой советский танк, который сумеет прорваться на улицы столицы. Случаи дезертирства были крайне редкими, даже подростки в возрасте от 14 до 18 лет сражались до последнего патрона. Многие из них погибли. Однако после того, как 15 января сам Морлин попал в плен, группа распалась. Некоторые из них впоследствии оказались в составе будапештского охранного батальона, другие погибли у железнодорожной насыпи в Ладьмани.

Глава 3. ОСАДА. 26 ДЕКАБРЯ 1944 -11 ФЕВРАЛЯ 1945 Г

БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ В РАЙОНЕ ПЕШТА, НАЧАВШИЕСЯ 24 ДЕКАБРЯ 1944 Г

Прорыв первой и второй позиций оборонительного рубежа «Аттила»

После того как к Рождеству Будапешт был полностью окружен, началась его планомерная осада. Со стороны Буды наступление началось 20 декабря с удара войск маршала Толбухина на рубеже «Маргит» («Маргарита»), Однако наступление вскоре застопорилось из-за нехватки пехоты. Со стороны Пешта войска 2-го Украинского фронта маршала Малиновского должны были перейти в наступление одновременно с фронтом Толбухина и к 23 декабря в основном овладеть Пештом. На самом деле войска Малиновского не смогли добиться сколь-либо существенных успехов до того, как в январе по решению немецкого командования часть сил была переброшена из Пешта в Буду. До 24 декабря трем стрелковым корпусам фронта Малиновского удалось лишь прорвать оборону венгерской 1-й танковой дивизии между Эсером и Вечешем к юго-востоку от столицы и нанесли мощный удар по венгерской 10-й дивизии в районе между Чёмёром и Фотом на северо-востоке. Этот сектор, где участки промышленных и сельскохозяйственных застроек чередовались с большими вклинениями пустующих территорий, был одним из самых важных направлений советского наступления. С его полями и пастбищами, протянувшимися до самого пригорода Пештуйхей, он был чрезвычайно выгоден для использования танков в наступлении, что должны были продемонстрировать удары советских войск в январе.

Советское наступление на всем протяжении Пештского плацдарма началось 25 декабря. Южнее Модьорода, неподалеку от Чёмёра, немецкие войска отошли, и атакующие сумели прорвать оборону на участке примерно 500 м. Вечером капитан Шандор Немет с восемью солдатами при поддержке двух немецких штурмовых орудий сумел восстановить положение, однако перед этим две роты 1-го батальона 18-го венгерского полка попали в плен.

Несмотря на успехи обороняющихся на некоторых участках, советские и румынские войска без особых усилий практически повсеместно сумели преодолеть первую и вторую позиции оборонительного рубежа «Аттила», особенно на центральном и северо-восточном участках плацдарма. Однако третий рубеж обороны, проходивший вдоль пригородов, часть первого оборонительного рубежа между Вечешем и Пецелем, а также вторая линия обороны между Шорокшаром и Маглодом все еще находились в руках немецких и венгерских войск.

После того как 24 декабря в Буду были переброшены части 8-й кавалерийской дивизии СС, линия обороны, проходившая в основном по свободным участкам местности между населенными пунктами, настолько истончилась, что на участок до 100 м приходился всего один пехотинец. Поэтому оборонявшиеся отошли на вторую и третью позиции, протяженность которых была меньшей, поэтому обороняться там было легче. Отступление осуществлялось под непрекращающимися ударами противника, из-за чего сопровождалось большими потерями. Между отступавшими группами образовались значительные бреши, отчего два взаимно соприкасающихся фланга 22-й кавалерийской дивизии СС и 13-й танковой дивизии между двумя важнейшими артериями, ведущими в город с востока и юго-востока, улицами Керепеши и Иллёи, постоянно разрывались. Из-за советского наступления стала невозможной и переброска резервов; таким образом, поддерживать контакт между двумя дивизиями стало проблематичным.

26 декабря на северо-восточном участке фронта между Фотом и Пецелем в результате ударов советских и румынских войск по оборонительным позициям венгерского 4-го гусарского полка, 10-й пехотной дивизии и 12-й резервной дивизии образовался ряд вклинений глубиной от 300 до 600 м. Танки Т-34 преодолели позиции обороняющихся на участках, где было мало солдат, и открыли огонь с тыла. Здесь же на центральном участке, близ Чёмёра, третий батальон 8-го полка попал в окружение и был уничтожен, несмотря на то что вооруженные одним только стрелковым оружием венгерские солдаты сумели уничтожить три из двенадцати атакующих советских танков. От десяти до пятнадцати советских танков были брошены в атаку на позиции 4-го гусарского полка севернее Чёмёра. Два из них гусары уничтожили гранатометами, но остальные прорвались через линию обороны. Штаб 4-го гусарского полка, развернутый на соседнем винном заводе, сумел избежать плена лишь благодаря лейтенанту Эрнё Камереру, который, выпрыгнув из окна с гранатометом в руках, уничтожил танк, направлявшийся к зданию штаба. Расположенный на холме к северо-востоку от Чёмёра укрепленный опорный пункт обороны тоже пал. В свою очередь, советская сторона понесла большие потери, о которых, впрочем, не упоминала в своих победных докладах:

«После того как несколько попыток взять опорный пункт не удались, сержант Мерквиладзе Давид Сергеевич попросил разрешения совершить со своим отделением еще одну попытку. Получив его, бойцы подошли к позициям противника на высоте под покровом тумана на дистанцию 20–30 м и запросили огня артиллерии… Им удалось закрепиться на захваченной высоте, которую они удерживали в течение пяти часов до подхода основных сил подразделения. За это время они отбили две атаки противника».

Мерквиладзе был удостоен звания Героя Советского Союза.

В тот же вечер началась контратака силами ударного батальона «Ваннай», которая сначала развивалась успешно. В результате были отбиты позиции 3-го батальона 8-го полка у Чёмёра. Однако прорвавшиеся в районе Шашхалома, где оборонялись части 12-й резервной дивизии, советские и румынские войска поставили людей Ванная под угрозой окружения, поэтому он решил отступить после того, как одна из рот батальона была разгромлена, а ее командир ранен. Немцы смогли передать в помощь Ваннаю только три вооруженных пушками броневика, которые, конечно, ничего не могли поделать против советских танков.

На южном участке фронта часть сил венгерской 1-й бронетанковой дивизии была переброшена на охрану участка между Лакихедью и пригородом Кирайердё, включая временный аэродром на острове Чепель, первый из тех, что планировалось начать эксплуатировать после того, как замкнется кольцо окружения.

27 декабря советские и румынские войска прорвали оборону 12-й резервной дивизии по третьему оборонительному кольцу и заняли пригороды города Ракошкерестур и Уймайор. В тот же день войска советского 18-го стрелкового корпуса заняли Вечеш, в результате чего образовался глубокий выступ, протянувшийся вплоть до юго-восточных пригородов столицы Пештсентлёринк и Ракошчаба. Кроме того, советская десантная группа пыталась переправиться через Дунай из южного пригорода Будафок с западного берега на восточный, на остров Чепель, однако атаку удалось отразить огнем в упор венгерской зенитной артиллерии.

Командование как немецкой группы армий «Юг», так и гарнизона Будапешта понимало невозможность удержания всего Будапештского плацдарма. В обоих штабах считали, что в результате отхода можно будет стабилизировать обстановку и организовать оборону меньшими силами на меньшей территории. Оптимальным решением было бы полностью оставить Пештский плацдарм и, укрепив оборону в Буле, готовиться к прорыву. Единственным различием было то, что начальник штаба группы армий «Юг» генерал-лейтенант Грольман выступал за немедленный отвод войск, в то время как командовавший войсками гарнизона Будапешта генерал-полковник Бальк придерживался более медленного варианта.

Несмотря на то что приказом Гитлера от 24 декабря было запрещено любое сокращение площади Будапештского плацдарма, командование IX горнострелкового корпуса СС готовило прорыв. Поскольку было невозможно выполнить требование Гитлера удерживать и Буду, и Пешт до подхода войск деблокирования, там понимали, что другого выхода просто не существует. 26 декабря подземные телефонные линии связи между Будапештом и штабом группы армий «Юг» все еще функционировали; кроме того, примерно в полдень радио «Будапешт» объявило, что защитники города готовятся к прорыву. Возможно, это было сделано по указанию Пфеффера-Вильденбруха, хотя, по его собственным воспоминаниям, он принял решение не выполнять приказ Гитлера только 27 декабря. 28 декабря от Гитлера поступил еще один приказ, в котором он категорически запрещал прорыв войск из города.

В связи с тем что от Гитлера несколько раз поступали подобные приказы, датированные не только 24 декабря, но и 23 ноября, 1 декабря и трижды — 14 декабря, на первый взгляд может показаться странным то, что командование IX горнострелкового корпуса СС все же приступило к подготовке прорыва. Скорее всего, там надеялись, что, увидев, как серьезно осложнилась обстановка, фюрер сам в последний момент отдаст приказ о прорыве: 24 декабря 8-я кавалерийская дивизия СС получила разрешение на отход в момент, когда ее части практически начали его выполнять. Сложное положение штабов и командования, которым приходилось пересматривать прежние приказы, можно отнести к привычке Гитлера не давать военным никакой самостоятельности, к тому, что он сосредоточил в своих руках право руководства военными операциями на всех уровнях, вплоть до отдельных батальонов. Поскольку распоряжения фюрера из далекого Берлина постоянно задерживались, некоторые из наиболее уверенных в себе генералов действовали исходя из соображений, что нужный им приказ придет уже после того, как он будет выполнен. И все же командование IX горнострелкового корпуса СС верило в то, что обещанная помощь придет; там считали, что нет причин не верить фюреру и не доверять его приказам в критический момент.

Но эта вера вовсе не распространялась на венгерское командование. Из донесений венгерского I армейского корпуса видно, что Хинди и генералы его штаба выступали за то, чтобы прорыв состоялся 26 декабря, однако Пфеффер-Вильденбрух в ответ заявил, что не считает такую идею «своевременной». В данном случае типично то, что немецкий генерал отказывает своим венгерским коллегам в праве на любую самостоятельность в принятии решений.

Стремительное наступление советских и румынских войск на восточных окраинах города продолжилось 28 декабря. Не имевшие возможности закрыть образовавшуюся после отступления 8-й кавалерийской дивизии СС брешь между городками Пецель и Ферихедь венгерские 1-й и 13-й дивизионы штурмовой артиллерии были выбиты со своих позиций. В то же время часть подразделений 16-го и 24-го дивизионов сумели удержать оборону и даже отбросить противника на рубеже между Ракошкерестуром и Уймайором.

В это же время в северо-восточной части Пешта советские войска усилили натиск вдоль течения реки Силаш (Силаш-Патак) и уничтожили противостоявшие им два венгерских батальона. На соседнем участке, в районе Ракошсентмихай немецкие войска предприняли пять попыток контратаковать, но во всех случаях встретили сильное противодействие советских войск. Лейтенант Николай Ноденко лично уничтожил три танка. В том числе за это он был удостоен звания Героя Советского Союза. Охранный батальон венгерского I армейского корпуса также был разгромлен, присланные туда 300–400 человек пополнения перешли на сторону противника, а командир предпочел заболеть. К 30 декабря в подразделении осталось всего 7 офицеров и примерно 40 человек рядовых. Румынские 2-я и 19-я пехотные дивизии захватили Пецель и Киштарчу и вышли на окраины восточного пригорода Цинкота, где продолжились ожесточенные бои. После трех штурмов в ночь с 29 на 30 декабря Цинкота наконец был взят, однако после тех боев румынская 2-я пехотная дивизия оказалась настолько обескровленной, что ее пришлось сразу же отводить в тыл. Восточнее и юго-восточнее Пешта 28 декабря в руки русских попали Дьяль и Маглод, начались бои на улицах пригородов Пешта к северо-западу от Дьяля. Расположенный рядом железнодорожный мост через Дунай был взорван обороняющимися, так как советские солдаты достигли пригородов Буды.

После этих событий советские представители через громкоговоритель объявили о том, что на следующий день намерены направить к оборонявшимся парламентеров. С самолетов сбрасывались листовки, в которых немецких и венгерских солдат призывали сдаваться в плен.

Интермеццо: группа парламентеров

Для того чтобы продолжить стремительный бросок на Братиславу и на Вену, Р.Я. Малиновскому было необходимо захватить Будапешт как можно быстрее. Как и Ф.И. Толбухин, он на собственном опыте, почерпнутом из сталинградских боев, знал, что осада может стать длительной, а городские бои кровопролитными. Красная армия никогда прежде не осаждала европейский мегаполис с миллионным населением. И в самом деле, обстановка была настолько сложной, что для того, чтобы взять Будапешт, в конце концов потребовалось пятнадцать советских и три румынские дивизии. (Численность советских, да и румынских дивизий была небольшой. Всего в Будапештскую группу войск вошли 18-й гвардейский и 30-й стрелковые корпуса, а также 7-й армейский румынский корпус и девять артиллерийских бригад различного назначения. В советском стрелковом корпусе по штату было три стрелковые дивизии. — Ред.)

29 декабря с согласия Сталина советское командование предложило гарнизону города сдаться. Условия сдачи были, можно сказать, почетными. Венгерских военнослужащих в плен брать не предполагалось совсем, а немцы подлежали репатриации в Германию сразу же по окончании войны. Всем разрешалось сохранить форму и награды, а офицерам — даже личное оружие. Всем должно было быть обеспечено снабжение продовольствием, больные и раненые сразу же получали медицинскую помощь. Ультиматум должны были доставить два советских офицера, капитаны Миклош Штейнмец — в Пешт и Илья Остапенко — в Буду. Но оба парламентера были убиты, и их миссия провалилась.

Советское командование обвинило в убийстве парламентеров немцев, и далее в течение полувека коммунистические историки приводили данный факт как доказательство «нацистско-фашистских зверств». В Венгрии до самого падения коммунизма в 1989 г. в каждой школе учащимся регулярно напоминали об «убийстве» этих двоих людей, а на месте, где якобы произошло то преступление, были воздвигнуты помпезные памятники, как напоминание о погибших. Коммунистическая пропаганда лжива, но факт остается фактом: парламентеров убили. Таким образом, эта история может служить примером как безумства войны как таковой, так и ошибках или намеренных искажениях в воспоминаниях очевидцев и официальной коммунистической пропаганде.

Штейнмец был венгром по рождению, выросшим в Советском Союзе. Во время гражданской войны в Испании он служил переводчиком в штабе Малиновского, а затем был офицером разведки. Его миссия закончилась провалом еще до того, как он сумел достичь немецкого переднего края. Командир группы истребителей танков венгерской 12-й резервной дивизии первый лейтенант Дьюла Литтерати-Лоотц вспоминает:

«Утром командир одного из моих орудий доложил о приближении джипа с русскими под белым флагом… На расстоянии 150–200 м от нас в сторону русских позиций на булыжнике улицы Иллёи были в шахматном порядке выложены противотанковые мины, отлично видимые невооруженным глазом… Это сделали для того, чтобы заставить советские танки, если бы они решились идти в атаку, остановиться перед минным полем и тем самым хоть ненадолго превратиться в неподвижную и хорошо различимую цель. К моему огромному удивлению, джип, в котором находились два человека, водитель и сидевший рядом пассажир, размахивавший белым полотнищем на палке, лишь слегка снизили скорость перед минами, а затем попытались проехать между ними на малой скорости… Повисла мертвая тишина, ни с одной из сторон не доносилось ни единого выстрела. Все это произошло буквально в доли секунды. Раздался мощный взрыв, вверх поднялся сноп белого дыма, переднюю часть машины отбросило назад, а белый флаг поплыл в воздухе по огромной дуге. Когда дым развеялся, останки автомобиля стояли посреди минного заграждения. Двое русских так и сидели в джипе, навалившись друг на друга, без движения. Мина взорвалась с левой стороны машины, вероятно, водитель наехал на нее передним левым колесом».

Воспоминания Литтерати-Лоотца ставят сложную задачу перед тем, кто попытается реконструировать события на месте. Со своей позиции он не мог бы видеть того, о чем рассказывает, так как обзор ему закрывал подъем дороги, а также из-за пятиметровой разницы в высоте между его местонахождением и первой линией советских позиций. Кроме того, обзор ограничивался поворотом на север, который делала дорога под углом примерно 5 градусов, как это хорошо видно на карте. С учетом всех этих неточностей можно предположить, что либо он неправильно обозначил место, где располагались позиции его орудий, либо неверно излагает обстоятельства гибели парламентеров, либо имеет место и то и другое.

Давайте предположим, что Литтерати-Лоотц неверно указал позиции венгерской артиллерии. Если, как он рассказывает, мины были ясно различимы на дороге даже невооруженным глазом и он смог хорошо разглядеть двоих людей, сидевших в джипе, то он действительно должен был располагаться не далее чем в 150–200 м от места событий. Однако в этом случае 2,5-метровый подъем улицы должен был скрывать от него машину до тех пор, пока она не приблизится на расстояние 20–30 м до минных заграждений, и до взрыва должно было пройти максимум 10 секунд. А этого времени было бы явно недостаточно для того, чтобы наблюдать за приближением джипа, рассмотреть сидевших внутри, а кроме того, следить за тем слаломом, который машина демонстрировала, двигаясь между минами.

В отличие от места расположения подразделения Литтерати-Лоотца, место, где погибли парламентеры, можно описать очень точно. Минное заграждение было установлено на перекрестке улиц Иллёи и Дьюлы Гёмбёша. Это самая высокая точка на том участке местности, с которой дорога идет вниз на восток и на запад. Мины не могли быть уложены восточнее, поскольку находящийся там склон позволял советским солдатам беспрепятственно обезвреживать их. Более того, снизив здесь скорость, советские танки оказывались под прикрытием этого склона от огня противотанкового оружия обороняющихся. Установка мин далее на запад также не имела смысла, так как ближайшее пересечение дорог на этом направлении находилось слишком далеко.

Можно теперь рассмотреть вариант, что неверным является рассказ Литтерати-Лоотца об обстоятельствах гибели парламентеров. Если предположить, что между появлением парламентеров и их гибелью прошло очень мало времени, а также имевший место небольшой снегопад, туман и мороз примерно около 5 градусов, то видимость в тот день и на том участке была очень слабой. Занервничавший командир противотанкового орудия, заметив движущееся транспортное средство, мог немедленно открыть по нему огонь. В дальнейшем в теле Штейнмеца были обнаружены две пули, которые попали уже в труп и явно не могли быть выпущены никем из подчиненных Литтерати-Лоотца. Противотанковые орудия всегда располагаются позади переднего края обороны, который в данном случае пролегал вдоль минного заграждения на улице Дьюлы Гёмбёша. Возможно, солдаты, оборонявшие первую позицию, заметили парламентеров и, неправильно растолковав выстрел противотанкового орудия, как сигнал, тоже начали стрелять, попав в Штейнмеца, который к тому времени был уже мертв. Однако также вероятным является и вариант, что никакого выстрела противотанкового орудия не было, так как в связи с недостатком боеприпасов стрелять из пушки по джипу было непозволительной роскошью.

То, что там случилось на самом деле, теперь уже никогда не удастся выяснить. Наиболее вероятной версией является то, что рассказ Литтерати-Лоотца является неверным с обеих точек зрения, хотя, конечно, джип мог и подорваться на мине.

Группе под командованием второго парламентера капитана Остапенко поначалу больше сопутствовала удача. Несмотря на то что они двигались под огнем, никто не был даже ранен, так как пули ложились у ног парламентеров. Со второй попытки им удалось выйти к немецким позициям, не получив ни царапины. Начальника разведки 318-й дивизии майора Шахворостова успели проинформировать по телефону о гибели первой миссии капитана Штейнмеца, но он не остановил группу Остапенко.

Старший лейтенант Николай Феоктистович Орлов, сумевший выжить в той неудачной миссии, подробно доложил обо всех обстоятельствах случившегося. Немецкие солдаты завязали парламентерам глаза и отвели их на командный пункт 8-й кавалерийской дивизии СС, располагавшийся на горе Геллерт. Вежливо представившись, Остапенко вручил ультиматум самому старшему по званию офицеру, который немедленно связался с Пфеффером-Вильденбрухом. Затем Остапенко провел здесь почти час, непринужденно беседуя с офицерами штаба. После того как Пфеффер-Вильденбрух ответил на ультиматум отказом, группа парламентеров начала выдвижение обратно. «Когда Остапенко сложил конверт обратно в полевую сумку, подполковник предложил каждому из нас по стакану содовой воды, — вспоминает Орлов. — Мы с благодарностью приняли угощение и до дна выпили воду, чтобы промочить пересохшие глотки. Немцы снова завязали нам глаза и, взяв за руки, вывели из помещения. Они снова посадили нас в машину, и мы тронулись обратно». Вскоре делегация доехала до немецких позиций, где их встретил шарфюрер СС Йожеф Бадер, унтер-офицер 8-й кавалерийской дивизии СС, который вспоминает:

«Мой командир приказал мне доставить делегацию обратно на ничейную землю, где я уже встречал их. Мы пошли пешком. Чем ближе мы подходили к нашему переднему краю, тем более интенсивно русские обстреливали нас снарядами, хотя всего несколько часов назад огонь их артиллерии полностью прекратился. Теперь они снова обрабатывали наш передний край. Я предложил советскому капитану, который безукоризненно владел немецким языком, сделать остановку и переждать, пока не прекратится огонь артиллерии, и уже затем продолжить путь. Я также добавил, что не могу понять, почему их солдаты так активно обстреливают наши позиции, хотя они и знают о том, что их парламентеры все еще не вернулись. Но капитан ответил, что у него прямой приказ вернуться со своими людьми как можно скорее. Я приказал группе остановиться, снял с них повязки и заявил им, что не имею намерений совершить самоубийство, поэтому не пойду дальше. Я проследил, как они переходят через нейтральную полосу. Могу с уверенностью заявить, что с нашей стороны никто не стрелял. Мы полностью прекратили огонь, и было слышно только, как вокруг рвутся снаряды противника. Группа начала пересекать небольшое открытое пространство. Когда они удалились примерно на 50 метров, рядом разорвался снаряд. Я тут же упал прямо на живот. Когда я поднял взгляд, то увидел, что впереди идут только двое. Третий без движения лежит на дороге».

Примерно так же о тех событиях вспоминает и Орлов:

«Когда они перевели нас через передний край, с нас сняли повязки и мы пошли в сторону своих. На обратном пути мы двигались гораздо быстрее, чем по дороге туда. Мы прошли примерно полдороги, когда капитан Остапенко повернулся ко мне и сказал: «Похоже, мы сделали это. Нам снова повезло». Как только он произнес эти слова, прозвучали три мощных взрыва. Вокруг нас засвистели пули и осколки. Капитан Остапенко повернулся лицом в сторону немцев и упал на дорогу».

Во время интенсивного артиллерийского налета получили ранения немецкий артиллерийский наблюдатель и несколько солдат. Все говорило о том, что на какой-то из советских батарей не знали о парламентерах, хотя не исключено, что стрельбу вели венгерские зенитные орудия, которые также были развернуты на том участке. В результате обследования тела Остапенко советской стороной, было обнаружено, что он получил в спину два осколка и четыре пули. Если это действительно так, то это подтверждает версию о причастности к его смерти венгерских солдат, так как пули вряд ли могли быть выпущены со стороны советских позиций.

В любом случае ни Остапенко, ни Штейнмец и его водитель не были намеренно убиты немецкими солдатами. Наиболее вероятно то, что все эти смерти были результатом несчастного случая и легкомыслия. Нацисты несут ответственность за смерть миллионов людей, но они никогда, за время всей войны, не убивали парламентеров, прибывших к ним для переговоров.

По свидетельствам очевидцев, третий парламентер, офицер советского 30-го стрелкового корпуса, прибыл на коне с белым флагом в штаб немецкой 13-й танковой дивизии, и его отвели к его командиру генерал-полковнику Шмидхуберу. От имени своего корпуса офицер, который, как описывают, был слегка навеселе, предложил на три дня прекратить огонь для того, чтобы дать немцам возможность подготовиться к капитуляции. Шмидхубер позвонил Пфефферу-Вильденбруху и проинформировал его, что «намерен принять это предложение, чтобы выиграть хотя бы три дня передышки, которой можно будет воспользоваться для пополнения и перегруппировки войск. Командующий «крепостью» в резкой форме ответил, что об этом не может быть и речи. Русский офицер был взят в плен». О дальнейшей его судьбе ничего не известно.

31 декабря по московскому радио передали подробный репортаж о смерти парламентеров. В результате Верховное командование вермахта назначило свое расследование, результатом которого стали новые искажения фактов, помимо тех, о которых уже говорилось выше. В соответствии с комментариями Пфеффера-Вильденбруха, из армейской группы Балька в Берлин была отправлена телеграмма следующего содержания:

«В качестве парламентеров они отправили не двух советских офицеров, а четверых немецких военнопленных. Командование в Будапеште сначала приказало их расстрелять, но затем решило передать их в руки тайной фельдполиции в Вене. По последним данным, этих четверых военнопленных по каналам командования СС и полиции в Вене срочно планируют отправить в ставку фюрера для допроса. В соответствии с находящимися здесь документами, в связи с якобы имевшим место убийством делегации советских парламентеров, о чем ясно заявлялось в передаче советского радио от 31 декабря 1944 г., мы можем заявить следующее.

Отправка в город советских парламентеров, как заявляет советская сторона, на самом деле места не имела.

Мы имеем дело с так характерной для советской стороны очередной подтасовкой фактов, направленной на распространение пропагандистской лжи, лицемерного оправдания маниакального стремления Советов к разрушению и опустошению европейских городов и культурных ценностей».

Таким образом, Пфеффер-Вильденбрух отрицал даже сам факт существования официальной советской делегации, несмотря на то что он, разумеется, знал об Остапенко и, вероятно, про другие группы тоже. Он лгал вышестоящему командованию для того, чтобы прикрыть себя, так как ему было известно о том, что парламентеры находились под защитой международного права. Заявляя о том, что советская сторона прибегла к использованию в качестве парламентеров военнопленных, что было бы нарушением норм международного права уже ею, он поднял градус психоза тотальной войны настолько, что после этого говорить о капитуляции для оборонявшихся стало уже за пределами возможного. В результате сфальсифицированного донесения Пфеффера-Вильденбруха немецкое Верховное командование проинформировало всех командиров на Восточном фронте, что вся эта шумиха вокруг убийства парламентеров является не более чем измышлениями советской пропаганды. А 17 января 1945 г. в адрес командования всех «крепостей» и групп армий поступил запрет принимать советские делегации под предлогом того, что, привлекая туда военнопленных, Советский Союз отказывается от соблюдения международных норм.

О четверых немецких военнопленных нигде больше не упоминалось, не упоминал о них впоследствии и сам Пфеффер-Вильденбрух. Можно легко отнести все эти слухи к немецкой пропагандистской лжи, хотя в дальнейшем американский историк просмотрел соответствующие документы и не обнаружил использования данного факта в пропагандистских целях. Советские власти также хранили молчание, возможно, потому, что действительно прибегали к помощи таких пленных и использовали их в качестве парламентеров, что было незаконно, возможно, оттого, что этих военнопленных просто не существовало в природе. Красная армия часто направляла пленных в стан противника, чтобы подорвать его моральный дух, но в Будапеште это были в основном венгры. Достаточно странным является тот факт, что 21 января Пфеффер-Вильденбрух распорядился, чтобы начальник штаба венгерского I армейского корпуса передал все документы, касающиеся парламентеров, немецкому командованию. Для чего это было сделано, непонятно. И сам Хинди, представший перед Народным судом, так и не смог найти этому объяснение.

Может случиться и так, что здесь лгали все стороны, однако каждый лгал по собственному аспекту дела. Литтерати-Лоотц мог стараться прикрыть себя и свое подразделение от обвинений в смерти Штейнмеца. Советские командиры могли знать, что на момент смерти Остапенко их артиллерия вела огонь по переднему краю противника, кроме того, не в их интересах было бы поднимать тему о четверых немецких военнопленных. Генерал Пфеффер-Вильденбрух, возможно, в свойственной ему манере бюрократа пытался обеспечить материал для использования в немецкой пропаганде. Кроме того, советская сторона не позаботилась о соответствующей подготовке своей миссии: они могли бы по радио предупредить Пфеффера-Вильденбруха о том, что намерены направить к нему парламентеров, но не сделали этого. Наконец, нельзя обвинять оборонявшихся в том, что они установили минные заграждения, или в том, что Штейнмец опрометчиво попытался их преодолеть.

Показательно то, что среди множества военных преступлений, в которых позже обвиняли немецкое военное командование, не включен пункт об убийстве парламентеров, а также то, что другого подобного факта больше ни разу не было зафиксировано за всю войну. Представшего перед судом в Москве Пфеффера-Вильденбруха даже не стали допрашивать по этому делу, а в смертном приговоре, который венгерский народный суд вынес Хинди, среди пунктов обвинения данное преступление не фигурирует. Ко всему прочему, что бы ни пыталась предпринять противоборствующая сторона, Пфеффер-Вильденбрух имел не подлежащий обсуждению приказ удерживать Будапешт, следовательно, ему в любом случае пришлось бы отклонить ультиматум.

Тем не менее советские судебные власти воспользовались данным инцидентом, так как впоследствии они сфабриковали ряд дел, по которым были казнены неповинные немецкие офицеры. В Будапеште козлом отпущения был избран командир 1-го артиллерийского дивизиона дивизии «Фельдхернхалле» капитан Эрих Кляйн. В 1948 г., когда он находился в плену, ему было предъявлено обвинение в смерти Остапенко. Несмотря на применение к нему пыток, Кляйн отказался сознаться в этом преступлении, но все равно был приговорен к смерти, которую затем заменили на 25 лет заключения. Он вышел на свободу в 1953 г. Реабилитация этого человека Российской военной прокуратурой в 1993 г. подтверждает факт, что выдвинутое против него обвинение было чистой фальшивкой.

ПЕРВАЯ ФАЗА. ОСАДА ПЕШТА: 30 ДЕКАБРЯ 1944 Г. - 5 ЯНВАРЯ 1945 Г

Советское наступление началось на следующий же день после того, как был отвергнут ультиматум. На земле открыли огонь сразу тысячи орудий, а с воздуха постоянно висели бомбардировщики, сбрасывающие свой смертоносный груз. Бомбежка длилась ежедневно по семь — десять часов в течение трех дней. Перерывы в огне артиллерии заполнялись авиационными налетами. В переполненных подвалах находили убежище почти миллион мирных жителей. Многие такие помещения получили прямые попадания, похоронив своих обитателей. Гражданское население отваживалось выйти на улицы лишь при крайней необходимости. Прижимаясь к стенам, жители бегом спешили обратно в подвал, неся с собой набранную в колонке воду или полученный в одной из оставшихся открытыми по приказу режима «Скрещенных стрел» пекарен хлеб.

В центре города улицы были покрыты горами битого стекла, свисали оборванные трамвайные провода, валялись поваленные столбы городских фонарей и масса других предметов, которые давно уже не использовались по назначению и превратились в мусор. На булыжнике мостовой здесь и там были разбросаны мертвые тела в изорванной, грязной, окровавленной одежде. Часто у трупов были обнажены шеи и грудь и вывернуты карманы в поисках индивидуальных жетонов, личных документов и ценностей. Глаза были широко раскрыты, руки имели восковой желтый цвет, в ушах и носах застыла кровь. Тела лежали в лужах крови в странных изломанных позах, там, куда их отбросила сила взрывов, у многих не хватало рук или ног. Здания были объяты пламенем. В местах разрывов снарядов в воздухе стоял синевато-желтый дым.

Повсюду лежали горы мусора, сбором которого больше не занимались городские службы. Атаки советских войск поддерживало большое количество тяжелой техники, а также самолеты бомбардировочной и истребительной авиации. Действия пехоты обеспечивал целый авиационный корпус, две артиллерийские дивизии и многочисленные прочие части и подразделения, всего до пятнадцати артиллерийских и минометных бригад и полков (девять артиллерийских бригад различного назначения. — Ред.). Каждая артиллерийская дивизия имела в своем составе по три бригады, имевшие на вооружении по 36 орудий, 76-мм пушек, 122-мм гаубиц или 152-мм тяжелых гаубиц соответственно. Кроме того, дивизии придавался дивизион тяжелых минометов. Действия стрелкового корпуса поддерживали танки, возможно, из состава 39-й (танковой) бригады 23-го советского танкового корпуса, а также нескольких других танковых полков или полков САУ. Во время боев в Будапеште на территории города было подбито около 200 советских танков, что составляет более чем целую танковую бригаду. (Во-первых, советская танковая бригада насчитывала по штату (с ноября 1943 г.) 65 танков. Во-вторых, танки в уличных боях в Будапеште применялись весьма ограниченно. — Ред.)

Венгерское и немецкое командование, напротив, не имели достаточно боеприпасов даже для оставшегося тяжелого вооружения, поэтому каждому орудию разрешалось выпускать в день только ограниченное количество снарядов. К концу декабря мины к крупнокалиберным минометам были полностью израсходованы.

Утром 30 декабря в Пеште линия фронта проходила полукругом по рубежу, который выступом проходил через пригороды Ракошпалота — Ракошсентмихай — Матьяшфёльд — Пештсентлёринк — Пештсентимре — Шорокшар. В тот день в ходе наступления советские войска заняли значительные площади в восточном и южном секторах, там, где была неоднократно прорвана оборона венгерской 12-й резервной дивизии, а в венгерской 10-й пехотной дивизии из боевых подразделений осталось всего три батальона, которые оказались в критическом положении. Венгерскому 3-му батальону 8-го полка, попавшему в окружение в районе Чёмёра, пришлось идти на прорыв, в ходе которого батальон в уличных боях потерял значительную часть личного состава. Продолжая наступление, которое началось в Рождество на участке между Фотом и Чёмёром, советская пехота при поддержке танков нанесла удар через поля вдоль реки Силаш-Патак западнее Матьяшфёльда на Пештуйхей. Венгерский 1-й батальон 18-го полка занял новые позиции вдоль беседок в Ракошсентмихае, но к вечеру он был почти полностью уничтожен в районе местной церкви, несмотря на то что и советская сторона понесла значительные потери. Группа советских солдат, продвинувшаяся до церкви, в результате немецкой и венгерской контратаки была окружена. Ей удалось прорваться только после того, как солдаты вызвали на себя огонь собственной артиллерии и постоянно корректировали огонь артиллеристов по мере хода боя. За грамотную организацию того боя капитан Николай Леонтьевич Николайчук был награжден медалью Героя Советского Союза. Части немецкой 13-й танковой дивизии также предпринимали контратаки. Первая из них была отбита. В результате второй, которую возглавил офицер Генерального штаба подполковник Экешпарре, был отбит западный сектор Ракошсентмихая. Но и эта контратака захлебнулась после того, как были подбиты четыре или пять немецких танков и девять бронетранспортеров.

31 декабря в результате контратаки немецких и венгерских войск был на один день отбит западный сектор Матьяшфёльда, в том числе аэродром. Однако в руки советских солдат попал расположенный по соседству район Цинкота. Южнее части 22-й кавалерийской дивизии СС оставили Пештсентимре, а на одном из внешних участков по улице Иллёи советские войска продвинулись на несколько сот метров в направлении внутренних районов города. Севернее, в районе Ракошкерестур венгерский 24-й дивизион штурмовой артиллерии под командованием майора Барнабаша Бако отразил атаку советских войск, в ходе которой те понесли значительные потери. Один из советских офицеров в звании майора был вынужден совершить самоубийство, чтобы не попасть в плен.

1 января главной целью для наступающих в направлении на Пештуйхей советских войск стал рубеж между Ракошпалотой и Пештсентлёринком, который обороняли подразделения венгерских 10-й пехотной и 12-й резервной дивизий. Наступающие войска в нескольких местах пересекли кольцевую железную дорогу, а несколько танков вышло к речке Ракош-Патак. Первое здание в пределах административной границы Пешта севернее Шашхалома захватила штурмовая группа под командованием гвардии сержанта Адавкина. В тот же день советская 297-я стрелковая дивизия, до этого находившаяся во втором эшелоне, нанесла удар далее на юг через Новое кладбище. Командир 3-го батальона венгерского 38-го полка капитан Дьёрдь Пецхи вспоминает:

«На рассвете бои достигли восточного края Нового кладбища и смещались в направлении Ферихедь. Батарея развернулась в районе морга. Мне прислали в качестве усиления 30 необстрелянных новичков-хунгаристов.

В 8 часов начался артиллерийский и минометный обстрел, который достиг силы, равной которой я еще не видел на венгерской земле. Кладбище ходило ходуном. Солдаты бегом оставляли позиции и пытались найти укрытие в траншее на улице Козма. Мы тоже побежали туда со стороны морга и спрятались в укрытие. Тут началась атака русской пехоты. Из траншеи мы все открыли огонь по надвигавшемуся противнику. Я командовал огнем расположившихся поблизости от меня солдат, будто взводный командир. Тем же самым занимались майоры Густав Кайди и Ференц Йоо. Наш плотный прицельный огонь возымел действие: мы остановили ту атаку…

Перед полуднем появился советский танк, который проломил каменную стену кирпичного завода. Из немецкого танка «Тигр», замаскированного за печью для обжига, к стене пополз унтер-офицер. Когда он точно установил позицию советского танка, экипаж «Тигра» по его команде стал наводить туда свое орудие. Советский танк был подбит одним выстрелом. С наступлением сумерек мы забрались в круглую печь, где уже прятались рабочие из близлежащих домов.

Примерно в полночь противник неожиданно начал атаковать. Мы заняли позиции в коридоре вокруг печи. Русские гнали перед собой венгерских военнопленных, которые кричали: «Мы венгры!» В ответ мы кричали им, что те должны по нашей команде залечь. Под плотным автоматическим огнем русские отошли. Некоторым пленным удалось убежать. Потом во время контратаки нам удалось с помощью ручных гранат полностью очистить территорию завода… На следующий день я и оставшиеся со мной 15 солдат отступили».

2 и 3 января советское наступление в направлении на Пештуйхей продолжалось. На некоторых участках наступающим удалось прорвать оборону вдоль речки Ракош-Патак, несмотря на то что солдатами венгерской 10-й пехотной дивизии было уничтожено пять или шесть танков подразделений первого эшелона. Советские и румынские пехотинцы заняли первую линию обороны, после чего ударили в тыл оборонявшимся, вынудив 3-й батальон 6-го венгерского полка отойти после ожесточенных уличных боев.

К 3 января после тяжелых боев численность венгерской 12-й резервной дивизии сократилась до 10–25 человек в батальоне. Только в тот день 307 венгерских солдат были взяты в плен румынами. Несмотря на многократные попытки немецких и венгерских войск оттеснить противника обратно за речку Ракош-Патак, советские войска продолжали расширять участок прорыва. Для того чтобы укрепить позиции, они снова развернули здесь потрепанную в боях и отведенную в тыл два дня назад румынскую 2-ю дивизию. Командир советского 30-го стрелкового корпуса генерал-майор Г.С. Лазько бросил в бой только что переданную ему 36-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которая переправилась через Ракош-Патак и кольцевую железную дорогу. Южнее части корпуса уверенно продвигались на Пештуйхей. Войска 18-го стрелкового корпуса подошли на 500 м к временному аэродрому на ипподроме, после чего в распоряжении оборонявшихся осталась единственная взлетно-посадочная полоса на временном аэродроме на острове Чепель. Контрудар силами немецкой 13-й танковой дивизии на Альшоракош не увенчался успехом: вышедшие к железнодорожной насыпи танки были уничтожены, а плотный заградительный минометный огонь не позволил пехоте последовать за ними.

В то время произошел один из самых героических эпизодов за время осады. 40-тонная самоходная баржа с боеприпасами, на борту которой находились русские добровольцы из СС, сумела преодолеть 140-километровый путь из Дьёра через минные заграждения на Дунае и подошла к Будапешту на расстояние 17 км, сев на мель у поселка Леанифалу. Только благодаря отсутствию советских войск в каждом венгерском населенном пункте это предприятие не закончилось катастрофой. С помощью венгерского катера и его экипажа удалось доставить часть груза в город, очевидно под прикрытием деревьев вдоль берега. Предпринятые командованием СС попытки организовать транспортировку оставшейся части груза провалились, и позже для того, чтобы снять с мели застрявшее судно, был послан буксир.

Командиры советских корпусов предпринимали ряд шагов для подготовки своих солдат к уличным боям. Прежний опыт, основанный в основном на боях в Сталинграде, говорил, что самым эффективным способом ведения борьбы было дробить подразделения противника на небольшие группы с последующим их уничтожением по одиночке. Соответственно, в каждой советской дивизии формировались специальные штурмовые группы численностью от 15 до 50 бойцов и рядом представителей технических служб (саперов). Такие группы имели на вооружении, помимо легкого стрелкового оружия, станковый пулемет, один или два ручных пулемета, противотанковое ружье, огнемет и одно-два артиллерийских орудия для поддержки огнем прямой наводкой.

Поскольку во время наступления на главном направлении дивизия, как правило, наступала на полосе от 400 до 800 м, в границах двух соседних параллельных улиц, соотношение сил наступающих к обороняющимся должно было составлять не менее чем три к одному. (Это в полевом бою. В условиях же города хорошо обученные и обладающие боевым опытом штурмовые группы могут успешно подавлять сопротивление даже численно превосходящих разношерстных формирований противника — как это и происходило в Будапеште. — Ред.) Штабы должны были следовать непосредственно за наступающими частями, так как в условиях быстро меняющейся обстановки поддерживать связь становилось очень сложно. В связи с тем что совершающие стремительные прорывы подразделения постоянно отрываются друг от друга, в каждом полку создавался резерв, способный быстро перемещаться на нужный участок. Как правило, такое подразделение включало в себя роту автоматчиков, подразделение разведки и группу технической поддержки. Задачей резервного подразделения было быстрое блокирование брешей в критических ситуациях. Артиллерийские наблюдатели располагались в подразделениях первой линии, так как уже на дистанции 100 м обзор был практически перекрыт зданиями и огромными клубами дыма и пыли, образовавшихся после разрывов снарядов.

Линия фронта в Буде и Пеште в период с 28 декабря 1944 г. по 7 января 1945 г.

Ежедневные доклады обеих сторон дают одинаково необъективную картину перемещения войск на фронте. В океане зданий постоянно меняющиеся очертания переднего края можно было обрисовать только приблизительно. Кроме того, при первой возможности перед основной позицией располагались охранение или передовые патрули. Поэтому на любых картах очертания линии фронта являются не более чем приблизительной картиной.

Долгое время действиям войск мешало отсутствие взаимодействия между наступающими армейскими корпусами. Если советский 30-й стрелковый и румынский 7-й армейский корпуса получали приказы от штаба советской 7-й гвардейской армии, советский 18-й гвардейский стрелковый корпус находился в непосредственном подчинении командующего фронтом Малиновского 11 января по рекомендации советского Генерального штаба. Малиновский объединил все наступающие войска в Будапештскую группу войск, созданную на основе 18-го гвардейского стрелкового корпуса.

Командиром Будапештской группы войск был назначен командир 18-го гвардейского стрелкового корпуса генерал И.М. Афонин. Немецкое командование обладало очень ограниченными возможностями для того, чтобы как-то влиять на ход событий. В начале января еще была возможность пользоваться телефонной связью, и венгерские офицеры-разведчики часто получали ценные данные простым обзвоном местных жителей районов, занятых советскими войсками. Однако к середине месяца большая часть линий связи была разрушена, и сообщение с подразделениями на передовой стало возможно поддерживать только через посыльных. В условиях города с нагромождением развалин домов информация о продвижении противника постоянно задерживалась. Поэтому управление войсками все чаще переходило к командирам боевых групп, которым, несмотря на имевшиеся в их распоряжении ограниченные средства, зачастую удавалось отбивать у противника наиболее важные с точки зрения обороны здания и пути прохода по основным магистралям города.

Для того чтобы не допустить дезертирства, венгерских солдат небольшими группами вливали в немецкие подразделения. Немецкое командование для укрепления обороны старалось также использовать технические средства заграждения. Основные узлы, главные улицы и площади города перегораживали баррикадами, проволокой под электрическим током, минными заграждениями и противотанковыми ловушками. Во второй линии обороны за боевыми частями с целью блокировать возможные прорывы советских войск размещали подразделения полиции, жандармерии и другие формирования с более низким уровнем подготовки и оснащенности, как, например, 2-й университетский штурмовой батальон.

В пределах границ Пешта было оборудовано семь почти параллельных рубежей обороны в форме дуги, которая краями опиралась на берег Дуная. Первая линия обороны проходила по периметру южных пригородов и доходила до станции Ракош, затем сворачивала на северо-запад вдоль ручья Ракош. Вторая занимала бульвар Кальмана, Венгерский бульвар и бульвар Роберта Кароя. Третий представлял собой ответвление от второго рубежа в сторону станции Йожефварош и продолжался вдоль улиц Дёжа Дьёрдь и Драва. Четвертая линия обороны проходила по улице Галлера и площади Орци, улицам Фиумай, Роттенбиллер, Синай Мерсе, мосту Фердинанда и заканчивалась на улице Чанадь. Пятый оборонительный рубеж территориально совпадал с Большим (куда входили проспекты Ференца, Йожефа, площадь Эржебеты, проспект Терезы и Святого Иштвана), а шестой — с Малым кольцом Будапешта (бульвар Карой, бульвар Музеум, бульвар Вамхаз). На всех этих рубежах были возведены лишь легкие укрепления, хотя некоторые были оборудованы минными полями и проволокой под током.

В начале января по приказу командования IX горнострелкового корпуса СС из Буды в Пешт были переброшены остатки 271-й народно-гренадерской пехотной дивизии под командованием подполковника Кюндигера. Командовать всеми частями в Пеште было поручено командиру 13-й танковой дивизии генерал-полковнику Шмидхуберу. К тому моменту, по данным венгерской стороны, численность солдат в венгерских батальонах составляла в среднем всего по 150–200 человек при пяти ручных пулеметах, одном станковом пулемете и четырех-пяти минометах. И это количество постоянно сокращалось. По состоянию на 7 января в немецкой 13-й танковой дивизии насчитывалось 887 солдат, а в венгерских 10-й пехотной и 12-й резервной — 507 человек. По состоянию на 14 января в группе Кюндигера насчитывалось 225 солдат и офицеров, а в дивизии «Фельдхернхалле» с учетом приданных венгерских подразделений — 865. Боевой состав 22-й кавалерийской дивизии СС оценивался примерно как 800 человек, во всех других фронтовых частях вместе насчитывалось еще 400 солдат и офицеров. Итого получается 3684 человека. Таким был боевой состав всего Пештского гарнизона, что примерно соответствует одной советской дивизии полного состава.

Пфеффер-Вильденбрух не доверял Шмидхуберу, поэтому назначил в штаб его дивизии в качестве «офицера по политическим вопросам» оберфюрера СС (соответствует званию полковник) Хельмута Дёрнера. При этом, поскольку Дёрнер был боевым офицером, он одновременно стал командиром боевой группы, сформированной из остатков частей и подразделений 13-й танковой дивизии. Однако это назначение не отражало реального положения вещей: несмотря на то что Дёрнер официально был подчиненным Шмидхубера, на самом деле он мог отдавать генералу приказы. Приблизительно 10 января Шмидхубер перенес свой командный пункт с переднего края в Пешт.

ОСАДА ПЕШТА. ВТОРАЯ ФАЗА: 5-18 ЯНВАРЯ 1945 Г. БОИ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА

Ловушка вокруг Пештского плацдарма захлопнулась, и после того, как продолжилось советское наступление в северо-восточном секторе, он потерял свою полукруглую форму. К 5 января после удара советских танков образовался глубокий выступ в обороне в сторону внутренних районов города через Пештуйхей до квартала Зугло. К северу от выступа немецкие и венгерские части продолжали держать оборону в Уйпеште, западных кварталах Ракопалота и Пештуйхея и на южном участке выступа на ипподроме, а также в окрестностях площади Эрш-Везер, Кёбанья и на большей части Кишпешта и Пештсентержебета. Но южнее по течению Дуная в любой момент в окружение мог попасть Шорокшар. В тот момент бои шли уже на острове Чепель, на высотах Кирайердё и Лакихедь. В донесении IX горнострелкового корпуса СС отмечалось:

«Акцент в битве за Будапешт сместился к восточному плацдарму. Бои продолжаются с неизменным ожесточением, противник ведет плотный артиллерийский и минометный огонь. Обе стороны несут значительные потери. Несмотря на потери незначительной территории, оказалось возможным, несмотря на напряженную ситуацию с боеприпасами, удержать наши позиции под мощными ударами противника на всем восточном и северо-восточном участках фронта… Поставки осуществляются крайне скудно, артиллерийских снарядов хватит еще только на один день. Некоторые виды боеприпасов закончились».

В Зугло, где целый день продолжались уличные бои, дивизион штурмовой артиллерии под командованием первого лейтенанта Иштвана Маньоки потерял 70 процентов из 120 человек своего личного состава.

Рано утром 6 января подразделения 22-й кавалерийской дивизии СС оставили Шорокшар. В плотно застроенных районах Пештсентержебета и Кишпешта советское наступление замедлялось ожесточенными боями за каждый дом, но на внешней окраине Кёбаньи сплошной оборонительный рубеж был практически полностью разорван, поскольку пятикилометровый участок перед рубежом обороны венгерской 10-й дивизии в Зугло удерживали всего несколько сот солдат. Еще до того, как 22-я кавалерийская дивизия СС смогла бы прийти на помощь, восточная часть Кёбаньи оказалась в руках русских. В тот же день советские войска захватили также северную часть Кёбаньи и Ракошфальву, что позволило им вывести из строя аэродром на ипподроме в результате артиллерийских ударов с севера и юга.

В этот же день немецкие и венгерские части были вынуждены сдать советским солдатам центральную часть Кёбаньи и восточные кварталы Зугло. Отдельные ударные подразделения советских войск начали продвижение из Зугло и Пештуйхея к станции Ракошрендезо (Ракош-Сортировочная). И только к вечеру они были остановлены 93-м гренадерским полком. В северной части Зугло венгерский 3-й батальон 6-го полка понес большие потери, но сумел удержать свои позиции, которые освещались гигантским заревом от горевшего неподалеку склада лесоматериалов. В Пештсентержебете советские войска, прорвав оборону на участке 12-й резервной дивизии, заняли завод Хоффхера-Шранца, последнее предприятие, на котором все еще продолжали выпускать запчасти для танков и которое поэтому использовалось в качестве танкоремонтных мастерских.

Временный аэродром в северной части острова Чепель с 6 января находился под ударами советской артиллерии, а с 7-го числа его уже нельзя было использовать. В связи с этим немецкая сторона организовала ряд мощных контрударов с целью снова занять ипподром с расположенным там аэродромом. Командир 66-го моторизованного полка майор Шёнинг считал, что эти атаки были бессмысленными, так как он не видел возможности занять здания правее и левее от ипподрома. Между ним и Шмидхубером разгорелся ожесточенный спор, так как последний настаивал на выполнении приказа. Но необходимую для его выполнения пехоту можно было получить лишь за счет оголения оборонительных позиций, которые занимал 2-й батальон 66-го полка, с надеждой, что противник не обратит на это внимания. Десять штурмовых орудий батареи капитана Шандора Ханака, а также группа в составе примерно двухсот немецких и венгерских солдат скрытно сосредоточились для атаки за деревянным забором стадиона. Ханак наблюдал за событиями через дыру в заборе:

«Как только мы заняли позиции, нам сообщили, что в нашу сторону с песнями направляются русские. И действительно они открыто шли на нас, распевая песни, плечом к плечу. Они готовились атаковать, скорее всего находясь при этом в состоянии алкогольного опьянения! Я приказал орудиям открыть огонь. Сбросив забор, мы применили по этой массе осколочные гранаты и пулеметный огонь. Они побежали к трибунам, где и разгорелась кровавая бойня. Наши штурмовые орудия сносили один ряд сидений за другим. Немцы сообщили о примерно восьмистах убитых».

Немецкие и венгерские потери тоже были очень велики. Как вспоминает Шёнинг, «атака завершилась катастрофой меньше чем за час под ураганным огнем русской артиллерии. 13-я разведывательная группа совсем не смогла продвинуться вперед, 2-й батальон 66-го полка при поддержке храбро шедших вперед венгерских штурмовых орудий сумел занять дальний угол ипподрома, но ему не удалось удержать его. К вечеру в наших руках был оборонительный рубеж с разрывами по ипподрому, трибуны и конюшни». Из-за нехватки пехоты дальнейшее продвижение вперед оказалось невозможным. Ипподром так и не удалось вернуть назад.

7 января советские и румынские войска продолжили наступление в Зугло. В Кёбанье 22-я кавалерийская дивизия СС и венгерская штурмовая артиллерия под командованием генерал-лейтенанта Билльнитцера предприняли девять безуспешных контратак, прежде чем к вечеру им пришлось окончательно оставить этот район. Продолжались бои в окрестностях вокзала Кёбаньяальшо и здания MAV (венгерская государственная железная дорога), на улице Вашпай и на идущей параллельно к ней железнодорожной насыпи. Большая часть сил 22-й кавалерийской дивизии СС была уничтожена. В Кишпеште и Пештсентержебете рвались вперед советские гвардейские стрелковые дивизии. В донесении штаба IX горнострелкового корпуса СС говорилось:

«В Кишпеште разгорелись ожесточенные уличные бои. Южнее Восточного вокзала в ходе контратак предотвращены две попытки прорыва линии обороны. Несмотря на то что мы регулярно шерстим штабы и тыловые службы, из-за огромных потерь в нашем распоряжении с каждым днем остается все меньше средств для того, чтобы удерживать фронт. Чрезвычайно опасное положение со снабжением, в особенности из-за отсутствия снабжения с воздуха в нужных объемах. Общие потери в период с 24 декабря по 6 января составили 5621 человек».

8 января советским войскам удалось добиться лишь небольших успехов, в основном на участке 22-й кавалерийской дивизии СС, где ими был полностью взят Кишпешт. Но у станции Йожефварош немецкой пехоте при поддержке трех венгерских самоходок удалось отбить не только здание вокзала, но и часть так называемого Народного парка, возведенного в железнодорожном районе (MAV). Несколько часов подразделения 66-го моторизованного полка выполняли немыслимую задачу. В ходе оперативных перемещений один ефрейтор пытался изобразить массовую оборону, будто бы за каждым столбом, за каждым углом скрывался немецкий солдат. После этой операции он был награжден Рыцарским крестом. Несмотря на все усилия немцев, советские войска все равно прорвали их оборону у железнодорожной насыпи и устремились в Народный парк. На северо-восточном участке Пештского фронта советская атака была еще более успешной. Красноармейцы смогли достигнуть железнодорожной станции Ракошрендезо и углубились в кварталы западнее Пештуйхея. Приблизительно в то же самое время части 7-го румынского армейского корпуса атаковали со стороны улицы Эгреши почтовое отделение. К вечеру после скоротечного боя здание почты было захвачено.

Удары в Зугло вскрыли намерение Малиновского расколоть надвое Пештский плацдарм. В то время как территория, занятая обороняющимися, с севера на юг все еще составляла 15 км, наступавшие с востока советские передовые части уже находились всего в 4 км от Дуная. Ряд предпринятых в районе выступа в Зугло контратак свидетельствует о том, что и немецкое командование было полностью в курсе грозившей оборонявшимся опасности, однако ни одна из контратак не привела к решительному успеху.

9 января советский 30-й стрелковый корпус, имевший подавляющее (преувеличение. — Ред.) преимущество над противником, перешел в общее наступление по боковым улицам Чёмёри с целью захватить станцию Ракошрендезо. Утром, в первые часы, наступление было остановлено, однако из донесений, поступавших из венгерских частей, к полудню натиск значительно усилился, и вскоре стало ясно, что «противник пытается отрезать войска в Ракошпалоте и Уйпеште с целью расколоть Пештский плацдарм. С этой целью он постоянно усиливает натиск в направлении на станцию Ракошрендезо, усиливая наступающую группировку пехотой, танками, используя огнеметы. В результате станция была им захвачена. В полдень передовые подразделения противника обнаружены на территории парка Варошлигет». Для того чтобы избежать окружения, генерал-полковник Шмидхубер отдал приказ незамедлительно эвакуировать Уйпешт. Он был намерен отвести линию фронта назад, к северному участку железнодорожного кольца, что ему на первом этапе удалось, особенно после того, как была отбита станция Магдольнаварош. Но к вечеру среди вагонов с имуществом снова появились советские танки.

В то же время Зугло был уже захвачен советскими войсками полностью, и фронт отодвинулся к железнодорожной насыпи неподалеку от улицы Мексики. На соседнем участке румынский 7-й армейский корпус, захватив ипподром, пересек так называемое Венгерское кольцо на пересечении с улицей Керепеши. Немецкая пехота при поддержке венгерских штурмовых орудий сумела вернуть северо-западную часть Народного парка. В южном Пеште фронт стабилизировался по улице Хатар. В это же время началась эвакуация острова Чепель, который невозможно стало оборонять после советского наступления в Буде и Пеште. Остатки сильно потрепанного немецкого 93-го гренадерского полка влились в 66-й моторизованный полк.

Штаб IX горнострелкового корпуса СС продолжал забрасывать командование группы армий «Юг» отчаянными телеграммами: «Если не наладится снабжение по воздуху, боеприпасов к пулеметам, минометам и полевым орудиям хватит только до 9 января, прочих боеприпасов — до 12 января, фуража и горючего — до 10 января, продовольствия — до 11 января. В Будапеште находятся 3880 раненых, из них 1400 — тяжело. Сложившаяся обстановка требует немедленного решения».

Ночью 10 января дивизия «Фельдхернхалле» отступила от Уйпешта, но не смогла удержаться на оборонительных позициях в районе железнодорожной насыпи. Советские войска, осуществлявшие преследование противника в южном направлении, прорвали оборону вокруг станции Андьяльфёльд и вышли к речке Ракош-Патак в районе улицы Лехель. Кроме того, они заняли станцию Ракошрендезо. Советские и румынские части пересекли Венгерское кольцо на пересечении с улицей Мексики и заняли парк Варошлигет. 2-я рота будапештского полицейского штурмового батальона, а также примерно триста жандармов выбили противника из парка и заняли оборону на его северо-восточной окраине.

Бои в Буде и Пеште до 11 января 1945 г.

В результате совместной с 13-й танковой дивизией атаки они продвинулись до улицы Америки и до улицы Коронг, однако в этот момент имевшийся в их распоряжении единственный устаревший танк «Ансальдо» времен абиссинской войны 1935–1936 гг. был уничтожен. Кроме того, было убито примерно половина солдат полицейских подразделений. В результате советского контрудара силами целой дивизии потрепанной группе пришлось откатиться назад, до улицы Арены, где ее сменила будапештская штурмовая рота под командованием Тибора Кубиньи. Рота очень своевременно предприняла контратаку и при поддержке двух немецких танков сумела вернуть примерно половину территории парка. В южной части Пешта советская гвардейская стрелковая дивизия наступала вдоль улицы Шорокшари в направлении на станцию Ференцварош. К тому моменту была завершена эвакуация острова Чепель.

11 января бои начались в районе городской канализации и на внутренних улицах Пешта. Советские передовые подразделения просачивались по узким улицам и под покровом темноты прятались в развалинах за линией фронта. В районе Андьяльфёльда советская 25-я гвардейская стрелковая дивизия прорвала позиции обороняющихся на речке Ракош-Патак. На опустевших улицах в юго-западной части города немецкие солдаты отступали от одного завода до следующего в направлении бульвара Роберта Кароя. Советские войска преследовали их относительно медленно, так что между двумя сторонами образовалась широкая полоса ничейной земли.

Боестолкновения, которые продлились несколько дней, начались в парке Варошлигет и в Ангольском парке. А в развлекательном парке Видам в ходе боев венгерская 7-я отдельная группа штурмовой артиллерии потеряла всю свою технику. Советские войска овладели станцией Йожефварош. После рукопашного боя советские войска захватили кладбище Керепеши. Перед этим саперы взорвали часть стены вокруг кладбища, чтобы пробить брешь, через которую наступающие солдаты смогли проникнуть на его территорию. Части немецкой 13-й танковой дивизии отошли на улицу Фиумай. С помощью приданных вместо пехоты венгерской штурмовой артиллерии полицейских подразделений удалось отвоевать западную часть площади Орци. Силами венгерской 10-й пехотной дивизии был нанесен контрудар в районе Тёрёкор, в результате чего удалось вернуть утраченные днем ранее позиции. Буксир, посланный за застрявшей на Дунае в районе Леанифалу самоходной баржей, по дороге был обстрелян и получил повреждение. Его команда сумела вплавь добраться до берега в районе Вишеграда и просочиться через позиции советских войск в районе гор (низкогорья) Пилиш, после чего присоединилась к деблокирующей блокировке немецких и венгерских войск.

12 января в результате боев в районе Андьяльфёльда подразделения дивизии «Фельдхернхалле» отошли к рубежу, проходившему по улицам Дагай, Франгепан, Яс и Арена. Теперь большая часть парка Варошлигет, а также улица Роттенбиллер оказались в руках советских войск. Венгерская 10-я пехотная дивизия продолжала удерживать позиции на перекрестке Венгерского кольца и улицы Стефании. Однако им пришлось оставить другой участок обороны после того, как советские войска вышли им в тыл в парке Варошлигет и на примыкающей к улице Фиумай части кладбища Керепеши. 13-я танковая дивизия вместе с группой «Морлин» попытались нанести здесь контрудар, однако атака застопорилась после того, как они сумели вернуть примерно половину территории кладбища. В результате более удачной контратаки силами группы Кюндигера и венгерской 1-й танковой дивизии из района улицы Иллёи и венгерские войска снова вышли к площади Орци и на юго-западную окраину Народного парка и вернули себе большую часть района Тиствишелотелеп.

Около полудня немецкие бронетранспортеры с огнеметами подожгли подходы к площади Телеки, после чего венгерские солдаты заняли две возведенные в этом районе баррикады. Советские войска открыли огонь по площади, рядом с которой горело здание, примыкавшее к баррикадам, после чего баррикады пришлось оставить. Предпринятая на этом участке контратака не увенчалась успехом, поэтому в результате того боя в юго-восточном участке обороны образовался значительный разрыв. Несмотря на то что три дня назад линия фронта здесь сместилась к западу, только теперь румынскому 7-му армейскому корпусу удалось захватить казармы Ференца-Йожефа (Франца-Иосифа) между улицей Керепеши и бульваром Хунгария.

При этом за каждое помещение велись настолько яростные бои, что в одной из атакующих рот был выбит весь офицерский и унтер-офицерский состав.

Трижды оборонявшиеся направляли моторные катера на разгрузку застрявшей на Леанифалу баржи. Но, несмотря на то что всякий раз они возвращались с грузом боеприпасов, этого все равно было недостаточно. Гражданское население с помощью колесных тачек сумело наладить здесь временные понтоны. Оно оказывало помощь при разгрузке. Среди груза оказался и тертый сыр знаменитой венской молочной компании Viener Molkerei.

13 января из IX горнострелкового корпуса СС в штаб группы армий «Юг» ушло следующее сообщение:

«Битва за Будапешт достигла апогея. Восточный плацдарм подвергается непрерывным атакам при мощной поддержке артиллерии, истребительной авиации и танков… В дневное время движение по городу парализовано постоянными авиаударами, направленными в первую очередь по мостам через Дунай. Некоторые из мостов получили серьезные повреждения. Ожидается, что вскоре после 15 января восточный плацдарм будет потерян».

В XIII округе частям дивизии «Фельдхернхалле» удалось остановить советское наступление по улицам Дагай, Леель и Сабольч. В VI и VII округах генерал Афонин решил сосредоточить основные усилия в направлении Западного вокзала и Эржебетского кольца. К вечеру линия фронта здесь пролегала по улицам Байза, Роттенбиллера и Дамьянича. Здесь советские войска контролировали все территории, за исключением южной оконечности парка Варошлигет.

В южной части плацдарма советские войска оттеснили немцев и венгров до площади Орци и снова захватили территорию академии Людовика. Севернее они продавили глубокий выступ в сторону центра города, захватив площадь Михая Хорвата. Группа «Морлин» не сумела организовать успешную контратаку, так как саботажники выкрутили бойки из замков противотанковых орудий. 10-я пехотная дивизия, чтобы избежать окружения, отошла с Венгерского кольца на вокзал Келети. Непрерывные контратаки подразделения штурмовой артиллерии под командованием Шандора Ханака несколько задержали наступление советских и румынских войск, но Ференцштадтский вокзал все равно пал. Гражданское население заставляли покидать подвалы и идти впереди атакующих солдат, призывая обороняющихся сдаваться. Ряд зданий по улицам Подманички и Ракоци по пять раз переходили из рук в руки.

В 4.30 14 января прямым попаданием снаряда был разрушен угловой дом на улице Клотильд. Этот дом использовался как полевой госпиталь. Размещенный в мезонине склад боеприпасов сдетонировал, в результате чего под развалинами здания оказались похоронены примерно триста пациентов и обслуживающий персонал. Бои не утихали ни на минуту. Как говорилось в донесениях штабов немецкого и венгерского корпусов, «в течение всего дня противник продолжал свои ужасающие бомбардировки. Эскадрильи вражеских самолетов сбрасывали бомбы, истребители яростно атаковали улицы. В результате — огромные потери и пожары. Отсутствуют артиллерийские боеприпасы всех типов, заканчиваются боеприпасы к стрелковому оружию. Сохранить хоть какой-то запас можно, лишь запретив солдатам вести огонь. Закончилось горючее, запасы продовольствия находятся на пределе. Катастрофическое положение с ранеными».

В Андьяльфёльде дивизия «Фельдхернхалле» под угрозой окружения была вынуждена спешно отойти с бульвара Роберта Кароя в направлении улицы Чанадь и моста Фердинанда. В VI и VIII округах советские и румынские войска достигли улиц Вёрёшмарть, Рожа, Изабеллы, Роттенбиллера и Бетлена Габора. Был захвачен Восточный вокзал.

Остатки подразделений 10-й пехотной дивизии начали отходить в Буду. На южном участке за развалинами Ференцштадтского вокзала в окружение попала большая часть венгерского 1 — го моторизованного полка. Поскольку возникла прямая угроза захвата советскими войсками центра города, генерал-лейтенант Билльнитцер получил приказ с помощью оставшихся сил штурмовой артиллерии, двух саперных батальонов и экипажей нескольких боевых катеров перекрыть Большое кольцо. Бульварное кольцо заранее было заминировано, а на выходящих от него улицах были построены баррикады.

15 января советские войска захватили Западный вокзал. Южнее они достигли восточного края площади Кальвина. Несколько подразделений через канализацию вошли в Национальный музей, но были остановлены огнем семи или восьми орудий венгерской 10-й батареи штурмовой артиллерии и вынуждены были отойти. Остатки сил 22-й кавалерийской дивизии СС продолжали оказывать сопротивление вдоль улиц Лоньай и Матьяша. На улице Ракоци советские войска опять выгнали из подвалов гражданских лиц и принудили их выкрикивать призывы к сдаче.

Тем временем на улице Тавашмезо красноармейцы атаковали командный пункт боевой группы «Морлин». Венгерские солдаты, находившиеся на посту, поначалу приняли приближающуюся группу за немцев. Лишь в упорном рукопашном бою венграм удалось предотвратить дальнейшее продвижение красноармейцев. Поскольку советские войска уже достигли Большого кольца, остаткам группы «Морлин» удалось вырваться из окружения лишь благодаря наличию у них двух ящиков ручных гранат и поддержке огнем штурмового орудия (венгерское штурмовое орудие на базе танка «Туран» со 105-мм гаубицей. — Ред.). Согласно донесениям из штаба IX горнострелкового корпуса СС, «битва в разгромленном и разбомбленном центре Пешта продолжала бушевать с неослабевающей силой». Тогда красноармейцам уже удалось продвинуться к зданиям восточнее от площади Кальвина.

В вечерние часы полковник Шандор Андраш, командир 10-й пехотной дивизии, и начальник штаба дивизии Бела Ботонд провел офицерское собрание в подвале здания Венгерского кредитного банка. В этом узком кругу они заявили, что немцы проиграли войну. На повестке дня был поставлен вопрос: как закончить боевые действия и установить контакт со стороной противника. После спора оба этих офицера направились на квартиру к Андрашу. Адъютант оперативного штаба Йожеф Биро вспоминает последний разговор с Андрашем, который спросил:

— Осталось ли что-нибудь там, в коробке?

— Немного спиртного, еды, сигареты и сигары.

— Распределите это среди солдат. Не надо провожать меня до дому. Да пребудет с вами Бог. Не говорите никому ничего.

Потом Андраш ушел из подвала, провожаемый изумленным взглядом адъютанта, который никак не ожидал, что он доверит ему свой секрет.

Капитан Генерального штаба Дьёзё Бениовски, у которого родственники проживали в Буде, не решился перейти на советскую сторону. Некоторое время спустя он по форме сообщил в штаб корпуса об «исчезновении» командира и начальника штаба. Там не обратили никакого внимания на эту новость. Примечательно, что оба этих офицера не пытались переманить с собой хотя бы одно из своих подразделений, видимо, венгерские солдаты были настолько сильно перемешаны с немцами, что переход не остался бы незамеченным. Кроме этого, не стоило забывать, что само командование дивизиона было удалено от сражающихся групп. По сути, штаб не имел никакого отношения к руководству ими. Сам Андраш пишет в воспоминаниях:

«Когда я покинул подвал банка и оказался на площади перед укреплениями, моему взгляду предстала картина как из эпохи Нерона. Почти все гостиницы, расположенные на берегах Дуная, были охвачены огнем. Пылала и моя любимая гостиница «Венгрия». На фоне этого пожарища погруженный в темноту Будайский берег выглядел загадочно и зловеще…

Мой первый допрос был проведен прямо в убежище. Меня допрашивал советский полковник. Во время допроса кто-то попытался стянуть с меня наручные часы с запястья рук, которые были связаны за спиной. Я через переводчика просил передать полковнику, что часы данное лицо могло получить в качестве «сувенира». Полковник прикрикнул на моего стражника. Часы так и остались у меня на руке. Когда я дожидался своей судьбы, то увидел, как охранник взял мою сумку. Я схватился за нее и только тогда заметил, что он положил в нее хлеб».

В ту ночь немецкие и венгерские войска, чтобы избежать окружения, отошли от улицы Ракоци к Большому кольцу. При этом немцы взорвали мост Миклоша Хорти. 2-й университетский штурмовой батальон был разгромлен, и его остатки влились в венгерскую 12-ю резервную дивизию.

У бульвара Йожефа уцелевшие солдаты группы «Морлин» и штурмовая артиллерия сдерживали продвижение советских войск.

Бои в Пеште с 10 до 18 января 1945 г.

16 января продолжались бои вдоль Большого кольца, улицы Ракоци, на площади Кальвина, в районе Национального музея и на бульваре Вамхаз. В приказе по 13-й танковой дивизии говорилось: «Небольшие стычки в районе Елизаветинского кольца перешли в тяжелые бои. Особенно ожесточенные бои идут вдоль брешей восточнее Берлинской площади и у Дуная (северный участок)». У площади Кальвина боевая группа 13-й дивизии попала в окружение, и несколько попыток деблокировать ее провалились.

