Чарлз Дюбоу

Неосторожность

Мелинде

И так желание меня уносит.

Петрарка

Великие любовники – в аду.

Джон Кроу Рэнсом

Charles Dubow

Indiscretion

© 2013 by Charles Dubow. Published by arrangement with HarperCollins Publishers

© Е. Ракитина, перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Пролог

Поэт А. Э. Хаусман писал о «земле утраченного содержания» и о том, что нельзя возвращаться в места, где когда-то был счастлив.

В юности меня восхищало чувство, выраженное в этом стихотворении, потому что я не был достаточно взрослым, чтобы осознать, насколько оно банально. Молодые неизбежно носятся со своей молодостью, не в силах представить жизнь после тридцати. Однако идея, что прошлое более идиллично, абсурдна. Мы просто вспоминаем свою невинность, сильное тело, физическое желание. Прошлое сковывает многих, лишая возможности смотреть в будущее с уверенностью, поскольку они не только не верят в будущее, они не верят и в себя.

Но все это не мешает нам видеть воспоминания в розовом свете. Некоторые горят ярче, потому что значат больше – или же обрели бо́льшую значимость в нашем сознании. Воедино сливаются праздники, метели, заплывы в океане, занятия любовью, руки наших родителей, за которые мы держались малышами, глубокие печали. Но многое мы забываем. Я столько всего забыл: имена, лица, увлекательные беседы, дни, недели и месяцы, то, что клялся помнить вечно, – и, чтобы заполнить пробелы, смешиваю воспоминания или вовсе сочиняю их заново. Было это со мной или с кем-то другим? Это я сломал ногу, катаясь на лыжах в Лехе? Я убегал от карабинеров в Венеции после того, как пил всю ночь? Места и события, кажущиеся такими реальными, могут быть чистым вымыслом, основанным на впечатлении от чьего-то рассказа, услышанного когда-то и неосознанно вплетенного в ткань нашей жизни.

Позднее все это становится реальностью.

Лето

1

Одиннадцать утра. Мимо с грохотом проносятся дома и их задние дворики. То бассейн с высоким бортиком, то разрозненная садовая мебель, то ржавеющие велосипеды. Лающие псы на привязи. Сохнущие лужайки. Небо бледно-голубое, зной раннего лета только начинает распускаться. Где-то раз в четверть часа поезд останавливается. Заходит больше пассажиров, чем выходит.

Уезжающие на выходные ищут в переполненном, шумном, ярко освещенном поезде свободные места. В сумках у них защитный крем от солнца, бутылки с водой, бутерброды и журналы. На женщинах под одеждой купальники, неоновые цвета вспыхивают завязками на шеях. На мужчинах – молодых, татуированных, мускулистых, в уши тянутся провода с горошиной айпода – бейсболки козырьками назад, шорты и шлепанцы, на шеях висят полотенца. Все готово к воскресному дню на пляже.

Клэр в толпе, но она не с ними. Меня там тоже нет. Мы еще не встретились, но я могу ее представить. Я до сих пор помню звук голоса и походку. Она молода, привлекательна и спешит туда, где изменится ее жизнь – и моя тоже. Навсегда.

Клэр прислоняется к окну, пытаясь сосредоточиться на книге, которую читает, но откладывает ее, чтобы взглянуть на летящий мимо пейзаж. От качания поезда ее клонит в сон. Время тянется медленно, ей хочется уже прибыть на место. Она мысленно подгоняет поезд. Рюкзак, с которым Клэр ездила по Европе, лежит на соседнем сиденье, и она надеется, что никто не попросит его убрать. Знает, что он слишком велик и выглядит так, словно она едет на неделю или на месяц, а не просто переночевать. Соседка по квартире уехала со второй сумкой, их общей сумкой на колесиках, в командировку. Клэр снова открывает книгу и пробует вчитаться в слова, но ничего не получается. И дело не в том, что книга плохая. Клэр собиралась прочитать ее с тех самых пор, как книгу опубликовали. Это один из ее любимых авторов. Может, почитает на пляже, если будет время.

Кондуктор собирает корешки билетов. У него густые рыжеватые усы, он в поношенной голубой рубашке с коротким рукавом, в круглой темно-синей фуражке. Он ездил по этому маршруту сотни раз.

– Спионк, – в нос произносит он, растягивая последний слог. – Следующая станция – Спи-ооонк.

Клэр сверяется с расписанием. Осталась всего пара остановок.

В Уэстхэмптоне отдыхающие начинают понемногу выходить. Кого-то встречают на машине друзья. Приветствия, смех. Кто-то тащит багаж на залитую солнцем парковку, прижимая телефон к уху плечом. Их приключения уже начались. Клэр кладет расписание в карман. Ей до места еще тридцать девять минут.

На станции ее ждет Клайв. Как выйдешь, сразу налево, сказал он. Я буду там.

Он высокий, светловолосый. Англичанин. В дорогой рубашке навыпуск. Клэр раньше не видела его в шортах. Клайв очень загорел. Они виделись всего неделю назад, но вид у него такой, словно он прожил тут всю жизнь. Кажется, будто костюмы ручной работы, которые он обычно носит, принадлежат кому-то другому.

Клайв наклоняется поцеловать ее в щеку и взять вещи.

– Напомни, сколько ты тут пробудешь? – спрашивает он, улыбаясь.

– Я так и знала, что ты это скажешь, – произносит Клэр, морща нос. – Не паникуй. Дана забрала правильную сумку.

Клайв смеется:

– Я припарковался вон там. Думал, завезу тебя домой, а потом все пойдем перекусим.

Она замечает это «все» и удивляется, но старается не подать виду.

– Приезжай на выходные, – сказал он, уткнувшись носом ей в плечо. – Пожалуйста. Будет тихо, только мы. Тебе понравится.

Клайв открывает дверцу своей двухместной машины и бросает сумку Клэр за сиденья. Она в машинах не разбирается, но видит, что эта очень ничего. Верх опущен, мягкая кожа приятно ласкает снизу ее голые бедра.

Клайв старше Клэр, но выглядит моложаво – так бывает с мужчинами, которые долго не женятся. Даже если рядом с ними женщина, в них все равно ощущается свобода, их никогда не обременяло ничего, кроме их собственных желаний.

Они познакомились в Трайбеке, на вечеринке в баре, потом переместились в ресторан, а позже в постель, и Клайв показался ей похожим на школьника, пытающегося впихнуть в рождественские каникулы как можно больше удовольствий.

– А кто еще приехал? – Клэр не хочет, чтобы это прозвучало как обвинение.

– Да так, весь мой гарем, – говорит он, подмигнув, протягивает руку и кладет ладонь ей на бедро. – Не переживай. Клиенты. Напросились в последний момент, не смог отказать. Теряю форму.

Они проезжают мимо высоких живых изгородей, за ними мелькают большие дома. Рабочие – мексиканцы и, возможно, гватемальцы – снуют туда-сюда, толкают газонокосилки, подрезают ветви, чистят бассейны, разравнивают гравий, их потрепанные пикапы скромно припаркованы у обочины. На дорожках попадаются и другие люди. Кто-то бежит трусцой, кто-то едет на велосипеде, няньки толкают перед собой прогулочные коляски. В листве сверкает солнце. Мир кажется ухоженным, зеленым и частным.

Они сворачивают на гравийную дорожку, вдоль которой растут недавно посаженные деревца.

– Ты не представляешь, сколько времени ушло, чтобы сделать этот чертов дом пригодным для жилья, – говорит Клайв. – Я чуть не удавил подрядчика, когда он сказал, что не управится ко Дню поминовения. Бассейн закончили только на прошлой неделе. А купил я его больше года назад. Совсем стыд потеряли.

Они подъезжают к дому. Он современный, белый. Перед домом припаркованы машины. «Рейнджровер», два «Мерседеса». Клэр в жизни не видела такой зеленой травы.

Клайв, подхватив сумку, ведет Клэр внутрь, в большую, темную комнату с высоченным потолком. У одной стены расположен камин, другая занята современной картиной. Клэр узнает художника. Она была на его выставке прошлой весной.

– Нравится? – спрашивает Клайв. – Если честно, не мое это. Я ни черта в искусстве не понимаю. Но дизайнер сказал, что тут нужна большая мощная картина, и я ее купил.

Потолок высотой, наверное, футов тридцать. Мебели почти нет, только длинный диван, обитый белой кожей, и несколько картонных коробок в углу.

– Остальное должны привезти на той неделе, – говорит Клайв. – Пока мы тут по-походному. Идем, покажу тебе все.

Он ставит сумку и ведет Клэр по дому через столовую, кухню, домашний кинозал, игровую комнату, где есть все: бильярдный стол, стол для пинг-понга, настольный футбол и пинбол. В каждой комнате плоский телевизор.

– Типичный мальчик, – произносит она, зная, что он хочет услышать. – Можешь обойтись без мебели, но все игрушки уже на месте.

Клайв польщенно улыбается.

– Давай покажу тебе твою комнату.

Они идут обратно, он берет ее сумку и относит в большую хозяйскую спальню, где стоит незастеленная кровать, по полу раскиданы ботинки, одежда брошена на спинку стула, а на столе – открытый на странице Блумберга лэптоп. На прикроватном столике валяются журналы и сотовые телефоны. На комоде под зеркалом фотография Клайва с лыжами и еще одна – девушка, судя по всему, на яхте. Даже издали Клэр видит, что она топлесс.

– Извини, тут бардак. Не было времени прибраться. Надеюсь, ты не обидишься.

И, словно ответ его не волнует, Клайв поворачивается и целует ее.

– Я правда рад, что ты выбралась.

– Я тоже, – отвечает Клэр, возвращая поцелуй.

Ей нужно в туалет. Она долго ехала, ей жарко и противно. Клайв кладет руки ей на грудь, и она не возражает. Ей нравится, как он к ней прикасается, нравится, как он пахнет. Кожей и песком. Нравится, что он англичанин. Как будто тебя совращает герцог эпохи Регентства. Его рука тем временем забралась ей под рубашку, и ее соски твердеют. Клэр решает, что можно подождать. Все быстро заканчивается. Клайв даже не снял с нее рубашку. Трусики висят у нее на щиколотке, она сидит на кровати, пока он моется.

– Освятили спальню! – кричит он из ванной.

Клэр смотрит на свои голые ноги и черные волосы на лобке, чувствуя себя глупо.

Клайв возвращается.

– Ну что, пошли к остальным?

– Минутку.

Теперь она идет в ванную, захватив белье и шорты. Незачем было их надевать. Ванная большая, отделана мрамором. Полотенца развратно мягки. Две раковины, биде и душ с множеством сверкающих стальных головок, который, наверное, обошелся в ту же сумму, что она зарабатывает за месяц. Телевизор тут тоже есть, он спрятан за зеркалом. Клэр умывается и думает, что надо было захватить туалетные принадлежности. У нее ни щетки с собой, ни помады.

– Давай быстрее! – кричит Клайв. – Я умираю с голода.

Она выходит.

– Роскошно выглядишь, зайка, – говорит он, вращая бедрами. – Еще разок? – Клайв подмигивает и целует ее в щеку. – Вот, подумал, что тебе не повредит.

Он вручает ей бокал шампанского, словно награду. В руке у него второй.

– Не хочу отставать от остальных. У них была фора.

Две другие пары расположились около бассейна. Женщины полулежат в шезлонгах, мужчины сидят у стола, на котором стоит ведерко для шампанского. Уже очень жарко, Клэр жмурится от солнца. Ее знакомят с Дереком и женщиной, которая даже не пытается подняться. Зовут ее вроде бы Ирина, но Клэр не расслышала. Она ищет обручальное кольцо и не находит его. Женщина говорит с акцентом, она очень высокая, в хорошей форме. Дерек плотный, коренастый, он тоже англичанин, в красной футболке «Манчестер юнайтед». На запястье у него массивные, украшенные бриллиантами часы. Он как раз рассказывал анекдот и явно недоволен, что его прервали.

Вторая пара – муж и жена.

– Ларри, – представляется полный лысеющий мужчина в очках, – а это моя жена, Джоди.

Джоди улыбается Клэр, слегка повернув голову, чтобы рассмотреть девушку. На ней тоже дорогие часы. И несколько сверкающих колец. У них у всех дорогие часы. У Клэр часов нет.

Джоди лет сорок, у нее подтянутый тренированный живот, плоско уходящий в оранжевые плавки-бикини. Грудь слишком хороша, чтобы быть настоящей.

– И как же вы познакомились? – спрашивает она, отпивая шампанское.

Клэр замечает, что ногти на руках и ногах Джоди выкрашены в цвет темного золота. На подъеме и предплечьях видны выступающие вены.

– На вечеринке в Нью-Йорке несколько недель назад, – отвечает Клэр. – Это была…

– Любовь с первого взгляда, да, милая? – улыбается Клайв, обнимая ее за талию.

– Говори за себя, – игриво отвечает Клэр. – Красивых англичан, управляющих инвестиционными фондами, нынче много.

Джоди улыбается. Она здесь уже бывала. Видела других девушек Клайва. Он от себя в восторге.

– Так, друзья, – объявляет Клайв. – В доме ни крошки еды, а даже если была бы, готовлю я отвратительно, поэтому заказал нам столик. Допивайте, и поехали.

За ланчем они проводят большую часть дня. Подают икру, омаров на гриле и вино. Клайв угощает.

– Я плачу, – говорит он, когда они усаживаются, – заказывайте самое дорогое в меню.

Жарко, но они все равно устраиваются на улице, под большим зеленым тентом, откуда видна гавань, полная яхт. Клайв тычет пальцем в сторону пролива Лонг-Айленд и, дальше, Коннектикута. Это был порт китобоев, объясняет он, самый крупный на Восточном побережье.

– Основан, разумеется, англичанами. Эдаким солдатом удачи, звали его Лайон Гардинер. Его семье до сих пор принадлежит целый остров в проливе, им его даровал Карл I. Может, поэтому меня так сюда и тянет. Думаю, мы бы со стариной Лайоном подружились.

Над головой кружат чайки. Временами какая-нибудь, особенно смелая, приземляется, и ее прогоняет официант. Клэр сидит между Клайвом и Ларри, но мужчины заняты разговором, и в него, кажется, нет смысла встревать, поскольку речь идет то о вторичном рынке, то об английском футболе. И Клайв, и Дерек – страстные болельщики.

В результате Клэр выпивает больше вина, чем следовало, и начинает задумываться, когда ближайший поезд обратно в Нью-Йорк. Клайв отвезет ее на станцию или придется вызвать такси? Ему это не понравится. Она облегченно вздыхает, когда он предлагает сходить на пляж. Остальные женщины выражают неудовольствие: они не любят песок, и разве нельзя просто вернуться к бассейну? Но мужчины заставляют их смириться.

Быстро заскочив домой переодеться, Клайв бросает все необходимое в «Рейнджровер»:

– У меня единственного в округе есть пропуск на пляж, а эти чертовы копы так и норовят выписать штраф за парковку в июньский выходной.

Клэр садится сзади между Джоди и Ларри. Дерек сидит впереди, рослая Ирина примостилась на его широких коленях. Когда они приезжают на пляж, Клайв с сумкой-холодильником в руке выдвигается к воде и останавливается на крохотном пятачке свободного песка между двумя компаниями.

– Здесь сотовый прилично ловит, – сообщает он, раскладывая нейлоновый стул сложной конструкции.

Клэр держит полотенца, словно няня на пляже с нанимателями. Остальные плетутся сзади. Джоди жалуется:

– Мне сейчас все волосы вырвет к чертям. Клайв, ну зачем было сюда ехать?

Клэр смотрит на сверкающую синюю воду и мелкие волны с гребешками пены, мягко бьющие о песок. Дети играют, смеясь и ныряя в волну, а родители и няньки наблюдают за ними, стоя на мелководье. Сезон только начался, вода слишком холодная для большинства купальщиков. Безоблачное небо бесконечно сбегает за край мира. Клэр жалеет, что она здесь не одна.

– Еще вина? – спрашивает Клайв и наполняет бокалы.

Она качает головой:

– Нет, спасибо. Красиво, правда?

– Поэтому эти дома такие дорогие, зайка. Видишь вон тот? Прошлым летом его продали за сорок миллионов. А тот, что подальше, ушел год назад за двадцать. Нынешний владелец снес его и построил новый, еще больше.

– Мне такой дом не впаришь, – усмехается Ларри. – Ты знаешь, во что они обходятся? Соль, эрозия песка, ураганы, налоги? Только ушлепок, у которого денег больше, чем мозгов, купит подобное.

– Вот поэтому, старина, я и купил тот, что подальше от моря. Я – ушлепок при деньгах и при мозгах, – добавляет Клайв, подмигивая.

Подходит Джоди:

– Нам обязательно тут оставаться? У меня ужас что делается с волосами.

Клайв снял рубашку. Тело у него такое же загорелое, как лицо, мышцы подтянуты. Он поклонник фитнеса – из тех, что каждый день занимаются йогой, регулярно ходят в тренажерный зал, глотают витамины. Клэр видит, что другие женщины им восхищаются, завидуют ей. Она знает это тело, знает его на ощупь и на вкус. Но Клэр никогда не видела его вне спальни. На солнце. Она отворачивается, понимая, как хочет его. У нее руки совсем бледные. Ей никогда не удавалось загореть, как Клайву. Клэр покрывается веснушками.

– Не волнуйся за прическу, милая, – произносит он. – Тут в моде естественный беспорядок.

– Клайв, ты невыносим. Я только что сделала укладку, и недешево.

Легкий порыв ветра срывает с Джоди шляпу.

– Черт! Ларри!

Она бросает гневный взгляд на мужа, и тот кидается в погоню за шляпой.

– Что я тебе говорила? – говорит она, когда он возвращается. Это все из-за него. Он мужчина. Должен был ее защищать. Ларри кривится и просит: – Клайв, можешь отвезти нас домой? Джоди не хочет тут оставаться.

Та с победным видом стоит за его спиной, скрестив руки на груди.

Ирина, лежащая на полотенце, замечает:

– Я тоже хочу уехать. У меня песок уже везде.

– Ладно, – кивает Клайв, комично поднимая руки в знак поражения. – Прости, зайка. День на пляже закончен.

– Можно, я останусь? – спрашивает Клэр.

– Что?

– Я хочу остаться. Тут так красиво, а я давно не была на море. Ты не против? Потом могу вызвать такси, чтобы тебя не беспокоить. Я просто очень хочу погулять и искупаться.

– Холодно купаться, – возражает Клайв, глядя на часы, а потом на парковку, где уже ждут остальные гости. – Слушай, я не планировал целый день работать водителем, но могу за тобой заехать часа через полтора, когда высажу гостей.

– Да, спасибо.

Он удивлен, она это видит. Судя по всему, женщины уже давно не пытаются нарушать его планы. В его мире такого просто не должно быть. Для Клэр это – черная метка. Она понимает, что Клайв уже подумывает, кого пригласить на следующие выходные.

Все уже собрались на парковке. Он поворачивается и идет следом, волоча за собой стулья и сумку-холодильник. Теперь Клэр становится легче.

Вздохнув, она оглядывает пляж, снимает рубашку и шорты, оставшись в бикини. Голой кожей так хорошо ощущать солнце и ветер. Народу вокруг много, но она видит, что вдали толпа редеет. Клэр хочет туда и отправляется вдоль по берегу. Песок приятно похрустывает у нее между пальцами ног. Клонящееся к закату солнце греет лицо. Слева от нее разбивается волна, оказавшаяся выше других, и пенящийся прибой окатывает ее ноги. Клэр невольно взвизгивает и отпрыгивает. Она забыла, что вода может быть такой холодной, но вскоре все становится привычным.

Когда Клэр была маленькой, каждое лето они всей семьей ездили на море. Там вода тоже была холодной, даже холоднее. Снимали на неделю старый домик с тонкими стенами на мысе возле Уэлфлита. Ели омаров, ходили под парусом, в складках простыней оставался песок, отец играл в теннис старой деревянной ракеткой, и запах плесени, наполнявший дом, с тех пор всегда напоминал ей о лете. Это было давно, до того, как родители развелись.

Клэр проходит мимо сёрфингистов, качающихся на мелких волнах, как тюлени, и смотрит на них. Один начинает грести и нетвердо встает, когда накатывает волна. Ему удается продержаться несколько секунд, потом он падает. Хорошенькая девушка с длинными, выгоревшими на солнце волосами хлопает в ладоши и свистит. Клэр думает, как здорово было бы уметь кататься на доске. Если бы только найти время. Она хорошая лыжница, а в старших классах занималась танцами, так что знает: с чувством равновесия у нее все в порядке, ноги сильные.

Перебравшись через покрытый водорослями мол, тянувшийся в океан, Клэр выходит на почти пустой участок пляжа. Вдали виден еще один мол, а за ним большая лагуна. На ограде из сетки-рабицы висят предупреждающие знаки, призывающие не тревожить птиц, которые называются «желтоногий зуек». На дюнах за спиной Клэр высятся внушительные дома, но на мгновение ей кажется, что весь этот пляж – ее.

Солнце печет, и она решает поплавать, чтобы освежиться. Вода слишком холодная, чтобы просто зайти. Клэр медлит на берегу, подстраиваясь под волны и набираясь храбрости. Дождавшись момента, бежит в воду, неловко переставляя ноги в пенящейся воде, и ныряет в прибой. Вздрагивает от холода, однако яростно толкается ногами и выплывает из буруна. Пока она борется с водой, ощущая соль на губах, тело ее делается словно сильнее и чище. Клэр пробует плыть брассом, но течение слишком сильное, ее толкает назад, и она понимает, что почти не продвинулась. На мгновение ей становится не по себе, она думает, сможет ли выбраться на берег. Понимая, что борьба с течением ее только обессилит, Клэр плывет вдоль берега, пока течение не ослабевает. Когда она перестает его чувствовать, то ложится на воду, позволяет волнам донести ее до берега и, спотыкаясь, выходит из воды.

– Тут лучше быть поосторожнее.

Клэр оборачивается и видит мужчину лет сорока. Он хорошо сложен, в песочных волосах пробивается седина. Мужчина кажется знакомым. Она уже видела это лицо.

– Здесь быстрина, – объясняет он. – Я за вами наблюдал с тех пор, как вы вошли, вдруг что пойдет не так. Но вы, похоже, можете о себе позаботиться.

– Спасибо. Пару секунд я не была в этом уверена. – Клэр делает глубокий вдох и чувствует, что страх исчез. Она улыбается. Привлекательный мужчина.

– Я и не знала, что это пляж с обслуживанием. Вы, спасатели, тут на зарплате или работаете сдельно?

Он смеется:

– Только за чаевые.

– Жаль. У меня, как видите, денег при себе нет.

– Вы не поверите, как часто мы, спасатели, это слышим. Может, следует сменить работу на более прибыльную.

– Разработайте линию купальников с карманами.

– Это мысль. Внесу предложение на следующем съезде спасателей.

– Обязательно. Подумать страшно, сколько спасателей голодает, спасая людей даром. Несправедливо.

– Что ж, мы этим занимаемся не ради денег, а ради славы – и ради благодарности, разумеется.

– Тогда еще раз спасибо, что почти спасли меня.