Ночью упал мост Франца-Иосифа. По немецким данным, в него попала бомба, а по мнению венгерской стороны, он был взорван. И то и другое может быть верным: пока в Пеште все еще оставались немецкие и венгерские войска, советская сторона была очень заинтересована в уничтожении мостов, в то время как немцы, наоборот, стремились сохранить их. Советские войска проникли глубоко в центральные районы за улицей Бароша и Елизаветинским кольцом, угрожая разрезать надвое южную часть плацдарма.

Для того чтобы не допустить этого, оборонявшиеся предприняли несколько попыток контратак с целью восстановить положение, однако успехом увенчалась только контратака в районе Елизаветинского кольца. Ожесточенный бой разгорелся также за городской крытый рынок. К этому времени командование группы армий «Юг» проинформировало IX горнострелковый корпус СС, что основной задачей на восточном берегу Дуная должно быть предотвращение расчленения группировки. В данном приказе содержался тонкий намек на возможное разрешение эвакуации войск. Передислокация командных пунктов началась еще за день до этого.

Теперь, когда до захвата Пешта оставались считанные дни, Малиновский отдал приказ румынскому 7-му армейскому корпусу, который уже вышел к Большому бульварному кольцу, потеряв в боях с октября 1944 г. 23 тысячи человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести (более 60 процентов боевого состава), переместиться в Северную Венгрию. Настоящей причиной этого маневра было то, что он просто не желал делиться с румынами победой, хотя сам командующий заявлял, что всего лишь выполняет просьбу румынского Генерального штаба. Командир румынского корпуса Николае Сова с явной неохотой повиновался, что не спасло его от увольнения из армии «за неподчинение». А после того, как к власти в Румынии пришли коммунисты, генерал был осужден на десять лет принудительных работ в Сибири.

17 января началось последнее решающее сражение за Пешт. В 19.25 Пфеффер-Вильденбрух получил разрешение эвакуировать оттуда войска. Теперь единственной задачей немецких и венгерских войск было по двум уцелевшим, хотя и сильно пострадавшим от бомбовых ударов мостам, Эржебеты и Цепному, добраться до Буды. Многие венгерские солдаты намеренно отставали от своих подразделениях, в некоторых подразделениях для того, чтобы сорвать эвакуацию, из машин сливали бензин. Для надзора за исполнением приказа об эвакуации в пылающий центр города венгерское командование направило капитана Генерального штаба Ференца Ковача и капитана жандармерии Ласло Керекеша. Ковач вспоминает:

«Ночью пешком я добрался до бульвара Святого Иштвана. Я обходил многочисленные подвалы, в которых, как мы предполагали, все еще могли находиться венгерские подразделения… Повсюду ждали русских и совсем не горели желанием отправляться в Буду. В одном из подвалов я обнаружил офицера авиации, который, ухмыльнувшись, дал наглый ответ, что лично для него война закончена. Мы ничего не могли с этим поделать».

А в это время несколько тысяч человек собрались возле двух мостов, чтобы под ураганным огнем перебраться в Буду.

Среди них был и квартирмейстер венгерской 1-й бронетанковой дивизии подполковник Алайош Вайда, который позже так описывал те события:

«Отовсюду доносились грубые венгерские и немецкие ругательства. Абсолютная паника, которая особенно усилилась после того, как нам пришлось пройти мимо горящих зданий по узкой улице. Мы уже не соображали, где находимся. Толпа просто несла нас за собой, и не было никакой возможности вырваться. Да это и не имело смысла, потому что тогда мы никак не смогли бы вернуться назад в строй. От горевших зданий исходил нестерпимый жар, на проходившие мимо машины обрушивался град пылавших оконных решеток и других деревянных обломков. Между машинами несколько пехотных подразделений шли пешим маршем. Немецкие фельджандармы на мотоциклах пытались навести хоть какое-то подобие порядка, но без особого успеха. Через каждые 10–20 м приходилось останавливаться из-за очередной пробки. То тут, то там раздавались разрывы прилетевших по навесной траектории мин и снарядов. Громкие взрывы сопровождались пулеметными очередями. Никто не знал, кто и зачем стрелял. Многие пострадали от пуль и осколков. Раненые стонали и кричали от боли. Каким-то чудом нам все же удалось добраться до площади на окраине Пешта перед навесным Цепным мостом. Там перед нами предстала картина настоящего пожарища. Посреди ночи было светло, почти как днем. Через огромные зияющие в мосту дыры была видна вода. В небо задралась задняя часть немецкой военной легковой машины, которая умудрилась угодить в одну из таких дыр. Ее передней части, которая глубоко провалилась в дыру, не было видно. Пассажиры и водитель, скорее всего, погибли. В другом месте стоял горящий грузовик, получивший прямое попадание, который нам едва удалось объехать. Повсюду были разбросаны мертвые тела. Судя по некоторым из них, через них уже много раз переезжали машины».

В так и не отправленном письме жене Бениовски писал:

«Подобно попавшим в ловушку мышам, все мы находимся во власти истребителей. Представь себе затор перед мостом, нагромождение машин одну на другую, после чего начинается настоящий цирк. Огромные многоквартирные дома горели, как факелы, на улицах полно мусора, трупов, обломков обрушившихся стен. Мы едва могли идти».

На узких извилистых улицах продолжались ближние бои. Оборонявшиеся пытались задержать наступавших и обеспечить эвакуацию своих войск, но почти не имевшие боеприпасов солдаты ничего не могли сделать против рвавшихся вперед советских самоходных орудий. На мосты продолжал обрушиваться град снарядов и бомб. Исход продолжался всю ночь, собирая свою дань жертв. Один из немецких солдат вспоминал:

«Пехота покинула Пешт по тому, что осталось от двух мостов через Дунай. Солдаты спасали свои жизни и почти не обращали внимания на бомбежку. Приказ незамедлительно покинуть мосты породил панику. Полицейский батальон генерала (Конрада) Хичлера, понесший тяжелые потери еще до прибытия на плацдармы, за несколько часов потерял от 200 до 300 человек. Части дивизии «Фельдхернхалле», 13-й танковой дивизии и люфтваффе были опустошены ураганным артиллерийским огнем. Мосты постоянно обстреливались, но люди, не обращая на это внимания, шли вперед. Смешавшаяся масса легковых и грузовых машин, крытые брезентом крестьянские повозки, напуганные лошади, беженцы-гражданские, причитающие женщины, матери с плачущими детьми, много, очень много раненых — все спешили попасть в Буду».

Когда в 7.30 мосты наконец были взорваны, на них все еще находилось множество эвакуируемых. Другой немецкий солдат пишет об этом:

«Под интенсивным артиллерийским огнем мы пытались спасти свои жизни. Полученный нами приказ отойти в Буду, пока не были взорваны мосты, по-настоящему напугал гражданское население Пешта. Многие побежали в Буду следом за нами. В возникшей неразберихе некоторые, солдаты и гражданские лица, все еще оставались на мостах в момент взрыва. Но большая часть жертв пришлась не на эти взрывы, а на предшествующий им интенсивный обстрел тяжелой артиллерии».

Некоторые пытаются возражать и вступают в бесполезные споры. Один из участников венгерского сопротивления лейтенант резерва Лайош Гидёфай, вероятно пытаясь спасти мост Эржебеты, исчез без следа. Скорее всего, взрыв раздался, когда он с небольшой группой своих товарищей карабкался по опорам моста в поисках взрывных устройств.

Если смотреть со стороны Буды, Пешт являл собой апокалиптическую картину. Один из бойцов университетского штурмового батальона писал:

«Там, где заканчивался Пешт, в районе моста Маргит, я видел океан огня. Кольцо Святого Иштвана выглядело сплошным раскаленным полукругом, который тянулся до самой стальной громады здания Западного вокзала. Казалось, там должно было погибнуть все живое, и теперь над руинами царят лишь огромные вздымающиеся ввысь языки пламени. Я боялся даже подумать о дорогих мне людях, которые там жили прежде».

После разрушения мостов советским войскам понадобилось еще два дня, чтобы подавить последние очаги сопротивления немецких и венгерских солдат в Пеште, особенно в районе Западного вокзала. (В боях за Пешт немцы и венгры потеряли только убитыми почти 36 тыс., а пленными до 63 тыс. солдат и офицеров. Было подбито и захвачено около 300 танков и штурмовых орудий, много другого вооружения и боевой техники. — Ред.)

ОСАДА БУДЫ. 24 ДЕКАБРЯ 1944 Г. - 19 ЯНВАРЯ 1945 Г

Между 24 и 26 декабря фронт в Буде проходил почти ровной линией между Фаркашретским кладбищем и проспектом Олас. 25–26 декабря советская пехота стала понемногу продвигаться в кварталы, лежащие к северу от кладбища. Почти без боя были взяты верхняя часть зубчатой железной дороги и Кутфёльд. И только в районе Фаркашретского кладбища, у высот Орбан-Хедь и Иштен-Хедь, а также в квартале Сепилона венгерские и немецкие войска сумели организовать рубеж обороны с опорой на господствующие здания, на различном расстоянии от которых оборудовались позиции. 25 декабря первые советские подразделения дошли до квартала Пашарет. А 25 и 26 декабря наспех сформированным отрядам оборонявшихся в нижней части улицы Хювешвольди и в Сепилоне пришлось отступить в направлении больницы Яноша. 25 декабря советское стрелковое подразделение окопалось у одного из зданий больницы в западной части ее территории.

После того как 20 декабря был прорван оборонительный рубеж «Маргит» («Маргарита»), остатки немецких частей отступили в Буду. Большая часть того, что осталось от 271-й народно-гренадерской (пехотной) дивизии, закрепилась в пригороде Келенфёльд и отчасти в районе горы Хармашхатар-Хедь (495 м). Костяк западного крыла обороны, проходившего от Дуная через холм Рожадомб к южному железнодорожному мосту, составляли переброшенные из Пешта части 8-й кавалерийской дивизии СС, которые были усилены за счет сформированного из сборных немецких подразделений так называемого «ударного штурмового батальона «Европа», а также ряда венгерских формирований, таких как университетский штурмовой батальон, батальон «Ваннай», и нескольких небольших отрядов жандармов.

26 декабря выдвинувшиеся из Помажа советские стрелковые подразделения, практически не встречая сопротивления, заняли поселки Будакалас и Бекашмедьер, а 27 декабря они вышли к горе Чилла-Хедь и римским баням, которые немецкие солдаты оставили без боя. Однако до 28 декабря наступавшие со стороны станции Ирем советские войска были остановлены в районе улицы Бечи. Особенно сопротивление оборонявшихся возросло после того, как красноармейцы перебрались через железнодорожную насыпь в районе Аквинкума (остатки древнеримского города. — Ред.) и встретили упорное противодействие противника в квартале Филаторигат. На этом участке линия фронта проходила через Обудайское кладбище и Ремете-Хедь (гору Отшельника).

Позиции между Дунаем и улицей Фехервари занимал будапештский охранный батальон, а между улицей Фехервари и Келенфёльдом — группа Кюндигера (остатки немецкой 271-й народно-гренадерской дивизии), которых впоследствии сменили батальон венгерской жандармерии Галантая и прибывшее из центра города подразделение хунгаристов. Особенно ожесточенные бои шли в южной Буде. Вскоре на этом участке пехотинцы советских стрелковых корпусов проникли во внутренние городские районы. Задачу советским солдатам облегчало отсутствие мало-мальски значительных воинских формирований на оборонительном рубеже противника перед Дунаем. 26 декабря пал вокзал Келенфёльд. Девять немецких танков предприняли контратаку, двигаясь вдоль железнодорожных путей, где скопилось большое количество растянувшихся длинными рядами немецких и венгерских вагонов с боеприпасами и военным имуществом. Когда бойцы советской 316-й стрелковой дивизии принудили танки отойти, один из танков врезался в вагон с боеприпасами, в результате чего произошел ряд мощных взрывов, уничтоживших соседние дома и погубивших примерно сто человек. Это данные неточны, так как в городе, подвергавшемся постоянным обстрелам и бомбежкам, не всегда имелась возможность установить точное количество убитых, особенно оставшихся лежать на «ничейной» земле или погребенных в подвалах зданий. И все-таки 27 декабря бойцам будапештского охранного батальона группы «Морлин» при поддержке батареи 1-го дивизиона штурмовых орудий удалось отбить вокзал.

В период с 24 по 28 декабря университетский штурмовой батальон, осуществлявший патрулирование группами по четыре-пять человек, перекрыл улицы пригорода Тёрёквес между холмом Лато-Хедь и академией Бойай в Хювешвольде. Используя аппаратуру университетского радиоклуба, командиры рот поддерживали постоянную связь друг с другом. Поскольку с Сас-Хедь (Швабской горы) можно было просматривать все окрестности и заметить любое движение, то появляться на улицах очень скоро стало небезопасно. Но русские, очевидно, так и не смогли понять всю слабость обороны на этом участке, где позиции удерживали неподготовленные бойцы. До 28-го числа они предпочли не применять здесь артиллерию и уклонялись от столкновений. В результате в период с 26 по 28 декабря студентам удалось совершить несколько успешных контратак в районе гор Кечке-Хедь и Хармашхатар-Хедь. Тридцать восемь из них при этом так и не сумели пережить свое первое крещение огнем.

28 декабря советские войска наконец заняли больницу Яноша и теперь находились менее чем в 2 км к западу от Дуная и на таком же расстоянии к северо-западу от немецкого и венгерского штабов в подземелье Замка. Целая советская дивизия, построившись в колонну глубиной 200–300 м, нанесла удар в направлении на мызу Варошмайор. Это был самый уязвимый участок в обороне Буды, так как успешный удар в этом направлении мог бы помочь расколоть надвое окруженную группировку и открывал прямой путь на Замковую гору. Поэтому немецкое командование уделяло большое значение прочности обороны на этом участке, которую поручили батальону «Ваннай».

Оборонительные позиции были оборудованы в три рубежа, первый из которых проходил по насыпи зубчатой железной дороги, а второй и третий проходили внутри мызы Варошмайор, вдоль улиц Темеш и Самош соответственно. В нервом эшелоне на насыпи были установлены четыре немецких пулемета МГ-42, рядом оборудованы окопы, минные заграждения, перед которыми была натянута колючая проволока. Мост через насыпь был перегорожен грузовиком. Внизу, у насыпи, были установлены еще пулеметы, которые маскировали ставнями, снятыми с окон, направленные внутрь, в сторону Варошмайор. Здания района были заминированы на случай, если советские солдаты решат использовать их в качестве укрытий. Далее в тыл было оборудовано еще несколько меньших оборонительных позиций. Школу на улице Варошмайор обороняла рота, вооруженная гранатометами «Панцерфауст». На улице Тромбитас было развернуто венгерское зенитное орудие, которое предполагалось использовать против прорвавшихся советских танков. Зенитку замаскировали съемным щитом из персидских ковров из здания оперы. В домах по аллее Олас и улице Ретек несколько квартир были превращены в подобие долговременных огневых точек. Здесь находились не только пулеметы, но и боеприпасы к ним. Позиции охранялись пикетами, которые имели между собой и с командованием постоянную связь по телефонной линии, проложенной в городской канализационной системе. Расчеты выжидали в расположенных поблизости подвальных помещениях и занимали позиции только после того, как им поступала команда по телефону, так как постоянные артиллерийские обстрелы не позволяли долгое время находиться на открытых позициях. После нескольких очередей пулеметчики меняли позиции, чтобы избежать попаданий снарядов советских противотанковых орудий, огонь которых был очень точным. Рядом с каждым солдатом на передовых позициях размещали собаку, которая не позволила бы приблизиться к нему незаметно.

Численность бойцов батальона «Ваннай» составляла примерно 450 человек. Сначала солдат разместили в церкви на территории района Варошмайор, а командный пункт был развернут несколько южнее, на улице Чаба. Из тяжелого вооружения в батальоне имелось две 40-мм автоматические пушки, шесть 81-мм минометов, два противотанковых орудия большого калибра, и еще три орудия были приданы батальону из венгерского артиллерийского дивизиона, развернутого восточнее, на площади Кальмана, и две реактивные артиллерийские установки «Салаши», которые установили перед церковью. Навыки тех из бойцов батальона, что прежде работали в городских коммунальных службах, позволили эффективно использовать для налаживания бесперебойной связи с ударным батальоном «Европа», занимавшим позиции севернее, систему городской канализации.

28 декабря создатель университетского батальона и его тогдашний командир Дьюла Элишер получил приказ действовать совместно с немецким подразделением, занимавшим позиции на западном склоне холма Лато-Хедь. Как он вспоминает, вместе с двадцатью добровольцами он отправился на место назначения, надеясь про себя, что русских, как и прежде, удастся отбросить, не подвергая риску жизнь необученных студентов. Дьюла Элишер так вспоминает о том дне:

«Около полудня после нескольких часов перехода мы оказались вблизи от назначенного места. Было время обеда, и мы зашли в один из домов. Все его обитатели прятались в подвале. Нас угостили отличным супом из чечевицы. Когда я представился, то хозяйка дома сказала, что знакома с моей матерью… Командиром немецкого подразделения, которому мы были приданы, был молодой офицер ваффен СС. Он носил длинную шинель без пуговиц. На шее у него висел Рыцарский крест и автомат. Когда мы направились в прекрасный современный двухэтажный дом, расположенный в большом саду на крутом склонена большом черном концертном фортепиано немецкий офицер раскинул карту и стал пояснять наши задачи. Мы обменялись несколькими фразами по-немецки. Он рассказал, что прежде был учителем в школе. У него был приятный голос и располагающая внешность».

Лежавшее снаружи между домами тело немецкого солдата выдавало наличие на высотках напротив позиций советских снайперов. Другой венгерский офицер вспоминает:

«Наши собственные снайперы со своими винтовками с оптическим прицелом расположились на чердаке одного из зданий. Другие по очереди занимали и меняли позиции на участке шириной 150–200 м. Вскоре на наш левый фланг обрушились вражеские снаряды, и на наши позиции устремились две дюжины русских, но огонь нашего пулемета быстро отрезвил их. Только немногим удалось убежать назад. Они пытались вывести наш пулемет из строя, но пулеметчики успели сменить позицию. Бой ненадолго затих; слышались лишь редкие выстрелы; вскоре русские отступили».

Через несколько минут Элишер был ранен. Разрывная пуля ударила его в плечо (советские войска не использовали разрывных пуль. Попадание разрывной пули приводит к более серьезным повреждениям. Согласно другим источникам, Элишер был ранен осколками снаряда. — Ред.). Еще одна попала в область позвоночника. После того как его отправили в госпиталь, командование принял капитан Лайош Шипеки Балаш, который формально уже с 5 декабря 1944 г. занимал должность командира батальона.

Даже тогда многие из студентов не могли понять, в каком отчаянном положении они оказались. Студент факультета механики и лейтенант резерва ВВС Олаф Самоди вместе с бойцами 2-й роты батальона начал готовить попытку прорыва на горы Хармашхатар-Хедь и Кечке-Хедь. Студенты шли плотной колонной, и, когда они приближались к ресторану «Эрдеи Лак» у западного склона холма Ремете-Хедь, развернутая на вершине советская артиллерия ударила им во фланг. Несколько десятков студентов были убиты или бежали, сам Самоди был ранен. Только немногим удалось добраться до ресторана, где они позже, в начале января, попали в окружение.

29 декабря венгерские подразделения, те, что 27-го числа сумели отбить вокзал Келенфёльд, сумели продвинуться еще примерно на 1,5 км. Но еще до вечера им пришлось вернуться на исходные позиции, так как назначенные для прикрытия их фланга с северо-запада немецкие подразделения оказались не в состоянии поддерживать взаимодействие с ними. Советское же наступление застопорилось в районе железнодорожной насыпи Ладьмани, холма Шаш-Хедь и кладбища Фаркашрет.

31 декабря советские войска заняли насыпь, которая, впрочем, была затем отбита будапештским ударным батальоном. В этих боях батальон понес значительные потери, и ему на замену были направлены две роты под командованием майора Дьюлы Вихароша. Сюда же была переброшена боевая группа хунгаристов в составе сорока бойцов под командованием обер-лейтенанта Белы Колларитша и группа истребителей танков под командованием майора Иштвана Дери. Позже к ним присоединились прибывшие из Пешта солдаты моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» и еще несколько немецких подразделений. Долгое время позиции, на которых были установлены свосьмеренные пулеметные установки, расположенные низко на насыпи и защищенные проволочными заграждениями, были непреодолимыми для противника. Штурмовые батальоны советской 83-й бригады морской пехоты предприняли здесь несколько атак, но солдат, наступавших пешком через 50—200 м абсолютно открытой местности, буквально сносил шквал пулеметного огня, а танки были не способны подняться на насыпь. (За всю Будапештскую наступательную операцию (29 сентября 1944 г. — 13 февраля 1945 г.) безвозвратные потери бригады морской пехоты составили 112 человек (из 7500). — Ред.) Один из советских солдат вспоминает:

«На этом участке мы надолго увязли в боях на одном месте. Нам не удавалось продвинуться дальше, и слово «дамба» с каждым днем приобретало для нас все более зловещий смысл. По серому снегу, грязному от копоти и изрытому снарядами, нам приходилось тащить наших раненых по пустым улицам назад. И если нас спрашивали «Откуда?», единственным ответом было звучавшее под бесконечный аккомпанемент грохочущих снарядов «С дамбы». Для всех нас это слово звучало зловеще и устрашающе… Давно уже бригада отправила на передовую даже телеграфистов, возчиков, санитаров и поваров».

«Страшная» дамба была взята советскими солдатами 11 февраля, когда майор Вихарош наконец поднял над ней белый флаг.

1 января советская 180-я стрелковая дивизия предприняла попытку штурмовать район Варошмайор. После плотного артиллерийского и минометного огня шесть — восемь советских танков при поддержке пехоты, наступавших с улицы Кютволди, опрокинули позиции батальона «Ваннай» с их свосьмеренными пулеметными установками. Но венгерским солдатам удалось уничтожить два танка Т-34 и восстановить положение, отбив насыпь зубчатой железной дороги, где были созданы практически неуязвимые позиции для пулеметов из вкопанных в землю подбитых танков, под которыми были отрыты многочисленные «лисьи норы». Бои разгорелись с новой силой, несмотря на то что расквартированные в больнице Яноша снайперы уверяли, что эти позиции можно взять только ночью. Эта насыпь находилась в руках венгерского командования до 19 января.

Утром 3 января маршал Толбухин с целью отражения попытки деблокирования города отвел из кольца 2-й гвардейский механизированный корпус, 86-ю гвардейскую стрелковую дивизию и 49-ю гвардейскую дивизию. Кроме того, он отдал приказ 46-й армии прекратить атаковать и сосредоточить усилия на предотвращении попыток прорыва. Однако некоторые роты и батальоны продолжали вести в Буде наступательные бои.

Упорные бои велись за холм Рожадомб-Хедь и за холм Шаш-Хедь. Самый крайний на северо-западе города опорный пункт обороны холм Матьяш-Хедь только 3 января семь раз переходил из рук в руки. Этот холм с его крутым южным склоном был особенно важен для обороняющихся, так как без него запланированный прорыв в сторону деблокирующей группировки был бы обречен на тяжелые потери. Здесь удалось отразить все атаки, которые советские войска предприняли с 3 по 7 января.

Потеря холма Шаш-Хедь, господствующей высоты на юге города, открыла бы взору противника весь город Буда, так как, разместив здесь артиллерийских наблюдателей, советские артиллеристы легко сумели бы подавить позиции артиллерии обороняющихся в районе крепости и Замковой горы на юго-востоке, а также временный аэродром в парке Вермезё западнее Замковой горы. Поэтому немцы постарались создать здесь глубокоэшелонированную оборону. От трехсот до шестисот бойцов группы «Беренд» при поддержке подразделения жандармерии заняли непосредственно примыкавшие к холму улицы. Командование расположилось в монастыре и в неуязвимых для бомбовых ударов помещениях сейсмологического института. Группа поддерживала постоянную связь с командованием корпуса, а затем и с деблокирующей группировкой через мощную радиостанцию. Южнее и восточнее холма, напротив казарм Карой-Кирай, и у Фаркашретского кладбища передовые позиции заняли роты 8-й кавалерийской дивизии СС, а за ними расположили батарею зенитных орудий из состава этой дивизии. За территорией кладбища развернулась венгерская батарея зенитных орудий. Из глубины обороны позиции поддерживали венгерские штурмовые орудия, а также противотанковые самоходные орудия «Хетцер» (на базе чехословацкого легкого танка 38(t), с мощной длинноствольной 75-мм пушкой. — Ред.). 12 января советский батальон сумел глубоко вклиниться в оборону юго-западнее от вершины холма. На следующий день положение было восстановлено. Утром 15 января, по немецким источникам, советские войска «при поддержке плотного артиллерийского огня всех калибров сумели овладеть вершиной, однако смелой контратакой вершина была отбита. При этом было захвачено красное знамя советского полка».

Одним из слабых мест в обороне была слабо оборудованная территория, непосредственно примыкающая к холму Шаш-Хедь с юго-востока и юго-запада. Советские войска чрезвычайно активно атаковали наиболее уязвимый участок обороны между холмом Шаш-Хедь и железнодорожной насыпью Ладьмань юго-восточнее. Западнее 13 января советские войска попытались штурмом взять Фаркашретское кладбище, но после того, как им удалось продвинуться на 100–200 м, они были остановлены силами полиции и боевыми группами хунгаристов, которым удалось сохранить под своим контролем юго-восточную часть кладбища. 20 января, после атаки подразделения СС, удалось отвоевать всю территорию кладбища. Оборудовав позиции в склепах кладбища, примерно восемьдесят немцев вместе с венгерскими жандармами и бойцами батальона «Ваннай» удерживали рубеж обороны шириной около 1 км против наносивших удар в полосе 2–3 км советских стрелковых дивизий. Немцам и венграм удавалось сдерживать противника лишь благодаря наличию большого количества автоматического ручного оружия, в особенности скорострельных пулеметов МГ-42. Один такой пулемет обязательно имелся в каждом отделении численностью пять — семь бойцов.

У северного края Фаркашретского кладбища до конца третьей недели января советским солдатам удалось продвинуться не более чем на 100 м, так как обороняющиеся компенсировали здесь свою малочисленность принятой ими тактикой «шахматной доски», которая как нельзя лучше подходила для данного участка. В то время склоны холмов Буды были еще мало населены. Оборонявшиеся занимали оборону в зданиях, которые зачастую располагались одно от другого на расстоянии примерно 50 м. За зданиями оборудовался тонкий оборонительный рубеж, который занимали хорошо вооруженные бойцы. В случае мощной атаки советских войск, направленной в сторону зданий, расположенные там группы бойцов оставляли их, позволяя атакующим создавать глубокий, но узкий выступ. Затем они неожиданно атаковали противника из соседних зданий, ведя по ним огонь с двух сторон, в результате чего отрезали нападавших и захватывали многих из них в плен. Такая тактика, которая с точки зрения традиционной военной науки казалась полной ерундой, тем не менее хорошо проявила себя в Будапеште, если ее брали на вооружение пусть плохо обученные и вооруженные, но имеющей высокий моральный дух и опиравшиеся на хорошее знание местности студенты университетского штурмового батальона, бойцы батальона «Ваннай», солдаты штурмовой артиллерии и некоторые немецкие подразделения.

Хуже всего в смысле оснащения дела обстояли в университетском штурмовом батальоне. Каждой из его рот приходилось оборонять участок 200–300 м, имея на вооружении 8 автоматов Бергмана, 50 винтовок Маузера, 5 легких пулеметов, 2 пистолета и 1 50-мм миномет. При этом на 7—10 дней боев было выдано 20 магазинов к автоматам, 100 патронов на винтовку, 10 магазинов к пулеметам, 10 мин и 775 ручных гранат. Ни одна из рот не имела никакого тяжелого вооружения, оружия пехоты, а боеприпасов должно было хватить максимум на один-два дня интенсивных боев. Это было серьезной проблемой, особенно с учетом того, что в советской армии почти каждый солдат был вооружен пистолетом-пулеметом, его поддерживало просто огромное количество тяжелой боевой техники, ему не нужно было думать о нехватке боеприпасов, о чем красноречиво говорил пропечатанный на ящиках с патронами лозунг «Не экономь!».

Тем не менее советское наступление осуществлялось медленно, части несли значительные потери, что к середине января могло оставить Красную армию совсем без пехоты. В отличие от венгров немецкие солдаты не испытывали трудностей с боеприпасами и техникой. Кроме того, по мере боев и сопровождавшего их роста потерь редеющие ряды выживших, которым больше не было необходимости тонкой линией распылять свои силы по фронту, имели возможность пополнить собственный боекомплект за счет погибших. Особенно сильно им на руку играло то, что потрепанные советские подразделения зачастую занимали разрозненные здания, не создавая при этом сплошную линию фронта. (Это лишний раз свидетельствует о сравнительно небольшой численности советских войск, осуществлявших блокаду города и потихоньку вышибавших со своих позиций его защитников. Вообще на южном участке советско-германского фронта в 1945 г. было явно недостаточно и личного состава, и танков. — Ред.) Пересеченная местность и наличие гражданского населения способствовали ведению партизанской войны, когда солдаты переодевались в гражданскую одежду. Поэтому, даже когда линия фронта после советского наступления сместилась на восток вплоть до улицы Алькот, боевые группы венгерских смельчаков предпринимали рейды в западную часть города, до улицы Дьёрдя Рата и района здания школы на окраине района Варошмайора. Кроме того, они имели возможность использовать городские коммуникации: в частности, солдатам батальона «Ваннай» удалось взорвать советский склад с боеприпасами, к которому они пробрались по водопроводным трубам.

3 января в результате попытки деблокирования города немцами и последующей перегруппировки советских войск натиск со стороны Буды несколько ослаб, и в боях наступило двухнедельное затишье. 10 января оборонявшиеся стали готовиться к прорыву. Для этого им предстояло одолеть советские позиции по улице Бечи и выйти к своим войскам в Сентендре. Однако через несколько дней от данного плана пришлось отказаться, так как IV танковому корпусу СС под командованием обергруппенфюрера Отто Гилле не удалось прорваться к Сентендре и он был остановлен в районе Помажа.

Бои в городе Буда в период с 28 декабря 1944 по 11 февраля 1945 г.

16 января советские части прорвали оборону в районе Шаш-Хедь и южнее высоты Орбан-Хедь. В результате контратаки позиции на Орлиной горе в тот же день удалось вернуть, однако повторить успех у Орбан-Хедь не удалось из-за плотного огня советской артиллерии. В рапорте 13-й танковой дивизии говорилось:

«В течение всего дня была сильная бомбежка силами истребителей противника и артиллерийский обстрел линии фронта, а также территории города, главным образом территорий Замка. Все комплексы зданий, все общественные строения горят. В дневное время по городу невозможно проехать».

С 17 по 19 января западнее высоты Шаш-Хедь советские батальоны предприняли несколько атак в районе Фаркашретского кладбища, но все атаки были отбиты. Чуть выше, у конечной станции зубчатой железной дороги советская пехота при поддержке пяти Т-34 после долгой артиллерийской подготовки смогла прорвать первый оборонительный рубеж. Рота батальона «Ваннай» была вынуждена отступить к западной окраине района Варошмайор. Во время этого боя было подбито три танка Т-34. Боевая группа генерал-майора Билльнитцера предприняла безуспешную попытку ударом от казарм жандармерии на улице Бёсёрмени овладеть улицей Мартонхедь. В свою очередь, советские войска попытались наступать на насыпь южнее кольцевой железной дороги, но тоже безуспешно.

Переброска в Буду венгерских и немецких частей из Пешта способствовала временной стабилизации обстановки в городе. Поскольку никто не предполагал, что советские войска предпримут крупномасштабное наступление через замерзший Дунай, находившиеся у реки кварталы города охранялись лишь силами патрулей венгерской 1-й танковой дивизии. Для того чтобы обеспечить движение техники, некоторые участки улиц были замаскированы циновками и щитами из тростника и камыша.

БОИ НА ОСТРОВЕ МАРГИТ

Еще в начале января советские войска попытались захватить остров Маргит атакой с севера, однако пулеметным огнем резиновые лодки, на которых переправлялись атакующие, были уничтожены. На рассвете 19 января советские пехотинцы высадились на северной оконечности острова и закрепились у бетонных конструкций недостроенного моста Арпад. Для того чтобы выбить высадившийся советский десант, Пфеффер-Вильденбрух направил на этот участок немецкий батальон под командованием штурмбаннфюрера СС (соответствует армейскому званию майор) Карла Веллера примерно сто оставшихся в живых бойцов венгерского 2-го университетского штурмового батальона, а также тридцать шесть солдат противотанковой батареи венгерской 12-й резервной дивизии с четырьмя 75-мм орудиями. Советские солдаты удержали позиции, однако не смогли продолжить наступление на этой негостеприимной земле. Ночью 20 января «немецкий часовой, пост которого располагался в здании спортивного клуба на обращенной к Пешту оконечности острова, заснул, в результате чего до отделения советских солдат сумели перебраться на остров по замерзшему Дунаю. Они заняли здания спортивного клуба и закрепились на средневековых развалинах». К утру 21 января советская сторона имела в западной части острова, в районе электростанции, два плацдарма. Контратакам немецкой стороны препятствовало наличие густой растительности и глубокий снег, в котором застряли два штурмовых орудия. К утру 22 января на плацдармах высадился целый советский батальон с минометами и противотанковыми орудиями.

Утром 23 декабря после плотного минометного и артиллерийского огня советским солдатам удалось рассечь оборону острова надвое в районе пляжа Палатинус. Немецкие солдаты, оборонявшиеся на северном участке, попали в окружение, однако им удалось вырваться оттуда под покровом ночи. Обер-лейтенант Литтерати-Лоотц предпринял самостоятельную вылазку, воспользовавшись броневиком, позаимствованным у немцев:

«Со мной вызвались пойти четверо солдат-добровольцев. Мы сели в броневик и расположились на четырех кучках осколочных снарядов (всего 12 штук). Прицепили к броневику пушку. В полдень по дороге, что связывает один конец острова с другим, мы на полной скорости проехали через позиции ошеломленных русских, по большой дуге обогнули водонапорную башню и достигли средневековых развалин. Затем мои четверо солдат отцепили пушку и обрушили огонь на советские минометы и их расчеты, расположенные на открытых позициях. В это время я прикрывал их огнем автомата, а унтер-офицер Хан разворачивал машину. Все это заняло не более двух-трех минут. Мы расстреляли наши двенадцать снарядов, и, прежде чем русские поняли, кто стрелял по ним, мы уже снова прицепили пушку к броневику и той же дорогой бросились обратно к своим позициям. По дороге мы бросали направо и налево ручные гранаты, из-за чего советские противотанковые орудия, прикрывавшие дорогу, не могли открыть по нас огонь. Поскольку все прошло на удивление гладко, в 15.00 мы снова проделали ту же операцию. Мы вшестером, на этот раз без пушки, но с автоматами и гранатами доехали до площади перед отелем «Надисалло», ведя непрерывный огонь через открытый борт. Задав хорошего перца расположившимся там русским, мы быстро развернулись и уехали. Потерь у нас не было».

В зданиях спортивного клуба на восточной стороне острова измотанные немецкие солдаты не могли больше отражать непрерывные атаки советских войск. Сосредоточенный огонь советской артиллерии и минометов не давал пошевелиться, на те части территории острова, что еще находились в руках обороняющихся, падало каждый час до 6 тысяч снарядов, в том числе 150-мм снарядов, произведенных на острове Чепель, которые советские войска тоже решили использовать. Насильно мобилизованных в Пеште мужчин и женщин из числа гражданского населения заставляли доставлять по льду Дуная на линию фронта снаряды на глазах немецких и венгерских солдат.

Студенты университетского батальона удерживали позиции на пляже Палатинус до 25 января, после чего им пришлось отступить. До 28 января продолжалась перестрелка в районе казино и поля для поло. Последнее здание спортивного клуба пало во второй половине дня. Плацдарм сузился настолько, что советские солдаты зачастую становились жертвами разрывов собственных снарядов. В связи с безнадежной обстановкой на острове немецкое командование разрешило эвакуировать его гарнизон. В числе первых из эвакуированных довелось быть Литтерати-Лоотцу:

«Из-за полной луны мы маскировали тягачи и орудия белыми простынями. Отступление началось в 20.00. Нам удавалось двигаться лишь со скоростью пешехода. Поскольку мост был весь в воронках от бомб, переправа на берег Буды четырех транспортных средств и трех орудий у нас заняла больше трех часов. Зато у нас не было потерь».

По техническим причинам попытка немцев подорвать все еще неповрежденный участок моста не удалась. Отделение саперов под командованием лейтенанта предприняло еще одну попытку, но, когда они поднимались на арку опоры, неожиданно прогремел взрыв. Единственный из выживших украинский доброволец (эсэсовец. — Ред.) сумел в ледяной воде доплыть до берега Буды.

ОСАДА БУДЫ: 20 ЯНВАРЯ — 11 ФЕВРАЛЯ 1945 Г

В Буде после падения Пешта наступило недельное затишье в боях. Линия фронта тянулась от площади Флориана через холм Матьяш-Хедь, район Варошмайор, высоту Орбан-Хедь, Фаркашретское кладбище и гору Шаш-Хедь на севере к железнодорожной насыпи в Ладьмани на юге.

Начиная с 20 января стали ощущаться результаты попытки деблокирования города немецкими войсками, но это происходило только на южном фланге, где с советской стороны артиллерийский обстрел практически прекратился и обороняющиеся смогли приступить к переоборудованию некоторых участков своих позиций. 21 января, когда передовые части деблокирующей группировки находились всего в 35 км от Буды, IX горнострелковый корпус СС передислоцировал свой последний резерв, боевую группу «Дёрнер» (13-я танковая дивизия), из района, прилегающего к Пешту, на юго-западный участок фронта. По планам командования корпуса сосредоточенные южнее Буды силы должны были по завершении подготовительных мероприятий как можно скорее захватить аэродром Будаэрш с целью восстановить воздушный мост для доставки боеприпасов и отправки раненых. Первым в прорыв должны были пойти три штурмовых орудия венгерского 1-го дивизиона, за ними — подразделения саперов и группа «Дёрнер». Все резервы оборонявшихся составляли 800 человек пехоты, 20–25 танков, примерно 30 бронетранспортеров и 12 орудий. Советское командование, которое ожидало, что противник предпримет попытку деблокирования, развернуло юго-западнее Буды 1-й гвардейский механизированный корпус, подчинив его 4-й гвардейской армии.

На севере Буды основной оборонительный рубеж, начиная с 20 декабря, проходил от Обудайского конца моста Арпад через район Кишцелль, холм Матьяш-Хедь и район Чатарка к улице Бимбо. Далее еще долгое время позиции неизменно проходили по северо-восточным склонам холмов напротив Пашарета.

21 января батальону «Ваннай» при поддержке двух штурмовых орудий «Зриньи» Тибора Ратца удалось вернуть район Варошмайор. Но этот успех обошелся батальону очень дорого: было убито и пропало без вести 68 человек, многие ранены, в том числе и 14-летний посыльный Эрвин Галантай, который получил ранение в шею. Ударный батальон «Европа», усиленный студентами, понес примерно такие же потери. Несмотря на то что его бойцами был уничтожен советский огнеметный танк и отбиты несколько зданий между улицей Бимбо и аллеей Олас, среди которых не последнее место занимала вилла, служившая штабом гестапо, в боях были убиты 54 немецких и 13 венгерских солдат.

Южнее больницы Яноша, между насыпью зубчатой железной дороги и Фаркашретским кладбищем, положение противостоящих сил в зданиях и садах на высотах Ингген-Хедь, Орбан-Хедь, Мартон-Хедь осталось неизменным. От кладбища линия фронта шла к высоте Шаша-Хедь, казармам Кароякирая, улице Бочкай, железнодорожной дамбе в Ладьмани вплоть до взорванного железнодорожного моста. Лишь вершина Киш-Шваб-Хедь была на протяжении 400 м нейтральной территорией. Первый рубеж немецкой обороны между кладбищем и Шаш-Хедь проходил по улице Херманд.

22 января 1945 года советские войска начали устранять дорожные заграждения в северной и средней части Будайского плацдарма. Это было очевидным признаком того, что советское командование более не опасалось прорыва кольца окружения извне. Кроме того, усиленные частями, переброшенными из Пешта, они возобновили атаки на всем протяжении плацдарма. Советское Верховное командование не было удовлетворено темпами продвижения 46-й армии, которой за 20 дней боев удалось занять лишь 114 из 722 кварталов Буды.

Фронт в Обуде и на горе Ференц-Хедь постепенно оживал. На холм Рожадомб-Хедь и улицу Чатарка вновь обрушился артиллерийский и минометный огонь. Прибывшие с горы Лато-Хедь советские части смогли на участке шириной 100 м организовать прорыв. Во время этих боев погиб, бросившись на амбразуру пулемета, который, установленный в многоэтажном здании, сдерживал советское наступление, сержант Алексей Исаев. Но на более открытых участках, например между одноэтажными зданиями, продвижение застопорилось. Под покровом тумана обе стороны проводили локальные атаки и контратаки. В донесении IX горнострелкового корпуса СС отмечается:

«Все вражеские атаки отбиты в результате очень тяжелых боев. Бои на некоторых участках все еще продолжаются. Наши и вражеские потери очень высоки».

В ходе боев командующий Будапештской группой войск советский генерал Афонин получил восемнадцать шрапнельных ранений, после чего ему на замену был назначен генерал лейтенант И.М. Манагаров, командовавший до этого 53-й армией.

К этому времени Дунай почти полностью замерз. В одну из ночей два немецких солдата, прятавшиеся пять дней, сумели по Цепному мосту добраться до Буды. Их опытом, правда в противоположном направлении, воспользовались несколько солдат венгерской 1-й танковой дивизии, в основном из числа румын-трансильванцев, служивших в дивизионной пекарне, которую держали на берегу Дуная в Буде в качестве резерва, предназначенного для усиления подразделений, оборонявшихся на этом участке.

Примерно в восемь вечера в тот же день 22 января прогремел взрыв в семиэтажном здании «Регент» на углу проспекта Маргит и площади Мехварт, во дворе которого немцы хранили значительные запасы боеприпасов. В бомбоубежище, которое прежде считалось надежной защитой от бомб, в результате воздушного налета под грудой камней и мусора оказались похороненными на несколько месяцев около трехсот человеческих тел.

23 января обстановка практически не изменилась. В донесении IX горнострелкового корпуса СС за этот день отмечается:

«Сегодня в ходе примерно двадцати отчаянных атак противника силами от роты до батальона при интенсивной поддержке артиллерийского, минометного огня, противотанковых средств и в условиях непрекращающихся налетов истребительной авиации он пытался прорвать фронт на северо-западном и северном участках. За исключением двух выступов, за которые все еще идут упорные бои, мы прочно удерживаем в своих руках линию фронта».

Тем не менее нельзя было игнорировать тот факт, что силы оборонявшейся стороны быстро таяли: потери нечем было восполнить.

24 января большинство прорывов, совершенных атакующими в предыдущий день, удалось блокировать, но, судя по документам IX горнострелкового корпуса СС, в районе площади Верхалом и Киш-Шваб-Хедь, а также между горой Шаш-Хедь и Дунаем продолжались бои «за каждый дюйм земли». Без подхода резервов оборонявшиеся считали удержание позиции невозможным. Даже еще ближе к центру Буды на глазах солдат венгерской 12-й резервной дивизии советские войска готовились нанести удар в районе площади Героев.

В течение ночи на 25 января советские войска атаковали позиции батальона «Ваннай» в районе Варошмайор. Они пересекли насыпь зубчатой железной дороги и заняли западную часть района, но силами университетского штурмового батальона и 3-го батальона 6-го полка их продвижение удалось остановить в районе улиц Чаба, Биро и Самош. Оборонительные позиции у холма Киш-Шваб-Хедь также испытывали значительное давление со стороны наступающих.

На южном участке советские войска захватили значительную часть фабрики по пошиву военной формы на улице Дароци у железнодорожной насыпи зубчатой дороги. Венгерский 1-й дивизион штурмовой артиллерии и немецкая пехота, не обращая внимания на тяжелые потери, целый день пытались отбить здание и вызволить солдат, оказавшихся запертыми в ловушке на верхнем этаже. А в это время советские солдаты с помощью огнеметов прокладывали себе путь к зданиям на южном краю улицы Херманд. Так кольцо окружения начало смыкаться вокруг горы Шаш-Хедь с запада.

26 января продолжалось начатое несколько дней назад наступление советских войск в районе холма Лато-Хедь. В этот день советским солдатам удалось несколько продвинуться вдоль улицы Тёрёквес. Поскольку занимавшие здесь позиции венгерские и немецкие подразделения были сильно измотаны, оборона на этом участке неожиданно рухнула, и полной катастрофы удалось избежать лишь потому, что советские войска в ходе боев также понесли тяжелые потери. На рассвете подразделения Красной армии вышли в район Верхалом. К этому времени оборонявшийся здесь университетский штурмовой батальон потерял уже 70 процентов личного состава. К вечеру бои распространились и на район Резмал.

В здании школы на улице Альдаш, где располагался штаб университетского штурмового батальона, взорвалась бочка с бензином, в результате чего был тяжело ранен командир подразделения капитан Лайош Шипеки Балаш. На его место сначала был назначен капитан Тибор Микулич, а затем — капитан жандармерии Жомбор Надь. К тому времени большинство студентов уже не были годными для участия в боях: те из них, кто выжил, находились в импровизированных госпиталях, где условия содержания были просто ужасными. Было практически невозможно захоронение умерших из-за того, что земля замерзла. Часть раненых лежала в коридорах на командном пункте. Как вспоминает рядовой Денеш Ваш, «я осторожно пробирался через развалины улицы Альдаш, чтобы доставить командиру в его кабинет ежедневное донесение. Когда я пришел к командиру, то увидел, что в его прихожей остался лишь узкий проход шириной где-то в полметра. У обеих стен лежали перебинтованные гражданские и солдаты в гипсе. Меня кто-то дернул за шинель. Это была молоденькая девушка лет восемнадцати — двадцати, белокурая и на удивление хорошенькая. Она умоляюще прошептала: «Возьмите пистолет и застрелите меня…» Я с ужасом увидел, что у нее нет обеих ног».

Советским штурмовым подразделениям удалось снова захватить большую часть района Варошмайор. Командование венгерского I армейского корпуса приказало группе «Сабадош» сменить студентов на позициях, но из-за стремительно ухудшавшейся обстановки обоим подразделениям пришлось вместо этого сражаться бок о бок. Набранная из примерно трехсот солдат тыловых подразделений венгерской 10-й пехотной дивизии группа «Сабадош» была создана в первую очередь для того, чтобы оправдать наличие дивизионного звена командования и отвлечь внимание от того факта, что к концу января примерно 1,5–2 тысячи солдат дивизии так и не участвовали в боях. Наступавшие с улицы Тёрёквес и из района Верхалом советские стрелковые подразделения вышли на перекресток улиц Филлер и Ханкоци Ене северо-восточнее Варошмайора.

В северной части Буды советские войска усилили натиск в направлении высоты Семло-Хедь, улицы Сепфёльди и площади Верхалом. Ночью красноармейцы при поддержке двадцати танков атаковали вершину Киш-Шваб-Хедь с юга.

На Кровавом Лугу (Вермезе) члены будапештского филиала организации «Немецкая молодежь» в возрасте от 13 до 16 лет, которые с помощью карманных фонарей указывали путь на посадочную полосу для планеров, попали под обстрел советских автоматчиков, занявших соседние улицы. После этого пришел конец регулярным поставкам всего необходимого для обороняющихся, несмотря на то что несколько планеров все-таки сумели совершить посадку на южном и центральном участках луга, которые все еще находились вне зоны обстрела советских войск.

На улице Дароци немецкие солдаты при поддержке венгерских 1-го и 10-го штурмовых батальонов наконец сумели выбить советскую штурмовую группу из здания фабрики по пошиву военной формы. Капитан Шандор Ханак вспоминает:

«Мы приблизились к зданию с двумя огнеметами и четырьмя или пятью штурмовыми орудиями. Я видел, как политруки подгоняют вперед своих солдат с автоматами в руках. Русские выпрыгивали наружу за углом забора. Огнемет выпустил туда три раза струю, а затем я послал туда осколочный снаряд. После того как дым рассеялся, я видел, что они все еще выпрыгивали. Наверное, кто-то сильно подгонял их сзади».

Блокированные на фабрике венгерские и немецкие солдаты были освобождены, но вскоре ее территория снова перешла в руки русских.

В это время защитники Буды сдерживали огнем наступление советских войск по льду со стороны Пешта у моста Эржебеты.

Вечером, после того как Пфеффер-Вильденбрух узнал о провале третьей попытки деблокирования города, он собрал военный совет. Генерал-полковник Шмидхубер и еще несколько офицеров предложили идти на прорыв. Предложение было отклонено под предлогом того, что следовало дождаться указаний фюрера. Реакцию офицеров можно было охарактеризовать словами одного из присутствующих на совещании:

«Когда мы выходили из помещения после совещания, некоторые из нас открыто говорили о тупоумии Гитлера. Даже кое-кто из эсэсовцев засомневался в его качествах вождя. Один из них с шумом бросился на выход, громко выкрикнув, чтобы каждый мог слышать: «Теперь я знаю, что наших солдат намеренно бросили в этой бойне в Будапеште!»

27 января, после неудачного завершения последней попытки обергруппенфюрера Гилле деблокировать город, Гитлер отправил в Будапешт личное послание, в котором настаивал на том, что город следовало удерживать до подхода сил деблокирования. К тому времени немецкое командование группы армий «Юг», где считали попытку прорыва безнадежным мероприятием, практически списало город и его защитников со счетов.

Советские войска опрокинули оборонительные позиции у горы Орбан-Хедь и неожиданным ударом захватили Киш-Шваб-Хедь, воспользовавшись подземным проходом через его северо-западный склон. Устранив таким образом последнее препятствие на пути своего наступления, они заняли выступ с Киш-Шваб-Хедь к району примерно в 150 м восточнее Кровавого Луга. В немецком донесении говорилось:

«Обстановка на этом участке стала чрезвычайно серьезной. IX горнострелковый корпус СС имеющимися в настоящий момент силами не сможет остановить мощный удар противника через луг к Дунаю. Для того чтобы не допустить раздробления сил, необходимо ночью с 28 на 29 января существенно сократить линию фронта, отведя войска назад. Возможности развертывания подвижных подразделений для ведения уличных боев ограниченны. Экипажи, техники и солдаты моторизованных частей сражаются в пешем порядке. Наши собственные потери чрезвычайно высоки. Количество раненых превышает число тех, кто остался в строю. На Кровавом лугу была потеряна последняя площадка, пригодная для посадки планеров, возможности снабжения в дальнейшем вызывают опасения. Положение с ранеными шокирует».

Продолжая наступать с холма Киш-Шваб-Хедь, советские части вынудили солдат, все еще удерживающих позиции в районе Варошмайор, отступить к Южному вокзалу и улице Кекгойо.

В северной части Буды немецкие дивизия «Фельдхернхалле» и 13-я танковая дивизия с приданными им венгерскими боевыми группами отошли к церкви в районе Уйлак. Наступавшие с запада советские войска, почти не встречая сопротивления, вышли на западную окраину площади Марцибаньи.

28 января немецкие войска продолжали арьергардные бои в районе площади Жигмонда и у подножия холма Рожадомб. Группа «Сабадош» и подразделения венгерской 10-й пехотной дивизии, которые должны были прикрывать это направление, отступили к бульвару Маргит. Советские войска продолжили наступление из района холма Киш-Шваб-Хедь и вышли на улицу Кекгойо. В 23.00 командованием венгерской 12-й резервной дивизии была предпринята попытка контратаки, которая закончилась неудачей.

На следующий день, 29 января, части 10-й пехотной дивизии и группы «Билльнитцер» с двух сторон предприняли контратаку на Варошмайор и высоту Киш-Шваб-Хедь. Группа «Сабадош» получила подкрепление, двести учеников средних школ, которым за два дня до этого вручили в руки оружие. С ними было около пятидесяти кондукторов автобусов и трамваев, которые оказались «призванными» в батальон «Ваннай», и около сорока человек из отряда «Пронай», насильно мобилизованных. Атака, которую поддерживали штурмовые орудия немецкой 13-й танковой дивизии, захлебнулась в районе Киш-Шваб-Хедь, так как плохо подготовленные венгерские бойцы понесли огромные потери. Кроме того, у них кончились боеприпасы. Наскоро доукомплектованный батальон жандармерии был брошен на тот же участок и первоначально добился некоторых успехов, однако далее его постигла та же участь.

Стало ясно, что советское командование планировало рассечь плацдарм надвое и окружить немецкие и венгерские подразделения, все еще продолжавшие оказывать сопротивление в районе холма Матьаш-Хедь. Штаб IX горнострелкового корпуса СС отправил вышестоящему командованию отчаянную телеграмму:

«Для того чтобы не допустить рассечения плацдарма, в ночь с 29 на 30 января войска корпуса будут вынуждены отойти на новые позиции северо-западнее и севернее в районе Замковой горы. Это будет последним оборонительным рубежом… Ситуация со снабжением угрожающая. Если IV танковый корпус СС не подойдет в самое ближайшее время, будет слишком поздно. Мы подошли к крайней черте».

Последней попыткой спасения ситуации стало создание при 10-й пехотной дивизии боевой группы, в которую вошли артиллерийские наводчики, саперы, бригады обслуживания поездов, сигнальщики и саперы. Их набралось около двухсот человек. Боевую силу они представляли только на бумаге. Поздним вечером командование I армейского корпуса санкционировало очередное отступление к бульвару Маргит.

30 января на рассвете немецкие и венгерские части оставили южную часть острова Маргит. Пфеффер-Вильденбрух назначил генерал-полковника Шмидхубера командовать южным участком обороны Буды. Оставшиеся войска получили приказ сосредоточиться в районе горы Геллерта-Хедь. К тому времени Шмидхубер начал подумывать о том, чтобы самому организовать попытку прорыва, хотя и понимал, что шансы прорваться были мизерными. Однако ему пришлось отказаться от своего намерения после того, как в следующий вечер из штаба корпуса прибыл приказ отвести войска севернее.

Позже в тот же день вал советского наступления достиг площади Кальмана. В районе Варошмайора оборона была полностью разрушена, и лишь немногочисленные группы смельчаков продолжали удерживать позиции в нескольких зданиях по соседству. Первый советский танк Т-34 подошел сюда с улицы Ретек. Сметая на своем пути противотанковые заграждения, он выкатился на угол площади Сена. Артиллеристы венгерской 12-й резервной дивизии, зарядив свои гаубицы, перенацелили их для ведения огня прямой наводкой и поразили танк с первого же залпа. Но второй советский танк переехал гаубицы вместе с расчетами. На улице Ретек обороняющиеся с помощью фанат сумели повредить еще два советских танка, но это уже не могло переломить ситуацию. С северной части площади Сена советские солдаты открыли огонь по последнему важному опорному пункту защитников города перед Замковой горой — в здании почтамта.

На улице Неметвёльди сдались в плен несколько отрядов полиции и жандармерии. Остатки венгерской 10-й пехотной дивизии были переброшены на улицу Фо, в то время как большая часть тыловых служб и штабистов (всего около девятисот человек) предпочла остаться на холме Рожадомб, где попали в плен вместе с запасами продовольствия и материальных средств дивизии. Линия фронта на этот раз стабилизировалась в районе бульвара Маргит, подступы к которому надежно прикрывала группа Билльнитцера, а также остатки отступающих венгерских боевых подразделений и солдат технических служб. Пфеффер-Вильденбрух доносил вышестоящему командованию:

«Началось сражение за Замковую гору… Создание рубежа обороны в нафомождении зданий на Замковой горе, по сути дела, является иллюзией… Для этого необходимо иметь гораздо более значительные силы… В течение всего дня — ожесточенные бомбардировки Замковой горы и сражающихся частей. Неоднократно сообщалось о катастрофической ситуации со снабжением. Ужасное положение 300 тысяч венгерского населения, которое оказалось замкнутым в узком пространстве. Не осталось ни одного целого здания. Огромные потери от обстрелов противника. Возникает угроза голода и эпидемий».

* * *

Советские войска вышли к западной окраине Кровавого Луга на уровне улицы Борш и, атаковав на открытом пространстве, захватили здание школы на улице Белы Кирая, а также базу будапештского ударного батальона, бойцы которого находились в резерве для того, чтобы в дальнейшем принять участие в боях за Замковую гору. Некоторые немецкие и венгерские подразделения продолжали упорно удерживать ряд зданий в северной части луга. Когда советские войска продолжили наступление в направлении Замковой горы, они попали под перекрестный огонь защитников города. Несмотря на плотный огонь советской пехоты, четыре груженых планера сумели с наступлением темноты приземлиться на полосу, освещенную с помощью театральных софитов.

31 января бои на северном направлении несколько ослабели, и линия фронта до конца осады стабилизировалась по бульвару Маргит. Советские солдаты сумели взять верх над студентами, засевшими в кинотеатре «Атриум». Десять — двенадцать добровольцев из числа студентов попытались выбить красноармейцев из кинотеатра, они стали забрасывать темный кинозал ручными гранатами. Но это привело лишь к напрасным жертвам. Дома типовой застройки, расположенные в Буде и у моста Маргит, были превращены немецкими солдатами в маленькие крепости. Квартиры оказались набитыми мешками с песком. Из окон виднелись стволы пулеметов. У горы Шаш-Хедь группа «Беренд» и 1-я батарея 201-го зенитного дивизиона смогли отразить атаку советских подразделений, которым удалось просочиться на северный склон Шаш-Хедь. Советские бомбардировщики и истребители на бреющем полете непрерывно наносили удары по району Замка, разрушая городские здания одно за другим. Солдат и гражданское население выгоняли из домов и направляли на строительство баррикад на улицах, которые вели к Замковой горе. Командир одного из венгерских подразделений зенитной артиллерии отмечал:

«Замок и бульвар Кристины лежат в руинах. От истребительной авиации практически нет защиты. Зенитный дивизион используется в качестве пехоты. Натиск врага очень силен, его преимущество подавляющее. Подразделения утомлены до степени истощения. Явный недостаток провианта. В наличии орудий: 22 зенитные пушки и 29 автоматических зенитных пушек».

1 февраля основной оборонительный рубеж проходил от края острова Маргит, обращенного к Буде, вдоль бульвара Маргит к площади Селля Кальмана, а оттуда — по узкому участку бульвара Кристины к Кровавому Лугу и к перекрестку с улицей Кекгойо, где советские войска угрожали Южному вокзалу. На участке между вокзалом и площадью Селля Кальмана обстановка была запутанной: почтамт и здания на южном участке бульвара Кристины находились в руках немцев, в то время как два дома на северной окраине Кровавого Луга были захвачены советскими войсками. В районе между улицей Кекгойо и горой Шаш-Хедь обстановка была еще более противоречивой. Здесь основной рубеж обороны выдавался выступом на запад, туда, где немецкие солдаты мертвой хваткой цеплялись за Фаркашретское кладбище, улицы восточнее подножия высоты Орбан-Хедь (в основном улицу Мартонхедьц) и улицу Иштенхеди. В то же время советские подразделения заняли улицу Вольфа Кароя напротив главного входа в Фаркашретское кладбище. Линия фронта становилась более понятной на участках от горы Шаш-Хедь до улицы Бочкай, по улицам Каролины и Хамжабеги.

В тот же день острие советских ударов сместилось к юго-западной части Буды. Здесь советские танки при поддержке пехоты ворвались на позиции немецких войск и стали угрожать горе Шаш-Хедь с юга. В то же время удалось отбросить два советских отряда, пытавшиеся наступать по льду Дуная. Хинди докладывал в венгерское министерство обороны:

«Положение со снабжением нетерпимое. Солдатский рацион на следующие пять дней ежедневно будет составлять: пять граммов лярда, один кусок хлеба и конина… В войсках постоянно растет завшивленность, особенно это характерно для раненых, которых складывают в тесных подвальных помещениях. Зафиксировано уже шесть случаев заболевания тифом».

Собранный по нитке отряд защитников предпринял атаку с высоты Орбан-Хедь в направлении холма Киш-Шваб-Хедь с целью отвести угрозу советского удара от Кровавого Луга, но все подошло к кровавой развязке буквально в течение получаса. Оборонительный рубеж удалось стабилизировать лишь на участке от улицы Иштенхедь до площади Кирайхаго.

2 февраля немцы, которые понесли тяжелые потери в уличных боях на улице Мартонхедь и в начале улицы Иштенхедь, отступив примерно на 1 км, сумели замедлить советское наступление только после ряда сдерживающих боев вне сплошной линии фронта. Венгерские войска сумели вернуть здание школы на углу Кровавого Луга и улицы Белы Кирая. В центральной части бульвара Кристины разгорелись упорные бои в районе здания немецкой школы. Согласно докладу штаба венгерского I армейского корпуса, «противнику удалось добиться небольшого вклинения между холмом Киш-Шваб-Хедь и Фаркашретским кладбищем; но до вечера восстановить положение не удалось. Группа солдат противника, атакуя гору Шаш-Хедь, прорвала позиции немецких подразделений, однако, благодаря контратаке венгерских войск, удалось восстановить прежний оборонительный рубеж». Решительный взвод под командованием лейтенанта-сапера Ласло Бенкё все же сумел просочиться через линию фронта в районе площади Селля Кальмана и выбить штаб советского батальона, разместившийся в здании школы на улице Варошмайор.

3 февраля папский нунций Анджело Ротта, представлявший дипломатический корпус в Будапеште, посетил Пфеффера-Вильденбруха в его бункере и заявил, что тот должен обратиться к немецкому Верховному командованию с просьбой положить конец страданиям мирного населения и прекратить дальнейшее его истребление, а также разрушение города. Понимая, что конец осады близок и измеряется ближайшими днями, Пфеффер-Вильденбрух проинформировал немецкое командование о визите нунция. Он запросил о том, существуют ли все еще планы деблокирования города, и выразил надежду получить разрешение на прорыв. Ответом было то, что приказ фюрера остается без изменений и Будапешт следует удерживать до конца.

За гору Шаш-Хедь продолжали вестись ожесточенные бои. На улице Хедьтёте разгорелись уличные бои за каждый дом. Советские войска нанесли удар со стороны высоты Орбан-Хедь и вышли к улице Неметвёльди.

Вечером Хинди провел в своем бункере совещание, на которое собрал всех немногих старших командиров, которым удалось туда прибыть. Каждый из них понимал, что полный разгром стал уже, возможно, делом нескольких ближайших часов. Штабс-капитаны Дезё Немет и Фридьес Вацек снова повторили, что с военной точки зрения положение безнадежное, имеются огромные потери гражданского населения. Они попытались убедить коллег капитулировать в одностороннем порядке. Хинди безнадежным тоном заметил, что не может ничего предпринять: без помощи немцев он не может даже довести команду до своих солдат, а Пфеффер-Вильденбрух просто проигнорирует приказ о сдаче в плен в одностороннем порядке.

4 февраля советские войска из района высоты Орбан-Хедь вышли к улице Неметвёльди и продолжили наступление в сторону Южного вокзала. Это означало, что гора Шаш-Хедь была окружена и с севера. Пфеффер-Вильденбрух по радио доложил вышестоящему командованию, что больше не может удерживать позиции, что оборона рухнет в любой момент. Старательно избегая слова «прорыв», он попросил разрешения на «совершение адекватного тактического маневра», однако все равно не получил на это разрешения.

5 февраля на Кровавом Лугу приземлились последние планеры. Два из них приземлились благополучно, еще три разбились в южной части луга, шестой упал на развалины ресторана, а седьмой врезался в мансарду здания по адресу улица Аттилы, дом номер 31. Как ни парадоксально это звучит, тот день был самым удачным с точки зрения действия ВВС обороняющейся стороны: было успешно доставлено 97 т боеприпасов, 10 т горючего, 28 т продовольствия, четыре бочки с машинным маслом, а также различные запчасти.

Советские противотанковые подразделения уничтожили два немецких танка и противотанковые орудия на площади Кирайхаго, после чего заняли здания, расположенные южнее, севернее и западнее.

Вечером того же дня подразделения 16-го кавалерийского полка СС оставили свои позиции на углу улицы Немет-вёльди и Фаркашретского кладбища, а советские войска вышли на пересечение улицы Дьюлы Гёмбёша и Вольфа Кароя, примерно на 1 км восточнее. Теперь, когда гора Шаш-Хедь практически находилась в окружении, началось уничтожение немецкой части, оборонявшей Фаркашретское кладбище, а также штурм высоты Киш-Геллерт-Хедь и Южного вокзала. Венгерские добровольцы, пытавшиеся контратаковать на улице Каролины, понесли тяжелые потери. Советские войска заняли казармы жандармерии на улице Бёсёрмени и сумели потеснить противника на улице Будаэрши. После того как советские подразделения прорвались по бульвару Кристины у северного края Кровавого Луга, оборонявшаяся сторона больше не могла удерживать здание Главпочтамта. Солдаты покинули здание через запасной выход бомбоубежища, однако при этом понесли еще более серьезные потери, чем предполагалось.

Пфеффер-Вильденбрух снова попросил разрешения на прорыв, заявив, что, если такового не последует, защитники города будут уничтожены всего за несколько дней и уже не смогут более связывать советские силы. Но и теперь он осмелился лишь на робкую завуалированную попытку заявить, что гарнизон будет полностью потерян, если он не получит разрешения на прорыв. Гитлер снова отказал, так как для него, разумеется, продление осады еще на несколько дней было более выгодным, чем возможный успешный прорыв, в результате чего в лучшем случае удастся спасти несколько тысяч солдат, безоружных, нуждающихся в срочной госпитализации. С начала января германское Верховное командование, которое на самом деле уже успело списать Будапешт в потери, было заинтересовано лишь в том, чтобы поиметь как можно больше пользы от обреченных защитников города. Гитлер решил отвести от Арденн фактически свое последнее боеспособное крупное воинское формирование, 6-ю танковую армию СС, и развернуть его в Венгрии, попытавшись перехватить инициативу у противника, независимо от того, что будет происходить в самом Будапеште. Таким образом, упорство защитников ему было нужно лишь для того, чтобы получить выигрыш во времени. Еще более гротескной сложившаяся ситуация становилась оттого, что советские танки на тот момент находились уже всего в 60 км от Берлина.

6 февраля в районе Южного вокзала и на улице Хедьалия бои достигли крайней степени ожесточенности. С советской стороны здесь сражались боевые группы, в состав которых входили офицеры-огнеметчики. В ходе боев на улице Неметвёльди в плен попало около двадцати боевиков местного отделения партии «Скрещенные стрелы», которых тут же расстреляли у кладбища Неметвёльди. Контратака силами 8-й кавалерийской дивизии СС в направлении горы Шаш-Хедь с юго-востока и северо-запада была остановлена крупными силами советских войск. Советские подразделения, наступавшие со стороны холма Киш-Шваб-Хедь, захватили военный госпиталь на улице Кирайхаго, а их товарищи, наступая с запада и юга, выбили немецкие войска с кладбища Неметвёльди. Командование IX горнострелкового корпуса СС в своем донесении пыталось донести до вышестоящего командования всю отчаянность сложившегося положения:

«С учетом наших огромных потерь и превосходства противника в технике невозможно остановить врага на геометрически запутанной территории города, когда оборона даже небольших улочек требует сил не менее батальона. Все наши позиции, за исключением одной позиции артиллерии, прорываются еще в процессе их оборудования».

На горе Шаш-Хедь группа «Беренд» из-за отсутствия боеприпасов и продовольствия была вынуждена прекратить сопротивление. Бои достигали такого накала, что в одном из подразделений обороняющихся, в котором первоначально насчитывалось тридцать восемь человек, к моменту сдачи в плен в живых оставалось всего семеро. В тот же день советская артиллерия начала обстрел позиций артиллерии противника, прикрывающей стык между горой Геллерт-Хедь и Замковой горой.

7 февраля советская пехота и танки заняли северный и западный участки южного вокзала. Далее на юг они вышли к улице Дьюлы Гёмбёша, где завязались настолько тяжелые бои, что некоторые здания по нескольку раз переходили из рук в руки. К вечеру из тридцати двух человек добровольцев, оборонявших улицу Марвани, тридцать были убиты или ранены. На улицах Вилланьи и Бочкай оборонявшимся удалось отразить все атаки советских войск, а из района горы Шаш-Хедь группа немецких солдат численностью до роты сумела пробиться к новому рубежу обороны. Тем временем советские войска и венгерские добровольцы, выступившие на стороне Красной армии, попытались предпринять атаку из здания почтамта в направлении улицы Кекгойо. Но атака была отражена ураганным огнем с немецкой стороны. Красноармейцами были уничтожены последние пулеметные позиции немцев, находившиеся на территории Фаркашретского кладбища.

С наступлением темноты немецкие подразделения предприняли попытку вернуть здание Южного вокзала, но им удалось отбить только западную часть. Кроме того, немцам удавалось удерживать здание на углу бульвара Кристины и улицы Варошмайор. С помощью последнего оставшегося у них танка они сумели отразить советскую атаку от здания Главпочтамта к Замковой горе. На северном участке весь день продолжались упорные бои в районе участка прорыва, в котором участвовали советские огнеметные танки. Но советским частям так и не удалось развить успех в районе бульвара Маргит.

8 февраля советские подразделения из района кладбища Неметвёльди вышли к улице Авар, протянувшейся параллельно южной железнодорожной ветке. С горы Шаш-Хедь наступающие продвинулись в район горы Киш-Геллерт-Хедь. В это время группа венгерских солдат сумела отбить большую часть здания Главпочтамта. Ночью небольшой отряд из состава 102-го венгерского конного батальона химической защиты, которым командовал прапорщик Норберт Майор, осуществил удачную операцию на западной стороне Кровавого Луга. Венгерским солдатам удалось выбить красноармейцев из углового дома по бульвару Кристины и улице Варошмайор. В итоге был деблокирован взвод немецких солдат, которые засели на верхних этажах этого здания. Венгерские солдаты бросились бегом через Кровавый Луг, ворвались в здание, вывели оттуда немецких солдат, которые были способны идти самостоятельно, и бегом вернулись на улицу Аттилы. В тот день на парашютах осажденной группировке было сброшено 4 т припасов. Это было последней доставкой.

IX горнострелковый корпус СС отвел своих солдат на следующий рубеж обороны к восточному краю Кровавого Луга. Большая часть гарнизона Южного вокзала была эвакуирована. Теперь уже командующий немецкой группой армий «Юг» Эрих фон Манштейн (Манштейн уже почти год (с марта 1944 г.) был отстранен от командования; командующим группой армий «Юг» в феврале 1945 г. был О. Вёлер. — Ред.) просил у Гитлера разрешения на прорыв. Все подвалы, переоборудованные в импровизированные госпитали, были переполнены ранеными, несмотря на то что смертность среди них росла с каждым днем. Когда в разрешении вновь было отказано, командование IX горнострелкового корпуса СС сосредоточило остатки своих войск в районе Замка.

Последний командир венгерской 10-й пехотной дивизии полковник Лайош Лехоцки, делая запись в журнале боевых действий, не мог отказаться от своего по-военному сухого, почти бюрократического стиля:

«Господам командующему корпусом и командиру 13-й танковой дивизии (генерал-полковнику Шмидхуберу) мною устно было передано следующее: взывая к чести офицера, я просил о том, чтобы урегулировать с господином командующим корпусом ряд моментов. В условиях, когда продукты и боеприпасы на исходе, продовольственный паек солдата является недостаточным и состоит из конины и куска хлеба, когда боеготовность воинских частей падает на глазах, процветает дезертирство, грабежи и даже переход на сторону противника, нельзя исключать, что рядовой состав может восстать против офицеров… Но лишения солдат не идут ни в какое сравнение со страданиями и мучениями гражданского населения. С этого момента ответственность за все невзгоды ложится на плечи командующего венгерским корпусом генерал-полковника Хинди. Я настоял на ознакомлении с мнениями других представителей корпусного командования. Я заявил, что не вижу другого выхода из этой ужасной ситуации, кроме как отдать приказ о прекращении борьбы».

После этого Лехоцки попрощался со своими приятелями-офицерами и удалился в бункер.

9 февраля позиции немецких войск на вершине горы Киш-Геллерт-Хедь непрерывно подвергались ураганному огню советской артиллерии. Недавно прибывшая в этот район советская 25-я гвардейская стрелковая дивизия и несколько рот венгерских добровольцев из числа перебежчиков при поддержке танков наступали на цитадель со стороны горы Шаш-Хедь.

На позициях немецкой батареи на вершине горы Киш-Геллерт-Хедь разгорелся рукопашный бой. Только в этот день было уничтожено до половины развернутых здесь немецких орудий.

Небольшая советская штурмовая группа, действующая на бульваре Кристины, вновь заняла здание школы на улице Аттилы, тем самым создав брешь в системе обороны Замковой горы. Другая группа, вооруженная огнеметами, пыталась закрепиться в расположенном ближе к центру по улице Аттилы здании, но была выбита оттуда атакой студентов университета при поддержке противотанкового орудия. Со стороны школы двадцать венгерских добровольцев, перебежавших к противнику, попытались проникнуть в соседнее здание. Их командир вспоминал:

«Нашей целью был захват первого этажа… Когда мы достигли поворота на лестничной клетке, то сверху в нас полетела куча ручных гранат. Мы дали залп, но взрывной волной нас разметало по ступеням. Многие были ранены, но у нас не было времени разбираться кто и где, потому что немцы пошли в контратаку… Стену крошили пулями, трещали рамы, раздавались громкие крики раненых. Повсюду лежали тела убитых. Те, кто мог, наверное, могли бы укрыться, но прятаться было негде. Поэтому и мы, и они просто продолжали стрелять. Вскоре, не знаю, сколько прошло времени, у нас не осталось ни одного, кого бы не зацепило… У всех были разбиты головы, сильно шла кровь. Поскольку не осталось никого, кто остался бы цел, делать там больше было нечего, и я отдал приказ отходить. Тяжелораненых несли те, кому досталось меньше. Карабкаясь назад, вниз по лестнице или просто прыгая в находившийся далеко внизу двор, мы двигались к исходному рубежу, пытаясь оттащить туда наших раненых. Между тем немцы обстреливали нас со всех сторон. До соседней школы нам удалось добраться лишь втроем, остальные не смогли преодолеть этот путь и погибли».

К вечеру вершина горы Киш-Геллерт пала. Южный вокзал также полностью перешел в руки русских. Советские солдаты и венгры-добровольцы с боями прокладывали себе путь от одного здания на улице Авар к другому, но прорыв к высоте Нап-Хедь (Солнечная) не удался. В тех боях погибло от сорока до пятидесяти венгров-добровольцев. Линия фронта теперь проходила вдоль улиц Карачоньи, Дьёзё, верхней части улицы Месарош, улиц Хедьалия и Альшохедь. Между железнодорожной насыпью в Ладьмани и улицей Вилланьи царил хаос: часть подразделений обороняющихся была заперта, в то время как прочие, ведя непрерывные бои с советскими солдатами, пробивали себе путь по улицам Каролины и Бочкай и площади Ленке.

10 февраля советские танковые клинья, ударом с горы Киш-Геллерт-Хедь пронзив Дёбрентей, угрожали разорвать связь между немецко-венгерскими группами, которые находились у «цитадели», Будайского замка и в Ладьмани. У Эржебетского моста через Дунай в бой был брошен штрафной батальон, составленный из провинившихся и пониженных в звании советских офицеров. Однако в результате контратаки силами группы «Шёнинг» часть батальона была уничтожена. Особенно упорные бои шли в верхней части улицы Келенхедь. Здесь на советской стороне сражалось много венгерских добровольцев, пытавшихся штурмовать цитадель. Многие из них были уничтожены немцами. Советские солдаты, вооруженные огнеметами, броском через Кровавый Луг заняли здание в южной части улицы Логоди, которое сразу же отбили пятеро бойцов университетского штурмового батальона после тяжелого боя с применением артиллерии. Боевая группа рядового Петера Ноэля атаковала школу на улице Аттилы:

«Мы пошли в бой до наступления рассвета. После того как мы взорвали одну из глухих стен здания, нам удалось застать русских врасплох, после чего мы за десять минут отбили школу, не потеряв ни одного человека».

Ночью советские войска и две роты венгерских добровольцев предприняли атаку на участке в районе Ладьмани. Один из участников того боя Янош Секереш вспоминал:

«То тут, то там мы встречали шедших поодиночке наших раненых солдат. Я нес на себе красный парашютный шелк, и, когда ко мне подходили венгерские солдаты, мы отрывали оттуда красную полоску, чтобы прикрепить ее на кепи. Тонкий слой снега на земле пах бензином и порохом. У подбитых танков лежали обгоревшие трупы. Советские солдаты обрабатывали снарядами территорию на нашем пути». Пятнадцатилетний кадет Эне Шуйански оставил о тех днях такие воспоминания: «Ночью и утром бушевал сильный бой, в основном в районе площади Ленке. Повсюду обгоревшие танки, грузовики, мертвые тела. Наша батарея оказалась рассеяна… Недалеко от нас на улице Миклоша Хорти один из немецких грузовиков получил прямое попадание снаряда и тут же загорелся. Вокруг него еще долго валялись трупы немецких солдат, некоторые были обуглены».

Рано утром 11 февраля передовые советские части приближались к гостинице «Геллерт», расположенной на улице Миклоша Хорти, со стороны близкой к Дунаю. Штаб венгерской 10-й пехотной дивизии, располагавшийся в доме номер 16, к тому времени уже был полностью разоружен. Множество венгерских солдат на карачках выбирались из подвалов и, пошатываясь, брели в плен в сторону Будафока.

Поздним утром защитники железнодорожной насыпи в Ладьмани по приказу майора Дьюлы Вихароша выбросили белый флаг. Южнее горы Геллерт-Хедь сохранились отдельные очаги сопротивления, большинство немецких солдат отошли к Замковой горе. В XI округе к полудню бои практически прекратились, правда, один из советских джипов, водитель которого беззаботно вел машину в сторону площади Святого Имре, был подбит из немецкого гранатомета, очевидно, одним из солдат, решивших продолжать свою собственную войну.

В гостинице «Геллерт» командующий венгерской зенитной артиллерией полковник Йожеф Козма пояснил штабу 102-го зенитного дивизиона, что он рассматривает дальнейшее сопротивление или попытку прорыва бессмысленными. В полдень, совместными силами разоружив большинство немецких солдат, артиллеристы вывесили над зданием штаба дивизиона белый флаг, а вечером того же дня все отказавшиеся сдаться немецкие солдаты были уничтожены солдатами Козмы и советскими подразделениями в ходе рукопашного боя в подземных проходах. В 19.00 советские подразделения заняли госпиталь, оборудованный в часовне в скале (Сиклакапольна). К этому времени практически по всей Буде сопротивление было прекращено.

Глава 4. ПОПЫТКИ ДЕБЛОКИРОВАНИЯ

Среди историков различных стран обычно принято считать Битву на выступе «последней попыткой наступления», предпринятой Гитлером. Это не совсем верно. В период с 1 января по 15 марта только в Венгрии было предпринято не менее пяти попыток немцев перейти в наступление. Сюда относится ликвидация советского плацдарма на реке Грон, операция Friihlingserwachen («Весеннее пробуждение»), а также три попытки деблокировать Будапешт. Силы и средства, привлекаемые для решения задач этих наступлений, а также размеры территорий, которые в результате захватывались, можно сравнить по крайней мере с наступательной операцией в Арденнах. По мнению Гитлера, к концу 1944 г. Венгрия стала главным театром военных действий, и вермахт разворачивал здесь гораздо большие силы, чем где-либо еще, пытаясь стабилизировать положение.

Было запланировано проведение трех крупных наступательных операций с целью деблокировать окруженный Будапешт и восстановить восточный участок рубежа «Маргит». Но целью операции, вопреки общепринятому мнению, вовсе не было спасение гарнизона города. Дополнительные силы направлялись в Венгрию исключительно для того, чтобы бросить их на чашу весов там, где Гитлер планировал дать последнее, решающее сражение. С этой целью к февралю 1945 г. в Венгрию были переброшены все имевшиеся резервы, в том числе почти половина танковых дивизий Восточного фронта. Гитлер отчаянно надеялся на то, что в результате ему удастся добиться здесь успеха.

На тот момент последним источником горючего для войск Германии стали нефтяные поля Западной Венгрии (а также Австрии. — Ред.). Этот фактор, а также необходимость защитить Вену делали театр военных действий Венгрии чрезвычайно важным. С осени 1944 до апреля 1945 г., в период, когда первые советские танки подошли к Берлину на расстояние 60 км, каждое совещание в ставке фюрера начиналось с хода боев в Венгрии. (Советские войска вышли на Одер и захватили Кюстринский плацдарм, примерно в 60 км от Берлина, 30 января — 3 февраля 1945 г. — Ред.) Один из его адъютантов Герхард Больдт вспоминает о той ошибке, что он совершил в феврале, когда готовил карты:

«Генерал-полковник Гейнц Гудериан начал комментировать обстановку на театре военных действий в Венгрии. Еще не договорив первое предложение, он остановился и бросил на меня тяжелый взгляд. Гитлер уставился на меня с непроницаемым выражением лица, а потом устало откинулся в кресле. Я поспешно, заикаясь, что-то несвязно пробормотал, желая в душе, чтобы подо мной разверзлась земля и поглотила меня. Карты Генерального штаба стопкой лежали перед Гитлером в обратной последовательности, сверху — Курляндия, а в самом низу — Венгрия».

С самого начала Гитлер настаивал на том, чтобы Будапешт был удержан, и запрещал любые попытки прорыва войск из города. 24 декабря 1944 г., когда кольцо окружения сомкнулось еще не полностью, он направил в Венгрию IV танковый корпус СС, а также 96-ю и 711-ю пехотные дивизии, всего 60 тысяч солдат и офицеров и около 200 танков. (Очевидно, автор посчитал только танки. Однако в ударной группировке немцев было до 500 танков и штурмовых орудий (всего три танковые и три пехотные дивизии, части двух танковых дивизий). — Ред.) Командование группировкой было поручено обергруппенфюреру СС Отто Гилле, недавно высоко отмеченному командованием за прорыв из окружения в районе Черкасс. (Имеется в виду Корсунь-Шевченковский котел, из которого в ходе настоящей бойни вырвались жалкие остатки окруженной группировки. — Ред.) Гиммлер отправил Гилле телеграмму, где отмечал, что Гитлер выбрал именно его, как офицера, имевшего самый богатый опыт боев в окружении, а также за то, что его корпус проявил себя как лучшее соединение на Восточном фронте.

Дорогая цена этих попыток деблокирования вскоре начала сказываться. Переброска IV танкового корпуса СС за Дунай лишила резервов район Варшавы. Это позволило советской армии 12 января 1945 г. разметать немецкую оборону в районе Вислы. Танки маршалов Г. К. Жукова и И.С. Конева катились (так у автора. — Ред.) вперед, пока не уперлись в Одер, где остановились только потому, что советское командование не стало продолжать наступление. (В ходе Висло-Одерской операции советские войска продвинулись на глубину до 500 км, прорвав семь оборонительных рубежей, отражая контрудары. Тылы отстали, возникла угроза контрударов с флангов. — Ред.)

Между командованием группы армий «Юг» и Гудерианом существовали разногласия относительно того, как будут использованы войска после перегруппировки, однако они были едины в том, что Будапешт следует как можно скорее оставить, дав гарнизону разрешение на прорыв. Почти каждый день они просили об этом Гитлера, но все было напрасно.

Было необходимо сделать сложный выбор между двумя возможными маршрутами, по которым двигалась бы деблокирующая группировка. Удар с южного направления, из района Секешфехервара (под кодовым названием «Паула») был более протяженным и требовал дополнительно 900 кубических метров горючего и пяти дней. Удар с севера (операция под кодовым названием «Конрад») предполагал наступление на меньшее расстояние, нес в себе больше элементов неожиданности для противника, но одновременно и больше риска из-за характера местности, на которой предстояло действовать войскам. Несмотря на то что Гудериан больше склонялся к первому варианту (операция «Паула»), его личный представитель генерал-полковник Вальтер Венк, которого сумели убедить доводы представителей группы армий «Юг», а также Верховное командование все-таки высказались за операцию «Конрад», как за более стремительную.

28 декабря, после проведения перегруппировки, немецкие войска начали выдвигаться в Венгрию. В надежде на то, что советские войска пока не успели построить здесь прочную оборону, немецкое командование отдало приказ о наступлении еще до прибытия всех сил. На тот момент к месту дислокации успело прибыть примерно 32 процента 5-й танковой дивизии СС «Викинг», 66 процентов 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» и 43 процента 96-й пехотной дивизии. От 711-й дивизии вообще не было никаких вестей. Перегруппировка продолжалась до 8 января. 7 января Гудериан прибыл в город Тата, чтобы наблюдать за ходом операции. Министр обороны салашистского правительства Венгрии Карой Берегфи предложил, чтобы венгерские войска также приняли участие в операции. Однако предложенные им соединения, в частности 1-я гусарская дивизия, 2-я танковая дивизия и 23-я резервная дивизия, были слишком потрепаны, чтобы участвовать в наступательных боях. Генеральный инспектор Гонведа генерал-лейтенант Дьюла Ковач был очень расстроен, когда узнал, что у генерал-полковника Балька просто нет времени, чтобы обсудить с ним детали парада войск, после того как они войдут в Будапешт.

ОПЕРАЦИЯ «КОНРАД I»

Вечером 1 января IV танковый корпус СС, только половина которого успела прибыть в Комаром, неожиданно нанес удар в районе города Тата. Одновременно 96-я пехотная дивизия переправилась через Дунай севернее на катерах и создала в тылу советских войск два плацдарма. В ходе операции впервые приняли участие в боях два венгерских батальона отдельной венгерской боевой группы СС «Ней» (позднее стала бригадой). Эти подразделения были приданы дивизиям СС «Викинг» и «Мертвая голова» как мотопехота, предназначенная для борьбы с советскими танками. Наступающие немецкие войска заняли горы Герече (низкогорье, высота до 634 м), но 6 января 1945 г. в районе Бичке и Жамбека они были остановлены советскими войсками.

Против наступающих действовали два географических фактора: во-первых, горы Герече и Пилиш (также низкогорье, до 699 м) хорошо подходили для создания советскими войсками оборонительных рубежей, где советская противотанковая артиллерия контролировала дороги. Во-вторых, длинный и узкий карман вдоль Дуная, который мог образоваться в случае успешного прорыва, мог быть так же легко перерезан советскими войсками. Необходимым условием для этого было то, что оборонявшиеся здесь советские войска должны были замедлить темпы продвижения немецких танков и обеспечить достаточную свободу маневра резервами.

В период с 26 по 31 декабря маршалы Толбухин и Малиновский отвели глубоко в резерв прежде активно действовавшие в первом эшелоне соединения, оставив для отражения удара немецкой деблокирующей группировки один танковый, четыре механизированных и три кавалерийских корпуса, всего примерно пятьсот — шестьсот танков. (На направлении главного удара немцы и венгры имели значительное преимущество в танках и самоходных орудиях, а также в людях, однако в небе господствовала советская авиация. — Ред.) Некоторые советские дивизии были переброшены сюда с других участков, в частности, 19-я стрелковая дивизия заняла позиции на Дунае в районе Адони, прибыв туда с южного берега озера Балатон и преодолев за полтора дня расстояние 190 км. Толбухин держал так много войск в резерве, пока положение не стало критическим, так как переоценил силу немецких войск на этом участке фронта. В результате его оборонявшиеся войска понесли значительные потери, но, в отличие от немцев, у которых резервов не осталось совсем, маршал сумел сохранить свободу маневра. В день наступления Нового, 1945 года в составе советских соединений и частей, сосредоточенных в Карпатском регионе, было примерно 2130 танков и САУ, в то время как немецкая группа армий «Юг» располагала всего половиной этого количества (1050 единиц), из которых более половины нуждались в ремонте (см. табл. 12).

2 января 1945 г. в бой вступил советский 18-й танковый корпус, а 3 января — еще три подвижных соединения. Главной целью немецкого удара был Бичке. Здесь 3 января против немецкой дивизии «Викинг» действовал один тяжелый танковый полк, четыре полка САУ, три стрелковые дивизии, одна механизированная бригада и шесть батальонов технических служб — вдвое или втрое больше войск, чем было у немцев.

Попытки деблокирования. ОПЕРАЦИИ «Конрад I и II» (1—12 января 1945 г.).

То же происходило и на любом другом участке на всем протяжении полосы наступления немецких войск. (Превосходство в живой силе и в танках (включая штурмовые орудия) было у немцев и венгров. — Ред.) Сюда же 4 января из района Адони был переброшен советский 1-й гвардейский механизированный корпус. Таким образом, на направлении главного удара деблокирующей группировки немцев было развернуто не менее пяти советских механизированных, танковых и кавалерийских корпусов (с большим некомплектом в технике и в людях. — Ред.), которые блокировали любую попытку прорвать кольцо окружения в районе Будапешта. Немецкой группировке, действовавшей на северном участке, удалось все же 6 января захватить Эстергом, а 8-го числа — Пилишсентлелек.

Потери немецких и венгерских войск в период с 1 по 7 января достигли 3500 человек, почти 10 процентов боевого состава IV танкового корпуса СС, убитыми, ранеными и пропавшими без вести; также было потеряно 39 танков и штурмовых орудий. (Данные о потерях сильно преуменьшены, что было особенно свойственно немцам в 1954 г. — Ред.)

В это время маршал Толбухин готовился и к предотвращению попытки прорыва из Будапешта. По его приказу были возведены оборонительные рубежи с противотанковыми орудиями, позиции на которых были обращены как в сторону, откуда могли действовать деблокирующие войска противника, так и на угрожаемые направления, где были возможны попытки прорыва изнутри кольца окружения. 3 января командующий фронтом приказал прекратить наступательные бои в Буде с целью высвободить дополнительные силы. По состоянию на 6 января в районе между Жамбеком и Тиннье было сосредоточено семь дивизий, что грубо соответствовало численности всего гарнизона немецких и венгерских войск в Будапеште. В случае если Будапештский гарнизон решился бы на прорыв, ему предстояло сначала преодолеть кольцо окружения вокруг города, а затем, после долгого марша, вступить в бой со вторыми эшелонами, выделенными специально для этого. Поэтому шансы организовать прорыв на любом направлении, кроме северного, были более чем сомнительными, а попытка прорваться на севере могла бы увенчаться успехом только при условии, что удары деблокирующей группировки в районе гор Пилиш не прекратятся, как это произошло в реальности.

Гудериан, не зная реальной обстановки, планировал задействовать защитников города во встречном наступлении: помимо того, чтобы удерживать столицу, им предстояло организовать удар в северо-западном направлении, чтобы оказать поддержку частям, действующим извне. Командование группы армий («Юг». — Пер.) было настроено более реалистично, поэтому рекомендовало, чтобы гарнизон города 9 января оставил восточный плацдарм и совершил попытку прорыва на северо-запад или, если такая попытка не увенчается успехом, разбившись на небольшие боевые группы, с боями стал бы прорываться из кольца окружения. Но и это предложение было отвергнуто Гитлером.

ОПЕРАЦИЯ «КОНРАД II»

Неудача наступления на северном участке фронта заставила немецкое командование вернуться к «южному варианту». Командование группы армий «Юг» приняло решение организовать прорыв между Секешфехерваром и Мором с участием свежих сил (группа «Брайт»). Теперь задачей наступления было не только снова выйти на рубеж «Маргит», но также во взаимодействии с IV танковым корпусом СС окружить советские войска в западной части гор Вертеш. 6 января в группе армий («Юг») рассматривали вариант решения об остановке или снижении масштаба наступления, но затем предпочли снова вернуться к первоначальному варианту. Там исходили из предположения, что с учетом только что прибывшего на этот участок фронта 20-й танковой дивизии немецкие войска будут способны выполнить свою задачу. В этой операции с немецкой стороны участвовали 116 танков и штурмовых орудий, 116 полевых орудий и примерно 5700 солдат пехоты. (Данные с немецкой стороны занижены. Удар наносили части трех танковых дивизий, кавалерийская бригада и части усиления. — Ред.) Со стороны русских им противостояли примерно 70 танков и САУ, 260 орудий и около 10 500 солдат и офицеров (см. табл. 13).

Зная о намерениях немцев, Толбухин усилил направление ожидаемого главного удара немцев 20-й гвардейской стрелковой дивизией, которая прибыла на этот участок 7 января. На руку советской стороне было и то, что за день до этого две армии 2-го Украинского фронта Малиновского тоже перешли в наступление с рубежа реки Грон, севернее Дуная. Получилось так, что теперь противники двигались в противоположном друг от друга направлении по разным берегам реки. 8 января войска Малиновского были уже всего в 3 км от Комарно (на венгерском, южном берегу Дуная Комаром), что предвещало очередное крупное окружение войск противника.

Удар группы «Брайт» на южном участке наступления в рамках операции «Конрад II» столкнулся с яростным сопротивлением советских войск. Уже к 9 января стало ясно, что достичь поставленных задач не удастся. В тот же день нанес удар 7-й механизированный корпус с целью снять угрозу прорыва советской обороны наступающими немецкими частями. Однако за три дня боев из имевшихся в нем 80 машин (при том, что по штату в механизированном корпусе должно было быть 246 танков и САУ. — Ред.) 57 машин оказались подбиты. После того как обе стороны понесли огромные потери (немцы потеряли здесь более 100 танков подбитыми и сожженными. — Ред.), продвижение немецких войск остановилось, однако им удалось сохранить удобные плацдармы, с которых они могли бы наносить удары в будущем.

Потерпев неудачу в районе Бичке, немецкая группа армий «Юг» и обергруппенфюрер СС Гилле все еще надеялись избежать крупных потерь территории. Теперь они планировали силами IV танкового корпуса СС прорвать советскую оборону в районе Эстергома и деблокировать Будапешт ударом через Пилишские горы на северном фланге операции «Конрад II». Поступавшие из города все более тревожные новости требовали принятия самых срочных мер.

Новое немецкое наступление началось 9 января из района Эстергома. Там же было складировано до 200 т грузов, которые планировалось немедленно отправить в Будапешт в случае, если наступление будет успешным. В качестве дополнительной меры генерал Бальк приказал усиленному батальону под командованием майора Филиппа преодолеть советскую оборону на Дунае и захватить Сентендре (Святой Андрей), где должны будут собираться те, кому удастся вырваться из кольца блокады. В то же время все офицеры дивизии «Викинг», включая майора Филиппа, а также и сам Гилле считали этот план нереальным. В то время как офицер штаба дивизии ставил батальону задачу, по его же мнению, «Советы вряд ли горели желанием открыть путь на берег реки для каждого желающего совершить сюда прогулку». Сложно понять и то, как, по мнению Балька, защитники города смогут совершить дальнейший отход по дороге из Сентендре в Эстергом, которая простреливалась советской артиллерией с позиций на Дунае. К счастью для немцев, на практике такой вопрос так и не пришлось разрешать, так как и здесь операция по деблокированию гарнизона венгерской столицы вскоре застопорилась, даже несмотря на успешные действия 711-й пехотной дивизии, которой ударом с юго-востока удалось взять высоту Добого-Кё.

10 января, с задержкой на один день из-за запрета Гитлера, боевая группа из состава дивизии «Викинг», усиленная моторизованным полком «Вестланд», получила задачу прикрыть брешь. Тот же офицер штаба дивизии писал:

«Противник ослаблен и полностью застигнут врасплох. Сложный рельеф местности, напоминающий предгорья Альп. В полночь поступили первые донесения об успехах, захвачены пленные, в основном из состава транспортных подразделений дивизий, участвующих в окружении Будапешта. Противник ведет огонь противотанковыми орудиями и минометами. С нашей стороны потерь нет. Полк «Вестланд» быстро продвигается вперед».

К 11 января полк «Вестланд» занял Пилишсенткерест, в 21 км от Будапешта. Первым в поселок въехал оберштурмбаннфюрер Франц Хак на своем бронетранспортере. Этот офицер в ходе предыдущих боев был дважды ранен и награжден Рыцарским крестом за проявленную в боях личную храбрость. Было захвачено много немецкой техники (захваченной ранее советскими войсками) и освобождены раненые пленные, которых советские войска удерживали в населенном пункте в течение уже двух недель. Командование группы армий «Юг» снова попросило разрешения на прорыв изнутри, надеясь, что удастся захватить аэродром Помаж, который можно будет использовать для эвакуации раненых и доставки грузов для передовых подразделений прорывающихся войск столичного гарнизона, которые, как предполагалось, будут с боями выходить из кольца.

К вечеру 12 января передовые подразделения дивизии «Викинг» вышли к развилке Чобанка на пути к Помажу всего в 17 км от Будапешта. И тут они получили приказ на отход. И это несмотря на то, что, по мнению Гилле, советские танковые войска вряд ли будут способны нанести здесь удары по флангам через равнины и ему можно было не бояться, что его части окажутся отрезанными от гор Пилиш ударом крупных советских резервов в тыл из района Дорога. По крайней мере, так обстояли дела, если целью операции действительно было просто спасти осажденный гарнизон, а не саму венгерскую столицу. Развернутый между Сентендре и Пилишвёрёшваром, в 15 км от Будапешта, советский 5-й кавалерийский корпус почти наверняка был бы в состоянии остановить дальнейшее продвижение немцев, но в этом случае все равно оставалась надежда на скоординированный удар по кольцу изнутри, на который советская сторона вряд ли сумела бы вовремя отреагировать, поскольку гарнизону требовался совсем короткий рывок вперед, а местность была неблагоприятной для советских войск.

На самом деле русские даже надеялись, что удар по кольцу изнутри состоится. К тому времени долгий срок осады заставил маршала Малиновского нервничать. Он хотел бы, чтобы немцы как можно скорее вышли из города. Для того чтобы помочь им в этом, маршал приказал оставить разрыв в позициях своих войск в районе Буды примерно в 1 км шириной. Его главной целью было захватить город и избежать гнева Сталина за задержку. Для достижения этого маршал Малиновский был готов выпустить защитников столицы. Ирония в том, что успешный прорыв изнутри не состоялся благодаря приказам Пфеффера-Вильденбруха и самого Гитлера.

С самого начала Гитлер и Гудериан не слишком высоко оценивали шансы операции «Конрад II» на успех. Они делали ставку на удар из района Секешфехервара. 10 января командование группы армий «Юг» уведомили, что, если в ближайшее время обстановка на фронте радикально не изменится, войска Гилле отведут на перегруппировку. 11 января по просьбе командования группы армий генерал-полковник Венк в течение двух часов пытался уговорить Гитлера разрешить гарнизону Будапешта пойти на прорыв, но «все, чего ему удалось достичь, был Рыцарский крест для обергруппенфюрера Пфеффера-Вильденбруха». В Генеральном штабе гадали, останется ли после такой задержки в осажденном городе хоть кто-то, кого можно будет деблокировать, но Гитлер продолжал настаивать на своем прежнем плане. Он отдал приказ Гилле немедленно провести перегруппировку, даже если это пойдет во вред развитию наступления его войск.

Наступило 24-часовое «перетягивание каната» между Гилле и Верховным главнокомандованием. Приказ Гитлера был доставлен Гилле 11 января в 20.20. Через три часа Гилле доложил, что наступление его войск развивается успешно. Вышестоящее начальство Гилле без всяких комментариев передало его донесение Гитлеру. После того как Гитлер повторил свой приказ, Гилле попробовал обратиться к Гиммлеру, но тоже безуспешно. Поскольку после успеха с захватом Пилишсенткереста войска Гилле больше не демонстрировали таких же впечатляющих успехов, на руках Гилле больше не было козырей, и к 20.00 12 января он получил приказ отступить. К вечеру 14 января советские войска снова заняли Добого-Кё и Пилишсенткерест.

Неожиданное прекращение немецкого наступления вызывает горячие споры как в воспоминаниях очевидцев тех событий, так и среди историков. Участники единодушно считают, что приказ Гитлера лишил их явного шанса на успех. Однако некоторые военные историки в ответ приводят аргументы, что в случае продолжения наступления советские войска просто отрезали бы наступающую немецкую группировку от главных сил. Истоки этих дебатов состоят в том, что приказы Гитлера подвергались прямо противоположным трактовкам. Гилле и его офицеры были убеждены в том, что попытка деблокирования города была предпринята с целью спасти его гарнизон. С их точки зрения, в результате наступления предполагалось просто пробить коридор для того, чтобы защитники могли покинуть город, но этот коридор было бы невозможно удерживать в течение длительного времени. Гитлер и его генералы, которые были недостаточно подробно информированы об обстановке, надеялись, что имевшихся у них ограниченных сил будет достаточно для того, чтобы восстановить предрождественское статус-кво. Для них не было даже и речи о том, чтобы покинуть Будапешт.

К 1944–1945 гг. в верхних эшелонах Третьего рейха было все меньше и меньше лиц, которые рискнули бы вернуть Гитлера к реальности, в результате чего планировалось все больше операций с явно абсурдными целями. Развернувшаяся с января по март битва в Венгрии, когда постоянно на территории страны одно за другим разворачивались все новые танковые соединения, в то время как стратегические задачи оставались прежними, обнажили полное отсутствие взаимосвязи между рядом целей тактического звена. Если бы эти соединения были развернуты одновременно, их удары имели бы реальные шансы на успех.

Время работало на Советский Союз, танки которого 8 января уже вышли к Малой Венгерской (Южно-Словацкой. — Ред.) равнине и теперь угрожали Вене и Братиславе. Поэтому командование группы армий «Юг» поневоле должно было прекратить попытки деблокировать венгерскую столицу и перегруппировать войска севернее Дуная, для чего обязательно потребовалось бы разрешение на прорыв из осажденного Будапешта, чтобы его гарнизон не был уничтожен в бессмысленных боях. Но Гитлер, как азартный игрок, предпочитал верить, что советское наступление вдоль северного берега Дуная удастся остановить у Кома-рома (на северном, словацком берегу Дуная Комарно). Первоначальный ход событий говорил в его пользу. Тогда наспех перегруппированная немецкая 20-я танковая дивизия отбросила 6-ю гвардейскую танковую армию почти на 50 км назад. (Помимо 20-й танковой дивизии, в контрударе по далеким от штатной численности советским формированиям принимали участие и другие соединения, в частности LVII танковый корпус. — Ред.) Но даже когда 12 января советские войска начали свое решительное наступление на Польшу и между ними и Берлином не оказалось каких бы то ни было значительных немецких сил, Гитлер продолжат упорно игнорировать рекомендации Генерального штаба о том. что единственным способом избежать катастрофы у себя дома будет немедленно прекратить попытки деблокировать Будапешт и перегруппировать войска.

ОПЕРАЦИЯ «КОНРАД III»

18 января в обстановке строжайшей секретности переброшенный в район между озером Балатон и Секешфехерваром IV танковый корпус СС вступил в бой. Впервые были использованы танки с инфракрасными приборами ночного видения. 18 января примерно 300 немецким танкам и штурмовым орудиям (по другим данным, 550 танкам и штурмовым орудиям. — Ред.) противостояли 250 советских танков и САУ. Но к 27 января против 250 немецких машин действовало уже 500 советских.

По советским документам, «разведывательный отдел штаба 4-й гвардейской армии не смог обеспечить контроль над обстановкой» — другими словами, немецкое наступление застало советских генералов врасплох. Танки Гилле сорвали попытку контратаки силами советского 7-го механизированного корпуса, отрезали 133-ю стрелковую дивизию и 18-й танковый корпус.

Попытки деблокирования. Операция «Конрад III» (18–27 января 1945 г.).

И только благодаря отсутствию у немцев пехоты окруженным советским частям удалось вырваться из кольца.

19 января (к утру 20 января. — Ред.) немецкие танки в районе Дунапентеле вышли к Дунаю, разорвав советский фронт за Дунаем. На переправах через Дунай советская сторона сумела за несколько дней перебросить на восточный берег 40 тысяч солдат и офицеров и большое количество техники, несмотря на то что самолеты люфтваффе постоянно бомбили советские войска.

22 января после тяжелых уличных боев советские войска потеряли Секешфехервар. Первой в город вошла боевая группа «Ней», численность которой на тот момент достигала примерно одной дивизии даже после того, как она потеряла четверть своего состава убитыми, ранеными и пропавшими без вести. 24 января дивизия «Мертвая голова» заняла южную часть населенного пункта Барачка в 30 км от Будапешта. Войска 3-го Украинского фронта Толбухина сумели организовать жесткую оборону на рубеже реки Вали-Виз, на заснеженных крутых берегах которой немецкие танки могли передвигаться лишь с огромным трудом, но все же 26 января наступающие немцы находились всего примерно в 25 км от кольца окружения вокруг Будапешта.

Ближе к концу войны Сталин уже не желал идти на крупный риск, так как понимал, что вскоре его войскам предстоит встретиться с английскими и американскими солдатами. Раньше его жесткие приказы, призывающие к стойкости, обрекали миллионы солдат на гибель или плен. Теперь же он спокойно воспринимал то, как войска эвакуируют с южной задунайской территории, предоставляя Толбухину полную самостоятельность действий, несмотря даже на то, что в результате этого отступления были потеряны техника и материальные запасы целых двух армий (сильное преувеличение. — Ред.).

21 января советское командование, по-видимому в силу обстановки общей нервозности, приказало взорвать собственные понтонные переправы у Дунапентеле и Дунафёльдвара. (Переправы ночью были снесены штормом. — Ред.) В результате прекратилось снабжение соединений и частей, все еще участвовавших в боях. Но Толбухин принял смелое решение: он решил сохранить (восстановить. — Ред.) переправы, так как полагал, что было бы бессмысленно оставлять еще занятые территории в надежде, что впоследствии войска смогут так же легко снова переправиться через Дунай. 27 января силами 104-го стрелкового корпуса и 23-го танкового корпуса (оба корпуса были переданы по приказу Ставки из состава 2-го Украинского фронта в состав 3-го Украинского фронта. — Ред.), сосредоточенных в районе южной Буды и имевших задачу не допустить прорыва изнутри кольца, а также 30-го стрелкового корпуса, который был направлен на юг задунайской территории в качестве резерва, советские войска перешли в контрнаступление.

Передовые части немецких танковых войск, которые уже вышли к Дунаю, могли в любой момент быть отрезаны советскими дивизиями от озера Веленце на севере и от Шимонторньи на юге. Сознавая свое преимущество, Толбухин отдал приказ наступать в обоих направлениях. Несмотря на то что немцы в первый же день советского наступления сумели уничтожить 122 советских танка, им все равно пришлось оставить многие занятые ими территории, впрочем за важным исключением города Секешфехервар. Только у поселка Вереб, как свидетели тяжелейших боев, застыли останки 70 танков и 35 САУ. Наконец в результате нескончаемых контратак советским войскам удалось закрепиться в северной части Секешфехервара, а к началу февраля немцам пришлось уходить с большей части отвоеванных было территорий.

28 января Гитлер принял решение отправить в Венгрию свой последний резерв, 6-ю танковую армию СС, которая в тот момент находилась в процессе пополнения после наступления в Арденнах. Эти войска должны были обеспечить новую попытку деблокирования венгерской столицы. Операция получила название Frühlingserwachen («Весеннее пробуждение»). Однако к 13 февраля (очевидно, 17 февраля — на плацдарме за Грон. — Ред.), когда началось новое наступление немцев, им уже нечего было деблокировать, поскольку вся Буда к тому времени уже находилась в руках советских войск.

Глава 5. ПРОРЫВ

ПРЕДПОСЫЛКИ

Каждую ночь меня преследуют кошмары, потому что я выжил.

Подполковник Хельмут Вольф, один из участников прорыва

Попытка прорыва из города была одним из самых ужасных событий не только в битве за Будапешт, но и во всей Второй мировой войне. Хорошо известен факт, что из первой волны американских солдат, высадившихся на плацдарме «Омаха» в Нормандии, было уничтожено 75 процентов. Потери гарнизона, пытавшегося спастись из руин центральной части Буды, были еще выше. В течение менее шести часов на трехкилометровом участке фронта погибло несколько тысяч солдат и офицеров. Из примерно 28 тысяч человек (далее в книге говорится о 44 тыс. (не считая гражданских лиц), но в советской историографии — 26 тыс. — Ред.) сумело прорваться менее 3 процентов (785 человек). 45 процентов погибло, а остальные, многие с тяжелыми ранениями, попали в плен. Во время войны было много таких же обреченных на провал операций на разных участках фронта, которые обрекли солдат на массовую гибель, но в данном случае все происходило в самом центре города, на глазах гражданского населения. Старшее поколение жителей венгерской столицы до сих пор живо помнит те ужасы, а тем, кому довелось выжить, до сих пор снятся кошмарные сны.

Командование немецкими войсками в городе несколько раз готовило план прорыва окружения и выхода из города. Это было вполне реально в начале января и даже позднее, когда немецкие войска параллельно предпринимали попытки деблокировать гарнизон извне. Но Гитлер упорно отказывался давать на это свое разрешение. После того как 18 января пал Пешт (в боях за который немцы и венгры потеряли почти 36 тыс. убитыми и до 63 тыс. пленными. — Ред.), крепость Буда в лучшем случае была способна на то, чтобы связать какое-то количество советских войск. Но фюрер все равно продолжал настаивать на ее удержании. Пфеффер-Вильденбрух до самого последнего момента исполнял его волю.

Отвергая все попытки советской стороны вступить в переговоры, по его приказу войска сопротивлялись в течение еще семи недель, до 11 февраля. К тому моменту, когда он принял решение о прорыве, стало очевидным, что немногие оставшиеся в руках немцев территории в Буде (район Замка и гора Нап-Хедь) очень скоро перейдут к русским. Характерны тексты телеграмм, которые он посылал в адрес командования группы армий «Юг». Вместо того чтобы использовать слово «прорыв», Пфеффер-Вильденбрух осмеливался лишь просить предоставить ему «свободу действий».

Генерала ни в коей мере не оправдывает то, что у него якобы не было иного выхода. Многие немецкие, венгерские и румынские командиры, среди которых такие известные военачальники, как обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер, генерал-майор Золтан Сюдьи (командир венгерской дивизии «Сент-Ласло». — Ред.) и маршал Ион Антонеску, иногда предпочли не выполнить приказ и не понесли за это наказания. В период между концом декабря 1944 г. и серединой января 1945 г. Пфеффер-Вильденбрух имел все шансы на успешное осуществление прорыва, но он не желал риска для себя ради своих подчиненных до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Некоторые привыкли мыслить так, что солдатский долг заключается в том, чтобы сражаться до последнего патрона, а не пытаться выжить. Хорошо известным примером здесь может послужить французская императорская гвардия, отказавшаяся сложить оружие в битве при Ватерлоо; несмотря на всю безвыходность ситуации, гвардейцы предпочли продолжить сражаться. Такое отношение к долгу находило себе все больше сторонников среди немецких солдат и офицеров во время Второй мировой войны. Другим подходом является коллективная капитуляция. В случае с Будапештом это означало бы, что немецкое командование намерено либо бросить вызов собственной политической системе, либо признать, что положение настолько безнадежно, что любая попытка дальнейшего сопротивления не даст никаких существенных результатов и будет равносильна тому, чтобы напрасно пожертвовать жизнью солдат. Несмотря на то что с военной точки зрения в нашем случае лучшим выходом была бы именно общая капитуляция, Пфеффер-Вильденбрух не сумел прийти к этому выводу — точно так же, как раньше он не смог вовремя принять решение о прорыве. Тем самым он обрек своих солдат на верную смерть.

Взгляды солдат не отличались от взглядов командиров. За время всей войны ни разу немецкий гарнизон не сдавался Красной армии, если имел малейший шанс на прорыв. Помимо общего нежелания сдаваться врагу, здесь действовал фактор страха перед русскими, страха перед отправкой в Сибирь. Немцы сражались до последнего патрона не только из чувства долга и повиновения приказам, но и потому (поскольку война на Восточном фронте носила идеологическую окраску), что они боялись того, что может случиться с ними в случае, если они сдадутся или будут захвачены в плен. Один из очевидцев вспоминает последние часы, проведенные в цитадели:

«Это было 10 февраля. Гора была окутана туманом. Выпал тонкий слой снега, и я дрожал от холода. Немцы вели себя так, будто на учениях. Заполнялись бланки, в помещениях цитадели новые приказы, которые подвозили курьеры, никому не давали заснуть. Несколько немецких офицеров в ухоженных мундирах инструктировали пехотные группы. Они определяли места установки пулеметов, уточняли месторасположение переднего края противника и определяли систему огня, отдавали приказ его открыть. Солдаты лежали на снегу и стреляли, а офицеры стояли рядом в полный рост и вообще не обращали внимания на свистящие вокруг пули. Это было похоже на сон. Когда падал один из офицеров, другой тут же занимал его место, очевидно даже не обращая внимания на то, что товарищу пришел конец. Наверное, все они искали смерти, так как для них больше не было иного решения».

И только теперь Пфеффер-Вильденбрух решил действовать. Помня о запрете Гитлера, он до самого последнего момента не радировал в группу армий «Юг» о своем решении. Радиограмма была передана в 17.50 11 февраля:

«Все наши запасы израсходованы, вот-вот закончатся патроны. Для Будапештского гарнизона остается выбор между капитуляцией и истреблением. По этой причине я с последними боеспособными частями немецкой армии, Гонведа и бойцами партии «Скрещенные стрелы» предпринимаю наступательную операцию, чтобы вновь обеспечить для них продовольствие и боеприпасы.

Прорыв состоится 11 февраля с наступлением темноты. Предлагаю ждать нашего выхода из окружения между Сомором и Мариахаломом. Если это не удастся, то удар будет нанесен к горам Пилиш. Прошу подготовить встречу северо-западнее Пилишсентлелека.

1. Опознавательные сигналы: две зеленые ракеты — свои.

2. Имеющиеся силы — 23 900 немцев, из них 9600 ранены; 20 тысяч венгров, из них 2 тысячи ранены, от 80 тысяч до 100 тысяч гражданских лиц».

Передав радиограмму, операторы, как им было приказано, сразу же приступили к уничтожению аппаратуры. Таким образом, команду на прорыв стало невозможно отменить.

К этому времени вся тяжелая артиллерия оборонявшихся, развернутая между горой Геллерт-Хедь и Замковой горой, была либо потеряна, либо участвовала в уличных боях. Из имеющихся первоначально 120 бронированных машин (очевидно, в Буде, во всем городе было гораздо больше с учетом ремонтируемых. — Ред.) и более 450 орудий теперь в распоряжении защитников города осталось 12 танков «Пантера», 9 штурмовых орудий «Хетцер» и 10–15 танков прочих типов, 6 других штурмовых орудий, 50–60 пушек разного калибра. Кроме того, все еще можно было использовать в боях какое-то количество бронетранспортеров, точное число которых не подсчитали. Большую часть этой техники спешно взорвали перед тем, как идти в прорыв, так как она была сосредоточена в районе горы Нап-Хедь и ее невозможно было без подготовки перегнать в исходную точку, назначенную для прорыва.

Какое-то количество танков и бронетранспортеров, имевшихся в северной части района Замка, скорее всего не больше 8—10 машин, удалось сохранить, невзирая на приказ, и они участвовали в прорыве.

ПЛАНЫ И НАМЕРЕНИЯ СТОРОН

Утром 11 февраля Пфеффер-Вильденбрух созвал военный совет, который после длительного обсуждения принял решение прорываться небольшими группами через леса, а всю тяжелую технику бросить. Применение танков в любом случае было бы проблематичным, так как состояние дорог вряд ли позволило бы им вовремя прибыть к точке прорыва, а передвижение любых больших групп техники, по крайней мере в дневное время, сразу же выдало бы все планы противнику. Но самой большой проблемой было то, что все улицы, особенно в районе площади Селля Кальмана и площади Сена, были изрыты глубокими противотанковыми рвами, сделанными самими защитниками города. Эти заграждения было сложно преодолеть даже пехоте. Поэтому на штурмовые группы была возложена обязанность иметь при себе лестницы.

Прорыв должен был начаться в 20.00 того же дня. В первую волну входили на левом фланге немецкая 13-я танковая дивизия и на правом фланге 8-я кавалерийская дивизия СС «Флориан Гейер». Личный состав разбили на группы примерно по 30 человек, каждой из которых придали проводников из числа венгров, хорошо знакомых с данной местностью. В составе групп было 8—12 танков и бронемашин, 10 плавающих вездеходов «Фольксваген» и 3 мотоцикла для фельджандармерии, которая должна была контролировать передвижение групп во время операции. Во вторую волну входила моторизованная дивизия СС «Фельдхернхалле», 22-я кавалерийская дивизия СС и венгерские части и подразделения. В третьей волне должны были двигаться ходячие раненые и транспорт тыловых частей. Предполагалось, что к прорывающимся солдатам присоединятся десятки тысяч гражданских лиц.

В результате первого броска с площади Селля Кальмана и площади Сена предполагалось уничтожить советские позиции на километровом участке бульвара Маргит. Последующей задачей был выход к развилке улиц Хидегкути и Будакеси, примерно в 2,5 км к северо-западу от площади Сена. Далее прорвавшимся предстояло собраться на высоте Ремете-Хедь, примерно в 2 км далее к северу, и по холмам и лесам пробираться на запад. Самым сложным участком считалась широкая полоса пахотной земли, вокруг которой находились луга и виноградники, между западной окраиной лесистой местности и обращенными на восток позициями немецких войск (соответственно 15, 18 и 25 км от точки прорыва). Далее была назначена еще одна точка сбора, после чего уцелевшие участники прорыва должны были атаковать Тиннье и район южнее этого населенного пункта с целью нанести удар по советским позициям с тыла, прорвать фронт и выйти на ближайший рубеж обороны немецких войск. Это было запланировано на полдень следующего дня, через 18 часов после прорыва. Задача была невыполнимой, если учесть фактор расстояния, а также то, что прорывавшиеся имели лишь легкое вооружение и ограниченное количество боеприпасов. Предполагалось, что войска немецкой группы армий «Юг» нанесут удар навстречу прорывавшемуся Будапештскому гарнизону, однако на самом деле командование группы армий не было вовремя оповещено о планах прорыва.

План держался в строгом секрете. У немцев командиры дивизионного звена получили приказ только к 14.00, офицеры полкового звена — в 16.00, а унтер-офицерский и рядовой состав были ознакомлены с приказом только в

18.00. Венгерское командование оповестили тоже только к 18.00, так как немцы опасались предательства в рядах венгерских союзников. Единственным исключением стал генерал Хинди, который получил копию приказа в 16.00.

Но мысль о прорыве витала в воздухе в течение вот уже нескольких недель. К утру 11 февраля (или вечером предыдущего дня) многие строили догадки, когда же произойдет это событие. То, что подобное должно было случиться, явствовало из того факта, что в период с 6 по 10 февраля большое количество солдат и офицеров, среди которых было особенно много венгров, неожиданно были награждены. Обер-лейтенанты и майоры получили Рыцарский крест венгерского ордена «За заслуги», лейтенанты — медаль «За заслуги» (Signnum Laudis), подполковники и полковники — Офицерский крест, а рядовой состав — медали «За храбрость». Был особо отмечен ряд видных представителей генералитета: Хинди получил звание генерал-майор (так в тексте, на самом деле генерал-полковник. — Ред.), а Билльнитцер — генерал-лейтенант.

О том, как именно будет осуществляться прорыв, ходили самые дикие слухи. Многие рядовые солдаты были уверены, что марш до немецких позиций окажется очень коротким. Другие считали, что по преодолении 15–20 км им будут противостоять лишь тыловые части русских, а войска деблокирования уже дожидаются их в Пилишсенткересте. Особо дотошные «знатоки» добавляли к этому, что на точке прорыва стоят только румынские войска, которые тотчас же обратятся в бегство. Один из представителей партии «Скрещенные стрелы» уверял:

«Части деблокирования уже стоят в Будакеси. Прорыв будет просто детской игрой. Впереди пойдут «Тигры», за ними — моторизованные части СС, далее — отряды «Скрещенных стрел», потом — вермахт и венгерские солдаты. За Дунаем мы остановимся на отдых, где всем нам вручат новейшее «чудо-оружие». Гарантирую, что через три недели в стране не останется ни одного русского солдата».

Даже представители старшего офицерства не были лишены иллюзий. Генерал-майор Шмидхубер за несколько часов до своей гибели говорил друзьям:

«Мы не позволим им загнать нас в ловушку. Через пару дней мы снова соберемся вместе, сядем и выпьем».

С такими же радужными надеждами готовились к прорыву многие гражданские жители города, которые намеревались захватить с собой багаж и даже мебель.

Но любому стороннему наблюдателю сразу же стало бы ясно, что предприятие не могло пройти успешно. Не случайно сам Пфеффер-Вильденбрух и Дёрнер в сопровождении пятисот солдат полицейской дивизии СС избрали для себя маршрут по подземным коммуникациям (канализационным трубам. — Ред.), по которым можно было пройти от берегу Дуная до Ёрдёк-Арок (Чертова Арка). Тем самым они намеревались избежать необходимости переходить через советские позиции, самое опасное препятствие на пути пытавшегося спастись гарнизона. Командованию венгерского корпуса было предложено следовать за немцами в непосредственной близости.

О том, какие именно подготовительные мероприятия были проведены перед прорывом, известно очень мало. Боевые группы под командованием капитана Галлера, полковника Герберта Кюндигера и полковника Ласло Верешвари в 20.00 должны были начать атаку в направлении площади Сена. В 18.00 солдаты в гражданской одежде, вероятно особое подразделение венгерского I армейского корпуса, которое всегда действовало подобным образом, должны были просочиться через советские позиции на проспекте Маргит и на других участках. Затем они должны были скрываться в близлежащих зданиях, после чего ударить в тыл советским войскам, как это сделали советские солдаты при захвате Южного вокзала (вокзала Дели). Предлагалось и участие в акции немецких коммандос в советской военной форме, которые должны были изображать охрану, конвоировавшую колонну немецких военнопленных. Их задачей было бы вывести из строя настоящих советских солдат на площади Селля Кальмана. И, несмотря на то что Пфеффер-Вильденбрух и другие выжившие очевидцы событий утверждали, что фронт должен был быть прорван силами группы Кюндигера, сохранилось достаточно свидетельств того, что прорыв начался именно с действий подобных специальных команд. Об этом писали в своих воспоминаниях участники боев, на это обращали внимание и советские историки после войны.

Конечно, советское командование не могло не подозревать о том, что вот-вот должна быть предпринята попытка прорыва. Достаточно было просто быть в курсе того, что немецкие генералы, как правило, прибегали к подобной тактике. Поэтому было возведено три оборонительных рубежа. Первый из них проходил в районе площади Селля Кальмана, второй — у больницы Святого Яноша, а третий — по склонам горы Яноша-Хедь. Согласно плану советского командования, после начала прорыва намечалось отвести войска с первого оборонительного рубежа, после чего запереть прорывавшегося противника в мешке, образованном улицами Бимбо, Тёрёквес, юго-восточным склоном горы Яноша-Хедь, кварталом Вираньош и холмом Киш-Шваб-Хедь. На площади Селля Кальмана и проспекте Оласа позиции заняла 180-я гвардейская стрелковая дивизия, которую поддерживали танки Т-34, вкопанные на улице Бимбо и у больницы Святого Яноша. 9 и 10 февраля, еще до того, как Пфеффер-Вильденбрух принял окончательное решение о прорыве, население, проживавшее в районе площади Селля Кальмана, улиц Ретек и Филлер, было эвакуировано. Жителям соседних улиц было приказано закрыть двери и окна. Советская танковая часть была развернута в районе города Дорог с задачей в случае прорыва перекрыть шоссе, которое связывало Тиннье и Пербаль.

Сейчас некоторые утверждают, что планы немецкого командования были переданы противнику. Тем не менее нет никаких доказательств, что так оно было на самом деле. Но даже если это и было так, вряд ли кто-то сумел бы донести до противника планы во всех деталях. На самом деле Пфеффер-Вильденбрух даже не успел еще созвать военный совет, когда 10 февраля роты перешедших на советскую сторону венгерских добровольцев получили приказ занять исходные позиции на окраине леса восточнее Будакеси и в районе Варошмайор. О направлении прорыва можно было догадаться, основываясь на одном лишь чувстве здравого смысла. Немцы просто вынуждены были избрать кратчайшее расстояние для броска через лесистую местность, чтобы избежать встречи с большими скоплениями советских танков на открытой местности.

Иногда для того, чтобы доказать, что план прорыва был известен советскому командованию до мельчайших подробностей, приводят одну широко известную историю:

«Ровно в 19.30 русские подвергли район Замка и прилегающие территории мощному артиллерийскому обстрелу. И сразу же масса людей начала растекаться прочь из района Замка».

Но это неправда. Никто из опрошенных (более чем двадцать очевидцев) не упоминает о том, что в тот день действительно имел место столь плотный, сосредоточенный огонь артиллерийских орудий, который противник открыл внезапно. Единственным исключением стал эпизод у Венских ворот, северного выхода из Замка. Здесь примерно в 19.30 или 20.00 в результате неожиданного артиллерийского обстрела погибли собравшиеся вместе активисты партии салашистов во главе со своим командиром Ферешвари. На всех остальных участках советские войска сначала применяли только стрелковое оружие и минометы, а артиллерия вводилась в бой постепенно. Пик артиллерийского огня пришелся на период между 22.00 и 23.00.

Подводя итог сказанному выше, следует отметить, что советское командование могло довольно верно предположить место предполагаемого прорыва, но, скорее всего, не знало точного времени его начала. Эта версия кажется автору наиболее вероятной, поскольку со времени начала осады гарнизон предпринял более двадцати попыток контратаковать, каждую из которых легко можно было бы принять за начало прорыва из окружения.

ПОЛОЖЕНИЕ ГАРНИЗОНА К МОМЕНТУ ПОПЫТКИ ПРОРЫВА

Во второй половине дня 11 февраля цитадель на горе Геллерт-Хедь ценой больших потерь была захвачена советскими войсками и венгерскими перебежчиками-добровольцами. В результате потери горы Геллерт-Хедь была нарушена связь между венгерскими войсками в районе Келенфёльд и подразделениями, занимавшими оборону у гостиницы «Геллерт», которым не удалось вернуться на прежние позиции в районе Замка, как им накануне вечером приказал Пфеффер-Вильденбрух. Немецкие войска ушли из этого района, но, как вспоминают очевидцы, некоторые из них остались в тылу у венгров, надеясь, что попасть в плен вместе с венгерскими солдатами будет для них безопаснее.

За несколько часов до прорыва линия фронта проходила примерно вдоль улицы Хедьалия, а затем продолжалась по седловине между горой Нап-Хедь и горой Геллерт-Хедь. В то же время основной рубеж немецкой обороны в те часы начинался у придунайской площади Дёбрентей — через часть улиц Аттилы, Хедьалии, Месарош — к улице Мико и юго-восточному краю Кровавого Луга. Отдельные группы немецких солдат все еще прятались севернее, в отдельных зданиях по бульвару Кристины. Советские войска, когда они захватывали часть Кровавого Луга напротив Южного вокзала, оставили их у себя в тылу.

По словам очевидцев, несколько немецких и венгерских солдат оказались «запертыми» на верхних этажах здания почтамта на площади Селля Кальмана после того, как нижние этажи были заняты советскими войсками. Чтобы вызволить их, 10 февраля силами остатков батальона «Ваннай» и 12-й резервной дивизии была предпринята внезапная контратака через бомбоубежище. Венгерские солдаты смогли проникнуть в здание почтамта, но их сил явно не хватало, чтобы выбить из него красноармейцев. Поэтому почтамт предпочли поджечь. Поскольку и это не помогло освободить здание, с началом прорыва почтамт снова подожгли, и в результате оно сгорело полностью. Сопротивление советским частям оказывали еще две группы, оказавшиеся блокированными между улицами Фень и Клара. Их бойцы сумели наладить телефонную связь с почтамтом.

Далее фронт проходил по площади Сена, тянулся вдоль бульвара Маргит до моста Маргит. На этом участке немцы и венгры перед прорывом предпринимали только мелкие вылазки, так как характер местности исключал здесь действия значительными группами.

ПЕРВЫЙ АКТ ОТЧАЯНИЯ

Итак, прорыв начался в 20.00 11 февраля. На улицах Баттхьяньи, Матраи, Варфок и Остром с наступлением темноты собрались огромные толпы людей. Многие из солдат, назначенных идти в первой волне прорыва, прибыли к месту сбора слишком поздно и не смогли пробиться в первые ряды через скопление из примерно 10 тысяч их же товарищей, назначенных во вторую волну, но уже успевших прибыть на место. Из-за этого большинство первых атак превратились в настоящую бойню и закончились неудачей, так как у атакующих не было достаточно сил для того, чтобы выполнить свои задачи. Один из участников тех событий капитан Гельмут Фридрих в своих воспоминаниях назвал их «первым актом отчаяния»:

«Внезапно узкие улочки квартала Визиварош оказались под минометным огнем… Постепенно обстрел усиливался. В воздухе носилось какое-то беспокойство. Слышались отрывистые команды. Крыши домов освещались сигнальными ракетами. После того как ракеты гасли, в переулках вновь наступала непроглядная тьма. Со всех сторон солдаты устремлялись только на север. И вновь минометный обстрел. Каждый пытается найти вход в дом, чтобы укрыться от него. Снова звучат команды. Гибнут товарищи. На тесных улочках усиливается толчея. В кромешной тьме все продвигаются вперед буквально на ощупь. Где-то впереди узкие переулки вышли на широкую и красивую улицу — это был бульвар Маргит, по которому проходила наша линия обороны. Прорыв должен был начаться там, где в каждом окне наготове нас поджидал русский. Там, где проспект расширялся, образуя транспортный узел, мы должны были совершить наш жест отчаяния. Это место называлось по-венгерски Сенатер, то есть площадь Сена (Сенная)… Наша атака начиналась в самых не подходящих для этого условиях! Для командиров общевойсковых частей это было удручающей попыткой к бегству, животным порывом спасти свою жизнь, актом отчаяния. На тот момент солдаты повиновались только инстинкту самосохранения. Никто не обращал внимания, что происходит в стороне. Между узкими зазорами в строю домов с обеих сторон видны отблески. Можно подумать, что идет мирная жизнь и это играют огнями витрины и рекламные вывески. Но на самом деле это разрывы гранат, огонь автоматных очередей и сигнальных ракет, которые взлетают в небо. Именно там находится передовая. Теперь даже Кулике и его адъютант попадают под власть животных инстинктов. Каждый ревет «вперед»! Справа и слева люди также одержимы желанием как можно скорее прорвать кольцо окружения. Они ведут себя как скоты, толкаются локтями, толкаются и пинаются».

Другой очевидец, эсэсовец Ганс Байер, вспоминал:

«Потом мы бросились вперед через открытое пространство. Вокруг раздается треск и шум. Мины рвутся перед нами, за нами и среди нас. Грохочут взрывы гранат, раздается пальба из пулеметов, тарахтят автоматы, щелкают винтовочные выстрелы. Кругом огонь. Времени на раздумье совсем не остается. Страх и мужество уступают место слепому желанию выжить. Передо мной встает горящий танк. Значит, впереди находится орудие, которое ведет огонь по этой человеческой массе. Оно бьет прямой наводкой. Тот, в кого попали, остался позади. Подобно леммингам, сталкивающим друг друга в море, толпа рвется вперед. Никакой дисциплины, никакого рационального поведения. Все ринулись по дороге, которая ведет к катастрофе».

Площадь Селля Кальмана и площадь Сена освещались советскими сигнальными ракетами. Из соседних зданий на первую группу прорыва обрушился шквал пулеметных пуль. Как вспоминал рядовой Петер Ноэль, «на площади Сена мы попали под сильный артиллерийский и минометный огонь и тут же стали нести огромные потери… Потом остатки нашего штурмового батальона пошли в атаку. Мы скользили и падали на лед, покрывавший площадь. Нам удалось укрыться между домами. За это время был обнаружен и уничтожен укрывшийся у здания ресторана «Тёрёкбастия» русский минометный расчет. В эти минуты невольного замешательства сзади стали напирать новые подразделения. Прорывающиеся шли вперед, в сторону нового здания больницы Святого Яноша».

Подполковник Алайош Вайда рассказывает о том, что происходило практически в том же районе города:

«То, что мне пришлось увидеть, выходит за рамки самого дикого полета фантазии. Площади были залиты светом, почти как днем, из-за множества трассирующих пуль, сигнальных ракет и прожекторов. Трассирующие пули оставляли за собой горизонтальные черточки света. Один за другим рвались снаряды. Не будет ни капли преувеличения, если я скажу, что повсюду лежали целые горы трупов».

Атака группы Кюндигера провалилась из-за нехватки личного состава. После нее советские солдаты отразили еще три атаки, которые осажденные предприняли сразу же вслед за первой. Тем не менее большей части тех, кто двигался в первой волне, направляясь на запад, к зданию Главпочтамта и району Варошмайор, удалось прорваться. Сюда относятся остатки батальона «Ваннай», личный состав которого заблаговременно собрался на улице Оштром, около площади Сена. Бойцы имели при себе белые маскировочные халаты, а также небольшие пакеты, в которых находились шоколад, коньяк или водка и жирная копченая свинина. У всех были стальные шлемы и ручные гранаты. В составе подразделения было несколько автоматчиков, вооруженных в том числе и советскими автоматами, к которым легко можно было достать боеприпасы. Трое из них, немец из Бессарабии, русин и венгр, проведший в русском плену десять лет, свободно говорили по-русски. Они несли лестницы, которые перекидывали через противотанковые траншеи, после чего получался импровизированный мостик. Они же осуществляли функции разведки и охранения: переговаривались с многочисленными группами русских солдат в темноте, после чего сразу же быстро отходили назад. Если путь был свободен, за ними шла основная часть бойцов подразделения. И, несмотря на все те адские препятствия на пути — артиллерийский обстрел, пулеметный и автоматный огонь, многие из числа тех, кто шел во второй группе, также сумели прорваться через русские кордоны и выйти к зданию Главпочтамта.

Несколько немецких (и, возможно, три венгерские) бронированных машин пошли на порыв через улицу Варфок.

Части из них, тем, что были нагружены боеприпасами и одеждой, удалось преодолеть 2–3 км пути, после чего они были оставлены экипажами. Но большинство машин было уничтожено перед советскими позициями. Еще одна группа в составе трех-четырех танков и нескольких бронетранспортеров попыталась прорваться через советские позиции на улице Варошмайор. Но не успела первая машина взобраться на баррикаду в начале улицы, как она получила прямое попадание снаряда. Экипаж погиб, а разбитый корпус машины заблокировал путь остальной группе. Танк унтер-офицера Эрнста Келлера вышел из строя с самого начала, так как кто-то насыпал в топливный бак сахар. Советские орудия, развернутые возле больницы Яноша, наносили прорывающимся тяжелые потери, делая их продвижение в этом секторе почти невозможным, пока не были уничтожены в результате неожиданной атаки одного из немногих уцелевших танков.

Маршруты прорыва в Буде.

В районе Варошмайор, около госпиталя Яноша и в Будадьёндьё прорывающимся группам удалось с помощью гранатометов «Панцерфауст» (фаустпатрон) вывести из строя несколько советских танков. Следует отметить, что советские бронированные машины стали вводиться в бой примерно после 21.00. Но солдаты могли нести с собой всего по 5–6 км груза, либо несколько ручных гранат, либо винтовку или автомат и к нему не более семи магазинов, либо, в редких случаях, «Панцерфауст». И лишь у очень немногих были ручные пулеметы, которые были тяжелыми и требовали расчета из двух человек, один из которых нес боеприпасы. В результате уже после первого километра марша многие остались совсем безоружными.

Начальник штаба венгерской 1-й бронетанковой дивизии капитан Фридьеш Вацек подробно рассказал об одном из эпизодов прорыва. Штаб дивизии и приданная штурмовая группа, в которую входили и саперы, в составе тридцати человек с автоматами попытались вырваться из кольца в районе площади Мехварт. Однако они встретили сильное сопротивление со стороны противника и были остановлены. Отряд вернулся на улицу Баттхьяньи и через площадь Сена вышел на улицу Ретек, когда вдруг загорелись два имевшихся в его составе танка. Опасаясь взрыва боекомплекта, солдаты укрылись в здании мясной лавки на углу. Там командир дивизии полковник Янош Вертешши, после того как он упал лицом вниз и сломал последний зуб, разочарованно вздохнул: «Сегодня не мой день». Ровно 30 лет назад в тот же день, во время Первой мировой войны, он, будучи пилотом самолета, попал в плен после того, как совершил вынужденную посадку. Вертешши три года провел в лагере для военнопленных, после чего ему удалось бежать. На этот раз, когда ему вновь предстояло оказаться в плену, полковник предпочел застрелиться, что произошло на следующие сутки. Между 22.00 и 23.00 группа вышла к перекрестку с аллеей Олас. Со стороны площади Селля Кальмана сюда приближалась огромная толпа, в том числе женщины с колясками, старики и прочие гражданские лица.

Вацек вспоминал:

«Вдруг с улицы Пашарети выкатились три танка, которые открыли огонь осколочными снарядами и трассирующими пулями по толпе. От них до тесно сгрудившихся людей было около 400 м. Каждый выпущенный снаряд забирал с собой по восемь — десять человек. Тот, кто пытался спрятаться, должен был в буквальном смысле слова идти по упавшим людям, которые заходились в истошном крике. Людская масса пыталась найти убежище в сгоревших домах. Танки все-таки удалось подбить из фаустпатронов. И толпа с криками «ура!» вновь ринулась вперед. Это была форменная мясорубка, которая превращала людей в фарш. Впереди опять появились советские танки. И опять началась бойня. Те, кому посчастливилось выжить, бежали на улицу Филлер, откуда устремлялись на северо-запад».

Первая волна прорывавшихся, состоявшая из нескольких тысяч солдат, пробилась через советские позиции на участке 180-й гвардейской дивизии и продвинулась примерно на 2,5 км по аллее Олас до Будадьёндьё. Однако их потери были так велики, что те, кто двигался за ними во второй волне, примерно в 22.00–23.00 выйдя к передовым позициям русских в районе площади Сена, боялись следовать за ними. Обер-лейтенант резерва Эрнст Швейцер, который служил в немецкой 13-й танковой дивизии, так описывал то, что происходило на площади Сена и на улице Лёвёхаз: «Мы смогли продвинуться вперед на 300–400 м в западном направлении, где попали в толпу бесчисленных солдат, искавших укрытия за похожим на конюшню зданием перед большим открытым пространством. Это и была передовая. Обойдя край здания, мы увидели, что площадь простреливается с обеих сторон русскими пулеметчиками и противотанковыми пушками. Куда ни глянь, все впереди было усеяно множеством трупов и телами раненых. Буквально у нас под ногами лежало с дюжину мертвецов. Все они были убиты, когда их выталкивали вперед из-за угла здания… Теперь нас самих толкают под пули те, кто напирает сзади. Не колеблясь ни минуты, я беру ручную гранату и кричу: «Вперед!» Мы бежим вперед через площадь, пытаясь спасти свою жизнь. Позади свистят пули, но нам сопутствует удача. За несколько секунд мы покрываем расстояние в 300 м, эту дорогу смерти. Теперь мы оказываемся в узком переулке, который образован пяти- и шестиэтажными зданиями. Но тут снова раздалась пулеметно-автоматная пальба. Нас обстреливают с верхних этажей. Мы наугад палим наверх, но кто знает, где укрылся враг?»

Многие из тех, кто пытался прорваться, оставили свои попытки именно здесь, поддавшись апатии. Один фельдшер вспоминал то, что происходило в тот день на площади Селля Кальмана:

«Тела убитых и раненые лежат в каждом подъезде и прямо на улице. Отовсюду доносятся стоны, крики, кто-то, плача, умоляет: «Пристрели меня, приятель, пожалуйста, пристрели». Потом просит еще более настойчиво: «Неужели у вас нет сердца? Пистолет здесь, у меня на боку. Пожалуйста, пристрели меня, потому что сам я не могу. У меня нет обеих рук».

Командир 13-й танковой дивизии генерал-майор Герхард Шмидхубер погиб на улице Ретек сразу же после прорыва через площадь Сена. Его тело, как и тела многих защитников города, бросили в противотанковый ров на улице Оштром. Где-то здесь совершил самоубийство и командир 22-й кавалерийской дивизии СС бригадефюрер Август Цеендер после того, как он потерял правую ногу. Командир 8-й кавалерийской дивизии СС бригадефюрер Йоахим Румор и трое из его офицеров также предпочли покончить жизнь самоубийством. Повсюду на улицах, которые вели из Буды, лежали тяжелораненые, умолявшие избавить их от мучений. Один из солдат отряда, которым командовал Билльнитцер и который вышел к площади Сена примерно к 23.00, вспоминает:

«В темноте, постоянно слыша звуки шедшего неподалеку боя, я старался постоянно держаться вблизи от «дяди Билла» (Билльнитцера) и его адъютанта. Было, наверное, примерно около полуночи. В самом центре площади горел средний танк с явно различимыми немецкими опознавательными знаками на броне. Пламя освещало всю площадь, и следы боя были хорошо видны. Отсюда началась первая попытка прорыва в сторону аллеи Олас. Повсюду мы видели мертвые тела и разбитые машины. Мы вышли к началу улицы, туда, где начиналась аллея Олас. За окнами первых этажей лежали раненые немецкие солдаты, которые клянчили у нас сигареты, чтобы хоть как-то облегчить свои страдания. Они рассказали мне, что попытка прорыва не удалась, что они видели большое количество убитых. В то время на улице было относительно тихо. Можно было расслышать потрескивание горящих машин и обрывки разговоров брошенных раненых».

Возле площади Мехварт советским войскам удалось на какое-то время остановить прорыв после того, как замаскированное в одном из кафе 76-мм противотанковое орудие открыло огонь в секторе между бульваром Маргит и районом Замка. Однако к 23.00 немцам удалось продвинуться на этом участке так далеко, что расчет бросил орудие и укрылся в одном из близлежащих зданий вместе с гражданскими лицами, которых советские солдаты заставляли носить снаряды к пушке. В результате вплоть до рассвета немецкие и венгерские подразделения и гражданское население продолжали просачиваться через образовавшуюся брешь в позициях противника между холмом Рожадомб, улицей Филлера и расположенным за ними парком.