Мужчина слегка кланяется.

– Мне было почти приятно. Счастливо оставаться. Держитесь подальше от быстрин.

Он уходит по пляжу в сторону лагуны. Клэр смотрит, как он удаляется, и видит, что мужчина присоединяется к компании возле каких-то каноэ. Ей становится зябко. Она передергивает плечами, жалея, что не взяла полотенце. В любом случае надо идти обратно. Уже поздно. Не нужно заставлять Клайва ждать.

Вечером они собираются в кухне, готовясь к отъезду.

– Куда мы идем? – спрашивает Клэр.

Она в простом белом платье с глубоким вырезом на небольшой груди. Появляется безмятежная Джоди. Она простила Клайва.

– На вечеринку. У одного писателя, моего знакомого. Жена у него роскошная.

– Я хочу в клуб, – надувается Ирина, которая красит губы, глядя в зеркальце пудреницы. – Друзья сказали, что тут есть хорошие. Отвезешь меня, милый?

Это она говорит Дереку, над которым возвышается, поглаживая его редеющие волосы. Он бурчит что-то, соглашаясь.

– Так что, в ночной клуб?

– В клубах до полуночи все равно никакой жизни, – замечает Клайв. – У нас полно времени.

– Что он написал? – спрашивает Клэр.

– Кто?

– Твой друг писатель. Может, я читала?

– Он сочинил книгу, в прошлом году вышла. Какую-то большую премию взяла, по-моему. У меня руки не дошли почитать.

– Как его зовут?

– Гарри Уинслоу. Слышала?

– Да. Он написал «Смерть избранной обезьяны». Она получила Национальную премию по литературе. Мне очень понравилось.

– Мне – нет, – заявляет Джоди. – Помнишь? – обращается она к Ларри. – Я пыталась это читать на Ангилье. Скучища смертная.

– Ну, должен признаться, мои литературные пристрастия лежат в области Дика Фрэнсиса и Джеки Коллинз.

Непритязательный Клайв спешит на помощь, но Клэр просто так не сдается.

– Откуда ты его знаешь?

– Гарри? Он славный. Смешной до ужаса. Жена – просто отпад. Я даже не помню, как мы познакомились. Наверное, встречались на вечеринках. У них тут дом. Ее семья владела им много лет, как я понял, но здесь к этому относятся проще, чем в Англии.

– А потом в ночной клуб, да? – вставляет Ирина.

– Обязательно. Поедем в ночной клуб, и вы с Дереком сможете зажигать до рассвета.

Дом восхитителен. Живой, любимый. Небольшой, в два этажа, обшивка потемнела от старости, отделка белая. Дорожка заставлена машинами, некоторые припаркованы прямо на газоне. Мальчик, вооруженный фонариком, сын хозяев, помогает найти дорогу. Сквозь высокие деревья едва видно в сумерках открытое поле. Воздух пахнет морской солью, слышно океан. Клэр хочется вернуться сюда днем. Она знает, тут будет чудесно.

Внутри обнаруживаются геологические пласты, оставленные несколькими поколениями. На стенах, обшитых деревянными панелями, висят семейные сокровища. Кажется, будто содержимое нескольких больших домов слили в один. Старые портреты и фотографии мужчин с усами, в высоких воротничках, женщин в соломенных шляпках и с шиньонами, промышленников, забытых кузин. Рисунки, изображающие призовых, давно умерших лошадей. Плакаты; книги повсюду – на полках, стопками на полу. Модели самолетов, фарфоровые китайские львиные собаки, старые журналы, удочки, теннисные ракетки и пляжные зонтики свалены по углам. Все это заливает мягким светом огромная пыльная лампа со стеклянным колпаком. Детские игрушки, поцарапанные столики, потертые стулья, груды парусиновых туфель, мокасинов и резиновых сапог. Здесь пахнет настоявшейся за годы плесенью, морем и дровяным дымом.

Клэр входит последней. Из дальних комнат долетает шум вечеринки. Клайв приобнимает ее за спину и подводит к мужчине с песочными волосами. Он пожимает руки остальным.

– Это мой спасатель!

Он выше, чем ей запомнилось. В старом блейзере пуговицы не хватает, манжеты обтрепались.

– Спасли кого-нибудь сегодня вечером?

– Парочку. Умирали от жажды.

Клэр хихикает.

– Клайв, я с ним встретилась сегодня на пляже. Так получилось, я полезла купаться не в том месте и могла утонуть.

– Ты не сказала.

– Это мое доброе дело на сегодня, Клайв, – улыбается мужчина. – Хорошо, что она прекрасно плавает. Я боялся, мне придется ее вытаскивать из воды. В прошлом году там утонул мальчик.

– Так вы – Гарри Уинслоу?

Теперь Клэр понимает, почему он показался ей знакомым.

– Да. А вы кто?

Он широко улыбается. На подбородке у него старый шрам. Глаза серые. Легкий намек на морщины. Он протягивает руку с чистыми ногтями. На загорелом запястье вьются золотистые волоски.

Рука Клэр тонет в его руке, пока она представляется, чувствуя себя уже не очень уверенно. Удивляется, какая у него мозолистая ладонь. Он уже не похож на человека, с которым она познакомилась на пляже. Стал в ее глазах значительнее.

– Что ж, Клэр, добро пожаловать. Что вам налить?

– Извините, – говорит Клайв, – я тут увидел одного человека. Присоединюсь к вам позднее. – Не дожидаясь ответа Клэр, он исчезает, учуяв запах денег.

– Так как насчет выпить?

Клэр идет за Гарри в маленькую гостиную со старым кирпичным камином, выкрашенным в белый цвет. Видит большие потертые диваны и удобные кресла для чтения. Гарри подходит к столу, заставленному бутылками и бокалами, там же стоит ведерко для льда. Пол покрывает выцветший восточный ковер. Гости собрались на веранде и на газоне за домом. Клэр принимает бокал белого вина. Гарри пьет виски со льдом из низкого стакана с толстыми стенками.

– Я читала вашу книгу, – произносит она.

– Правда? Надеюсь, вам понравилось.

Скромничает. Играет на публику, Клэр сразу видит. Он исполнял этот номер много раз, с разной степенью искренности. Ему уже приходилось вести этот разговор. Его книгу прочитали многие. Она получила премию. Тысячам, а может, и миллионам она понравилась, кого-то привела в восторг. Успех стал его щитом, его даром. Он делает его на зависть объективным.

– Да, очень.

– Спасибо.

Гарри улыбается, будто родитель, услышавший об успехах ребенка в школе. Все это больше не в его власти. Книга живет своей жизнью.

Он оглядывается. Он ведь хозяин. Нужно подойти к гостям, обеспечить напитками, перезнакомиться со всеми, поделиться историями. Но Клэр хочется, чтобы Гарри остался. Задает ему вопросы, узнает о нем побольше. Каково это, когда твой талант признан, когда твоя фотография на обложке книги? Когда вокруг тебя поднимают шумиху друзья и незнакомцы, когда у тебя такое лицо, такие руки, такое тело, такая жизнь? Но она не находит слов и смутилась бы, если бы нашла.

– Откуда вы? – Гарри отпивает виски. Так дядя мог бы спросить, в какой школе будет учиться его племянница.

– Городок рядом с Бостоном.

– Нет, я имел в виду, где вы живете?

– А. – Клэр краснеет. – В Нью-Йорке. Снимаю квартиру с подругой по колледжу.

– Давно знаете Клайва?

– Нет. Мы познакомились на вечеринке, в мае.

– Вот как, – кивает Гарри. – Он вроде бы очень успешен в том, чем занимается. Должен признать, в бизнесе я не понимаю ничего. В вопросах денег безнадежен. Всегда был.

Подходят другие гости. Интересный мужчина и красивая экзотическая женщина с туго стянутыми темными волосами.

– Прошу прощения, – говорит мужчина.

Они знакомы.

– Милый, – произносит женщина, подставляя Гарри щеку для поцелуя. – Чудесная вечеринка. Мы бы так хотели побыть подольше. Няня, – объясняет она. – Ты же знаешь, каково это.

Они смеются над шуткой для своих. Так богатые жалуются на то, что трудно найти приличную прислугу, или на дороговизну полетов частным самолетом.

Пара уходит.

– Прошу прощения, – говорит Гарри. – Надо принести еще льда. Веселитесь.

– Я всегда следую советам спасателей, – улыбается Клэр, в шутку отдавая честь, но глядя ему в лицо и ловя его взгляд.

Он поворачивается, но, сообразив, что оставляет ее одну, восклицает:

– Вы же не познакомились с Мэдди! Давайте я вас представлю. Пойдемте.

Получив отсрочку, Клэр радостно идет за ним сквозь толпу в кухню. В отличие от гостиной тут горит яркий свет. На стенах висят медные кастрюли. Старый холодильник украшают детские рисунки. На полу клетчатый линолеум. Здесь собралось небольшое трудолюбивое общество: кто-то сидит у длинного стола, кто-то режет, кто-то моет посуду. На изрубленном мясницком столе лежит большой окорок. Это старая кухня. Обветшавшая и гостеприимная. Клэр представляет, как тут празднуют День благодарения.

– Любимая, – говорит Гарри.

Женщина, достающая что-то восхитительно пахнущее из духовки, распрямляется. Она в фартуке, о который вытирает руки. Выше Клэр и ослепительно красива. Длинные рыже-золотые кудри, еще влажные после душа, светлые голубые глаза. Никакой косметики. Аристократическое лицо.

– Мэдди, это новая подруга Клайва.

Гарри забыл, как ее зовут.

– Клэр, – произносит она, выступая вперед. – Спасибо, что позволяете тут находиться.

Мэдди подает ей руку. Ногти коротко срезаны и не накрашены. Клэр замечает, что она босиком.

– Здравствуйте, Клэр. Я Мэдилин. Рада, что вы пришли.

Она потрясающая. Напоминает Клэр Венеру Боттичелли.

– Ей понравилась моя книга, – сообщает Гарри. – С покупателями надо хорошо обращаться.

– Конечно, милый, – кивает Мэдди и поворачивается к Клэр: – Хотите помочь? Как обычно, небольшая вечеринка для своих, которую затеял мой муж, превратилась в оргию. Их надо накормить, а то они тут все разнесут. – Она театрально качает головой и улыбается Гарри.

– Лучшая жена в мире, – с восторженным вздохом замечает он.

– Я с радостью, – отвечает Клэр.

– Отлично. Нужно, чтобы кто-нибудь разложил по тарелкам яйца со специями. Они в холодильнике, а тарелки в кладовке. И не переживайте, если что-то уроните, здесь нет ничего ценного.

– Ты замечательный боевой командир, – говорит Гарри, целуя жену в щеку. – А мне нужен лед.

– И вино проверь! – кричит она ему вслед. – Мы уже прикончили два ящика. И где ящик водки? Я думала, он под лестницей.

Она начинает выкладывать канапе из духовки на поднос.

– Что-нибудь еще сделать? – Клэр принесла яйца со специями.

– Да. Фил, – обращается Мэдди к мужчине с посудным полотенцем в руках. – Пусть этим пока займется Клэр. Отнеси это и поставь на буфет.

Она поворачивается к Клэр:

– Вы тут впервые?

Та кивает.

– Тут очень красиво.

– Сейчас все богаче, чем когда я была маленькой, – говорит она, нарезая хлеб и отводя тыльной стороной запястья волосы с лица. – Тогда вокруг были сплошные фермы. Через дорогу – молочная ферма. Мы ходили помогать дояркам. А теперь тут все поделили между миллионерами. Передайте мне тарелку, пожалуйста.

– Вы здесь всегда жили?

– Приезжали на лето. Это был домик прислуги. А моя семья владела большим домом неподалеку.

– Что-то случилось?

– То, что всегда случается. Мы с братом Джонни были вынуждены продать дом, чтобы заплатить налог на землю, но этот домик сумели сохранить. Я бы не вынесла, если бы мне пришлось со всем этим расстаться. Правда, Уолтер?

Вот тут-то и появляюсь я.

У каждой истории есть рассказчик. Тот, кто сядет и запишет, когда все закончится. Почему в этой истории рассказчик именно я? Потому что это история моей жизни – моей и тех, кого я больше всего люблю. Я постарался быть как можно точнее в своем рассказе. Не во всех событиях я участвовал сам – но, когда стал известен финал, мне пришлось восстанавливать утраченные фрагменты по взглядам, которые в тот момент ничего для меня не значили, по воспоминаниям, вернувшимся с новым значением, по старым блокнотам, предложениям, нацарапанным в записных книжках и на обороте старых фотографий. Так было даже с Гарри, хотя он об этом не подозревал. У меня не было выбора, кроме как найти во всем произошедшем смысл. Но поиски смысла никогда не бывают простыми, особенно в данной истории.

Я подхожу, хватаю канапе и сую в рот. Бекон с чем-то еще. Вкусно.

– Конечно, милая. Все, что скажешь.

– Ой, замолчи. Не выставляй себя дураком.

Потом она обращается к Клэр:

– Уолтер – мой юрист. Он все об этом знает. Прощу прощения, Уолтер Жерве, это Клэр. Уолтер – мой старейший друг.

Это правда. Мы знаем друг друга с детства. Я живу в соседнем доме.

– Добрый вечер, Клэр, – произношу я. – Смотрю, Мэдди вас уже привлекла к подневольному труду на бар и гриль Уинслоу. Я отказываюсь и пальцем шевельнуть, разве что присоединить его к четырем, уже обнимающим стакан, где позвякивает лед.

Мне нравится воображать себя остроумным и немного ленивым. На самом деле я ни то ни другое. Маска, какая мне нужна для защиты. По сути, я очень скучен и одинок.

– Я не против. Я тут никого не знаю, поэтому лучше помогу, – говорит Клэр.

– Повезло вам, – улыбаюсь я. – Я тут знаю слишком многих. Этим, наверное, и объясняется то, что я прячусь в кухне.

– Уолтер – жуткий сноб. По-моему, он не заводил себе друзей с младшей школы, – замечает Мэдди.

– Ты права. В любом случае, к тому времени я знал уже всех, кого следует знать.

– Клэр пришла с Клайвом.

– Вот, пожалуйста. Я с ним только что познакомился. Он мне не нравится.

– Вы меня не знаете, – говорит Клэр.

– Вы правы, не знаю. А нужно?

Скажу кое-что о Клэр: она вообще-то красивая, но в ней есть что-то еще, что выделяет ее из толпы. В нашем мире красота обыденна, как кредитная карта. Я попробую сформулировать позднее.

– Вам решать. Но в школу мы вместе не ходили, так что у меня, похоже, мало шансов.

Она улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Клэр мне нравится. Ничего не могу с собой поделать. Я велю Мэдди прекратить работать. Она вечно работает. Демон активности.

– Хорошо. – Она откладывает нож. – Все равно еды в доме больше нет. Остался только луфарь в морозильнике.

– А они хороши, только если мариновать в джине. Как я.

Почему всегда выставляюсь при ней дураком? Дело ведь не в том, что я красуюсь. Нет, красуюсь я сейчас перед Клэр.

– Уолтер, хватит стоять и нести чушь, принеси нам с Клэр выпить. – Мэдди обращается к Клэр: – Он отличный юрист.

Я бы мог об этом не упоминать, но решил оставить. Это смиряет мое эго. Я получил очень хорошее образование, и я опытный юрист. Я зарабатываю неплохие деньги. Мне это не то чтобы нравится. Чужие проблемы по крайней мере не дают слишком много думать о своих.

Я возвращаюсь с бутылкой вина.

– Идемте наружу, бежим от толпы, – говорю я Клэр. – И ты тоже, Мэдди.

Мы втроем выходим через кухонную дверь. Стоим на сырой траве. Теперь и Клэр сняла обувь. Мэдди закуривает сигарету. Она пытается бросить. Вечеринка шумит с противоположной стороны дома. Здесь темнее. Большое дерево, на котором висят качели, виднеется в тени. Луна и миллионы звезд наполняют небо. Вдали видны огни большого дома.

– Дом ваших родителей? – спрашивает Клэр.

Мэдилейн кивает.

– А слева дом Уолтера. Мы выросли по соседству. Но он свой сохранил.

Слишком темно, чтобы разглядеть мой дом сквозь заросли деревьев.

– Юриспруденция не так блистательна, как писательское ремесло, однако обеспечивает стабильный доход, – замечаю я.

– Не верьте, – усмехается Мэдилейн. – Уолтер непристойно богат. Даже если бы он не работал юристом.

Мой прапрадед основал «Тексако». В отличие от многих других семей мы умудрились не потерять свои деньги.

– Не выдавай все мои секреты, Мэдди. Я хочу, чтобы Клэр полюбила меня, а не мои деньги.

– Жаль, что любить в тебе, кроме денег, особенно нечего.

Клэр молчит. Ей нравится происходящее. Словно стоишь у костра; ее согревает наша дружба, она благодарна, что мы делимся ею с ней. Клэр кажется, будто она могла бы всю ночь стоять и слушать наши дружеские перепалки, не желая возвращаться в мир, существующий за пределами этого дома.

Но о чем она думает в действительности? Так легко понять, что на уме у Мэдди. У нее нет жилки обманщика. А эта будет посложнее. Она более закрыта.

Полночь. Толпа поредела. На старой плетеной мебели в углу веранды собралась небольшая компания. Гарри в центре. Семейная пара, Нэд и Сисси Траскотт. Нэд был соседом Гарри по общежитию в Йеле. Крупный мужчина, футболист. Сейчас стал банкиром. Я несколько раз за большие деньги защищал интересы его фирмы. Несмотря на это, отношения у нас теплые. И Нэд, и Сисси мне очень по душе. Клэр сидит с ними, слушает. Громко смеется, показывая красивые зубы. У нее славный смех. Напоминает серебряный колокольчик. Говорит Гарри. Он прекрасный рассказчик.

Подходит Клайв. Топчется перед ними, похоже, не очень твердо держится на ногах, ждет возможности заговорить. Все уже изрядно выпили.

– Привет, Клайв! – восклицает Гарри. – Садись.

Гарри тоже пьян, но держится хорошо. Всегда умел. Завтра встанет в шесть, будет насвистывать в кухне.

– Нет, спасибо, – говорит Клайв. – Спасибо за вечер. Клэр, нам пора. Я обещал, что мы поедем танцевать, помнишь?

– А нельзя остаться? На минуточку? Мне так весело.

– Оставайтесь, выпьем еще по одной, – приглашает Гарри. – Зачем вам ехать на танцы? Можете и здесь потанцевать.

– Спасибо, – произносит Клайв, заставляя себя улыбнуться. – Гости хотят обойти все злачные места. Освоить Хэмптон.

– Как хотите.

– Идем, Клэр.

Она неохотно поднимается.

– Спасибо большое, Гарри. Пожалуйста, передайте Мэдди, что я была очень рада с ней познакомиться.

Гарри тоже встает.

– Конечно. Рад, что вы смогли к нам выбраться. Осторожнее на стремнинах.

Они уходят, и Гарри принимается рассказывать очередной анекдот.

2

Проходит несколько недель. Субботнее утро. Клэр взяла напрокат машину. Она едет в дом Клайва. Они не виделись с тех самых выходных. Он был в отъезде, сказал, что на Дальнем Востоке. Или в Восточной Европе? К удивлению Клэр, Клайв опять ее пригласил. Она готова была отказаться, но он ей сообщил, что их пригласили на ужин к Уинслоу. Откуда я об этом знаю? Меня тоже пригласили. Забавно, но мне кажется, что идея была моя.

– Зачем тебе брать машину? – возразил Клайв.

Трата для нее была существенной, но Клэр настояла на своем. Она не объяснила ему, почему. Позднее рассказывала мне, что ее раздражало ощущение, будто она от него зависит, что ей хотелось иметь возможность ехать, куда она захочет и когда захочет.

Клэр уже подъезжала к Саутхэмптону и попала в затор на шоссе, начав жалеть, что решила поехать на машине. Солнце стоит высоко над чахлыми щетинистыми соснами, растущими вдоль шоссе, отражается от крыш дорогих машин, направлявшихся на восток, закрывающих ей путь сплошным потоком. Они ползут мимо заправок и мотелей, автосалонов и дорожных указателей. С дороги ничего интересного не увидишь. По другую сторону разделителя мчатся в противоположную сторону автомобили. Клэр жарко, она раздражена. Даже радио выводит ее из себя.

Когда Клайв позвонил, она уже почти перестала о нем думать и готова была двигаться дальше. Дана, ее соседка, сказала, что богатого красивого англичанина с домом в Саутхэмптоне бросит летом только дура. Можно подождать хотя бы до осени.

Она спрашивает себя, уже не первый раз, почему это делает. Понимает, что займется с Клайвом сексом. Любовник он опытный, хотя и эгоистичный, но Клэр потеряла к нему интерес. Это ничего не будет значить, просто небольшая плата за доступ. Она раздвинет перед ним ноги, а потом, когда он сделает свое дело, сдвинет их и уснет, и оба получат что хотели. Я ее хорошо представляю. Клэр будет издавать все положенные звуки, царапать ему спину, должным образом задыхаться и одобряюще стонать. Она не такая, какой кажется.

Кто же она? Наполовину француженка, как она мне расскажет позже. Гордится этим. Это придает ей экзотический шарм. Ее отцом был американский офицер с ирландской фамилией, выпускник колледжа, неотразимо выглядевший в форме и щедро тративший свое скромное жалованье. Ее родители познакомились, когда он получил отпуск на базе в Германии и отправился в Париж. Мать Клэр была моложе, только закончила монастырскую школу. Единственный ребенок, к тому же поздний. Отец – профессор Эколь Нормаль Суперьер. Они жили в старом доме в Аньер-сюр-Сен, пригороде, который известен в основном потому, что там расположен семейный особняк Луи Виттона. Я там бывал. Удивительно буржуазное место.

Родители Клэр поженились незадолго до увольнения отца в запас. Скромную свадьбу отметили в местной католической церкви. Шафером тоже был солдат. Пришлось делать все второпях, пока маленькая выпуклость, из которой получилась Клэр, была почти незаметна под платьем. Вскоре они переехали в его родной город в Массачусетсе, недалеко от Вустера. Затем появился второй ребенок, младший брат Клэр. Но ее мать так и не смогла привыкнуть ни к суровым зимам, ни к замкнутым обитателям Новой Англии. Ей тяжело давался язык. Она говорила с сильным иностранным акцентом. Клэр помнит, как мать часами пряталась в своей комнате, когда город накрывали долгие темные месяцы. Она начинала улыбаться лишь с наступлением весны. Отец Клэр все это время боролся. Он работал продавцом, потом брокером. Они купили новый дом – большой, в викторианском стиле, в унылом районе. Отец был успешен, но так и не разбогател. Бывали годы получше и годы похуже. Зеленый «Ягуар», украшавший одно время дорожку к дому, сменился «Бьюиком». У Клэр была своя комната, у брата тоже. Клэр ходила в школу, получала хорошие оценки, выучилась кататься на коньках и целоваться. Мать учила их французскому и водила по воскресеньям на мессу.