Другим участком, на который пришлась попытка прорыва, оказались советские позиции в Будадьёндье, на улицах Вираньош и Тёрёквеш. Некоторым немецким подразделениям (в основном из состава 22-й кавалерийской дивизии СС) удалось прорваться на запад к улице Иштенхедь и холму Киш-Шваб-Хедь, а также улицам Нормафа, Матьяшакирая и Белы Кирая у Киш-Шваб-Хедь. Однако им не удалось пробиться к улице Хювёшвёльди, к северо-западу от Будадьёндье. Швейцер вспоминал:

«Мы нашли укрытие у входа в один из дворов. Всего через несколько минут здесь собралась большая часть офицеров из штаба дивизии. Почти все они, пытаясь отогреться, направились в подвал. Там они застали сидящую при свете свечи старушку, которую попросили показать место их пребывания на карте города… Меня же мучили боли от моего ранения, а потому я прохаживался туда-сюда по двору. В этот момент явился старший лейтенант (Ганс) Леман, у которого был большой пакет с бинтами и который помог мне обработать рану… Я заметил, как во двор нетвердой походкой шагнул эсэсовский офицер. Он сказал: «Я ранен и намерен покончить со всем этим». Я спросил его, откуда он прибыл. Он сообщил, что пробовал пробраться проулком на левом фланге, но там все были убиты или ранены. Он шел с группой в тридцать человек. Позже этот офицер застрелился».

К полуночи на площади Селля Кальмана и на площади Сена стало относительно спокойно. Солдат из отряда Билльнитцера вспоминал:

«Через пару часов, когда я вместе с дядей Биллом снова оказался на площади Сена, там скопилась большая толпа, которая инстинктивно пыталась направиться тем же самым путем, что и предполагал план прорыва, к аллее Олас. Мы соединились с другими группами. Движение не имело общего направления. Можно было выделить несколько крупных и малых потоков, которые иногда устремлялись совсем в разные стороны, направляясь куда-то обратно в город. В ночи они брели куда-то, по всей видимости не имея ни малейшего понятия, зачем они это делают. Я отчетливо помню, как мы с дядей Биллом и его адъютантом достигли улицы Бимбо и вместе с общей толпой побрели куда-то вверх по холму. Вдруг мы услышали лязг гусениц танков. Мы тут же бросились на землю поближе к забору или стене дома, чтобы нас никто не заметил. Там было очень темно».

Сам Билльнитцер добавляет к этому описанию: «Лязг гусениц становился все громче и громче, пока все танки, наконец, с шумом и грохотом не проехали мимо нас… Мы снова убедились в том, что в темное время суток экипажи танков не видят абсолютно ничего».

Только некоторые из офицеров сумели быстро оценить обстановку. Подполковник Хельмут Вольф из моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» (с 17 января 1945 г. — танковая. — Ред.) понял, что в сторону аллеи Олас пройти не удастся. Он отдал приказ одному из батальонов попробовать прорваться через Кровавый Луг и улицу Кекгойо, и неожиданные для противника удары на этих участках оказались успешными. Солдатам удалось преодолеть позиции советских войск практически не встречая сопротивления. На рассвете они были уже на вершине холма Надь-Шваб-Хедь у дороги на Будакеси. В течение дня к этой группе присоединились еще примерно 2 тысячи солдат из других подразделений. Таким образом, общее количество солдат этой группировки достигло 3200.

При виде того, как охваченные яростью солдаты гарнизона бросаются на врага, не обращая внимания на потери от его огня, среди советских солдат стала распространяться паника. Об этих событиях было записано в дневнике Юдит Лихтенберг, которая была задержана НКГБ (советский Народный комиссариат государственной безопасности).

Ночью 11 февраля она пыталась прорваться от поля Леопольда в направлении больницы Святого Яноша:

«На улице Кутфельд скопилась огромная орава солдат. В итоге нам пришлось долгое время простоять у высокого забора одного из самых прекрасных загородных домов. По своим размахам сцена была достойна киностудии MGM. Лошади ржали и вставали на дыбы. Они пугались воющих сирен. Орущие солдаты пытались вытолкать из снежных завалов застрявшие автомобили. Через всю эту массу подобно слонам пробирались грузовики. На этой узкой и кривой улочке все эти неизвестные мне люди, лошади и машины создавали ужасную сутолоку. Я смотрела сверху на всю эту сцену, в которой правили страх, ужас и ненависть… После того как толпа рассосалась, разбившись на отдельные группы, мы смогли достичь улицы Белы Кирая. А затем по путепроводу добраться до железной дороги. Мы не достигли нашей цели — добраться до Фаркашрета (Волчьего Луга). То тут, то там мы видели огоньки от выстрелов из вражеских винтовок. Однако это меня уже не беспокоило — я привыкла к выстрелам. В итоге я прибилась к длиннющей колонне, которая стояла в ожидании чего-то. Огня от выстрелов больше не было видно, я только слышала винтовочные щелчки. Но внезапно выстрелы стали раздаваться очень близко. Раздались немецкие фразы. Кто-то кричал по-немецки: «Здесь, здесь!» Петер, который шел рядом со мной и постоянно потирал ладони от холода, не взглянув даже на меня, бросился на землю и попытался укрыться за легковым автомобилем. «Смешно, — подумалось мне, — каким жалким трусом ты оказался». Отдельные хлопки выстрелов сменились треском залпов. Советские солдаты, которые бежали вперед, резко стали отступать. Я поняла, что они были больше знакомы с войной, чем я… Я натолкнулась на сержанта, который крикнул по-русски: «Девочка, пошли!» — и схватил меня за руку, потащив назад. Мы бежали до следующей усадьбы, где и остановились. Мы оказались на опорном пункте. И тут я поняла, что мне, девушке, одетой в гражданское платье, шляющейся среди ночи по полю боя, надо бы объясниться. Мне стало страшно обидно. Я крикнула ему: «Стой, русский солдат! Пуф-пуф германцев». Очевидно, он понял, что я требовала от него, чтобы он отстреливался. И этого от него требовала я, советская пленница! Он ответил: «Я не командир». Я крикнула ему, перебивая шум боя: «Вы не командир. Я командир!» Я хотела организовать оборону. Но что мы могли сказать закаленным в боях солдатам, которые прошли сквозь бои на Волге и Дону, здесь, на улице Белы Кирая? Сержант оттолкнул меня в сторону и сказал: «Паника!» Я тоже видела, как распространялась паника. Рядом со мной ругался тип в меховой шапке. Немцы были очень близко. Они приближались шаг за шагом. И колонна советских солдат, отпуская проклятия, отступала. Многие бежали как только могли. Я потеряла из виду сержанта, когда меня за руку схватил фронтовой повар. Мы бежали до тех пор, пока я, обессилевшая, не упала лицом в снег. Передо мной возникло колесо автомобиля. Я закричала. Мой крик услышали. Распахнулась дверь — из нее выглянул офицер. Он о чем-то поговорил с поваром. После этого повар отнес меня к ближайшему дереву и прислонил к его стволу. Затем он услышал из движущейся толпы крик «Пошли!» и растворился в ней… После того как мы достигли Будакеси, я обернулась, и мне предстала странная картина. Красная армия отступала в направлении Будакеси. Солдаты шли в три ряда… Это походило на форменное бегство разбитой, дезорганизованной армии». (Подразделение Красной армии просто отступило перед лицом лавины прорывающихся (истребленных позже). — Ред.)

Утром 12 февраля вокруг Буды опустился густой туман. Некоторые группы численностью до 2–3 тысяч солдат и гражданских лиц воспользовались этим, чтобы пробиться в направлении высот Шваб-Хедь, Ремете-Хедь и Хармашхатар-Хедь. Таким образом из города удалось вырваться примерно 16 тысячам человек (по советским источникам, свыше 12 тыс. — Ред.).

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЧЕРТОВУ АРКУ

По плану прорыва, утвержденному немецким и венгерским командованием, штабы немецкого и венгерского корпусов в сопровождении оберфюрера СС Дёрнера с его ударной группой из пятисот человек, а также зенитчики, летчики планеров и некоторые другие подразделения должны были выйти из окружения под землей через трубу (канализационную. — Ред.), которая проходила от так называемой Чертовой Арки до Дуная (пройдя ее против течения нечистот. — Ред.). Путь начинался неподалеку от так называемого «большого замкового туннеля» (под Замковой горой), примерно в 2 км от советских позиций. А наружу они должны были выбраться уже в 2 км за линией советской обороны.

Командующий венгерскими войсками не был проинформирован о плане вплоть до 15.00. На суде после войны он заявил:

«11 февраля мне стало известно, что в городе закончились все запасы продовольствия, в связи с чем я принял решение обсудить положение с Пфеффером-Вильденбрухом. Наши адъютанты договорились о встрече, и около 15.00 я позвонил ему. Не успел я начать разговор, как он заявил, что хотел бы переговорить со мной и передать мне два приказа. В приказах говорилось, что в 19.00 вечера того же дня гарнизону предстоит идти на прорыв. Я ответил, что нахожу странным, что он не обсудил все это со мной заранее, а потом спросил, как он пришел к такому решению. Он ответил, что венгерские дивизии подчиняются немецким дивизиям, в которые уже переданы соответствующие приказы. Более того, накануне вечером он обсуждал эту тему с командирами дивизий, и, поскольку в городе не осталось продовольствия, он не видит другого выхода. Я снова вставил свое замечание о том, что, уж если он не посчитал нужным обсудить положение со мной, я мог бы по крайней мере ожидать, что меня заранее обо всем этом поставят в известность, а теперь у меня остается всего три часа на подготовку в своем штабе. И теперь я не уверен, что приказ вовремя дойдет до всех частей и подразделений».

Начальник оперативного отдела штаба венгерского I армейского корпуса капитан Ференц Ковач вспоминал, как Хинди после этого «собрал у меня в кабинете всех офицеров штаба и… объявил, что не станет никого принуждать участвовать в прорыве. Он сообщил, что мы должны выступить в 23.00. Сам он намерен идти с немцами, и, если ни у кого нет возражений или комментариев, он возьмет с собой свою супругу. (Комментариев не было)».

Генерал-лейтенант Билльнитцер тоже должен был уходить из города тем же маршрутом, в то время как его солдатам пришлось бы прокладывать себе путь на поверхности через площадь Селля Кальмана. Но, получив соответствующие указания от генерала Хинди, Билльнитцер решил все-таки идти со своими людьми.

Йожеф Паулич, кандидат в офицеры, служивший в штабе венгерского I армейского корпуса, вспоминал о тех оптимистичных настроениях, которые царили накануне начала прорыва:

«Все были уверены, что на выходе из канализационного коллектора у военной академии командование корпуса, офицеров венгерского и немецкого штабов и их подчиненных прикроют специальные боевые группы, которые помогут нам продолжить спасительный путь из крепости, которая к настоящему моменту осталась беззащитной. Если нам повезет, то все героические защитники Замка в Буде, независимо от звания, получат следующий чин и награду. Каждому предоставят по три недели отпуска где-нибудь на морском побережье в Германии».

Несмотря на то что даже теперь многие упрямо не желали смотреть фактам в глаза, генерал Хинди заранее предвидел исход предприятия, из-за чего он выглядел как человек, впавший в летаргический сон. Как вспоминал один из офицеров штаба корпуса Карой Борбаш:

«В последний раз я видел его перед самым началом прорыва, в 19.45. В это время уже вовсю шел сбор штурмовых групп. Взобравшиеся на броневик салашисты, завернутые в красные одеяла, выглядели забавно. Хинди молча наблюдал за ними. Я спросил у него, считает ли он это правильным. Но, вместо ответа, он просто попрощался с каждым».

Немецкое и венгерское командование отправились из штаба около 23.00. Незадолго до них в подземный ход были отправлены несколько групп эсэсовцев Дёрнера. Ковач дает точное описание тех событий:

«Командование венгерского корпуса двигалось непосредственно за Пфеффером-Вильденбрухом и его людьми. Продвигавшиеся впереди солдаты штурмовых групп несли с собой гранатометы, минометы, пулеметы и другое тяжелое вооружение».

Один из солдат вспоминал:

«Я получил две копченые отбивные, 2 кг сахара, две буханки хлеба, немного риса, колбасу салями, маргарин и флягу с коньяком. Но из всего этого богатства, к сожалению, я смог захватить с собой лишь небольшую часть, так как мне пришлось нести и многое другое, в том числе боеприпасы…

Вход в коллектор сточных вод находился в 200–300 м от выхода из замкового туннеля, в доме номер 97 по бульвару Кристины. Этот небольшой отрезок мы пробежали под огнем минометов и артиллерии, при свете сигнальных ракет… Наконец мы пробрались в подвал дома, из которого достигли трубы, которая проходила на глубине нескольких метров под землей. Ширина входа была приблизительно 1 м. Сама же труба являла собой округлый туннель размерами 3 на 3 м. На дне была вырыта канава шириной примерно 40 см… К счастью, мы захватили с собой несколько свечей, которые смогли хоть как-то осветить эту тьму, иначе нам пришлось бы продвигаться в том подземном мире в полном мраке. Я думаю, что мы продвигались вперед еще медленней, чем это делают альпинисты… Иногда мы проходили мимо лестниц, ведущих наверх. Выходы были закрыты чугунными крышками. Сквозь них можно было расслышать грохот разыгравшихся наверху отчаянных боев».

Еще несколько групп вошли в туннель без всякого разрешения. Один из сотрудников военно-медицинской службы штаба корпуса Вернер Хюбнер вспоминает о том хаосе, который царил после того, как оба штаба вышли в путь:

«В большом туннеле люди начали понимать, что попали в ловушку. Пьяный врач принял на себя командование и решил отделиться от всех и с несколькими солдатами самостоятельно двигаться по туннелю, который, как говорили, должен был привести от Дуная до Будакеси. С дикими криками они отправились на поиски подземного хода. Больше я никогда не видел этих людей».

После того как в подземный ход спустилось так много людей, уровень вод (нечистот. — Ред.) там существенно вырос, и двигаться вперед становилось все труднее. Один из немцев — очевидцев тех событий вспоминает:

«Для многих переносимые ими вещи стали слишком тяжелыми. Вскоре направо и налево полетели выбрасываемые ранцы и мешки».

Его венгерский коллега писал:

«Каждый нес на себе массу необходимых вещей: оружие, шлемы, фляги, ручные гранаты и гранатометы. Это сильно замедляло движение. Наряду со всеми с нами шла женщина. Не знаю, как она там оказалась, но, скорее всего, она принадлежала к так называемому высшему обществу. Ей было около 40 лет, полная, белокурая, в кожаном пальто и шелковых чулках, в светлых туфлях на высоких каблуках, с дамской сумочкой, которую она крепко прижимала к себе».

Многие вышли из туннеля, отказавшись от мысли преодолеть весь путь до конца. Начальник штаба IX горнострелкового корпуса СС подполковник Усдау Линденау выбрался на поверхность неподалеку от проспекта Олас, где вскоре был ранен и попал в плен. Ответственный за журнал боевых действий обер-лейтенант Вольфганг Бецлер последовал его примеру и дошел до улицы Лабанц. Там он спрятал дневник в одном из подвалов, прежде чем сдаться в плен.

Некоторые из немецких солдат попытались продолжить путь по боковому ответвлению от основного хода, которое начиналось под улицей Хювёшвёльди и вело в Будакеси. Этот путь избрал и сам Пфеффер-Вильденбрух. Возможно, он пошел на это, убедившись, что солдаты Дёрнера не могут пробиться к выходу у военной академии. Ференц Ковач так описывал те события:

«Русские нанесли контрудар с использованием артиллерии и минометов. Постепенно группу Дёрнера оттесняли обратно в Чертову Арку… Огонь артиллерии и минометов становился все более плотным. Разрывы снарядов были отчетливо слышны нам даже под землей. Тогда Пфеффер-Вильденбрух подал команду: «Всем офицерам СС идти к головной группе, к обергруппенфюреру! Немедленно выполнять! Передать по цепочке!» И офицеры СС всех званий сразу же рванулись вперед, к Пфефферу-Вильденбруху».

Пфеффер-Вильденбрух не стал дожидаться ни своих собственных офицеров, ни венгерских союзников. Все они не могли идти вместе с ним, потому что поднимающийся уровень вод (канализационных стоков) делал продвижение под землей невозможным. Только он сам и его штаб сумели пройти по коллектору и выбраться на поверхность через несколько сот метров. 10–15 офицеров из числа подчиненных Пфеффера-Вильденбруха спрятались на одной из вилл на улице Будакеси, где утром их обнаружили советские солдаты. Офицер политотдела советской 297-й стрелковой дивизии писал:

«Во время боя за то здание мы отправили туда венгра, который хорошо говорил на немецком языке, чтобы он передал противнику наше требование сдаться. Для того чтобы сделать ультиматум более весомым, мы поставили напротив здания 45-мм орудие под командованием старшего лейтенанта М. Загоряна. Те, кто был внутри, ответили, что готовы сдаться на следующих условиях:

а) мы гарантируем им сохранение жизни;

б) их капитуляцию должен принять советский офицер в звании не ниже майора.

Начальник службы химической защиты дивизии майор Скрипкин окунул в чернила палец и на клочке бумаги написал, что он является майором Красной армии и готов принять пленных».

После того как Дёрнер был ранен, он и его люди, возможно, также попали в плен при сходных обстоятельствах.

Поскольку советские солдаты не держали под наблюдением весь туннель, некоторым из беглецов все же удалось выбраться на поверхность в районе военной академии. Группа из десяти человек под командованием лейтенанта медицинской службы постучались в дом местного жителя Ивана Больдизара настолько измотанными, что все немедленно крепко уснули. Некоторые все же продолжали путь на Будадьёндье:

«На берегу было пустынно. Наверное, повсюду скрывался враг, но он не подозревал о нашем присутствии. «Офицеры, вперед!» Никто даже не пошевелился. Несколько самых решительных офицеров уже были в передовой линии, остальные нерешительно топтались сзади…

Один за другим мы взбирались по железным поручням, протискивались через узкий люк и тут же прятались за сугробами на улице. Мы должны были выйти на окраинах Буды. На востоке занимался новый рассвет».

Приближавшиеся огни вызвали панику среди тех, кто пытался спастись. Никто не знал, был ли это свет факелов своих же товарищей или пламя советских огнеметов.

«Единственным способом спастись из этой мышеловки было выбраться на улицу через один из люков, который в обычных условиях служил для сбора сточных вод в канализацию. Сдвинуть люки в сторону было совсем не трудно. Гораздо сложнее оказалось пробить себе путь. Как правило, первые два человека спокойно выбирались наружу, после чего русские обнаруживали наши норы. И когда следующий высовывал свою голову, он, как правило, падал обратно уже мертвым после попадания пули советского снайпера. Что нам было делать после того, как выход наверх оказывался перекрыт? Мы продолжали идти дальше, ведь русские не могли держать под огнем все городские люки. Приходилось совершать еще одну попытку. Единственное, о чем мы думали, было: скорее прочь из этой ловушки! Вот мой товарищ осторожно, по сантиметру, высовывает голову наружу. Не было видно ни одного русского, не слышно ни одного выстрела. Он выбросил из люка все тело и плашмя распластался на земле. Неужели они его обнаружили? Возьмут ли они на прицел и мою голову, когда я последую за ним? С бешено бьющимся сердцем я так же по сантиметру прокладываю себе путь наверх. Еще один рывок — и вот я уже наружи, и мы оба бежим к расположенному рядом зданию трамвайного депо («Сепилона»)».

Подобные группы очень скоро обнаруживались советскими танками, патрулировавшими улицы города. Беглецов загоняли в близлежащие дома, и утром 12 февраля началась общая облава:

«Примерно в полдень появился русский парламентер, размахивавший белым флагом. Его встретили у входа и отвели к нашему командиру. Он сказал, что сюда только что прибыли противотанковые орудия и минометы, которые занимают огневые позиции напротив нас. Если мы сдадимся, то нам не причинят вреда. В противном случае, если мы в течение получаса не поднимем белый флаг, наше здание в несколько минут превратят в груду развалин. Либо плен, либо смерть. С тяжелым сердцем мы согласились на плен».

Многие немецкие солдаты совершали самоубийство, как, например, двадцать шесть солдат-эсэсовцев, пытавшихся укрыться в саду дома номер 2 по улице Диошарок. Некоторые впали в панику с самого начала и застрелились еще до того, как рядом показались советские солдаты.

Среди венгров вряд ли кто-то решил покончить счеты с жизнью. Из примерно шестидесяти офицеров штаба около сорока вернулись обратно в подвал, откуда они попали в туннель. Трое единственных выживших из 4-го гусарского полка, два подполковника и майор, попытались без оружия разведать обстановку в окрестностях зубчатой железной дороги, но сдались в плен у ближайшего здания. Такой исход был типичным.

Попытка прорыва по туннелю к Чертовой Арке оказалась безнадежным предприятием. Ни один из отправившихся по этому маршруту так и не сумел выйти к своим или хотя бы пробраться дальше района Хидегкут. Один из венгерских участников тех событий пишет:

«Царила атмосфера неразберихи и отчаяния. Объятые ужасом люди кричали, затевали драки. Среди нас в туннеле больше не было ни командира немецкого корпуса, ни его офицеров. Никто не знал, как они исчезли! С нами оказалось лишь несколько сотен немецких солдат. Подъем по винтовой лестнице означал неминуемую смерть. Те, кто стоял у нее, хором утверждали, что все, кто пытался подняться по ней, были застрелены — в итоге у люка лежала большая груда мертвых тел. Где-то на расстоянии 20 м от этой шахты имелся боковой проход, который вел дальше. Он был круглым и имел в диаметре где-то полтора метра. В нем стояло 20 см талой воды… Немецкие солдаты предприняли невозможное, а именно бегство этим каналом. Они исчезали один за другим, так как втиснуться туда можно было только поодиночке. При этом многие должны были ползти на четвереньках. Чем больше людей пробиралось в этот боковой канал, тем выше становился уровень вод. Когда в нем исчезло около ста человек, вода поднялась вдвое. Тела запруживали воду, организуя форменный прилив… После того как в боковой проход втиснулись почти все немцы, они вдруг начали выбираться обратно с жуткими криками. Они все были мокрыми до нитки. Увидев впереди свет, они поняли, что советские огнеметчики идут им навстречу… Даже раненые, те, что могли двигаться, пытались спастись. Один раненный в бедро полз, работая руками, как пловец. Другой, пытаясь спасти свою жизнь, двигался сидя, отталкиваясь руками. Каждый спасался как мог».

К полудню Хинди и его товарищи поняли, что немцев отогнали назад как от Чертовой Арки, так и из туннеля в Будакеси. Ковач решил взять инициативу на себя:

«Позади нас находилась группа немцев с самым разношерстным вооружением, а с другого конца туннеля (трубы) вот-вот мог последовать штурм солдат противника. И тогда мы оказались бы между двух огней. Я предложил генералу Хинди и полковнику Шандору Хорвату отделиться от группы Пфеффера-Вильденбруха, повернуть обратно и где-нибудь по дороге попытаться выбраться на поверхность… Бросив то, что, как мы полагали, нам уже не понадобится, мы брели по пояс в воде. Позади всех шла супруга Ивана Хинди в длинной юбке. Мы прокладывали ей дорогу».

Другой очевидец тех событий продолжает:

«Наконец мы достигли места, где… труба обрывалась, подобно водопаду. Теперь мы следовали по течению вод. На этот раз нам надо было спуститься в другую расположенную еще ниже трубу. Она оказалась почти полностью заполненной водами! Они стояли там на уровне метр — полтора метра. То есть каждому доходили в зависимости от роста по пояс или по плечи. Кроме этого, замедлившийся ход стоков позволял предположить, что где-то труба была перекрыта. Мы вспоминали, где видели шлюз. Он оказался заделанным. Мы рисковали утонуть. Надо было что-то делать, чтобы под конец этой ужасной войны не пойти ко дну. Некоторые уже подумывали, что было бы легче принять смерть от пули.

Два капитана (Ференц Ковач и Ласло Керекеш) вызвались добровольцами в том, чтобы разрушить шлюз. Прошло 15–30 минут, мы потеряли ощущение времени в этой ужасной трубе, как услышали шум рушащегося шлюза. Оба капитана вернулись и помогли нести супругу Хинди в направлении предполагаемого выхода. Несчастная пожилая женщина вела себя мужественно, почти героически. В этом мужестве она превосходила многих мужчин. За время пребывания в трубе она ни разу ни на что не пожаловалась».

На площади Селля Кальмана имелся выход на поверхность, над которым находилось небольшое строение. Примерно в 17.30 группа остановилась в этом здании. Поднимаясь вверх по винтовой лестнице, Ковач вдруг услышал русскую речь, и тогда беглецы решили продолжить путь под землей. Поскольку теперь они могли выйти из трубы только на берегу Дуная или на площади Дёбрентай, где туннель просел, в конце концов было принято решение возвращаться на исходную точку.

«Через полтора часа нашему взору предстала «Лестница на небеса»… Капитан Ковач снова вызвался первым выбраться из подземелья… Мы благополучно дошли до места. Дверь в подвал оказалась открытой, над нами слышалось хлопанье люков и русская речь. Очевидно, они тоже нас заметили. Двое из них спустились в подземелье. Они настолько изумились, увидев перед собой сразу такое количество высших офицеров (сам Хинди, генерал-майор Дьюла Седей, один полковник, один подполковник и три капитана), что даже забыли о своем оружии».

ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА БЕГЛЕЦОВ

Компактные группы, которые пытались прорваться к своим по земле, вскоре сбивались в более крупные отряды. Большинство из них в разных точках вышли к лесистой местности около Буды и направились дальше, к горе Хармашхатар-Хедь. Путь одной из таких групп описывает лейтенант штурмовой артиллерии Роберт Гарад:

«Дядя Билл (Билльнитцер) и я… инстинктивно пытались держать путь в сторону гор. В некоторых местах выпало до 20 см снега, который ясно выдавал наши следы. Я брел по снегу, а дядя Билл медленно шел за мной. Заборов либо не было вообще, либо их снесли. Мы вышли к немощеной дороге, которая вела куда-то вверх, в гору. На грубой деревянной доске я сумел прочитать «улица Тёрёквеш». Это означало, что теперь мы находились в лесистой местности. Мы поднялись выше и немного отдохнули среди деревьев. Потом был сюрприз. Медленно наступал новый день. Внизу все громче слышались звуки боя, повсюду стоял туман. За нами, по нашим следам на снегу к нам двигалась бесконечная вереница людей… Нас окружили солдаты, гражданские, дети, женщины, небритые штурмовики из СС с пулеметами, которые на венгерском и немецком языках спрашивали у дяди Билла о том, где они сейчас находятся. Дядя Билл, сам того не желая, оказался в центре бурлящей толпы. Туман стал еще более плотным, и дядя Билл отправил за отрог холма группу солдат с пулеметом, как авангард… Немецкие солдаты-эсэсовцы, вооруженные пулеметами, шли впереди колонны. Их было, кажется, семеро. После бессонной ночи они уныло брели по снегу вперед среди кустов, небритые и безучастные ко всему. За ними шли мы с дядей Биллом, а после нас бесконечной извилистой цепочкой тянулась разношерстная толпа людей. Молодой немецкий майор, раненный и затянутый в бинты, восседал на небольшой лохматой лошадке, которую вел на поводу его денщик. Плачущие женщины с детьми с трудом пробирались через снег, волоча за собой свои пожитки».

Кадет Дьюла Коковай в составе, наверное, самой большой группы держал путь от холма Шваб-Хедь к горе Хармашхатар-Хедь (495 м над уровнем моря. — Ред.). Группа прошла то место, о котором ранее упоминала Юдит Лихтенберг:

«Примерно в два часа мы вышли к улице Белы Кирая. Здесь мы видели множество брошенных автомашин, орудий, лошадей и повозок, груженных боеприпасами. Рядом с колонной разномастных грузовиков лежало множество трупов гражданских, нашедших здесь безвременную смерть… Уже начинало светать, когда мы вышли к ряду строений, где устроились на отдых много немецких солдат и восемь выживших студентов университета из группы Винтера. Всего нас было, наверное, около шестисот человек.

Вместе с капитаном я отправился на поиски старшего офицера, и мы нашли немецкого майора. После короткого обмена мнениями вся наша группа отправилась в сторону памятника Кошуту. Впереди шли немецкий майор и капитан Жомбор Надь. Оставив памятник позади справа, мы прошли через долину с крутыми склонами под огнем русских, которые стреляли в нас из домов сверху. Мы отстреливались.

К этому времени у немцев появились раненые и убитые, но из венгров пока никто не пострадал…

Поскольку в Будакеси были русские, мы продолжали идти через лес на север. Примерно к трем часам с хвоста колонны нам сообщили, что нас преследуют русские… Мы постарались идти быстрее, но на вершине лесистого огня попали под перекрестный огонь со всех сторон. На вершине среди толпы мы встретились с полковником артиллерии Ленардом и капитаном Ароном Вайной, активистом партии «Скрещенные стрелы».

После недолгого совещания было решено, что группа капитана Надя и несколько немецких групп атакуют по глубокому снегу русские позиции, которые располагались на севере. После ожесточенной перестрелки эта русская группа оставила свои позиции, бросив даже один из минометов. После этой атаки под наш контроль перешла вершина холма… Было очень много убитых и раненых. Ранены были немецкий генерал, полковник Ленард и уже упоминавшийся выше капитан… После того как стемнело, около 18 часов сделали привал, во время которого поели. Около полуночи мы продолжили прорыв. В одной из небольших деревень мы оставили раненых и нескольких солдат, которые должны были оборонять их. Ночью мы встали лагерем на поляне, которую огородили стволами деревьев. У нас не было ничего, на чем было можно было спать, а потому улеглись прямо на ветки. Но сильный ветер и мокрый снег не позволяли даже вздремнуть. Через два часа наша мокрая форма стала покрываться коркой льда. Надо было двигаться дальше».

От горы Хармашхатар-Хедь некоторые отправились на север, к Чобанке и низкогорной гряде Пилиш, но большинство повернуло на запад, выбрав путь через леса в районе Надьковачи. Эрнст Швейцер вспоминал:

«По лесной дороге несколько групп рядовых солдат двигалось в северо-западном направлении. Мы узнали, что это немцы, вырвавшиеся из Будапешта. Среди них множество гражданских венгров… Многие гражданские лица в нашей колонне несли свои пожитки на голове. Раненый солдат, у которого оторвана нога по самую лодыжку, сидел на неоседланной лошади, которая следовала за колонной. После полудня мы продолжили путь на север по лесной просеке, которая идет по склонам горы от Пештхидекута. Над нами летают русские самолеты-разведчики. В 14.30 появляются первые русские бомбардировщики, которые сразу же заметили нас. Начинается бомбежка. Появились новые убитые и раненые. На одной из полян по нас открывает огонь русский патруль. Из колонны пулями выбивает по нескольку человек. Так продолжается до тех пор, пока капитан не снаряжает десять человек, которые обходят русских с фланга и открывают по ним огонь. Около 16 часов мы достигаем дороги Пештхидекут — Шоймар. Но здесь мы натыкаемся на русские танки. Дальнейшее движение по дороге невозможно. Холмы к востоку от дороги равны по площади огромному военному лагерю. Теперь русские ведут по нас огонь из минометов. Снова несем потери».

С тяжелыми потерями одна из групп, в которую входили в основном солдаты СС, вышла на западную окраину леса у Тиннье и Пербаля. Вторая под командованием подполковника Гельмута Вольфа из дивизии «Фельдхернхалле» достигла Будаенё и Пербаля. Третья группа в районе Надьковачи попала в советскую засаду. Билльнитцер и те, кто шел с ним, отклонились несколько южнее. Они попали в плен в районе Пербаля. Лейтенант Йожеф Биро стал свидетелем «стремительного двухчасового бега немцев в направлении Шоймара по туристским тропам по склону горы Хармашхатар-Хедь. На носилках они несли с собой раненых. И только арьергардные группы участвовали в бою, перебегая от дерева к дереву и отстреливаясь». Беглецы пытались пробиться к дороге на Вену. Но вскоре, оставшись почти без боеприпасов, они стали легкой добычей для рейдов и засад советских поисковых групп.

Большой отряд, куда входило значительное количество солдат 22-й кавалерийской дивизии СС «Мария-Терезия», а также группа венгров под командованием обер-лейтенанта Литтерати-Лоотца, выбрал юго-западный маршрут вдоль зубчатой железной дороги. Некоторым из солдат удалось взобраться на вершину холма Шваб-Хедь, где, однако, все они попали в засаду. Советские солдаты полностью истребили немцев, но пощадили венгров. Другие направились к холму Киш-Шваб-Хедь, где их также остановили русские. Позже в этом районе было найдено несколько братских могил, четыре у зубчатой железной дороги и две между высотами Орбан-Хедь и Киш-Шваб-Хедь.

Двигаясь на запад, беглецы то и дело сталкивались с тыловыми группами противника. Одно из таких столкновений произошло в окрестностях Будакеси:

«Впереди колонны кто-то открыл огонь. Лейтенант и несколько пулеметчиков побежали туда, чтобы выяснить обстановку, остальная толпа подалась назад. Каждый боялся получить ранение — все, что угодно, только не остаться лежать здесь. Некоторые храбрецы с запасными магазинами отправились к месту схватки, где их поглотил туман. Были слышны очереди наших МГ-42, дробь русских пулеметов, огрызавшихся в ответ, но вскоре наступила тишина. Все завершилось двумя разрывами гранат. Можно было двигаться дальше. На пути лежало несколько убитых русских и примерно с дюжину раненых немцев».

Голодные солдаты обезумели, не осталось никакого подобия дисциплины:

«Медленно бредя вперед, мы увидели несколько советских повозок с хлебом, которые отбили те, что шли впереди нас. За буханки шла драка, в которой участвовало довольно много людей. Было ужасно наблюдать за тем, как превратившиеся в бродяг солдаты стреляют друг в друга из пистолетов. Мы беспомощно стояли в отдалении. Вскоре большинство этих дикарей, нагрузившись буханками хлеба, куда-то исчезли. У безмолвно застывших телег, запряженных лошадьми, осталось лежать несколько убитых и раненых».

Маршруты прорыва из окружения от Буды до линии фронта.

К тому моменту лишь немногие могли и желали продолжать бороться:

«В нас почти угас боевой дух. Рядовые все чаще отбрасывали прочь оружие и боеприпасы, отчасти из-за того, что они стали казаться слишком тяжелыми, но в основном потому, что никто больше не хотел вставать в строй по команде: «Пулеметчики и стрелки — вперед!» Некоторым повезло:

«Молча идем по ночному лесу. Курить запрещено. Вдруг впереди послышались громкие голоса, пистолетные выстрелы. Потом кто-то крикнул с облегчением: «Не стреляйте, товарищи!» Посреди леса те, что шли впереди, вышли к дороге и увидели, как русские увозят на телегах с лошадьми нескольких немецких пленных… Русские дали деру, а наши товарищи теперь были свободны. То, что они нам рассказали, заставило каждого понять, что то же самое грозит и ему самому… Обобранные вплоть до носовых платков и ложек, голодные с прошлой ночи. Тех, кто был тяжело ранен, пристрелили на месте».

Но многие предпочитали отказаться от дальнейшей борьбы:

«Немцы впереди вдруг остановились, после чего остановились и мы. Мы не понимали, что происходит, поэтому я с лейтенантом отправился вперед. Старший немецкий офицер оберштурмфюрер СС Ганс Флюгель лежал на снегу и кричал, что устал от этого безумства, что все теперь бессмысленно, что он не сделает больше ни единого шага и т. д. Его солдаты молча стояли рядом».

Группа Швейцера только успела выйти с места отдыха в окрестностях Пилишвёрёшвара, когда их атаковали советские солдаты:

«Минута отдыха с сигаретой… Потом вдруг откуда-то снизу появились русские со своим «ура» и начали стрелять в нас. Как испуганные животные, мы карабкались по крутому склону горы, пытаясь уйти на север. Вскоре ни у кого не осталось сил даже дышать. Еще несколько человек были убиты прицельным огнем. Шедший прямо передо мной унтер-офицер вдруг получил пулю в голову и упал, как подрубленное дерево. Я не мог этого перенести. Зацепившись за низкий кустарник, чтобы не сползти вниз, я подумал, не стоит ли покончить сразу со всем этим… Снова вперед и вверх, пока под непрерывным огнем мы не взобрались на гору Кевели (537 м)… Потом мы сползали вниз по противоположному склону, по локти в глубоком снегу, понимая, что русским, чтобы нас найти, нужно лишь пройти по нашим следам. У подножия горы мы попытались укрыться в зарослях. Нас осталось всего 13 человек. Весь сегодняшний рацион состоял из кусочка шоколада, конфеты и маленького кубика хлеба».

Через два или три дня пути большинство беглецов начали страдать галлюцинациями. Некоторые видели среди заснеженных полей дома, кухни и много еды. Другие воображали себя на вокзале. Многие уже были на грани безумия. И все же самое худшее все еще поджидало их впереди. Для того чтобы выйти к линии фронта в районе населенных пунктов Мань, Жамбек и Сомор, им предстояло, преодолев лесистую местность, продолжить путь по равнинной местности в районе Жамбека, где советская сторона организовала плотный заслон из танковых подразделений.

ТЕ, КТО ДОШЕЛ

Из примерно 28 тысяч солдат и офицеров, участвовавших в прорыве, до линии фронта на западе дошло примерно 700 человек (785 человек, согласно советским источникам. — Ред.). В первую группу входили один венгерский и три немецких офицера и 23 рядовых. Все они перешли линию фронта у Соморского католического кладбища ночью 13 февраля. Их путь оказался успешным лишь благодаря прекрасному знанию местности их командиром обер-лейтенантом Ласло Силаши Сабо.

Гауптштурмфюреру СС Иоахиму Боосфельду и одному из его солдат, с которым плечом к плечу они вместе преодолели путь к своим, удалось ускользнуть под градом пуль на улице Лёвёхаз и тихо прокрасться мимо кварталов, где ничего не подозревавшие о прорыве красноармейцы шумно праздновали победу. Рано утром на следующий день в районе горы Ремете-Хедь они обнаружили большую группу солдат, в основном немцев. Отряд отправился на север, по пути яростно отбивая следовавшие одна за другой советские атаки, а также активно пытаясь отыскать сброшенные с воздуха контейнеры с продовольствием и боеприпасами. Утром 13 февраля после ночи, проведенной в редком лесочке на вершине холма, сто оставшихся в живых солдат группы, не встречая больше преград, вышли к линии фронта. Позиции советских войск здесь проходили по возвышенности вдоль небольшой речки. Сам Боосфельд вспоминал:

«На поднимавшемся вверх лугу, с другой стороны которого находились немецкие позиции, мы могли ясно различить маленькие серые точки — немецких солдат, пытавшихся двигаться вперед. Мы не получили с немецкой стороны никакой поддержки огнем, в то время как советские снайперы отстреливали беглецов одного за другим». Лишь 10 или 20 человек в итоге сумели достичь вожделенной цели.

Самая большая по численности группа, всего от 300 до 400 солдат, под командованием Гельмута Вольфа и Вильгельма Шёнинга 13 февраля вышла к западной окраине леса в районе Надьковачи. После того как стемнело, она сумела прорвать советское кольцо окружения у Будаенё и с боями пробиться к позициям немецкой 3-й кавалерийской бригады. Для того чтобы облегчить путь, отряд разбился на группки численностью от 15 до 24 человек. В одной из таких групп шел фельдфебель Отто Кутчер:

«Внезапно в воздухе зависли две зеленые ракеты. Там была линия фронта и наши войска. Через каждые 500— 1000 м над немецкими позициями взлетали зеленые огни. Мы дошли уже до русских траншей, когда нас атаковали. Мы сразу же открыли ответный огонь по русским из автоматов, а те, у кого еще оставались фанаты, швырнули их в траншею. Мы перепрыгнули траншею так быстро, как только могли. И тут русские открыли огонь. Прямо посередине между Шёнингом и мной упала фаната. Шёнинг получил тяжелое ранение в правую ногу, а на мою долю достался большой осколок в левое бедро. Ползком или прихрамывая, бегом я преодолел узкую полоску земли, за которой меня подхватили двое наших солдат из тех, кто держал оборону на этом участке, и понесли в тыл».

Шёнинг вспоминает:

«Внезапно я почувствовал, как кто-то будто отрывает у меня ноги. Дивизионный медик Зегер, который лежал рядом со мной, попытался мне помочь. Но когда он наклонился надо мной, его самого ранило. Еще в самом начале прорыва он получил ранение в ахиллово сухожилие, а теперь ему распороло всю ступню. Поскольку мой магазин был пуст, я приказал лейтенанту, который и сам был ранен, пристрелить меня, чтобы не попасть в плен. В ответ он прокричал: «Осталось всего 2 тысячи метров, командир! Мы должны их пройти». По снегу я пополз вверх по склону, за мной полз медик… Под ураганным огнем двое раненых гренадеров из нашей боевой группы тащили нас за руки. Несмотря на несколько ранений, которые я получил в ноги, мне удалось проползти те 2 км до немецких позиций».

Венгерский прапорщик Дьюла Коковай с несколькими товарищами вышли в район Аньача-Пуста. Перед этим им пришлось преодолеть несколько советских позиций, выдержать атаку группы лыжников и даже побывать под огнем самолета-истребителя:

«Уже становилось светло, когда мы попали под ружейный огонь с дистанции 500–600 м. Я собирался отстреливаться, но мой автомат вдруг заклинило. Поскольку во время боя у меня не было времени выяснять, что произошло, я закинул его за спину и на бегу сунул за пояс штык-нож, чтобы быть готовым пустить его в ход.

Когда мы были уже возле русских позиций, они начали забрасывать нас гранатами. Одна из гранат попала мне в голову, и я упал, но, поскольку граната упала в снег рядом со мной, я так и лежал, дожидаясь взрыва, после которого мой рот и глаза оказались засыпаны снегом, а шапку сбило с головы. Я поднял ее и побежал за остальными, которые к тому времени уже успели добежать до укрытия русских. В восьми или десяти шагах от меня из-за дерева вдруг появился русский, который прицелился в меня из винтовки. Я отчетливо слышал лязг затвора, но выстрела не последовало. Тогда он поднял винтовку над головой, чтобы ударить меня прикладом, но опоздал: я бросился на него и воткнул ему в бок штык. Русский покачнулся и упал на бок, а я побежал догонять остальных, которые уже успели миновать укрытие и бежали к лесу. Мы рассыпались и бросились к деревьям в надежде, что там будут наши солдаты. Под яростным огнем ползком и бегом я преодолел примерно полкилометра до опушки леса и укрылся в канаве за ней…

Когда мы снова двинулись вперед, первым оттуда, где проходило русло реки, выскочил Арон Вайна. Но, не успев пробежать и десяти шагов, он упал мертвым. Пуля попала ему в шею. Примерно в десять часов стали прибывать те, кому удалось прорваться, тридцать шесть немецких и девять венгерских солдат. Из них только трое, Йозеф Яс, Бела Хидвеги и я, не получили ни царапины. Остальных шестерых унесли на носилках».

К 16 февраля через линию фронта прорвались 624 человека. Швейцер и трое его солдат были среди 80—100 человек, которым удалось пройти этот путь позже. Пробираясь в сторону Эстергома через низкогорную гряду Пилиш, 15 февраля эта группа оказалась в районе Лайош-Форраш (источник Лайоша). Швейцер вспоминал:

«Один вид жилья притягивал нас как магнит, так как все мы были уставшими и оголодавшими. Но сначала нужно было убедиться, что поблизости не было русских. Очень осторожно мы по двое двинулись вперед. Дом оказался покинутым, все комнаты разграблены, кроме кухни, где в беспорядке была разбросана посуда. Слева в углу был диван, но нигде никакой еды. Все, о чем мы мечтали, был сон… А старый младший унтер-офицер продолжал методично обшаривать дом в поисках чего-нибудь съедобного. Вот он идет обратно и держит в руках нечто бесформенное, то, чему когда-то предстояло стать немецким армейским хлебом. Тесту не меньше семи недель… Мы режем его на ровные куски, и в результате каждый получает полную пригоршню массы, покрытой плесенью, что вполне понятно. Все честно делится поровну…

Солнце стоит уже высоко, когда мои товарищи будят меня. Я подпрыгиваю. Нам нужно немедленно исчезнуть отсюда. Мы ведем себя слишком неосторожно. Внезапно в доме слышатся шаги. Все застыли и уставились туда, где находится дверь. В дом осторожно просовывается чья-то голова. Это гражданский, венгр. Он кажется напуганным еще больше, чем мы сами. Что мы здесь делаем? С ним двое юношей. Один из них говорит по-немецки. Они умоляют нас поскорее уходить. Если придут русские, а они появляются здесь ежедневно, чтобы забрать сено или что-нибудь еще, то хозяева пропали: их накажут за то, что не донесли на нас. Их и так уже обобрали до шнурков ботинок. Мы готовимся уходить и просим чего-нибудь поесть… Уже полчетвертого пополудни, и мы настолько упали духом, что готовы вернуться в дом, пока не вернулись русские. Трое венгров побледнели, когда мы снова появились в дверях. Для своей безопасности они требуют от нас отдать им оружие и боеприпасы, которые мы отдаем при условии, что они все нам вернут завтра на рассвете. Тогда хозяева, по крайней мере, смогут сказать русским, что они взяли нас в плен и разоружили. Мы чистим и едим найденную картошку… Я забылся в глубоком сне. Когда картошка была готова, товарищи попытались меня разбудить, но без особого успеха. Полусонный, я съел две ложки и снова заснул. В шесть утра мы отправляемся дальше. Венгры дали нам в дорогу немного чая и хлеба. Я снова чувствовал себя отдохнувшим».

Четверо солдат продолжали идти дальше. Они миновали туристскую базу в Добого-Кё, на самой высокой точке гор Пилиш (699 м). Поскольку там находился пост советских солдат, беглецам пришлось двигаться по крутому северному склону и по глубокому снегу; при этом отрезок пути в 4 км занял целый день. Наконец рано утром 20 февраля они были у Эстергома:

«Мои ноги так болели, что пришлось снять сапоги. Я не смог проделать это самостоятельно, так же как и не смог потом снова обуть их и встать на ноги. Я сказал, чтобы мои товарищи шли дальше, а я попытаюсь добрести до ближайшего жилья, которое сумею найти поблизости в течение дня. И тогда мне предстоит на своем собственном опыте убедиться, занята ли уже эта территория русскими или еще остается под нашим контролем. Но товарищи решили остаться со мной… На рассвете с вершины холма мы увидели внизу, всего в нескольких сотнях метров, небольшой городок. Если верить карте, это должен был быть Эстергом. Десять дней назад здесь все еще были немцы. На всех четырех точках, то есть на локтях и коленях, я пополз к ближайшим домам. Один из наших пошел вперед и вскоре, вернувшись назад, со счастливой улыбкой доложил, что в первом доме на постое стоят немецкие солдаты. Итак, у нас все получилось».

Для некоторых немецких солдат прорыв из окружения затянулся. Боясь попасть в плен, некоторые из них скрывались в лесах до весны и даже до лета 1945 г. Другие стали вести жизнь подпольщиков в Будапеште, и через несколько недель или даже месяцев им все-таки удавалось покинуть город. Унтерштурмфюрера СС Фрица Фогеля до апреля 1945 г. прятали бойцы университетского штурмового батальона. Затем он покинул свое убежище и, притворившись глухонемым, отправился в свой родной город Вену (который 13 апреля был взят Красной армией. — Ред.). Другого беглеца обнаружили в тот момент, когда он, тщательно выбритый и одетый в модный плащ-дождевик, на немецком языке пытался разузнать дорогу в Будакеси.

СОБЫТИЯ В РАЙОНЕ ЗАМКА И В ВОЕННЫХ ГОСПИТАЛЯХ

В районе Замка оставалось около 5 тысяч солдат, в основном венгров. До некоторых не дошел приказ о прорыве, другие сочли это мероприятие невыполнимым. Несколько тысяч тяжелораненых находились в военных госпиталях, в туннелях, в подвалах Национального банка и в прочих местах. Им тоже не удалось вырваться из кольца. Главный военный врач и персонал разбежались, предоставив пациентов своей собственной судьбе. После неудачной попытки прорыва только один военный врач Хюбнер остался, чтобы заботиться примерно о 2 тысячах раненых, которых бросили в подвалах Королевского дворца:

«В Замке царило полное безумие. Недели, проведенные в кольце окружения, довели каждого до грани сумасшествия. Горе, лишения, страх будущего заставляли совершать поступки, на которые никогда бы не решился человек в здравом уме… Повсюду в огромном лазарете шли в ход пистолеты: никто не хотел раненным попасть в плен к русским. Я быстро построил легкораненых офицеров, которые, как мне показалось, находились в здравом рассудке, штабного финансиста и группу из восьмерых унтер-офицеров и фельдфебелей, а затем распределил их всех по помещению. По радио мы объявили раненым, что отныне берем заботу о них на себя…

Венгры ограничились тем, что лишь собирали оставшееся оружие и распространяли среди раненых ужасающие слухи. И только два доктора сразу же включились в работу и до конца оставались хорошими друзьями и товарищами…

Не было никакой необходимости в том, чтобы неделями морить солдат голодом в городских подземельях и в траншеях. Обезумевшие солдаты штурмом брали склады с запасами. Они давали выход бешеной злобе за обман и за бессмысленные потери и разрушения. Один из молодых унтер-офицеров был обнаружен в покинутом бункере Пфеффера-Вильденбруха в тот момент, когда он примерял оставленный генералом мундир. Кто-то из безумцев застрелил беднягу, приняв его за генерала, прежде чем мы успели этому помешать…

Ближе к восьми утра я начал операцию по ампутации руки раненого обер-лейтенанта, который сумел добрести до окрестностей Замка. Операционная находилась в самых глубоких катакомбах… Внезапно там появился русский, который тут же прицелился в нас из автомата. Овладевшая мной в первый момент паника быстро сменилась небывалым спокойствием, и я как ни в чем не бывало продолжал заниматься своим делом, не обращая внимания на нежданного гостя. После операции мы сделали по большому глотку из бутылки. Иван последовал нашему примеру, а потом мы отправились в плен… В это время по опустевшим помещениям бродили русские всех званий. Они вели себя как дома, и водка лилась рекой… К вечеру никто уже не обращал на нас внимания, и мы вернулись к своим обязанностям…

Внезапно помещение лазарета оказалось в темноте. Когда мы отправились проверить генератор, то обнаружили, что его уже кто-то увозит, прицепив к джипу. Наверное, он создавал помехи для радиостанций русских, но тогда, как мы надеялись, нам должны были выделить новый с поглотителем помех. Но я так и не дождался этого. Без генератора прекратилась и подача воды. Туалеты засорились, и экскременты плавали между соломенными подстилками, на которых лежали раненые. В темноте мы не могли найти свечей. Русские научили нас делать свечи из кусков лярда и ветоши, и новомодное изобретение вскоре уже вовсю дымило во всех углах лазарета…

В каждом закоулке, в любой щели раненые умудрялись заниматься тем, чем заблагорассудится, от дисциплины остались одни воспоминания. В темноте мы постоянно наступали в мусор и экскременты. Вонь стояла невыносимая. Не было и речи о том, чтобы обеспечить уход за ранеными.

Смертность достигла ужасающих масштабов. Тела были свалены в бывшей кухне, в самой глубокой пещере, где их старались стиснуть как можно теснее между собой. Рядом с трупами лежали лекарства, консервные банки, обрывки картин, ценная фарфоровая посуда, белье для стирки и т. д., все в одной куче».

Русские приняли решение уйти из госпиталя и оставить раненых на попечение местных врачей из военнопленных. Один из тех врачей прапорщик Аладар Конкой-Теги описывает впечатление о своей первой встрече с доктором Хюбнером в том госпитале:

«С южной стороны темный вход вел в размещавшийся в подвале под Замком немецкий военный госпиталь. Навстречу нам вышел немецкий врач, выглядевший уставшим и истощенным, в сопровождении двух санитаров. Как он рассказал, ему и его помощникам оставалось лишь убирать тела умерших, ни о каком другом лечении не было и речи. Нас разделили на три группы, каждой из которых поставили задачу точно подсчитать количество людей на каждом ярусе и продумать, что можно сделать для того, чтобы помочь раненым.

Меня направили во второй подвал. Мы двигались очень медленно при совсем слабом свете нескольких свечей. Воздух был спертым, запах ужасающим. Гной, кровь, гангрена, экскременты, пот, моча, табачный дым и пороховая гарь — все это смешалось в причудливую плотную смесь запахов, которая, казалось, стояла в воздухе и мешала идти дальше… По обе стороны от прохода длинными рядами лежали раненые, некоторые на нарах, а многие — просто на голом бетоне… почти без движения, в лихорадке, слабые и беспомощные. В течение нескольких дней за ними никто не ухаживал, не менял повязок, не мыл. Им даже не давали никакой еды. Как говорил доктор, отсюда был шанс выйти только мертвым. Стоны, вздохи, едва слышные жалобы на немецком языке, мольбы, обрывки брани… На нижнем этаже лежали те, кто получил ранение в голову, парализованные и слепые, в том числе несколько венгров. Эти пациенты были практически лишены даже последней милости, болеутоляющего».

Уже возникло несколько пожаров, скорее всего в результате курения, хотя некоторые единодушно клялись, что сами видели, как русские солдаты обливали пациентов бензином и поджигали их. Некоторых раненых демонстративно сожгли заживо на эвакуационных пунктах в туннелях и в подвалах под нынешним зданием Института военной истории. Хюбнер рассказывает об этом в своих записках:

«18 февраля на верхнем этаже снова был пожар. Он распространился из бокового ответвления под… нашим госпиталем, где раньше был склад боеприпасов. Я только что с трудом вышел из очень неприятной ситуации. Мы удаляли осколок из желудка молодого венгра. Тут дверь вдруг распахнулась, и в помещение, яростно стреляя друг в друга, ворвались два дикаря. Один из них рухнул у операционного стола, продолжая палить в своего соперника, а тот, в свою очередь, ответной очередью прошелся прямо по разрезанному желудку лежавшего под наркозом пациента. Дрожа от страха, мы прятались рядом, пока стрелок снизу, наконец, не затих, получив дырку в голову. Ни слова не говоря, победитель с грохотом ринулся прочь из помещения, оставив нам тело поверженного неизвестного противника. Всем захотелось глотнуть коньяку, но на его поиски у нас не осталось времени: место схватки вдруг охватило яркое пламя.

Огонь жадно лизал облицовку стен, деревянные перекрытия и соломенные подстилки наших пациентов. Зловещее потрескивание огня смешалось со звуками подрывов снарядов и гранат на складе боеприпасов и отчаянными криками заживо горевших людей. Единственным выходом наружу была дверь на верхнем ярусе катакомб шириной примерно 2 м. Не могло быть и речи о том, чтобы вынести через нее такое большое количество раненых. Нам удалось вытащить из огня около сотни человек, но большинству из них предстояло вскоре замерзнуть насмерть снаружи, так как все, что мы могли для них сделать, — это вынести их из помещения и оставить лежать на снегу».

Конкой-Теги продолжает:

«Из входа валил густой дым. Раздавались взрывы. Несколько раненых смогли выбраться во двор. За ними появились другие. Они с трудом ползли на коленях и локтях, сантиметр за сантиметром, волоча за собой культи ампутированных ног. Те, кто мог, поддерживали своих товарищей. Все пытались покинуть этот полыхающий ад. Подвал был охвачен пламенем. Немецкий врач, рыдая, кричал в отчаянии: «Там горят мои товарищи, но я не могу им помочь!»

По некоторым источникам, пожар унес 300 жизней, другие говорят о 800 погибших. Но было и какое-то количество тех, кто спасся:

«В боковом помещении, отделенном от катакомб тяжелой железной дверью, мы разместили несколько тяжелораненых венгерских и немецких офицеров. Дверь была деформирована, но за ней мне послышались стуки. Общими усилиями мы взломали ее. Офицеры сидели в комнате, чем-то напоминавшей отвратительно пахнущую печь. Раздевшись, они орошали раскаленные стены содержимым мочевого пузыря».

Только с наступлением лета немногие выжившие смогли вернуться домой.

РЕАКЦИЯ НА ПРОРЫВ КОМАНДОВАНИЯ НЕМЕЦКОЙ ГРУППЫ АРМИЙ «ЮГ»

В штаб немецкой группы армий «Юг» радиограмма Пфеффера-Вильденбруха, в которой сообщалось о намеченном прорыве, поступила в 19.45. Однако до 22.30 сообщение не было передано дальше. Командующий 6-й немецкой армией генерал Бальк послал донесение Верховному командованию: «Я буду пытаться двигаться навстречу IX горнострелковому корпусу СС через Жамбек и Пилишсентлелек. Для нас является делом чести сделать это для Будапештского гарнизона. Я намерен нанести удар навстречу прорывающимся силами имеющихся у меня кавалерийских корпусов, сосредоточив на этом направлении столько танковых частей, сколько сумею высвободить».

Однако именно на данном направлении как раз в тот момент уже сосредоточивались советские 2-й гвардейский механизированный корпус и 5-й кавалерийский корпус. Более того, даже если бы последовало немедленное разрешение немецкого Верховного командования на нанесение запланированного Бальком удара, его подготовка заняла бы не менее одного-двух дней. К тому же в распоряжении командующего 6-й армией не было достаточного количества подвижных войск. За отсутствием чего-то лучшего, командующий группой армий «Юг» генерал-лейтенант Отто Вёлер приказал разбросать с самолетов отпечатанные заранее, за несколько дней или даже недель, прощальные приветствия, а Пфеффер-Вильденбрух получил дубовые листья к своему Рыцарскому кресту.

Таким образом, командование группы армий «Юг» и 6-й немецкой армии было вынуждено пассивно наблюдать за разворачивающимися перед их фронтом событиями, не имея возможности прямо на них повлиять. Первоначальные планы вскоре были отвергнуты, вместе с ними ушел и оптимизм. В ежедневных донесениях группы армий дается следующая, не во всем верная оценка сложившегося положения:

«72 февраля 1945 г. Понедельник.

…Отсутствие подробного донесения от войск гарнизона, которые прошлой ночью совершили прорыв через западные районы Будапешта. По данным авиаразведки, разделившись на несколько боевых групп, войска пробиваются на северо-запад через горы Пилиш. Юго-восточнее Эстергома группа наших войск изготовилась для нанесения контрудара…

Армейская группа «Бальк»

По данным разведки, в отсутствие радиосвязи с корпусом, основная группа будет прорываться по маршруту Пештхидекут — Шоймар — Пилишвёрёшвар— Пилишсанто — Пилишсенткерест — Пилишсентлелек. Авангарды, скорее всего, уже вышли в район Пилишсенткерест. В связи с этим два моторизованных полка и бригада штурмовых орудий получили приказ сосредоточиться юго-восточнее Эстергома…

Недостаточные результаты проведенной авиаразведки позволяют прийти к выводу, что войска из Будапешта пробиваются, вопреки первоначальному плану, в направлении на северо-запад, к горам Пилиш. В 17 часов 50 минут офицер разведывательного отдела Генерального штаба сообщил, что немецкие группы замечены у Шоймара и Пилишхидекута. Группы немецких солдат также замечены у южных окраин Сентендре (Святого Андрея), в лесных массивах западнее Сентендре и даже у западных окраин Пилишсенткереста… В последнее время немецкие группы наблюдаются у Пилишвёрёшвара…»

В 23 часа 25 минут штаб армейской группы «Бальк» сообщал: «Так как очевидно, что прорыв будет проходить в горах Пилиш, армейская группа перемещает туда штурмовые части, чтобы сблизиться с IX горнострелковым корпусом СС и открыть ему проход. Кроме того, выдвинуты на передний край также подразделения, которые по первому сигналу готовы оказать медицинскую помощь и наладить снабжение. Армейская группа надеется, что уже ночью появятся первые прорвавшиеся. С левого фланга 3-й кавалерийской бригады и правого фланга 96-го пехотного полка сообщают о звуках приближающегося боя. Наблюдаются сигнальные ракеты, которые взлетают в 5 км восточнее линии фронта».

«13 февраля 1945 года. Вторник.

Армейская группа «Бальк»

…IX горнострелковый корпус СС: в районе Сомора (3-я кавалерийская бригада) к собственно линии фронта смогли пробиться 3 немецких и 1 венгерский офицер, 23 солдата и унтер-офицера. До начала прорыва эти солдаты не являли собой какую-то единую боевую группу, они принадлежали к разным боевым группам… Тридцать вырвавшихся из Будапешта направлялись к Будакеси по лесам, расположенным между Тиннье и Пербалем. В этих лесах, кажется, еще находятся наши группы. Дороги сильно забаррикадированы. Они отчасти непроходимы из-за обломков домов, автомобилей и трупов лошадей… Прорыв осуществляется тремя группами, которые двигаются в северном, западном и южном направлениях. Местом сбора были указаны Надьковачи (Ковач). Вырывающиеся группы натолкнулись на мощный блокирующий рубеж. Они несут большие потери и пришли в беспорядок. Вторую, образованную из обозов линию блокады, проломить будет легче».

В тот же день немецкие войска вновь захватили поселок Мань. Возможно, это было сделано с целью оказать помощь прорывавшимся солдатам Будапештского гарнизона. Вместе с тем в последующих донесениях группы армий «Юг» данная информация не упоминается.

«14 февраля 1945 года. Среда.

Армейская группа «Бальк»

…По обе стороны от Сомора из Будапешта к нашей линии фронта пробиваются несколько небольших групп. По словам вырвавшихся, главный удар идущих на прорыв групп приходится на запад и северо-запад. По-видимому, эти группы лишились единого командования. Это может привести к задержке прибытия вырвавшихся групп и отдельных солдат… Авиаразведка заметила немецкие подразделения к югу от Пилишвёрёшвара и Пилишсентивана.

Это то самое пространство, где уже вчера было замечено несколько групп. По данным авиаразведки, со всех сторон атакуется местечко Тельки, расположенное в 9 км на юго-запад от Пилишвёрёшвара. Неизвестно, атакуют ли это русские или немецкие войска, однако можно предположить, что ударам подвергаются группы немецких солдат, окруженные в Тельки. Предполагается, что в 3 км на восток от Жамбека появилась немецкая группа. По утренним данным, несколько групп, всего около ста человек, сумели прорваться в районе Сомора.

Этим подтверждается вчерашняя картина, что вырывающиеся из Будапешта группы выбрали не длинный, более безопасный путь через Пилишские горы, а более короткий, где более выражено присутствие войск противника… Последующие сообщения авиаразведки говорят о шуме боя, артиллерийском огне и пожарах в западной части Будапешта. Это может свидетельствовать о том, что там еще находятся наши части… В 21.48 поступило донесение из армейской группы «Бальк» о том, что на их участке вышло еще около шестисот человек. Там ожидают, что группы будут пробиваться еще в течение трех дней…

15 февраля 1945 года. Четверг.

…Накануне прибыло сообщение, что группа солдат собралась у Пербаля. Один из прорвавшихся утверждает, что вся линия обороны противника обращена против прорывающихся групп. По этой причине советский кавалерийский корпус внезапно прекратил атаки на позиции, удерживаемый 3-й кавалерийской бригадой. Тем не менее атака, предпринятая на противника, привела к потере ста собственных солдат и пятидесяти прорывающихся из Будапешта. Поэтому он (командующий. — Авт.) не мог решиться на наступление в направлении гор Пилиш, чтобы тем самым деблокировать якобы окруженные у Кестёльца группы прорывающихся солдат. Он полагает, что наступление через Дунай, предпринятое в рамках операции «Южный ветер», имеет большее значение и не сопряжено со столь большими потерями…

Однако в донесении группы «Бальк» в 17 часов 40 минут начальник оперативного отдела штаба сообщил, что авиаразведка не обнаружила в районе гор Пилиш никаких групп немецких солдат… Больше никто не пробивается к нашей линии фронта. Командующий армейской группой «Бальк» придерживается точки зрения, что теперь любые действия со стороны армейской группы только помешают просачиванию небольших групп прорывающихся солдат.

16 февраля 1945 года. Пятница.

Проведенная в ночное время авиаразведка не доставила никаких новых сведений о Будапештском гарнизоне. Авиация продолжает поиск групп, которые могут располагаться между линией фронта и Будапештом, хотя их появление представляется теперь маловероятным. Количество добравшихся до нашей линии фронта значительно сократилось. Сегодня прибыло только 14 человек, а общее число составляет 624 человека».

В тот же день в 23.00 генерал Вёлер передавал в штаб Верховного командования заключительную сводку. В донесении он вообще не упомянул Будапешт и его гарнизон.

ПРОРЫВ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СОВЕТСКОЙ СТОРОНЫ

В советских исследованиях содержится на удивление мало данных об этих событиях, несмотря на то что советские историки имели доступ к некоторым архивам. (На прорыв пошло 26 тыс., вырвалось из города свыше 12 тыс., добрались до своих 785 человек, остальных отловили или перебили. — Ред.) Прорыв явно не был неожиданностью для советской стороны. Немцы всегда следовали подобной тактике, и, как мы видим, советское командование сумело принять меры противодействия. В отличие от того, что происходило в городе в начале января, теперь не в интересах маршала Толбухина было позволить гарнизону уйти. Оборона немцев и венгров, так или иначе, через несколько дней или даже часов должна была быть сломлена. Воспоминания некоторых советских участников событий дают полное представление о том, какими были те бои.

Один из офицеров советской 297-й стрелковой дивизии, находившийся в доме 386 по улице Вираньош, там, где пролегало основное направление прорыва из окружения, вспоминает:

«Около 23.00 венгры (те, что служили на советской стороне. — Авт.) привели немецкого солдата, которому, как выяснилось, удалось вырваться из окружения. Он отстал от своей группы и, увидев, что несколько солдат в венгерской форме греют воду, чтобы помыться, принял их за своих… Мы попытались выяснить, как ему удалось оказаться в наших тылах, но его ответы были невразумительными, поэтому мы отправили его в штаб дивизии.

Через полтора-два часа в различных районах города, в особенности севернее от нас, послышались нарастающие звуки ружейных и пулеметных выстрелов, взрывы гранат и артиллерийских снарядов.

Примерно в три часа ночи корпусные разведчики и связисты остановили группу из семи немецких солдат во главе с обер-лейтенантом, которая под покровом темноты вышла на участок земли за недостроенной виллой. Лейтенант пояснил, что они получили приказ этой ночью попытаться любой ценой вырваться из окружения…

Рано утром на следующий день появилась большая колонна солдат противника численностью от полутора до двух тысяч человек, которая приближалась, занимая всю ширину улицы. Они бегом двигались на нас, стреляя по окнам и бросая туда ручные гранаты. По соседней улице (улица Сарваша Габора. — Авт.) с грохотом катился немецкий легкий танк. Он почти успел достичь укрытия, когда был остановлен выстрелом из гранатомета. Расположенное по соседству с нами подразделение минометчиков немедленно развернуло здесь откуда-то вдруг возникший 120-мм миномет. Поскольку пространство было открытым, расчет мог вести прицельную стрельбу, и мы обрушили на врага град мин. Мы забаррикадировали входы в здание и из окон, практически не целясь, вели стрельбу из винтовок и автоматов в массу испуганных солдат противника, кружившуюся вокруг нас, как в водовороте…

Несмотря на огромные потери, гитлеровцы продолжали двигаться прочь из города. Однако вскоре они попали под залпы наших реактивных минометов прямой наводкой. Видеть это было ужасно».

Воспоминания солдат и офицеров советского 37-го стрелкового корпуса служат показательным примером того, каким был накал боев: «Это была жестокая ночь. Гром орудий и посвист снарядов смешивались с испуганными криками беглецов, леденящими душу криками раненых. Орудийные вспышки высвечивали группы людей, в сумасшедшем ритме перебегавших туда и сюда в полной темноте.

Для того чтобы не допустить прорыва, каждый находившийся в строю советский солдат взялся за оружие. Расположившись вдоль дорожных рвов и за деревьями, командиры всех степеней и солдаты даже штабов и тыловых служб вносили опустошение в ряды бегущего противника огнем из автоматов и винтовок».

Офицер штаба советского 23-го стрелкового корпуса воспоминал, что дороги на пути бегущих из города в западную часть Буды солдат были блокированы:

«В ночь с 11 на 12 февраля гитлеровцы предприняли отчаянную попытку прорыва на участке 37-го стрелкового корпуса. По мертвым телам своих солдат и офицеров они упрямо продолжали рваться на запад и северо-запад к Зуглигету и Надьковачи. В конце концов 16 тысяч (свыше 12 тыс. — Ред.) фашистам удалось прорвать внутреннее кольцо окружения и скрыться в близлежащих лесах.

12 февраля командир корпуса снял с позиций 19-ю стрелковую дивизию, которая получила приказ организовать оборону вдоль высот 262 и 544, а также по восточной окраине Надьковачи фасом на юго-восток с целью не допустить просачивания солдат противника из лесистой местности на запад. В то же время наш корпус был усилен 11-й кавалерийской дивизией. Ее задачей было прочесывание лесов и уничтожение разбросанных в них групп солдат противника…

В ночь с 13 на 14 февраля неожиданно была нарушена связь между штабом корпуса и штабом 49-й дивизии, находившимся в Пербале. Спустя примерно один час в телефонной трубке послышался спокойный, уверенный голос Василия Филипповича Маргелова, который сообщил, что на участке его дивизии ни одному фашисту не удалось пробиться на запад.

Позже, однако, обнаружилось, что группа солдат противника, вооруженная пулеметом, сумела ускользнуть через лесистый участок в северо-восточную часть Пербаля. Командир дивизии поднял по тревоге личный состав и сам руководил боем с немцами. Большинство гитлеровцев было уничтожено, остальные — захвачены в плен…

Бои корпуса против отдельных групп противника численностью 400–600 человек, пытавшихся уйти по лесистой местности, обходя дороги и населенные пункты, продолжались до 17 февраля. Приходилось сражаться с противником, полным решимости любой ценой прорваться на запад. Лишенные командиров, они теперь мало походили на армейские подразделения; крадучись, они пробирались вперед, подобно стае обезумевших от голода волков. До 17 февраля мы уничтожили или захватили в плен самые крупные из пробиравшихся к своим групп солдат противника, которые пытались прорваться через наши позиции. Шесть наших частей уничтожили от 400 до 700 гитлеровцев и захватили в плен 1376 человек, в том числе многих офицеров и двух генералов».

Вскоре после прорыва советские войска начали осторожно входить в венгерскую столицу (ее небольшую часть, остававшуюся не занятой Красной армией к 12 февраля. — Ред.). К полудню 12 февраля в их руках оказались площадь Селля Кальмана, площадь Сена и часть района Замка. В то же время продвижение вдоль аллеи Олас к госпиталю Яноша задержалось до второй половины дня 13 февраля. 15 февраля, по мнению советского командования, прорыв как операция завершился, и в ежедневных сводках это событие перестали упоминать. Будайский добровольческий полк сыграл в этих событиях не последнюю роль. Именно венгерские добровольцы захватили здание Королевского дворца. Именно они стали организовывать массовую сдачу в плен немецких солдат. Кроме этого, некоторые из венгерских добровольческих частей приняли участие в боях на горе Ремете-Хедь и в прилегающих к ней лесах.

Сам неудачный прорыв, безусловно, следует рассматривать как успех советского командования: ведь лишь небольшому (ничтожному. — Ред.) числу солдат гарнизона удалось перейти через линию фронта. Однако здесь следует учитывать и ошибочность самой тактики удерживания фронта какое-то время с последующей эвакуацией войск. Результаты прорыва в большой степени зависят от фактора времени. Если такой отход осуществляется достаточно долго, возникает паника, заканчиваются боеприпасы, командиры теряют управление, и все предприятие завершается провалом. Так и получилось в Буде. Однако, если бы советским командирам пришла в голову мысль установить дополнительные оборонительные рубежи внутри города, они сумели бы удержать прорывающегося противника еще в пределах городской черты, захватить большее количество пленных и понести меньшие потери.

РЕЗУЛЬТАТЫ

Прорыв гарнизона Буды является одной из самых безнадежных операций во всей Второй мировой войне. По состоянию на 11 февраля в составе группировки Пфеффера-Вильденбруха насчитывалось около 44 тысяч солдат и офицеров. К 15 февраля приблизительно 17 тысяч из них были убиты и примерно 22 350 попали в плен. В основном это произошло в первые шесть часов прорыва между площадью Селля Кальмана и долиной Хювёшвольд. Примерно 3 тысячам удалось скрыться в горах, однако к 17 февраля большая часть из них сдалась в плен (согласно таблице, тысяча, остальные убиты. — Ред.). Около 700 человек (785. — Ред.) вышли к немецким позициям, и еще примерно столько же осталось скрываться в самом городе (см. табл. 14).

После подавления попытки прорыва улицы и дороги, по которым двигались пытавшиеся покинуть город солдаты, являли собой апокалиптическую картину: горы мертвых тел, человеческие останки, раздавленные советскими танками, забрызганные кровью и частями человеческих тел мостовые. На площадях Селля Кальмана и Верхалом и в некоторых других местах тела сваливали в груды высотой несколько метров. Трупы хоронили в общих могилах рядом с местом, где их обнаруживали. Местонахождение большей части этих могил так и осталось неизвестным и в наши дни, хотя только в черте города идентифицировано 28 захоронений и много больше в 29 окрестных поселках, где обнаружено примерно 5 тысяч тел. Во время, когда писалась данная книга, все еще можно было отыскать следы боев тех времен, в частности на стенах бывшего министерства обороны в районе Замка, а также на некоторых зданиях на площади Селля Кальмана и по улице Баттхьяньи.

Истории осады города и прорыва можно дать правильную оценку, только заглянув в истоки возникновения психоза тотальной войны. Пфеффер-Вильденбрух подчинился приказу Гитлера сражаться до последнего патрона, несмотря на все попытки советской стороны добиться капитуляции его войск. Он отдал приказ о прорыве только после того, как провалились попытки деблокирования гарнизона, когда дальнейшее сопротивление стало невозможным. Он рассматривал безнадежную попытку прорыва лучшей альтернативой, чем капитуляция и плен, о которых не мог думать без ужаса, хотя ход событий заставил его немедленно сдаться противнику, чтобы спасти свою жизнь. Немецкое командование оправдывало действия генерала. Не обращая внимания на прежние приказы Гитлера, оно во всех военных репортажах приказало говорить об «отходе по приказу». Той же версии стали придерживаться и в немецких газетах, сообщая о награжденных и погибших. Но это не может опровергнуть тот факт, что Пфеффер-Вильденбрух и его окружение, которыми двигал страх перед русскими, оказались не способны принять в конце концов правильное решение: вместо того чтобы все вместе капитулировать в последний момент, они слепо вели своих солдат к гибели.

Глава 6. ОСАДА И МИРНОЕ НАСЕЛЕНИЕ

ПОЛОЖЕНИЕ ВЕНГЕРСКОГО НАСЕЛЕНИЯ

Таким образом, нет никакой нужды

беспокоиться о том, что венгерская

столица станет ареной уличных боев.

Газета «Мадьяршаг»,

за шесть недель до начала уличных боев

Во время Второй мировой войны осаду пришлось пережить нескольким европейским столицам, но трагедию осады Будапешта можно сравнить лишь с подобными событиями в Варшаве или Сталинграде (а также Воронеже и Севастополе. — Ред.), Но, например, в Варшаве самые значительные разрушения городу причинили в 1944 г. в ходе подавления польского восстания и в 1943 г. после восстания в еврейском гетто. В Сталинграде советским властям удалось эвакуировать большую часть населения города. (Эвакуация из Сталинграда задержалась. 23 августа 1942 г. немецкая авиация подвергла город варварской бомбардировке, совершив 2000 самолето-вылетов. Ударам подверглись и переправы, где происходила эвакуация. Только за этот день было убито 40 тыс. мирных жителей — больше, чем погибло англичан в воздушной Битве за Англию (около 40 тыс. с августа 1940 по май 1941 г.) Кроме того, десятки тысяч жителей Сталинграда погибли в ходе боев в самом городе, умерли от голода и болезней. В Будапеште же, согласно таблице 15, погибли в результате военных действий 13 тыс. человек гражданского населения, умерли от голода и болезней 25 тыс. Это говорит об осторожности (по отношению к мирному населению) при ведении боевых действий советской стороной. А ведь можно было действовать как позже при штурме Берлина, где снарядов и бомб не жалели и количество погибших гражданских лиц (именно мирного населения, а не фольксштурма) было почти в десять раз больше, чем в Будапеште, — притом что штурм Берлина не был столь долгим.

Венгерский автор, бередя старые раны, не желает понять, что для советских войск проще всего было бы сносить тяжелой артиллерией и бомбовыми ударами авиации квартал за кварталом, хороня защитников Будапешта (вместе с мирными жителями) под развалинами. Но Красная армия так не сделала и, неся большие потери, медленно очищала один из красивейших городов Европы, разрушения в котором, согласно таблице 16 (разрушено 4,6 процента домов, сильно повреждено, но ремонтопригодно еще 6,4 процента), далеко не достигли уровня разрушений в упомянутых выше городах (75 процентов в Варшаве, в том числе 90 процентов исторических памятников, 85 процентов в Сталинграде, 97 процентов в Воронеже, около 100 процентов в Севастополе). — Ред.) Позднее, в Берлине и в Вене, эвакуация мирных жителей не проводилась, но бои в этих городах были кратковременными. (Однако в Берлине бои были жесточайшими и несопоставимыми по масштабам с будапештскими. В Берлине 464 тыс. советских солдат при поддержке 12,7 тыс. орудий и минометов, 2,1 тыс. установок реактивной артиллерии, около 1500 танков и различной авиации бились насмерть с 300 тыс. защитников Берлина, имевших на вооружении 3 тыс. орудий и минометов, 250 танков. Всего в Берлине в результате бомбардировок союзной авиации и боевых действий в ходе штурма было уничтожено или серьезно повреждено около 50 процентов жилого фонда. — Ред.) В окруженном Будапеште, напротив, гражданскому населению довелось пережить одну из самых долгих и кровопролитных осад за всю историю войны. Данный «опыт» пришелся на несколько поколений городских жителей, и почти в каждой семье, заставшей те события, могут поведать множество связанных с ним историй. В том, насколько живы те дни в памяти выживших свидетелей, автору пришлось убедиться лично: после того как данная книга впервые была опубликована на венгерском языке в 1998 г., он еженедельно получал огромное количество писем не только от тех, кто остался жить в Будапеште, но также и от тысяч людей, которые предпочли бежать на Запад от коммунистической диктатуры сразу же после войны или после революции (восстания. — Ред.) 1956 г. И, несмотря на то что ущерб, причиненный той осадой, сейчас практически незаметен, разбитые мраморные лестницы некоторых зданий в центре Буды, отверстия от пуль в деревянной облицовке внутри других, регулярно обнаруживаемые патроны и артиллерийские снаряды на улицах города все еще напоминают нам о событиях, что произошли тогда в Будапеште.

Когда осенью 1944 г. фронт стал подходить к Будапешту, не было принято никакого политического решения относительно судьбы населения. Венгры сами не смогли бы организовать эвакуацию, а немцы попросту не были заинтересованы в том, чтобы помогать в этом. Поэтому сначала миллионам жителей столицы предложили самостоятельно покинуть город. Соответствующие плакаты появились на улицах еще 7 ноября 1944 г. Одновременно началась эвакуация школ, которая шла очень медленными темпами. Вождь партии «Скрещенные стрелы» Ференц Салаши сначала планировал покинуть столицу вместе с правительством. Он изменил свою точку зрения только после того, как 8 ноября немецкий посланник Эдмунд Веезенмайер проинформировал его о том, что немецкое посольство намерено остаться в венгерской столице даже в случае, если ее покинет правительство страны.

В качестве «увертюры» к осаде в два часа ночи 4 ноября была взорвана секция моста Маргит, соединявшего Пешт и остров Маргит. И пусть в городе еще не был слышен грохот орудийных разрывов, первые взрывы ошеломили жителей. Миклош Коваловски писал в своем дневнике:

«Когда мы подъехали к месту напротив Театра комедии, все были потрясены, услышав мощный взрыв… Я побежал обратно к набережной Дуная, где собралась огромная толпа людей. Это было ужасное зрелище. Со стороны Пешта обрушились две арки моста. Трамваи, автомобили и сотни людей оказались в воде. Вот из воды снова показались обломки двух изуродованных покалеченных трамваев номер 6, послышались стоны раненых. С рельс свешивались тела, в бурлящей воде плавали мертвые и раненые. С пароходов, лодок и полицейских катеров пытались спасти тех, кого можно. Во время взрыва на мосту было примерно 800 человек».

Точное число жертв так и осталось неизвестно: по современным подсчетам, их было примерно 600 человек. По тем же данным, взрыв произошел оттого, что немцы в то время устанавливали мощные заряды взрывчатки, но пока не собирались ее подрывать. Взрыв произошел после попадания на взрыватель случайной искры от проходившего мимо парохода. В числе погибших были и сорок немецких саперов, которые устанавливали заряды.

После этого были отданы многочисленные распоряжения об эвакуации населения из пригородов Пешта. 10 ноября появились приказы об эвакуации наиболее угрожаемых районов: Кишпешт, Пештсентержебет, Пештсентлёринц и Шорокшар. Но и после этого лишь немногие жители решили переселиться поближе к центру города. Через несколько дней приказ был отменен, так как эвакуированных не смогли обеспечить жильем. 4 декабря объявили об эвакуации с острова Чепель, но и это решение отменили после громких протестов местного населения. К 27 декабря, когда кольцо окружения сомкнулось полностью, столицу оставили примерно 100 тысяч жителей, однако большинство решило остаться и переждать надвигающиеся события. Уполномоченный правительством за эвакуацию Шандор Мадьяроши отмечал:

«Отданное 26 ноября распоряжение об эвакуации не было выполнено из-за саботажа со стороны MAV (Управление железных дорог Венгрии), которое выделило всего 35 вагонов вместо 353, как было запланировано для эвакуации… Кочегары и техники так и не появились на станциях… А большинство населения предпочло эвакуации ужасы оккупации большевистскими ордами».

Русская колония в Будапеште продолжала функционировать даже во время осады. В ее состав входил ряд исторических фигур, таких как граф Михаил Кутузов-Толстой, генерал Борис Шульгин, священник православного прихода граф Пушкин. Кутузов-Толстой в качестве представителя шведского посольства остался в городе для того, чтобы опекать госпиталь для тяжелораненых советских военнопленных, персонал которого составляли в основном выходцы из Польши. Их работе не препятствовали даже во время осады. В городе оставалась и племянница Уинстона Черчилля, которую, казалось, больше всего волновала разлука с любимой собакой.

Впервые гражданское население привлекли к строительству оборонительных сооружений 7 ноября. В районе Кишпешт собралось около 15 тысяч человек, но в результате авианалетов, артиллерийского обстрела и отсутствия организации они разбежались, даже не приступив к работам. Впоследствии мероприятия такого масштаба больше не организовывали. 19 ноября, несмотря на то что была объявлена обязательная трудовая повинность, удалось собрать всего лишь несколько сот горожан.

Глава организации партии «Скрещенные стрелы» в Будапеште Дьюла Мохай занял пост мэра города 14 ноября. На следующий же день он отдал распоряжение о привлечении к земляным работам всех мужчин с 1912 по 1923 год рождения. На это откликнулось всего около пятисот человек, поскольку, как позже выяснилось, привлекаемые к работам в начале ноября «рассказывали, что после того, как они прошли пешком несколько километров, им объявили, что данное распоряжение отменили». 20 ноября на острове Чепель удалось привлечь к работам всего двести человек. Многие сотрудники полиции и жандармерии либо были мобилизованы в боевые части, либо решили просто игнорировать бессмысленные, с их точки зрения, указания, а без их участия жителей невозможно было заставить работать. С начала декабря активисты партии «Скрещенные стрелы» стали обходить все частные и государственные организации и требовать от их сотрудников добровольно отработать хотя бы один день. Но население так и осталось абсолютно пассивным.

Будапешт зимы 1944 г. называли «вторым Сталинградом» как в донесениях венгерских военных, так и в советских пропагандистских листовках, сбрасывавшихся с воздуха. Не случайно 23 декабря командование венгерского I армейского корпуса распорядилось изготовить специальный нагрудный знак для оборонявших город солдат, по подобию знаков за Крит, Африку или Крым и прочих боевых наград, распространенных в немецкой армии. Немцы также планировали ввести свой знак за оборону Будапешта, прототип которого был обнаружен после неудачного прорыва. Знак представлял собой имперского орла, воспарившего над горящим Королевским замком на фоне неба с множеством самолетов и парашютов с контейнерами. Позже правительство салашистов даже планировало ввести награду под названием «Крест героев Будапешта», но к февралю 1945 г. вряд ли остались те, кому можно было бы ее вручить. Из-за бюрократических задержек даже те немногие венгерские солдаты, которым удалось спастись бегством из города, так и не получили ее.

В ноябре начало резко ухудшаться положение с продовольствием. Некоторые продукты поступали с большими перебоями, а свежее мясо вообще стало редкостью. Из-за проблем административного характера даже то, что было доступно на местном рынке, не представлялось возможным эффективно использовать. 10 декабря была неожиданно эвакуирована большая свиноферма в Тетеньи; при этом многие животные сбежали и скрылись в ближайшем лесу Камара-Эрдё. Кто-то из шокированных очевидцев писал:

«Люди пилили глотки бедных животных перочинными ножами и тащили их за собой еще полуживыми. Еще живые свиньи от голода лизали кровь своих собратьев, а в это время люди старались разбить им головы камнями. В этой ужасной охоте принимал участие какой-то солдат. Его просили застрелить свинью, что он и делал за 50— 100 пенгё. Это было похоже на один из тех летних ресторанов, где посетитель выбирает себе цыпленка из многих находящихся во дворе, которому предназначено стать жареной курятиной на его тарелке».

23 декабря Салаши обратился за помощью к командованию немецкой группы армий «Юг». Вот что он сам писал о положении гражданского населения:

«Министр Коварж проинформировал меня, что в настоящее время невозможно наладить снабжение в городе даже с собственных складов, состояние которых является воистину катастрофическим. Количество голодных смертей уже сейчас внушает тревогу. Особенно высока смертность среди детей. Кроме того, следует ожидать голодных бунтов».

24 декабря государственный секретарь партии «Скрещенные стрелы» Эндре Райк проинформировал правительство, что запасов продовольствия в городе хватит всего на 12 дней. С момента прихода партии к власти пайки урезались несколько раз, и к середине декабря люди получали в день по 150 г хлеба, а к Рождеству было выдано еще по 120 г мяса. Продовольственная помощь международной организации Красного Креста была отвергнута Салаши в связи с тем, что по условиям ее предоставления часть продовольствия было необходимо передать в гетто.

В тот год во многих будапештских семьях рождественские ели украшались алюминиевой фольгой, сброшенной с английских и американских военных самолетов для создания помех немецким радиолокационным станциям. Другие, те, кому не досталось елок, украшали фиговые деревья. Рождественская полуночная месса была проведена вечером. Вместо того чтобы ходить друг к другу в гости, жители города предпочитали общаться по телефону:

«Вечером по телефону пришла очередная сенсация. Мы позвонили семье, с которой вместе встретили день 15 октября в Пашарете… Они рассказали, что перед их домами появилось несколько нежданных гостей. Мы поняли намек: такими гостями могли быть только русские… Спустя полчаса нам позвонили еще трое или четверо наших знакомых, которые спросили, слышали ли мы о новости. Естественно, с каждым разом новость была все более и более сенсационной. Некоторые полагали, что русские заняли площадь Селля Кальмана, другие даже считали, что русские передовые части уже заняли мост Маргит со стороны Буды».

Примерно такие же новости приходили и с улицы Сехера в квартале Куруцлеш:

«Они уже здесь. Пока они не доставляют нам проблем. Больше не могу говорить, потому что они направляются сюда. Через день-два они придут и к вам, и тогда мы сможем поговорить».

Большинство гражданского населения не имело ни малейшего представления о том, что несла с собой осада города, поскольку такие люди предпочитали пассивно наблюдать за развитием событий, делая из этих наблюдений наивные выводы. Прапорщик Иштван Салаи вспоминает царившее в то время в городе странное настроение:

«25 декабря люди несли сюда рождественскую выпечку с орехами и маком на блюдах и подносах и раздавали ее всем солдатам без разбора. Они несли все это из своих квартир и домов и спрашивали нас о новостях с фронта. Я уверен, что никто даже не догадывался о нависшей над нами катастрофе».

В тот же день во время мессы епископ Иштван Задраветц выговаривал своим прихожанам, как будто это они пригласили в город советских солдат:

«Вы сами виноваты в том, что это Рождество выдалось таким ужасным».

Утром с площади Селля Кальмана отправились последние трамваи, но в тот же день большая часть из них была разбита артиллерийскими снарядами. Городской транспорт полностью остановился. Но некоторые люди все еще не желали смотреть фактам в лицо. 14-летний посыльный батальона «Ваннай» Эрвин Галантай попытался арестовать за распространение панических слухов кондуктора, который рассказывал, что русские находились уже в районе Будадьёндье.

После Рождества организованное снабжение города продовольствием полностью нарушилось. Поскольку население не было подготовлено к длительной осаде, уже через несколько дней большинство жителей города голодало. Многим удалось выжить лишь за счет того, что венгерские и немецкие кавалерийские и артиллерийские части завезли в город более 30 тысяч лошадей. Фураж закончился примерно в начале января, и голодных животных, которым теперь приходилось грызть дерево в церквях и магазинах, использовавшихся в качестве конюшен, в любом случае необходимо было избавить от страданий. К концу января голодали и солдаты, весь рацион которых теперь состоял из конины, немного разбавленной морковью и горохом. Однако самой большой проблемой было распределение еще оставшегося в городе продовольствия. Некоторые наслаждались буквально барским столом, в то время как другим просто было нечего есть. Унтер-офицер 22-й кавалерийской дивизии СС Рейнхард Нолль вспоминал:

«Наша жизнь была полна противоречий. Нам не хватало даже воды, чтобы приготовить себе суп, но в огромных количествах присутствовало самое лучшее спиртное. Мы получали в день всего по одному тоненькому куску армейского хлеба и в то же время были полностью обеспечены салом, вареньем и т. п… Самые дорогие венгерские сигары, названий которых мы прежде и не знали, лежали в наших подвалах ящиками. Я стал заядлым курильщиком, иначе мне вряд ли удалось бы пережить то ужасное нервное напряжение».

Некоторые формалисты отказывались выдавать продовольствие со своих складов без письменного распоряжения даже перед лицом приближавшейся советской угрозы. Кадет Норман Майор вспоминал, что ему отказались выдать по аттестату продовольствие в магазине на улице Лехель даже тогда, когда в соседних кварталах уже звучали пулеметные очереди:

«Не приставайте к нам с вашими пораженческими разговорами. Да кто вы такой? Осада может продлиться еще три месяца, и что я тогда должен буду выдавать?» — кричал Майору начальник склада. Впрочем, юноше все же удалось «реквизировать» несколько ящиков с продуктами за спиной упрямого кладовщика.

Под страхом смерти гражданским лицам запретили прикасаться к содержимому контейнеров, которые сбрасывались с самолетов и планеров осажденному гарнизону. В некоторых немецких частях строго соблюдали этот приказ. Нехватку воды зачастую восполняли талым снегом, но и это было смертельно опасно, так как солдаты обеих сторон без предупреждения открывали огонь по жителям, осмелившимся высунуть нос из дверей своих домов. Многие гражданские люди были убиты ручными осколочными и фосфорными гранатами, которые швыряли в окна и подвалы.

26 декабря генерал Хинди по радио обратился к населению города. Он заявил, что положение серьезное, но город вскоре будет деблокирован. 30 декабря он направил министру обороны и начальнику Генерального штаба следующее послание:

«Положение со снабжением продовольствием войск и гражданского населения в первые недели января станет просто катастрофическим. Сегодня меня проинформировали, что поставки продовольствия в гетто, где проживают 40–60 тысяч евреев, прекратились полностью. Это вызвало тревогу еврейского населения. Если голод заставит евреев покинуть территорию гетто, последствия могут быть крайне неприятными. Пока я распорядился передать в гетто какое-то количество кукурузной муки… По полученной мной информации, население столицы считает положение безнадежным… По городу циркулируют самые дикие слухи. В частности, говорят, что я со своим штабом, а также немецкое командование еще несколько дней назад на самолете покинули Будапешт… Однако люди в своей массе, не ожидая, что Советы придут к ним как освободители, требуют, чтобы им по крайней мере предоставили возможность воспрепятствовать советской оккупации. Патриотизм горожан находится на таком высоком уровне, что никто сейчас не заботится о собственной судьбе. Каждый озабочен тем, что город будет разрушен…

Ни офицеры, ни рядовой состав больше не верят в возможность прорыва блокады извне… Большинство офицеров достойно исполняют свой долг. Некоторое незначительное количество думает только о том, как спасти свою шкуру, однако серьезные и дисциплинированные офицеры уже говорят о возможности прорыва. Они уже направили мне серьезные, хорошо обдуманные предложения по этому поводу.

Естественно, я не могу выразить свое мнение по поводу таких предложений, в частности, поскольку не я отвечаю за оборону Будапешта. Я счел нужным лишь высказать предложения командиру немецкого IX горнострелкового корпуса СС, который в ответ сегодня проинформировал меня, что планы на прорыв не будут рассматриваться».

Немцы редко информировали венгерское командование о своих намерениях. 31 декабря Хинди даже не знал, является ли целью обещанного немецкой стороной контрудара освобождение столицы или спасение гарнизона. В попытке прояснить этот вопрос он отправил министру обороны телеграмму следующего содержания:

«Силы населения Будапешта быстро тают. Для того чтобы психологически поддержать их волю к сопротивлению, я считаю необходимым подготовить заявление. Для этого мне следует ознакомиться с данными о том, как фактически обстоят дела».

В январе, когда предпринимались попытки прорвать блокаду, венгерским командованием была создана «группа Хенкея», как подразделение для действий в чрезвычайной обстановке, задачей которого было «наладить снабжение продовольствием в случае, если Будапешт будет освобожден». Продовольствие предполагалось по железной дороге доставлять до Бичке и Дорога, а оттуда — по шоссе до столицы. Через шесть часов после того, как город будет деблокирован, предполагалось доставить туда три партии продовольствия, всего около 1 тысячи тонн. Это позволило бы сразу решить проблемы со снабжением населения, а на освободившемся грузовом автотранспорте планировалось провести эвакуацию жителей из города. Группа была расформирована 14 февраля, через один день после того, как пала Буда.

Генерала Хинди навещали представители различных посольств, организации Красного Креста, а также папского нунция Анджело Ротты. 13 ноября и 23 декабря Ротта направил министру иностранных дел в правительстве Салаши два послания, где в жесткой форме осуждал депортацию евреев. 27 декабря вместе со шведским послом он пытался уговорить генерала Хинди прекратить бои, однако тот отклонил предложение под предлогом того, что не обладал для этого достаточной властью.

В телеграмме организации Красного Креста от 6 января ее представители потребовали от немецкого и советского командования разрешить эвакуацию гражданского населения. Для этого предлагалось на некоторое время прекратить огонь. Гитлер в принципе согласился с этим и попросил представителей военного командования вермахта высказать свою точку зрения по этому поводу. Представители немецкого командования, опасаясь, что венгры сделают это в одностороннем порядке, потребовали от военного министра Венгрии Кароя Берегфи, чтобы венгерская сторона отказалась от любых переговоров без предварительной консультации с Берлином. В свою очередь советская сторона, очевидно, опасалась, что после эвакуации гражданского населения скудные запасы продовольствия в городе будет делить уже меньшее количество едоков. В любом случае предложение Красного Креста так и не было реализовано.

3 января Ротта и его секретарь архиепископ Дженнаро Веролино обратился к Пфефферу-Вильденбруху. Веролино вспоминает:

«Повсюду, где мы шли, лежали раненые, в каждой комнате и в каждом коридоре. На операционных столах делали операции. Везде мы слышали стоны и крики. Это был ад. Наконец где-то в глубине бункера мы нашли немецкого генерала, который заявил: «Если кто-то намерен сдаться русским, это его дело. Дунай уже замерз, и его можно перейти по льду».

Когда потрясенный Ротта спросил Пфеффера-Вильденбруха, почему тот не желает принять предложение о прекращении огня, генерал заявил, что у него нет на это полномочий, однако пообещал доложить обо всем вышестоящему командованию, хотя отлично знал, что это не даст никаких результатов.

Отношения между венгерским и немецким командованием становились все более натянутыми. На первых порах Хинди предпочитал сносить оскорбления немецких коллег, отмечая в своих донесениях лишь самые возмутительные случаи, как, например, 30 декабря:

«Капитан немецких саперов, не раздумывая, приказал взорвать баррикаду на улице Оштром. При этом он совершенно не озаботился тем фактом, что одновременно на небо взлетит и водокачка. В результате в Замке три дня не было воды… Я доложил об этом командиру немецкого IX горнострелкового корпуса СС… Но мой предыдущий опыт подобных обращений подсказывает мне, что никакого толку от этого протеста не будет.

…Как правило, немцы не только ведут себя агрессивно. Они прямо отказываются называть номера своих подразделений и открыто угрожают оружием сотрудникам промышленных предприятий. Если немецкие командиры от имени своего командования конфискуют транспортные средства или топливо, то это имущество, разумеется, потеряно для его владельцев навсегда…

Лично у меня сложились нормальные отношения с командиром немецкого армейского корпуса и начальником его штаба. Наши мнения по главным вопросам никогда не были настолько различными, чтобы это мешало общему сотрудничеству. По сути, именно он взял на себя задачу обороны Будапешта, и в связи с этим я полагаю, что с моей стороны будет естественным идти навстречу всем его пожеланиям и всегда протягивать ему дружескую руку… Тем не менее не могу не отметить тот факт, что до настоящего момента у меня успели побывать командиры всех венгерских частей и каждый из них просил, чтобы я взял на себя вопросы командования на тактическом уровне».

На самом деле наличие в венгерской столице двух командований было чисто формальным фактом. Пфеффер-Вильденбрух никогда не консультировался с венгерскими коллегами и в лучшем случае информировал их о своих планах и распоряжениях уже после того, как они становились свершившимися фактами. Растущее раздражение Хинди видно в его донесениях о состоянии дел в городе, составленных в середине января:

«Решающим фактором в разрушении Будапешта стала полная беззащитность перед ударами авиации противника».

«Среди гражданского населения страх смерти отодвигает назад все прочие вопросы; их положение и судьба отчаянные. Многие центральные районы города сейчас представляют собой просто груду руин».

«1. На южном участке Пештского плацдарма сейчас держатся лишь отдельные опорные пункты. Если противник и впредь будет продолжать усиливать натиск, та же судьба ждет и Буду.

2. Непрекращающиеся авианалеты и минометный и артиллерийский обстрел являются причиной огромных потерь при скоплении войск и военной техники.

3. Улицы загромождены огромными кучами мусора. Нет никакой надежды, что их удастся очистить.

4. Водоснабжение полностью нарушено. К нескольким источникам воды выстроились огромные очереди.

5. Стремительно растет число болезней, причиной которых являются вши.

6. Многие немецкие солдаты успели запастись гражданской одеждой.

7. Генерал-лейтенант (Имре) Каланди тяжело ранен.

8. Численность войск быстро тает, что особенно характерно для немецких подразделений».

Наконец 30 января, когда в немецкой сводке было упомянуто о том, что значительная часть венгерской армии и жандармерии перешла на советскую сторону, Хинди потерял терпение. Берегфи направил текст Хинди и потребовал от него провести расследование. В ответе Хинди было написано:

«Гражданские лица, которые из-за бомбежек лишились домов и вообще крыши над головой, имущества, испытывающие муки голода и жажды, под огнем противника и собственных войск все чаще выражают неприязнь немецким солдатам и партии «Скрещенные стрелы». Волнения среди населения не прекращаются, так как оно считает, что страдания людей и разрушение столицы не имеют никакого смысла. В некоторых случаях люди злятся при появлении в местах, где они скрываются, собственных солдат, так как русские иногда снабжают гражданское население водой и сигаретами. Поэтому многие видят в русских своих освободителей. Русские встречают градом снарядов любой военный маневр противников, но не стреляют в гражданских. Усилия русской пропаганды подтверждает и поведение немецких солдат по отношению к венгерским союзникам и гражданскому населению.

Не один раз венгерские военные и гражданские лица подвергались арестам сотрудниками СС под надуманным предлогом. Они содержались в невыносимых условиях вплоть до освобождения представителями венгерского I армейского корпуса… Офицеров избивали без причины и подвергали оскорблениям. Во время атак немцы держатся за спинами венгерских солдат, а венгров гонят вперед под угрозой оружия. Немецкие подразделения обкрадывают венгерские казармы. Безоружных рабочих заставляют участвовать в атаках просто для создания обстановки неразберихи, многие в результате гибнут».

После перечисления примеров жестокости немецких союзников, особо отметив стойкость и храбрость многих венгерских подразделений, Хинди сделал заключение о том, что войска обороняющихся находятся на пределе сил, что даже самые стойкие офицеры не могут больше выдерживать осаду. В его донесениях в начале февраля об этом говорится открыто:

«Немцы превратили церковь капуцинов на площади Корвина в конюшню. Родственники солдат и просто гражданские жители, страдающие от голода, собираются у командных пунктов и кухонь венгерских подразделений, где униженно и стыдливо просят пропитание.

Немцы гонят гражданское население, мобилизованное для работ, на передовую. Работы срываются огнем противника, который наносит существенные потери. В большинстве случаев под минометным и пулеметно-ружейным огнем люди возвращаются по домам, так ничего и не сделав. Учащаются случаи мародерства в частных домах.

По данным немецкого командования, по воздуху доставляется лишь минимально потребное количество продовольствия. Они не только не делятся этими поставками, но и по возможности стремятся захватить те скудные запасы, что имеются в распоряжении гражданского населения, пользуясь отсутствием должного контроля со стороны продовольственных команд венгерских войск… Стало невозможно бороться с участившимися случаями реквизиций и грабежей, которые совершают многие немецкие подразделения в тылу.

Гражданское население испытывает отчаяние и безнадежность. Люди хорошо относятся к венгерским солдатам, но не любят немцев за их агрессивное поведение. Гражданские жители больше не видят в немцах своих освободителей. Они открыто говорят, что это обман».

Донесения Хинди носили односторонний характер: боевой дух венгерских солдат был ниже, чем у немцев, но на уровне рядового состава случаи проявления подлинного боевого братства были вовсе не редки. Важно отметить то, что генерал в своих донесениях сделал вывод о бессмысленности и даже преступности дальнейшего сопротивления в Будапеште, несмотря на то что ему все же не удалось сломить упрямство немецких коллег.

Предприятия городского хозяйства прекратили работу относительно поздно, и то по той причине, что все они (водо- и газоснабжение, электричество) одно за другим оказались в руках русских. Подача газа была остановлена 28 декабря, воды — 3 января. Телефонная связь продолжала работать до конца декабря, а в некоторых районах, особенно в Буде, телефонные линии функционировали до самого прорыва в начале февраля. Электричество отключили только 30 декабря. В результате артобстрелов часто оказывались поврежденными линии газоснабжения. Например, была повреждена и загорелась основная магистраль под Кровавым Лугом, и в течение нескольких дней после этого из земли ввысь били величественные языки пламени.

Несмотря на повреждение телефонных линий, население продолжало получать информацию о том, что происходило в городе. Так, новость о гибели советских парламентеров или о том, что в советский плен попал пресловутый вождь партии «Скрещенные стрелы» отец Альфред Кун, дошла до самых отдаленных подвалов Буды. Когда на здание парламента приземлился красный немецкий парашют, эта новость стала стремительно обрастать слухами. Большинство приняло его за советский флаг, а фантазии некоторых распространились еще дальше: они уверяли, что рядом с советским знаменем реял стяг Девы Марии, покровительницы страны.

В течение нескольких недель сотни тысяч горожан ютились в подвалах высотных зданий, однако многие из тех, кто был в бегах, не спускались в убежища даже во время бомбежек, опасаясь, что на них донесут.

«Самое худшее в бомбоубежищах было то, что все они были рассчитаны только на кратковременные воздушные налеты, а не на то, что хищные стаи вражеских самолетов будут целыми днями и даже неделями кружить над городом. В помещениях было лишь несколько скамеек, кое-что из противопожарного оборудования и кабинет неотложной медицинской помощи. Иногда к этому примитивному набору позже добавляли радиостанцию…

Люди перебрались в убежища в несколько этапов. Обычно первыми туда переселялись семьи с маленькими детьми, которым было бы сложно спуститься в подвал с третьего или четвертого этажа уже после начала налета, а потом снова идти назад. Лифты в большинстве домов перестали работать еще в декабре… Полы и стены лучших из убежищ были покрыты плиткой или отштукатурены. Почти везде от дыхания такого большого количества людей на стенах и на потолке собирался конденсат, капли которого постоянно падали вниз».

Причиной самых крупных конфликтов среди обитателей убежищ были приготовление пищи, походы за водой и стирка. Лишь в немногих убежищах имелись собственные источники воды, и питьевую воду, как правило, приходилось доставлять издалека, с риском для жизни. К концу декабря в Пеште воду можно было получить только из источников у здания парламента и на острове Маргит. Как вспоминал обер-лейтенант Владимир Олднер, советские солдаты не пытались препятствовать водоснабжению даже тогда, когда они занимали ранее не оккупированные ими районы, в которых располагались эти источники. Однако многие вспоминают прямо противоположное. Население Буды получало воду из целебных источников у горы Геллерт-Хедь, из колодцев, вырытых под жилыми домами, которых тогда было гораздо больше, чем в наше время, и количество которых за время осады еше более возросло. Однако в некоторых местах, в частности в районе Замка, недостаток воды был просто катастрофическим. Обычно 15–20 семей по очереди пользовались посудой, в которой готовили еду и нагревали воду. Более дальновидные готовили вместе, что позволяло не только сократить время на приготовление пищи, но и делало этот процесс более экономичным и, что особенно важно, имело еще и то преимущество, что устраняло неравенство в еде. Обычно конфликты возникали как раз там, где каждая семья готовила себе по отдельности. Люди, которые предпочитали есть тайно от всех, чтобы не провоцировать остальных, часто выдавали себя характерными звуками пережевывающих пищу ртов, раздающимися в темноте.

После того как водоснабжение было разрушено, прекратили работать и туалеты. Там, где люди все же пытались пользоваться ими, работавшая «всухую» система канализации вскоре начинала издавать удушающие запахи. «Туалеты переполнены, теперь настала очередь ванн и раковин. А некоторые предпочитают заворачивать это в бумагу и сжигать в печке», — писал в своем дневнике Бланка Печи. К январю скопившиеся на улицах экскременты создали реальный риск возникновения в убежищах эпидемий.

Постоянно растущее количество мусора создавало ту же проблему. После того как коммунальное хозяйство было разрушено, жители города начали сносить накопившийся мусор в парки и на улицы, где просто выбрасывали его. И до самого лета 1945 г. не удавалось достичь видимых результатов в деле очистки города от этих гор отходов.

26 декабря глава партийной организации «Скрещенные стрелы» в Будапеште передал подчиненным ему районным партийным функционерам и членам их семей распоряжение на следующее утро собраться у горы Геллерт-Хедь со стороны Дуная. Предполагалось, что они попытаются вырваться из столицы на городских автобусах. Хинди обещал свою полную поддержку в этом деле со стороны венгерской армии, но Пфеффер-Вильденбрух категорически запретил такую попытку.

На самом деле значительная часть партийных чиновников ранее уже попыталась покинуть город. Представитель Венгрии при РСХА Вильгельм Хёттль и глава тайной полиции «Скрещенных стрел» Норберт Оренди, а также большая часть сотрудников немецкой службы безопасности и гестапо выехали из города 24 декабря. Руководитель еврейского отдела РСХА (имеется в виду подгруппа IVB4, занимавшаяся «окончательным решением» еврейского вопроса. — Ред.) Адольф Эйхман вылетел из столицы 23 декабря после того, как наведался с визитом, цель которого так и осталась неизвестной, в здание, где располагался Совет по делам евреев.

К 27 декабря, когда кольцо окружения полностью сомкнулось, в городе осталось лишь несколько районных руководителей партии венгерских националистов. Один из тех, кто в числе последних покинул город на самолете, подполковник Бела Алмай вспоминал: «Мне было приказано каждый день к восьми утра являться с докладом к министру по вопросам тотальной мобилизации (Эмилю Коваржу. — Авт.) в Замок… Это было ошеломляюще — абсолютно никого на месте. Открытые сейфы, полный беспорядок. Кто-то из пьяных партийных функционеров признался: «Они все смылись этой ночью».

Партия «Скрещенные стрелы» делилась на несколько вооруженных фракций. Две из них, Вооруженный национальный комитет и Партийный комитет, вечно враждовали друг с другом, и 24 декабря члены второй из них похитили руководителя первой. После отбытия из города верхушки партии власть никому не подконтрольных партийных вооруженных формирований, которых теперь не сдерживали ни военные, ни полиция, стала почти безграничной.

Пост окружного партийного руководителя временно занял Курт Рехман, а потом сам Салаши предпринял попытку покончить с неразберихой, назначив главой городской партийной организации Имре Нидоши. В дальнейшем тот одним из своих декретов назначил себя руководителем партийной полиции Будапешта. Командиром военизированных формирований стал студент-химик Эрих Чики. Но ни тот ни другой на практике не получили никаких полномочий. 9 января брат министра внутренних дел Габора Вайны Эрнё Вайна, прибывший в Будапешт 1-го числа как личный представитель Салаши, присвоил обоим звание подполковник. Сам же Вайна стал представлять интересы партии в обороне венгерской столицы. Партия посчитала нужным сообщить об этих назначениях, расклеив плакаты на опустевших улицах.

Органами, отвечавшими за внутреннюю безопасность, помимо тех отделов гестапо, что остались в городе, были Национальный вооруженный комитет, Партийный комитет, а также подразделение тайной полиции партии «Скрещенные стрелы». Почти четверть сотрудников Партийного комитета были лицами, когда-либо осужденными по приговору суда. Например, партийный руководитель XIV округа Вильмош Крёсль угнал из одного из подразделений вермахта легковую машину. Партийная тайная полиция занималась не только шпионажем, арестами и пытками настоящих и вымышленных врагов, но и расследованием деятельности различных лиц, принадлежавших к правому крылу. Даже группенфюрер СС Винкельман не избежал того, чтобы на него было открыто дело, которое закрыли только после его решительного протеста.

Члены партии поддерживали нейтральные отношения с немцами, но в то же время у них были серьезные трения с венгерскими военными. Офицеры гонведа презирали «пролетариев-партийцев», которые, в свою очередь, не упускали случая продемонстрировать, у кого в руках теперь власть. Партийный сброд одинаково ненавидел и венгерскую полуфеодальную общественную систему, и офицерскую касту. Не случайно одним из первых шагов, предпринятых режимом партии «Скрещенные стрелы», была отмена привилегированного положения офицерства и введение выборности среди унтер-офицерского состава.

Некоторым жандармам, ранее считавшимся благонадежными, тоже пришлось вступить в партию. В частности, фельдфебель батальона жандармерии «Галантай» Фехер дошел до того, что «Скрещенные стрелы» использовали его навыки для выполнения «грубой работы» во время допросов. В свою защиту он заявил, что в качестве награды ему пообещали офицерское звание. Другой фельдфебель, которого не в чем было обвинить до того, как он вступил в партию, вывел из группы евреев, которых предполагалось депортировать, того, у кого была понравившаяся ему обувь. Он приковал беднягу к своей кровати и продержал так до следующего утра, пока не нашел время для того, чтобы убить его. Этот же человек каждый день участвовал в издевательствах над еврейскими узниками.

От «подвигов» бандитов из партии «Скрещенные стрелы» не спасала даже принадлежность к венгерской армии. Например, подполковник Эрих Керн был убит на боевом посту в Академии Людовика за то, что отказался отдать свою машину. «Поджарь его, парень», — кивнул старший боевиков своему адъютанту, и тот, сняв с плеча автомат, выпустил в подполковника весь магазин. После этого адъютант подполковника пристрелил уже из своего автомата самого «парня» и ранил его командира.

Боевики партии терроризировали дипломатов и сотрудников различных организаций, где распространялись обеспечивающие защиту документы. Например, 17 ноября 1944 г. они серьезно ранили Йожефа Кавалиера, председателя венгерского Общества святого креста. Головой Кавалиера разбили окно в качестве наказания за то, что он передавал жертвам политических преследований паспорта от «сталинского друга, римского папы». 29 декабря партийный активист отец Кун ограбил поверенного в делах Швейцарии Харальда Феллера, предварительно раздев его догола, чтобы убедиться, что тот не был обрезан. Феллер через Чики, который прежде служил в швейцарской компании, подал жалобу, и тогда Хинди лично с извинениями вернул ему сто золотых монет времен Наполеона.

Все официальные газеты партии «Скрещенные стрелы» и других правых группировок продолжали выпускаться до Рождества. В начале января еше печатались ежедневные издания Uj Magyarsag и Osszetartas. Позднее, с 22 января по 11 февраля, выходила ежедневная газета Budai Osszetartas, а выпускавшаяся с самого начала осады газета Budapester Kesselnachrichten имела репутацию официального издания «осажденной крепости». Некоторые частично сохранившиеся копии этих газет в наше время относят к раритетам из области прессы. Ниже приводятся выдержки статей в газете Budai Osszetartas, которая печаталась как орган партии «Скрещенные стрелы» в XI округе:

«22 января

Коменданты домов и квартир обязаны собрать с жильцов квартирную плату и налоги на собственность, которые следует немедленно доставить в окружное налоговое управление, так как военные пенсии и единовременные выплаты могут быть выплачены только в том случае, если в распоряжении налоговых органов имеются соответствующие суммы.

24 января

Владельцам магазинов, в которых продается конина, следует иметь в виду, что забой животных осуществляется только в гаражах на улице Бичке в присутствии представителя медицинской службы. Время забоя — восемь часов утра. Создана группа по рытью колодцев во главе с техническим директором Ференцем Фанчали. Группа начнет поочередно работать в зданиях нашего округа.

27 января

Открыта клиника материнства… Специалистам в области диагностики следует обратиться в партийные органы.

5 февраля

Жизнь всегда была прекрасна, как прекрасна она сейчас, несмотря на все страдания, жертвы и лишения. Братья, если вы упали духом, задумайтесь над словами Ференца Салаши: «Без Страстной пятницы не было бы воскресения». Сегодня для Будапешта наступила Страстная пятница.

7 февраля

Организация подачи воды с горы Геллерт-Хедь в систему водопровода, а также проведенные на водопроводе ремонтные работы позволили восстановить подачу воды по обеим сторонам улицы Миклоша Хорти… За время осады в Будапеште родился новый тип женщины: на ее лице больше нет пудры и помады, оно в саже и извести. Это сажа горящих домов и известь разрушенных стен, но все это украшает нашу женщину лучше, чем любая косметика, так как оттеняет ее героическую душу.

9 февраля

Заместитель премьер-министра Ено Соллоши в газете Budai Osszetartas опубликовал обращение к жителям города. В связи с этим в газете неоднократно настойчиво напоминали администрации жилых зданий о необходимости немедленно отвезти арендную плату в здание городского совета. В этом же здании государственные служащие могут получить свою заработную плату».

Сегодня практически невозможно представить себе тот факт, что все упоминаемые в газете мероприятия необходимо было осуществлять под непрекращающимся артиллерийским огнем и постоянными воздушными рейдами. Кажется невероятным, что с жителей требовали уплаты налога на собственность, в то время как до 80 процентов зданий города в той или иной степени пострадало в ходе боев. (Согласно табл. 16, пригодными для жилья оставались 73 процента зданий, частично пригодными еще 16 процентов и непригодными для жилья, но ремонтнопригодными 6,4 процента. — Ред.)

Как упоминалось выше, Бела Алмай одним из последних покинул Будапешт на самолете. Вот что он наблюдал по пути:

«На улицах пусто, магазины закрыты, жители прячутся в неотапливаемых подвалах. Газа нет совсем, а электричество есть только в нескольких районах Пешта. Случайные аварии из-за неграмотной эксплуатации приводят к тому, что насосы для воды не работают по несколько дней. С 1 января население получало по 50 г хлеба в день. После 31 декабря все лошади были отправлены на бойни. Снабжение продовольствием населения не может продлиться больше 10–14 дней, даже если допустить, что оно будет систематически пополняться. Больницы не отапливаются. Топлива не хватает даже для того, чтобы отапливать операционные. Бедствия жителей просто невозможно себе представить».

Хуже всего жилось в лазаретах. Тысячи гражданских лиц и военных с ранениями лежали в подвалах здания парламента, Музея военной истории, Дома печати и Замка. Местная жительница Клара Ней, брат которой Дьюрка был ранен осколком снаряда, когда он пытался принести домой воду, рассказывает:

«Еще на верхней ступени всех окутывает духота и неприятный запах. И неудивительно, потому что на двух пролетах лестницы, ведущей вниз, в подвал, лежат на носилках трупы… Пациенты лежат по обеим сторонам коридора, между ними оставлен лишь узкий проход. Я нигде не могла найти брата, хотя мы были уже почти у его койки. Мы не могли узнать его! Как и все пациенты здесь, он лежит в адской жаре совершенно голый. За девять дней его ни разу не мыли. И если ему и удается получить тарелку супа или овощи, то только после нескольких часов ожидания… Никому нет до этого дела. Некоторые здесь просто умирают от голода…

Внутреннее помещение городского убежища… было приспособлено немцами под «военный госпиталь» уже на вторую неделю осады. Лазарет в каменном мешке, место ужасных страданий, по сравнению с этим «военным госпиталем», с точки зрения гигиены и наличия благ цивилизации — просто рай. Кое-где здесь есть электричество, но на этом все… Мрачные коридоры, которые ведут куда-то в разные стороны. Скученные пациенты, повсюду давка и страдания. Под черной каменной породой — человеческие обрубки, то с одной рукой, то с одной ногой, с безобразными ранами, лежат буквально друг на друге, на самодельных нарах из досок, дверей или носилок… И плюс к этому на каждом из них ползает, наверное, по миллиону вшей».

После Рождества в родильном отделении больницы было оставлено несколько оставшихся без матерей младенцев, кормить которых было нечем, поскольку материнского молока и других продуктов не было. В отчаянии медсестры прижимали их к груди, чтобы перед смертью ребенок мог бы ощутить хотя бы тепло человеческого тела. Через какое-то время медсестры вдруг почувствовали, что у них появилось молоко, и малыши были спасены от голодной смерти.

Гражданским лицам неделями приходилось быть свидетелями непрерывных убийств и разрушений в городе, воспрепятствовать которым они были не в состоянии. 2 января крыша здания парламента осветилась после попадания туда советской зажигательной бомбы. Пламя бросало фантастические синие и зеленые блики на расплавляющееся на глазах свинцовое покрытие крыши. Большой ущерб нанесли взрывы немецких и венгерских складов с боеприпасами: 13 января взорвалось шестиэтажное здание на улице Клотильды, 15 января — дом на улице Ротермере, отданный в распоряжение немцев, 22 января — Дом регента на бульваре Маргит. Только эти несчастья стали причиной гибели примерно 1200 человек.

Многим жителям приходилось безучастно наблюдать за тем, как уничтожается их имущество. В ночь с 14 на 15 января отделение советских солдат ввязалось в перестрелку с немецким подразделением в подвале красивого многоквартирного дома на площади Кальвина. Многие жители, которых обе стороны использовали как живые щиты, погибли. Советские солдаты тогда отступили, а немцы стали стрелять им вслед из здания из огнеметов. Когда на следующий день советские войска все-таки заняли тот дом, он совершенно выгорел изнутри и от него остался только обгоревший мраморный фасад.

30 января расквартированные в многоквартирном здании на улице Варфок венгерские жандармы и немецкие солдаты обнаружили советское подразделение, которому удалось овладеть зданием школы по соседству, откуда они попытались незаметно продвинуться дальше. В завязавшейся перестрелке вооруженный автоматом немецкий солдат убил четырех мирных жителей, а атаковавшая дом советская группа так и оставалась в нем до тех пор, пока немецкие огнеметчики не сожгли его 2 февраля. Тогда советские солдаты отступили, и в руках у немцев остались обгоревшие руины здания, которые они удерживали до конца осады. Выжившие жильцы, которые прятались в подвале соседнего дома, потеряли все свое имущество.

В районе линии фронта подросток Ласло Дешео, которому тогда было 15 лет, час за часом описывал в своем дневнике развитие трагедии:

«7 февраля

Фронт приблизился. Они устанавливают пулеметы на обоих балконах верхнего этажа. В моей комнате хотели установить автоматическую пушку. Я разговаривал в зале с одним из немцев, когда вдруг перед нами взорвалась мина, и солдату досталось. Осколок ровно сбрил его пальцы, практически до основания. Бедолага ревел как бешеный.

Они несут из сада дрова, чтобы построить в окнах баррикады. Иногда окна затыкают мебелью. Пока они строили баррикаду в одной комнате, я разбросал ее в другой…

8 февраля

Бесчисленное количество раненых. В доме напротив расположились русские снайперы, и, как только кто-то появляется в окне, в него сразу же стреляют… Тяжело ранен Вагнер (насильно завербованный рядовой из местных этнических немцев). Всего два часа назад он со смехом признался, что стал причиной разрушения целого дома, так как с тем же результатом мог направить стопы в подвал пустующего дома по соседству. Весь вечер идет яростная перестрелка.

9 февраля

Полдевятого утра. Я стою у лестницы в подвал. Совсем недавно 17 немецких солдат пришли сюда, чтобы оборонять дом, среди них один эсэсовец, англичанин по происхождению. Пятеро из них стоят рядом со мной. Мы не разговариваем. Все очень нервничают. Они курят одну сигарету за другой. Их руки дрожат. Вот они заряжают свои автоматы. Один из них летчик. Его самолет был недавно сбит, и теперь он среди защитников города. Большой сигнальный пистолет подрагивает в его руке… До настоящего времени только двое из них попросили нашего разрешения взять что-то из гражданской одежды и переодеться. На верхних этажах им разрешили это сделать, здесь же, внизу, мы не даем такого разрешения…

10 февраля

В пять минут одиннадцатого они бинтуют немецкого солдата, раненного после взрыва гранаты. У него раны на бедре и на руках. Я решил взглянуть на него. Кровь больше меня не пугает. Осколок раскроил ему ноготь на руке до кости. Кость тоже была видна…

В полшестого они садятся в большом подвальном помещении. Они не хотят идти на переговоры. Теперь подвал нужно будет постоянно охранять.

В шесть они потребовали килограмм картошки и получили его. Им невозможно отказать. Один из раненых немцев сказал мне, что раненые здесь мрут, как брошенные собаки. Никто не заботится о них. Солдат по имени Янош Шрайбер, которого ранили уже довольно давно и который все еще не может ходить, сказал, что ему пришлось прятаться от немцев, потому что с его раненой ногой он не смог бы убежать от русских и поэтому немцы, скорее всего, пристрелили бы его. Солдат, которого ранили вчера вечером… не получил ничего на ужин: его товарищи ничего ему не дали, заявив, что сами едят один раз в день. Бедняге досталось лишь несколько ложек бобового супа, да и то лишь после того, как их несколько раз попросил об этом мой отец. Он боится, что, когда русские подойдут ближе, его товарищи пристрелят его. Невозможно описать, насколько плохо обстоят дела у раненых. В доме уже шестеро из них умерли. Другие шестеро все еще живы.

10 февраля

Без четверти десять. Один из солдат выглянул из окна гостиной (любопытство кошку убило), и тут же — бац! Он получил пулю в голову. Когда я попытался проползти через гостиную к тому окну (я вовсе не пытался воображать, чтобы показать себя), то случайно рукой попал в кровавое месиво из его мозгов, которые растеклись по полу. За обедом я вспомнил, что не помыл рук, но спокойно приступил к еде. Мытье рук — лишняя роскошь…

Стрельба доносится с лестницы в бомбоубежище. Такой я и представлял себе войну. Но теперь я сыт ею по горло.

Интенсивный минометный огонь. В квартире уборщицы лежат уже четыре трупа. В убежище иногда совсем ничего не видно из-за извести, которая в виде пыли висит в воздухе. Лампы качаются туда-сюда. Их свет отбрасывает тени на штукатурке. Мертвое молчание. Потом снова начинает слышаться стрекот пулеметов и грохот разрывов мин. Сегодня мы даже не зажигали огня, потому что дымоход забился так, что мы не смогли бы выжить в этом дыму.

Церковь Кристины заняли советские солдаты, дом номер 50 тоже у них в руках. Я выглянул на улицу через последнее уцелевшее окно. Отсюда невооруженным взглядом виден труп одного из русских.

11 февраля

Русские вышли к дому Прейзингеров, третьему от нас по улице… В нашем доме все еще находятся немцы. Повсюду трупы лошадей. Запах крови и трупов смешивается с дымом. Холодно. В комнатах грязь по колено… Немцы, похоже, мерзнут. Нам удалось приручить их. Они даже заявили мне дружеским тоном, что пристрелят меня, если я не вернусь в подвал, поскольку гражданским нечего делать на передовой. Я в ответ заверил их, что фронт здесь долго не продержится, и они успокоились. Похоже, горит здание вокзала.

В тот же день

Наконец немцы ушли из нашего дома.

12 февраля

Без четверти три ночи у нас появились двое первых русских. Они держатся нагло. У обоих пулеметы. Русские в веселом настроении… Я иду вверх в квартиру. Любой бы взвыл, если бы у него в доме лежало восемь трупов лошадей. Стены забрызганы кровью, они окрасились красным в человеческий рост. Везде мусор и обломки. Одна из комнат на чердаке обвалилась. Все двери, шкафы, мебель и окна разбиты. Не осталось ни одной целой вещи. Штукатурка сбита почти повсюду. Перед домом замерли брошенные немцами автомашины… Не хватает стены от окна в спальне до окна в комнате Катики. Еще один шаг по мертвой лошади. Трупы мягкие и упругие. Если по ним попрыгать, то возле пулевых отверстий появляются маленькие пузырьки, откуда с шипением выходит воздух.

13 февраля

На улице русский отдал мне оплетенную бутыль и хотел забрать меня с собой. Но тут появился уборщик из соседнего дома, я отдал бутыль ему, и русский повел его за собой. Хотел бы я знать, куда они пошли.

Сегодня девочки отправились к дяде Золтану. В их дом попало восемь бомб. Они жили на вилле Терффи. Русские ограбили дом подчистую. Пока они мародерничали, девочек заперли в туалете. Русские забрали 35 тысяч пенгё, часы, еду, одежду — одним словом, все.

14 февраля

Сегодня утром приходили четверо русских, которые грабили нас дважды. Они взламывали все закрытые замки. Унесли целую кучу вещей. Трупы лошадей доставляют нам много беспокойства. В тепле они начинают вонять.

15 февраля

Многие говорят, что время свободных грабежей закончилось. Если вам удастся найти офицера, он заставит солдат-грабителей вернуть то, что они забрали.

Видел еврея в советской форме. Он выглядит в ней очень живописно.

Во многих районах насилуют женщин. Женщины пытаются спрятаться где только можно».

На холме Рокуш-Хедь почти все дома были разрушены. Улица Бёсёрмени, Южный вокзал, площадь Селля Кальмана, бульвар Маргит — все это превратилось в руины. Здание на авеню Олас, где гестапо хранило конфискованные у евреев серебро и золото, китайские вазы, ковры и гобелены, взорвано, и все ценное имущество погибло. Улицы в районе Замка едва можно было найти, жители зачастую предпочитали передвигаться по крышам разрушенных до основания домов. Шандор Марай так описывает апокалиптическую картину:

«То, что я увидел в районе Обуда, с первого взгляда показалось мне ужасным. Но уже после первой пройденной сотни метров картина представлялась все более гротескной и невероятной. Ум отказывался в это верить. Казалось, мой путь лежал не через городские районы, а через место раскопок. О существовании некоторых улиц приходилось просто догадываться: вот угловой дом, где находилось кафе «Флориан», а вот улица, где я когда-то жил. Ни одного целого здания. Только груда развалин на углу улицы Статистики и бульвара Маргит, там, где все несколько дней назад высился пятиэтажный многоквартирный дом и кафе… А вот стена от дома, где проживали мои друзья. Развалины еще одной улицы, на площади Селля Кальмана — остовы трамваев, картина полного опустошения на Кровавом Лугу, в квартале Кристинаварош, в районе горы Нап-Хедь и Замка».

Очень сильно пострадал и городской зоопарк. Из 2500 животных выжило всего четырнадцать. В последнюю неделю осады, когда под пулями погибли три смотрителя, пришлось отказаться от попыток накормить зверей. Многих животных сами жители пустили на мясо. Стеклянные стены пальмового сада обрушились под воздействием взрывной волны, крокодилы в бассейне за ними умерли после прямого попадания снаряда в систему отопления. А бегемотам, которые лежали в теплой воде уцелевшего артезианского источника, удалось выжить за счет запасов собственного жира. Несколько крупных плотоядных сбежали из разрушенных клеток, после чего сожрали друг друга или были пристрелены солдатами на соседних аллеях. Нескольким райским птицам удалось улететь и выжить, питаясь отбросами из мусорных баков. Один из львов несколько недель прятался в туннелях метро, где питался бездомными лошадьми, пока не был пойман специальной командой, которую отправил на его поиски советский комендант города генерал-лейтенант Иван Терентьевич Замерцев. Два шотландских пони пропали еще в январе, но сами вернулись в свою конюшню в марте, благополучно пережив два месяца скитаний в голодном городе. По одним источникам, их подобрал извозчик, который сам же вернул лошадей после окончания осады, опасаясь наказания.

Все скульптуры на столичных площадях были обезображены шрапнелью и пулями, многие погибли. Некоторые впоследствии были уничтожены активистами коммунистической партии после того, как город пал. Другие, в том числе бронзовые львы перед зданием парламента, были увезены из города советскими мародерами. Металл конной статуи революционера 1848–1849 гг. Артура Гергея (1818–1916; 13 августа 1849 г. капитулировал перед русскими войсками у Вильгоша. Помилован по ходатайству Николая I. — Ред.) был использован для отливки статуи Сталина. Через полвека статуя снова была воссоздана и поставлена на плиту-основание бывшего памятника Ленину на площади Фелвонулаш (площадь демонстрации. — Ред.).

Как последний трагикомический эпизод той осады, 1 марта 1945 г. парламент страны одобрил инициативу Ф. Салаши присвоить Будапешту звание «города героического сопротивления» по аналогии с советским титулом «города-героя», которого были удостоены Ленинград, Сталинград и Москва. После падения Будапешта Карой Берегфи, как командующий венгерской армией (Гонведа), приготовил речь, в которой намеревался по радио отдать должное защитникам столицы. Радиообращение было даже записано на пленку отделом безопасности и пропаганды Верховного командования. Группа солдат, направленных на радиостанцию, чтобы передать туда речь, остановилась по пути в баре, где один из них, несомненно находясь в состоянии подпития, сел на катушку и сломал ее. Солдат от сурового наказания спас обер-лейтенант из отдела пропаганды, который был известен своим умением имитировать голоса и который, к счастью, оказался поблизости. Он заново воспроизвел речь, и даже сам Берегфи не сумел отличить подделку от оригинала.

ПРЕСЛЕДОВАНИЯ ЕВРЕЕВ

Я бы не советовал вам, господа, жить в одном из тех домов.

Габор Вайна, отрывок из доклада

в венгерском парламенте по поводу

создания международного гетто

Во время осады Будапешта с одобрения или, по крайней мере, при попустительстве правительства совершались преступления против евреев, которых не знали даже другие страны Европы, находившиеся под гнетом нацистского режима. После провала попытки прекращения огня правительством Хорти 15 октября 1944 г. пришедший к власти режим партии «Скрещенные стрелы» немедленно объявил о намерении «окончательно решить еврейский вопрос». К этому времени в городе оставались только те евреи, которые насильственно отбывали трудовую повинность и поэтому не были отправлены в немецкие концлагеря. Депортации евреев были организованы Адольфом Эйхманом, который прибыл в Венгрию сразу же после оккупации ее немецкими войсками 19 марта и созданным специально для этого распоряжением немецкой администрации на следующий же день Советом по делам евреев.

18 октября Эйхман снова появился в Будапеште. Представители СД и гестапо закрепили за собой здание отеля «Рояль» на Большом бульваре, а также ряд стоявших по соседству друг с другом домов на холме Шваб-Хедь, у терминала зубчатой железной дороги. Представитель гестапо Ганс Гешке, который уже доказал свою репутацию убийством населения Лидице, был назначен руководителем СД в Венгрии, а его коллега Альфред Тренкер занял пост главы СД в Будапеште.

Для Салаши и его банды, казалось, не было задачи важнее, чем сделать Венгрию «свободной от евреев». Наверное, это было даже важнее, чем победить в войне. Иначе нельзя дать объяснение их абсолютно бессмысленным действиям, основной целью которых было унизить, изгнать и уничтожить евреев. Это, наверное, поразило даже некоторых из вождей партии, которые, не сумев найти идеологическое оправдание для тех бесчеловечных мер, запрашивали о том, насколько они оправданны в сложившихся обстоятельствах. Например, министр иностранных дел в правительстве салашистов Габор Кемень спрашивал: «Неужели мы настолько богаты, чтобы потерять сразу четыре миллиона рабочих часов в день?» Но его коллеги-министры заставили его замолчать, а позже венгерское правительство одобрило подписанную немецкими представителями жалобу, где указывалось на недопустимость использования евреев при рытье траншей вдоль границы с Германией на немецкой территории. Их требовали немедленно вернуть на венгерскую землю.

Руководство Германии настаивало на депортации евреев и требовало от венгерского правительства предпринять соответствующие шаги. Так, 21 ноября министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп направил представителю рейха в Венгрии Эдмунду Веезенмайеру телеграмму, где требовал разъяснить Салаши, что скорейшее уничтожение всех евреев было очень важно для обороны столицы. На самом деле евреи, за исключением тех, кто проживал в варшавском гетто, почти никогда не оказывали организованного сопротивления, даже находясь на пороге гибели.

17 октября в качестве прелюдии к депортации жители зданий в VIII округе, отмеченных звездой Давида, получили распоряжение собраться на следующее утро во дворах домов. 18 октября, заложив руки за голову, они маршировали по улице Ракоши к ипподрому Таттерсааль, к северу от кладбища Керепеши, а 19 октября их отправили на набережную Дуная. Когда их уже построили лицом к реке, немецкий офицер вдруг приказал остановить неминуемую казнь и всех евреев отправили по домам. В некоторых домах для обеспечения поимки евреев полиция и активисты «Скрещенных стрел» организовывали неожиданные рейды. При этом жителей избивали, а некоторых, тех, кто отказывался немедленно отправляться туда, куда приказывали власти, убивали на месте. Проживавшего по адресу площадь Телеки, дом 6 пожилого мужчину, который не мог идти, за ноги стащили по лестнице с пятого этажа. За несчастным тянулся длинный кровавый след из разбитого черепа. Труп бросили на улице.

Вскоре началось депортирование в Германию. Сборным пунктом служил кирпичный завод в Обуде. Отсюда примерно 6 тысяч евреев отправили пешком по нескольким маршрутам в сопровождении боевиков партии салашистов. Охранники открыто издевались над евреями, многих пытали и просто убивали. Начиная с 20 октября жителей обозначенных звездой Давида домов, независимо от их физического состояния, сгоняли на работы по строительству оборонительных сооружений. Среди тех, кого привлекли к работам, был даже мужчина в возрасте 81 года. Большая часть противотанковых рвов была отрыта именно этими людьми.

Первое самоубийство еврея было зафиксировано полицией в 19.32 15 октября. Первый расстрел евреев на берегу Дуная служба скорой помощи датировала 23 ноября, хотя на самом деле расстрелы велись ежедневно начиная с 15 октября. После 25 октября никого уже не удивляли донесения полиции следующего содержания:

«Рабочий-лаборант Андраш Питшофф, 22 года, был выловлен сотрудниками полиции (номера жетонов 2017 и 2048) из Дуная с огнестрельными ранами.

Евреев расстреливали на причале Сеченьи, при этом нескольким удалось спастись, спрыгнув в канал».

Любимым местом для массовых казней была набережная Дуная, несмотря на то что в ночное время убийцы-салашисты стреляли плохо и их жертвам часто удавалось спрыгнуть в ледяную воду, а затем выбраться из нее у моста или через коллектор канализации. В приведенном ниже докладе штаба венгерского I армейского корпуса подобный инцидент описан в характерной обтекаемой манере:

«Рано утром 30 декабря дежурный офицер полиции остановил пятерых мужчин с характерной еврейской внешностью, которые были совершенно мокрыми и пытались от кого-то скрыться бегством. Люди, казалось, настолько обезумели, что не могли объяснить, кто они такие и как оказались в Дунае».

Сейчас, по прошествии времени, многие удивляются, как могло дойти до случаев подобного бесчеловечного обращения. Еще до конца осады представители правительства заверили швейцарского дипломата Карла Лутца в том, что во всем городе было не более 4 тысяч боевиков партии «Скрещенные стрелы». При нормальных обстоятельствах 4 тысячи никогда не смогли бы терроризировать целый миллион. Ни в одной из оккупированных Германией стран Западной Европы людей не казнили массово только за их принадлежность к определенному народу, а в Советском Союзе такие события прекратились на оккупированных немцами территориях после начального периода (когда зондеркоманды действовали, можно сказать, не покладая рук, расстреливая в рвах тысячами. — Ред.).

В Венгрии немцы никого не смогли бы наказать за попытку предотвратить массовую бойню, а властям достаточно было лишь обеспечить соблюдение законов страны. Тем не менее полиция, жандармерия и военные предпочитали наблюдать со стороны за тем, как представители партии совершают зверства. Это свидетельствует о том, что в то время во всех сферах общественной жизни воцарился глубокий кризис, что можно проиллюстрировать следующими несколькими воспоминаниями современников:

«Офицер рассказал нам, что евреев раздевали до белья, расстреливали на набережной Дуная, а затем швыряли тела в реку. «Проблема не в том, что это делается, — продолжал он, — а в том, что некоторым из них удалось выжить, так как они не были добиты во время казни. И теперь они превратятся в мстительных свиней».

Две женщины беседуют между собой. Одна заявляет: «Партия точно затевает что-то ужасное против тех, кто живет в гетто». Другая говорит в ответ: «Мне очень жаль этих бедных людей, но, наверное, все это правильно, потому что им не следует давать шанс отомстить в будущем».

На улице ко мне подошел мужчина. Он бежал из Лайошмиже и теперь жалеет об этом. «Я попался на удочку пропаганды», — говорит он огорченно. Я заверил его, что скоро ему позволят вернуться домой. В ответ он раздраженно проворчал: «Мне удалось заполучить два акра еврейской земли. Как вы думаете, мне позволят сохранить ее за собой?»

Партийные главари испытывали озабоченность по поводу того, что творили боевики, — ведь это могло вызвать у населения жалость к евреям. Это явно видно из тезисов к речи парламентского депутата Кароя Мароти, в которой он выступал за казни:

«Мы не должны допускать, чтобы отдельные эксцессы стали причиной сочувствия к ним… Нужно предпринять что-то и для того, чтобы остановить массовые казни в общих могилах, которые происходят каждый день, а гражданское население не должно видеть, как убирают сразу множество людей… Не следует вести учет казненных в общем реестре».

Примерно в том же ключе высказался и комиссар полиции страны Пал Ходоши:

«Дело не в том, что евреев умерщвляют; единственной проблемой является сам метод. Надо делать так, чтобы тела исчезали, а не оказывались на улицах».

То, как вели себя боевики партии «Скрещенные стрелы», можно проиллюстрировать двумя свидетельствами очевидцев:

«На одной из улиц, ведущих к Дунаю, навстречу мне попалась колонна из 30–40 человек, поголовно одетых в белое. Когда они подошли поближе, я увидел, что все мужчины и женщины были в нижнем белье, под их босыми ногами поскрипывал снег и хрустело битое стекло. Пораженный, я застыл на месте, а когда колонна подошла совсем близко, спросил одного из партийных боевиков, сопровождавших ее, кто были эти люди. Никогда не забуду его циничный ответ: «Избранный Богом народ». Какое-то время я стоял потрясенный, пока звуки пулеметных очередей откуда-то со стороны Дуная не заставили меня понять, что тот путь для всех этих людей был последним.

Они гнали евреев, как скот, по Большому бульвару. Четверо или пятеро мальчишек из «Скрещенных стрел» в возрасте от 14 до 16 лет конвоировали их от улицы Кечкемети до моста Эржебеты. Вот, обессилев, упала пожилая женщина. Вполне понятно, что она не поспевала за колонной. Один из юнцов принялся избивать ее прикладом винтовки. Я был одет в военную форму и решил подойти к нему: «Сынок, у тебя есть мать? Как ты можешь так себя вести?» — «Но ведь это всего лишь еврейка, дядя», — отвечал тот».

У многих из членов партии были близкие знакомые среди евреев, с которыми они обращались хорошо. Позже, когда они предстали перед судом по обвинению в военных преступлениях, эти люди пытались приводить спасенных евреев в качестве доказательства своей симпатии ко всему еврейскому народу. Руководитель отдела партии, ответственного за уничтожение евреев, и одновременно заместитель директора отдела антропологии, отвечавший за расовые исследования, студент факультета права Иштван Келеченьи был готов за деньги выдавать богатым евреям свидетельство об их арийском происхождении. Жена министра внутренних дел Габора Вайны стала функционером партии национал-социалистов, несмотря на наличие у нее еврейских предков. Ей пришлось оставить эту работу лишь после того, как ее происхождение было раскрыто, а ее муж развелся с ней.

Иногда животная жестокость молодчиков партии «Скрещенные стрелы» вызывала возмущение не только у обычно невозмутимых венгров, но даже и у некоторых немцев. Пфеффер-Вильденбрух строго-настрого запретил своим солдатам участвовать в акциях против еврейского населения. В то же время для немецкого высшего политического руководства было даже удобно, что кто-то решал «еврейский вопрос» еще более жестокими методами, чем сами немцы. Веезенмайер получил из Берлина инструкции «всеми путями» оказывать содействие партии «Скрещенные стрелы», так как «в наших собственных интересах было бы, чтобы венгры вели себя по отношению к евреям в максимально жесткой манере».

В результате развязанного партией венгерских фашистов террора с 15 октября 1944 до 13 февраля 1945 г. количество евреев в Будапеште сократилось на 105 453 человека. Из примерно 50 тысяч «отданных в аренду» евреев, которых передали немцам для использования на строительстве фортификационных сооружений еще до того, как замкнулось кольцо окружения, примерно 7 тысяч человек попали в советский плен и еще 6 тысяч человек погибли за пределами Будапешта.