Каждый год мать Клэр ездила в Париж к родителям. Она брала с собой обоих детей. Клэр ненавидела эти поездки. Бабушка и дедушка казались ей старыми и далекими, обломками другого века, другой жизни. Однако ей нравилось гулять по парижским улицам и паркам. Этот мир был чем-то невообразимым для ее одноклассников, которые не выезжали за старые фабрики, окружавшие городок. Им и Бостон казался далеким, как луна. Клэр видела французских мальчиков своего возраста и представляла, что встречается с ними и они ее ждут. Они позволили бы ей курить их сигареты и ездить на заднем сиденье своих мотоциклов, а она изо всех сил держалась бы, сцепив руки на чьем-то плоском и твердом животе. Вместо этого они с матерью и братом послушно ходили по Лувру и сидели в кафе, где всегда заказывали комплексный обед. Однажды ради особого случая к ним присоединился отец, и они все вместе отправились на неделю в Ниццу, к морю. К тому времени дедушка уже умер, и бабушка от всех отстранилась, сидела в старом кресле у окна в мрачной гостиной среди черствого печенья и запаха тления. Это была их последняя поездка. Вскоре родители развелись.

Отец снова женился. Переехал в Бельмонт, у них с женой родилась дочь. Он начинал все заново. Клэр было шестнадцать. Она жила с матерью в старом доме и виделась с отцом по праздникам и в дни рождения. Когда через два года настало время поступать в колледж, Клэр уже знала, что любовь просто так не дается. Если хочешь любви, ее надо брать самой. Защитный панцирь, который она понемногу отращивала, окончательно затвердел. Клэр не обижалась на отца. Понимала, что им нечего сказать друг другу. Через несколько недель после того, как она перебралась в Нью-Йорк, он прислал ей чек на небольшую сумму. В короткой записке говорилось: «Надеюсь, это поможет тебе на первых порах», – но Клэр много месяцев не обналичивала чек, хотя зарплата у нее была маленькая, а потом и вовсе порвала его. Отец никогда о нем не упоминал.

Пока Клэр училась в колледже, мать переехала к бабушке, чтобы ухаживать за ней. По завещанию ей отошло немного денег и квартира, которую мать после смерти бабушки продала. Она больше не выходила замуж. Клэр к ней однажды ездила. Мать жила недалеко от Парижа, в бывшей королевской резиденции – городке Санлис, в квартирке возле собора. Она постарела, но казалась более спокойной. На шее носила золотой крестик. Они с Клэр походили скорее на старых подруг, чем на мать и дочь. Когда Клэр уезжала, мать молча обняла ее.

Все это происходило много лет назад. Теперь Клэр принадлежала к независимым женщинам, работающим в городах без всяких гарантий и наставников, надеющимся, что их ждет любовь, а если не любовь, то хотя бы успех. Она не была неразборчива в связях, но доступна, что объясняет появление Клайва и мужчин, которые были до него и, без сомнения, появятся после него.

Добраться оказалось сложнее, чем Клэр предполагала. Когда она подъехала к дому Клайва, они уже опаздывали к ужину.

– А ты не слишком торопилась, – говорит Клайв, для порядка целуя ее в щеку.

Он уже одет, в руке у него бокал шампанского. Ей он не предлагает.

– Извини, пробки, – произносит она, устремляясь в спальню, чтобы быстро принять душ и переодеться.

Через пять минут Клэр сбегает с крыльца, неся в руках туфли. Клайв ждет в машине, включив двигатель.

– Готова? – спрашивает он, даже не дождавшись, пока она захлопнет дверцу, и жмет на педаль.

Гравий летит из-под колес на траву. Клэр мазнет по губам помадой и причешется уже в машине.

– Я тебе говорил, глупо было связываться с автомобилем, – замечает Клайв. – Я бы тебя мог забрать со станции.

Она не обращает на его грубость внимания. Она приехала не ради него.

Когда они добираются до дома Уинслоу, еще светло. Небо на западе окрашивается в удивительные сочетания оранжевого и фиолетового. Гарри встречает их у дверей. Он не беспокоится о времени.

– Заходите! – приглашает Гарри.

У него мокрые после душа волосы. Голубая рубашка липнет к влажной коже. Нос обгорел на солнце.

– Вы поглядите, какой закат, – говорит он, словно это его подарок.

Клэр подставляет ему щеку для поцелуя и чувствует, как его губы слегка касаются ее кожи.

– Большое спасибо, что пригласили, – произносит она. – Я так обрадовалась, когда Клайв мне сказал.

– Всегда рады, – улыбается Гарри. – Вы произвели впечатление на Мэдди. Давайте я вам обоим чего-нибудь налью.

Дом кажется ей еще волшебнее, чем прежде. Нет толчеи, нет гостей, которые болтают, смеются и флиртуют. Сегодня вечером дом снова стал собой – тихим, уединенным, где живет семья, где делятся тайнами и хранят их. Клэр видит на стене небольшую картину, которую в тот раз не заметила. Морской пейзаж. На выцветшей раме со сложной резьбой видна маленькая медная табличка с именем художника. Уинслоу, Гомер. Клэр удивлена и потрясена. Ей хочется все осмотреть, изучить фотографии, понять этот язык.

Гарри стоит возле бара. У нас есть старая шутка. Каждый раз, когда кто-нибудь из нас оказывается в Венеции, он идет в знаменитый «Бар Гарри» недалеко от Сан-Марко и крадет пепельницу или бирдекель[1], чтобы привезти в здешний бар. На стене висит фотография Гарри, с видом собственника стоящего перед двойными дверями с матовым стеклом и улыбающегося во весь рот. Мэдди сфотографировала его во время медового месяца.

– Отличный день, – говорит Гарри. – Нэд взял в Монтоке лодку напрокат, и мы поймали по акуле. Господи, до чего здорово! – Он открывает бутылку вина и морщится. – Только руку распорол ко всем чертям.

Гарри показывает ладонь. Клэр и Клайв видят, какая она красная и ободранная. Клэр тихо, бережно берет Гарри за руку и держит ее, поглаживая израненную кожу.

– Очень больно, наверное, – произносит она.

– На вид страшнее, чем на самом деле. – Он убирает руку и берет стакан. – Красное – это большей частью йод.

– Что будете делать с акулой? – спрашивает Клайв.

– Собираемся сделать чучело. Повесим вон там. Будет о чем вспомнить. Вы же знаете местных. Они ума лишатся из-за нее, – добавляет он со смехом.

Они выходят на веранду. На лужайке Нэд осторожно бросает крученые мячи маленькому светловолосому мальчику. Клэр узнает его – это мальчик, который ходил с фонариком на вечеринке. Увидев их, мальчик машет рукой.

– Это Джонни, – объясняет Гарри. – Джонни, иди сюда, поздоровайся с гостями.

– Здравствуйте, – говорит Джонни мягким тоном, протягивая руку, как его учили. Он стесняется. Не смотрит в глаза.

– Привет, приятель! – восклицает Клайв.

– Здравствуй, Джонни, – говорит Клэр, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним одного роста. – Я Клэр. Сколько тебе лет?

Я наблюдаю за ней. Она умеет обращаться с детьми. Это сразу видно. Наверное, во время учебы в колледже Клэр подрабатывала помощницей по дому. Дети ее, конечно, любили.

– Восемь, – тихо отвечает он, но хотя бы смотрит Клэр в лицо, – но уже почти девять.

– Почти девять? Совсем большой. Мне двадцать шесть. Что ты любишь? Я люблю ходить под парусом и читать.

– Мой папа пишет книги.

– Знаю. Я читала его книгу. Замечательная.

Джонни улыбается. Гарри кладет руку сыну на плечо.

– Так, дружок. Пора ужинать. Что надо сказать?

– Спокойной ночи. Было приятно познакомиться.

Джонни уходит в дом. Клэр смотрит ему вслед, уже совершенно очарованная. Он – мой крестник.

Подходит Нэд. Несмотря на свои размеры, он удивительно быстрый. Я видел, как он играет в теннис. До сих пор может обыграть соперника, который моложе и легче.

– Привет!

Обращаясь к Гарри, он говорит:

– У него получается все лучше. Еще попадет в команду.

Тот рассеянно улыбается. Клэр понимает, что Гарри думает о другом.

– Хоккеисты умеют все то же самое, что и футболисты, но только на льду и задом наперед, – произносит он. Потом поворачивается к Клэр и Клайву: – Вы бы видели, как Джонни бьет щелчок.

– Щелчки для девчонок, – усмехается Нэд.

Они говорят на жаргоне своей юности. Два бывших спортсмена. Члены «Дельта Каппа Эпсилон». Гарри играл в хоккей. На выпускном курсе был капитаном команды.

Я помню долгие холодные вечера на арене «Ингаллс», когда мы с Мэдди жались друг к другу под пледом, попивая бурбон из моей фляжки, и смотрели, как Гарри катается. Он был хорош, очень хорош. Она от него глаз не могла отвести. Волосы у него тогда были длиннее и светлее. Забивая гол, Гарри каждый раз поднимал голову, ища ее одобрения, в глубине души зная, что иначе и быть не может. Они уже были неразлучны.

Мэдилейн Уэйкфилд была самой красивой девушкой в школе. Она везде была самой красивой, куда бы ни пришла. Мужчины увивались вокруг нее, но она выработала иммунитет к этому вниманию. Редакторы журналов и фотографы звали ее в модели, но Мэдди всегда отказывалась. Считала, что красота – не ее заслуга. Красоту просто надо принять к сведению, как то, что ты левша, например. Она не думала о своей красоте. Другие девушки наряжались для вечеринок, брали друг у друга одежду, вдевали серьги, которые для особого случая вытащила из шкафа мама, а Мэдди даже не пыталась это делать. Обычно она была в старой отцовской рубашке, мешковатом свитере и джинсах. И все равно, где бы Мэдди ни появилась, мужчины забывали о своих спутницах и смотрели на нее, хотя не у многих хватало духу подойти познакомиться. Было в ней что-то отличное от других, ее настоящую за красотой способен был различить не каждый.

Я-то видел. Мы всегда хотели поступать в Йель вместе, но после того, как Мэдди окончила школу для девочек в Мэриленде, а я свою в Массачусетсе, реальность оказалась даже едва ли не лучше мечты. У нее тогда была машина. Классическая красная «Эм-Джи» с откидным верхом, которую ей подарила бабушка. Первый курс превратился в неясное мелькание выходных на Манхэттене, ночных клубов и затуманенных гонок по шоссе, когда мы в последнюю минуту выезжали, похмельные и веселые, в понедельник утром на занятия.

А на втором курсе Мэдди влюбилась в Гарри. Мы учились в разных колледжах. Он в Девенпорте, мы с Мэдди в Джонатан-Эдвардс. Мы его, конечно, видели. В баре «Мори», где он обычно был окружен друзьями, пил пиво или праздновал очередную победу. Гарри был популярен, и, честно говоря, заслуженно. Мэдди его сразу невзлюбила, в чем я должен был бы увидеть знак.

– Он только о себе и думает, – заявила она в один из наших вечеров, проведенных вдвоем, как это чаще всего и бывало.

Она хотела высмеять его, презирать его за то, что видела в себе самой. Но, оборачиваясь назад, я понимаю, что они были похожи на двух львов, ходящих кругами друг вокруг друга. Все шло или к смерти, или к одной жизни на двоих.

Мэдди и я остались друзьями – разве могло быть по-иному? Она составляла мне компанию по ночам с тех самых пор, как впервые вылезла из своего окна на втором этаже, чтобы пойти со мной ловить светлячков. В детстве мы тихо выкатывали велосипеды по гравийной дорожке и устраивали полуночный побег на пляж, где жгли костер из выброшенного морем дерева и слушали, как плещут о берег волны, пока мы делимся сокровенными мыслями и мечтами.

Правда, нам приходилось вести себя осторожно. Мои родители часто уезжали, и я оставался на попечение Женевьевы и Роберта, бездетной швейцарской пары, которая присматривала за домом. Низкорослая, крепко сбитая Женевьева готовила еду, Роберт водил машину и ухаживал за садом. Оба они к десяти часам уже ложились спать и полагали, что я тоже лег. Я был единственным ребенком, пухлым книгочеем, так что едва ли они могли вообразить, будто у меня есть тайная ночная жизнь. С отцом Мэдилейн было сложнее. Он ее бил, если ловил, когда она пыталась удрать. Однако ее это не останавливало.

Однажды мы играли в теннис, и я увидел рубцы на ее бедрах, когда она наклонилась поднять мяч. Он бил ремнем. Я хотел как-то с этим разобраться, но Мэдди уверила меня, что все в порядке, и вообще, давай еще сет. Господи, какая она была храбрая! Да она и сейчас такая.

Ужин великолепен. Свежевыловленная рыба-меч, помидоры и кукуруза, горячий хлеб и мороженое, запиваем мы это все холодным, отдающим сталью белым вином. Мэдди готовит рыбу на гриле по собственному рецепту, используя сосновые ветки, которые придают чудесно насыщенный вкус. Мы сидим под круглыми бумажными фонариками на маленькой веранде со стороны кухни. Мужчин больше, чем женщин, поэтому я сижу между Клайвом и Сисси. Сисси очень смешная. Маленькая, светленькая, может болтать часами. Она из пригорода Филадельфии. Они с Нэдом много лет безуспешно пытались завести ребенка. Меня восхищает ее стойкость и отсутствие жалости к себе.

Клайв расспрашивает меня о клиентах, но я отделываюсь шутками. Когда меня начинает утомлять его настойчивость, я перестаю обращать на него внимание и слушаю, как Гарри рассказывает одну из своих историй – кажется, о том, как он в семнадцать лет нарочно въехал на машине в дерево, чтобы получить страховку. Даже взял у вратаря своей команды щитки для защиты. Автомобиль был старой рухлядью, и Гарри надеялся получить около пяти тысяч долларов. Решил, что скорость тридцать миль в час будет в самый раз, не слишком быстро и не слишком медленно, но удар был так силен, что он вырубился.

– Прихожу в себя, – говорит Гарри, – а в окно случит коп с фонариком, желающий знать, что, черт возьми, происходит и зачем на мне хоккейные щитки в середине июля?

Мы воем от смеха. Клэр, сидящая справа от Гарри, в восторге. Она помогала Мэдди в кухне и первой вскакивает из-за стола, чтобы помочь с посудой. Клэр работает на публику, показывая нам, что она не просто очередная любовница Клайва. Нам всем за сорок, и мы поневоле хоть немного попадаем под обаяние этого мощного сочетания юности, красоты, страсти и ума. Выясняется, что она разгадывает кроссворды в «Нью-Йорк таймс», а это одно из любимых развлечений Гарри. Они совместно жалуются на ползучее влияние поп-культуры на формулировки вопросов. Спорят о недавно прочитанной книжной рецензии. И они оба любят Марка Твена. Разве это не лучший вечер в ее жизни? Думаю, да.

Клайв во всем этом не участвует. Ему не нравится, что звезда здесь не он. На это общество не произвел впечатление его «Астон-Мартин», или дорогие часы, или последний раз, когда он был на Сент-Барте. Он здесь чужой. Клэр он тоже чужой. Мне хочется, чтобы он ушел.

После ужина мы играем в шарады, в которых Гарри тоже мастер. К полуночи все пьяны, и Гарри встает и произносит:

– Пора.

Я, конечно, знаю, о чем он. Как и Нэд, и Сисси. Мэдди просто закатывает глаза.

– Что – пора? – спрашивает Клэр, но все уже поднялись.

– Пора идти на пляж, – бросает Сисси через плечо. – Мы каждый раз после ужина ходим.

– Идите без меня, – объявляет Мэдди. – Кто-то должен остаться тут, с Джонни.

Я мог бы вызваться. Обычно так и делаю. Но не сегодня.

– Вперед, – говорит Клэр, поднимая растерянного Клайва и устремляясь наружу к старому красному джипу семьи Уинслоу.

На переднем сиденье, рядом с Гарри, сидит Нэд с бутылкой вина. У него немного заплетается язык. Сисси устроилась у него на коленях. Клайв и Клэр втискиваются следом за мной сзади. От дома до пляжа ехать менее пяти минут. В это время на пляже никого нет. Луна зажигает для нас дорожку на воде. Песок под ногами прохладный.

Гарри бежит к воде, стаскивая рубашку, потом скидывает брюки и голышом, ухая, бросается в темную воду. Нэд и Сисси следуют за ним, Сисси взвизгивает, когда окунается. Я раздеваюсь дольше, но неожиданно рядом со мной оказывается Клэр. Я не могу не обратить внимания на ее тело в лунном свете, на молодую грудь, круглые бедра. Мельком вижу темный треугольник лобковых волос. Все это, конечно, происходит за мгновение. Только что Клэр стояла рядом, и вот она уже в воде. Меня подхватывает волна желания, пока я смотрю, как она бежит. Теперь остались только мы с Клайвом. Я стаскиваю брюки.

– Черт, – бормочет Клайв и тоже раздевается.

Мы ныряем вместе.

По ночам океан кажется гораздо спокойнее. Он похож на большое озеро, а волны едва ли сильнее ряби. Вода доходит нам до пояса. Большинство женщин присело бы в воде, чтобы спрятаться. Но не Клэр. Мне становится ясно, что она не принадлежит к большинству. Гарри и Нэд затеяли сражение брызгами, как мальчишки. Она присоединяется к ним, смеется, сильно бьет по воде. На нее невозможно не смотреть. Клайв стоит в стороне, словно вторгся на чужую территорию, и Клэр ему не любовница. Потом Сисси забирается Нэду на плечи и легко спрыгивает в воду.

– Я так тоже хочу, – произносит Клэр.

Но вместо того, чтобы залезть на плечи Нэду или Клайву, она скользит к Гарри и хватает его за руки. Он послушно приседает в воде, пока Клэр устанавливает ноги на его плечах. Он легко поднимает ее, она секунду балансирует, отпускает его пальцы, разбрасывает руки, откидывает голову и ныряет почти без всплеска. Вынырнув, убирает мокрые волосы с лица и кричит:

– Хочу еще!

Гарри снова приседает, спиной к Клэр, и она уверенно забирается на него. И опять она отпускает его пальцы, балансирует, но на сей раз не удерживает равновесия и шумно падает в воду. Гарри помогает ей встать.

– Осторожнее, – смеясь, говорит он.

– Мой любимый спасатель, – провозглашает она, смеется, целует его мокрыми губами и обнимает так, что ее соски задевают его грудь.

– Вы меня снова спасли, не дали утонуть.

Клэр отступает на шаг и стоит перед ним, словно говоря: «Посмотри на меня. Это может быть твоим». Я не помню, заметил ли это кто-нибудь, кроме меня. Я попытался поймать взгляд Нэда или Сисси, но они готовились к очередному прыжку.

Гарри ничего не говорит и отводит глаза, когда подходит Клайв.

– Давай покажу, как это делается, – произносит он.

Клэр отшатывается, но он приседает в воде и говорит:

– Давай.

Она залезает, даже не глядя на него, и просто ныряет, прямо и чисто. Вынырнув, спрашивает:

– Может, поедем? Я замерзла.

Момент ушел. Клэр бредет к берегу, опустив плечи, прикрывая грудь и низ живота руками. Она ни на кого не смотрит. Никто ни на кого не смотрит, пока мы быстро натягиваем одежду на мокрые тела. Настроение у нас как после грехопадения.

Домой едем в тишине. Даже Сисси молчит. Когда выходим, Клэр и Клайв отстают. Ясно, что они поссорятся. Мы заходим в дом.

Я задерживаюсь и слышу обрывки разговора. «Не трогай меня!», «тупая сучка», «могла бы его просто трахнуть».

Она появляется, в слезах, и бежит мимо меня в кухню. К Мэдди.

– Все в порядке? – спрашивает Гарри.

Я молчу, а Клайв стоит в холле, злой. Он хочет пойти следом за ней, но знает, что нельзя, он – неверующий в храме.

Появляется Мэдилейн.

– Клайв, Клэр очень переживает. Я знаю, уже поздно, и мы все выпили. Но она попросилась переночевать у нас, и я согласилась.

Клайв смотрит на нее, не зная, как реагировать. Слова застревают у него в горле. У него не такая сильная воля, как у Мэдди. Она чувствует, что Клайв расстроен, и кладет ладонь на его руку.

– Она позвонит тебе утром.

Когда он выйдет из дома, слова вернутся, он будет бушевать и ругаться. Но не сейчас. Перед ним стоит Мэдилейн, похожа на Мадонну. За ней Гарри, Нэд, я. У него нет шансов.

– Скажите этой суке, что я ее больше видеть не хочу, – тихо произносит он.

Когда он отъезжает, из-под колес машины летит гравий.

В доме Мэдди обнимает Клэр, которая постоянно извиняется. Лицо у нее мокрое от слез. Мэдди утешает ее. Мы все утешаем. По крайней мере, пытаемся.

– Видите, я говорил, что он мне не нравится, – замечаю я, но получаю за это только нехороший взгляд Мэдилейн.

– Не переживайте, – говорит Гарри. – Оставайтесь у нас, сколько пожелаете. Если надо забрать вещи у Клайва, я завтра съезжу. А на сегодня мы вам все подберем.

– Спасибо, – всхлипывает Клэр.

– Мы устроим вас на диване в гостиной, если не возражаете. Нэд и Сисси уже заняли комнату для гостей. Я принесу подушки и простыни. Будете как дома.

Я уже готов предложить ей переночевать у меня, поскольку в доме есть свободные комнаты, но не решаюсь.

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Я не против. Вы такие добрые. Я себя чувствую дурой.

– Бросьте, – улыбается Гарри. – Сейчас вернусь.

Он уходит наверх и через несколько минут возвращается, неся подушку, простыни, одеяла, полотенце и большую серую футболку со словами «Йель» и «Хоккей».

– Я подумал, вам же нужно в чем-то спать.

Сисси и Мэдилейн стелют постель на диване. Гарри идет в кухню и начинает мыть бокалы. Я думаю, не выпить ли на дорожку, и отклоняю идею. Уже второй час. Я прощаюсь, целую Мэдди на ночь, говорю Клэр, чтобы она выспалась, а утром все будет не так страшно, – и иду по знакомой дорожке, ведущей через узкую полоску деревьев, разделяющих наши дома.

Я представляю, как Клэр после пары глотков бренди забирается под одеяло на диване. Мэдилейн наверняка рядом, ей нужно убедиться, что ее новой подопечной удобно и она ни в чем не нуждается. Нэд, Сисси и Гарри, наверное, поднялись наверх. Потом уходит и Мэдди, гасит свет и оставляет Клэр одну на ее временной постели, глядящую в потолок и счастливую, как дитя.

3

Проходит несколько недель. Вовсю разошлось лето. Улицы Манхэттена пекутся под яростным солнцем. Клэр может только вспоминать о бризах и соленой воде Лонг-Айленда. Она изгнана в обычный мир, где обитают коллеги, друзья по колледжу, посыльные, незнакомцы в метро. Ей, как Эвридике, уже не бродить по цветущим полям.

Клэр больше не виделась с Уинслоу. Нет причины. Она вернулась в город на следующий день после ссоры с Клайвом. Гарри и Нэд съездили к Клайву за ее сумкой и взятой напрокат машиной, но, когда они подъехали, дома никого не было, а вещи Клэр валялись на переднем сиденье.

Хотя Гарри и Мэдилейн приглашали ее погостить и были к ней добры, Клэр чувствовала себя незваной гостьей, чужой, под вымышленным предлогом пробравшейся в дом. Она забудет о них. Их жизни, временно пересекшиеся с ее жизнью, движутся дальше по другому пути.

Я несколько раз думал о ней в те дни. Ее история осталась незаконченной, и мне хотелось узнать, что произойдет дальше. Что она станет делать? Какие повороты событий ее ждут? А потом показалось, что Клэр пропала навсегда. Пока однажды за ужином Гарри не объявил Мэдди и мне:

– Забыл сказать. Угадайте, кого я сегодня видел? – Он был в Нью-Йорке, ланч с агентом и разные мелкие дела. – Клэр.

– Как она? – спрашивает Мэдди.

– Выглядит хорошо. Я выходил из ресторана, разговаривал с Рубеном и едва не налетел на нее. Какова вероятность такой встречи, а?

– Она мне понравилась, – произношу я. – Зря она, бедняжка, тратила время на Клайва. Такой козлище.

– Мэдди она тоже нравилась, да, милая? По крайней мере, мне так показалось. Стояли мы с ней, болтали, она спрашивала о вас обоих, и о Джонни, и о Сисси с Нэдом, и видно было, что ей грустно. В общем, я подумал: какого черта? И пригласил ее к нам на выходные. Клэр стала отказываться, но я настоял. Надеюсь, вы не против. За ней нужно присмотреть. Мэдди, у тебя это получится.

Мэдди действительно любит о ком-то заботиться. Еще ребенком она вечно таскала в дом бродячих животных. Помню, как сидел с ней рядом ночами, ухаживая за умирающим кроликом или бурундуком, которого порвала местная кошка (так получилось, что это была моя кошка, но Мэдди меня не винила). Она бралась их согревать, поить из пипетки, а потом хоронила в лесу в обувной коробке, взятой у моей матери.

– Я рада, что ты ее пригласил, милый, – говорит Мэдди. – Но мы же не можем опять положить ее на диване. Где она будет спать? Разве Нэд и Сисси не приедут?

– Не волнуйся, – вмешиваюсь я. – Они могут остановиться у меня. У меня много места.

– Отлично, – кивает Гарри. – Спасибо, Уолтер. Нэд и Сисси ее подвезут.

Они приезжают в пятницу, поздно. По пятницам пробки совершенно жуткие, особенно летом. Поездка, в моем детстве отнимавшая часа полтора, сейчас может затянуться часа на три, а то и больше – даже для тех, кто, как я, знает объездные пути. Фермы, которые раньше располагались вдоль дороги, почти исчезли. Амбары стали ночными клубами. Старые магазинчики, где я когда-то покупал комиксы, дешевые леденцы и пончики, сменились изысканными бутиками, торгующими кашемировыми свитерами и оливковым маслом первого отжима. В прошлом году на месте бывшего винного магазина открылся «Гермес». Прежними остались разве что сам пляж и закаты.

Клэр встречают объятиями и поцелуями. Она вся сияет от такого приема. Выглядит чудесно.

– Это вам, – говорит она, вручая Мэдилейн большую коробку, завернутую в яркую бумагу.

– Тяжелая, – улыбается та. – Что там?

Она открывает коробку и вынимает сверкающую медную кастрюлю.

– Ох, ну зачем вы? Они же дорогие.

Для Клэр это, наверное, целое состояние. Она работает в журнале, помощником редактора, подай принеси. Щедрость подарка и его уместность поражают Мэдилейн – она с ума сходит по кухонной утвари. Она крепко обнимает Клэр.

– Спасибо!

– А это вам, – говорит Клэр, обращаясь к Гарри.

Она протягивает ему бумажный пакет. Он вынимает из него красную футболку, разворачивает и показывает надпись на груди: «Спасатель», – и белый крест. Гарри надевает ее поверх своей футболки. Все смеются и аплодируют.

– Сбылась еще одна детская мечта, – хохочет он. – Теперь мне не хватает только свистка и планшета.

Вино открыто, бокалы наполнены. Гарри подает курицу. Она с местной фермы. На столе свежая сладкая кукуруза и длинные зеленые бобы, хрустящие от морской соли. Все рады, что приехали. Обсуждаются планы на субботу. На повестке дня поездка на пляж и пикник. Потом Гарри объявляет, что на завтрашний вечер они вызвали няню и решили избавить Мэдди от стояния у плиты. «Давно пора!» – вставляет она, и мы смеемся, – и мы поедем в ресторан.

Это один из наших любимых ресторанов, там скатерти в красную клетку и стейки толщиной в дюйм, из них сочится масло. Держат его гречанка и ее брат, который вечерами чаще всего пьет в одиночестве, сидя в углу. Иногда к нему подсаживаюсь я, слушаю о его планах вложиться в недвижимость. Однажды пришли индейцы из местного племени шинекоков. Их было шестеро – родители и четверо детей. Заказали один стейк и поделили его на всех. Я почувствовал себя нелепым и толстым, потому что съедаю такой же целиком.

– А еще там худшее вино в мире, но в этом часть очарования, – замечает Гарри.

Но сегодня все устали. Ночного купания не будет. Мэдилейн собирается убирать со стола, Клэр вызывается помочь. Гарри просит прощения и уходит наверх поработать. Я веду Нэда и Сисси через кусты к своему дому.

Женщины лягут поздно. Я представляю, как они разговаривают в гостиной, сидя на диване и допивая вино. Они очень разные, но между ними рождается и крепнет связь. Трудно устоять, когда тебя обожествляют.

Все всегда делалось в интересах Гарри, но Мэдилейн не возражала и не обижалась. Она отдала ему всю себя. С тех пор, как они поженились, я никогда не думал, что Мэдилейн может в чем-то нуждаться или хотеть чего-то, помимо Гарри – у нее ведь уже было так много. Он был недостающим фрагментом, дополнившим ее. Но она еще и живой человек, о чем мы временами забываем, настолько чужда ей любая мелочность, настолько она умеет сохранять спокойствие – на самом деле это спокойствие тем отчетливее, чем сложнее момент. Мэдди понимала, что у нее есть Гарри и Джонни, – и я, конечно, – но разве можно упрекать ее за то, что ей хотелось большего? Важно то, что она думала, будто сама делает выбор.

Я сижу в своей комнате и смотрю на ее дом. Так часто бывает. Вдалеке слышен гудок ночного поезда, идущего в Нью-Йорк. Свет у Мэдди гаснет после полуночи, и я забираюсь в кровать, на которой сплю с детства.

4

На следующее утро Клэр спускается позже остальных. Уже одиннадцать часов. Мы вышли на солнце. Гарри говорит, что с утра ему лучше всего работается. Выходной привычно идет своим чередом. Газеты. Запах кофе и бекона. Стрекот цикад, птичий щебет. Гарри и Джонни тренируются на лужайке забрасывать блесну. Замах – и они изящно разматывают длинную леску, так, что свободный конец на мгновение зависает в воздухе, прежде чем опуститься в траву. Они занимаются этим сорок пять минут. Это завораживает, словно смотришь на водовороты и заводи в реке. Мне этот навык никогда не давался. Джонни бросает как опытный профессионал. В прошлом году Гарри возил его в Вайоминг, они неделю провели на отрогах Бигхорна. Гарри мне признался, что если бы он не стал писателем, то хотел бы быть инструктором по рыбалке.

Клэр появляется на пороге с кружкой в руках. У нее заспанное лицо. На ней хоккейная футболка Гарри. Она едва прикрывает верхнюю часть бедра. Клэр босиком.

– Так вот она где, – говорит Гарри. – Я ее искал.

– Простите. Я ее по ошибке надела. Привезла вчера, чтобы вернуть. Надеюсь, вы не возражаете. Просто в ней очень уютно.

– Считайте, что это подарок. Я могу еще одну достать. В конце концов, вы же мне вчера подарили новую футболку.

– Спасибо.

Я не могу ее не рассматривать. Вижу, как круглится под футболкой ее грудь, вижу ее юношескую упругость, едва заметные очертания сосков. Наверное, Клэр чувствует мой взгляд. Она извиняется и уходит в дом. Я уже видел ее голой в темноте, но утром все почему-то иначе. Конечно, она тоже видела меня голышом, но это другое. Во мне больше нет очарования юности, если оно вообще когда-то было.

В летний день мы признаем лишь один способ добраться до пляжа – каноэ. Мой дом и бывший дом Мэдилейн стоят бок о бок на берегу лимана, где вода не слишком соленая, а тот тянется в океан. Когда мы были детьми, то презирали саму идею ехать до пляжа на машине – или даже на велосипедах. Мы грузили в старое каноэ полотенца, сумку-холодильник, складные стулья, все, что могло понадобиться, и отплывали, как Льюис и Кларк. Грести почти полмили, ветер иногда такой резкий, что приходится жаться к берегу, но усилия всегда того стоили. В отличие от тех, кто приезжал на машине и устраивался на забитом пятачке возле парковки, мы на своей части пляжа находились почти одни.

Теперь у нас два каноэ, мы держим их на стойках у меня, а весла и заплесневевшие спасательные жилеты, которые никто, кроме Джонни, не надевает, висят на банках. Мы с Гарри снимаем каноэ и несем его через камыш к старой пристани, к воде, и ноги наши вязнут в грязи. Нэд с легкостью выносит второе. Плетеные сиденья давно сломались, их заменили грубыми и куда менее удобными досками. Из-под планшира сыплются пауки, мы сгребаем их ладонями. Стоя по голень в воде, нагружаем каноэ и занимаем свои места. По старой традиции я сижу на корме, Мэдди на носу в одном, а Гарри и Нэд в другом. Джонни садится перед отцом, а Сисси устраивается посередине на складном пляжном стуле, словно Клеопатра, путешествующая по Нилу. Клэр запрыгивает к нам и садится на сумку-холодильник.

– Чувствую себя иждивенкой, – говорит она. – Может, мне вылезти и толкать?

– Глупости, – возражаю я. – Наслаждайтесь поездкой.

– Только если вы мне позволите грести на обратном пути.

Второе каноэ ушло далеко вперед. Мы всегда устраиваем гонки по дороге на пляж. Перевес в виде Джонни, Сисси и большей части снаряжения обычно уравнивает шансы, но сейчас с нами Клэр, и мы теряем позиции. Мэдилейн выкладывается полностью, занося весло как можно дальше вперед, от нее ко мне бегут мелкие водовороты. Она очень сильная. Я тоже старательно гребу, сосредоточившись в основном на гребле, а не на руле.

– Это из-за меня, – вздыхает Клэр, видя, как далеко мы отстали.

Она понимает, как все серьезно, но ничего не может поделать.

– Ну, все, – говорит она, снимая рубашку.

Она красиво ныряет с борта, и мы летим вперед.

– Я не шутила насчет подталкивания! – восклицает Клэр, и мы чувствуем, как она гребет ногами за кормой каноэ.

Мэдилейн объявляет:

– Мы нагоняем!

Так и есть. Нагоняем. У меня устали руки, но я гребу в том же темпе. Я не подведу ее. Мэдилейн любит состязаться.

– Седлайте лошадь! – кричу я, когда мы подходим ко второму каноэ на расстояние нескольких корпусов.

– Эй, так нечестно, – замечает Гарри. – С мотором нельзя!

– Быстрее, папа, быстрее!

Я чувствую, что Клэр перестала толкать нас, и вижу, что второе каноэ отклоняется вправо. Клэр выныривает возле него. Она ухватилась за корму и сбивает его с курса.

– Нечестно! – возмущается Гарри, поднимаясь.

Сисси верещит:

– Гарри, не вздумай!

Он со смехом пытается поймать Клэр, но она уходит под воду. Через несколько секунд ее голова показывается с другой стороны, словно у тюленя. Каноэ опасно кренится, но не переворачивается. Нэд сидит на носу, суша весло, и вид у него смущенный.

– Давайте по новой? – предлагает он.

Мэдилейн продолжает усердно грести, и мы вырываемся вперед. Мне кажется, у меня сейчас отвалятся руки, и спина горит огнем, но мы не сбавляем скорость, пока не выходим на мелководье. Теперь мы уже не проиграем. Я откидываюсь назад, и мы скользим по воде, пока нос каноэ с хрустом не утыкается в песок. Мэдди вылезает и начинает торжествующе танцевать в воде. Рядом выныривает Клэр, и они обнимаются, как чемпионы на соревнованиях.

– Мы тебя сделали, Уинслоу! – выкрикивает Мэдди.

Я слишком устал, чтобы шевелиться.

– Грубейшее нарушение. Подадим официальную жалобу руководству яхт-клуба, – шутит Гарри, пока они лениво скользят к берегу. – Дождетесь, вам запретят приближаться к воде, Уинслоу.

– Ты просто не умеешь проигрывать!

– На обратном пути поедете с нами, – громко говорит он, обращаясь к Клэр, и все смеются.

Я знаю, многие ходят на пляж, чтобы отдохнуть и восстановить силы, но у некоторых пляжей особые целительные свойства. Это место я знаю с детства, и мне здесь так же легко, как дома. Как всякий хозяин, я готов иногда потерпеть чужака, но всегда радуюсь, когда снова остаюсь один. Отправьте меня на полоску песка на Карибских островах или в Мэне – мне там, конечно, тоже понравится, но тут все иначе. В других местах вода слишком холодная, или слишком теплая, или слишком зеленая. Я не знаю местных ракушек, запахи мне незнакомы. Но здесь все идеально, и я одинаково счастлив тут и в январе, и в августе. Мало чего я так жду, как первого теплого дня, когда набираюсь отваги и решимости вытерпеть ледяную воду, в которой кроме меня плещутся лишь серферы в неопрене и рыбы, и ныряю в парализующий очищающий холод.

Мой отец тоже так делал каждый год. Мы с ним ехали на пляж в старой машине и окунались. В это время года на пляже никого, кроме нас, не было, и он повторял: «Сейчас время белых медведей, Уолт». Теперь я делаю все это отчасти ради него, а если бы у меня был сын, то и ради сына.

К середине лета вода прогревается, купаться становится легче, хотя температура редко поднимается выше двадцати градусов. Правда, я не принадлежу к числу солнцепоклонников, я не из тех, кто часами лежит неподвижно, приманивая меланому. Для меня пляж – место, где можно двигаться, плавать, гулять, играть во что-нибудь, перекусить, а потом подремать на солнышке, набираясь сил для гребли на обратном пути.

Мэдди расстилает на песке одеяла, мы с Гарри ставим зонтики, проверяем, достаточно ли глубоко шест ушел в песок. Внезапный порыв ветра может вырвать плохо поставленный зонтик и заставить его метаться по пляжу, словно курицу с отрубленной головой. По ним на пляже сразу видно новичков. Мы копаем глубоко, укрепляя основание мокрым песком, и притаптываем сверху. А вскоре – футбол. Джонни, Клэр и Гарри против Нэда, Сисси и меня. Клэр на удивление хорошо играет. Она берет несколько передач Гарри и дважды обгоняет меня, заставляя чувствовать себя старым и жирным. Когда их команда выигрывает, Клэр прыгает, улыбаясь от счастья. Сегодня ее день; она начинает влиять на наши жизни.

Все мы устали и вспотели. Гарри предлагает поплавать:

– Давайте наперегонки!

Мы привыкли к его вечным гонкам.

Сисси стонет и говорит, что в Гарри слишком много энергии.

– Я поплыву, – произносит Клэр.

– Блеск, – улыбается Гарри. – А ты, милая?

Мы все знаем ответ. Мэдди молча улыбается и снимает старое парео из зеленого хлопка, которое купила много лет назад в Испании. Может, ей и за сорок, но у нее все та же фигура, что в двадцать лет. Длинное гибкое тело, неожиданно большая грудь, сильные плечи, плоский живот, подтянутые ягодицы и худые кривоватые ноги. Тело, какое придумал в мечтах мальчик-подросток.

– У вас потрясающая фигура, – замечает Клэр, глядя, как Мэдди разминается. – В чем ваш секрет?

– Издеваетесь? Я толстая.

Она всегда так говорит. Ненавидит комплименты по поводу внешности. Вовсе она не толстая.

– Видите вон тот буек? – обращается Гарри к Клэр. – Вокруг него и обратно, хорошо?

Трое пловцов бросаются в воду сквозь прибой. Клэр старается изо всех сил, но Гарри и Мэдилейн вскоре ее обгоняют. Мэдилейн рассекает воду длинными мощными гребками. Она невероятно быстра. Уже давно обогнула буек, когда Гарри только-только до него доплывает. Клэр сильно отстает от них обоих. Мэдди первая легко выходит из воды, почти не задыхаясь. Поворачивается и ждет Гарри. Он вскоре появляется, тяжело дыша. Нэд, Сисси, Джонни и я свистим и аплодируем.

– Ты слишком хороша, – улыбается Гарри. – Однажды я тебя побью.

– Может, будет тебе подарок ко дню рождения, – отвечает она.

Так повелось давно. Это похоже на греческий миф, в котором финал всегда одинаковый. Думаю, если бы Гарри по счастливой случайности удалось вырваться вперед, он бы сбросил скорость. Мир, в котором Мэдди не побеждает в заплывах, – мир, где ни один из них не хотел бы жить.

Из воды, пошатываясь, выходит Клэр. Вид у нее измученный, она не ожидала, что проиграет.

– Веселее, Клэр, – со смехом говорит Гарри, похлопывая ее по спине. – Наверное, надо было предупредить, что Мэдди в колледже была пловчихой олимпийского уровня. Выиграла в старших классах чемпионат Мэриленда, вошла во второй состав сборной США. Я ее и догнать-то не могу, не то что победить.

Это правда. Мэдди – прекрасная спортсменка. Видели бы вы ее удар на поле для гольфа.

Уперев ладони в поясницу и слегка прогнувшись в талии, Клэр никак не может отдышаться. Она молча принимает сказанное к сведению, но я вижу, как Клэр смотрит на Мэдди. Ей все еще не верится. Юношеская самоуверенность мешает ей понять, как кто-то десятью годами старше мог ее так легко одолеть, особенно когда она рассчитывала на победу. Клэр видит в Мэдилейн нечто, чего не замечала прежде. Я знаю это ощущение.

Она подходит к Мэдилейн, которая вытирает волосы, и говорит:

– Это было потрясающе. Вы отлично плаваете. Почему вы бросили?

Мэдди поворачивается, освещенная солнцем. Она похожа на существо иной, высшей породы.

– Я не бросила. Просто нашла вещи поважнее.

Я вижу, что Клэр озадачена ее ответом. Наблюдаю за ее лицом. Она не привыкла к тому, что талант воспринимают как должное.

– Если бы я плавала, как вы, я бы не бросила.

Мэдди улыбается:

– Идемте, поможете мне с ланчем.

Они опускаются на колени возле сумок. Достают запотевшие пивные бутылки, холодные куриные ножки, оставшиеся от вчерашнего обеда, сандвичи с яичным салатом, домашние чипсы. Арахисовое масло и желе для Джонни. Мы усаживаемся на одеялах и с наслаждением жуем. Я сижу на низком старомодном пляжном стуле, в потрепанной соломенной шляпе с поломанными краями – прячу от солнца свою растущую лысину. Клэр наклоняется ко мне и шепчет:

– Что случилось с Джонни?

Тот снял рубашку. По его загорелой груди тянется длинный белый шрам.

– Сердце, – отвечаю я. – Ему сделали несколько операций, когда он был совсем маленьким.

– Сейчас все хорошо?

Я киваю. Предпочитаю об этом не вспоминать.

Она встает и пересаживается поближе к Джонни. Они играют на песке. Строят замок. Взрослые говорят о политике. Гарри и Нэд, как всегда, высказывают противоположные мнения. Мэдди читает, не обращая на них внимания, как всегда. Сисси лежит на животе, распустив завязки купальника. Я тоже собираюсь почитать, но у меня тяжелеют веки. Вижу вдалеке Джонни и Клэр – они идут вместе вдоль моря, собирая ракушки, – а потом засыпаю.

5

Ресторан расположен в здании старой фермы. Местные легенды утверждают, что в прошлой жизни здесь был подпольный кабак времен «сухого закона». Через дорогу находится одна из немногих ферм, оставшихся в округе; над полями молодой кукурузы в сумерках тишина. Хозяйка, Анна, ростом едва ли в пять футов, рыжая, коротко стриженная, нос у нее крючком. Она не замужем. Ее мать, умершая несколько лет назад, была очень толстой, она каждый вечер сидела в душной кухне, пока не уходил последний посетитель. Увидев нас, Анна бросается обнимать Мэдди, Гарри и меня, и мы знаем, что это знак внимания не только к Гарри, уважаемому писателю, но и к нам, давним верным клиентам. На стене за баром висят выцветшие обложки книг в рамках, подписанные постоянными клиентами. Воннегут, Плимптон, Джонс, Уинслоу.

– Опаздываете, – корит нас Анна.

Мы задержались дома посмотреть на закат и уже немного выпили. Гарри смешивал мартини.

– Я чуть не отдала ваш столик. У нас сегодня много народу.

Ожидающие клиенты толпятся у небольшого бара, где разливает напитки Коста. Мы машем ему руками и идем за Анной к своему столику. Обстановка здесь не менялась с тех пор, как я начал ходить в этот ресторан в семидесятые годы, с родителями, а может быть, и со дня открытия. Стены потемнели от старости.

– Вы хотели столик в зале?

Летом накрывают и на веранде, но там слишком яркий свет, а мы этого не любим. Там сидят миллионеры. Зал уютнее, столы и стулья деревянные, не то что пластик снаружи, скатерти в красную клетку застираны и заплатаны. В углу огромная старая чугунная печка. Мы просим одну из официанток-вьетнамок принести нам еще мартини. Вьетнамцев тут целая семья. Все они живут в трейлере за рестораном.

– Вот увидите, какое тут мясо, – говорит Гарри, обращаясь к Клэр через стол. – Лучшие стейки в мире.

Она смотрит на цены и шепчет мне:

– Уолтер, все очень дорого.

Дорого, правда. Ресторан не из тех, куда бы она пошла, если за ужин не платит мужчина. Я вижу, как она считает в уме. И помню, каково это – проводить вечер с людьми, привыкшими ни в чем себе не отказывать, когда у тебя всего пара долларов в банке.

Однажды в колледже я пошел с однокурсниками в ресторан на Верхнем Ист-Сайде. В бумажнике лежала моя первая кредитка. Вручая ее мне, отец сказал: «Уолт, это только на самый крайний случай». У меня было еще с полсотни долларов наличными, тогда это было целое состояние. Один из наших, сын винного импортера, выросший в роскоши в Коннектикуте и Англии, мимоходом уведомил нас, что будет икру. Другие, кому так же повезло, тоже заказали. Я сглотнул, увидев цену. Потом он заказал вино – шампанское и бордо.