У угнанных на принудительные работы и переодетых в военную форму, если они попадали в руки советских властей, было мало шансов избежать лагеря для военнопленных. Даже после окончания осады города советские солдаты хватали людей без суда и следствия.

Большинство сотрудников полиции и жандармерии не желали сотрудничать с боевиками фашистской партии с самого ее создания. Например, руководство партийной милиции в Зугло обратило внимание на то, что ее сотрудники все чаще во второй раз захватывают тех, кто уже когда-то побывал у них в руках. Тогда партийное руководство региона приняло решение, что к ликвидации нежелательных элементов, после того как они доставлены в полицейские участки, должны привлекаться сами полицейские. Первое подобное массовое убийство произошло 12 ноября. Тогда после церемонии открытия партийного штаба состоялась казнь примерно двенадцати узников, убитых на берегу ручья Ракош.

Единственный протест против этих в общем-то беззаконных действий поступил из партийного филиала в Андьяльфёльде. Его руководитель в резкой форме высказался против того, чтобы боевики партийных организаций из других мест оставляли «туши» убитых евреев в его районе, так как «данный факт было бы нелегко объяснить населению». Среди убийц был подросток в возрасте 15 лет, который после войны стал офицером ВВС и попал под арест лишь в 1966 г. вместе со своими сослуживцами после завершения расследования по делу о бывших активистах партии «Скрещенные стрелы». Он со своими товарищами принимал участие в бесчисленном количестве казней, перед которыми приговоренные обычно подвергались изощренным пыткам и издевательствам. В день Рождества только эти активисты расстреляли более 50 человек, а всего они были от 1000 до 1200. Казни проводились на набережной Дуная, в парке Варошлигет, у ручья Ракош, в кузовах грузовиков прямо на ходу, в помещении прачечной в штаб-квартире партии, где допросы узников продолжались до тех пор, пока дренажная система не забилась от свернувшейся крови. Тела обычно оставляли на месте казни для того, чтобы держать население в постоянном состоянии страха. В ноябре на скамейках парка Варошлигет и на улице Стефании скопилось так много мертвых тел, что для того, чтобы их убрать, потребовалось несколько дней.

Практически все активисты партии были обязаны участвовать в пытках и казнях, что являлось так называемой проверкой на лояльность. В таких кровавых акциях участвовали подростки 14–15 лет, а также женщины. Наиболее известными из них являются Вилмош Зальцер 23 лет, а также бывшая медсестра Пирошка Дели. Боевик партии Петер Пал Катона, участвовавший в конвоировании с территории кирпичного завода в Обуде в гетто 1100 человек, лично застрелил 62 пленников. Отец Кун, который организовал несколько массовых казней, признался после осады в 500 убийствах. Его лозунгом всегда было: «Во имя Христа — огонь!»

Примерно 8 тысяч евреев были освобождены от уголовного преследования благодаря своему особому статусу перед законом. Но партия «Скрещенные стрелы» значительно сократила число таких «льготников». 71 человек, награжденные золотой медалью Героя во время Первой мировой войны, попадали под особый статус по распоряжению самого Салаши. Еще пятьсот получили иммунитет по распоряжению министерства внутренних дел.

Уполномоченный Международного Красного Креста сотрудник шведского посольства Карл Иван Даниэльссон был первым, письменно выступившим в защиту евреев после немецкой оккупации Венгрии 19 марта. Позже Рауль Валленберг (еврей по матери. — Ред.), которого направили в Венгрию правительство Швеции, а также комиссия США по делам военных беженцев, стал выдавать этим людям специальные пропуска. Эти документы не имели под собой никакой законной силы и в дальнейшем были задним числом признаны правительством Швеции. Там говорилось, что шведское правительство и представительство Красного Креста в Швеции имеют особую заинтересованность в том, кому выдан подобный документ, то есть это лицо находится под защитой правительства Швеции.

Многие «защитные» документы признавались правительством Стояи и были одобрены новым МИД Венгрии после того, как к власти в стране пришел Ф. Салаши. Несмотря на то что министр иностранных дел Габор Вайна заявил 18 октября, что «не признает ни одно рекомендательное письмо или заграничный паспорт, выданный еврею кем бы то ни было и когда бы то ни было», салашистское правительство под давлением заинтересованных государств все-таки признало 34 800 подобных документов. На самом деле в стране ходило в обращении около 100 тысяч подлинных и поддельных документов, призванных обеспечивать неприкосновенность личности их владельца, и сами посольства старались максимально превысить имеющиеся у них квоты на выдачу подобных бумаг. Валленбергом были разработаны и другие способы спасти жизнь таких людей. В первую очередь это относится к созданию «находившихся под особой охраной домов» и организации снабжения их обитателей продовольствием и другими необходимыми товарами, что часто было сопряжено с риском для жизни. Евреев призывного возраста устраивали в особые «обеспечивающие защиту» компании по трудоустройству, правда, несмотря на это, 29 ноября их погрузили в грузовики, предназначенные для перевозок скота, и передали немцам.

Как и представители Швеции, швейцарский дипломат Карл Лутц, португальский дипломат Карлуш Бранкиньо и папский нунций также выдавали евреям охранные документы. Глава представительства общества Красного Креста Фридрих Борн выдал 1300 удостоверений личности, которые одновременно служили документами, подтверждающими благонадежность данного человека. Секция В общества Красного Креста под руководством преподобного пастора Габора Стехло в рамках акции «Добрый пастырь» организовала 32 детских дома для детей, потерявших родителей, тем самым спасая их от депортации или, того хуже, голодной смерти. Помимо перечисленного, общество Красного Креста взяло под свое попечительство 18 больниц и клиник неотложной медицинской помощи. Посольство Сальвадора распространило среди жителей Будапешта 800 специальных удостоверений о гражданстве, а дипломатическое ведомство Никарагуа — 500 таких документов.

Но самый большой вклад в работу по спасению евреев внес «поверенный в делах Испании» Джорджио Перласка. На самом деле этот человек был гражданином Италии, интернированным 19 марта 1944 г. за антигерманские взгляды. Бежав из заключения, он укрылся в испанском посольстве, где включился в борьбу за спасение жизней. Функционеры венгерской фашистской партии терпимо относились к деятельности посольства, надеясь, что испанский диктатор Франсиско Франко признает режим Ф. Салаши. Однако испанский поверенный в делах Анхель Санс-Брис имел прямо противоположные инструкции. Время от времени он направлял в адрес МИД венгерского правительства ободряющие, но ничего не обещающие заявления, что долгое время вводило чиновников в заблуждение. Таким образом, посольство Испании имело возможность прибегнуть к более активной по сравнению со своими шведскими и швейцарскими коллегами тактике. Оно требовало от правительства партии «Скрещенные стрелы» отчета по каждому случаю проявления жестокости, призывало создать специальные поезда для евреев, имеющих документ о благонадежности, чтобы вывезти их за пределы страны. Здесь прекрасно понимали, что даже если режим сочтет для себя невозможным выполнить эти требования, то ему все равно придется уступить в чем-то другом. 29 ноября Санс-Брис отправился в Испанию, поскольку требование венгерского правительства дать недвусмысленный ответ на вопрос о его признании ослабляло его позиции в стране. Прежде чем выехать, он обеспечил для Перласки немецкую визу и пообещал организовать для него бегство из страны через Швейцарию. Но Перласка не собирался дезертировать со своего поста. Он заявил венгерским партийным функционерам, что Санс-Брис уезжает, чтобы официально подготовить процедуру признания Испанией режима Салаши, а на время своего отсутствия оставил его, Перласку, исполняющим свои обязанности. Тем самым Перласка получил возможность спасать обитателей домов, которые находились под покровительством посольства Испании, которых как раз собирались забрать в гетто. Вплоть до полного окружения города он регулярно направлял в венгерский МИД ложную информацию, а иногда даже не боялся прибегать к шантажу, заявляя, что, если что-нибудь произойдет с его подопечными, в Испании всегда найдется несколько тысяч беженцев из Венгрии, благодаря свидетельствам которых можно будет отыграться за это. До конца деятельности этого человека количество находившихся под его защитой евреев выросло от 300 до 5 тысяч.

Когда Перласка признался Анджело Ротте в своей лжи, единственное, о чем попросил его папский нунций, было не рассказывать об этом архиепископу Веролино, который был «настолько щепетильным, что после этого просто не сможет спать». Но когда Перласка позже просил Ротту пригрозить салашистскому режиму разрывом дипломатических отношений, то, по его собственным воспоминаниям, когда нунций ответил, что «не может так поступить без разрешения Ватикана», он, не в силах перенести это, наговорил священнику колкостей и выбежал вон, даже не поцеловав перстень на его руке.

Поведение члена Еврейского совета Микшо Домонкоша также было не менее экстравагантным. Когда сразу же после фашистского переворота 16 октября банда салашистов попыталась немедленно разграбить штаб-квартиру организации, Домонкош по телефону обратился за помощью к суперинтенденту жандармерии Ласло Ференци. Суперинтендент, который отвечал за депортацию евреев, заявил в ответ: «Ничего страшного, теперь евреи получат то, чего хотели». Но Домонкош, не обращая внимания на эти слова, все равно посоветовал грабителям поскорее убираться из здания, так как, по его словам, Ференци якобы, послушав его, уже направил сюда патрульные машины. И грабители повиновались. Позже, нарядившись в форму капитана, Домонкош от имени Ференци начал раздавать «официальные паспорта». Тем самым он спас многих евреев от депортации, а некоторых членов Еврейского совета избавил от ареста боевиками партии «Скрещенные стрелы». Он сумел приобрети такой вес, что был даже назначен политическим представителем в гетто, где должен был представлять интересы министерства обороны. Никому даже в голову не пришло, что этот человек сам был евреем. Когда действующие по соседству милиционеры партии «Скрещенные стрелы» вылавливали за пределами гетто евреев, им приходилось доставлять пленников на «командный пункт», если, конечно, они не успевали сразу же расстрелять их на набережной Дуная.

Принятые в 1942 г. антиеврейские законы поддержали представители трех основных религиозных конфессий Венгрии. Но к 1944 г., убедившись, что депортация евреев носит антигуманный характер, многие религиозные организации принялись спасать евреев. В начале лета кальвинистская и лютеранская церкви направили совместное заявление протеста премьер-министру Венгрии Стояи, а 29 июня кардинал Дьердь Юстиниан Шереди издал циркуляр, где выступал с осуждением преследований евреев. В ответ Стояи запретил публикацию меморандума первых вышеупомянутых конфессий и чтение в церквях кардинальского циркуляра. В течение лета, правда, вновь не добившись особого общественного резонанса, епископ-кальвинист Ласло Равас, а следом за ним и кардинал Шереди один за другим высказались против депортаций евреев. В письме, которое было издано через пять дней после прихода к власти партии «Скрещенные стрелы», епископ призывал Салаши объявить Будапешт открытым городом, а в другом послании, написанном 1 декабря, он потребовал прекратить преследования евреев. Более мелкие религиозные организации принимали участие в спасении евреев с ведома своих руководителей. Но все же во многих случаях только небольшим группам, состоявшим главным образом из новообращенных евреев, удавалось получить помощь церкви.

Главный полицейский комендант Будапешта Дьюла Шедей и его заместитель Дьюла Дьюлаи также пытались помочь обитателям гетто. Было и несколько не потерявших человеческий облик представителей партии «Скрещенные стрелы», которые оказывали помощь в спасении евреев. Среди них наиболее известен Пал Салаи, который вышел из партии в 1942 г., а затем снова вернулся туда после неудачной попытки М. Хорти заключить перемирие и занял пост офицера по связям с полицией. На этом посту он сумел предпринять даже больше, чем ему удавалось сделать прежде. Он запретил выселение евреев, если оно не сопровождалось документом о том, что их имущество полностью вывезено из домов или квартир. Тем самым он помог евреям сохранить от 50 до 60 процентов движимого имущества. Он убедил партийного деятеля Йожефа Геру выступить с протестом против жестокого обращения с евреями и инициировать несколько расследований по данному поводу. Салаи снабжал Валленберга сведениями о планировавшихся погромах в гетто, а его заместитель Ференц Перьеши лично направлялся в таких случаях в гетто, где пытался максимально смягчить обращение с его жителями.

Врач Ара Ерезян, по происхождению армянин, до своего исключения в 1939 г. был заместителем руководителя молодежной организации партии «Скрещенные стрелы». После провала попытки перемирия он вернулся в партию и стал вторым заместителем партийного руководителя в VI округе. Поскольку Ерезян обладал хорошим почерком, в результате чего взял на себя написание всех официальных писем, этот человек сумел тем самым спасти несколько жизней, главным образом среди тех, кто проживал на улице Ено Зичи. В швейцарском посольстве он получил защитный документ на еврейский дом на этой улице, после чего обратился в министерство внутренних дел с просьбой организовать по этому адресу еврейскую больницу, хотя официально здесь планировали создать бесплатную клинику для членов партии. Благодаря этому сумели выжить 400 евреев, в том числе 40 врачей.

В некоторых случаях Ерезян заслуживает отдельной благодарности только за свою находчивость и хладнокровие. В январе 1945 г. командир подразделения партийной милиции с тридцатью подчиненными окружили здание и объявили, что все его жители арестованы и будут казнены согласно законам. Убедившись в том, что разрешение министерства внутренних дел не произвело на командира впечатления, Ерезян отвел его в сторону и убедил лично проверить здание. Туда как раз прибыла группа раненых после взрыва снаряда, и посетителям для того, чтобы попасть внутрь, пришлось идти мимо стонущих умирающих пациентов. Ерезян сам рисует ту картину в каком-то романтическом стиле:

«Выматывающая нервы проверка длилась почти полтора часа, после чего он вернул мне пистолет и попросил меня собрать врачей… Некоторым женщинам стало плохо, а одна из несчастных, не в силах вынести обстановку неопределенности, выбросилась из окна третьего этажа, и санитары смогли обнаружить лишь ее мертвое тело.

Когда доктора собрались в одном из помещений, командир встал посередине комнаты и начал говорить: «Меня прислали сюда с приказом казнить 400 евреев, которые, как мне сказали, скрываются здесь вместе со своим покровителем Ерезяном. Я прибыл сюда с твердым намерением выполнить приказ, но то, что мне пришлось здесь испытать и увидеть, не поддается воображению. Я не верил и не думаю, что кто-то другой поверил бы в то, что в самом центре города всего за несколько недель можно создать настолько прекрасно организованное учреждение. То, что вы уже сделали, и то, что продолжаете делать, является таким огромным достижением, что я должен поклониться вам за это, несмотря на то что я знаю, что все вы евреи. С этого момента за вашу прекрасную работу я позабочусь о том, чтобы никто больше вас не беспокоил. Я сам прослежу за этим. Продержитесь еще несколько дней. Войска, которые вас освободят, уже близко.

В качестве награды за ваши выдающиеся достижения и героизм, будьте уверены, я позабочусь о том, чтобы в новом государстве венгров вас не классифицировали как просто евреев».

Еврейский госпиталь и его обитатели сумели выжить, а сам Ерезян был арестован и отправлен в Советский Союз по надуманному обвинению одного из врачей. Его освободили лишь через несколько месяцев. В 1981 г. он получил награду «Яд Вашем», высшее отличие для тех, кто спас еврейские жизни.

Посольства нейтральных стран постоянно выражали свой протест против преследования евреев. 21 октября папский нунций Ротта более двух часов вел переговоры с Ф. Салаши. 17 ноября он вместе с посольствами нейтральных государств направил ноту венгерскому правительству, в которой потребовал немедленно прекратить депортации евреев и обеспечить им гуманное обращение. 23 декабря нейтральные государства направили еще одну ноту правительству, которое к тому моменту успело бежать из столицы. Все посольства единодушно отказались от эвакуации. 5 января Р. Валленберг направил окончательный вариант ноты в адрес Пфеффера-Вильденбруха.

С 12 ноября 72 здания в районе площади Святого Иштвана в VI округе столицы были объявлены находящимися под защитой посольства Швейцарии, а после 15 ноября эту территорию официально стали называть «международным гетто». В этих домах, пользовавшихся покровительством иностранных посольств, предполагалось разместить всех тех евреев, у которых были соответствующие документы, выданные этими посольствами. Здания были рассчитаны на 3969 человек, но в них поселились сначала 15 600 евреев, а к концу осады эта цифра выросла до 40 тысяч. Теоретически здания пользовались статусом экстерриториальности, и каждое из них должно было охраняться двумя сотрудниками полиции, но банды молодчиков партии салашистов, не обращая на это внимания, совершали на эти дома регулярные набеги.

Жить в международном гетто было гораздо опаснее, чем в «обычном» гетто. Это объяснялось его близостью к набережной Дуная и доступностью зданий для налетов, что вдохновляло боевиков из партии «Скрещенные стрелы», которые всегда жаждали крови евреев. К концу ноября, когда в «обычное» гетто переселились не 100 тысяч евреев, как это было запланировано, а всего 32 тысячи человек, а в «швейцарских домах» попросили убежище не 7800 человек, как предполагалось, а несколько десятков тысяч, партийные функционеры начали догадываться, что многие выданные им документы были фальшивыми. В этих домах обыски стали проводить в первую очередь, а поскольку было сложно отличить настоящие документы от подделок, жителей депортировали без разбора.

Создание отдельного квартала для евреев, у которых не было охранных документов, началось в VII округе столицы 18 ноября. Официальное распоряжение о создании на этой территории «обычного» гетто министр внутренних дел Габор Вайна отдал 21 ноября. Всем евреям, у которых не было охранных документов, было приказано прибыть сюда до 2 декабря. 10 декабря территория гетто была отделена от остальных районов города деревянным забором. В ней оставили для входа всего несколько ворот. В 4513 квартир поселили около 60 тысяч человек. Иногда в одной комнате жили по 14 человек. Согласно плану, все евреи, независимо от того, имели ли они охранные документы, в конце концов должны были быть переселены сюда. Официальный дневной паек состоял из 900 калорий плюс то, что прибывало в гетто по линии Еврейского совета и посольств нейтральных стран. На самом деле суп, который варили на пяти кухнях, имел не более чем 790 калорий. Иногда поставки продовольствия разворовывались или попадали под артиллерийский обстрел. Тогда обитателям гетто приходилось целыми днями голодать. По приказу Вайны был закрыт единственный на территории гетто полицейский участок, и порядок на его территории обеспечивали безоружные полицейские-евреи, на которых молодчики партии «Скрещенные стрелы» во время своих рейдов не обращали никакого внимания. Вот так вспоминают об условиях жизни в гетто в конце декабря очевидцы:

«На узкой улице Казинци истощенные мужчины, ссутулившись и склонив головы, толкали тачку. На грохочущей тележке лежали обнаженные, желтые, как воск, человеческие тела, вниз свешивалась окоченевшая рука с черными пластырями, которая билась о спицы колеса. Процессия остановилась у бань и осторожно свернула в решетчатые ворота. Во дворе бань, за неряшливым фасадом, лежали сложенные навалом, как распиленные бревна, окоченевшие трупы… Я перешел через площадь Клаузаль. Посередине на корточках или на коленях сидели люди. Они собрались у трупа лошади и ножами отхватывали от него куски мяса. В нескольких метрах лежала голова животного. Желто-синие студенистые внутренности и слой жира виднелись через отверстия в изуродованном теле».

Боевики партии «Скрещенные стрелы» совершили бесчисленное количество актов вандализма против обитателей гетто. Они нападали даже на дипломатические миссии нейтральных государств независимо от того, в каком районе города те располагались. 7 января погибли сотрудники шведского посольства, кровь пролилась и в посольстве Швейцарии. Немцы вели себя относительно гуманно: несмотря на то что они часто забирали евреев для фортификационных работ, они всегда возвращали их обратно в гетто живыми.

В период с 14 ноября 1944 по 18 января 1945 г. в гетто ежедневно погибали около 80 человек (для сравнения, эта цифра в мирное время составляла 8 человек). В этот период в институт судебной медицины ежедневно доставляли 50–60 трупов людей, убитых выстрелами в основание черепа. Во время одного из таких инцидентов 28 декабря к венгерским боевикам, вопреки приказу командования, присоединились немецкие солдаты. Они забрали значительное количество мужчин из больницы на площади Бетлена Габора, отконвоировали их на набережную Дуная, где расстреляли. Количество самоубийств, совершавшихся евреями в течение одной недели, превышало среднее число самоубийств за год во всей Венгрии за 1943 г. «Сводили счеты с жизнью старики, молодые девушки, беременные женщины. Некоторые матери наносили не желавшим присоединиться к ним дочерям удары скалкой, а потом укладывали их у газовых плит с открытой конфоркой». 3 января уполномоченный министерства внутренних дел по размещению евреев Иштван Лёчей отдал распоряжение срочно сформировать двенадцать еврейских трудовых полков. Этот приказ просто невозможно было выполнить, так как к тому моменту истощенные обитатели гетто просто не могли уже работать.

1 января 1945 г. специальный представитель Салаши Эрнё Вайна подготовил свой первый приказ, согласно которому все население международного гетто должно было быть переведено в «обычное» гетто, как было сказано в тексте, «по соображениям военной необходимости», но на самом деле это делалось, чтобы облегчить убийство этих людей. 4 января он повторно издал этот приказ, и на этот раз даже Валленберг не нашел возможности избежать его выполнения. 5 и 6 января 5 тысяч обитателей «шведских домов» под налетами советских истребителей отправились в «обычное» гетто. Правительство салашистов заявило, что раз другие государства не признают его, то и оно, в свою очередь, не обязано придерживаться никаких международных соглашений. 7 января, после того как Р. Валленберг пообещал, что поставки дополнительного продовольствия для гетто будут осуществляться по линии партии «Скрещенные стрелы», «эвакуация» была приостановлена, но в тот же день боевиками-салашистами было совершено нападение на один из «шведских домов». Оттуда угнали примерно 130 человек, которых отвели на берег Дуная, где расстреляли из пулеметов. Выживший очевидец тех событий писал:

«После меня допрашивали мою мать, которой было 67 лет. Ее раздели донага, и трое бандитов принялись избивать ее резиновыми дубинками. Когда женщина упала, ее топтали ногами, вырывали ей волосы. После этого… меня снова избивали втроем… В полночь мне пришлось отправиться в подвал, где в линию построились примерно 30 палачей. Все они были вооружены дубинками, ремнями и палками, и все они разом набросились на меня. Из подвала меня отправили в прачечную, где уже находилось около 30 человек, избитых до крови. В подвале молодых женщин раздевали и избивали резиновыми дубинками. В большом зале один из боевиков-салашистов по имени (Денеш) Бокор обратился ко мне, заявив, что намерен продемонстрировать мне «силу настоящего венгерского удара», и тут же нанес удар в лицо. После этого я должен был стоять в дверях, где меня стали избивать ногами. Тем же издевательствам подвергались и шестидесятилетние женщины. Нас избивали, пока мы не упали. В три часа нас связали вместе попарно кожаными ремнями и куда-то повели, как мы подумали, в гетто. Я постоянно наблюдал за тем, как они держат свои винтовки и пулеметы. На Цепном мосту находился немецкий пост, который дал разрешение на проход нашей группе из 45–50 человек. На мосту конвоиры взвели оружие, что было опасным признаком. Я старался ослабить ремень. Нас связали вместе с мужчиной по фамилии Гутман, на котором не было ничего, кроме кальсон и пижамы. Когда с Цепного моста мы свернули на берег Дуная, я понял, что положение безвыходное. Я отпустил свою мать и полностью ослабил ремень. Через 20 м нас остановили и заставили построиться на берегу лицом к реке. Потом нам объявили, что здесь нас собираются расстрелять. Вместе с Гутманом я первым оказался на берегу Дуная. Главарь наших палачей, коренастый малый с небольшими усиками, приказал мне отойти чуть дальше. Я притворился, что выполняю его приказ, и бросился в Дунай в тот момент, когда ударили пулеметные очереди. Из воды мне было слышно, как они убивали 50 человек».

Обер-лейтенант Иван Херманди рассказывает о похожей казни на берегу Дуная:

«Я выглянул из-за угла концертного зала Вигадо и увидел, как жертвы выстраиваются в длинную очередь на рельсах трамвая номер 2. Все они уже совершенно смирились со своей участью. Те, что стояли ближе к Дунаю, были уже раздеты; остальные медленно брели за ними, раздеваясь на ходу. Все происходило в полном молчании, которое прерывалось лишь парой ружейных выстрелов или короткой пулеметной очередью. В полдень, когда никого из них уже не осталось, мы снова посмотрели на это место. Мертвые окровавленные тела лежали на льдинах или плавали в воде Дуная. Среди них были женщины, дети, евреи и неевреи, солдаты и офицеры».

Для того чтобы прекратить непрекращавшиеся кровавые казни, 10 января в гетто были направлены 100 сотрудников полиции, но уже на следующий день 45 евреев были убиты на улице Вешелени, всего в паре шагов от полицейского поста. Их тела сложили в парке синагоги на улице Казинци и на площади Клаузаль, поскольку ни у кого не было ни времени, ни желания следовать циничному совету бывшего члена международной комиссии по расследованию массовой казни польских офицеров профессора медицины Ференца Оршоша: «Бросайте мертвых евреев в Дунай, нам не нужна еще одна Катынь».

16 января, когда советские войска вышли к Большому бульвару в районе гетто, салашисты решили организовать погром. Об этом стало известно Палу Салаи, офицеру по связям с полицией при партии «Скрещенные стрелы». Салаи позвонил Эрнё Вайне, и тот заявил, что в курсе запланированного погрома и не намерен этому мешать. Посоветовавшись с Валленбергом, Салаи обратился к командующему немецким гарнизоном в Пеште генералу

Шмидхуберу и предупредил его об ответственности за действия своих подчиненных. Шмидхубер сразу же вызвал к себе Вайну, а также немецких и венгерских вдохновителей этого плана, арестовал одного из унтер-офицеров СС и запретил погром. Для того чтобы обеспечить выполнение своего распоряжения, он направил в гетто подразделение немецких солдат.

17 января советские войска вышли к окраине гетто на улице Вешелени. Доктор импровизированной еврейской больницы, расположившейся в доме номер 44, Ласло Бенедек убедил расчет развернутой здесь венгерской батареи зенитных орудий отказаться от боя. Он сжег форму солдат, превратив их в своих пациентов. На следующий день, после коротких уличных боев, территория гетто была освобождена.

Но в Буде преследования евреев продолжались. 14 января банда боевиков-салашистов из их штаба на улице Неметвёлди во главе с отцом Куном убила 170 пациентов и других евреев, которые скрывались в еврейской больнице на улице Марош. 19 января они же истребили 90 человек в еврейском приюте на улице Альма, а 21 января — еще 149 человек в больнице на улице Варошмайор. В больнице на улице Варошмайор они приказали выйти вперед всем, кто не может доказать свою принадлежность к христианам. Некоторые из тех, кто попытался предъявить свои поддельные документы, были застрелены на месте. Остальным приказали построиться на улице якобы для того, чтобы быть отконвоированными в гетто в Пеште (которое в то время уже находилось под контролем советских войск и куда в любом случае невозможно было бы добраться, так как мосты через Дунай были взорваны). Всех, кто построился, сразу же расстреляли. Пациентов, которые не могли ходить, убивали прямо в отделениях вместе с медицинским персоналом. Их предсмертные крики слышались в течение двух часов. Выжить удалось всего одной женщине, которая спряталась среди трупов на улице.

Все та же банда напала и на высокопоставленных офицеров полиции, отвечавших за безопасность начальника полиции Дьюлы Шедея. Сначала они просто разоружили полицейских и ушли. Но в полночь молодчики вернулись уже вместе с отцом Куном.

«Находящиеся под защитой дома» (международное гетто), а также основные места, где совершались преследования и казни евреев.

Полицейских поставили у стены, где отец Кун начал их избивать за то, что те «прячутся, когда другие ведут героическую борьбу за победу на фронте». Шестерых из полицейских забрали в штаб-квартиру партии. Седьмой, старший инспектор Ласло Белички, который все это время прятался в туалете, предупредил Шедея. Однако подразделение полиции, отправленное для освобождения захваченных товарищей, тоже было разоружено салашистами. «Братцы, да здесь сам доктор (Имре) Марошвёлдьи из следственной тюрьмы!» — воскликнул, увидев пленников один из бандитов, бывший уголовник. Многие хорошо знали в лицо захваченных офицеров: ведь в их обязанности входили в том числе и допросы задержанных опасных преступников.

И теперь наконец пришло время расплаты: «Дверь распахнулась, и оттуда первым рванулся отец Кун, чтобы начать расправу. Ударив кулаком одного из задержанных, он, немного подумав, решил, что этого мало, и снова сильно ударил свою жертву уже открытой рукой. «Ну что, ублюдок, вот мы тебя и поймали!» — воскликнул он и толкнул пленника в комнату, откуда только что вышел сам». Узников сумели освободить только после подхода к зданию второго усиленного подразделения полиции. Отец Кун и его сообщники были арестованы, но во время прорыва самому Куну удалось скрыться. Главарь банды Петер Чабо вел подробный дневник, который закопал вместе со своими документами и фотографиями. Позже эти улики случайно обнаружили и передали в полицию. Содержавшиеся в документах точные описания преступлений, в том числе изнасилование монахинь, позволили привлечь к суду и других членов преступной группы, которые скрывались от правосудия. В конце концов отец Кун был приговорен Народным судом к смерти и казнен.

СОПРОТИВЛЕНИЕ

Внутреннее сопротивление в Будапеште фигурирует во многих венгерских исследованиях, опубликованных после 1945 г., в основном потому, что коммунистическое государство было заинтересовано в том, чтобы подробно описывать антифашистскую деятельность в стране. В венгерских и немецких документах того времени об этом почти не упоминается, поскольку оно практически не оказывало влияния на исход войны.

Воевавшие против советских войск подразделения редко подвергались нападениям со стороны групп Сопротивления. Немцы, которых венгры не считали своими врагами, также редко были объектами атак. Поэтому руководитель гестапо в Будапеште Альфред Тренкер с полным основанием заявил, что для немцев опаснее провести один день в Югославии, чем целый год в Венгрии. В то же время все боялись и ненавидели салашистов. По немецким данным, к сторонникам режима можно было причислить всего лишь 3–5 процентов венгерских офицеров, большинство из которых отвергали ультраправую риторику. Соответственно, представители Сопротивления сосредоточились в основном на спасении жизни людей, саботировании депортаций, а в дальнейшем на наращивании масштаба вооруженной борьбы против подразделений партии, включая нападения на ее штабы.

После салашистского переворота некоторые политические деятели, которым пришлось уйти в подполье, постепенно начали включаться в движение Сопротивления. На основе действующего со дня немецкой оккупации подпольного Венгерского фронта 9 ноября был создан Освободительный комитет венгерского национального возрождения (MNFFB), председателем которого стал Эндре Байчи-Жилински, а его заместителем — Янош Чорба. Военная организация в рамках комитета была создана 11 ноября, и ее возглавил генерал-лейтенант Янош Киш, а его заместителем стал майор Енё Надь. Здесь же работали офицеры штаба Вильмош Тарчаи, Пал Немет, Иштван Белезнай, офицеры технических служб Йожеф Кёваго, Пал Алмаши и Имре Радваньи, капитан гусарской дивизии Кальман Реваи и многие другие. В комитет влились многочисленные подпольные организации, входившие прежде в Венгерский фронт: независимая партия мелких землевладельцев, социал-демократическая партия, ассоциация легитимистов Двойного креста, Венгерская коммунистическая партия и национальная крестьянская партия.

В надежде не допустить осады и разрушения Будапешта руководство комитета планировало открыть линию фронта перед советскими войсками и одновременно организовать восстание. Оно даже обратилось к командиру венгерской 10-й пехотной дивизии Шандору Андрашу и некоторым подразделениям КИШКА с соответствующим предложением. 13 ноября на советскую сторону перебежал в качестве представителя Венгерского фронта начальник оперативного отдела венгерского VI армейского корпуса майор Эрнё Симоноффи-Тот. Несколько предыдущих дней он был занят тем, что за закрытыми дверьми диктовал своему секретарю то, что позже оказалось описанием систем ПВО и инженерных укреплений столицы. Позже майор стал пропагандистом Красной армии и призывал венгерских солдат переходить линию фронта.

22 ноября члены военного руководства в комитете были арестованы во время одного из совещаний после предательства капитана Тибора Микулича. Лидер крестьянской партии Имре Ковач спасся только потому, что опоздал на совещание:

«Я услышал выстрелы неподалеку от здания оперы. Я ускорил шаг и вскоре увидел то, во что мои глаза отказывались верить: район оперного театра был похож на поле боя. Со стороны ворот, из-за деревьев, из-за столбов с афишами жандармы и партийные боевики, не жалея патронов, вели огонь по легковому автомобилю, из которого ожесточенно отстреливались. На дороге лежали тела четырех жандармов, накрытые солдатскими шинелями».

Перестрелку завязали прапорщик Пал Сеченьи и лейтенант Янош Мешшик, которые тоже опоздали на встречу. Оба погибли, а более 30 человек было арестовано. Позже большая часть членов организации, в которой насчитывалось несколько сотен человек, также была арестована. Янош Киш, Енё Надь и Вильмош Тарчаи особым трибуналом венгерской армии были приговорены к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение 8 декабря в военной тюрьме на бульваре Маргит. 24 декабря в Шопронкёхиде был повешен Эндре Байчи-Жилински. Большинство других членов организации получили тюремные сроки от 10 до 15 лет.

Движение Сопротивления, в которое входили студенты университета, бойцы КИШКА и другие, организовал штаб-капитан Золтан Мико, который был офицером штаба Верховного командования и занимался вопросами организации обороны города. Мико также входил в комитет, но сумел избежать ареста. Обязанностью Мико был надзор за деятельностью подразделений КИШКА, а в конце ноября ему было поручено создание диверсионно-разведывательных подразделений «Пронай», а также подразделения расследований при жандармерии. В начале ноября им был создан батальон «Дьёрди» («Гергей»), диверсионное подразделение, главной задачей которого было обеспечение подлинными документами членов Сопротивления, находившихся на нелегальном положении, то есть дезертиров, активистов-леваков, объявленных вне закона политиков и боевиков. Официально подразделение входило в организацию «Пронай» и партию «Скрещенные стрелы». Через Валленберга Мико регулярно отправлял продукты, которые выделялись на нужды батальона, в «находившиеся под защитой дома». Благодаря связям с Государственным центром по безопасности и суперинтендентом Лайошем Кударом в ноябре в международное гетто было отправлено подразделение жандармерии, которое несколько раз вступало в перестрелку с мародерами из партии «Скрещенные стрелы».

В течение одного месяца бойцы батальона «Дьёрди» проходили тренировки совместно с подразделениями «Пронай» и при этом умудрялись тайно выполнять акты диверсий и нападать на членов партии салашистов. 24 ноября один из бойцов, еврей, дезертировавший во время отбывания трудовой повинности, был опознан дежурным унтер-офицером на продовольственном складе «Пронай». При аресте в кармане у него обнаружили желтую еврейскую звезду. Еще десять дезертиров-евреев были выявлены в батальоне сотрудниками тайной полиции партии салашистов. Все они были казнены 4 декабря в тюрьме на бульваре Маргит. Под предлогом необходимости «обучения» бойцов батальона, ссылаясь на требование немецкой стороны подготовить партизан из числа боевиков партии «Скрещенные стрелы», Мико отвел подразделение к горам Бёржёнь (низкогорье, высота до 939 м), севернее Эстергома на левом берегу Дуная.

В организацию Мико входили примерно 800 вооруженных боевиков, в том числе 250 бойцов батальона «Дьёрди», примерно 500 членов различных подразделений КИШКА и еще 50 человек, которые составляли его личный штаб, который расположился в доме номер 54 по улице Бимбо. Такой значительный контингент, казалось, был способен решать масштабные задачи. 20 декабря Имре Ковач и еще три члена комитета встретились в горах Бёржёнь с советскими представителями для обсуждения возможности выступить на стороне новых союзников. Но офицеры советской контрразведки, заподозрив Ковача в двойной игре, арестовали его и продержали под арестом до конца февраля.

Поскольку кольцо окружения уже почти сомкнулось, Мико вынашивал планы предательства. Он собирался открыть фронт перед советскими войсками в Зугло и в районе Рожадомб. 25 декабря бойцы университетского батальона доставили в его подразделение советского пленного по фамилии Крылов. Тот жил в Венгрии со времен Первой мировой войны и был направлен в Будапешт как советский разведчик, после того как попал в советский плен в районе Сентендре. Мико отправил Крылова к русским как посредника. Получив от немецкого командования разрешение возглавить участок обороны в районе холма Рожадомб, он поднял своих бойцов по тревоге. Однако вместо 300–400 человек, как он рассчитывал, прибыло всего около семидесяти: большинство либо не пожелало рисковать жизнью, либо просто не смогло переправиться через Дунай из Пешта в Буду.

В отчаянии Мико решил обратиться к командиру университетского батальона капитану Шипеки Балашу, своему бывшему однокашнику по военной академии, которого он рассчитывал склонить к предательству. Шипеки принял Мико, прибывшего к нему в сопровождении восьми человек охраны, включая обер-лейтенанта Вильмоша Бондора, кавалера многочисленных наград, за агента-провокатора и не давал определенного ответа. Тогда Мико привел свой последний аргумент:

«Я еще не говорил тебе всей правды, которая держится в строгом секрете. Разногласия между немецким и венгерским командованием стали настолько острыми, что сегодня вечером ожидается крутой поворот. Сегодня в восемь часов вечера на четырех важнейших участках фронта венгерские войска сложат оружие и сдадутся советским солдатам».

Когда Шипеки Балаш в ответ заявил, что намерен навести об этом справки в штабе корпуса, Мико понял, что его блеф разгадан. Некоторые из его людей решили, что им следует повременить с прямой изменой и как можно скорее скрыться. Сам Мико со своим секретарем скрылся в турецком посольстве, где благополучно пережил осаду. Прочие решили пока не разбегаться в надежде на перемену в обстановке, пусть даже Шипеки Балаш и отказался по собственной инициативе переходить на сторону противника.

По поводу того, что произошло потом, существует две версии. Если верить Бондору и его товарищам, Шипеки Балаш просто предал их. Сам же Шипеки Балаш настаивает на том, что у него были все основания не доверять Мико, так как никто из представителей командования корпуса даже намеком не подтвердил свою готовность перейти на сторону новых союзников, а сам он не мог спросить их об этом напрямую, так как не был ни в ком из них уверен. Он заявил, что уже собирался выходить из штаба, когда к нему подошел старший инспектор жандармерии со словами:

«Он спросил меня, кто я такой, а потом осведомился, доложил ли я о том, что Мико предложил мне стать предателем. Я ответил, что не делал этого. Тогда он отвел меня к незнакомому полковнику, который представился начальником отдела 1В штаба корпуса. Полковник встретил меня словами, что ему жаль, что я сам не доложил добровольно о том, что меня склоняли к измене. Мне предложили рассказать все так, как оно было на самом деле, если я не хочу оказаться в еще более ужасном положении, чем то, в котором уже нахожусь».

Тайная полиция салашистов держала группу Мико под постоянным наблюдением с 26 декабря, когда бойцы университетского батальона задержали нескольких советских военнослужащих в гражданской одежде и с документами, подготовленными Мико. Бондора и его товарищей вызвали на улицу Бимбо якобы на совещание, где все они были арестованы. После окончания осады Мико и Бондор были арестованы уже русскими и приговорены к смертной казни за шпионаж. Бондору приговор заменили на 25 лет тюремного заключения, а Мико был казнен в Одессе 15 августа 1945 г. Ему не помогло даже то, что он добровольно пошел на сотрудничество с советской стороной: в частности, он помогал разоблачать членов партии «Скрещенные стрелы» среди военнопленных.

Многие венгерские офицеры перешли на советскую сторону после неудачной попытки М. Хорти заключить перемирие. Среди них командир 10-й пехотной дивизии полковник Шандор Андраш, с которым вместе перешел на сторону противника начальник отдела разведки и контрразведки дивизии, а также начальник штаба VII армейского корпуса полковник Отто Хатсеги-Хатц, который в качестве военного дипломата принимал участие в мирных переговорах. 7 ноября 1944 г. полковник бежал в Сегед, где передал советской стороне подробные планы рубежа «Маргит». После этого он вел пропаганду среди венгерских солдат по заданию советского командования, а с февраля по 5 апреля 1945 г. занимал пост офицера связи советского военного командования в Будапеште. Был арестован по ложному доносу органами НКВД и приговорен к пятнадцати годам в исправительно-трудовых лагерях, где провел семь лет. После дополнительного расследования дела был оправдан и отпущен на свободу 30 июня 1955 г.

Главный квартирмейстер I армейского корпуса Дёзё Немет играл в Сопротивлении особенно важную роль. Он передавал фальшивые документы тем, кто находился под угрозой ареста, помог склонить к предательству Симоноффи-Тота, укрывал советских военнослужащих и оказывал содействие в разрушении обороны столицы. Когда угроза окружения стала неизбежной, именно Немет стал инициатором того, чтобы переместить склады продовольствия поближе к окраинам города, чтобы советские войска поскорее смогли добраться до них. По его приказу значительную часть боеприпасов продолжали держать в железнодорожных вагонах на станции Маргит, где, как надеялся Немет, советская артиллерия их уничтожит. Так и случилось, однако вместе с вагонами было уничтожено и несколько близлежащих зданий, жители которых погибли. Вместе со своим штабом Немет перебежал на советскую сторону 7 февраля 1945 г. После этого он в качестве командира роты воевал против немецких и венгерских солдат гарнизона, был ранен в бою. В 1949 г. особым трибуналом он был приговорен к смерти и казнен.

Венгерский студенческий фронт освобождения был создан 7 ноября после слияния нескольких университетских организаций. Во главе фронта стояли Ласло Кардош, Шандор Киш и Тибор Зиманьи, представители радикального крыла студенческого движения. Многие из членов организации являлись одновременно бойцами университетского батальона, батальона «Дьёрди» и батальона Ми-хая Танчича.

Из-за нелегальной газеты, которую издавал фронт, на эту организацию обратили внимание в тайной полиции партии салашистов. 12 декабря ее сотрудники совершили рейд в штаб-квартиру организации и арестовали много ее членов.

Батальон имени Михая Танчича, получивший официальное название 1-й венгерский университетский разведывательный батальон, был укомплектован в основном бойцами Национальной гвардии и студентами Будапештского университета. В его составе было около 350–400 солдат. В батальоне готовились фальшивые документы, его бойцы совершили несколько нападений на немецких солдат и на функционеров партии «Скрещенные стрелы». Когда попытка батальона перейти на сторону противника была блокирована силами партийной милиции и немецких войск, солдаты батальона рассеялись по городу и стали дожидаться прихода советских войск.

После оккупации страны немцами в различных государственных структурах страны и ее столицы стали создаваться многочисленные группы Сопротивления. Их деятельность была направлена в основном на изготовление и распространение различных документов, обеспечивавших неприкосновенность лиц, которым угрожали репрессии и преследования. Ядром организованного Сопротивления стала рота КИШКА VI округа столицы, силами которой была совершена неудачная попытка захвата здания ратуши столицы и ряда других государственных учреждений. Отсюда поддерживалась связь с другими группами, в частности на оружейном заводе MAVAG, возглавляемыми Эндре Миштетом и Ференцем Кочкашем, которые передали представителям Венгерского подпольного комитета несколько противотанковых орудий. 19 ноября ряд членов Сопротивления КИШКА, а также их сообщники в MAVAG были разоблачены.

Движение за освобождение Венгрии во главе с Фридьешем Пишки-Шмидтом смыкалось с социал-демократической партией и относилось главным образом к интеллектуальной оппозиции. Оно образовалось в 1943 г. и пользовалось молчаливой поддержкой в правительстве Миклоша Каллая. В распоряжении этой организации имелась своя подпольная радиостанция, а также газета под названием Feltamadas. После немецкой оккупации организация заметно активизировалась, а после переворота салашистов стала издавать нелегальную газету Szabadsagharc. По согласованию с заместителем председателя Освободительного комитета Арпада Сакашица была также создана особая боевая группа для защиты подпольного издательства Legradi от возможного нападения. В бою, развязавшемся 25 декабря, командир группы Бела Штоллар и двадцать три его товарища были убиты, но типографию удалось спасти, так как рабочие разобрали большую часть оборудования по домам.

Организация «Будущее» группы «Восток» состояла из гражданских лиц, а также кадетов охранного батальона. Эти люди планировали заняться спасением предназначенных к уничтожению и поэтому заминированных силами гарнизона жилых зданий и промышленных предприятий. Однако 10 ноября 27 человек, в том числе руководитель группы и одновременно командир 2-й роты охранного батальона капитан Шандор Фурьеш, были арестованы, и организация распалась.

Братство школы маристов помогало скрываться беглым евреям, французам-эльзасцам из войск СС, французским и бельгийским военнопленным. Члены организации были арестованы солдатами вермахта 19 декабря, но тем, кому они помогали, удалось спастись.

Поэт Жени Варнай и лауреат Нобелевской премии в области биохимии Альберт Сент-Дьёрди начали создавать группу Сопротивления с самого первого дня немецкой оккупации. В группу вошли несколько сотрудников речной полиции, а также управляющий заводом «Таурус». После попытки Хорти заключить перемирие Сент-Дьёрди укрылся в посольстве Швеции, а члены группы создали базу в пещере горы Ференц-Хедь. В начале декабря немцы организовали налет на базу и арестовали обитателей пещеры.

С сентября 1944 г. в Коммунистической партии Венгрии существовали две враждебно настроенные по отношению друг к другу фракции. Первую возглавлял Пал Демени, второй, той, что всегда следовала директивам, поступающим из Москвы, была поставлена задача создавать компактные группы Сопротивления. Лидеры промосковской фракции пережидали осаду в квартире на бульваре Хунгария и в подвале дома на улице Франции. Ее возглавил Дьёрдь Ачель, который при Кадаре стал видным деятелем в области культуры. В военный комитет фракции входили Дьёрдь Палфи-Остеррейхер, Лайош Фехер и Ласло Шолиом. Янош Кадар был назначен офицером по связи. Их задачей было организовать, вооружить и руководить операциями «групп действия» «Сир», «Лаци», «Маро» и других. В Чепеле, где ничего нельзя было поделать без помощи Демени, обе фракции вместе с социал-демократами создали «комитет 13-ти», задачей которого была координация действий сил Сопротивления, заключавшихся в первую очередь в недопущении вывода из строя промышленных предприятий, саботировании производства вооружений, в том числе ракет, известных как «оружие Салаши».

Самой важной операцией сил Сопротивления в Чепеле было недопущение эвакуации населения. 4 декабря на улицах появились плакаты, где жителей призывали эвакуироваться в течение 24 часов. Это вызвало общее возмущение, и несколько тысяч жителей собрались у городской ратуши, разбили окна здания и организовали спонтанную демонстрацию против немцев и салашистов. Венгерские солдаты и сотрудники полиции обещали выступить на стороне митингующих. Прибывшим на место боевикам партии «Скрещенные стрелы» пришлось спасаться бегством после того, как часть из них забросали камнями, а прочих избили венгерские женщины. Настрой против эвакуации настолько овладел жителями, что демонстранты нападали на тех, кто все-таки решил повиноваться распоряжению, и разбрасывали их имущество.

5 декабря к протестующим присоединились главный нотариус и его помощник, которые выкрикивали лозунг: «На их стороне правда, и мы больше не сдвинемся ни на дюйм». Их арестовала милиция салашистов, и когда население стало требовать освобождения задержанных, то были арестованы еще восемь рабочих. Четверо вооруженных коммунистов напали на штаб-квартиру партии и освободили пленников, при этом коммунист Ласло Кормош успел застрелить троих салашистов, прежде чем был убит сам. Затем демонстранты от здания ратуши двинулись на главную площадь города, где их обстрелял немецкий патрульный на мотоцикле, убив женщину, что еще больше разъярило толпу. 6 декабря солдаты начали раздавать населению оружие, и эвакуация совсем прекратилась.

В Пештсентлёринце эвакуация также вызвала протесты населения. Здесь оппозиция обратилась к властям с требованиям отменить это распоряжение, которое в любом случае невозможно было выполнить из-за недостатка войск.

В ноябре в районе Кёбанья усилиями Кароя Киша и Иштвана Хорвата была создана группа Сопротивления, насчитывающая сорок членов. Им удалось похитить со станции Ференцварош целый вагон с оружием, взрывчаткой и военной формой. Со всем этим они влились в состав КИШКА. Одетый в форму КИШКА кто-то из боевиков застрелил руководителя районной организации салашистов «брата» Яноша Чордаша и еще двух партийных функционеров. Наиболее значительными среди многочисленных акций группы были взрыв штаб-квартиры салашистов в Ракошкерестуре, а также совместная с группой Штоллара оборона издательства «Легради».

Еще одной заметной группой коммунистического Сопротивления была пештская организация под руководством Ласло Фёльдеша. Всем известны ее действия по спасению водонапорной башни в Уйпеште, которую в декабре заминировали боевики-нилашисты, а также взрыв штаб-квартиры салашистов в Уйпеште после освобождения оттуда сорока восьми политических заключенных, арестованных и помещенных там 9 января. Во время операции двенадцать членов подпольной группы вошли в здание в форме тайной полиции «Скрещенные стрелы», потребовали, чтобы заключенных передали им «для казни», а затем по дороге к Дунаю освободили их. После этого они вернулись в здание и оставили там бомбу из 14 кг пикриновой кислоты, снабженную часовым механизмом, заявив, что хотят оставить на хранение золото. Прежде чем обман раскрылся, 28 боевиков-салашистов были похоронены под обломками здания. Всего группой в Уйпеште было проведено 53 акции, в результате которых режиму был нанесен существенный ущерб.

Было еще несколько случаев, когда партизаны-коммунисты использовали бомбы. 6 октября группой «Маро» был взорван памятник бывшему премьер-министру страны Дьюле Гёмбёшу, который придерживался правых взглядов. 22 ноября группа «Сир» взорвала гостиницу «Метрополь», где проживали высокопоставленные немецкие офицеры. 2 декабря та же группа подготовила и осуществила взрыв колонн у входа в городской театр, где должен был проходить съезд партии «Скрещенные стрелы». 3 декабря последствия взрыва были ликвидированы, однако в тот же день боевики группы «Маро» бросили две ацетоновые бомбы в собравшуюся у здания толпу. Благодаря таким впечатляющим действиям коммунистам удалось не допустить проведения первого и единственного массового митинга, запланированного правящим режимом.

Впоследствии несколько членов группы «Сир» были арестованы, до конца декабря удалось спастись лишь Габору Чиллику. Он сразу же провел реорганизацию и возобновил боевую работу. По иронии судьбы 13 января этот человек был арестован уже советскими представителями. Дальнейшая судьба Дезё Вейнбергера, который носил псевдоним Сир, не известна. Он пропал в обширной сети лагерей ГУЛАГа. Новые «освободители» подозревали всех, и после того, как прошла первая волна арестов, советские офицеры, у которых было теперь много времени, часто забирали и бойцов Сопротивления вместе со всеми прочими.

Организованную активистом коммунистического союза молодежи Лайошем Турчаньи группу «Сагвари» постигла та же судьба. Ее члены «позаимствовали» необходимые им форму, документы и канцелярские принадлежности, после чего, назвавшись бойцами 10-го механизированного батальона химической защиты, заняли помещения, которые прежде занимала организация под названием Народный союз немецкой молодежи. Маскируясь подобным образом, они сумели осуществить несколько вооруженных операций. В конце концов все они были захвачены в плен советскими солдатами и были освобождены из тюрьмы Гёдёльлё только после активного вмешательства коммунистической партии.

Четырнадцать членов коммунистической «Красной бригады» были разоблачены и арестованы нилашистами 2 января. В отделении тайной полиции все они подвергались жестоким пыткам. Хуже всего пришлось Эве Браун. Как вспоминает один из ее товарищей:

«Пока меня допрашивали, я слышал доносившиеся из соседней комнаты ужасные крики и шум. Допрашивавший меня жандарм вел себя довольно прилично. Когда он обратил внимание на то, что я прислушиваюсь к крикам в соседнем помещении, он объяснил мне, что там «обрабатывают» Эву Браун. По его словам, ее насиловали деревянным обрубком. Когда меня вели обратно через ту комнату, я видел, что Эва Браун лежит на полу полураздетая и рыдает».

В конце января многие из пленников были казнены венгерскими жандармами во дворе Королевского дворца.

Еврейское Сопротивление боролось в основном за то, чтобы спастись. В 1943 г. руководитель венгерских сионистов и Будапештского комитета по спасению евреев Отто Комоли (Натан Кон) вступил в контакт с представителями Венгерского фронта. До немецкой оккупации была налажена помощь беженцам из соседних стран, которым предоставлялось убежище в Венгрии и Румынии. В сентябре 1944 г. представитель Международного Красного Креста в Будапеште Фридрих Борн назначил Комоли руководителем секции «А» отдела международных дел. На самом деле этот отдел являлся прикрытием для сионистов, а одна из его секций была специально создана для подпольной деятельности. После переворота салашистов Комоли подготовил несколько сотен охранных грамот, часть из которых были подлинными, а часть — поддельными. Эти документы передали в гетто. 1 января 1945 г. в здание, где работал Комоли, которое пользовалось статусом экстерриториальности, постучали два венгерских офицера. Они пригласили его с собой, чтобы «обсудить ряд вопросов». Комоли вышел с этими людьми, и больше его никто не видел.

После немецкой оккупации еврейское Сопротивление изготовило десятки тысяч под дельных паспортов, охранных грамот, справок о регистрации, а также подтверждений о работе в интересах армии. Члены основанной в 30-х гг. Эрнё Силадьи радикальной сионистской организации «Хашомер Хатсайр» также участвовали в вооруженных акциях. Шесть раз они в форме салашистов спасали соотечественников или убивали настоящих активистов партии. 24 и 26 декабря боевики-сионисты, пользуясь фальшивыми документами, освободили из тюрьмы на бульваре Маргит соответственно 30 и 137 заключенных, в числе которых был Дьёрдь Нонн, который впоследствии при коммунистах стал знаменитым прокурором.

Еврейский актер-коммунист Дьёрдь Ачель, принявший христианство, работал связным с сионистским подпольем. Его задачей было получение у сионистов и передача коммунистам денег, оружия и продовольствия. Его руководителями были будущий глава коммунистической тайной полиции Габор Петер, а также Дьёрдь Донат. После попытки перемирия Ачель изменил внешность, отрастив усы. В городе ходили самые разнообразные свидетельства о его подвигах:

«Ачель, как вспоминали очевидцы, носил форму офицера жандармерии, гестапо или вермахта, парадный мундир или камуфляж… Его видели за рулем большого черного автомобиля или, как говорили другие, джипа… Неоднократно слышали, как он отдает команды по-немецки и притворяется, что не понимает венгерского языка (хотя на самом деле он не говорил по-немецки).

Многие военные, сотрудники полиции и жандармерии помогали в спасении беженцев, которые десятками тысяч скрывались в венгерской столице. Например, полковник Андраш Динстль встретил у себя дома банду салашистов, охотившихся за евреями, в парадном мундире с множеством медалей и выгнал их вон. Главный инспектор жандармерии Иштван Паради помогал Валленбергу в спасении евреев и сумел предотвратить проведение нескольких операций против них. Даже в окружении руководителя государственной тайной полиции Петера Хайна было несколько человек, которые саботировали выполнение «окончательного решения».

И все же из-за нехватки времени, антисемитской пропаганды и отсутствия единства в рядах венгерского среднего класса общими усилиями выступить против принятия антиеврейских законов так и не удалось. Некоторые пытались обращаться к общественному мнению, но без особого успеха. Например, супруга графа Иштвана Бетлена была арестована при попытке убедить женщин-христианок пришить к своей одежде желтый лист, как знак солидарности после введения для евреев желтой звезды. Управляющий директор компании Bauxit Пал Тететлени вместе с беременной женой и двумя маленькими дочерьми был казнен за укрывательство беглецов. Повсюду были развешаны плакаты, в которых предупреждалось, что укрывательство евреев будет наказываться смертной казнью на месте, и боевики партии «Скрещенные стрелы» использовали любую возможность, чтобы исполнить эту угрозу.

В начале октября 1944 г. по заданию Управления стратегических служб США в Венгрию был направлен первый лейтенант Пал Ковач, венгр по происхождению, для организации подпольной деятельности и сбора военной информации. Используя в качестве базы группу «Даллам» под командованием Белы Яноши в составе двадцати членов, он установил связь с Венгерским фронтом освобождения, но 5 декабря был арестован. Было схвачено еще 46 человек, большинство из которых казнили сотрудники нилашистской тайной полиции в период с 15 января по 11 февраля.

Англичане неоднократно сбрасывали на территорию Венгрии своих парашютистов для выполнения специальных заданий. Такое задание, в частности, получили двадцать два канадца венгерского происхождения. Но лишь одному из них удалось спастись после того, как отряд попал в руки венгерской полиции, и пробраться в Будапешт. Там его прятали члены подпольной группы при 2-м гарнизонном госпитале.

Подпольные группы возникли и в ряде батальонов КИШКА, в округах с III по VIII, XIII и XIV. Они занимались в основном боевыми операциями. Самой известной из них стала группа, организованная при 1-м батальоне XIII округа под командованием обер-лейтенанта Лайоша Гидофалви. Группа была создана 18 октября, и ко времени роспуска в начале января в ней, как заявляли сами члены группы, насчитывалось до 1200 бойцов, правда, многие из них существовали лишь на бумаге. Группа имела связь с другими подпольными организациями, изготавливала поддельные документы, нападала на посты салашистской милиции, предотвратила подрыв моста Фердинанда и нескольких промышленных предприятий. Ее бойцы намеревались открыть фронт перед советскими войсками, однако 8 января большинство членов организации были арестованы тайной полицией партии «Скрещенные стрелы». Сам Гидофалви и несколько его товарищей, которым удалось спастись, погибли через несколько дней, предположительно при попытке не допустить подрыва моста Эржебеты.

В сентябре 1944 г. Аурел Дешевфи, Янош Бренчан, Янош Сечи, Антал Вициан — четыре члена организации «Эмерикана», крупнейшего объединения студентов университета, сформировали батальон Национальной гвардии, который в дальнейшем стал батальоном КИШКА. Помимо изготовления поддельных документов, студенты принимали участие в спасении лиц, подвергавшихся преследованиям, организовывали вооруженные акции. К моменту полного окружения столицы им удалось похитить пять вагонов с продовольствием и военным имуществом (10 тыс. комплектов формы, 20 тыс. ручных гранат, 3 зенитных орудия с боеприпасами к ним, 5 тыс. пар обуви и др. — Ред.). Все это было затоплено в Дунае перед тем, как город заняли советские войска. При появлении первых же советских солдат практически все члены организации сразу же перешли на их сторону, но большинство все равно потом попало в лагерь для военнопленных.

Основной задачей организации, созданной Имре Радо и Эндре Мадьяри, в которой насчитывалось 457 членов и которая действовала под прикрытием сотрудников Венгерского издательского дома, было изготовление поддельных документов, которыми пользовались даже немецкие солдаты. 29 декабря в результате предательства 71 член группы был арестован. Их постигла общая для большинства захваченных бойцов Сопротивления участь — большая часть бойцов была расстреляна вместе с еще тридцатью бойцами Сопротивления во дворе школы номер 52 по улице Вешелени.

Йожеф Ференци, впоследствии магнат прессы, после начала немецкой оккупации организовал несколько антивоенных выступлений. 15 октября по его инициативе в VII округе была сформирована 2-я рота КИШКА. Этот шаг был вызван необходимостью легализовать восемьдесят шесть членов организации, которые занимались проведением боевых операций, а также организацией убежищ для преследуемых режимом. Капитан гусаров Эде Гобби готовил фальшивые удостоверения о брони, а его дочь актриса Хильда Гобби доставляла документы нуждающимся.

Поскольку подразделения КИШКА оказались неблагонадежными, 6 января по распоряжению властей они были расформированы. При этом бойцы некоторых из них согласились разойтись только после применения военной силы. Некоторые из бойцов КИШКА перешли в Венгерский легион, в то время как большинство предпочло перейти на сторону противника или скрыться.

Свидетельств о работе среди подпольщиков представителей советской разведки почти не сохранилось. Майор Мария Фортуш, воевавшая в составе 3-го Украинского фронта, написала об их деятельности несколько книг, в которых мифы смешаны с реальностью. Это хорошо видно на примере произведения, в котором описываются бои на озере Балатон. По словам автора, в январе 1945 г. в ее руки попала документация о «новом немецком супертанке», которая под охраной венгерского подразделения была спрятана в одном из казематов района Замка. На самом деле в 1945 г. никакого нового супертанка Германия не произвела, а такая документация никогда не была бы вывезена за пределы Германии и не содержалась бы в крепости, окруженной противником, где и речи не было ни о каком производстве. Точно так же немцы никогда не передали бы документации о «чудо-оружии» для производства такового другой стороной, особенно когда речь шла о таком ненадежном союзнике, какой была Венгрия: летом 1944 г. они отказались даже предоставить стране право производить любой из уже стоявших на вооружении танков. И наконец, ни начальник штаба соединения, о котором идет речь, Фридьеш Вацек, ни его квартирмейстер Алайош Вайда ничего не знали о том, что в расположении их дивизии хранятся подобные документы.

ВЕНГЕРСКИЕ СОЛДАТЫ НА СОВЕТСКОЙ СТОРОНЕ

После предпринятой М. Хорти попытки заключить перемирие все большее число венгерских солдат стали переходить на советскую сторону. И это несмотря на то, что большинством из них двигали вовсе не антифашистские убеждения, а сознание того, что дальнейшее сопротивление было бессмысленным. В приказе от 23 ноября 1944 г. генерал-майор Корнель Осланьи ужесточает ответственность командиров за действия подчиненных:

«Подстрекательство к бегству или попытка дезертировать самому будет наказываться повешением. Командиры обязаны применять против дезертиров оружие. Сотрудники фельджандармерии должны прочесывать окрестные леса и расстреливать солдат, которые дезертировали и скрываются в них. Захваченных живыми следует передавать военному суду. Их имущество подлежит конфискации, а семьи подвергаются репрессиям. Перебежчиков также следует расстреливать. Причиной сложившегося положения является не противник, а тот факт, что войска заражены вражеской пропагандой, которая падает здесь на подготовленную почву. Командиры должны принимать против этого более решительные меры».

Число солдат, которые оставили свои части и прятались в Будапеште, приближалось к десяткам тысяч (! — Ред.). Наиболее изобретательные из них для прикрытия создавали фиктивные военизированные формирования. Помимо подразделений КИШКА сюда относился и «101-й призывной пункт», который служил лишь прикрытием для солдат-дезертиров. Советская пропаганда на переднем крае поощряла переход на свою сторону. Часто советское командование отправляло перебежчиков обратно, для того чтобы те уговорили перебежать тех, кто все еще продолжал оставаться в строю. За время осады советской стороной с такой задачей было направлено в город 739 венгерских и 53 немецких солдата, из них 580 венгерских и 27 немецких солдат вернулись обратно в советский плен и привели с собой соответственно 6208 и 219 своих товарищей. В конце января начался переход на сторону противника целыми подразделениями. По советским источникам, в этот период линию фронта перешли 74-й отдельный артиллерийский дивизион, 204-й дивизион и 2-я батарея 206-го зенитного артиллерийского дивизиона, 4-й отдельный моторизованный батальон корпусного подчинения, а также 1-й конный артиллерийский дивизион «Бем Йожеф».

В дальнейшем, пока шла осада города, перебежчикам часто предоставляли выбор между лагерями в Сибири и участием в боях против соотечественников. Поскольку многие еще помнили жизнь в русском плену во время Первой мировой войны, они обычно предпочитали второе. Впервые в истории венграм-перебежчикам позволили воевать вместе с русскими против своих бывших товарищей в Буде.

До этого по приказу Сталина даже те подразделения, что сдались в полном составе, отправляли в лагеря военнопленных, где набор в Венгерский легион и другие подобные этой организации был прекращен еще в конце 1943 г. Это объяснялось тем, что Советский Союз не испытывал желания делить лавры победы с кем бы то ни было, кто не был коммунистом. Причиной, по которой в конце января 1945 г. разрешили формировать венгерские добровольческие части, было то, что измотанная Красная армия нуждалась в подкреплениях, которыми ее собственное командование обеспечить было не в состоянии. (С начала блистательной Ясско-Кишиневской наступательной операции (20–29 августа 1944 г.) советские войска на южном участке советско-германского фронта (2-й и 3-й Украинские фронты) сражались практически без пауз. — Ред.) Успешная агитация среди венгерских солдат, казалось, создавала все предпосылки для того, чтобы давать перебежчикам в руки оружие. Более того, соглашение о прекращении огня, заключенное 22 декабря между Советским Союзом и Временным национальным правительством Венгрии, устранило все формальные препятствия на пути создания в новой Венгрии собственных боевых частей.

Венгерские добровольцы впервые вступили в бой вместе с солдатами советских 18-го и 37-го стрелковых корпусов. Один из очевидцев писал о том, что набор добровольцев шел довольно сложно:

«Многие, особенно офицеры, сначала не желали воевать на одной стороне с советскими войсками. Колебания в офицерской среде заставляли многих солдат отказываться от мысли вступить в добровольцы. Здесь, скорее, наоборот, многие офицеры были вынуждены стать добровольцами, следуя примеру своих подчиненных».

Гусарский лейтенант Аурел Шаламон вспоминает о проблемах с добровольцами:

«На следующее утро состоялось еще одно голосование. Солдаты качались от голода и жажды. Один или двое даже падали от недоедания, а может быть, это было вызвано нервами.

Офицер, который знал венгерский язык, встал напротив строя и решительно произнес: «Венгерские солдаты, желающие воевать против немецких фашистов вместе с Красной армией во вновь создаваемых венгерских частях, должны выйти вперед. За ними сохранят воинские звания и будут обращаться так же, как и с советскими солдатами».

Сначала лишь немногие откликнулись на этот призыв. Солдаты подозревали здесь какую-то ловушку и не спешили принимать решение. Ведь могло случиться так, что им придется стрелять в своих родственников. А может быть, их подразделения развернут между немцами и русскими…

Мы знали, что перед началом немецкой кампании великий Сталин ликвидировал тысячи своих самых подготовленных офицеров (за что потом расплачивался очень высокой ценой). Он не пощадил даже маршалов, опасаясь, что кто-то из них может стать советским Наполеоном… К тому же над всеми витала тень Катыни, где совершилось массовое убийство польских офицеров… (Серьезные исследования трупов расстрелянных показывают, что их убили после оккупации этого района немцами, а не в 1940 г., как писали Геббельс и его современные последователи. Поляки были расстреляны из немецкого оружия, руки убитых связаны немецким шпагатом, у некоторых сохранились личные вещи и даже письма, датируемые временем немецкой оккупации. Сам Геббельс после изготовления фальшивого «катынского дела» (как по заказу сделанного в начале 1943 г. перед отступлением немецких войск из этих мест) переживал, что все шито белыми нитками. — Ред.)

Венгерский солдат должен был сделать выбор перед лицом неизбежного. Он мог стать жертвой гитлеровской идеологии, как тысячи его товарищей, или закончить свою никчемную жизнь в одном из тех страшных лагерей для военнопленных, если когда-нибудь туда попадет (из 513 766 попавших в советский плен венгерских военнослужащих умерло 54 755 человек, то есть 10,66 процента, 45 901 человек (89,34 процента) вернулись домой. — Ред.).

Другим вариантом стала борьба против немцев. Чье сердце не тронул вид гордых мостов, обрушивающихся в воду, густые облака дыма, повисшие над городом? Эти бессмысленные преступления тщеславных наци…

Тех из венгров, кто еще колебался и кто был получше одет и экипирован, чем остальные, начали раздевать. Ко мне подошел пехотный младший лейтенант, который попытался расстегнуть на мне ремень. «Он тебе больше не понадобится, лейтенант», — бросил он мне с наглой ухмылкой. «Попробуй только тронь его, и я разобью тебе голову, — огрызнулся я в ответ этой гиене. — Я записываюсь в подразделение, которое будет биться с немцами». «Товарищ» сразу же исчез, поджав хвост. Именно это и послужило толчком к моему решению перейти на другую сторону.

Когда мародер отступил, вокруг меня начало собираться все больше народу. Трое или четверо гусар, в том числе и мой ординарец Миклош Крочкай, выбрали лагерь. «Миклош, — обратился я к нему, — ты пожалеешь об этом…» Но он не желал возвращаться на фронт. Что ж, пусть будет так. Мы обнялись, и это был единственный из всех остальных, кого мне удалось снова увидеть через три года. Двое других, Добош и Кошка, окончили свои дни в общей могиле в лагере.

Наши прогнозы оправдались. Количество тех, кто сгинул в лагерях, и тех, кто погиб на фронте, не так уж сильно и отличалось».

Подбросил идею создания первых (венгерских. — Ред.) добровольческих подразделений, скорее всего, переводчик при штабе советского 37-го стрелкового корпуса Ференц Крупицер (венгр еврейского происхождения). Затем, в ходе осады, было создано еще одиннадцать таких подразделений. После пары дней тренировок добровольцев определяли по разным группам, набранным из солдат-венгров, общим количеством до 183 человек, что соответствовало численности одной роты. Группа капитана артиллерии в резерве Казмера Варади первой вступила в бой 21 января на Фаркашретском кладбище, где понесла тяжелые потери: к концу осады погибли все ее солдаты, за исключением двух, которые были тяжело ранены.

Венгерских добровольцев отправляли на самые опасные участки, что очень сказывалось на тяжести потерь: некоторые роты теряли от 50 до 80 процентов личного состава. Советские командиры во всех отношениях обращались с ними как со своими товарищами. Например, начальник штаба 83-й бригады морской пехоты отдал специальный приказ относительно венгров, приданных к его части: «Снабжайте их как следует, относитесь как к равным. Старайтесь не грубить и избегайте любых инцидентов». Командир 37-го стрелкового корпуса генерал-майор Федор Семенович Кольчук неоднократно приглашал офицеров венгерских рот к себе обедать. Штабы многих советских частей охраняли венгерские добровольцы.

Всего на сторону противника перебежало более 2500 венгерских солдат, большая часть — в последнюю неделю осады. Они воевали на советской стороне у Южного вокзала, на улицах Неметвёлди, Белы Кирая, на горе Геллерт-Хедь и в районе Замка. Они были в венгерской форме, но на рукавах и на шапках носили полоски из немецкого красного парашютного шелка. Примерно шестьсот из них погибли. 15 февраля 1945 г. добровольческие роты были сведены вместе с созданным три дня назад добровольческим батальоном под командованием подполковника Оскара Варихази в 1-й венгерский добровольческий полк (позднее названный Будайским добровольческим полком). (После боев в Будапеште в этом полку было пять батальонов, насчитывавших 2334 человека. — Ред.)