Я не привык так жить. Часть меня жадно тянулась к новому опыту, другая ужасалась расточительности. Не забывайте, мы не были бедны. Но моя полностью контролируемая жизнь, в которой имелись только карманные деньги, интернаты, загородные клубы и колледж, уберегла меня от подобного разврата. Я честно заказал самое дешевое блюдо в меню. Какую-то курицу. Это, конечно, не имело значения. Когда принесли счет, мы поделили его поровну. Я пришел в ужас, увидев, что моя доля составляет почти сто долларов. Никогда в жизни не тратил таких денег на еду. Если мои товарищи были так же поражены, то им удалось это скрыть. Я узнал, что таково правило. Джентльмены не спорят из-за счета. Неохотно протягивая карточку, я чувствовал себя полным идиотом, особенно при мысли о тех, кто обожрался за мой счет.

Когда я рассказал отцу о случившемся, он заверил меня, что заплатит по счету. На сей раз.

– Надеюсь, это послужит тебе уроком, – сказал он. – В следующий раз я тебя выручать не стану.

Я наклоняюсь к Клэр и шепчу:

– Не волнуйтесь. Мы угощаем. Вы – наша гостья.

Она молчит, но глаза ее полны благодарности. Красивые глаза.

Мы делаем заказ. Нам приносят напитки. Потом тарелки горячего саганаки, это большей частью расплавленный греческий сыр. Изумительно вкусно. Тарамасалата, хлеб, оливки. Вино. Мы много смеемся, Гарри поднимается и рассказывает смешную историю, изображая акцент и исполняя своего рода танец, отчего мы все рыдаем от смеха.

Наконец приносят стейки. Большие куски поджаристой говядины, толстые, с обуглившейся корочкой соли и перца, с капающим с боков искристым жиром. Мы набрасываемся на них, как ездовые собаки.

– Боже мой, я в жизни ничего вкуснее не ела, – задыхается Клэр.

Мы все одобрительно мычим, нам слишком хорошо, чтобы перестать жевать.

Кладя в рот очередной кусок, я ощущаю, что Клэр напряглась. Смотрю на нее, беспокоясь, не подавилась ли она. Но дело не в этом. Она что-то увидела. Я оглядываюсь в направлении ее взгляда.

– Как жизнь, Уинслоу?

Это Клайв. Стоит возле стола, смотрит исподлобья. По-моему, он краснее обычного.

– Клайв, – произносит Клэр, – что ты…

– Тихо. Я не с тобой говорю.

Гарри кладет нож и вилку. Мы все сидим в ожидании. Нэд отодвигается со стулом назад. На его шее вздуваются мышцы.

Гарри говорит:

– Клайв, я бы попросил тебя не разговаривать с Клэр таким тоном.

– Буду с этой сучкой говорить, как посчитаю нужным. Ну, – он поворачивается к Клэр, – ты его уже трахнула? – Потом смотрит на Гарри и продолжает: – Трахается она неплохо, а, Гарри?

Я замечаю, что он глотает начальные звуки, и это выдает его истинное происхождение. Да, знаете ли, я сноб. Но разве это хуже, чем притворяться кем-то, не будучи им?

– Иди отсюда, Клайв. Ты пьян.

– Ну и что?

Он с усмешкой поворачивается к Мэдди:

– Ты за ней смотри, а то она отымеет Гарри, как только ты отвернешься.

– Ну все, хватит.

Гарри встает и шагает к Клайву.

На мгновение мне кажется, будто Гарри ударит его. Клайву, похоже, тоже так кажется – он невольно дергается, ожидая удара. А Гарри силен, может, не такой силач, как Нэд, но достаточно крупный. Нельзя играть в хоккей так, как играл Гарри, и не научиться махать кулаками. Вместо этого Гарри сгребает Клайва за лацканы.

– Клайв, я не понял, что ты тут нес, но ты явно перепил, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты извинился перед моей женой, Клэр и Сисси. Потом заплатишь по счету и уберешься отсюда.

Клайв явно нервничает, но отвечает:

– А если нет?

– Тогда я тебя отсюда выволоку и отлуплю.

К нашему столу уже подбежала Анна, посетители оборачиваются.

– В чем дело? Мистер Гарри, что вы делаете?

Тот отпускает Клайва.

– Ничего, Анна. Один из посетителей как раз уходит.

– Иди к черту, Гарри, – говорит Клайв, к которому вернулось самообладание. – И ты тоже, шлюха.

Нэд готов догнать его, но Гарри кладет руку ему на плечо:

– Пусть идет. Оно того не стоит.

Анне он говорит:

– Прошу прощения, Анна. Надеюсь, это не испортило остальным клиентам аппетита.

– Я такого не люблю, мистер Гарри, – произносит она. – Не хочу, чтобы он приходил. А вы всегда приходите. Вы мне почти родные, вы, миссис Уинслоу и мистер Уолтер.

– Спасибо, Анна. – Он поворачивается к Клэр, берет ее за плечи и спрашивает: – Живая?

Она кивает, у нее красные глаза.

– Простите, – всхлипывает Клэр. – Простите.

– Просто есть мужчины, которые очень не любят, чтобы их бросали, – разряжает атмосферу чья-то шутка. По-моему, моя.

– Гарри, – говорит Мэдди, поднявшись из-за стола, – я отведу Клэр в дамскую комнату. Идем, Клэр. Сисси, идем с нами.

Когда они возвращаются, Клэр молчит. Она ни на кого не смотрит. Мэдди наклоняется к Гарри:

– Нам пора.

– Конечно. Попрошу у Анны счет.

По дороге домой в машине царит неловкая тишина. Нэд и Сисси поехали на своей, мы сели в старый джип. Гарри пытается найти что-то смешное в произошедшем. Но даже его природное обаяние не помогает. Непонятно, о чем думает Мэдди? Она не делится своими мыслями. О чем они будут говорить, когда лягут – в своей спальне, одни? Будет ли Мэдди сердиться? Испугается? И что сделает или скажет Гарри? Он вообще скажет что-нибудь? Они женаты почти двадцать лет и настолько неразлучны, что она даже ездила с ним по стране, когда он представлял книгу.

Положение спасает Мэдилейн. Она поворачивается, смотрит на Клэр, сидящую рядом со мной на заднем сиденье, и произносит:

– Надеюсь, ты понимаешь, что Клайв нес бред?

Клэр благодарно шмыгает носом:

– Спасибо, Мэдди.

– Нет. Не надо меня благодарить. Меня просто бесит от того, что такие, как он, считают себя вправе отравлять людям жизнь из-за того, что сами несчастны. Он дурак и пытался сделать больно тебе и нам. Мы задели его гордость, ему нужно было отыграться.

Я никогда прежде ею так не гордился. Она всегда умела отбросить все наносное и сосредоточиться на самой сути.

Гарри ведет машину, смотрит на дорогу. Он бросает на Мэдди быстрый взгляд и улыбается, а она улыбается в ответ. Все плохое забыто; порядок и доверие восстановлены.

– Ты видела его лицо, когда он решил, что я буду его бить? – спрашивает Гарри.

Мэдди смеется.

– Да! Возникло ощущение, будто он сейчас расплачется. А почему ты его, кстати, не ударил? Видит бог, он заслужил это.

– Не те времена, родная. Я бы не удивился, если бы Клайв привел на обед толпу юристов, надеясь, что я именно так и поступлю. Теперь никого нельзя ударить, чтобы на тебя не подали в суд. С моим приятелем такое было пару лет назад. Его судили. Юристам лишь бы поразвлечься. Извини, Уолтер, не хотел тебя обидеть.

– И не обидел, – замечаю я.

Мэдди поворачивается к Клэр:

– Он мог так поступить? Это в его духе? Господи, какой ужас.

– Я не знаю. Поначалу он был очень милым. Я только тут его увидела с другой стороны. В Нью-Йорке он был славный, красивый, успешный…

– Отличная добыча, – усмехается Мэдди.

– Здесь он оказался иным, он просто был…

– Кем? – спрашивает Гарри.

– Он был… – начинает она, но вовремя останавливается и произносит не то, что хотела: – Он был ненастоящим. Вот. Подделкой. Понимаете? Вот так вдруг, здесь, в этом чудесном месте, рядом со всеми вами он оказался подделкой. Как фальшивый бриллиант, если его положить рядом с настоящим при правильном свете.

Мы въезжаем на дорожку. В нескольких окнах горит свет. Няня не спит. Нэд и Сисси, судя по всему, отправились ко мне. Я прощаюсь и следую за ними, находя путь, как слепой монах в знакомом лабиринте.

6

День труда. Последний победный клич лета. Темнеет уже раньше. Осень стоит на пороге, ждет. Выходя вечером, берешь с собой свитер.

Клэр едет в моей машине. Она приезжала каждые выходные. Теперь она – одна из нас, часть ядра, которое остается неизменным, какие бы второстепенные персонажи ни прибивались к нам в ресторанах, на вечеринках с коктейлями, на пляже или в ленивые полуденные часы у Уинслоу, вечерами, когда играли в шарады, на прогулке на моей маленькой яхте, на девятом дне рождения Джонни, искупаться вместе голышом или послушать Верди под звездами. Мы все загорели.

Я настоял, чтобы выехать в четверг вечером, велел ей сказаться на работе больной. Никого не будет, объяснил я. Все уже уезжают. Мы отправимся ранним вечером. Пообедаем, поболтаем. Я использую эту возможность, чтобы узнать ее поближе. Клэр на сей раз остановится у меня. И Нэд с Сисси тоже. Они приедут завтра. Уинслоу в выходные принимают других гостей.

Я заказываю нам обоим мартини. Она тоже к нему пристрастилась. Не больше двух за раз, как-то сказал я ей. Я все повторяю старую шутку, чем мартини похож на женскую грудь: и того, и другого по одному мало, а три – слишком. Эту заповедь надо соблюдать.

Мы обедаем в городе, в итальянском ресторане. Он открылся в пятидесятых годах. Кабинки обтянуты красной искусственной кожей, на меню нарисована Пизанская башня. Это последнее заведение на Ньютаун-лейн, сохранившееся со времен моего детства. Даже хозяйственный магазин закрылся. Мне в этом ресторане нравятся две вещи. Во-первых, он демократичный. Я видел, как кинозвезды здесь сидят за соседними столиками с рыбаками, у которых обветрены шеи, и их семьями. Во-вторых, тут подают изумительную тонкую пиццу.

Я расспрашиваю Клэр: где родилась, жила, училась, что изучала, почему работает там, где работает, кто она. Правая рука у меня так и чешется записать ее слова в желтый юридический блокнот, но я все неплохо запомню.

Клэр «сотрудничает со следствием», джин развязал ей язык. А я веду себя идеально: не агрессивен, внимателен, сочувствую. Она рассказывает мне об отце, о своей матери-француженке, о младшем брате, программисте, который живет в Калифорнии. Но я знаю, что у свидетелей свои интересы. Они могут солгать, подтасовать факты. Могут быть обидчивы и закрыты, выдавать лишь самые скудные сведения. Некоторые хотят мне понравиться, думая, что это повлияет на мое понимание закона.

Совершенно ясно, что Клэр хочет мне понравиться. Не в романтическом смысле, увы. Нет, для этого она со мной слишком непринужденно держится. Ведет себя так, словно я – перспективный работодатель. Хочет предстать передо мной в лучшем свете, получить мое одобрение. И перед ней трудно устоять. Клэр смеется моим шуткам, задает вопросы, вытягивает из меня истории. Мало что так нравится мужчине, как звук собственного голоса и понимающий слушатель, а лучше слушательница.

Разговор заходит о Гарри и Мэдилейн.

– Расскажи мне про них еще, – просит Клэр. – Вы с Мэдди всю жизнь друг друга знаете. Я таких, как они, не видела. Они действительно так счастливы, как кажется?

Мы почти допили вино. На тарелке остались корки и одинокие ломтики оливок.

Я пожимаю плечами.

– Кто же знает? Счастье – химера. Вопрос в том, перевешивает ли счастье разные беды; в любом союзе есть и то, и другое. Наверное, все дело в том, чтобы счастья было больше, чем остального. А у Мэдди и Гарри, вынужден признать, счастья больше. Я их хорошо знаю и, надо сказать, не видел, чтобы два человека так подходили друг другу. Они умеют и работать вместе, и веселиться.

Я не виню Клэр за любопытство. Бывают пары, которые так действуют на людей. Вокруг них есть золотая аура, нечто почти осязаемое, заставляющее их светиться ярче остальных. Словно они идут по жизни в свете прожекторов. Когда они входят в комнату, их нельзя не заметить.

С Клэр я разговорчив. Есть даже какое-то облегчение в том, что можно поделиться мелкими секретами. Я столько видел и столько про них знаю. Наверное, так себя чувствуют слуги, шушукаясь за кухонным столом, во все посвященные, но не включенные.

– Он ее очень любит?

Я об этом никогда не спрашивал, мне в голову не приходило. По мне, ответ слишком очевиден. Как можно не любить Мэдилейн?

– Конечно, – отвечаю я. – Их жизнь – одна из величайших историй любви нашего времени.

Звучит глуповато, но я того и хотел. Без трагизма, без обреченности, без отвергнутой или разрушенной любви, как в романах. Они не Тристан и Изольда, или Абеляр и Элоиза. Я не могу вспомнить литературных героев, у которых все сложилось бы по их сценарию. В их истории на пути страсти не существовало преград. Они встретились и полюбили друг друга. Это очень просто и вместе с тем очень сложно. Драма их жизни в том, что они оба знают, как сохранить любовь. И они не замкнулись друг на друга в этой любви. Они делятся ею со многими. Это нас всех к ним и притягивает. Дело не в том, что он – уважаемый писатель, а она – красавица, и даже не в том, что у них прелестный домик возле пляжа, и не в иных их достоинствах. Мы смотрим на них и хотим быть ими. Это я говорю Клэр. Наверное, я слегка перебрал, и мне неловко от своей болтливости.

Позднее, по дороге домой, я пытаюсь приударить за Клэр.

– Уолтер, пожалуйста, не надо, – произносит она. – Давай не будем усложнять.

Я прошу прощения. Мысль, чтобы навязываться женщине, омерзительна. Вероятно, думай я иначе, меня бы чаще целовали.

Помолчав немного, она говорит:

– Ты не обиделся?

– Нет, – весело отвечаю я. – Мне показалось, что из вежливости надо попытаться. Чтобы ты была уверена в себе.

Клэр смеется и похлопывает меня по колену:

– Спасибо, Уолтер. Мне намного лучше.

Мы снова друзья.

Когда мы подъезжаем, в доме тихо. Я понимаю, что она здесь раньше не была. Центром притяжения всегда являлись Мэдди и Гарри.

– Хочешь, покажу тебе дом? Обещаю не набрасываться.

– С удовольствием.

Этот дом построил мой прадед. Он назвал его «Дюнмер». Тогда у всех домов были имена, но его так уже давно никто не называет. В те годы редко строили на берегу. Предпочитали места поближе к городу и пахотным землям, подальше от штормов, которые время от времени обрушивались на побережье. Только в конце девятнадцатого века богатые нью-йоркцы стали покупать участки возле пляжа, где строили огромные летние дома и покидали их каждый год вскоре после Дня труда.

В шестидесятые годы мой отец утеплил дом, прежде всего для того, чтобы мы могли проводить здесь Рождество. Он сделал теплоизоляцию стен – между ними и обшивкой не было ничего, кроме старых газет и пивных бутылок, оставленных строителями; поставил в подвале котел, а в комнатах – батареи. Но только после смерти родителей, когда дом перешел ко мне, в нем стало можно жить круглый год, хотя я все равно закрываю его на январь и февраль, сливая воду из труб, чтобы не замерзли.

В отличие от большинства современных домов в округе интерьеры тут темные, а пространства – скромные для дома такой величины. Нет кинозала. Нет кухни в семейном стиле. Местные риелторы заявили бы, что он годится только под снос, потому что для новых покупателей домов он слишком старомоден. Отделан в итальянском вкусе; снаружи кремовая штукатурка, она хорошо смотрелась бы на озере Комо или на Антибе. На старых черно-белых фотографиях видны полосатые навесы над окнами. Заходя внутрь, попадаешь в холл с высоким потолком, покрытым потемневшей лепниной, которая когда-то была очень модной. Из-за лепнины тут всегда прохладно. На стенах висят семейные портреты и большой выцветший гобелен, дед привез его с Первой мировой войны. Прямо – большая дверь, ведущая в патио, широкий, вымощенный кирпичом двор, где мои родители принимали гостей после венчания. Он шириной во весь дом и выходит на лужайку на склоне большого лимана, за которым океан. С двух сторон от двери висят парные портреты моих прабабушки и прадедушки. Мой дед, мальчик в матроске, стоит рядом со своим отцом, тот строго смотрит сквозь очки. Напротив моя двоюродная бабушка в платье с кринолином, с длинными распущенными волосами, прислонилась к материнским коленям.

Большую часть холла занимает длинный стол, на нем лежит старая книга для гостей в кожаном переплете. Она исписана почти целиком. Первая запись – моя ровесница. Прежние книги, полные паутинных росчерков и давно ушедших имен, перенесены в библиотеку.

– Распишись, если хочешь, – говорю я.

Раньше не видел ее почерк, но меня не удивляет его четкость и изящество. У меня, как у большинства юристов, почерк ужасный. Клэр вписывает свое имя, дату и добавляет:

– У тебя красивый дом.

Дверь справа от стола ведет в большую парадную столовую – арену множества бесконечных обедов, которые меня, ребенком, заставляли высиживать, если родители находились дома, – черпали ложками суп и поглощали тяжелую пищу, приготовленную Женевьевой и поданную Робертом. Стены оклеены зюберовскими обоями с изображением Эльдорадо. Они мне нравятся. Это ворота в иное измерение, и в те редкие дни, когда я устраиваю торжественный обед, я все еще могу заблудиться в его зачарованных джунглях, сплавляться на каноэ по Амазонке или стрелять в индейцев из револьвера.

На втором этаже восемь спален. Самая большая была спальней прадедушки и прабабушки. Ее обычно называют Викторианской комнатой. Думаю, Клэр я устрою именно там. Кровать с балдахином для меня коротковата, но я всегда селю тут тех, кто у меня впервые. По крайней мере, тех, кто мне нравится. Я по-прежнему сплю в комнате, где жил ребенком, – она над кухней, там было крыло с детской.

И наконец, комната для игр на третьем этаже. Самая большая в доме, в ней стоит старый бильярдный стол, книжные полки забиты романами, популярными во времена молодости моих родителей, – Киплинг и Бакен, Уида, Том Свифт и Роберт Льюис Стивенсон, – в шкафах хранятся привезенные друзьями и родней экзотические наряды, мы облачались в них на маскарады. На стене висит весло, с ним мой двоюродный дед одержал победу в Хенли, а на сиденьях под окнами я устраивался в дождливые дни с книжкой.

– Надо организовать костюмированный бал, – говорит Клэр.

Она роется в шкафах. Вытаскивает костюм Пьеро, который я надевал в детстве. Он ей будет впору. Потом бурнус, в нем отец походил на Рудольфа Валентино. Я всегда обожал этот костюм, поскольку к нему прилагался настоящий кинжал.

– Будет весело.

Последний маскарад у нас был уже очень давно.

На мгновение мне опять хочется начать к ней приставать, но я сдерживаюсь. Может, на сей раз она бы согласилась. Дорогая недвижимость бывает отменным афродизиаком.

Мы спускаемся вниз, я показываю Клэр ее комнату. Она большая, окна выходят на лиман. Наверное, просторнее, чем вся квартира Клэр. Кровать стоит справа от входа, французское постельное белье – часть приданого моей прабабушки. Парные комоды, туалетный столик, на котором до сих пор лежат прабабушкины щетки для волос – Тиффани, с серебряными ручками, – камин, секретер, пара стульев в стиле Людовика XV. Поблекшие семейные фотографии: мой дед в форме; трое бабушкиных братьев. Бледные тяжелые камчатые шторы. Широкая полоса ковра, шезлонг, столик со старинным телефоном и таким же древним радио, оба они уже давно не работают, но остаются на своих местах, потому что всегда тут находились.

– Какая чудесная комната! – восклицает Клэр.

– Прабабушкина. Знаешь, в те времена мужья и жены редко жили в одной комнате. Прадед спал в соседней.

Та комната скромна, как келья трапписта.

– А ты где спишь?

– В другой половине дома. В детской. Ну, не смотри на меня так. Не в том смысле, что там картинки с Дональдом Даком на стенах. Я ее за годы привел в соответствие. Просто там мне уютнее всего.

– Но ты можешь выбрать любую комнату в доме.

– Именно. И могу каждый вечер ужинать в столовой, и маскарады тоже могу устраивать. Но я этого не делаю. Я сюда приезжаю отдохнуть, поспать и поработать.

– Тебе не одиноко?

– Нет. И потом, тут Мэдилейн и Гарри по соседству.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я шагаю прочь по знакомому ковру мимо бывшей спальни родителей, мимо «хорошей» комнаты для гостей в свое старое логово. Лежа в постели ночью, представляю, что ко мне пришла Клэр. Пару раз даже выхожу в холл. Мне кажется, будто слышу ее шаги, но, когда я засыпаю на рассвете, я по-прежнему один.

7

После учебы Гарри пошел в морскую пехоту. Ему, как выпускнику колледжа, автоматически было присвоено офицерское звание, и он поступил в лётную школу. Мэдилейн поехала с ним. Они поженились на следующий день после церемонии вручения дипломов. Скромная свадьба в часовне Баттелла, потом обед в Йельском клубе. Нэд был шафером. Приехали отец Мэдилейн, ее брат Джонни и мачеха. Мистер и миссис Уинслоу. Я их прежде не видел. Его отец преподавал английский в частной школе. Твид, четкие формулировки, усмешка, широкие плечи. Гарри с малых лет баловали все учителя отцовской школы в Коннектикуте, он пользовался благами, которые ему не полагались. Он являлся любимчиком старшеклассников, пока был маленьким, студентом его звали со школой кататься на лыжах и отмечать праздники. В отличие от большинства учеников Гарри подрабатывал летом: был рабочим на нефтяном месторождении в Оклахоме, ходил на сейнере на Аляске.

Почему вдруг морская пехота? Мне это решение показалось тогда очень странным. Никто из наших не пошел в армию. Наши отцы росли, когда еще призывали, но большей частью по возрасту проскочили между корейской и вьетнамской войнами. Хотя отец Мэдди ушел из Принстона, чтобы добровольцем отправиться на войну в Корее – этот поступок никак не сочетался у меня в голове с непотребствами, которые он творил, став старше. А может, отчасти объяснял их. Откуда мне знать, я не служил и не слышал ни единого выстрела, сделанного во гневе.

В последние дни в колледже Гарри не заговаривал о намерении пойти в армию. Мы в основном были одержимы желанием смягчить удар, ждавший нас после выпуска: искали работу в инвестиционных банках, газетах или некоммерческих организациях, подавали документы в аспирантуру. Я знал, что осенью поступлю на юридический факультет, поэтому просто позволил майским дням катиться вперед без особой тревоги.

Я понимал, что Гарри подражает моему внешнему спокойствию, но он редко говорил о будущем. Когда за одним из бесконечных прощальных обедов он объявил о своих намерениях собравшимся – Мэдди, мне, Нэду и нескольким доверенным лицам, – видно было, что новостью это оказалось не только для меня. Даже Нэд, лучший друг Гарри, который нашел место в стажерской программе «Меррилл Линч», вытаращил глаза:

– Ты ведь пошутил? – спросил он.

– Вовсе нет, – ответил Гарри. – Я бы в жизни не стал подобным шутить. Всегда мечтал научиться летать. Для профессионального хоккеиста я недостаточно хорош, а на Уолл-стрит мне работать неинтересно. Я пока не знаю, чем займусь, вот и решил, что будет время подумать, пока послужу родине.

Мэдди, конечно, знала. Более того, она была на его стороне. Если бы он заявил ей, что хочет стать укротителем львов или промышленным водолазом, она бы с той же радостью согласилась.

Поскольку они были женаты, то первый год жили рядом с базой морской авиации в Пенсаколе. Гарри летал на истребителях. У них тогда был пес, коричневая дворняжка Декстер. Мэдди ездила на том же красном «Эм-Джи», что в Йеле. Куда бы они ни шли, перед ними открывался блистательный путь. Старшие офицеры зачастили к ним на вечеринки с коктейлями. Их новыми друзьями стали легендарные футболисты из Университета Миссисипи и Технологического университета Джорджии, женатые на бывших девушках из команды поддержки.

Тогда-то Мэдди и открыла в себе кулинарный талант. Вдохновляясь местной кухней и располагая свободным временем, она бралась за рагу из креветок, соус ремулад, жарила кур и пекла пироги с орехами пекан. Вскоре начала изучать Джулию Чайлд, Поля Бокюза и Джеймса Бирда. Готовила соус бешамель, петуха в вине, террины из лосося, беф бургиньон и сырные суфле. Приглашения на ее обеды ждали, как награды от президента.

Гарри целыми днями совершал тренировочные полеты, отрабатывал задания и занимался теорией на земле. К счастью, не было войны. На выходные они куда-нибудь уезжали, ехали всю ночь, чтобы повидать друзей в Джупитер-Айленд или половить альбулу в Киз. Я несколько раз приезжал к ним, когда учился на первом курсе в Йельском юридическом. А еще их переводили с места на место. Бог-Филд, Северная Каролина. Твенти-Найн-Палмс, Калифорния. Год в Японии. Мэдди говорит, именно там Гарри начал сочинять. Свои первые опыты он никому, кроме нее, не показывал, но она его поддержала. Гарри написал множество рассказов и роман. Все это было уничтожено.

Однажды Мэдди мне сказала:

– Когда я полюбила Гарри, то не думала, что он станет писателем. Он просто был самым уверенным в себе человеком из всех, кого я знала. Всегда стремился быть лучшим. Лучше всех играл в хоккей, потом стал лучшим пилотом, наверное, можно было ожидать, что он станет лучшим писателем. Если бы Гарри захотел быть лучшим похитителем драгоценностей, у него и это скорее всего получилось бы.

Он не бросал начатого. Рассылал рассказы в журналы и литературные альманахи, большей частью малоизвестные. Наконец один опубликовали. Затем еще один. Отслужив свои шесть лет, Гарри вышел в отставку, чтобы полностью посвятить себя писательству. Через несколько лет вышла первая книга, почти автобиографический роман об офицере-летчике, его ожидали сдержанные похвалы и скромные продажи. Однако критика разглядела в нем автора, которому нужно время, чтобы раскрыться.

Они с Мэдди переехали в Нью-Йорк, потом год жили в окрестностях Бозмана, затем в Париже, где сняли квартиру над сенегальским рестораном в подчеркнуто демократичном Восемнадцатом округе. Выплат по трастовому фонду Мэдди хватало на жизнь – без излишеств. Родился Джонни, а вскоре вторая книга Гарри, которую он писал семь лет, получила национальную премию. Поговаривали даже об экранизации.

Но он по-прежнему любил летать. Когда опубликовали вторую книгу, Гарри выполнил обещание, данное самому себе, и купил подержанный самолет. Отремонтировал его и поставил на аэродроме недалеко от дома. В хорошую погоду он поднимал самолет в воздух. Иногда звал с собой кого-нибудь. Летели до Нантакета, огибали мыс Санкати и возвращались. Или на север, в сторону Уэстерли. Иногда Гарри садился, чтобы перекусить, но предпочитал беспосадочные перелеты. Я много раз летал с ним. Это очень умиротворяет. Мэдилейн соглашалась редко. Ей неспокойно в маленьких самолетах.

Утро пятницы. Перед ними аэродром, вдалеке стоят без дела цистерны-заправщики, самолеты местной элиты, готовые сорваться с места, ждут на стоянках, как мальчики, подающие мячи, у кромки корта. Здесь только Гарри и Клэр. Мы с ней рано утром отправились к Уинслоу.

– Я собираюсь полетать, – объявил Гарри, когда мы вошли. – Кто со мной?

Я отказался.

– Я бы с радостью, – сказала Клэр. – У тебя свой самолет?

– Одномоторная «Сессна-182». Красотуля. Была в починке. Первый раз за все лето выдалась возможность подняться в воздух.

– Мне переодеться?

– Нет, пойдет и так.

На аэродроме он подает план полета и проходит предполетную проверку. Сегодня они полетят к Блок-Айленду. Самолет старый, но Гарри все равно любит его. В голубом небе ни облачка. Уже припекает, последняя летняя жара. В маленькой кабине душно. Гарри открывает окна.

– Станет прохладнее, когда поднимемся, – говорит он.

Он в старой рубашке цвета хаки и полинявшей йельской кепке. На шее золотая цепочка. Он говорит Клэр, что на цепочке – медальон со святым Христофором, на счастье. Мэдди купила его, когда Гарри служил в армии. Они выруливают на взлетную полосу; впереди всего один самолет.

Клэр взволнована. Она совсем как ребенок, едва не прижимает нос к пластиковому окну. Двигатель набирает обороты, и самолет начинает разбег перед взлетом. Гарри прибавляет скорость, и они мчатся вперед. Колеса шасси касаются полосы, а в следующую секунду отрываются – и они взмывают. Земля под ними валится вниз – и когда они ложатся на крыло, Клэр видит, что они уже в сотнях футов над землей, и люди, дома и деревья стремительно уменьшаются.

Набрав высоту, Гарри спрашивает:

– А вид ничего, да?

Ему приходится перекрикивать шум двигателя.

Она подается вперед на сиденье и кивает. Видит, как простирается до самого горизонта синева Атлантики. Клэр поражается, как быстро они летят. Расстояние, которое на машине заняло бы час, преодолено за секунды.

– Никогда раньше не летала, – произносит она. – В смысле, не летала на маленьком самолете. Невероятное ощущение.

Гарри показывает на свое правое ухо.

– Надо погромче! – кричит он.

– Хорошо!

Гарри улыбается и поднимает большой палец, его глаз не видно за темными очками. В полете он показывает ей ориентиры. Материк остался позади, они, как боги, скользят над океаном. Рыбачья лодка, белая на синей воде, прыгает, как игрушка. Блок-Айленд виднеется вдали, а потом они внезапно оказываются над ним. Клэр смотрит, как волны разбиваются о скалы.

– Это Блаффс-Бич! – кричит Гарри. – А вон там Моэган-Блаффс и Юго-Западный маяк. Между ними Блэкрок-Бич. Там нудистский пляж, но отсюда вряд ли что увидишь. – Он улыбается.

Клэр поглядывает на него. Гарри в шортах и мокасинах, у него сильные загорелые ноги, покрытые золотистыми волосками. Она хочет их потрогать. Они в первый раз остались одни. Говорить трудно. Клэр понятие не имела, что будет так шумно.

Она складывает в уме слова, но ничего не произносит. Столько хочется сказать, но сейчас не время. Мало того, что шумит двигатель – Гарри в наушниках, из-за них он слышит еще хуже.

– Ты что-то сказала? – произносит он, приподнимая правый наушник.

Клэр качает головой. Она с облегчением ощущает, словно оступилась на краю пропасти, но чудом удержала равновесие. Сердце колотится, ладони вспотели. Ничего не изменилось.

– Хочешь попробовать? – кричит Гарри, указывая на панель перед ней.

– Что? Ты про самолет?

– Конечно! Это просто. Возьмись за штурвал. Тут не как в машине. Рукоятка управляет высотой, то есть позволяет поднять самолет, опустить, повернуть влево и вправо. Если потянешь, самолет пойдет вверх. Нажмешь – пойдет вниз, поняла? Педаль справа – обороты. Видишь? Это альтиметр. Он показывает высоту. Держись на тысяче футов. Это показывает скорость. Сейчас она сто пятьдесят пять миль в час. А вот это, на самолет похоже, видишь? Показывает положение в воздухе. Держи ровно, если не собираешься повернуть. Поняла?

– Что мне делать?

– Не паникуй. Я все время буду держать управление. Просто возьмись за свой штурвал. Он не кусается.

Гарри крепко берется за штурвал. Чувствует своим телом вибрацию двигателя. Самолет слегка взбрыкивает, и Клэр вздрагивает.

– Не так крепко, – советует Гарри. – Расслабься.

– Попробую.

Клэр делает несколько быстрых вдохов и выдохов и снова, уже легче, берется за рычаг.

– Молодец. Теперь держи ровно.

Он отпускает штурвал.

– Видишь? Теперь ты ведешь самолет.

– Господи, с ума сойти!

У нее кружится голова. Даже не верится, что это так просто.

– Попробуешь повернуть?

Ей приходится напрягаться, чтобы его услышать. Она кричит в ответ:

– Да. Что надо делать?

– Проверни штурвал немного вправо, а потом выравнивай.

Клэр так и делает, и самолет разворачивается, но идет вниз.

– Потяни – только не сильно.

Она тянет, самолет выравнивается.

– Хорошо. Теперь иди этим курсом. Видишь, вон там? Это наш аэродром.

Когда они подлетают ближе, Гарри кричит:

– Теперь давай-ка лучше я!

Он связывается с башней, сообщает, что приближается, и получает разрешение на посадку. Вытягивает правую руку и показывает вниз.

– Сейчас пройдем над нашим домом. Мы как раз под трассой. Смотри.

Клэр вытягивает шею. Дом виден внизу, словно на диораме в музее. Она чувствует себя великаном. Гарри начинает снижаться, опустив закрылки, сбрасывает скорость. Верхушки деревьев поднимаются им навстречу. Предметы опять увеличиваются. «Сессна» касается земли с легким толчком и отскоком из-за давления воздуха на крылья. Гарри выруливает на стоянку и глушит двигатель.

– Неплохо, – произносит он, поглядев на часы. – Еще двенадцати нет.

– Спасибо огромное. Это, наверное, самый потрясающий опыт в моей жизни, – говорит Клэр.

У нее горят глаза. Когда вылезаешь из кабины, весь мир кажется плоским и обыденным. Ей хочется обратно в облака.

По дороге домой Клэр, осмелев, спрашивает:

– Что случилось с Джонни? Я про шрам. Уолтер сказал, его прооперировали, когда он был маленьким.

– Все верно. Он родился с пороком сердца. С дырой в сердце.

– Боже. И что?

– Сделали несколько операций. Мы его возили в детскую больницу в Бостоне. В первый раз провели там несколько месяцев. Джонни мог умереть.

– Сколько ему было?

– Первый раз прооперировали сразу после рождения. Последний – когда ему исполнилось четыре.

Я помню бессонные ночи в больнице, монотонное попискивание мониторов, озабоченных хирургов в голубых халатах – и маленькое распластанное в забытьи существо за прозрачным экраном. Это был ад.

– Теперь все в порядке?

Гарри потирает лоб.

– Не знаю. Вроде бы. Врачи дают оптимистические прогнозы. Он нас уже долго не тревожил, слава богу.

– Джонни не похож на больного. Обычный здоровый мальчик.

– Это нелегко далось. Он быстро устает. Мэдди с него глаз не спускает, постоянно следит, вдруг что пойдет не так. Возникали ложные тревоги, но тут лишних предосторожностей не бывает. Даже если Джонни и выглядит обычным здоровым мальчиком, на самом деле все иначе.

– Очень жаль.

– Да не о чем жалеть. Мы его любим, воспитываем в нем уверенность, стараемся сделать его жизнь нормальной. Может, он проживет шесть лет, а может, шестьдесят. В школе ему, правда, нелегко приходится. Он не может заниматься спортом. Дети бывают жестокими.

– Вам, наверное, очень тяжело. Вам обоим.

– Иногда. Но Джонни замечательный парень. Знает, что нас беспокоит, и пытается облегчить нам жизнь. Говорит Мэдди: «Не волнуйся, мам, я не заболел. Не переживай». Но порой ощущаешь себя таким беспомощным…

– Сочувствую. Он славный мальчик. Такое чудесное сочетание Мэдди и тебя.

Они подъезжают к дому. Джонни выбегает им навстречу.

– Папа! Пап! – кричит он, когда шины с хрустом замирают на гравии.

Я сижу у окна, читаю газету.

– Привет команде!

– Пап, тебе звонили. Из Рима. Мама записала, что передать.

– Спасибо, дружок. Скажи маме, что я вернулся.

Мальчик убегает обратно в дом. Гарри поворачивается к Клэр:

– Мне надо позвонить. Рад, что ты со мной полетала.

Он выходит из машины.

– Нет, это тебе спасибо, что взял с собой. А когда мы опять полетим?

– Не скоро.

– Ты о чем?

Гарри смотрит на нее в недоумении.

– Я думал, ты знаешь. Почему и надо позвонить. Мэдди, Джонни и я уезжаем через неделю в Рим. У меня творческий грант на поездку. Буду там работать над новой книгой.

– Нет, я не слышала. – Клэр кажется, что ее сейчас стошнит. – И сколько вы будете отсутствовать?

– Почти год. Вернемся в июне. К лету.

– Ясно, – говорит она и добавляет: – Наверное, ждете с нетерпением.

– Да. Мой старый друг нашел нам квартиру рядом с Пантеоном.

– А как же Джонни? Ему ведь надо в школу?

– Там есть американская школа. И нам посоветовали там хороших врачей.

– Я очень за вас рада.

Клэр старается, чтобы ее слова прозвучали искренне.

– Спасибо. Будет весело. Я всегда хотел пожить в Риме. И Мэдди тоже. Как ты понимаешь, ее очень вдохновляет местная еда. Она уже записалась на курсы кулинарии и итальянского языка.

– Я буду по вас скучать.

Клэр обнимает Гарри за шею и прижимается щекой к его щеке. Он похлопывает ее по спине и с улыбкой высвобождается.

– Нам тебя тоже будет не хватать!

– Еще раз спасибо, – говорит Клэр ему вслед, когда он направляется в дом. – Мне было очень хорошо.

– Рад, что тебе понравилось. Ты смелая. Не все любят летать на маленьких самолетах.

– Мне – очень.

Гарри улыбается и заходит в дом. Клэр не замечает меня, а я наблюдаю за ней еще какое-то время после его ухода. Наконец она поворачивается и идет прочь. Мне очень жаль ее, она так печальна.

Я нахожу ее через несколько часов. Она сидит на краю моего причала, смотрит на лиман, болтая ногами в воде. Мимо проплывает семья лебедей. Пара маленьких яхт с косыми парусами, которые любят живущие на лимане, лавирует вдали. Очень тихо.

– Где ты была? – спрашиваю я. – Мы тебя везде искали. Собираемся поиграть в теннис.

Да, теннисный корт у меня тоже есть. Старомодный грунтовый корт. Знаю, многие сегодня предпочитают акриловое покрытие, но мне нравится укатывать грунт. Подготовка так же важна, как сама игра.

Клэр поднимает голову. Удивляется, а потом огорчается, словно надеялась увидеть кого-то другого. На мне старая, когда-то бывшая белой, теннисная форма.

– Извини, Уолтер. Мне надо было побыть одной.

– Все в порядке?

– Ты знал, что Гарри и Мэдди уезжают в Рим?

– Конечно.

– А я – нет.

– Это так ужасно?

– Да. В смысле, нет.

– У тебя предубеждение против римлян? Какой-нибудь итальянец разбил тебе сердце или ты споткнулась и упала с Испанской лестницы?

Я стараюсь шутить, но вижу, что Клэр не в настроении. Она пожимает плечами.

– Я могу чем-нибудь помочь?

Клэр снова качает головой.

– Понятно. Тогда просто я не буду к тебе лезть, идет?

– Спасибо, Уолтер. Мне просто хочется побыть одной. Может, я позднее приду посмотреть на игру в теннис.

– Надеюсь. Ты мне должна матч-реванш.

Клэр слабо улыбается. На прошлой неделе мы сравняли счет: 6:4, 6:4.

Она не появляется до вечера. После тенниса я на цыпочках подхожу к двери ее комнаты и вижу, что та заперта. В семь Клэр спускается. Я в кухне, укладываю булочки для гамбургеров в сумку. Мы будем готовить на пляже. В День труда у нас так принято. Будет около пятидесяти человек. Нэд, Гарри и я уже соорудили на пляже костер, выкопали в песке яму и наполнили ее плавником.

– Извини, что не появилась на корте, – говорит Клэр, входя в кухню. – От меня было бы немного толку.

– Тебе получше?

– Да, спасибо.

Она потрясающе выглядит в розовом платье с глубоким вырезом. Бюстгальтер она не надела. Ее грудь видна из-за ткани. Я стараюсь не смотреть.

– Выглядишь чудесно, но тебе следует захватить свитер, – говорю я. – В это время года на пляже вечером холодно.

– Что мне нужно, так это мартини, Уолтер. Сделаешь?

– С удовольствием, – отвечаю я, мою руки и иду к бару.

Это нечто вроде причастия. Я бросаю кубики льда в старый серебряный шейкер от Картье, еще дедушкин. Добавляю джин «Бифитер» и немного сухого вермута. Мешаю, ровно двадцать раз, выливаю в охлажденный бокал для мартини, тоже серебряный, и украшаю лимонной цедрой.

– Надеюсь, ты не обидишься, если я не присоединюсь. Не хочу начинать слишком резво.

– Ох, какой же ты замшелый, Уолтер.

Она отпивает.

– Идеально.

Входят Нэд и Сисси.

– Заливаем насос? – говорит Нэд.

– Хочешь, тебе сделаю? – спрашиваю я.

– Нет, спасибо. На пляже будет что выпить.

– Жаль, что ты не пришла сегодня на теннис, – произносит Сисси, обращаясь к Клэр. – Ничего не случилось?

Та качает головой.

– Нет, все в порядке. Просто устала немного. Знаешь, как оно бывает.

– Как не знать. Пропустила зрелище: мой муж получил по толстой заднице от Гарри.

– У Гарри сегодня просто убийственная подача, – вставляю я. – Он не мог не победить. Не переживай, Нэд. Его бы сегодня и Пит Сампрас не одолел.

– Да ладно. В другой раз отыграюсь.

– Придется подождать до следующего лета, – звонко вступает Клэр. – Если только не решишь слетать в Рим, сыграть пару сетов.

Мы смотрим на Клэр, удивленные ее тоном. Потом Сисси говорит:

– Смотри, как удачно, Нэдди. У тебя впереди целый год, потренируешься.

Все смеются.

– Давай, Клэр, допивай, – торопит Нэд.

Мы едем на моей машине, мы с Нэдом впереди, женщины сзади.

– Мы не заберем Гарри и Мэдди? – спрашивает Клэр.

– Встречаемся на пляже, – объясняет Нэд. – Они повезут гостей.

Голландская пара, Вутер и Магда. Он занимается издательским делом. Они только что отвезли дочь в закрытую школу и остановились тут на пути в Амстердам. Прекрасно говорят по-английски.

Когда мы подъезжаем, солнце уже низко висит над океаном. Яркая оранжевая полоса тянется вдоль горизонта, уходит вдаль по пляжу. Собралась уже приличная толпа. Я многих знаю – кого по клубу, кого по Манхэттену, есть и окололитературная публика, друзья Гарри и Мэдди. Трещит огонь. Столы уже расставлены. Кругом фонари и холодильники с вином и пивом. Бутылки спиртного, лед, миксеры. Пластиковые стаканы. Несколько больших баков для мусора. Бегают дети. Лабрадоры. Вдоль края парковки рядами стоит обувь.

– Сделаешь мне еще мартини? – спрашивает Клэр.

Я вижу, что свитер она все-таки не захватила.

– Конечно. Но не забывай старое правило женской груди.

– Какой ты пошляк. – Она подмигивает мне. – Не волнуйся, Уолтер. Это же последняя летняя вечеринка. Расслабься. Давай веселиться.

Шейкера у меня нет, но я делаю ей мартини.

– Боюсь, получилось не очень.

– Ты такой милый, Уолтер. Спасибо.

Клэр быстро целует меня в щеку.

– А потом тебе бы лучше перейти на вино.

– Когда приедут Гарри и Мэдди?

– Понятия не имею. Наверное, скоро.

Я отхожу выложить булочки. Оглянувшись, замечаю, что Клэр разговаривает с тремя молодыми людьми. Они ее ровесники, загорелые, с подтянутыми, как у футболистов, бедрами. Богатенькие сынки. Я-то знаю, я сам таким был в прошлой жизни. Она смеется. Я вижу, как она их очаровывает.

Приезжают Гарри, Мэдди и Джонни с Вутером и Магдой.

– Извините за опоздание, – говорит мне Гарри. – Мы все еще укладываем вещи. Отъезд на год – не шутка.

Я уже строю планы на Рождество у них в Риме.

К девяти вечера первая часть вечеринки заканчивается. В это время года быстро темнеет. Родители относят сонных детей в машины. Столы сложены. В баках брякают пустые винные бутылки. Огонь горит по-прежнему ярко, те, кто не готов уезжать, подбрасывают дрова. Для молодых вечер только начинается. Пламя рвется в темноту. Его свет играет на лицах. Песок под ногами холодеет. Я готов надеть свитер, но оглядываюсь в поисках Клэр, беспокоясь, не замерзла ли она.

Она все еще общается с молодым человеком, в одной руке у нее стакан, другой она трет голое плечо. Я подхожу к ней.

– Извините, что вмешиваюсь. Клэр, ты не замерзла? Дать тебе мой свитер?

Она смотрит на меня, лицо у нее горит, глаза стеклянные. Клэр пьяна.

– Уолт, – произносит она. – Какой ты милый. Познакомься, это Эндрю. У его родителей дом вон там. Он учится в бизнес-школе.

Мы пожимаем друг другу руки. Эндрю гадает, кто я и зачем. Для бойфренда скорее всего староват, а для отца слишком молод.

– Я гощу у Уолта. У его родителей тоже тут дом, но они уже умерли, и теперь Уолт там живет совсем один.

Я не обращаю внимания на ее слова и повторяю:

– Ты не замерзла?

– Нет. Мне хорошо.

– Так тебе не нужен мой свитер?

– Если она замерзнет, у меня есть свитер, – с нажимом произносит Эндрю.

Она не смотрит на него и спрашивает меня:

– Гарри и Мэдди приехали?

– Да. Уже давно.

Она оглядывается вокруг и видит их. Хмурится.

– Вон они. – Клэр поворачивается к Эндрю: – Мне надо пойти поздороваться. Я скоро вернусь.

Она подходит и обнимает Мэдди.