За время двух последних недель осады венгерские солдаты массово сдавались в плен. 10-я пехотная дивизия старалась избежать боев с самого первого дня полного окружения столицы. Венгры подозревали, что немцы будут оборонять район Замка до самого горького конца. Поэтому дивизия переместилась с высоты Рожадомб, где занимала оборону, южнее, к площади Миклоша Хорти, а накануне прорыва начальник ее штаба капитан Дьёзё Бениовски направил немецким союзникам ложное донесение о том, что путь блокирован советскими танками. В результате утром 11 февраля примерно 6–7 тысяч венгерских солдат, в том числе некоторые подразделения дивизии — полностью, со всем оружием и техникой, например батальон связи и 6-й пехотный полк, попали в плен. Советские представители построили венгров и призвали их присоединяться к общей борьбе. Бениовски вспоминал:

«Русский капитан взобрался на стол и объявил, что желающие сражаться против немцев должны собраться справа. Когда туда направились все собравшиеся, он казался немного растерянным, так как, должно быть, не ожидал подобного успеха. Он сказал, что ему нужно боеспособное подразделение, и тогда батальон связи, который до этого не принимал участия в боях, превратился в добровольческую роту». Бениовски завязал разговор с советским подполковником, который пригласил его в Дебрецен, чтобы тот оказал помощь в формировании новой армии. Потом в обстановке неразберихи он был арестован советским сержантом, который усадил его в поезд для военнопленных. Варихази с подчиненными сначала тоже по ошибке посадили в камеру в Будафоке, где, по словам его адъютанта Дьюлы Летая, его «буквально раздели до нитки… Русские отняли даже кожаное пальто».

На следующий день русские снова стали спрашивать, кто готов воевать. Все, за исключением офицеров службы почты и копирования документов, вызвались добровольцами, а Летай даже уговорил присоединиться к ним двух военных капелланов-протестантов. В результате был сформирован первый добровольческий батальон: до этого на советской стороне венгерские добровольческие подразделения воевали в составе рот.

Добровольцы из Буды особенно активно проявили себя в противодействии прорыву из окружения. В качестве награды за это русские позволили им поднять над Королевским дворцом рядом с советским национальный венгерский флаг. Оборонявшее сам дворец немецкое подразделение 12 февраля сдалось группе добровольцев под командованием обер-лейтенанта Ласло Череснеша.

Поскольку сотрудники советской службы безопасности имели привычку без разбору отправлять в лагеря всех заподозренных в принадлежности к «опасным элементам», многие из солдат добровольческих подразделений впоследствии тоже стали военнопленными. И все же 15 февраля 2534 солдата и офицера Будайского добровольческого полка собрали в районе Келенфёльд, где разоружили, после чего направили в город Ясберень, в 80 км к востоку от Будапешта, где они влились во вновь создаваемую 1-ю пехотную дивизию.

Тот факт, что венгерские солдаты участвовали в войне на советской стороне, невозможно недооценить. Одно присутствие венгерских подразделений на фронте оказывало мощное воздействие на население. Добровольцы сумели предотвратить множество актов насилия, они убедили многих венгерских солдат прекратить сопротивление. Несмотря на огромные потери, их помощь позволила сократить время осады и тем самым уменьшить количество жертв.

ЧАС «НОЛЬ». ВСЕ КОНЧЕНО

Утром 12 февраля 1945 г. на город упала странная тишина. Были слышны лишь отдельные случайные выстрелы и пулеметные очереди. Пока в районе Будайских холмов шли бои, улицы Буды были совершенно пустынны, там можно было встретить лишь бездомных животных и немногих обезумевших от голода и страха немецких и венгерских солдат, метавшихся в поисках укрытия. Поскольку советские части также покинули эту часть города, в течение нескольких часов здесь вообще не было войск.

Вдохновленный установившейся тишиной гражданский служащий Йожеф Финта после шести недель сидения в подвале направился в район Замка, к месту своей прежней работы:

«На улице Ретек я видел несколько сожженных танков, но они больше даже не дымили. Шагая по улице Остром, я вышел к воротам Бечи. Нигде я не встретил… ни души, одни лишь мертвые тела…

Я добрался до района Замка, где тоже никого не было. Дальше я пошел по улице Вербеци. Ничего, одни тела и развалины, телеги и подводы… Я дошел до площади Троицы и решил заглянуть в здание муниципалитета: вдруг мне удастся там кого-нибудь найти. Пусто. Тогда я направился к себе в контору. Все было перевернуто вверх дном, и снова нигде ни души. Я спустился по лестнице и повернул направо… Передо мной, склонив голову, медленно брел какой-то мужчина. Поравнявшись с ним, я узнал Иштвана Барцихази Барци, помощника Государственного секретаря при премьер-министре… Поседевший, абсолютно сломленный человек. Когда я подошел к нему, он посмотрел на меня. «Господин помощник секретаря, где вы были?» — спросил я. «Йошка, — ответил он, — оставь меня… Иди и посмотри сам, если только сумеешь все это вынести…»

Я отправился ко дворцу премьер-министра. Угол прекрасного здания в стиле барокко превратился в руины…

Напротив ворот во дворе было здание, где держали кареты. Я вошел туда и сразу же обнаружил экипаж короля Италии, которым тот пользовался, когда приезжал к нам с государственным визитом, разнесенный на куски. Далее находились конюшни… на полу там лежали две мертвые лошади, а недалеко от них, наверное в одном или двух метрах, мертвый мужчина лицом вниз. Я был настолько шокирован увиденным, что бежал оттуда куда глаза глядят…

Когда я был примерно в двадцати метрах от входа во временный военный госпиталь, то увидел, как оттуда выходят два немецких солдата. При них не было никакого оружия. Увидев меня, они бросились бежать в сторону Кровавого Луга. Вот они исчезли, и затих звук их шагов, и тогда я пошел обратно к воротам Бечи. То тут, то там я видел мертвые тела, но русских среди них не было.

Возвращаясь домой в мертвой тишине, на обратном пути я тоже не встретил ни одного русского… Я был в таком состоянии, что мог лишь смотреть под ноги, чтобы не наступить по дороге на чье-нибудь тело».

Студент Денеш Кёвенди выходил из дома примерно в это же время:

«Утром я шел в колледж, выкрикивая: «Ура! Нас освободили!» Но меня встретили молчанием и мрачными взглядами. Стало известно, что ночью изнасиловали нескольких женщин, а десять — пятнадцать студентов, которые прятались в колледже, забрали для выполнения «маленьких работ» (их всех отпустили по домам через три дня)…

Я сразу же отправился повидать отца и сестру, которых не видел с Рождества. Они укрылись в здании школы-интерната на Баар Мадаш, месте, что считалось чуть ли не самым безопасным в Будапеште. Я знал, что русские пришли туда в первых числах января.

И все-таки я ничего не знал, какая там обстановка была сейчас. Ходили досужие слухи о прорыве, о том, что некоторые немцы все еще остались в районе Замка. Итак, я держал путь… в район Варошмайор. Когда я поворачивал на улицу Альма, послышались несколько выстрелов. Я не знал, предназначались ли они мне, но все же решил укрыться в ближайшем доме…

В подъезде мне встретились еще трое молодых людей, которые, как и я, хотели пройти по улице… теперь звуки выстрелов прекратились…

Когда мы дошли до ряда деревьев около Картографического института, то увидели на противоположной стороне улицы примерно двадцать тел мертвых солдат. По-моему, это были венгры и немцы. Мы не стали разглядывать их. На первом этаже полусгоревшего здания, похожего на большой магазин или контору, также лежали трупы…

Я расстался со своими временными попутчиками, так как мне нужно было идти по улице Тромбиташ, а они направлялись в другую сторону. Осенью один из моих школьных товарищей рассказал мне, что живет здесь во втором доме, поэтому я решил, что было бы естественным остановиться у этого здания и посмотреть, что там происходит.

Когда я открыл парадную дверь, то в первый (и в последний) раз за все время осады почувствовал настоящий ужас. На лестнице, выстроившись в ряд от подъезда до самого мезонина, стояли десять — пятнадцать старших немецких офицеров… Я уже привык бояться немцев и относиться к русским как к освободителям (хотя и не очень желанным). Теперь, растерявшись, я понял, что попал в немецкий плен. Я промямлил что-то о цели своего визита, но не осмелился спросить о судьбе одноклассника. Все, чего я хотел, было как можно скорее вырваться оттуда. Тем не менее до меня дошло, что и немцам сейчас было не до мыслей о мировом господстве и что их тоже слегка напугало мое появление. Поскольку они все равно рано или поздно должны были попасть в плен, офицеры нервно ждали, когда же это случится, и, наверное, хотели, чтобы все поскорее закончилось. Меня спросили, не видел ли я русских. Я ответил, что поблизости мне не попалось ни одного. Я спросил, можно ли мне идти дальше (точнее, позволят ли мне продолжить мой путь). «Ты гражданский и, конечно, можешь идти», — разрешил один из офицеров, и я изо всех сил бросился вон из подъезда.

С улицы Тромбиташ я с заднего входа нырнул в здание школы-интерната и снова не увидел здесь ни одного русского. Зато я наконец-то нашел своих близких…

На следующее утро я пошел обратно в колледж, чувствуя себя в полной безопасности. Я и помыслить не мог, что русские тысячами забирают молодых людей в гражданской одежде прямо на улицах (отлавливая переодевшихся в гражданскую одежду венгерских и немецких солдат. — Ред.). В любом случае мне удалось беспрепятственно добраться до места назначения».

На территории гетто в Пеште почти не было боев, но его обитатели тем не менее стали свидетелями последних перестрелок в момент, когда линия фронта проходила через этот район:

«Около 10 часов вечера 17 января из дома номер 8 по улице Клаузаль показались несколько эсэсовцев, которые ворвались к нам через аварийный проход между убежищами. Они заявили, что через час здесь же будет целая их рота, и ушли по безопасному проходу к дому номер 12 по той же улице. Примерно через час с улицы через обычный вход в убежище пришло отделение красноармейцев. Комендант дома (который, возможно, выучил русский язык в плену во время Первой мировой войны) передал им слова эсэсовцев. Они отослали нас из помещения, в которое вел аварийный проход… и, скрытно заняв позиции у бетонных резервуаров для воды, стали дожидаться немцев.

Было около полуночи, когда те наконец появились. Русские пропустили вперед пять или шесть человек из них, а потом начали стрелять из автоматов. К счастью, в полумраке они сумели разглядеть в руках у одного из немцев «Панцерфауст». Его застрелили, прежде чем он сумел воспользоваться своим оружием. Кто-то метнул в немцев ручную гранату, и началась настоящая свалка. Три резервуара разрушились, и вода полилась в нашу часть подвала. В большом зале ее уровень установился примерно на полуметровой отметке. Мы залезали на деревянные ящики, переворачивали кровать, старались придумать, как добраться до запасного выхода, если вода поднимется выше… Естественно, никому не хотелось выходить на улицу, все слышали, что там все еще идет бой. Снаружи было так холодно, что на следующий день, когда мы все-таки выбрались наружу, сваленные наверху мертвые тела даже еще не пахли.

Примерно в час ночи нас выгнали из подвала в комнаты на первом этаже, где мы ждали наступления утра. Молодой эсэсовец-гранатометчик еще дышал, когда мы проходили мимо него. Его «Панцерфауст» лежал у одного из бетонных резервуаров. Пока то отделение красноармейцев находилось у нас, никто из них не сделал нам ничего плохого».

В Буде население домов на линии фронта эвакуировали перед началом попытки прорыва. Во второй половине дня 10 февраля один из эвакуируемых наблюдал такой случай:

«Вдоль аллеи Олас выстроилась наша колонна, численность которой, с учетом гражданских жителей с соседних улиц и немецких военнопленных, достигла нескольких сотен человек. Так мы и шли, пока не достигли поросшей деревьями узкой полоски земли между окраиной города и городком Будакеси…

Мирный ландшафт вокруг портили ругань и стук обуви по мостовой. Пока мы топали по скрипучему снегу, впереди показался русский солдат верхом на лошади, на плече которого висел автомат с круглым магазином на кожаном ремне. До того времени мне не приходилось встречаться с русскими, поэтому я не мог понять, почему он с грубой бранью накинулся на одного из немецких солдат, который шел вместе со своими товарищами, тяжело переставляя ноги под толстым слоем бинтов. Мы машинально остановились, когда увидели, как русский лошадью сбил раненого немца с ног и заставил ее наступить на него…

Немец трижды пытался встать и, хромая, продолжить путь, но тут все начиналось сначала. Чем это закончилось, мы так и не узнали, так как в ужасе побрели дальше. Нам оставалось лишь гадать, удалось ли ему встать снова, или он так и остался лежать позади нас в снегу, раненный или мертвый.

Ярость русского с человеческой точки зрения была понятной. Наверное, он сам был свидетелем или слышал о тех жестоких поступках, что совершали во время войны немцы… и поэтому возненавидел их всех. Но почему именно тот пленный среди сотен других вызвал такую бурную ненависть? И если тот русский хотел убить его, то почему он просто не застрелил из автомата, а предпочел замучить до смерти? Почему только он один вдруг решил отомстить и никто из его товарищей-конвоиров не присоединился к нему? Могла его жажда мести распространиться и на нас?

До сих пор я так и не смог найти ответ на этот вопрос».

Когда на следующий после прорыва день советские солдаты разрешили части эвакуированных венгерских жителей вернуться по домам, один из них стал свидетелем следующей картины:

«Утром 12 февраля было еще темно, когда к нам подошел патруль из трех солдат, один из которых заявил: «Идите домой, осада кончилась». Они выкрикивали это у каждого дома… Нам с сыном с трудом удавалось тащить санки, потому что снег к тому времени уже успел растаять. По дороге мы повсюду видели тела мертвых немецких солдат в полной экипировке…

На аллее Олас впереди нас мы увидели трех русских солдат, которые направлялись куда-то пешком. Когда мы дошли до Картографического института, русские нас остановили. Мы не знали, что происходит. Мы стояли за патрулем в третьем ряду, а за нами шла целая толпа из женщин, детей, больных людей. Вдруг я увидел оборванного, истощенного, сгорбленного солдата в немецкой форме без оружия, который шел в нашу сторону с улицы Ретек. Бедняга совершил одну ошибку. Он не застегнул шинель, и поэтому всем был виден Железный крест на его мундире.

Пока патруль совещался, мы стояли и гадали, что же будет дальше. Перебросившись несколькими фразами со своими товарищами, один из патрульных кивнул немцу: «Пойдем». Он повел его к рельсам трамвайного маршрута Хювёшвёльди, проходившим по другой стороне улицы. Разумеется, в то время городские трамваи не работали, а сами рельсы замело снегом. Патрульный заставил немца идти впереди себя и, когда тот почти дошел до путей, выстрелил ему в затылок на глазах у всех нас. Немец упал лицом вперед… и так и остался лежать на земле».

ОБРАЩЕНИЕ С ВОЕННОПЛЕННЫМИ

Я с трудом тащился в сторону аллеи Олас в сопровождении высокого русского солдата. Вокруг поясницы у него был повязан алый пояс священника (кто знает, кому из прелатов на свою беду довелось попасться ему на пути). Русский постоянно показывал мне блестящую цепочку, похоже золотую… Мне пришло в голову, что пояс священника символизирует бренность людских желаний. Я подумал, принесет ли он что-то хорошее этому воину.

Аурел Шаламон

Они действительно набрали много вещей. От меня им достались пара сапог, бриджи для верховой езды, фонарик, на котором я нацарапал: «Украден у обер-лейтенанта Печи», и множество других мелочей.

Дьёрдь Печи

Победители обычно совершают больше актов беззакония, чем те, кто был побежден. Немцы относительно редко издевались над советскими солдатами во время осады, об этом до сегодняшнего времени мало кто упоминает. Вопреки международным нормам, немцы заставляли пленных носить боеприпасы, но обращались с ними довольно гуманно. Это не в последнюю очередь объясняется тем, что они сознавали, что если сами попадут в плен — а это становилось все более и более вероятно, — то за любой акт жестокости их призовут к ответу. Типичным является то, что, когда сама Германия превратилась в поле боя, Гитлер издал приказ: «Пленных, захваченных в боях за город или поселок… не следует убивать вблизи линии фронта, так как расплачиваться за это придется гражданскому населению». В Венгрии произошло лишь несколько громких актов жестокости с немецкой стороны, и все они были на полную катушку использованы советской пропагандистской машиной. Понятно, что все эти заявления не были лишены оснований. В отдельных случаях немцы действительно практиковали казнь раненых советских солдат. Например, состоявший при боевой группе майора Вихароша немецкий унтер-офицер собрал в подвале несколько раненых и расстрелял их.

С советской стороны казни раненых военнопленных, в особенности эсэсовцев и солдат вспомогательных служб, которых ошибочно принимали за так называемых власовцев, были обычным делом. Эти представители вспомогательных служб, которых, как правило, приписывали к соответствующим службам частей вермахта, составляли в немецких войсках от 5 до 10 процентов. Один из бойцов группы «Морлин» вспоминал:

«Русские начали ударами прикладов сгонять за один из домов русских и украинских пленных из тех, кто служил в немецкой армии. После того как их прогнали сквозь русский строй на площадь, их поставили вместе и расстреляли у нас на глазах».

Другой пленный рассказывает:

«Когда нас построили, советский офицер спросил, были ли среди нас русские. Я хорошо знал русский язык и менталитет, чтобы понять, что за этим последует. Из строя вышли вперед около двадцати человек. Среди них, наверное, были хиви («добровольные помощники», либо дезертиры из Красной армии, либо советские военнопленные, вступившие в немецкую армию), но в большинстве своем это были немцы из России, которые служили в СС. На наших глазах русские набросились на них с саблями, а когда все уже лежали на земле, избитые и изрубленные, их наконец добили очередями из автоматов».

Было невозможно заранее определить, что сейчас последует казнь:

«Нас вели в сторону холма Рожадомб. По дороге мы остановились напротив большого дома. Здесь, обменявшись несколькими фразами, они расстреляли солдата, который шел в голове колонны, в двух рядах впереди от меня. На нем был венгерский мундир, но он тоже говорил по-русски. Может быть, тот солдат был власовцем? Он лежал и умирал, истекая кровью, а мы шли дальше, переступая через его тело».

В немецком военном госпитале, расположенном в подвале здания, где теперь располагается библиотека Сеченьи, советские солдаты по отдельности беседовали с каждым пациентом. Всех тех, кто носил немецкую форму, но не отвечал на вопросы, заданные на немецком языке, расстреливали на месте. Русские изнасиловали и зарезали нескольких медсестер. Иногда в палаты бросали ручные гранаты. Похожие акты жестокости против немецких раненых происходили почти во всех госпиталях.

Часто советские солдаты предпочитали вообще не брать пленных. Они истребляли даже тех немцев, кто пытался сдаться. Как рассказывали очевидцы, «на насыпи у зубчатой железной дороги сомкнутыми рядами лежали тела немецких солдат с поднятыми руками». О подобных расправах упоминается во многих источниках.

Самому большому риску подвергались солдаты войск СС и раненые. Первых убивали из политических соображений, а вторых потому, для их излечения потребуется слишком много труда, а пока они не смогут работать. На стадионе в Будакеси пленных эсэсовцев заставляли самим рыть себе могилы перед расстрелом. В Пилишсенткересте и советские, и немецкие солдаты с помощью топоров расчленяли попавших в плен во время уличных боев солдат противника. Некоторых раненых военнопленных волокли по дороге привязанными к грузовикам или давили живьем гусеницами танков. Такая участь, в частности, постигла пациентов военного госпиталя, размещенного у здания военного министерства. Больных демонстративно собрали на улице, где подвергли страшной казни. Прапорщику Норберту Майору пришлось стать свидетелем следующего происшествия:

«На аллее Тота Арпада лежали две человеческие фигуры. Мы увидели, как один из лежавших людей вдруг поднял руку, которая сразу же бессильно опустилась. Никто не осмеливался ничего предпринять, но несколько человек решились обратиться за помощью к советскому лейтенанту, который нас конвоировал. Вынув пистолет, он подошел к тем людям и… выстрелил им в шею сзади. Этим и ограничилось оказание помощи».

Особенно большой шанс быть казненными имели солдаты, участвовавшие в прорыве: ведь после этого события у советских бойцов больше не было оснований опасаться ответных репрессий. Об этом свидетельствуют изуродованные тела, извлеченные из мест массовых захоронений в окрестностях Буды, об этом же вспоминают и жители окрестных поселков, которые хоронили тех солдат. Немцев и русских часто предавали земле в одной могиле под памятником с красной звездой. Позже немецкие могилы в Пилишсентлелеке и в других районах были уничтожены русскими.

Одним из самых мрачных эпизодов тех дней стал так называемый «марш смерти» к городу Байя. Тех, кто не мог больше идти, советские солдаты-тыловики убивали выстрелом в затылок и сбрасывали на обочину дороги. Ивану Херманди пришлось лично стать свидетелем четырех таких казней, прежде чем он сам, споткнувшись, упал и решил предоставить себя своей судьбе. Когда советские конвоиры убедились в том, что обессилевший солдат был венгром, они бросили его на проезжавшую мимо крестьянскую телегу, на которой его и привезли в лагерь для военнопленных, где вновь прибывшего отказывались принять, так как он появился отдельно от всех остальных. Наконец его уложили под дерево и оставили в покое.

При конвоировании военнопленные практически не получали пищи. Первой едой для первой партии, доставленной из лагеря Шошкут, была каша с салями, которую сварили в бочке из-под бензина. Пленники так и не смогли ее съесть, хотя позже все они жалели об этом. Один из выживших вспоминал:

«Иногда нам позволяли отдохнуть. Тогда все пленники тут же бросались к лужам и канавам, чтобы попить. Если вдоль дороги было пшеничное поле, все мы бежали туда, чтобы схватить хоть немного колосьев, не обращая внимания на предупредительные выстрелы конвоиров. Напившись грязной воды из талого снега, позже сотни людей умерли от дизентерии».

Случаи истребления пленных не были частью чьего-то общего замысла. В отличие от немцев советское командование не отдавало таких категоричных приказов. Вместо этого оно постоянно проводило пропагандистскую кампанию, где рисовался отвратительный сатанинский облик противника, не заслуживающего ничего, кроме смерти.

Во всех войнах сталинская официальная пропаганда называла вражеских солдат «дикими бестиями», «убийцами», «отбросами», «варварами», «зверями». Во время Зимней войны 1939 г. (30.11.1939—12.03.1940. — Ред.) эти термины использовались по отношению к финнам, которые на самой деле вели себя относительно цивилизованно. (По отношению к пленным финны как во время «зимней войны», так и в Отечественную войну вели себя совсем нецивилизованно — мало кто из военнопленных выжил в финских концлагерях. — Ред.) Каждый день советским бойцам приходилось читать статьи о вражеских солдатах, которые выкалывают их товарищам глаза или сжигают заживо (что, к сожалению, соответствовало действительности. — Ред.), о зверствах, которые творят даже сотрудники финского Красного Креста. Во время Второй мировой войны немцев стали называть «людоедами», «отребьем», «чудовищами», «грубыми животными». На конвертах, которые раздавали солдатам для того, чтобы те запечатывали туда письма, часто изображались дети, умолявшие: «Папа, убей немца!» В некоторых подразделениях была принята форма соревнования под лозунгом «личный счет мести врагу», когда среди бойцов распространяли бланки, в которых нужно было указывать количество убитых немецких солдат, каким оружием это было сделано, и все это заверялось подписью командира подразделения.

В пропагандистском произведении под названием «Немец» советский автор Илья Эренбург называл даже тех немецких солдат, которые попали на службу по призыву, «убийцами», «дикими бестиями» и «голодными крысами». Он провозглашал: «Мы не считаем их людьми… В Европе давно уже знают, что лучший немец — это мертвый немец».

Похожие фразы можно найти и в творчестве Александра Александровича Фадеева, Алексея Николаевича Толстого, историка Евгения Викторовича Тарле или в произведении нобелевского лауреата Михаила Александровича Шолохова «Наука ненависти».

Статьи Эренбурга и его коллег, которые стали появляться во фронтовых газетах с июля 1941 г., были обязательными для чтения в Красной армии. Тот настрой, что они посеяли, явился причиной гибели многих немецких военнопленных. Однако не последнюю роль в жестокости со стороны советских солдат сыграл и личный опыт тех, кто стал свидетелем обращения немецкой армии с евреями и другим гражданским населением.

Советское руководство, несомненно, знало о поведении своих бойцов. В докладе политуправления 2-го Украинского фронта отмечалось, что немецкие солдаты предпочитали сдаче в плен смерть. Многие из советских офицеров имели опыт службы в государственной тайной полиции (ЧК, ОГПУ, НКВД) или в пресловутых диверсионных группах Осназ. В своих воспоминаниях один из таких офицеров подполковник Г.С. Чеботарев рассказывал, как в 30-х годах он командовал «подразделением уничтожения» НКВД, задачей которого была борьба с кавказскими народностями. Другие приобрели соответствующий опыт во время операции по подавлению крестьянского восстания на Тамбовщине (которой руководил Тухачевский. — Ред.), когда впервые в истории против гражданского населения применялись снаряды, начиненные смертоносным газом, в кампаниях борьбы с кулаками или в массовых убийствах в Катыни. В каждой советской армии по штату была специальная часть, полк или батальон НКВД, состоявшая из профессиональных убийц, подготовленных для того, чтобы убивать даже невинных людей. По словам очевидцев, эти солдаты забирали даже опознавательные медальоны казненных, чтобы тех не могли опознать и в будущем.

Конечно, имели место и прямо противоположные случаи. Обер-лейтенанта Вольфганга Бетцлера советский солдат поздравил с большим количеством имевшихся у него наград, а когда офицер потерял шапку, тот дал ему другую взамен. Гауптштурмфюрер СС Курт Португал вспоминает:

«Узнав мое имя, звание и воинскую часть, они предложили мне хлеб и водку, заметив, что я, скорее всего, несколько дней не имел возможности поесть и попить и, должно быть, голоден… В комнате было так жарко, что я обливался потом. Тогда русский майор предложил мне расстегнуть мою камуфляжную куртку. Когда я последовал его совету, он с интересом стал изучать мои знаки различия, руны СС и награды. Потом он заявил: «Я очень уважаю войска СС. Сейчас вас отправят к нам в тыл. У вас так же много мерзавцев, как и у нас. Советую снять знаки отличия СС и награды: так будет лучше для вашего здоровья. Мне и никому другому здесь не нужны ваши знаки отличия, мы сами гвардейские части, которые являются русскими войсками СС».

Незадолго до этого Португал писал:

«Двух солдат, которые, как выяснилось, говорили по-русски, ужасно избили. Русские заставили их встать на колени и поклясться именем Богородицы, что они никогда больше не выступят с оружием в руках против своего Отечества. Эти двое товарищей были немцами с Поволжья, которые эмигрировали в 1939 г., после подписания пакта между Гитлером и Сталиным. После того как о них потом позаботились русские медсестры, этих двоих поставили в общий строй, сунув каждому в руку по куску хлеба».

То, что произошло с рядом немецких и венгерских солдат, захваченных в плен в районе холма Рожадомб, является типичным примером непредсказуемости советских солдат. Здесь пленных строили, а потом мстительные победители убивали их одного за другим. Когда палачи подошли к штаб-капитану Беле Барабашу, из соседнего дома вышел офицер и прокричал, чтобы солдаты прекратили свое занятие. В другом случае несколько почтальонов и кондукторов, попавших в плен в районе улицы Кароя Вольфа, спас знавший русский язык венгерский офицер. Он объяснил русским солдатам, что эта форма не являлась отличительной принадлежностью боевиков партии «Скрещенные стрелы».

Иногда советские солдаты, действуя из самых благих намерений, сами практически подбивали венгерских военнопленных на побег. Так, когда обер-лейтенант Иштван Касаш попросил у советского конвоира воды, тот сказал ему отправляться куда хочет. Однако, напившись, офицер вернулся в колонну, так как боялся, что если отстанет от нее, то не сможет доказать, кто он такой, другим советским солдатам. Затем, в конце марша, офицерам приказали выйти из общей колонны и, вместо того чтобы расстрелять, как они ожидали, разрешили поспать вместе с конвоирами в крестьянских домах, в то время как рядовой состав разместили в хозяйственных постройках.

Иногда люди попадали в плен по чистому недоразумению. Гусарского лейтенанта Иштвана Табоди советский солдат спросил, говорит ли тот по-немецки. После того как Табоди охотно подтвердил это словом «ja», солдат мощным пинком отправил его к группке пленных, и офицеру не даже дали объяснить, что он был венгром.

Как результат разнузданной пропаганды, многие советские солдаты стали «вести себя, не соблюдая никакие нормы законов, что недостойно человека», а «некоторые подразделения стало невозможно контролировать». Поэтому в начале 1945 г. во все части были направлены приказы, запрещавшие жестокое обращение с беззащитными военнопленными и гражданскими лицами. Копия этого приказа за подписью маршала Малиновского вскоре попала в руки немецкого и венгерского командования.

Акты жестокости, совершенные советскими солдатами в Будапеште, были не единственными за время войны и не выдерживают сравнения, например, с деятельностью немецких «айнзацгрупп» на территории Советского Союза (а также вообще солдат вермахта и их союзников. — Ред.) или советских солдат в Восточной Пруссии. Факт их совершения вовсе не умаляет вины германского национал-социалистического режима.

СОВЕТСКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Преступления со стороны общественных групп

В определенной степени любая воюющая армия нарушает человеческие права. И Красная армия здесь не была исключением. Однако между двумя противоборствующими сторонами были существенные различия в том, как именно и в каких масштабах осуществлялись эти нарушения. До начала осады Венгрия формально была независимым государством, союзником Германии, солдаты которой, естественно, совершили на ее территории меньше преступлений, чем, например, армия Советского Союза. Несмотря на то что немецкие войска участвовали в преследовании евреев, их роль в этом вопросе была сведена к «бумажной работе», а прямую ответственность за эти преступления несли правительство салашистов и его исполнительные органы.

Совершенные немецкой стороной преступления на территории Будапешта имели место главным образом на последнем этапе осады. В основном это были акты мародерства и уничтожения собственности, как это случилось в районе Пештсентлёринц, где для того, чтобы расчистить обзор для ведения артиллерийского огня, были взорваны несколько домов рабочих. Один из самых серьезных актов насилия против гражданского населения имел место в Дунахарасти, где немецкие солдаты расстреляли сельских жителей, протестовавших против конфискации у них домашнего скота. На горе Шаш-Хедь другое немецкое подразделение выгнало из дома, где остановилось, его хозяев. При этом в семье была убита дочь. Но все это вместе можно свести к нескольким десяткам случаев.

Красная армия вышла в район Карпат при совсем других обстоятельствах. Русские справедливо считали Венгрию вражеским государством, кроме того, им было сложно общаться с населением, так как лишь очень немногие венгры знали русский язык. Советским солдатам редко предоставляли отпуска или увольнения, в их армии отсутствовали полевые бордели, что можно посчитать причиной такого большого количества изнасилований, совершенных ими. Им разрешалось отправлять домой посылки весом до 10 кг, что являлось косвенной причиной мародерства, поскольку в противном случае солдатам было бы просто нечего отправлять. Большинству, включая и старших офицеров, пришлось прямо или косвенно испытать или хотя бы узнать о поведении немецких и венгерских оккупантов в родной стране, отчего многие были настроены на месть. (Венгерские части, особенно после разгрома венгерской 2-й армии на фронте на Дону в январе 1943 г., активно использовались немцами в тылу при осуществлении карательных акций в партизанских районах (на Брянщине, в Белоруссии и др.). Своими зверствами по отношению к гражданскому населению таких районов венгры, как правило, превосходили немецкие части (кроме эсэсовцев), но не достигли уровня живодеров из латышских и эстонских формирований. — Ред.)

Несмотря на то что близкие к геноциду действия немцев и венгров на территории Советского Союза нашли широкое отражение в советской печати и пропаганде, они не могли послужить непосредственной причиной того, насколько жестоко советские солдаты вели себя в Чехословакии или в союзной Югославии. Причины военных преступлений в основном кроются в системе, которая терпимо относится к таким случаям, поддерживает или подстрекает к ним. Таким образом определяется степень того, насколько можно игнорировать нормы законов и справедливости, а также где лежат границы преступного поведения со стороны общественной группы (или, в какой-то степени, личности). Армии совершают преступления, потому что военное командование заинтересовано в том, чтобы создать обстановку устрашения. В тоталитарном Советском государстве с его отчасти азиатскими структурами такой подход особенно способствовал к пробуждению в человеке разрушительного начала.

Многие советские преступления, вдобавок к тем, что были совершены отдельными лицами по собственной инициативе, происходили по указанию сверху. В Будапеште, как и в любом другом крупном городе, особые подразделения Красной армии сразу же приступили к сбору ценностей для отправки в Советский Союз. По данным швейцарского посольства, небольшая, но старательно работавшая группа офицеров «вскрывала во всех банках сейфы, в особенности те, что принадлежали американским и британским гражданам, и изымала оттуда наличные средства». И это происходило сразу же после окончания осады. Евреям тоже пришлось дорого заплатить за свое «освобождение»: 95 процентов из похищенных произведений искусства, как выяснилось, были похищены из принадлежавших знаменитым еврейским коллекционерам собраний. Здесь можно назвать имена Морица Корнфельда, Берталана Демени и Шандора Харшаньи.

Государственные коллекции также систематически подвергались разграблению со стороны офицеров, прошедших обучение в области истории искусства. Так, из сейфа Банка коммерции исчезла коллекция Ференца Хартвани. Рядом находился единственный на всю округу колодец, и те, кто приходил за водой, имели возможность наблюдать за тем, как советские солдаты в течение нескольких дней вывозили оттуда ценности. Вряд ли было простым совпадением, что в те же дни в руки НКВД попал известный торговец произведениями искусства Мартон Поркай, который проживал по соседству. О событиях, которые происходили в Венгерском кредитном банке, рассказывает его управляющий:

«20 января 1945 г. в банк прибыла группа советских офицеров. Они открывали каждый сейф, иногда взламывая его. Эти люди вынесли с собой 113 млн пенгё наличными, а также примерно 800 портфелей и других контейнеров, оставленных на депозитах клиентами. Всего было опорожнено 1400 депозитных ячеек.

Невозможно оценить стоимость вынесенных ими предметов, но ясно одно: речь идет об очень большой сумме.

Советские офицеры вынесли также и ценные бумаги стоимостью несколько миллионов пенгё, часть которых принадлежала клиентам, а остальное являлось собственностью банка».

Завод Манфреда Вайса на Чепеле был разобран, а оборудование было вывезено в Советский Союз на том основании, что предприятие являлось немецкой собственностью (семья Вайс передала свою долю собственности СС в обмен на возможность выехать в Швейцарию). Собственность евреев, которая хранилась в подвалах Национального банка, также попала в руки Советов, которые в течение нескольких дней вывозили оттуда на грузовиках ящики с ценностями.

Одновременно с оккупацией города начались и чистки в коммунистической партии. Активист Сопротивления Пал Демени, сторонники которого имели большинство среди коммунистов в Будапеште, 13 февраля был арестован, скорее всего из-за того, что его фракция была не согласна с курсом Москвы. На письмо с просьбой разъяснить его позицию, направленное в адрес вождя коммунистов Матьяша Ракоши 16 февраля, сразу же после освобождения из салашистской тюрьмы, никто не обратил внимания. Первым шагом при «сплочении рабочих рядов» с целью совершения коммунистического переворота всегда была попытка избавиться от диссидентов.

Особенно темным было дело Рауля Валленберга, ставшего, вероятно, самой известной жертвой патологической подозрительности советской контрразведки. Постигшую его судьбу связывают с тем фактом, что он видел документы по делу об убийствах в Катыни. В 1943 г. венгерский патологоанатом Ференц Оршош сообщил о результатах посещения места преступления. Кроме того, в Венгрию поступили подробные данные и от представителей польского Сопротивления. Эти документы хранились в венгерском Банке генерального кредита. Как и Валленберг, председатель Венгерской национальной ассамблеи в 1945 г. Бела Варга, а также видный боец Сопротивления Золтан Мико были ознакомлены с результатами расследования. Поэтому неудивительно, что все трое были схвачены агентами советской контрразведки. При этом обоих венгров сразу же приговорили к смерти. Белу Варгу спас его переводчик, советский полковник венгерского происхождения, который успел предупредить его: «Самое важное: если вас будут спрашивать о Катыни, вы ничего об этом не знаете». Мико казнили 15 августа 1945 г. Его помощника Вильмоша Бондора, который был приговорен к 25 годам заключения, постоянно спрашивали во время допросов, что он знал о Валленберге и о «документах». Самого Валленберга арестовали 19 января 1945 г. в Ракошсентмихае. Он погиб в Советском Союзе при неизвестных обстоятельствах.

Помимо всего прочего, по советским меркам, и Валленберг, и Мико, и Бондор совершили тяжкие преступления уже тем, что вступали в контакт со шпионскими организациями. Валленберг, должность которого в шведском посольстве была очень незначительной, получал финансирование от американского Мирового совета по беженцам, организации, которую советские власти, впрочем не без оснований, подозревали в связях с секретными службами США. Мико и Бондор, в свою очередь, занимали у салашистов должности командиров разведывательно-диверсионных подразделений. Одного этого в глазах советских представителей было достаточно для того, чтобы поступить со всеми троими максимально жестко.

Паранойя в рядах советских контрразведчиков была настолько велика, что они даже арестовывали деятелей коммунистического подполья и обвиняли сионистских активистов в шпионской деятельности в интересах Германии. Самая тяжелая участь ждала тех людей, кто был сотрудником органов разведки и контрразведки, занимал пост государственного обвинителя или имел деловые контакты с зарубежными коммерческими компаниями:

«Подозревали каждого, и если удавалось поймать хотя бы одного человека, то тут же арестовывались все его знакомые, друзья, родственники, должники и деловые партнеры, имена которых фигурировали в записных книжках. Любой из тех, кто занимался экспортной деятельностью, подозревался в шпионаже, его документы очень внимательно изучались, и, если по какой-то причине несчастный гражданин попадал в списки экспортной компании, не важно, в качестве ли сотрудника, эксперта, консультанта, адвоката или контрагента, он оказывался среди тех, кто первым попадал в тюрьму».

Тот факт, что подобного рода занятия и связи ассоциировались у советских представителей с самыми тяжкими преступлениями, является отражением характерных взглядов, принятых в их собственной тоталитарной системе с самого ее возникновения. Неизбежным следствием сталинизма было то, что солдаты не доверяли даже собственным товарищам и постоянно следили друг за другом.

Дело Валленберга продолжало собирать жертвы еще долго после войны. В 1952 г., одновременно с «делом еврейских врачей» в Москве, в Будапеште состоялся показательный судебный процесс над сионистами. Руководители пештского гетто, а также те, кто организовывал спасательные операции, должны были быть осуждены за «убийство» Валленберга. Было арестовано несколько сот человек, и в ходе следствия многим из них были нанесены травмы, от которых они никогда так и не смогли оправиться. Один из известных деятелей, занимавшихся спасением евреев, Микша Домонкош умер во время пыток 25 февраля 1954 г. И только благодаря смерти Сталина (5 марта 1953 г.) судебные дела развалились.

Иногда человека не спасал даже дипломатический статус. Как вспоминал швейцарский поверенный в делах Карл Лутц, вот что пришлось испытать ему самому:

«Вскоре после того, как был захвачен Будапешт, русские снизошли и до нас. Это произошло на развалинах британского посольства. Офицер потребовал передать ему посольские легковые автомобили, некоторые из которых вышли из строя после поломок. Он дал мне пять минут «на поиск отсутствующих запчастей». Потом он достал свой пистолет, забежал за мной в бункер и несколько раз выстрелил в мою сторону. Мне едва удалось убежать через аварийный выход бомбоубежища. После этого в течение десяти дней пьяные русские солдаты нас грабили и угрожали нам».

Вот что записано в отчете швейцарского посольства по поводу того, как обращаются с его сотрудниками, а также по поводу пропажи имущества евреев:

«Вскоре после прибытия русских глава посольства герр (Гаральд) Феллер и его старший секретарь герр (Ганс) Майер были арестованы ГПУ (на самом деле речь идет о НКВД, куда с 1934 г. вошло ГПУ. — Ред.). После этого о них не было никаких вестей… Территорию посольства грабили четыре раза. Во время одного из таких налетов русские даже надели петлю на шею одного из сотрудников, герра Эмбера, пытаясь заставить его выдать ключ от сейфа. Когда же он ответил отказом, петлю затянули так сильно, что он потерял сознание. Русские забрали ключ из его кармана и обчистили сейф, забрав с собой депозиты стоимостью несколько миллионов…

Один из самых больших сейфов шведского посольства, который не смогли вывезти немцы, был вывезен русскими вместе со всем содержимым».

В некоторых случаях во время боев советские солдаты принуждали гражданских людей идти впереди себя, используя их как живые щиты. (Подобное не было свойственно ни русским, ни советским солдатам. — Ред.) После того как Будапешт был взят, Малиновский отдал город своим солдатам на разграбление на три дня. (Никаких свидетельств таких «указаний» нет. Хотя, повторимся, без эксцессов не обходилось. — Ред.) В это понятие входило и использование женщин в качестве проституток. Тех из них, кого находили привлекательными, солдаты могли оставить на «праздник победы» и на две недели. Некоторые советские офицеры, исполненные благими намерениями, предупреждали своих венгерских знакомых о грозящей им опасности.

По мере того как оккупация продолжалась, мародерство и грабежи в столице становились все более систематическими. В результате «слаженных действий» было украдено все оборудование из гостиниц на острове Маргит, пропало много скульптур из общественных мест. В Будафоке, пригороде, знаменитом своими винными погребами, советские коменданты и замполиты за очень короткий период сменились дважды, потому что вести об их «подвигах» под воздействием бесплатного алкоголя быстро дошли до вышестоящего командования. Во многих подвалах местные жители, боясь непредсказуемости пьяных солдат, выливали вино из бочек. В некоторых таких местах уровень вина над уровнем пола подвала доходил до 40 см. Оккупанты не просто пили. Они плавали, купались и просто валялись в вине. По воспоминаниям очевидцев, в будафокских подвалах были найдены тела примерно двух десятков советских солдат, утонувших в вине.

В марте 1945 г. сотрудники швейцарского посольства писали о методах, которыми действовали «освободители»:

«Грабили повсеместно и очень тщательно, хотя и по не всегда понятной системе. Так, один мужчина лишился всех своих брюк, но при этом ему оставили пиджаки. Некоторые мелкие группы специализировались на ценностях: с помощью детекторов (миноискателей. — Ред.) они искали золото, серебро и другие металлы. Использовались и специально обученные собаки… Неподъемная мебель и крупные произведения искусства часто просто уничтожались. Часто дома, после того как они были разграблены, поджигались…

Сейчас венгерская полиция поддерживает порядок. Тем не менее русские солдаты часто останавливают прохожих, чтобы избавить их от содержимого кошельков, в особенности часов, наличных денег, а иногда и личных документов…

Чувство незащищенности усугубляется тем, что русские насильно угоняют людей с улиц или из домов для выполнения общественных работ… Таким способом многие тысячи людей были насильно отправлены на работы в сельскую местность или в сам город. По истечении определенного срока им, как правило, позволяют вернуться, но им никогда не разрешают информировать родственников о том, где они находятся. Нынешний министр общественных работ граф Гёза Телеки и мэр Будапешта были куда-то вывезены без всяких объяснений. Их нашли только через двое суток, когда советский офицер, с которым им удалось поговорить, отпустил их. Князя Пала Эстерхази (Эстерхази — род крупнейших венгерских князей-магнатов, объявивших своим предком самого Аттилу и считавшихся равнородными европейским монархам. — Ред.) обнаружили на кладбище, где его заставили хоронить трупы лошадей. Возле Гёдёллё был организован большой концентрационный лагерь, где содержались около 40 тысяч интернированных лиц, которых позже отправили куда-то на восток, к неизвестному месту назначения. Всем известно, что этим людям давали очень мало пищи, пока они не подписывали заявление о том, что желают записаться в Красную армию или добровольно уехать в Россию на работу».

Советские представители очень вольно трактовали само понятие «общественные работы»:

«Если военным было нужно выполнить какую-то работу, например доставить орудие на позицию, оттащить с дороги разбитую автомашину или погрузить какое-нибудь имущество со склада на грузовик, то русские просто останавливали прохожих и заставляли их работать… Иногда такие насильно мобилизованные работали полчаса, а иногда и полдня. Их могли покормить, а могли и нет — все зависело от желания русских».

Излюбленными местами, где советские солдаты хватали людей и насильно отправляли их на работы, были те, где было оживленное пешеходное движение. На углу Анкер-Палаце, на пересечении улицы Лайоша Кошута с бульваром Музея, на перекрестке между Большим бульваром и улицей Ракоци находиться было особенно рискованно, районами риска были также мосты, где излюбленным трюком русских было объявить, что переправа будет разрешена только группами по сто человек. Когда первая группа людей собиралась, их всех, не давая продолжить свой путь, заставляли убирать мусор.

В феврале 1945 г. по приказу Малиновского пришлось нахватать повсюду около 50 тысяч невиновных (по мнению автора. — Ред.), чтобы обеспечить 110 тысяч пленных, то количество, о котором он успел отрапортовать вышестоящему командованию. (У автора неточные данные. В ходе ликвидации окруженной 26 декабря 1944 г. в районе Будапешта немецко-фашистской группировки (до 13 февраля 1945 г. включительно) в плен было взято 138 тыс. человек. Остальные 50 тыс. из общего числа сражавшихся против советских войск 188 тыс. были убиты. — Ред.) Сотрудники полиции, почтовой службы, пожарные в форме классифицировались как военнопленные (поскольку сражались против советских войск. — Ред.), и та же судьба постигла и многих добровольцев будайского полка. Поскольку и этого показалось недостаточно, прямо в домах, предварительно сверившись с муниципальными списками, начали хватать лиц с немецкими фамилиями. Иногда людей забирали с улицы. Не избежали этой участи и некоторые бывшие жертвы фашистского режима. Для того чтобы заполнить брешь в рядах захваченных после того, как некоторым из них удавалось сбежать при конвоировании, из домов могли просто силой забрать их жителей. Самые известные лагеря для пленных находились в городах Гёдёллё, Цеглед, Ясберень и Байя. Имре Ковач вспоминает жизнь в лагере в Гёдёллё:

«Мы медленно перешли железнодорожные пути, и вот перед нашими глазами открылся вид на трех- и четырехэтажные здания красивейшего школьного комплекса. Теперь они были огорожены двумя рядами колючей проволоки. Как внутри, так и снаружи забора по кругу ходили охранники. Они постоянно перекрикивались и стреляли. Перед оградой стояла, выкрикивая наши имена, огромная толпа женщин, детей и стариков, а за ней колыхалась толпа пленников, больше похожих на страшные тени, которые выкрикивали что-то в ответ. Охрана делала все возможное, чтобы отогнать посетителей от ограждения. Если кто-то осмеливался подойти слишком близко, по мнению конвоиров, то тут же раздавались предупредительные выстрелы… У нас создалось впечатление, что здесь, перед нами, собрали весь Будапешт. Отличавшиеся от всех своими дорогими шубами состоятельные люди, которые, несмотря на свои наряды, выглядели жалкими и измотанными, топтались на дворе рядом с водителями трамваев и подметальных машин, почтальонами и сотрудниками полиции… По какой-то причине лагерное командование всегда стремилось собирать на его территории как можно больше народу. Кто-то выкрикивал имена, кто-то сыпал ругательствами и проклятиями».

Лишь небольшой процент тех, кто был захвачен в Будапеште и его окрестностях, можно было считать военнопленными в полном смысле этого слова. Депортации гражданских лиц достигли таких масштабов, что министр иностранных дел венгерского временного национального правительства Янош Дьёндьёши лично потребовал от главы Контрольной комиссии союзников по Венгрии К.Е. Ворошилова покончить с этим.

Какой-то чересчур бдительный одноглазый советский сержант даже задержал на улице британского и американского членов Контрольной комиссии и заставил их несколько часов трудиться на погрузке металлолома на железнодорожном вокзале. Их не отпускали до тех пор, пока их не нашел комендант города генерал-майор Чернышев, с которым у них была назначена встреча. Один из очевидцев рассказывал:

«Я не слышал, что они сказали друг другу. Потом генерал начал кричать на одноглазого сержанта… Он ударил его кнутом и, когда сержант упал, стал пинать ногами. Потом сержанта унесли на носилках».

Многие дома, в которых еще можно было жить, на целые месяцы были заняты советскими солдатами. Владельцам в лучшем случае позволили жить в саду, среди мусора и объедков, оставшихся после победителей. Одна из домохозяек вспоминает, что ей пришлось увидеть, когда она наконец смогла вернуться домой:

«Русские оставались в доме более полугода. За все это время они ни разу не удосужились даже вынести мусор из полуразрушенных комнат. Когда в конце лета они внезапно выехали, нас ожидало шокирующее зрелище. Они вывезли с собой практически все, что сами не сожгли, используя вместо дров, или не выбросили в бомбовые воронки. Пианино, картины, мебель, ковры, — если только они не порезали все это на лошадиные попоны или на «занавески с бахромой» в кабины грузовиков, — они все забрали с собой. Кроме того, они забрали 13 дверей и 72 оконные рамы…

В каждой комнате были сложены остатки библиотеки моего отца: кучка экскрементов всегда была накрыта открытой книгой, потом еще кучка и еще книга и так далее… Туалетную бумагу, которая была просто необходима после таких «действий», вырывали из книг горстями… И вот все эти башни гордо высились, подобно небоскребам, распространяя невыносимую вонь».

Советские войска жестоко мстили за любые предпринятые против них действия. Когда салашистский снайпер с верхнего этажа здания на улице Халми застрелил советского офицера, всех мужчин, обнаруженных солдатами по соседству, согнали в близлежащий парк, где расстреляли перед собравшимися жителями района «как предупреждение». После того как пала Буда, массовые казни проходили во дворе тюрьмы на бульваре Маргит, на площади Сена и на площади Тарацко.

Грабежи и изнасилования

То, о чем он рассказал нам, нельзя было назвать иначе, как ад на земле. 70 процентов женщин, от двенадцатилетних девочек до будущих молодых матерей на девятом месяце беременности, были изнасилованы. Большинство мужчин угнаны в рабство; каждый дом разграблен, город с его храмами лежит в руинах. В ресторанах и магазинах — лошади; на улицах, на кладбищах, в разграбленных магазинах — тысячи непогребенных тел. В подвалах ютятся люди, полубезумные от голода, они питаются мясом мертвых лошадей. И т. д. Наверное, то же самое творилось в Иерусалиме, когда пророк Иеремия разразился стенаниями.

Епископ Йожеф Грос

Некоторым жителям Будапешта советская оккупация принесла жизнь и свободу или по крайней мере избавление от власти партии «Скрещенные стрелы». Другим, которые зачастую не несли прямую ответственность за преступления фашизма, ее приход означал массовые захоронения, насилие и отправку в Сибирь.

Хуже всего было чувство абсолютной беззащитности. Несмотря на то что во время осады шансы погибнуть были выше, в некотором смысле это переносилось легче, чем то связанное с постоянным риском существование, что пришло ей на смену. Со времен начала авиационных налетов летом 1944 г. каждый уже твердо понимал, что на войне неизбежны жертвы среди гражданского населения, но мало кто представлял себе то открытое беззаконие и полное отсутствие безопасности, что принесли с собой «освободители».

Акты жестокости совершались то в одном, то в другом районе города. Больше всего страдало население тех районов, где бои были самыми длительными и ожесточенными. Например, в Буде, в районах горы Геллерт-Хедь, районах Замка и холма Рожадомб закон и порядок не были восстановлены вплоть до начала марта 1945 г. Здесь почти все дома были ограблены, и не по одному разу, мародерствующими советскими солдатами и дезертирами, советскими патрулями, вызванными жителями на помощь или преступниками из числа венгров.

Поведение грабителей было непредсказуемым. Иногда они вырезали целые семьи, а в других случаях начинали играть с детьми в игрушки и покидали дома с миром. Даже советская городская комендатура не смогла уберечь себя от грабежей. Пока генерал-лейтенант Замерцев находился в театре, у него угнали машину. Израильский юморист Ференц Кишонт (он же Эфраим Кишон), проживавший в то время в Будапеште, вспоминал:

«Мы полагали, что солдаты, сокрушившие гигантскую машину национал-социализма, превосходили всех в военном отношении. Но все (?! — Ред.) советские люди, с которыми нам пришлось встречаться, оказались прирожденными спекулянтами черного рынка и увлеченными барахольщиками. Они носили живописную смесь из одежды с различных оккупированных территорий. Некоторые катили с собой детские коляски, доверху заполненные трофеями их грабительских кампаний».

Как во время, так и после осады именно женщинам приходилось ухаживать за семьями и часто рисковать жизнью, когда они носили воду, стояли в очередях за продуктами, ухаживали за больными и пытались защитить жизнь своих любимых. Большинство мужчин не осмеливалось и носу показать из подвалов, либо из страха попасть в плен, сначала к салашистам, а потом — к красноармейцам, либо потому, что были не так храбры. Захватчикам гораздо чаще оказывали сопротивление именно женщины, которым часто за свою смелость приходилось расплачиваться жизнью. В одном из отчетов швейцарского посольства говорится:

«К самым худшим страданиям, выпавшим на долю венгерского населения, относится насилие над женщинами. Случаи насилия затронули все возрастные группы, от 10 до 70 лет. Они настолько часты, что лишь немногим женщинам удалось их избежать. Иногда изнасилования сопровождаются актами небывалой жестокости. Многие женщины предпочитают этим ужасам самоубийства… Бедствие усугубляет тот факт, что многие советские солдаты больны, а в Венгрии ощущается абсолютное отсутствие лекарств».

Госпожа Ёдён Фараго вела дневник все время осады и прекратила свое занятие лишь на время, когда советские солдаты тыловых служб сменили в городе фронтовиков, после чего начались изнасилования:

«Целую неделю я была не в состоянии писать. Эта неделя была просто адом. То, через что нам пришлось пройти, просто невозможно описать. Мы дрожим, как только заслышим русскую речь. Мы складываем руки и молим Господа, чтобы они прошли мимо. У нас ничего не осталось. Они забрали нашу одежду, домашнюю утварь, ткани, еду, питье — все, что могли. Мы дрожим весь день и всю ночь. Семь недель осады были детскими играми по сравнению с тремя неделями пыток, которые продолжаются и сейчас».

В феврале 1945 г. коммунисты района Кёбанья (в Пеште) обратились к советской стороне со следующим письмом:

«Десятилетиями рабочие всего мира смотрели на Москву как неграмотный трудяга на Христа. Именно оттуда они ждали… освобождения от варварства и вандализма фашизма. После долгого тяжелого ожидания славная и долгожданная Красная армия наконец-то пришла, но что это была за армия!..

Кёбанья была местом, куда освободительная Красная армия вошла 2 января после тяжелых уличных боев, оставляя на своем пути разрушения, опустошение и разорение. И это не потому, что в пожитках и мебели жителей, которые десятилетиями страдали от рабства, скрывались фашисты. Среди представителей рабочего класса Кёбаньи мало кто сочувствовал немцам и почти все ненавидели нацистов. Скорее, все это явилось демонстрацией самой безудержной, откровенной ненависти. Пьяные солдаты насиловали матерей на глазах детей и мужей. Девочек в возрасте 12 лет отнимали у отцов и матерей, а потом их насиловала компания из 10–15 солдат, которые очень часто болели венерическими заболеваниями. После первой группы пришла вторая, которая следовала примеру своих предшественников… Некоторые товарищи погибли, пытаясь защитить своих жен и дочерей…

На заводах сложилась ужасная обстановка. Русские офицеры создали там невыносимые условия. Они совсем не обращают внимания на рабочие комитеты, в составе которых много членов коммунистической партии. Рабочим приходится трудиться на голодный желудок за три пенгё в час. За целый день им удается получить лишь гороховую или бобовую кашу на обед… С бывшими управляющими, поставленными при фашистском правительстве, обращаются с большим уважением, чем с рабочими комитетами за то, что они поставляют женщин для советских офицеров…

Грабежи, совершаемые советскими солдатами, все еще остаются обычным явлением…

Мы знаем, что старшие офицеры в Красной армии являются коммунистами, но, когда мы обращаемся к ним за помощью, они бросаются на нас с кулаками и угрожают расстрелами, заявляя: «А что вы делали в Советском Союзе? Вы не только насиловали наших жен у нас на глазах, но очень часто вы просто убивали их вместе с нашими детьми, предавали огню наши поселки, стирали с лица земли целые города». Мы знаем, что капитализм в Венгрии породил собственных зверей с садистскими наклонностями… Но нам непонятно, когда об этом говорит солдат из Сибири… ведь фашистское нашествие… не дошло даже до Урала, что было заветной мечтой немецких фашистов, при чем же здесь Сибирь…

Будет нечестно расхваливать Красную армию на пропагандистских плакатах, на партийных митингах, на заводах и в прочих местах, если людей, переживших тиранию Салаши, теперь гонят перед собой как скот советские солдаты, постоянно оставляя позади мертвые тела…

Товарищей, направленных в сельскую местность, чтобы заново распределить землю, крестьяне спрашивают, зачем им земля, если их лошадей с пастбищ увели русские: они не могут пахать своим носом. Если все это удастся остановить, то это затмит самую ярую пропаганду, и венгерские рабочие станут относиться к солдатам-красноармейцам как к богам».

Весной 1945 г. в адрес руководства Венгерской коммунистической партии поступила от партийной организации населенного пункта Бичке жалоба следующего содержания:

«Несмотря на то что линия фронта теперь проходит далеко от нас, Бичке переживает худшие времена, даже по сравнению с девятью неделями, которые нашему поселку довелось испытать прежде (во время попыток деблокирования с декабря 1944 по февраль 1945 г.). У нас уже отняли все, но мародерствующие солдаты все еще продолжают грабить и воровать. В мирное время у нас было более 1000 лошадей, а сейчас осталось всего тридцать, и солдаты ежедневно продолжают красть их… Люди живут в страхе… с женщинами обращаются в высшей степени недостойно… С каждым днем люди все меньше верят в партию…»

В поселке Пилишсенткерест, который при попытке деблокировать столицу дважды переходил из рук в руки, местный священник писал в своем дневнике:

«До 6 января 1945 г. все было относительно спокойно, несмотря на то что солдаты и даже офицеры много грабили и мародерничали. Группа солдат во главе с офицером грабила меня трижды… С 6 по 11 января представители ГПУ постоянно допрашивали меня; при этом они дважды (в качестве угрозы) стреляли мне вслед из автомата… Как говорят, от противотанковых мин уже погибло 13 человек и еще 87 получили ранения разной степени тяжести (и это при населении всего примерно 951 человек)… Нам приказали разминировать обнаруженные мины. До настоящего момента мы обезвредили много сотен. Четырех человек застрелили русские… Русские в течение двух недель останавливались в церкви на постой. Они взломали раку и рассыпали содержимое на пол. Повсюду, в том числе и перед алтарем, они набросали матрасы, которые забрали в моем доме. Теперь на них солдаты насилуют девушек и женщин. Боковыми алтарями они пользуются как столами, а в раке хранят варенье, лярд, бекон и другие продукты. Играя на органе танцевальную музыку во время своих вечеринок, они в конце концов сломали его. Одеяния они изрезали на тонкие ленты… из которых сделали знаки различия, украшения на головные уборы и подтяжки для брюк. Они вскрыли потиры и теперь постоянно пьют оттуда…

Они собирались убить меня, потому что считают, что, как «буржуа», у которого есть телефон и радио и который говорит по-немецки, я просто обязан быть немецким шпионом…

Мой дом был совершенно опустошен русскими… О 80 процентах мебели остались только воспоминания. Она пошла на дрова. Мне ничего не оставили».

В разных местах специально нанятые проститутки занимались тем, что развлекали советских представителей, в то же время нередко горничные жертвовали собой ради хозяек, а матери — ради дочерей. Повсюду женщины старались выглядеть старше, чем были на самом деле. Многие носили бесформенные одежды и пачкали лица, притворялись страдающими тяжелыми заболеваниями.

Не существует официальных подсчетов числа изнасилованных венгерских женщин. Замерцев называл Шандору Тоту цифру 1800, но это, конечно, только фрагмент в общей картине. Целостность картины искажается еще и тем, что существующие цифры не показывают, сколько женщин погибли после насилия или были изнасилованы несколько раз. В любом случае положение было настолько серьезным, что даже генеральный секретарь коммунистической партии Матьяш Ракоши обращался по этому поводу к советским властям.

По данным статистики, в Германии было изнасиловано 2 миллиона женщин, в результате чего на свет родились примерно 60 тысяч детей. Из 1,4 миллиона женского населения Берлина было изнасиловано не менее 110 тысяч женщин, 1156 из которых впоследствии родили детей. В Венгрии такие данные могли быть предоставлены только по городам, которые временно отвоевывали немецкие или венгерские войска. В поселке Лайошкомаром за медицинской помощью обратились 140 из 1000 женщин, в Секешфехерваре заявляли о 1500 изнасилованных женщинах. Среднее же число достигало примерно 5–7 тысяч случаев, то есть 10–15 процентов всего населения. И это за 30 дней советской оккупации. Согласно доступной на сегодняшний день информации, в Будапеште подверглось насилию около 10 процентов женского населения. Кроме того, было захвачено около 1000 женщин, служивших в вермахте, которые, вероятно, оказавшись в советском плену, пострадали больше всех.

Примечательно, что на территориях, оккупированных Красной армией, например в Германии, число людей, страдающих от венерических заболеваний, выросло примерно в двадцать раз. В Венгрии в каждом городе пришлось создать дополнительно еще по одному лечебному заведению соответствующего профиля в каждом городе с населением более 10 тысяч человек, а также там, где это было вызвано необходимостью. В Будапеште после войны, по данным полиции, было примерно 35–40 тысяч подпольных проституток, и это только тех, о ком упоминалось в официальных отчетах. Это число тоже примерно в двадцать раз превышает цифры до 1945 г. И рост этот вовсе не был обусловлен упадком морали: когда бои закончились, чувство беспомощности, голода, отчаяния, необходимость выжить часто заставляли женщину заняться проституцией.

Изнасилования лишь частично можно объяснить тем фактом, что солдаты желали удовлетворить сексуальные потребности. Изнасилования обычно совершались в крайне негигиеничных условиях (когда жертвы неделями не могли даже помыться); зачастую при этом в нескольких метрах находились те, кто спокойно взирал на это, дожидаясь своей очереди. Вряд ли солдаты могли получить много удовольствия от такого секса. Напротив, они подвергали себя риску заражения болезнями, которые в то время для них были неизлечимыми, так как в Советском Союзе не было пенициллина. (До появления антибиотиков венерические заболевания тоже лечили, хотя и гораздо труднее. — Ред.)

Массовые изнасилования, как старый армейский обычай, были более характерны для советской армии, чем для любой другой армии Европы. Надругательство над женщинами в качестве общей компенсации и награды являлось одним из психологических феноменов войн еще античных времен. Чем более дисциплинированной является армия, тем менее вероятно, что ее солдаты станут придерживаться таких архаичных обычаев. Это вовсе не значит, что даже самый цивилизованный солдат иногда не совершает актов насилия, но в этом случае он скорее ищет удовлетворения, как отдельная личность, а не как завоеватель. Именно поэтому случаи, когда в подобных инцидентах обвиняются немецкие или венгерские солдаты, совершенно отличны от тех, что пишут о советских воинах.

Ужасающая картина была описана во множестве воспоминаний и отчетов. Самым молодым жертвам изнасилования было меньше 10 лет, а самым старшим — больше девяноста. Некоторых женщин насиловали по двадцать два раза. Известно также четыре случая, когда женщины-военнослужащие насиловали мужчин. Все это подтверждает предположение, что мотивом всех этих преступлений не была просто сексуальная потребность солдат; здесь речь идет скорее о некоем психологическом комплексе. В одном из нескольких писем, написанных советскими солдатами и попавших в руки немцев, говорилось о том, что они чувствовали по отношению к тем женщинам:

«Здесь достаточно женщин, и они не говорят по-русски. Тем лучше: нам не нужно пытаться уговорить их, мы просто направляем на них пистолет и командуем «ложись». Это решает все проблемы, и можно начинать действовать».

Помимо чисто человеческого аспекта, случаи изнасилования, вероятно, принесли социализму больше вреда как политической системе СССР (и, что трагично, русской культуре), чем самая разнузданная национал-социалистическая пропаганда. Даже те, кто симпатизировал Советскому Союзу и сам был членом коммунистической партии, не могли понять этих преступлений. Все, что они могли сделать, было сохранять спокойствие или прибегать к эвфемизмам, как это сделал Лайош Фехер, когда писал о своих попытках обеспечить безопасность племянницы:

«Из-за возникшей ситуации я решил, что, чтобы спасти дочь тети Диеры Эву, мне придется срочно забирать ее из района Филатори».

Иван Больдизар для того, чтобы охарактеризовать ту же «ситуацию», прибегает к циничной шутке:

«Гриша достал свой бумажник и вынул оттуда фото жены. Она была типичной кавказской женщиной, крупной, темноглазой и скорее красивой, чем просто симпатичной. Он собирался положить бумажник обратно, когда остальные стали хором требовать, чтобы он показал и остальные фотографии. Какое-то время Гриша упирался, но наконец вынул и другие снимки.

«Это Илонка, это Марианна, это Сари, это Амалия, это снова Илонка, это Магда, это Марта, это опять Илонка…» Мы все смеялись. На фото были девушки различных возрастов из разных слоев общества.

Жестом я спросил его, добился ли он их с помощью пистолета.

Новый взрыв смеха. Прежде чем Гриша успел ответить, Василий пояснил: «Немного хлеба, немного муки, немного сала и совсем чуть-чуть сахара».

Советское командование так и не сумело понять всех масштабов проблемы, даже несмотря на то, что оно вводило наказания, порой более жесткие, чем предусматривалось в любой армии Западной Европы. Здесь можно привести пример с Югославией. Руководство Коммунистической партии Югославии направило протест против актов насилия лично Сталину. Данные преступления считались особенно тяжкими, так как страна была союзником Советского Союза. Как вспоминал Милован Джилас, Сталин отклонил протест: «Неужели Джилас… не понимает, что солдат, прошедший тысячи километров через моря крови, огонь и воду, не захочет для себя немного развлечений с девицей или не стащит какую-нибудь безделушку?»

Однако самым печальным психологическим последствием массовых изнасилований стала дискредитация советской системы. Сам за себя говорит тот факт, что даже через полвека после того незабываемого чудовищного опыта в сознании людей укоренилось нечто, что заставляло их отказываться от личной ответственности за то, что случилось в истории страны до начала и во время Второй мировой войны. На любой вопрос о прямой или косвенной личной ответственности за судьбу венгерских евреев или участие Венгрии в разжигании войны в ответ тут же приводилось то, как вели себя советские солдаты, и следовал логичный ответ: «Мы тоже много страдали».

Но, несмотря на то что вышеприведенный опыт избавил венгров от ответственности на уровне личности, советская политическая система сумела навязать Венгрии ответственность на уровне всего общества. В своем дневнике Марай описывает то, что должно было начаться в 1945 г.: «Благодаря приходу русских еврейская проблема решена на долгое время вперед: евреи теперь свободны. Теперь нужно будет решить еще более сложную проблему, а именно освобождение неевреев».

Он одним из первых вынужден был признать то, что на самом деле никого и не думали освобождать. Вспышки антисемитизма в городах Кунмадараш, Озд, Мако и Мишкольц, зачастую инспирированные членами коммунистической партии, являли собой мрачное доказательство того, что ничего так и не удалось решить, что общественное и политическое освобождение так и не состоялось.

МЕНТАЛИТЕТ СОВЕТСКИХ СОЛДАТ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СОВРЕМЕННИКОВ

Ждали ли вы прихода русских?

Да, как будто они являются членами нашей семьи. Например, Рафи как сумасшедший помчался встречать их. Он со слезами обнял первого же встреченного русского. А русский сказал ему: «А теперь, еврей, отдавай мне свое кожаное пальто».

Иштван Бенедек и Дьёрдь Вамош

Было немало попыток проанализировать отличительные черты, ставшие причиной поведения советских солдат. Воспоминания очевидцев подчеркивают то, что советские солдаты были в гораздо большей степени подвержены крайностям, чем их коллеги из Западной или Центральной Европы. В Венгрии в результате войны и последовавшей за ней сталинской диктатуры более остро отпечатались негативные стороны, нежели жесты гуманности, продемонстрированные по отношению к народам оккупированных стран, спонтанность которых демонстрировала то, что советский солдат способен не только на жестокость, но и на проявление доброты на личностном и общественном уровне. Советские солдаты часто брали под свою защиту детей, а иногда и целые семьи. И в то же время советская армия депортировала в Сибирь десятки тысяч невинных людей. Для тех, кто оставался у них в тылу, устанавливались полевые кухни, и за это ничего не требовали взамен.

Будапешт стал первым крупным городом западного стиля, в котором советским солдатам после тяжелых боев пришлось столкнуться с теми удовольствиями, которые дает «буржуазная» культура. В Бухаресте и Белграде их принимали как союзников, а Варшава была полностью разрушена еще до их прибытия. Для многих из них санузлы, большие собрания книг и даже очки были новшеством. (Автор несколько преувеличивает «дикость» советских солдат и, косвенно, «цивилизованность жителей полуаграрной Венгрии. — Ред.)

Швейцарский консул Карл Лутц, который после попытки прорыва отправился на поиски представителей советского высшего военного руководства, вспоминал:

«Мы карабкались по выжженным огнеметами пространствам в длинном туннеле под районом Замка. А когда мы наконец прибыли в советский штаб, то попали в обстановку какого-то дьявольского шума. Офицеры праздновали победу и, смертельно пьяные, танцевали на столах. Мне был назначен в охранники украинец, но он сбежал на второй вечер».

Оккупация Красной армией привела к столкновению двух абсолютно разных культур. Венгры смотрели на немцев как на цивилизованных людей, способных на жестокие поступки. К представителям Советской страны они относились как к дикарям, которыми двигают самые благие намерения, с абсолютно чуждыми идеями о том, что касалось частной собственности, долга и ответственности.

Единственное, что советские солдаты знали о Западе, было то, что здесь на каждом шагу им придется сталкиваться с «буржуями», к числу которых они относили лю бого, у кого были часы, кровать и собственный очаг. Они часто не знали, как пользоваться современным туалетом, которые они называли «воровскими машинами» за то, что те при смыве «глотали» любую вещь, в том числе предметы, которые клали в них, чтобы охладить или помыть. (См. примеч. на с. 397. — Ред.)

Часам, большим и малым, придавали почти мистическое значение. Писатель Эндре Иллеш рассказывал историю о профессоре, который подружился с компанией молодых рядовых советских солдат и у которого другие солдаты украли часы. Друзья профессора немедленно отправились восстанавливать справедливость, и вскоре на его руке снова красовались часы, правда не его собственные. Очевидец того, как «освобождали» больницу скорой помощи, вспоминает:

«Неожиданно у входа появились двое советских солдат. Один… громко крикнул мне… чтобы я отдал ему часы и драгоценности, а другой в это время держал нас под прицелом автомата на боевом взводе. Они не проронили ни слова, пока женщина… не разрыдалась жалобно. Воин, который сам едва вышел из детского возраста, подошел к ней. «Не плачь», — приговаривал он, похлопывая ее по плечу. Затем он полез в карман и извлек оттуда двое наручных часов, которые сунул ей в руку. После этого он вернулся к своему занятию».