– Я не знала, что вы уезжаете. Гарри мне утром сказал. Я должна за вас радоваться, но мне очень грустно.

– Не переживай. Мы вернемся быстрее, чем ты соскучишься. Да и лето все равно закончилось.

– В том-то и дело. Я не хочу, чтобы лето кончалось. А из-за того, что вас тут не будет, все как-то совсем безнадежно.

Мэдди сжимает ее руку:

– Я тоже всегда хочу, чтобы лето не кончалось.

– Так неожиданно…

– Прости, что не сказали. Все решилось зимой, и нам просто в голову не пришло, что ты не знаешь.

– Не извиняйся, не надо. Вы ко мне так прекрасно относились. Я вас люблю.

Клэр снова обнимает Мэдди:

– Нам тебя тоже будет не хватать.

Клэр идет обратно к Эндрю, тот наливает ей еще вина. Я не уверен, что нужно, но мы не у меня дома, и я молчу.

– Все нормально? – спрашивает Гарри, жуя гамбургер.

Мы с ним стояли в сторонке, пока женщины разговаривали, а теперь вернулись к Мэдди.

– Тебя что-то беспокоит?

– Не знаю, – отвечаю я. – Похоже, Клэр много пьет.

Гарри мягко смеется.

– Ну, на этой вечеринке она не единственная.

Мэдди смотрит на него.

– По-моему, она расстроилась из-за того, что мы уезжаем. С чего бы еще ей напиваться? Мы с ней не первый вечер вместе, подобного раньше не было. Как она отреагировала, когда ты ей рассказал?

– Ну, Клэр явно не ожидала. Я себя ощутил полным идиотом, потому что она не понимала, о чем я говорю.

– Я ее видел у лимана перед теннисом, – добавляю я. – Она была очень расстроена.

– Можно понять, – произносит Мэдди. – Мы ее вроде как удочерили, а теперь бросаем.

– Да ладно, она бы скоро от нас начала уставать, – замечает Гарри. – Я к тому, что ей надо больше общаться со сверстниками. А мы – просто кучка старперов, у которых волос все меньше, а брюхо все толще.

– Говори за себя, толстый! – восклицает Мэдди, в шутку тыча его кулаком в плечо.

Вообще-то они оба прекрасно выглядят для своих лет. А вот мне дашь все мои сорок два года.

Мы видим Клэр по другую сторону костра, она спотыкается и едва не падает. Эндрю подхватывает ее, и она, смеясь, виснет у него на руке. Я говорил, что у нее красивые зубы?

– А она действительно набралась, – усмехается Гарри. – Вам не кажется, что надо что-то делать?

– Я пойду, поговорю с ней, – говорит Мэдди. – Вы, двое, стойте тут.

Сквозь огонь я вижу, как Мэдди разговаривает с Клэр. Мальчик послушно стоит в стороне. Мэдди берет Клэр за плечо. Клэр качает головой, пытаясь пятиться. Но Мэдди трудно противостоять.

Они возвращаются.

– Гарри, отвезешь Клэр к Уолтеру?

– Нет, – возражает Клэр. – Все хорошо. Пожалуйста. Не надо Гарри меня отвозить.

– Эй, что происходит? – интересуется Эндрю.

Я вмешиваюсь и официальным тоном заявляю, что ему пора проваливать ко всем чертям.

– Не заставляйте меня! – кричит Клэр. – Мэдди, а ты не можешь меня отвезти?

– Все хорошо, – говорит Мэдди. – Нам надо помочь с уборкой.

Мэдди ненавидит водить машину по ночам. Зрение у нее уже не то, а очки носить не любит.

– Пойдем, Клэр, – ласково произносит Гарри и берет ее за руку.

Она отнимает руку.

– Оставь меня в покое.

Клэр покачиваясь направляется к парковке, Гарри идет следом.

– Отвезу ее и вернусь, – говорит он.

Возле машины Клэр тошнит.

– О боже, – бормочет она. – Извини. Я такая идиотка.

Он говорит, чтобы она не переживала. С нами со всеми такое случалось. Предлагает ей платок и настаивает, чтобы Клэр надела его свитер, потому что ее трясет.

– Тебе лучше или опять вырвет?

Она качает головой:

– Нет, все в порядке.

По дороге домой Клэр тихо плачет, ей неловко и тревожно. Гарри спрашивает, как она. Почему так расстроилась? Клэр отвечает, что не хочет об этом говорить. Да ладно, говорит Гарри, они же друзья. Если он может чем-либо помочь…

– Я в тебя влюблена! – выпаливает она. – Вот, я сказала. Прости.

Он смеется и замечает, что это из-за того, что она слишком много выпила.

– Не смейся надо мной, – просит Клэр.

Он пытается ее успокоить. Он не над ней смеется.

– Остановись, – спокойно произносит она. – По-моему, меня сейчас опять вырвет.

Гарри тормозит у обочины, светя фарами на дорогу. Вокруг спящие дома. Клэр выпрыгивает из машины и бежит в темноте через поле. Гарри, тихо выругавшись, выходит и бежит за ней, крича, чтобы она остановилась. Клэр босиком, он легко ее догоняет. Она пытается вырваться, как испуганное животное, извивается и колотит его кулачками. Гарри хватает ее за запястья. Клэр задыхается и всхлипывает, повторяя, какая она дура, пусть он уйдет. Он пытается ее утешить, просит успокоиться, говорит, какая она хорошая девочка, какая красивая. Продолжая всхлипывать, она крепко обнимает его. Гарри гладит ее по голове. Клэр тянется к нему, прижимается губами к его губам, ее язык проскальзывает ему в рот.

– Займись со мной любовью, – просит она и кладет его руки себе на грудь, чувствуя, как возбуждается. – Я люблю тебя. Ты мне нужен. Сейчас. Здесь.

Но Гарри не поддается.

– Не могу, – произносит он. – Я женат. Люблю жену. Не надо.

– А я? – восклицает Клэр. – Меня ты любишь?

– Ты красивая девочка. Так нельзя. Я женат.

– Я ничего не могу с этим поделать, – вздыхает она. – Ты мне нужен. Пожалуйста.

– Клэр, бога ради, не усложняй. Поехали. Идем со мной. Пожалуйста.

Он протягивает руку, но она отстраняется и идет мимо него к машине.

Они едут молча. Говорить не о чем. Гарри выходит из машины, чтобы открыть Клэр дверцу, но она уже выбралась и шагает к моему дому, где под ковриком лежит ключ. Она молчит.

– Ты как? – кричит Гарри ей вслед.

Возле двери Клэр останавливается и смотрит на него, прежде чем скрыться в доме.

Печать на тайном письме сломана. Целой ей уже не бывать.

Когда Гарри возвращается на пляж, все спрашивают про Клэр. Он смеется и отвечает, что никому бы не пожелал такого похмелья утром.

На следующий день они уезжают. В последний раз идут купаться, пакуют последние сумки. Утром я нахожу в кухне записку от Клэр. Она уехала ранним поездом, благодарит нас за доброту. Свитер Гарри аккуратно свернут на столе.

Наша жизнь уже никогда не будет прежней.

Осень

1

Ламартин писал, что все великое начинается с женщины. Это бесспорно. В конце концов, женщины произвели нас на свет, так что с них всегда начинается все. Но, намеренно или нет, они также присутствуют и при начале всего ужасного.

Уинслоу переехали в Рим. Свежее пополнение полка писателей, творящих за рубежом. Разумеется, Китс, который там умер. А еще, без всякого порядка в перечислении, Байрон, Гёте, чета Браунинг, Джеймс, Паунд.

Гарри и Мэдди жили неподалеку от церковной версии Джермин-стрит. В Риме даже священники следят за модой. Днем улица полна архиепископов и кардиналов всех размеров, форм и расцветок из Соуэто и Оттавы, Куала-Лумпура и Каракаса, покупающих сутаны, ризы, пилеолусы и стихари. В витринах выставлены красные, золотые, белые и пурпурные одеяния. Раскрашенные деревянные статуи святых и Девы Марии. Говорят, лучшие – у Гаммарелли.

У них прекрасная квартира. Хозяева уехали в годичный отпуск. Высокие потолки, изящная мебель, на стенах портреты носатых аристократов в париках и кирасах. По всем каналам телевидения показывают женщин с обнаженной грудью, и они решают спрятать телевизор в кладовку – из-за Джонни. К квартире прилагается пожилая женщина, Анжела, которая не говорит по-английски. Мэдди пытается объясняться с ней на своем зачаточном итальянском, переходя на школьный французский, когда не знает слова. Это неважно. Они друг другу нравятся.

Джонни, с точки зрения старушки, безупречен. «Ma che bello!»[2] – восклицает она, потрепывая его по щеке.

Анжела готовит и убирает. Гарри с удовольствием обнаруживает, что она даже гладит его купальные трусы.

Ранняя осень в Риме. Тибр сверкает. Еще можно поесть за столиком на улице. Рядом с пьяцца делла Ротонда есть кафе, куда Гарри, Мэдди и Джонни ходят по утрам выпить латте с плюшками. Джонни пьет свежевыжатый морковный сок. Они читают «Интернэшнл гералд трибюн» и продираются сквозь «Коррьере делла Сера», поглядывая в словарь.

Мэдди шлет мне имейлы, в которых рассказывает обо всем. Я завидую их жизни. Первые недели они проводят, гуляя и поедая вкусности, бродят по музеям и церквам, восхищаются базиликой Святого Петра. Каждая улица – словно урок истории. Они повторяют путь святых и вандалов, поэтов и туристов. Встречаются с людьми, со знакомыми знакомых. Беттина и Микеле, римляне, занимающие целый этаж в палаццо на пьяцца деи Санти Апостоли. Среди их предков есть папа римский, что является для семьи источником и гордости, и шуток. В столовой у них висит большой портрет понтифика. Микеле работает на Чинечитта. Еще приятели. Митци Коллоредо. Семья Руполи. Робиланы. Английские банкиры. Представитель рода Габсбургов с супругой.

Вскоре они уже бегают по вечеринкам и заводят новые знакомства. «В Риме достаточно познакомиться с кем-то одним, – говорит Беттина. – И вы всех знаете». Книгу Гарри перевели на итальянский, и она уже выдержала три издания. Однажды вечером он дает автографы в книжном магазине возле пьяцца ди Спанья, и магазин полон покупателей.

Они ездят на выходные к морю в Анседонию, с Баркерами – наш однокурсник из Йеля женился на итальянке. Мэдди рассказывает мне, что море там такое же, как у нас. Гарри покупает «Веспу».

Они открывают для себя траттории. «Нино», «Делла Паче», «Даль Болоньезе» на пьяцца дель Пополо – чтобы понаблюдать за людьми, а не поесть, «Байрон» на Париоли, но больше всего любят ту, что на пьяцца Сан-Игнасио, укромной площади недалеко от их дома. Я ходил с ними туда, когда приезжал в первый раз. Это один из тех прекрасных старых римских ресторанов, где в конце обеда выставляют на стол самбуку, чинар, амаро, домашнюю граппу, настоянную на инжире или фруктах. На стенах висят фотографии незнакомых итальянских знаменитостей.

Самое замечательное в ресторане – персонал, который весь словно взят из фильма Феллини. С каждым из официантов что-то не так. Один сильно хромает. Другой заикается. У третьего на лбу опухоль, похожая на усеченный конус. Все они очень приветливы и обожают Уинслоу, которые обедают у них минимум раз в неделю.

– Мы теперь даже в меню не смотрим, незачем, – говорит Гарри. – Нам просто приносят блюдо дня, и это всегда вкусно.

У всех в жизни наступает момент, когда, сидишь ли ты в ресторане, смотришь ли, как твой ребенок играет в футбол, идешь ли один по улице, возникает вопрос: что еще тебе надо? На данный вопрос, однажды задав его себе, почти невозможно ответить. Тебе может быть ничего не нужно именно в этот момент – ни еды, ни питья, – тебя может устраивать кровать, в которой ты спишь, любимое кресло, вещи и имущество. Есть еще и то, что нельзя потрогать: любовь, дружба, страсть, вера, реализация. Но ты снова и снова задаешь себе этот вопрос, потому что у очень немногих есть то, что им нужно – или очень немногие думают, что у них оно есть, что, в сущности, одно и то же. Эта мысль может превратиться в барабанный бой. Что еще можно сделать? Достаточно ли я сделал? Необходимо ли мне больше? Доволен ли я?

В нас есть врожденная жадность, это часть человечности. Она заставила Еву откусить от яблока; велела Бонапарту вторгнуться в Россию и стала причиной смерти Скотта в ледяных пустынях Антарктики. Мы называем ее по-разному. Что такое любопытство, как не жадность до опыта, до признания, до славы? До дела, какое отвлечет нас от нас самих? Нам ненавистна мысль, что мы идем лишь настолько далеко, насколько готовы зайти. И нас не устраивает то, что у нас есть, и то, к чему мы пришли. Нам хочется большего, идет ли речь о еде, знании, уважении, власти или любви. Нехватка покоя толкает нас пробовать новое, бросать вызов неизведанному, менять жизнь и рисковать всем тем, что у нас уже имеется.

Гарри часто сочинял сказки, чтобы рассказывать их Джонни перед сном. Мне очень нравилась история про Короля Пингвинов. Джонни с ума сходил по пингвинам. Он знал все про разные виды. Императорские, адели, «скалолазы». Где живут, чем питаются. Много раз, когда Джонни укладывали спать, я стоял у его кровати вместе с Мэдди, пока Гарри рассказывал сказку. Она каждый раз менялась, но начиналась всегда одинаково:

– Жил-был на Южном полюсе Король Пингвинов. У него была семья, Королева Пингвиния, принцы и принцессы. Принцы и принцессы были очень симпатичные. Король Пингвинов был самым большим и сильным пингвином, его боялись даже морские львы. Но ему было грустно.

– Почему грустно, пап?

– Потому что он устал от снега, льда и морских львов. Устал плавать. Устал даже от Королевы Пингвинии и принцев с принцессами.

– Ужас. И что он сделал?

– Однажды он сказал Королеве Пингвинии, принцам и принцессам, и всем пингвинам на Южном полюсе, что хочет повидать мир. Он мечтал увидеть Нью-Йорк, и Францию, и Пекин, и пустыни, и небоскребы, и деревья. Все пингвины стали плакать и просить: «Не уезжай, не уезжай. Ты ведь наш король». Принцы сказали: «Кто будет нас защищать от морских львов? Кто покормит нас крилем?» Принцессы спросили: «Кто согреет нам лапки?»

– Я все решил, – заявил он. – Я должен увидеть мир.

Когда он уходил вразвалочку, все смотрели ему вслед и плакали. Он забрел дальше, чем когда-либо прежде. Шел целых два дня. Вышел к океану и увидел большой корабль. «Отлично, – сказал он. – Это то, что мне нужно, чтобы увидеть мир».

– Не ходи на корабль! – вмешивался Джонни.

– Жаль, что тебя там не было, чтобы его предупредить, потому что именно это он и сделал. Король Пингвинов подошел к кораблю и приказал людям, которые там находились, поднять его на борт. Они были очень высокие, но сделали, что он велел. Они взяли его на корабль и дали ему много рыбы.

Прошло какое-то время, он точно не знал, сколько, и корабль остановился. К удивлению короля, его посадили в ящик и вынесли с корабля. Когда ящик открыли, он увидел вокруг других пингвинов. В этом месте странно пахло, словно тухлой рыбой. «Где я?» – спросил он. «В зоопарке», – ответили другие пингвины.

– Что такое зоопарк? – спросил он.

– Тюрьма. Отсюда никто не выбирается.

– Но я же Король Пингвинов.

– Здесь – нет. Здесь ты просто пингвин, как все.

– Что я натворил? – воскликнул Король Пингвинов. – Не надо было мне оставлять свою семью и королевство. Какую глупость я совершил.

Он сел и заплакал. Он скучал по Королеве Пингвинии, по принцам и принцессам. Он никогда их не увидит. Не сможет защитить от морских львов, поплавать с ними в глубоком океане или согреть им лапки. «Если бы только я мог вернуться домой, – сказал он, – я бы больше никогда не ушел».

– А что было потом, пап?

– А что, по-твоему, должно было случиться?

– Я думаю, Королева Пингвиния, все принцы и принцессы пингвины станут ниндзями, найдут корабль и спасут короля!

Гарри смеется.

– Отличная мысль. Хорошо, значит, однажды ночью, когда он спал и видел во сне снег, в его клетку постучали. Он посмотрел вверх и увидел Королеву Пингвинию с принцами и принцессами. Там были все его дети, даже самые младшие, они уже выросли и сменили детские серые перья. Они все были в черном. Охрана снаружи была связана.

– Что вы тут делаете? – спросил Король Пингвинов. – Убегайте, а то вас тоже посадят в зоопарк.

Он не мог вынести даже мысль о том, что они будут страдать, как он.

– Нет, они не побегут, – сказала Королева Пингвиния. Никогда она еще не была так прекрасна. – Мы много месяцев искали тебя, и никто не знает, что мы здесь. Идем с нами, быстрее, мы сможем отсюда выбраться.

И Король Пингвинов пошел за своей красавицей-женой и детьми к реке, и они все прыгнули в воду. Он был счастлив, что снова может плавать, крепко обнял жену и детей. «Как мне повезло, что у меня такая чудесная семья. Поверить не могу, что раньше вас не ценил. Обещаю, я больше никогда вас не покину». А потом они все поплыли домой и жили долго и счастливо. Конец.

Джонни почти всегда хотел, чтобы конец был счастливым, и Гарри охотно ему подчинялся. Но однажды, когда Джонни уснул, Гарри признался, что думает, будто финал должен быть другим.

– А чем там, по-твоему, все кончается, милый? – спросила Мэдди.

– Король Пингвинов остается гнить в зоопарке. Он это заслужил.

2

В начале ноября Гарри звонит его нью-йоркский редактор. Хочет обсудить новую книгу. Может ли Гарри прилететь на пару дней? Издатель тоже будет. И другие важные люди. Ему закажут билет. Бизнес-класс, разумеется. Это широкий жест, он свидетельствует о больших ожиданиях. Нью-йоркская квартира Уинслоу, два нижних этажа дома из бурого песчаника к востоку от Лексингтон, сдана. Не проблема, его поселят в отеле. Когда он сможет приехать?

Он не хочет ехать, но обещает. Только вот Мэдди придется остаться в Риме, потому что у Джонни занятия в школе. В Нью-Йорке у них была няня, которая могла бы за ним присмотреть, но тут нет.

– А если с ним что-нибудь случится? Мне надо находиться здесь, – говорит она.

Его не будет всего две ночи. Самое большее, три. Они впервые будут спать врозь с тех пор, как он ушел из морской пехоты.

Через неделю Гарри прилетает в аэропорт Кеннеди. Возле таможни стоит водитель, держащий табличку с его именем. После древних камней Рима Нью-Йорк кажется нелепо современным. Гарри и раздражает, и обнадеживает то, что кругом говорят по-английски, всюду реклама знакомых товаров, бейсболки команды «Янки», большие машины.

День проходит во встречах. Здесь холоднее, чем в Риме. Гарри в новом синем кашемировом пальто, которое Мэдди купила ему у Бриони. Он пожимает руки важным людям, многие из них занимались его последней книгой. Его приветствуют как возвратившегося героя. Девушка приносит ему эспрессо, чашку за чашкой.

– Гарри, ты еще чего-нибудь хочешь? – спрашивает Норм, издатель.

Приносят ланч. Сэндвичи, салат с пастой. Открывают презентацию «Powerpoint». Таблицы, графики, динамика продаж. Книгой заинтересовался Голливуд. Вскоре Гарри отпускают в отель поспать. Рубен, его агент, отведет его пообедать. А потом можно заехать на несколько вечеринок.

Они обедают в ресторане, который любят крупные издатели. Метрдотель тепло пожимает руку Гарри и говорит, что рад его видеть, все ждут не дождутся, когда можно будет прочитать его новую книгу. Когда она выйдет? К их столику постоянно подходят люди. Кто-то присаживается выпить или посплетничать об издательских делах. Гарри устал. Он пьет, чтобы не заснуть. Пытается отговориться, но Рубен настаивает, что надо заглянуть хотя бы на одну вечеринку. Это в Челси, у реки. Еще один клиент Рубена. Он обещает, что будет весело. Молодежь. Не такие, как мы. Узнаешь что-нибудь новое. Просто зайдем выпить. Гарри соглашается, но в машине зевает и смотрит на часы. Уже слишком поздно, чтобы звонить Мэдди.

Откуда я все это знаю? Гарри записал, а я потом прочел. События поездки и многое другое. Это ведь и делают писатели, правда? Пока что-то не будет написано, его словно не существует. Хотя многие подробности я узнал лишь годы спустя.

Вечеринка проходит в похожем на пещеру помещении. Рубен представляет Гарри другому своему клиенту. Тот намного моложе, чем был Гарри, когда была опубликована его первая книга. Гарри почти уверен, что он и Рубен на этой вечеринке самые старые. Молодой автор держится приветливо, рассказывает Гарри, в каком восторге от его книги. Он тощий, с кудрявыми темными волосами, у него внимательные карие глаза. Выглядит лет на двенадцать. Лицо трикстера. Гарри даже не может запомнить, как его зовут. Он уверен, что никогда не слышал про книгу молодого человека, тем более не читал ее. Я сейчас живу в Риме, говорит он в свое оправдание. Рубен мне сказал, что книга потрясающая.

У писателей своя иерархия. Несмотря на то, что Гарри старше и получил премию, он знает, что не слишком опережает этого молодого человека. У него нет собрания опубликованных сочинений, чтобы прикрыть тылы. Его карьера пока может пойти в любую сторону. Только следующая книга покажет, настоящий ли у него талант, или все это было случайной удачей.

А потом оно происходит – неизбежно, непоправимо, словно выпали гадальные кости, точно начался отлив. Он слышит сзади женский голос:

– Гарри! Что ты тут делаешь?

Он оборачивается. Клэр.

– Рад тебя видеть, – произносит он, целуя ее в щеки. Кожа у нее теплая, мягкая. – Так это делается в Италии, – смеется Гарри. – Замечательный обычай.

Дни, разделявшие их, исчезают.

– Я думала, ты в Риме. Вы уже вернулись?

– Нет. Издателю было нужно, чтобы я приехал на несколько дней. Я прилетел сегодня утром.

– Как Мэдди? И Джонни? Они с тобой?

– У них все замечательно. Они остались в Риме. Как ты?

– Отлично, – отвечает Клэр. – Правда, хорошо. Слушай, мне очень жаль, что все так вышло. Тогда, у нас. Надеюсь, ты на меня не сердишься.

– Не на что сердиться, – отвечает он. – Скорее я должен быть польщен. Было и утекло, да?

Они берут по бокалу. Усталость Гарри исчезла. Они говорят о Риме. Клэр там никогда не была. Это волшебство, утверждает он. Каждому нужно там пожить хотя бы недолго.

– Хорошо выглядишь, – говорит Гарри.

Клэр изменилась. У нее новая работа. Редактор в журнале. Зарплата выше, уважения больше. Она идет в гору. Есть еще кое-что. Клэр постриглась. Летом у нее были длинные волосы. Сейчас прическа короче, более стильная. Так она выглядит старше, утонченнее.