Прошли месяцы, и в будапештских кинотеатрах стали показывать хронику с Ялтинской конференции. Когда американский президент Франклин Рузвельт поднял руку, чтобы указать на что-то Сталину, на его запястье стали видны часы. И тогда сразу несколько шутников из аудитории принялись кричать: «Береги свои часы!»

Несмотря на склонность к актам жестокости, у советских солдат было множество табу. Одним из них было нанесение вреда детям. Здесь показательным является следующее воспоминание. Оно принадлежит мужчине, которому тогда было три года и которого советский капитан обнаружил в убежище вместе с дедушкой и бабушкой:

«Папа!» — позвал я его, приняв его по щетине за отца и решив, что тот вернулся домой с фронта. Капитан спросил остальных, что я сказал. Кто-то ответил на сербохорватском языке, и офицер расплакался. Он прижал меня к себе и заявил, что он учитель и у него ребенок тех же лет, показывал фотографию. Позже он постоянно носил нам еду. После прорыва он поставил у нашего дома охрану, чтобы нас защищать, а во время грабежей не разрешал никому из нас выходить на улицу».

Случай, который приводит Кишон, также является поучительным:

«Моя сестра Аги решила лично отблагодарить освободителей. Однажды вечером, вскоре после того, как немцы ушли из нашего района, она нарядилась в платье с глубоким вырезом и отправилась на ближайший советский командный пункт. Мы прождали ее полночи, сходя с ума от беспокойства. Она вернулась рано утром в хорошем настроении, рассказывая нам, как вежливо общались с ней русские. Они обнимали и кормили ее и дали ей еды, чтобы она взяла ее домой.

К полудню мы… обнаружили, что во всей округе моя сестра была единственной женщиной, которую не изнасиловали…

В то время сестра была очень молодой и наивной. Должно быть, это и спасло ее в ту ужасную ночь от самого худшего. Но есть вероятность, что среди русских, как и среди мусульман, принято с уважением относиться к умалишенным женщинам…

Они были просты и жестоки, как дети. В то время, когда миллионы людей были уничтожены Лениным, Троцким и Сталиным или погибли на войне, смерть для них стала обыденным явлением. Они убивали без ненависти и сами умирали без особого сожаления».

Солдаты испытывали огромное уважение по отношению к врачам и — из-за кажущейся политической значимости — к писателям. Марай вспоминал, как свирепый казак заставил его несколько километров тащить на себе тяжелый мешок, полный награбленных вещей, а потом поинтересовался его профессией:

«Услышав магическое слово «писатель», он тут же забрал у меня мешок. Нахмурившись, он достал нож, разрезал буханку хлеба на две половины, протянув одну из них мне. Весь дальнейший путь он тащил свой груз сам».

Все происходило совсем не так, как ожидалось. Людей загоняли на принудительные работы, грабили и насиловали. При этом бойцы Красной армии не задумывались над их религией и убеждениями. Это вызвало огромные разочарования в еврейской среде. Марай рассказывает о первой встрече рабби Леанифалу с советским солдатом. Когда почтенный старец… признался, что он еврей, солдат расцеловал его в щеки и заявил, что и он еврей. Потом он выстроил все семейство рабби у стены, а сам обыскал жилище с дотошностью московского грабителя, забрав все, что имело хоть какую-то ценность. Хорошим примером того, как советские солдаты вели себя в обществе, является рассказ одного из журналистов:

«В войсках западных союзников было принято заранее оповещать население территорий, которые должны были подвергнуться оккупации, радиопередачей из британского штаба Бернарда Монтгомери. Там передавали, как вести себя населению после прибытия британских или американских солдат. После того как был занят Будапешт, его жители и представители администрации города неделями и даже месяцами не знали, как себя вести. Да и сами русские фактически не знали об этом. Типичным является то, что первый приказ советского командования появился в городе 5 февраля, а второй, почему-то под номером 1, — 6 февраля. Оба приказа были подписаны не командующим советской группировкой или комендантом города, а неким майором Нефедовым».

Окончание осады не принесло населению Будапешта освобождения. Люди рассуждали о других городах, будто там текут молочные реки с медовыми берегами:

«В Сегеде (занят Красной армией в октябре 1944 г. — Ред.) установлены твердые законы и порядок. Там нет грабежей, на улицах горят фонари, ходят трамваи, в театрах ставят пьесы, в кино показывают американские и английские фильмы, а на рынке можно купить все, что угодно».

А в Будапеште было все с точностью до наоборот. Помимо солдат регулярной армии, там хозяйничали тысячи советских дезертиров, которые добывали себе пропитание грабежами, устраивали бои с подразделениями НКВД и полиции. Так, в феврале 1946 г. за один день в городе произошло восемь ограблений с убийствами. Большую часть налетов совершали советские солдаты, хотя следует признать, что многие преступники-венгры не упустили случая воспользоваться возникшим после разгрома вакуумом власти.

В лучшем случае группа советских солдат могла захватить автобус и под прицелом оружия заставить водителя везти их на экскурсию по городу. Некоторые из оккупантов пытались стать постоянными жителями венгерской столицы:

«Если русского солдата завораживала буржуазная жизнь или он влюблялся в девушку-венгерку, он принимал решение остаться. Для этого он просто переодевался в гражданское, и никто ему в этом не препятствовал. С нами по соседству поселился русский, который у себя дома был сапожником. Привлеченный перспективой обрести свободу и хороший доход, он поступил подмастерьем к мастеру-обувщику… Русская девушка-военнослужащая постучала в дверь нашему уборщику и спросила его о том, нельзя ли поселиться в нашем доме, так как она хотела оставить службу в армии. Она уже успела найти для себя работу и обещала быть хорошим квартиросъемщиком и не доставлять никому беспокойства».

Вскоре венгры начали защищаться. Первым шагом стало появление на рукавах многих людей ленточек цвета национальных флагов Великобритании, США, Франции, Югославии, Швеции, Румынии, Португалии или Чехословакии. Другие надели опознавательные знаки Красного Креста или государственных служб, таких как Будапештское управление транспорта, или Будапештская железная дорога, или полиция. Особенно популярными были последние два, так как обычно советские представители относились к ним с уважением. Во многих многоквартирных домах стали размещать охрану из числа гражданских лиц. Прежде с целью оповещения о приближении самолетов противника перед дверями домов вешались различные металлические предметы, которые теперь стали использоваться для того, чтобы дать знать полиции и военным патрулям о нападении грабителей.

Во время периода «междуцарствия» после осады абсолютную власть в домах приобрели дворники и вахтеры. Они вели переговоры с советскими представителями, торговали пожитками, найденными в домах, следили за исполнением арендаторами своих обязанностей. Как наследство от многонациональной Австро-Венгерской монархии, многие из них были славянского происхождения, говорили на славянских языках и пользовались симпатией и покровительством со стороны представителей родственных славянских народов (составлявших абсолютное большинство в Красной армии даже в конце войны. — Ред.). Когда госпожа К.Б. сопротивлялась попытке советского офицера изнасиловать ее в подвале дома, дворник равнодушно бросил ей: «Почему вы так беспокоитесь из-за этого? Вы же взрослая женщина!»

Многие жалобы на поведение советских солдат доходили до советских властей, которые часто принимали в ответ жесткие меры: иногда нарушителей расстреливали на месте. Ходили слухи, что Малиновский лично застрелил одного майора за изнасилование. Конечно, бывали и прямо противоположные случаи. Комендант Чепеля заручился для себя разрешением призвать к ответу любого, кто посмеет клеветать на Красную армию и конкретно на его подчиненных под тем предлогом, что «вышестоящее командование занято более важными вещами». После получения такого разрешения все жалобы на его солдат чудесным образом прекратились.

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Заняв место в окне разрушенного магазина… женщина торговала картофельными оладьями по десять пенгё. Оладьи были остывшими, не очень аппетитными и не очень чистыми…

Но голодный народ не колебался; многие останавливались, чтобы купить их.

У здания Национального театра молодой человек предлагал свой товар: «Советские звездочки на одежду!.. Всего за два пенгё!.. Покупайте советские звездочки!»

Но оладьи почему-то пользовались большей популярностью.

Шандор Тонелли

Когда отгремел грохот боев, жители начали возвращаться в свои дома из подвалов, тыловых районов и из гетто. Когда они входили в дома, особенно в те, что располагались на горе Шаш-Хедь, горе Геллерт-Хедь, на холме Рожадомб, то натыкались на трупы немецких, русских и венгерских солдат. Покрытые пылью штукатурки, замороженные тела лежали в самых причудливых позах между разрушенными стенами, в разбитых подвалах, пустых оконных проемах. Рядом лежали оружие и пожитки погибших. Обычно трупы были без обуви, в разорванной форме, черные от запекшейся крови. Документы были разбросаны по всему полу: это русские мародеры успели обшарить карманы убитых. Часто нужно было засыпать песком и отмывать мебель и оконные проемы от налипших на них крови и ошметков мозгов, менять испачканную обивку диванов и кресел, на которых кто-то лежал и умирал. Одной из первоочередных задач было похоронить разлагавшиеся тела, как людей, так и животных, которые находили повсюду. Для ее выполнения советские солдаты выгоняли из домов все имеющееся в наличии гражданское население, включая двенадцатилетних мальчишек.

До Рождества 1944 г. и в январе 1945 г. государственным служащим авансом выплатили трехмесячное жалованье, так как исходя из сложившейся военной обстановки было ясно, что дальнейшие выплаты вряд ли будут возможны. В среднем гражданский служащий зарабатывал от 1200 до 2000 пенгё. После окончания боев все хотели себе что-нибудь купить, так как по понятным причинам в течение нескольких недель были лишены возможности делать покупки. В феврале люди платили по 100 пенгё за 1 кг муки, 400 — за сахар, 6–7 тысяч — за костюм и 3 тысячи за пару обуви. Но и это было ничто по сравнению с последующей гиперинфляцией.

Это стало вызывать беспокойство даже у представителей советского высшего командования. Первого коменданта города генерал-майора Чернышева, которого волновали лишь собственные потребности, в конце февраля сменил генерал-майор И.Т. Замерцев, который оставался на этом посту до 1948 г. Первым венгерским комендантом венгерской столицы стал командир Будапештского охранного батальона до 17 октября 1944 г. полковник Кальман Гал. Он занимал этот пост с 13 апреля 1945 г., но все более или менее важные решения оставались в ведении генерал-майора Замерцева.

На следующий день после падения Пешта четверо бойцов сопротивления — маркиз Пал Одескальки, землевладелец Имре Бидерман, обер-лейтенант Гвидо Гёргей и Енё Ташши назначили встречу со своим товарищем Ласло Шойомом, который во время боев снабжал их взрывчаткой. Вот что пишет Ташши о произошедшем с ними, когда 19 января все они прибыли на место:

«Светило солнце. Разбитая мостовая была покрыта снегом, кровью и грязью. На месте толпились спорившие о чем-то советские солдаты. Единственными гражданскими, которых мы увидели, были группы людей, которых русские куда-то конвоировали. Здание Национального музея стояло на месте, хотя оно было сильно повреждено. Мы едва поверили своим глазам, когда увидели Ласло Шойома, который стоял около железной ограды на входе… На пути нас остановил советский патруль, но, как оказалось, его командиру было достаточно взглянуть на листок бумаги с печатью, который Шойом сунул ему под нос. Мы пошли дальше… к желтому многоэтажному зданию напротив Городского театра. На его фасаде все еще висела табличка с надписью «Volksbund» («Союз молодежи»), но поверх нее уже висела свежевыкрашенная деревянная дощечка, на которой было написано «Будапештское центральное бюро коммунистической партии»… а рядом висел красный флаг с серпом и молотом… Шойом провел нас в дальний конец коридора и попросил подождать. Он исчез в одном из кабинетов и вскоре вернулся с долговязым типом, который встал перед нами и представился: «Меня зовут Янош Кадар, и я являюсь секретарем Будапештской организации коммунистической партии. Товарищ Шойом рассказал мне, что вы участвовали в вооруженной борьбе за свободу. Как признание ваших заслуг, мы предлагаем вам возможность вступить в партию. Это большая честь… Я хотел бы получить ответ немедленно, вы должны принять решение прямо сейчас».

Все четверо отказались от предложения и вышли из здания. На следующем же перекрестке трое из них (те, что попрощались с Бидерманом и дальше шли отдельно) были арестованы советскими солдатами. Ташши продолжает: «Мы решительно протестовали и показывали им документы на венгерском и русском языке, которые получили в здании партии. Русский сержант сплюнул, порвал все три документа и толкнул нас в ряды пленных».

Я. Кадар и руководство Венгерской коммунистической партии встретились с первыми советскими солдатами в районе Кёбанья. Поскольку никто из них не говорил по-русски, им пришлось долго объяснять, кто они такие. Через десять дней Кадара назначили заместителем начальника полиции Будапешта. Он был полностью в курсе преступлений, совершенных советскими военнослужащими, о чем 9 февраля составил совершенно секретный доклад:

«Несмотря на все сложности, сразу же после прихода советских войск началось создание Национальной гвардии… Это было чрезвычайно сложно, поскольку советские представители арестовывали сотрудников полиции прямо в полицейских участках и казармах. Ежедневно только 50 процентов из отобранных сотрудников полиции могли добраться до мест назначения. Аресты достигли таких масштабов, что в настоящее время в лагере для военнопленных в Гёдёллё находится примерно 2–3 тысячи полицейских всех званий и должностей. Советское командование очень усложнило нашу работу. Особенно сильно это сказывалось в самом начале, хотя продолжается и сейчас. Во вновь созданных полицейских участках разместились подразделения НКВД, чье навязчивое присутствие и непрекращающиеся непомерные требования до сих пор отнимают у нас много времени, что затрудняет работу… Неразбериха усугубляется еще и фактом того, что в ряде мест были сформированы одновременно несколько подразделений полиции. Иногда начальниками службы полиции на одном и том же участке назначаются по два человека. Это происходит оттого, что необдуманные приказы исходят одновременно и от политического руководства, и от вездесущих советских комендатур; при этом никто не задумывается о последствиях… Еще одним характерным феноменом является проникновение повсюду евреев… Кроме того, я должен упомянуть и деятельность незаконных полицейских формирований, таких как «Венгерское ГПУ», «Гвардия Миклоша», а также «Социал-демократическая организация внутренней безопасности». Они уже ликвидированы или находятся в стадии ликвидации».

В связи со сложившейся в Будапеште катастрофической ситуацией туда были переброшены силы безопасности из Дебрецена и других провинциальных центров. Советская администрация теперь обеспечивала эти подразделения оружием (прежде полицейские патрули вооружались только дубинками). Как отмечал Кадар, гражданское население поначалу встретило вновь прибывших с откровенной радостью, но вскоре было горько разочаровано из-за многочисленных злоупотреблений, допускаемых их представителями.

Деятельность «народных судов», аресты по инициативе коммунистических представителей, деятельность создаваемой ими новой полиции началась еще до окончания осады. Представители администрации трудовых лагерей Йожеф Ротьиш и Шандор Сивош были обвинены в 124 убийствах, совершенных во время правления фашистского режима. Оба были публично повешены 4 февраля 1945 г. Публичные казни, которые иногда по политическим мотивам превращались в народные гулянья, продолжались несколько лет. Один из свидетелей вспоминал:

«Новая аудитория из числа коммунистов хором кричала палачу: «Медленнее, Богар! Медленнее!» Многие из нас обращались в министерство юстиции с призывом прекратить это варварство… Когда я был у министра юстиции Иштвана Риеша, он отклонил мое заявление. Министр заявил: «Евреям нужна какая-то компенсация после того, как они столько страдали».

До 12 апреля 1945 г. количество арестованных в Будапеште «фашистов и других реакционных элементов» достигло 8260 человек, из которых 1608 были вскоре отпущены.

20 января Национальное временное правительство подписало с Советским Союзом соглашение о прекращении огня. Одним из условий соглашения было то, что венгерское правительство берет на себя обязательство полностью обеспечивать продуктами все расположенные на территории Венгрии части Красной армии. Впрочем, продовольствие в любом случае конфисковывалось, а плата за него осуществлялась не имеющей реального обеспечения валютой военного времени. Безответственный подход к выпуску денежных знаков стал одной из причин последующей гиперинфляции.

Несмотря на все обращения со стороны коммунистических лидеров, Малиновский категорически отказался обеспечивать продовольствием представителей венгерских властей. В связи с настоятельной необходимостью накормить население столицы решением партийной коалиции чрезвычайные полномочия вручили Золтану Вашу, который с 13 февраля 1945 г. занял пост правительственного комиссара по государственным поставкам. Ваш конфисковывал все продовольствие, которое не успели отобрать советские представители. Он отдал приказ об аресте любого, кто осмелился бы препятствовать работе его подчиненных. Этот человек изменил свое решение только единожды: когда владелец знаменитого ресторана Янош Гундель был задержан по обвинению в завышении цен, столичная интеллигенция подняла такой вой, что его пришлось отпустить. Первые приказы Ваша касались эвакуации детей и организации в городе специальных кухонь для остронуждающихся. Первая партия продуктов прибыла в город 17 февраля. Минимальными потребностями столицы в то время было десять вагонов продуктов в день, но на начальном этапе его деятельности этого количества достичь не удавалось. В переходный период многие предприятия сами обеспечивали своих рабочих продовольствием, обменивая продукцию, которую вывозили в сельские районы, на продукты. К весне 1945 г. общественные столовые обеспечивали едой примерно 50 тысяч человек. Триста представителей творческой интеллигенции и ученых получали специальные пайки, которые получили название «посылки Ваша».

Основной задачей было обеспечение распределения продуктов в разрушенном городе. На первых порах это было организовано следующим образом: на речных трамваях продовольствие доставлялось до городской трамвайной сети, которую было приказано восстановить в рекордно короткие сроки, поэтапно. 25 февраля распоряжением Ваша был организован выпуск продовольственных карточек для жителей центральных районов. И все же система заработала повсеместно и в полном объеме лишь к 1 июня.

До конца марта энергетическая ценность обычного пайка составляла 500 килокалорий, позднее — 1000 (притом что человеческому организму в день требуется как минимум 2000 килокалорий). Ситуация улучшилась после того, как советское командование согласилось уступить венгерскому правительству (в долг) некоторую часть из конфискованного имущества и материалов, а также частично вернуть многие из реквизированных русскими государственных предприятий. Первым 27 марта возобновило производство предприятие «Гизелла», хотя самая крупная в стране «общественная пекарня» начала работать на нужды гражданского населения только в конце июня.

Коммерция сосредоточилась в здании биржи и на площади перед ним, а также на площади Телеки. Кроме валюты и ценных бумаг здесь покупали и продавали жиры, сливовый джем, медный купорос и все, что пользовалось в этом мире хоть каким-то спросом. Большинство дилеров не были держателями продукции, но всегда знали, где и что можно было купить. Самым модным аксессуаром стал рюкзак. Этими предметами пользовались все те, кто отправлялся «заниматься деловыми операциями» в сельской местности, а также те, кто просто надеялся, что где-то что-то случайно появится в продаже. Одинаково популярны были красные рубашки, сшитые из немецкого парашютного шелка, который в свое время сумело утаить гражданское население, отчасти оттого, что надеялось как-то использовать этот материал в будущем, отчасти из-за неистребимой привычки советских солдат открывать убийственный артиллерийский и минометный огонь в любом жилом районе, где были замечены контейнеры, сбрасываемые над городом на парашютах. В сельской местности такую рубашку можно было обменять на целого гуся. Из лошадиных попон шили осенние и зимние пальто, из палаточного брезента — куртки. Те, кто что-то соображал в технике, занимался восстановлением разбитых автомобилей и мотоциклов, а также переделкой их двигателей в моторы для бензопил и мельниц. До наших дней сохранились некоторые просто удивительные предметы: автору лично довелось видеть танковые сиденья, переделанные в скамеечки для ног, сброшенные на парашютах контейнеры для продуктов, превратившиеся в «передвижную» упаковочную тару, немецкую танковую смазку, которой обрабатывали садовый инвентарь, а также бочки с надписью «Reichsmarine» (Германские военно-морские силы до 1935 г. — Пер.), применявшиеся для сбора дождевой воды.

Кроме часов, советские военные испытывали особое пристрастие к зажигалкам и авторучкам. И то и другое служило своеобразной валютой. Самым большим спросом пользовались часы «с красными камнями», и некоторые сообразительные продавцы наносили с помощью эмалевой краски несколько точек на механизм изнутри, чтобы выдать их за несуществующие «камни». Особое отражение этой коммерческой деятельности нашло в знаменитом запрете мэра Ваша на объявления в прессе, надписи на витринах магазинов на русском языке, где сообщалось о намерении купить золото, серебро, кожу и текстильные изделия. Такие объявления, по официальному заявлению, «в неверном свете показывали героическую освободительную русскую армию, создавая ложное впечатление, что ее представители занимаются незаконной коммерческой деятельностью». Один из владельцев магазинов в центре столицы разместил у себя на витрине объявление следующего содержания на русском и венгерском языках: «В моем магазине нет товаров на продажу. Просьба не врываться сюда в поиске таких товаров».

Во время осады большая часть легковых машин в городе была уничтожена, а немногие оставшиеся были конфискованы для нужд советской администрации. Первый трамвайный маршрут возобновил работу 8 февраля. Остальные линии не могли последовать этому примеру до апреля и мая. Большинство трамваев возобновило работу к ноябрю. Движение автобусов снова началось 20 февраля; при этом по маршруту ходил единственный автобус, который автобусная компания срочно запустила после строгого предупреждения советской комендатуры о налаживании работы в трехдневный срок. Первый извозчик появился на улицах города 19 марта. Телефонная связь и радиопередачи были восстановлены к 1 мая, как и работа почты. Промышленное производство возобновилось с открытием спичечной фабрики в Будафоке; при этом советским властям пришлось обеспечивать для предприятия вооруженную охрану, иначе фабрику разграбили бы их собственные солдаты. Рабочие сначала получали заработную плату спичками.

Газовые предприятия вновь приступили к работе начиная с 7 февраля, хотя даже в ноябре из-за повреждения газопровода только на 50 процентах жилого фонда было налажено газоснабжение. В последнюю очередь была восстановлена дренажная и канализационная сеть, которая до ноября работала лишь на 2 процента от своих довоенных возможностей. В апреле начался сбор скопившихся на городских площадях примерно 45 тысяч кубометров мусора. Его уборка продолжалась несколько месяцев. Советские представители потребовали лишь немедленно убрать трупы, что было необходимо для предотвращения эпидемий, и эта задача была выполнена в основном силами местных жителей.

Водопровод продолжал работать со сбоями, стирка белья часто осуществлялась в городских фонтанах и источниках. Особой популярностью пользовались горячие источники в парке Варошлигет, а для сушки белья служили бронзовые статуи на расположенной по соседству площади Хёсёк (Героев). Многие занялись выращиванием продуктов, хотя бы в принадлежавших им садах, — летом 1945 г. только в XIV городском округе 35 тысяч жителей выращивали для себя овощи.

6 февраля 1945 г. в Пеште вновь открылся первый кинотеатр, в котором показывали советский фильм «Битва под Орлом». Позже в честь советских героев по распоряжению Военного совета 2-го Украинского фронта воздвигли статуи напротив гостиницы «Геллерт» в Буде, а также на набережной Дуная в Пеште — все это после того, как эти территории были тщательно очищены насильно согнанными туда местными жителями. Вскоре вернулось к жизни и кабаре в Пеште. Актер-комик Кальман Латабар сорвал продолжительную овацию, когда, появившись на сцене, он закатал рукава и поднял штанины брюк, продемонстрировав публике около тридцати висящих там часов. Его каламбуры и шутки о грабежах советских солдат вызывали самый искренний смех публики.

Поселки вокруг Буды значительно пострадали во время осады. Многие из них по несколько раз переходили из рук в руки. Например, Пилишмарот находился на самой линии фронта в течение трех месяцев. Оттуда было насильственно эвакуировано примерно 10–20 процентов населения, а все остальные были поголовно ограблены победителями. Лишения этих людей достигли таких масштабов, что к началу марта они раздевали трупы погибших с целью обменять одежду на семена в более благополучных населенных пунктах за Дунаем. В поселке Чольнок несколько жителей выкопали мертвое тело советского солдата, которое им приказали похоронить, и обнаружили на нем пять пар брюк, украденных у местного жителя-шваба, двое из которых оставались в отличном состоянии. Тем же путем была «конфискована» и обувь, которую через несколько недель после похорон удалось обменять на что-то полезное.

К апрелю 1945 г. население Будапешта сократилось с 1,2 миллиона до 830 тысяч жителей. При этом выжило на 166 тысяч больше женщин, чем мужчин. Примерно 38 тысяч венгерских жителей, в том числе евреев, погибли в ходе осады, еще примерно столько же не вернулись из трудовых лагерей и лагерей для военнопленных. Погибло примерно 28 500 венгерских солдат (не считая так называемых некомбатантов, с оружием в руках сражавшихся с частями Красной армии. — Ред.). Итого общая численность погибших составила примерно 104 500 человек. Из них 45 и 33 процента погибших приходится соответственно на первый и второй городские округа Буды. В результате налетов английской и американской авиации еще до начала осады в городе было повреждено до 40 процентов зданий, при этом самые значительные разрушения пришлись на IX округ в Пеште и XII округ в Буде (см. табл. 15 и 16).

Глава 7. ЭПИЛОГ

Битва за Будапешт запомнилась в истории как одна из самых кровопролитных осад города за время Второй мировой войны в Европе. По данным советской статистики, потери Красной армии в ходе боев за столицу и проведенных в этом районе вспомогательных операций, включая предотвращение деблокирования города, составили 80 026 человек убитыми и пропавшими без вести и 240 056 ранеными. (Не совсем точно. Это потери в Будапештской наступательной операции 29 октября 1944 — 13 февраля 1945 г. — бои 2-й и 3-го Украинских фронтов на окружение Будапешта, на его блокаду и штурм и иные боевые действия в этом районе, включая отражение попыток деблокады города. — Ред.) Безвозвратные потери в Будапештской наступательной операции составили половину всех советских солдат, которых Красная армия потеряла на территории Венгрии в границах после 1946 г. Это означает, что каждый второй советский солдат, убитый в Венгрии, лишился жизни в боях за Будапешт. (Несколько больше половины. Безвозвратные потери советских вооруженных сил в Венгрии (в послевоенных границах) составили 140 004 человека, в том числе убито, умерло от ран и болезней 112 625. — Ред.) Потери в материальной части были примерно того же порядка. За 108 дней Будапештской операции, как ее называет советская историография, то есть с 29 октября 1944 по 13 февраля 1945 г., 2-й Украинский фронт Малиновского и 3-й Украинский фронт Толбухина вместе потеряли 135 100 единиц стрелкового оружия, 1766 танков и САУ, 4127 единиц артиллерийских орудий и минометов и 293 самолета. В советской статистике все потери 2-го Украинского фронта (в период с 29 октября 1944 по 13 февраля 1945 г.) и 3-го Украинского фронта (в период с 12 декабря 1944 по 13 февраля 1945 г.) принято относить к Будапештской операции, даже если они относятся к боям в районе Эрчи, Хатвана или Надьбайома (а также Ниаредьхазы (вторичное взятие), Мишкольца, Капошвара, в Южной Словакии на подступах к Комарно и у реки Грон. — Ред.). Из-за этого чрезвычайно сложно сравнивать потери сторон, особенно с учетом того, что цифры, которыми оперируют немецкие и венгерские историки, являются весьма приблизительными.

По расчетам, которые сделал сам автор, примерно 25 процентов советских потерь относятся к попыткам деблокирования Будапешта, 55 процентов — к боям в черте города и еще 20 процентов — к операциям, которые немецкие и венгерские историки трактуют как не имеющие отношения к осаде. За участие в боях на территории Венгрии (определенных Трианонским договором) званием Герой Советского Союза наградили 382 солдата и офицера. Среди 276 награжденных за участие в боях за определенные территории это количество необычно высоко по отношению к прочим операциям. Особенно это характерно для боев на переправах через Дунай в районе Эрчи (115 награжденных — см. табл. 17).

Масштабы потерь немецких и венгерских войск можно оценивать лишь приблизительно, так как мы не знаем, относятся ли венгерские потери к цифрам, касающимся боев при попытках деблокирования Будапешта (здесь разница в данных может достигать 10 процентов). Общие потери немцев и венгров не могут составлять более 60 процентов потерь советской стороны, даже если считать, что все солдаты Будапештского гарнизона поголовно были убиты или ранены. (Автор преуменьшает потери немцев и венгров, которые с декабря 1944 г. утратили учет потерь, особенно в отношении фольксштурма. Только в ходе взятия Будапешта советские войска уничтожили 50 тыс. его защитников (подсчет конкретных трупов, а не туманные расчеты проигравшей стороны). — Ред.) Картина еще более осложняется тем, что в период с ноября 1944 г. до момента, когда сомкнулось кольцо блокады, из города были выведены многие части, а другие, наоборот, были переброшены в столицу. (Автор умалчивает тот факт, что были мобилизованы так называемые некомбатанты (упоминаются в начале книги), отчего численность защитников города составила 188 тыс. (попавших в окружение 26 декабря 1944 г.), 138 тыс. из которых до 13 февраля 1945 г. было взято в плен, остальные убиты. — Ред.) На основе имеющихся в распоряжении неполных данных военных донесений, а также собственных вычислений автор оценивает общее количество потерь немецкой и венгерской сторон примерно в 137 тысяч солдат и офицеров (около 48 тыс. убитых, 26 тыс. раненых и 63 тыс. попавших в плен). В то же время потери советской и румынской сторон составили примерно 280 тыс. солдат и офицеров (около 70 тыс. убитых, 202 тыс. раненых и 8 тыс. взятых в плен) (см. табл. 18).

То, что советской стороне пришлось отвлекать силы и средства на взятие Будапешта, позволило немцам удерживать свои ослабленные позиции по фронту на территории Венгрии еще какое-то время. Даже после Рождества 1944 г. они удерживали фронт за Дунаем только потому, что столица оттягивала на себя значительные силы советских войск, которым немцы были бы не способны противостоять. Однако по мере прибытия на немецкие оборонительные рубежи подкреплений важность венгерской столицы как укрепленной крепости стремительно падала. В любом случае из-за проблем с тыловым снабжением реальная боевая мощь оборонявшихся не соответствовала их численности: в частности, уже после первых недель боев они лишились всей тяжелой техники. После того как попытки деблокировать Будапешт не дали результата, всем стало ясно, что за стабилизацию фронта до конца декабря придется заплатить количеством боевой техники, достаточным, чтобы вооружить четыре полнокровные немецкие дивизии, а также жизнью примерно 100 тысяч немецких и венгерских солдат, которые компенсировать не удастся ничем.

Поэтому немецкое командование могло извлекать пользу из осады лишь в течение краткого периода. Однако оно придерживалось той же стратегии до самого конца. Трижды немцы сосредоточивали для контрудара огромные резервы, но все три раза эти резервы были израсходованы в боях с советскими войсками. Действия крупных группировок свелись либо к боям по преодолению советской обороны, либо не имели успеха из-за нехватки горючего для техники. (Прежде всего из-за умелых действий советских пехоты, танковых соединений и авиации — притом что немцы и венгры имели превосходство в танках. — Ред.) Так получилось с последним немецким крупным наступлением, когда танки пришлось просто взорвать, чтобы они не попали в руки противника.

25 сентября 1944 г. в распоряжении немецкой группы армий «Юг» на территории Венгрии было 14 дивизий, в том числе 4 танковые (2-му Украинскому фронту к концу сентября противостояли 29 дивизий и 5 бригад группы армий «Юг» и 3 дивизии группы армий «Ф». — Ред.), в составе которых имелось 277 танков и штурмовых орудий (из них в состоянии боеготовности — 192 машины; 85 машин находились в ремонте). До 10 января 1945 г. количество дивизий на данном театре возросло до 28, в том числе 9 танковых. (Уже к концу декабря в немецко-венгерской группировке здесь насчитывалось 51 немецкая и венгерская дивизия и 2 бригады, в том числе 9 танковых и 4 моторизованных дивизий. — Ред.) Количество танков и штурмовых орудий увеличилось до 1102 единиц (499 — в строю и 603 — в ремонте). К марту 1945 г. здесь было развернуто уже 29 дивизий, включая 12 танковых (к марту 1945 г. только войска правого фланга группы армий «Юг» (а также соединения группы «Е» на Драве), действовавшие против 3-го Украинского фронта, насчитывали 31 дивизию, 5 боевых групп и 1 моторизованную бригаду. — Ред.), в составе которых имелось 1796 танков и штурмовых орудий (772 — в строю и 1024 — в ремонте). Такое наращивание сил свидетельствует о том, что германское командование придавало данному театру все более важное значение. Данный факт становится еще более очевидным с учетом того, что в данный период четыре немецкие дивизии были здесь полностью разгромлены и выведены из состава вооруженных сил Германии. В марте 1945 г. половина из развернутых на Восточном фронте танковых дивизий вермахта (30 процентов из всех имевшихся танковых соединений сухопутных войск Германии) действовали на территории Венгрии, и это несмотря на то, что советские войска находились уже в 60 км от Берлина.

Хотя по оценкам советской стороны Красная армия в конце концов добилась цели осады, в ее ходе советские войска испытали ряд серьезных неудач. Малиновский четырежды предпринимал неудачные попытки взять город. При этом каждый раз (7 ноября, на третьей неделе ноября, в первую и последнюю недели декабря) дату захвата венгерской столицы приходилось отодвигать из-за того, что планы советского Верховного командования оказывались нереальными. Сам Малиновский впадал в ярость оттого, что его солдатам пришлось участвовать в затяжных боях. «Если бы я не отвечал за вашу голову в Москве, то я приказал бы повесить вас на главной площади Будапешта!» — кричал он, обращаясь к Пфефферу-Вильденбруху, когда наконец получил возможность допросить немецкого генерала. Задержка в захвате венгерской столицы не позволила советской стороне высвободить достаточно войск, чтобы эффективно продолжать борьбу с Германией. Характерно, что в начале февраля 1945 г., когда германское командование только начало выдвижение 6-й танковой армии в Венгрию, большая часть советских соединений все еще не смогла полностью восстановиться после операций «Конрад». Начальник оперативного управления Генерального штаба Красной армии в 1945 г. генерал С.М. Штеменко в своих мемуарах признает, что планы советского командования выйти к Вене к концу декабря, а в марте войти в Южную Германию были сорваны в основном из-за того, что осада венгерской столицы приобрела затяжной характер.

Битвы за населенные пункты, особенно за крупные города, во многих отношениях являются специфическим видом боевых действий. Если в сражениях в открытом поле одна из сторон относительно быстро терпит поражение, то уличные бои могут продолжаться неделями и даже месяцами. В пользу обороняющейся стороны действует тот фактор, что ее позиции теряются постепенно и это позволяет солдатам и мирному населению проявлять стойкость даже перед лицом неизбежной агонии. Другим фактором является то, что атакующей стороне гораздо сложнее придерживаться заданного направления при нанесении ударов в условиях скученности в окружении массы зданий. Централизованное управление войсками зачастую нарушается, а битва превращается в серию из десятков локальных боев, которые ведутся командирами подразделений численностью от 50 (и менее) до 250 солдат. Эффективность применения тяжелой техники значительно снижается, и оборону противника обычно приходится взламывать в ближнем бою. Например, гарнизон в Ленинграде не капитулировал даже после того, как сотни тысяч жителей города умерли от голода и от морозов. Восставшие в Варшаве долго противостояли артиллерии, ударам авиации и танкам, которые бросило в бой немецкое командование, несмотря на то что в их распоряжении имелось в основном стрелковое оружие. И наконец, даже ковровые бомбардировки англо-американской авиации не привели к уничтожению всего населения крупных немецких городов.

По мере продвижения атакующих войск в глубь города сопротивление нарастает. Силы обороняющейся стороны на какое-то время увеличиваются, так как отступление осуществляется в основном концентрически, из-за чего площадь, которую необходимо оборонять, постоянно сокращается. Растет и относительная мощь тяжелого вооружения обороняющейся стороны, которое она применяет в оставшихся не занятыми противником районах. Во время окружения Будапешта общая протяженность линии фронта сократилась на 90 процентов, а территория, занятая обороняющимися войсками, через семь недель боев сжалась до 3 процентов от первоначальных размеров. В то же время темпы такого сокращения линии фронта и территории постепенно уменьшались: по состоянию на 24 декабря протяженность линии фронта составляла 87 км, 15 января — 21 км, а 11 февраля — 5 км. Количество оборонявшихся войск сокращалось еще медленнее. 24 декабря 1944 г. стоявших на довольствии (не считая раненых) насчитывалось 79 тысячи человек, а в боевых подразделениях — примерно 35 тысяч солдат и офицеров. 24 января 1945 г. те же данные распределялись соответственно как 40 тысяч и 15 тысяч, 11 февраля 1945 г. — примерно 32 тысячи и 11 тысяч соответственно. (Автор, как уже отмечалось, не посчитал так называемых некомбатантов. Чего стоил «списочный состав», говорилось и в данной книге. Поэтому, повторимся, защитников было свыше 188 тыс., 50 тыс. из них погибло, остальные (кроме 785 человек) пленены. — Ред.)

Примерно в 30 процентах случаев участникам боев во время Второй мировой войны приходилось действовать в районах городских застроек. Довольно значительная доля таких боев принимала форму осады городов, что, как оказалось, стало самым кровопролитным видом боевых действий. На фронте в Италии немецкие потери в период с 1943 по 1945 г. составляли в среднем 400 человек в неделю. И даже на Западном фронте эта цифра в среднем не превышала 1000 человек в неделю. В то же время только подавление Варшавского восстания стоило немецкому командованию 1250 солдат в неделю. В Будапеште количество немецких солдат, оборонявших город, за семь недель сократилось от 45 тысяч до 24 тысяч человек. Другими словами, еженедельно здесь погибали почти 3 тысячи немецких военнослужащих, то есть в три раза больше, чем на Западном фронте, и это не считая потерь с венгерской стороны. Для советских войск Будапештская операция также стала одной из самых кровопролитных за все время войны. За 108 дней боев за венгерскую столицу их потери составили 320 082 человека. (Потери 320 082 человека (из них 80 026 человек безвозвратные и 240 056 человек санитарные) — это потери во всей Будапештской наступательной операции 29 октября 1944 — 13 февраля 1945 г. на пространстве от Южной Венгрии до Южной Словакии от Тисы на востоке до Балатона на западе и, конечно, бои за овладение Будапештом. — Ред.) Для сравнения: за 31 день боев во время Венской операции они потеряли 167 940 солдат и офицеров (в том числе 38 661 безвозвратные; кроме того, потери союзных болгар составили 9805 человек, в том числе 2698 безвозвратные). В ходе Берлинской операции, которая продолжалась 23 дня, потери составили 352 475 человек (в том числе 78 291 безвозвратные; 8892 человека, в том числе 2285 безвозвратно, потеряли польские войска), во время боев в Сталинграде (76 дней) — 485 777 солдат и офицеров (в данном случае автор приводит потери советских войск в Сталинградской наступательной операции 19 ноября 1942 — 2 февраля 1943 г. Они действительно составили 485 777 человек, из них 154 885 человек безвозвратные и 330 892 человека санитарные потери. Но Сталинградская битва включает в себя и Сталинградскую оборонительную операцию 17 июля — 18 ноября 1942 г., 125 суток. В ней потери советских войск составили 643 842 человека, в том числе 323 856 человек безвозвратные и 319 986 санитарные. Всего Сталинградская битва длилась 201 сутки, потери советских войск в ней составили 1 129 619 человек, в том числе 478 741 человек безвозвратные и 650 878 человек санитарные. Было потеряно 1426 танков и САУ, 12 137 орудий и минометов, 2063 боевых самолета в оборонительной фазе битвы и 2915 танков и САУ, 3591 орудие и миномет, 706 боевых самолетов в наступательной фазе Сталинградской битвы. Немцы и их союзники потеряли в Сталинградской битве около 1,5 миллиона убитыми, ранеными и пленными, в том числе около 700 тыс. в оборонительный для советских войск период битвы. Потери боевой техники немцев и их союзников: свыше 2 тыс. орудий и минометов, более 1 тыс. танков и штурмовых орудий и свыше 1400 боевых и транспортных самолетов в первый период битвы и около 2 тыс. танков и штурмовых орудий, свыше 2 тыс. самолетов, свыше 10 тыс. орудий и минометов в наступательный для Красной армии период битвы. — Ред.), в битве за Москву (34 дня) — 379 955 человек (из них 139 586 безвозвратные). (В данном случае автор приводит временные рамки и потери советских войск только в ходе Московской наступательной операции 5 декабря 1941 — 7 января 1942 г. Однако битва под Москвой включает в себя также Московскую оборонительную операцию (30 сентября — 5 декабря 1941 г., 67 суток) и Ржевско-Вяземскую наступательную операцию (8 января — 20 апреля 1942 г., 103 дня). В Московской оборонительной операции потери советских войск составили 658 279 человек, в том числе 514 338 человек безвозвратные, в Ржевско-Вяземской 776 889 человек, в том числе 272 320 безвозвратные. Итого Московская битва продолжалась с 30 сентября 1941 по 20 апреля 1942 г., а потери советских войск в ней составили 1 815 123 человека, в том числе 926 244 безвозвратные. — Ред.) Только в ходе этих пяти наступательных операций (из пятидесяти одной, которые выделяют советские историки) было убито и ранено 1 миллион 690 тысяч военнослужащих Красной армии, потеряно 24 100 орудий и минометов, 7700 танков и 2670 самолетов. Вышеприведенные цифры означают, что во время этих наступлений советская сторона потеряла почти столько же солдат и офицеров и значительно больше военной техники, чем британская и американская армии потеряли за всю Вторую мировую войну (см. табл. 19). Единственными операциями, которые потребовали от советского командования больше времени для их проведения, чем битва за Будапешт, были оборонительные бои в Сталинграде и на Кавказе, а также освобождение Украины (125, 160 и 116 дней соответственно). И это при том, что в районе Сталинграда сами бои в осажденном городе закончились быстрее и стоили значительно меньших потерь со стороны гражданского населения, чем это было в Будапеште (автор просто не знает, что в Сталинграде погибло гораздо больше. — Ред.). Ошеломляющее число потерь во всех крупных операциях говорит о том, что советское командование никогда не задумывалось над тем, что достижение поставленных войскам задач может обойтись слишком дорогой ценой. (Это говорит о грандиозности операций, что венгерский автор с его местечковым мышлением не способен до конца осознать. Однако стоит вспомнить Карпатскую битву 10 (23) января — 11 (24) апреля 1915 г., где русские войска пытались вторгнуться в Венгрию с целью вывода Австро-Венгрии без войны. Тогда наши армии в боях в заснеженных горах потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести около 1 млн человек и не добились успеха, а противостоявшие им австро-венгры и немцы — около 800 тыс. человек. — Ред.)

Что касается немецких войск, то для них безнадежное положение, в котором они оказались во время битвы за Будапешт, стало «вторым Сталинградом» (в Сталинградской битве другие масштабы, см. данные о потерях. — Ред.). Как и в Сталинграде, бои здесь продолжались до последнего патрона, и если кто-то сдавался в плен живым, то это объяснялось тем, что он уже никак не мог продолжать участвовать в боях. Характерным является факт, что из тех, кто был тогда захвачен в плен, очень небольшое количество смогло пережить суровое испытание жизнью в лагерях для военнопленных: из 96 тысяч лишь 4 тысяч смогли в дальнейшем вернуться домой. И хотя автор не располагает подобной статистикой для пленных, захваченных в Будапеште, он может привести их общее число на основе имеющейся у него далеко не полной информации, а также собственных (выделено мной. — Ред.) расчетов: примерно 55 тысяч венгерских и 47 тысяч немецких солдат и офицеров, всего — около 102 тысяч человек (см. табл. 20). (И в тексте, и в таблицах у автора путаница, а иногда и подлог. Повторимся: только в боях с окруженной в Будапеште группировкой было убито 50 тыс. и взято в плен 138 тыс. немцев и венгров. — Ред.)

Защитникам Будапешта удавалось удерживать город более длительное время, чем тем немецким солдатам, которые участвовали в обороне любого другого населенного пункта в ходе той войны, несмотря на то что и те и другие придерживались одинаково бессмысленной тактики. В своем приказе, отданном в мае 1944 г., Гитлер объявил многие города «крепостями» и распорядился, чтобы они продолжали сопротивляться до подхода помощи извне. Причиной такого приказа было патологическое недоверие, которое фюрер питал к генералам вермахта, они, как он считал, недостаточно серьезно воспринимали идеи национал-социализма о тотальной войне. Он упрямо цеплялся за «теорию крепостей» даже тогда, когда было ясно доказано, что именно ею, по крайней мере отчасти, можно объяснить разгром немецкой группы армий «Центр» в Белоруссии летом 1944 г. Тогда советские передовые наступающие части просто обходили остающиеся у них в тылу котлы с окруженными немецкими войсками, а через несколько дней между теми, кто остался в кольце окружения, и их отступавшими товарищами было уже несколько сот километров. Таким образом, деблокирование было просто невозможно, но солдаты, предоставленные своей собственной участи, предпочитали прорываться, нежели сдаваться в плен. Некоторым из них для того, чтобы пробиться к своим товарищам, потребовалось преодолеть, скрываясь от всех и при необходимости уклоняясь от боев, до 700 км.

Боевой дух немецкого солдата оставался на недосягаемой высоте даже в последние недели войны: они действительно дрались за последний дом и последнюю комнату в нем, прежде чем сложить оружие. И несмотря на то что их поразительная стойкость помогла продлить дни существования национал-социалистической диктатуры, ее причиной вовсе не была верность режиму. Как говорилось выше, помимо традиционных качеств немецкого солдата, здесь важным фактором было то, что немецкий рядовой действительно воспринимал войну как тотальную, которая ему лично не оставляла выбора. И даже те, кто сдержанно относился к тоталитарному режиму, постоянно находились под влиянием непрекращающихся бомбовых «ударов устрашения», страха перед противником и антинемецких выпадов со стороны американского министра финансов Генри Моргентау и советского автора Ильи Эренбурга, высказывания которых любила цитировать немецкая пропаганда.

Положение венгерских солдат было другим. Для них та война не была вопросом выживания. За 500 лет своего существования Венгрия проигрывала все войны, в которых участвовала, поэтому венгры лучше, чем немцы, знали, что такое горечь поражения и какими могут быть его последствия. Тот факт, что многие венгерские солдаты, являясь выходцами из бедных сельских семей, мало что теряли в той войне, не способствовал укреплению их воинского духа. Их просто насильно бросали в бой и заставляли сражаться, будучи гораздо хуже вооруженными, чем противник, тем самым давая очень мало шансов на победу. И это помимо того, что немцы еще более усугубляли положение, обращаясь с венгерскими солдатами как с людьми второго сорта.

В количественном отношении, как мы имели возможность убедиться, потери венгерской стороны были ниже потерь немцев и гораздо ниже потерь среди солдат Красной армии. Тем не менее их жертвы были наиболее болезненными среди всех трех участников боев. Венгерские солдаты, к чьей бы стороне они ни примкнули, могли лишь играть роль второстепенных персонажей в деле разрушения своей собственной страны. Многие это понимали, но были связаны военной присягой и вынуждены были воевать, несмотря на то что ясно представляли себе исход войны. Другие предпочли капитулировать после попытки Хорти заключить перемирие. В конечном счете каждый из них имел лишь возможность выбрать для себя меньшее зло: бессмысленное сопротивление в проигранной войне за неправое дело или сдача в плен тем, кто так и не принес им настоящее освобождение.

Таблицы

Таблица 1

Венгерские и немецкие войска между Дунаем и рекой Тиса по состоянию на 31 октября 1944 г.

Венгерская 3-я армия

Примечания:

1 По немецкой военной терминологии, боевой состав обозначал количество войск данного соединения или части, предназначенных для развертывания непосредственно на переднем крае. Сюда не включалась артиллерия, подразделения обслуживания, радисты, саперы и т. д. Обычно боевой состав составлял 30–50 процентов общей численности соединения (части).

2 В немецких сухопутных войсках части условно делились на четыре основные боевые категории: I — годны для действий в наступлении без ограничений; II — ограниченно годны для действий в наступлении; III — годны для действий в обороне без ограничений; IV — ограниченно годны для действий в обороне.

Таблица 2

Советские войска между Дунаем и рекой Тиса по состоянию на 31 октября 1944 г.

2-й Украинский фронт — советская 46-я армия

Источник: Toth S. Hösök: A Szovjetuniö Hösei a magyarorszägi harcokban 1944–1945. Budapest, 1975. P. 15–16. Цифры, обозначенные буквой «а», являются результатами оценки автора (выделено мной. — Ред.).

Таблица 3

Немецкие соединения, переброшенные на Большую Венгерскую (Среднедунайскую) равнину

Таблица 4

Немецкие и венгерские боевые части и соединения в районе Хатвана

Источник: доклады обстановки из немецких дивизий, найденные в боевом журнале немецкой группы армий «Юг».

Таблица 5

2-й Украинский фронт и противостоявшие ему немецкие и венгерские войска

Источник: Hazänk felszabaduläsa, 1944–1945. Budapest, 1970. C. 70. Цифры, приведенные Минасяном, требовали уточнений, которые были сделаны с поправкой на данные боевого журнала группы армий «Юг» в части, касающейся количества танков и штурмовых орудий у немецкой стороны (выделено мной. — Ред.).

Таблица 6

Немецкие и венгерские части на рубеже «Маргарита» («Маргит»)

Таблица 7

Советские и немецкие/венгерские войска западнее Будапешта в период с 24 по 26 декабря 1944 г.

Таблица 8

Венгерские части в Будапештском котле по состоянию на 25 декабря 1944 г.

Примечания:

1 По данным записи телефонного доклада из 10-й пехотной дивизии от 16 декабря 1944 г., ее списочный состав был 7990 человек.

2 Большая часть артиллерии осталась вне кольца окружения и находилась в оперативном подчинении дивизии «Сент-Ласло» («Св. Владислав»).

3 Источник — боевой журнал 10-й дивизии, данные архива военной истории в Будапеште, бесед с командирами подразделений и рядовыми солдатами. В прежних источниках многие подразделения либо не упоминались, либо перечислялись не полностью или неточно.

4 4-й гусарский полк, 2-я противотанковая батарея, 1-й кавалерийско-артиллерийский дивизион «Бем Йожеф», 1-й особый гусарский батальон, 4-я моторизованная саперная рота.

5 1, 7, 10-й, часть 13, 16 и 25-го дивизионов штурмовой артиллерии.

6 201, 206, 208, 217-й и 1-й зенитный дивизионы, 201-й прожекторный дивизион.

7 Жандармские батальоны из «Галантай», «Зилахи», «Секейудвархей» (румынский Одорхею-Секуеск в Трансильвании), «Бештерцеи», «Печ». Списочный состав каждого из них колебался между 150 и 700 человек, поэтому здесь берется среднее число 300 для каждого подразделения.

8 Всего 11 батальонов и 25 рот.

9 По одному батальону в каждом из округов плюс батальон ЭЛТЕ и батальон «Танчич» (прежде назывался 1-м хунгаристским университетским разведывательным батальоном), всего 16 батальонов.

10 Были созданы в ноябре 1944 г. Командиры — Ференц Кубиньи и Густав Хелленбронт.

11 Боевые группы «Беренд», «Кораньи», «Дери», «Морлин», и «Вихарош». Первые три сформированы в основном за счет подразделений штурмовой артиллерии, оставшихся без материальной части, четвертая — из кадетов академии Надьварад.

12 Состояли из кадетов.

13 9-й, 21-й дивизионы полевой артиллерии, 106-й дивизион тяжелой артиллерии, 4-я батарея 20-го минометного дивизиона, 2-я батарея 4-го артиллерийского дивизиона.

14 Один охранный полк, один велосипедный батальон, две зенитные батареи, один учебный батальон, один автобронетанковый дивизион и другие подразделения сил полиции.

15 4-я моторизованная группа тыловых подразделений (и, возможно, другие подразделения, уточнить номера которых не удалось).

16 Боевая группа хунгаристов «Центр» (Пал Пронай), боевая группа хунгаристов «Северный Пешт» (Иштван Эветни), группа «Шваб-Хедь» (Антал Остиан), боевая группа «Городской центр» (Бела Коллариц), группа «Обуда», группа «Зугло-Кобанья», группа «Чепель» (командиры неизвестны).

Таблица 9

Немецкие войска. Соотношение немецких и венгерских войск в Будапеште по состоянию на 24 декабря 1944 г.

Источники: единственными источниками, где дается информация о численности войск, являются документы 8-й и 22-й кавалерийских дивизий СС, моторизованной дивизии «Фельдхернхалле» и 13-й танковой дивизии. Цифры здесь даны с вычетом войск, оставшихся 24 декабря за пределами столицы Венгрии. Из тяжелого вооружения, перечисленного в таблице, только 60–70 процентов находилось в исправном состоянии. Вопреки утверждениям Гостони, 6-й полицейский полк СС никогда не расквартировывался в Будапеште. (Большинство цифровых данных автор дает под литерой «а», то есть это его предположительные расчеты. По советским данным, в окружение попало не 79 тыс., а более 188 тыс., что было подтверждено количеством трупов (50 тыс.) и пленных (138 тыс.). — Ред.)

1 Архив военной истории. ВА-МА RH 10/105.

2 Архив военной истории. ВА-МА RH 10/328. Отсюда исключены данные о 800 солдатах саперного батальона, который после 24 декабря остался за кольцом окружения.

3 Архив военной истории. ВА-МА RH 10/206. Исключены данные об одном батальоне, двух танковых ротах и трех артиллерийских батареях, оставшихся за кольцом окружения.

4 В боях в Будапеште участвовало только 60 процентов войск 13-й танковой дивизии. Один танковый батальон, один зенитный дивизион, а также 2-й батальон 93-го моторизованного полка либо остались за кольцом окружения, либо вообще не находились в Венгрии (ВА-МА RH 10/151).

5 Остатки 977-го и 978-го гренадерских полков, две артиллерийские батареи и одна полицейская рота СС.

6 В том числе 147-й, 632-й, часть 40-го и 241-го артиллерийских дивизионов (ВА-МА RH 10/139).

7 Батальон особого назначения (Batallion zur besonderen Verwendung) являлся штрафным подразделением для солдат вермахта, которым в дальнейшем, при условии того, что они не совершали больше воинских проступков, разрешали вернуться к прежнему месту службы.

8 Часть 26-й роты фельджандармерии, 9-й противотанковый артиллерийский дивизион, 3-й артиллерийский полк СС, 4-й полицейский полк СС, части 109-й роты связи СС.

9 959-я артиллерийская батарея, 504-й дивизион реактивных минометов Nebelwerfer, подразделения 127-й саперной бригады, 771-й саперной роты, 59-го понтонного батальона.

10 Эти данные подтвердил перешедший на сторону противника полковник Генерального штаба Дьюла Вёрёш (Лукницкий П. Венгерский дневник: ноябрь 1944 — апрель 1945. М., 1973. С. 100).

Таблица 10

Советские соединения, действовавшие в Пеште и Буде (не считая артиллерии и приданных частей)

На Пештском плацдарме и на острове Чепель

Источники: Toth S. Op. cit. C. 128, 247; Архив военной истории, карты. Данные таблицы не полны из-за отсутствия доступа к советским источникам и противоречий в различных публикациях. Помимо перечисленных соединений, в боях на последнем этапе осады принимали участие 21-й парашютно-десантный полк, 123-я пушечная артиллерийская бригада, 202-я особая артиллерийская бригада, 110-й отдельный противотанковый дивизион, 28-я минометная бригада, 9-й и 60-й зенитные дивизионы, 11, 12 и 14-я инженерные бригады, 12-й и 16-й специальные полки связи, 336-й полк охраны границы, 3 дивизии и 13 полков 3-го воздушного корпуса истребительной авиации, а также несколько других отдельных батальонов и полков, каждый из которых получил наименование Будапештский.

1 Согласно приказу Верховного командования от 14 ноября, 18-й гвардейский стрелковый корпус и 30-й стрелковый корпус были переданы в состав 2-го Украинского фронта из 4-го Украинского фронта и переброшены с Карпат. Переброска продолжалась до середины декабря. Прорвав оборону противника в районе города Хатван, 30-й стрелковый корпус смог первым выйти на северо-восточный участок оборонительного кольца венгерской столицы.

Таблица 11

Соотношения сил атакующих и обороняющихся с 24 декабря 1944 по 11 февраля 1945 г.

Источники: цифры взяты на основе данных, приведенных выше, за исключением оценок автора (выделено мной. — Ред.) относительно численности советской группировки.

Примечания:

1 Личные оценки автора (см. табл. 9 ранее). По советским оценкам, подтвержденным количеством трупов и пленных, в окружение 26 декабря попало свыше 188 тыс. — Ред.

2 Румынский 7-й армейский корпус, 30-й стрелковый корпус и 68-я стрелковая дивизия были выведены из района Будапешта 18 января 1945 г.

Таблица 12

Количество танков и штурмовых орудий немецкой группы армий «Юг» и противостоящей ей советской группировки по состоянию на 1 января 1945 г.

Примечания:

1 Свирин М. и др. в кн.: Бой у озера Балатон. М., 1999, на с. 77 приводит данные о 1016 танках и САУ, не считая специальные танки и полки САУ.

2 Вёрёш. С. 131, 170.

3 Минасян. С. 357.

4 Там же. С. 363.

5 30-й отдельный полк тяжелых танков, 78-й гвардейский танковый полк прорыва, 1202-й полк САУ, 366-й гвардейский полк САУ большой мощности, 373-й отдельный гвардейский полк САУ, 382-й полк САУ, 1453-й полк САУ.

Таблица 13

Немецкие и советские войска на южном участке во время проведения операции «Конрад II» (7—11 января 1945 г.)

Источники: Архив военной истории, доклад обстановки штаба группы армий «Юг» от 9 января 1945 г. Данные по советским войскам даются в оценке автора.

Таблица 14

Потери Будапештского гарнизона за время осады и прорыва (примерные данные в процентном соотношении)

Примечания:

1 По советским данным, свыше 188 тысяч.

2 В советских источниках говорится о 35 830 военнослужащих (убитых. — Ред.) и 291 танке (и штурмовом орудии — захвачено. — Ред.), однако непонятно, о какой дате идет речь (возможно, 3 ноября). Большая часть потерь венгерских войск произошла оттого, что солдаты случайно или намеренно не смогли перебраться в Буду. (По данным советской стороны, в Пеште около 36 тыс венгерских и немецких солдат и офицеров было убито, до 63 тыс. взято в плен. Было подбито и захвачено здесь около 300 танков и штурмовых орудий, 1044 орудия и миномета, много другого вооружения (История Второй мировой войны. Т. 10. С. 174). — Ред.)

3 По советским данным, около 90 тысяч.

4 Только с 20 января по 11 февраля взято в плен 26 тысяч.

5 К 11 февраля было убито, пропало без вести или попало в плен 35 тысяч человек. (По советским данным, свыше 144 тыс. чел. — Ред.)

6 По данным доклада в адрес советского Верховного командования от 16 февраля 1945 г.

7 В основном венгерские подразделения.

8 Советский 23-й стрелковый корпус доложил о 4700 убитых солдатах противника и 1300 взятых в плен (Андрющенко С.А. Дунайские волны. Львов, 1967. С. 52). Похожие цифры дают 5-й гвардейский кавалерийский корпус и 10-й гвардейский стрелковый корпус, войска которых также участвовали в отражении попытки прорыва (поэтому суммарно это дает приведенную цифру 19 250).

Таблица 15

Потери венгерских войск и мирного населения в результате осады

Примечания:

1 Hadtudomanyi. 1994. № 10. C. 161.

2 До 1944 и после 1945 г. в столице в среднем ежегодно умирали 18 тысяч человек. В 1944 г. эта цифра выросла до 25 855 человек, а в 1945 г. — до 49 364 человек, то есть в среднем по 37 600 человек в эти два года, на которые пришлась осада. Привести более точные подробности не представляется возможным. Многие погибли в результате налетов авиации союзников (а также как некомбатанты — с оружием в руках и подсчитаны советской стороной в числе 50 тыс. убитых солдат и офицеров. — Ред.).

3 Сюда включены как потери в результате террора боевиков-салашистов, так и те, что пришлись на советскую оккупацию (очевидно, автор имеет в виду боевые действия. — Ред.).

4 Леваи рассказывает о 6200 делах, рассмотренных Народным судом. Самая «результативная» группа боевиков партии «Скрещенные стрелы» в Зугло самостоятельно уничтожила около 1200 человек.

5 Hadtudomanyi. 1994. № 10. C. 163.

6 Искомые некомбатанты.

7 По данным историка Тамаша Штарка, из советского плена возвратилось в среднем 70 процентов военнопленных. (Hadtudomanyi. 1994. № 10. C. 163.)

(Всего в советский плен в ходе войны попало 513 766 венгров (военнопленные, учтенные в лагерях НКВД, а были и отпущенные или воевавшие после попадания в плен на советской стороне). Вернулось домой 459 011, то есть 89,34 процента. — Ред.)

Таблица 16

Состояние зданий после осады

(Можно сравнить с разрушениями в советских городах, например в Воронеже (97 процентов разрушено), Сталинграде (разрушено 85 процентов жилого фонда). — Ред.)

Таблица 17

Медали Героя Советского Союза, врученные советским военнослужащим за бои на территории Венгрии (в границах 1938 г.)

Таблица 18

Соотношение военных потерь во время осады

Примечания:

1 Как отмечалось выше, примерно 25 процентов потерь советская сторона понесла в ходе операций «Конрад», а 55 процентов во время осады Будапешта.

2 Оценка основана на данных журнала Hadtudomanyi, а также на неполной информации, собранной Румынии Маниеску и Романеску.

3 Обычно убитых втрое меньше, чем раненых, но у автора так.

4 50 000.

5 138 000.

6 188 000.

7 Армейская группа «Бальк» (то есть 6-я и 5-я венгерские армии) доложила о потерях в период с 24 декабря 1944 по 10 февраля 1945 г. 34 108 военнослужащих. Сюда не были включены пропавшие без вести, по оценкам автора, не менее 1000 солдат и офицеров (только войсками 4-й гвардейской армии, сражавшейся против войск армейской группы «Бальк», при отражении попыток деблокирования 2 января — 7 февраля 1945 г. было уничтожено и пленено до 30 тыс. солдат и офицеров противника. Кроме того, противнику здесь нанесли потери части 57-й армии, блокировавшие немецкие прорывы с юга. — Ред.).

8 Согласно данным обзора, проведенного штабом группы армий «Юг», в период с 24 декабря 1944 по 11 февраля 1945 г. в плен было взято 5138 солдат и офицеров противника. В советских источниках пленные фигурируют в графе «Погибшие и пропавшие без вести».

9 Не менее 80 000.

10 Не менее 140 000.

11 Не менее 220 000 только безвозвратных потерь.

Таблица 19

Потери советских войск в ходе крупнейших наступательных операций

Источник: Кривошеев Г. Ф. Гриф секретности снят: потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. М., 1993. С. 174, 182, 212, 217, 224–227, 368–373.

Таблица 20

Потери венгерских и немецких войск во время осады

Условные обозначения к картам[1]

[1]Данная таблица была составлена на основании списка частей (подразделений, соединений, объединений), принимавших участие в осаде. Советские войска обозначены звездочкой, венгерские — небольшими эмблемами войск над соответствующим флажком, принадлежность к румынским указана в скобках после номера части.

бат. — батальон

бр. — бригада

«В» — батальон «Ваннай»

кд — кавалерийская дивизия

мд — моторизованная дивизия

мк — моторизованный корпус

п-д бат. — парашютно-десантный батальон

пп — пехотный полк

ПО — подразделение охраны

пол. п. — полицейский полк

Рум. — румынские

сд — стрелковая дивизия

ск — стрелковый корпус

СС — формирования СС

тбат — танковый батальон

тк — танковый корпус

шт. — штурмовой

Иллюстрации

Командующий группой армий «Юг» генерал-полковник Ганс Фриснер

Командующий группой армий «Юг» после Фриснера генерал пехоты Отто Вёлер

Командир III танкового корпуса генерал танковых войск Герман Брайт

Командующий обороной Будапешта обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Карл фон Пфеффер-Вильденбрух

Позиции зенитных орудий на внешнем кольце обороны Будапешта

В крепости Будапешт самолеты отстаивались на улицах, чтобы не попасть под артиллерийский обстрел

Командир IV танкового корпуса СС обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Герберт Отто Гилле. Ему предстояло прорвать кольцо окружения Будапешта

Планер DFS-230, врезавшийся в здание на улице Аттилы при попытке сесть на Кровавом лугу в Будапеште 4 февраля 1945 года. Пилот погиб. На планерах пытались доставить продовольствие и боеприпасы окруженным в городе немецким войскам

Немецкие солдаты Будапештского гарнизона

Немецкие панцергренадеры на бронетранспортере в атаке на позиции советских войск

Подбитая в Будапеште немецкая 150-мм самоходная гаубица «Хуммель»

Подбитый венгерский легкий танк 38М «Толди I» из состава разгромленной в Будапеште 2-й венгерской танковой дивизии

Немецкий танк «Пантера» из состава танковой дивизии «Фельдхернхалле», брошенный при неудачном прорыве немцев из блокированного Будапешта

Тяжелый танк «Королевский тигр», подорвавшийся на мине и брошенный экипажем. Экипаж танка дополнительно «забронировал» борта башни гирляндой из запасных траков. Район Будапешта

Тяжелый танк «Королевский тигр» из состава 1-й роты 509-го тяжелого танкового батальона, подчиненного 4-му танковому корпусу СС, подбитый в январских боях у Будапешта

Командующий войсками 3-го Украинского фронта маршал Советского Союза Федор Иванович Толбухин

Командующий войсками 2-го Украинского фронта маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский

Командующий 4-й Гвардейской армией генерал армии Георгий Федорович Захаров

Командующий 6-й Гвардейской армией генерал-полковник Андрей Григорьевич Кравченко

Командующий 53-й армией генерал-лейтенант Иван Мефодьевич Манагаров

Командир 18-го Гвардейского стрелкового корпуса генерал-майор Иван Михайлович Афонин

Командир 20-й Гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Николай Михайлович Дрейер

Штурмовые группы советских войск на улицах Будапешта

Расчет советской 122-мм гаубицы М-30 в бою за Будапешт

Будапешт, площадь Кальвария. Советские артиллеристы ведут огонь из 152-мм гаубицы МЛ-20

Советская пехота в пригородах Будапешта

Автоматчики 3-го Украинского фронта в уличных боях за Будапешт

Красноармеец на площади Кальвария в Будапеште

Разрушенный мост через Дунай

Пригород Будапешта. По позициям противника огонь ведет советский расчет 120-мм миномета

Советские солдаты рассматривают поврежденный в результате боев дом в Будапеште

Красное знамя над Будапештом

Маршал Советского Союза Малиновский на улице Будапешта принимает доклад подчиненного

Content

Унгвари Кристиан
ОСАДА БУДАПЕШТА
Сто дней Второй мировой войны

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

Глава 1. ПРЕЛЮДИЯ

ОБЩАЯ СИТУАЦИЯ В КАРПАТСКОМ БАССЕЙНЕ ОСЕНЬЮ 1944 Г

Разделение Восточной Европы

Планы сторон и подготовка

«Они идут!» Первое советское наступление на Будапешт

ПРОДОЛЖЕНИЕ НАСТУПЛЕНИЯ СИЛАМИ 2-ГО УКРАИНСКОГО ФРОНТА

ВТОРОЕ СОВЕТСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА БУДАПЕШТ: ЭРЧИ И ХАТВАН

ТРЕТИЙ ЭТАП СРАЖЕНИЯ

Стратегические планы советской и немецкой сторон. Прорыв фронта

ДИЛЕММА, СТОЯВШАЯ ПЕРЕД НЕМЕЦКИМ И ВЕНГЕРСКИМ КОМАНДОВАНИЕМ

Глава 2. ОКРУЖЕНИЕ

ВЕНГЕРСКАЯ ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ: РОЖДЕСТВО 1944 Г. В БУДАПЕШТСКОМ КОТЛЕ

ОКРУЖЕНИЕ БУДЫ

Внутреннее кольцо

ОСАЖДАЮЩИЕ И ОСАЖДЕННЫЕ

Немецкие и венгерские войска

Советские и румынские войска

Немецкое и венгерское командование

Советские генералы

Специальные подразделения в обороне города

Глава 3. ОСАДА. 26 ДЕКАБРЯ 1944 -11 ФЕВРАЛЯ 1945 Г

БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ В РАЙОНЕ ПЕШТА, НАЧАВШИЕСЯ 24 ДЕКАБРЯ 1944 Г

Прорыв первой и второй позиций оборонительного рубежа «Аттила»

Интермеццо: группа парламентеров

ПЕРВАЯ ФАЗА. ОСАДА ПЕШТА: 30 ДЕКАБРЯ 1944 Г. - 5 ЯНВАРЯ 1945 Г

ОСАДА ПЕШТА. ВТОРАЯ ФАЗА: 5-18 ЯНВАРЯ 1945 Г. БОИ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА

ОСАДА БУДЫ. 24 ДЕКАБРЯ 1944 Г. - 19 ЯНВАРЯ 1945 Г

БОИ НА ОСТРОВЕ МАРГИТ

ОСАДА БУДЫ: 20 ЯНВАРЯ — 11 ФЕВРАЛЯ 1945 Г

Глава 4. ПОПЫТКИ ДЕБЛОКИРОВАНИЯ

ОПЕРАЦИЯ «КОНРАД I»

ОПЕРАЦИЯ «КОНРАД II»

ОПЕРАЦИЯ «КОНРАД III»

Глава 5. ПРОРЫВ

ПРЕДПОСЫЛКИ

ПЛАНЫ И НАМЕРЕНИЯ СТОРОН

ПОЛОЖЕНИЕ ГАРНИЗОНА К МОМЕНТУ ПОПЫТКИ ПРОРЫВА

ПЕРВЫЙ АКТ ОТЧАЯНИЯ

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЧЕРТОВУ АРКУ

ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА БЕГЛЕЦОВ

ТЕ, КТО ДОШЕЛ

СОБЫТИЯ В РАЙОНЕ ЗАМКА И В ВОЕННЫХ ГОСПИТАЛЯХ

РЕАКЦИЯ НА ПРОРЫВ КОМАНДОВАНИЯ НЕМЕЦКОЙ ГРУППЫ АРМИЙ «ЮГ»

ПРОРЫВ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СОВЕТСКОЙ СТОРОНЫ

РЕЗУЛЬТАТЫ

Глава 6. ОСАДА И МИРНОЕ НАСЕЛЕНИЕ

ПОЛОЖЕНИЕ ВЕНГЕРСКОГО НАСЕЛЕНИЯ

ПРЕСЛЕДОВАНИЯ ЕВРЕЕВ

СОПРОТИВЛЕНИЕ

ВЕНГЕРСКИЕ СОЛДАТЫ НА СОВЕТСКОЙ СТОРОНЕ

ЧАС «НОЛЬ». ВСЕ КОНЧЕНО

ОБРАЩЕНИЕ С ВОЕННОПЛЕННЫМИ

СОВЕТСКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Преступления со стороны общественных групп

Грабежи и изнасилования

МЕНТАЛИТЕТ СОВЕТСКИХ СОЛДАТ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СОВРЕМЕННИКОВ

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 7. ЭПИЛОГ

Таблицы

Иллюстрации