Я с ней тоже встречался. Мы выпили по коктейлю вскоре после того, как Уинслоу уехали в Рим. Никогда раньше не видел ее на высоких каблуках.

– Ну, так уж вышло, – говорит Клэр. – Что ты тут делаешь?

– Меня Рубен привел. Мой агент. Помнишь, ты с ним как-то встретилась на улице? Он решил, что мне надо познакомиться с молодым поколением.

– Он представляет Джоша?

– Его так зовут?

– Да. Это вечеринка в его честь.

– Вы с ним друзья?

– Встречались какое-то время.

– Ты представить не можешь, как я рад тебя видеть. Я на этой вечеринке ни души не знаю, кроме Рубена.

– Давай, я тебя с кем-нибудь познакомлю? – предлагает Клэр.

Вскоре вокруг них собирается небольшая толпа желающих познакомиться со знаменитым Гарри Уинслоу. Худые, старательно небрежные мужчины в черном. Женщины, похожие на бродяжек, многие пьют пиво из бутылок. Его усаживают на диван. Он в центре внимания. Торговец историями открывает свой мешок. Достает одну историю, потом другую. Клэр приносит ему виски со льдом. Гарри сбился со счета и забыл, сколько уже выпил. Но точно знает, когда она отходит и когда возвращается. Он дает представление для нее.

Все вокруг как в тумане, но ему хорошо. Молодые мужчины и женщины хотят узнать о его новой книге, о его взглядах на современную литературу, терроризм, Ближний Восток. Он действительно был военным летчиком? Один молодой человек спрашивает, приходилось ли ему сбивать вражеские самолеты.

– Нет, – отвечает Гарри. – Я служил в мирное время.

Он рассказывает, как ему однажды пришлось совершить вынужденную посадку в Северной Африке во время тренировочного полета и провести ночь в марокканском борделе. Все смеются.

Клэр примостилась рядом с ним на подлокотнике дивана. Их тянет друг к другу, как магнитом. Он сегодня любимец публики, она знала, что так и будет. Его успех – ее успех. Я не знал, что ты знакома с Гарри Уинслоу, говорят ей. А, да. Мы старые друзья.

Уже полночь. Официанты убирают посуду. Вечеринка завершается.

– Мы идем в бар, – говорит Клэр. – Хочешь с нами?

Гарри оглядывается. Рубена не видно.

– Конечно, почему бы нет, – отвечает он.

В Риме уже утро.

На улице они останавливают такси. Клэр называет адрес. Гарри несет ее ноутбук и спортивную сумку.

– Куда мы едем? – спрашивает он.

– Сначала надо заехать ко мне. Хочу бросить сумки. Минутное дело. Бар практически за углом. Не возражаешь?

– Нет.

Она живет в Ист-Виллидж. Новая квартира, Клэр сняла ее в начале сентября. Неприметное здание, старый многоквартирный дом. Швейцара нет. Над тротуаром висят ржавые пожарные лестницы. Входная дверь открывается ключом, есть домофон с отчеканенными возле кнопок фамилиями жильцов, многие заклеены бумажками с именами новоселов, некоторые написаны от руки. Тяжелая вторая дверь с противоударным стеклом.

– Я на четвертом этаже, – сообщает Клэр. – Лифта нет, придется идти пешком.

Гарри несет ее сумки.

Мраморные ступени стерлись от времени. Здесь была станция отправления для многих поколений ньюйоркцев. Разница в том, что сейчас этот район стал модным, за квартиру берут дорого. Вытоптанная плитка на полу. Чугунные перила. Потеки на стенах. Меню из китайского ресторана, подсунутые под двери.

– Пришли, – говорит Клэр.

Еще один ключ. Сейфовый замок.

– Здесь на самом деле не так опасно, – улыбается она. – Замки остались от восьмидесятых.

Квартира маленькая, почти без мебели. Непонятно, неделю она здесь живет или год. Вдоль одной стены расположены книжные полки. С другой стороны маленькая кухня, совмещенная с комнатой. Диван, небольшой обеденный стол, на котором разбросаны бумаги, пара туфель, пустой винный бокал с засохшим осадком на дне. В мойке грязная посуда. В углу составлены коробки. Неприбранная одинокая жизнь. Спальня слева. Гарри с первого взгляда определяет, что холодильник тут из тех, в которых пусто – разве что обнаружится скисшее молоко, засохший лимон, вино, разлагающаяся китайская еда да банки с горчицей.

– Ничего выдающегося, но не приходится ни с кем делить жилье, – объясняет Клэр. – Хочешь выпить? Я сейчас.

Она находит почти пустую бутылку виски и выливает остатки в кофейную кружку.

– Извини, – говорит Клэр. – Я нечасто принимаю гостей.

– Ничего. Это ты?

На книжной полке выставлены фотографии. Девочка на парижской улице. Рядом стоит мальчик помладше, явно ее брат. Цвета поблекли. У нее лицо печального ребенка.

– Да. Мне было лет восемь.

– А это кто?

– Мама.

Маленькая семейная история. Эти фотографии стоят на виду, чтобы помнить, что́ у тебя за спиной. На одной она с друзьями по колледжу, кажется на футбольном матче. На другой – с подругой на вечеринке в саду. Обе в белых платьях. На полках стоят обычные книжки. Т.С. Элиот, Воннегут, Толстой, Джебран. Несколько новинок. Обе его книги. Первую только что переиздали. Гарри смущенно улыбается и проводит пальцем по их корешкам.

– Если не возражаешь, то мне бы как минимум надо их подписать, – произносит он, вынимая ручку.

– Буду рада.

Он пишет с росчерком: «Клэр, которая прекрасно разбирается в литературе. Гарри Уинслоу».

Он протягивает ей книги. Она читает надписи.

– Спасибо, – говорит Клэр и тянется поцеловать его в щеку.

– Когда-нибудь они будут стоить как раз столько, сколько ты за них заплатила, – улыбается Гарри.

Она улыбается в ответ.

– Я сейчас, – говорит она.

Гарри валится на стул. Он устал. Он слишком много выпил. Пора уходить.

Из другой комнаты слышен шум. Звук бьющегося стекла.

– Твою мать, как больно!

– Ты цела?

В спальне темно.

– Клэр?

– Я тут, – отвечает она. – Ногу порезала.

Гарри проходит через маленькую темную спальню в ванную. Там горит свет. На стене висит плакат французского кинофестиваля. Клэр сидит на унитазе. Ступня у нее в крови. На полу рассыпаны осколки стекла.

– Извини, – говорит она. – Уронила. Я такой лох.

Он осматривает порез на ее ступне.

– Могу перевязать. Не так все страшно.

Гарри берет аптечку и ищет антисептик.

– У тебя есть перекись? Или что-либо подобное?

– Вряд ли.

– Давай-ка сначала сделаем вот что.

Гарри достает носовой платок, смачивает его водой и смывает кровь с ее ноги. Потом заклеивает порез пластырем. Пятка у Клэр розовая, ногти на ногах выкрашены красным лаком. У нее красивые ступни, тонкие щиколотки. Ему приходится неуклюже двигаться в крохотной ванной. Гарри терпелив, как родитель.

– Ампутация не понадобится, – с улыбкой говорит он. – Идти сможешь?

– Попробую.

Гарри обнимает Клэр и поднимает ее, удивляясь, какая она легкая. Ему приходится повернуться боком, чтобы пройти в дверь.

– На кровать, – говорит она.

Он кладет Клэр на кровать, и вдруг ее руки обвиваются вокруг него, тянут вниз. Губы Клэр прижимаются к его губам. Ладони скользят по его телу, по рукам. На сей раз Гарри не сопротивляется, не может. Потом она перебрасывает ногу и садится на него верхом. Стаскивает платье через голову и беспечно бросает на пол. Темные вершины ее грудей выделяются на бледном теле в синеватом свете из окна. Его охватывают ее руки, запах, мягкость кожи, тепло. Язык Клэр ощупывает рот Гарри, живой и теплый. Она берет его за руку, направляя к своей твердой груди, потом между ног, прижимает его пальцы к тонкому шелку, давая ему почувствовать влажность, прежде чем снова потянуть руку вверх. Гарри оказывается сверху, она обхватывает его ногами, тянет к себе. Ее руки расстегивают его ремень, раскрывают ширинку, пальцы скользят под его трусы. По-прежнему обвиваясь вокруг Гарри, Клэр расстегивает его рубашку, спускает брюки, запускает пальцы в волосы на груди. Опускает руку и берет его, чувствуя, как он твердеет, как стучит кровь, как скачет сердце. Обнимая его, она шепчет ему на ухо:

– Я люблю тебя. Я твоя.

Она встает возле него на колени. Ее язык касается его уха, ласкает сосок, живот, медленно опускаясь, потом она берет его в рот, сначала медленно, потом дольше, глубже, и Гарри уже не может терпеть.

– Не могу, – шепчет он. – Не могу. Прости. Мне надо идти.

Но Гарри бессилен. Сила, мышцы подводят его. Завеса разодрана, граница пересечена; теперь есть только другая сторона. Он падает туда. Он тайно этого желал. Клэр тянет его обратно на кровать, ласкает, обвивает ногами, ее тело обжигает его, ее ступни взлетают в воздух, ритмично, вперед-назад, не хватает дыхания, ближе, дальше, скользя в поту, ее рот ищет его губы, его губы на ее груди, ключицах, шее, ее пальцы царапают спину, задыхание, стоны, ее вскрики, его рычание, и они обрушиваются вместе.

– Не выходи, – шепчет Клэр.

Она крепко прижимает Гарри к себе.

Полежать, отдышаться. Его голова лежит на ее подушке, они смотрят друг другу в глаза, сцепив руки, мешая дыхание, слившись телами. Он не помнит, когда в последний раз ощущал такой покой.

– По-моему, я тебя тоже люблю, – произносит Гарри.

Говорит ли? Может, он это только думает, и эта мысль его смущает. Может, для него слова означают не то, что для остальных?

Клэр вздыхает и целует его, уже спящего, утомленного перелетом, виски и сексом.

3

Утром Гарри просыпается оттого, что Клэр возвращается в постель, слегка прихрамывая из-за пореза на ноге. Сквозь занавески смутно просачивается раннее солнце.

– Я подумала, тебе может оказаться кстати, – говорит она и целует его в губы.

Дыхание у нее несвежее. Клэр ставит две кружки чая на столик у кровати. Гарри садится, прислоняясь к подушкам. Она голышом. У нее белая, мягкая, упругая кожа. На бедре родинка. Волосы между ног густые и черные. Клэр двигается так, словно всю жизнь готова провести без одежды. Хотел бы он на это посмотреть.

– Доброе утро, – произносит Гарри. – Иди сюда.

Клэр идет к нему на четвереньках, как животное, не сводя с него глаз. Жадно целует его. Он укладывает ее на спину, опускаясь лицом между ее ног. Она уже влажная. Стонет, хватая его за затылок, пока его язык снует внутрь и наружу.

– Ох, да. Еще.

В том, чтобы заниматься любовью при свете, есть особая близость. Спрятаться некуда. Все остальные собираются на работу. Гарри входит в нее. Они молча смотрят друг другу в глаза, у нее карие, у него серые, общение без слов. Потом веки Клэр опускаются, и она запрокидывает голову, открывает рот, толкает бедрами, коротко, долго, коротко, любовная морзянка, пока наконец ритм не ускоряется, глаза ее не раскрываются снова, и они движутся быстрее, быстрее, быстрее, глядя друг на друга, и она кричит:

– Да, да, да!

– Я хотела проснуться рядом с тобой с тех пор, как мы встретились на пляже, – позднее говорит Клэр. Они лежат, распластавшись на кровати, утомленные, словно атлеты. – Но никогда не думала, что получится.

– Ну, получилось. Это то, на что ты надеялась?

– Лучше. – Она целует его.

– Сколько времени?

– Почти восемь. Я не хочу, но мне надо собираться. Что ты сегодня делаешь?

– У меня опять встречи. Ланч. Бар. Обед.

– Хочу тебя увидеть. Можешь не ходить на обед?

– Я так и планировал. Мне куда больше хочется увидеться с тобой.

Клэр ослепительно улыбается.

– Когда встретимся? Я постараюсь уйти пораньше.

– В половине восьмого?

– Отлично.

В душе она намыливает волосы и грудь, прижимаясь ложбинкой между ягодицами к Гарри, возбуждая его. Медленно, молча, она расставляет ноги, нагибается спиной к нему, упираясь руками в кафель. Он приседает из-за разницы в росте. Смотрит, как входит в нее. Сейчас все происходит быстро. Вода скатывается с их тел, плещет на пол. У Клэр красивая спина.

– Хочу трахаться с тобой без остановки, – произносит она.

– Может, и придется остановиться, – улыбается Гарри. – Не уверен, что выдержу такой ритм. Мне уже не семнадцать лет.

– Значит, надо кормить тебя устрицами.

На улице они прощаются, поцеловавшись. Она диктует ему свой телефон.

– Я позвоню тебе позже, – говорит Гарри.

Он смотрит, как Клэр уходит в холодное серое утро, помня ее тепло.

После поездки на такси Гарри входит в свой отель. Это его любимый отель в городе. Тихий, уединенный, в квартале от парка. Черно-белый мраморный пол. В баре делают лучший буллшот на Манхэттене.

– Доброе утро, мистер Уинслоу, – улыбается швейцар.

Здесь провел последние два года своей жизни отец Мэдди, разрушенный алкоголем.

В его номере мигает на телефоне красный огонек. Сообщение от Мэдди: «Привет, это я. Наверное, у тебя встреча утром. Позвони нам. Джонни тебя целует. Мы скучаем!»

Еще есть сообщения – от Рубена, от Норма и от меня. Мы должны встретиться вечером и выпить. Гарри звонит в обслуживание номеров и просит принести кофе и яичницу с беконом. Потом раздевается и идет в ванную, где стоит несколько минут под обжигающим душем, прежде чем побриться. Приносят завтрак. Гарри расписывается в счете и оставляет чаевые наличными.

Он позвонит Мэдди позднее.

В три часа Гарри звонит Клэр.

– Я ждала твоего звонка целый день, – говорит она. – Постоянно думаю о тебе.

– Прости, только освободился. Вечер наш?

– Если по-прежнему хочешь.

– Конечно, хочу. Я встречаюсь с Уолтером в его клубе в шесть часов, выпьем по стаканчику. А потом к тебе.

Клэр смеется:

– О боже. С Уолтером?

– Да. Отказаться нельзя. Кстати, мне нравится Уолтер.

– Мне тоже, но все как-то совпало. Думаешь, он что-нибудь заподозрит?

– С чего бы? Он не знает, что мы виделись.

– Где встретимся?

– Мне все равно – лишь бы там подавали устрицы, и много.

Она смеется.

– Я знаю одно место на Спринг-стрит. Там отличные устрицы. – Клэр называет ресторан и адрес.

Гарри вешает трубку и сам удивляется тому, насколько взволнован.

Мы с Гарри встречаемся в шесть часов. Он, как обычно, забывает надеть галстук, но в моем клубе их дают напрокат, держат специально для таких, как он. Он хорошо выглядит, правда, немного устал, но, учитывая разницу во времени, этого можно было ожидать. Мы сидим в баре. Рядом несколько членов клуба играют в нарды.

– Как твои встречи?

– Хорошо. – Гарри пожимает плечами. – Все в этом бизнесе сейчас нервничают, поэтому хотят отслеживать, как движется работа над книгой. В конце концов, они в меня серьезно вложились. Не могу представить, чтобы Хемингуэй так работал. Он бы их, наверное, послал куда подальше.

Мы говорим о Риме, о планах на Рождество, о Мэдди, о здоровье Джонни. О новой книге.

– Как она продвигается?

Гарри отпивает из бокала.

– Медленно.

– Почему?

– Не знаю. Я думал, что переезд в Рим вдохновит меня, но это оказалось даже слишком возбуждающе. Сажусь работать и не могу сосредоточиться. Вместо этого часами гуляю.

– Помогает?

– Нет. Но Мэдди там нравится. Она ходит на кулинарные курсы, на уроки итальянского. И Джонни в полном восторге. Один из его лучших друзей – сын австралийского посла. Учит Джонни играть в крикет.

Гарри как всегда обаятельный. Рассказывает смешную историю, как они заблудились, поехав на Виллу Д’Эсте. Но что-то изменилось. Исчезла непринужденность. Потом мне придет в голову, что это один из немногих раз, когда я видел его без Мэдди. Без десяти семь он поднимается:

– Прости, Уолт. Мне пора.

Мы пожимаем друг другу руки, и Гарри устремляется к выходу. Я не возражаю. Речь шла всего лишь о том, чтобы выпить вместе. Я заказываю себе еще и жду, чтобы кто-нибудь пришел. Если мне повезет, кто-то из членов клуба явится без компании, и мы вместе пообедаем. Позже, когда я буду уходить из клуба, мне сообщат, что Гарри забыл вернуть галстук.

4

Когда Гарри входит в ресторан, Клэр уже там. На улице темно. Она встает из-за стола, красивая, полная ожидания, и шепчет ему на ухо:

– Устрицы могут подождать, а я нет. Идем со мной.

Гарри шагает за ней вниз по лестнице. Здесь большие туалеты. На двери замок. Клэр обнимает его, словно наверстывая упущенное время, одной рукой привлекает его к себе, а другой тянется к его ширинке.

– На мне нет белья, – шепчет она, задирая платье.

Клэр уже влажная. Гарри поднимает ее, прижимает к стене, она хватается за его плечи, он поддерживает ее руками, она коротко, тяжело дышит, закрыв глаза, зажимая рот, чтобы не закричать.

Они возвращаются за стол, разрумянившиеся, объединенные еще одной тайной среди многих. Официант принимает заказ на напитки. Клэр наклоняется и заговорщицки спрашивает:

– Думаешь, он понимает?

Гарри откидывается на стуле и медленно, мелодраматически обводит взглядом зал, подняв одну бровь. Она хихикает.

– Да, безусловно, – отвечает он. – Все понимают. По лицам видно. Но они, конечно, пытаются соблюсти приличия.

– Разумеется.

– Поэтому на нас никто не смотрит, а официант обращается с нами, как со всеми остальными клиентами, но все равно заметно.

Клэр кивает, подавляя смех.

– Ты прав. Я вижу.

– Мы бы могли неоновую вывеску над столом зажечь: «Только Что Потрахались в Туалете», – эффект был бы тот же.

– Неудобно. Как нам это пережить?

– Показав всем, что мы выше этого. Поднявшись над этим.

– А может, просто повторить? – Клэр плотоядно смотрит на него.

Официант приносит напитки. Оба пьют мартини.

– Боже, ты ненасытна. Можно хотя бы выпить?

– Заслужил. – Клэр под столом кладет руку ему на бедро.

Они смотрят меню.

– Что будем есть? – спрашивает она.

– Ты знаешь, я для начала закажу устриц.

– Да уж закажи.

– Сколько взять?

– А есть какая-нибудь математическая формула? В смысле, столько-то устриц сгорают за столько-то оргазмов? Если съесть пять дюжин, будет пять оргазмов?

– Понятия не имею. Но не уверен, что смогу съесть сегодня пять дюжин устриц.

– Да, это многовато. Надо съесть все сразу или распределить на ночь? Ну, знаешь, съел дюжину – потрахался. Еще дюжину – еще раз.

– Отличный вопрос.

– Это разумнее звучит, чем заглотать сразу пятьдесят. А то вдруг будет всего один огромный оргазм – и все? Пятьдесят устриц, бум, и нет.

– А если это будет величайший оргазм в истории? Пятьдесят устриц могли бы такое обеспечить. Разве не лучше получить один невероятный, изменяющий сознание, переворачивающий мир оргазм, чем связку мелких?

– Я бы, наверное, предпочла много мелких. Потому что, даже если у меня будет самый невероятный в жизни оргазм, через несколько минут я захочу еще, но буду не в состоянии. Ну, или ты будешь не в состоянии.

– Умно. Женщинам не нужны устрицы.

– Может, посоветуемся с врачом, выясним правильное соотношение?

– Или ловцом устриц?

– Лучше с женой ловца устриц.

Когда они выходят из ресторана, начинается мелкий дождь. Здесь осень продвинулась дальше, чем в Риме. Почти все листья уже опали. Клэр крепко берет Гарри под руку. Он замедляет шаг, чтобы подстроиться под ее маленькие ножки. Этот город нов для них обоих. Огни горят только для них.

Они заходят выпить в бар возле ее дома, но, когда заказывают, Клэр говорит:

– Я не хочу пить. Хочу тебя. Ты не возражаешь, если мы просто пойдем?

– Хорошо, – отвечает Гарри и кладет несколько банкнот на стойку рядом с нетронутыми напитками.

Наверху, в ее слабо освещенной спальне, Клэр встает перед ним.

– Хочу, чтобы ты меня раздел, – произносит она.

Он медленно расстегивает «молнию» на спине ее платья и спускает его с одного плеча, потом с другого, пока оно не падает на пол. Клэр в бледно-розовом бюстгальтере, который Гарри осторожно расстегивает. Затем медленно он обходит ее и, как проситель, встает перед ней на колени, утыкаясь носом ей в живот. Разворачивает Клэр, сажает на постель и снимает с нее туфли. Обнаженная, она встает и смотрит на него.

– Трогай меня везде, – шепчет она.

Гарри трогает: ласкает грудь, спину, руки, между ног.

– Поцелуй меня, – говорит Клэр.

– Теперь ты меня раздень.

Она снимает через голову его взятый напрокат галстук и, держа его обеими руками, водит им по своему телу. Потом заводит его за спину Гарри и притягивает его к себе. Стоя на цыпочках, она нежно целует его в губы и, хихикая, отбрасывает галстук. Клэр расстегивает рубашку, проводя пальцами сквозь волосы на его груди, целует и лижет его, пока не добирается до пупка. Обходит Гарри, снимая один рукав рубашки, потом другой, снова оказывается перед ним, и ее руки тянутся к ремню.

– Не шевелись, – шепчет она.

Клэр стаскивает с Гарри брюки, целуя и лаская языком тыльную сторону его ног, потом ее рука проскальзывает под его трусы, чувствуя, что ткань уже натянулась. Она медленно водит рукой вперед-назад, затем стягивает с него трусы.

– О боже!

Стоя за спиной Гарри, Клэр снимает с него один ботинок, потом другой, чтобы стащить брюки. Разворачивает его к себе лицом и берет в рот, медленно, медленно, вдоль стержня, затем обратно, дразня, поглядывая на него снизу.

Словно по команде Гарри делает шаг назад и разворачивает ее лицом к кровати. Клэр подается вперед, встает на четвереньки. Он входит в нее сзади, и когда проникает на всю глубину, она вздрагивает и вскрикивает. Гарри наблюдает, как погружается в нее и выходит обратно, завороженный этим первобытным движением. Он смотрит на склон ее спины, на свои руки на ее бедрах. Клэр постанывает, сжимаясь, как кулак. Он хочет быть во всех ее уголках сразу, чувствовать то, что чувствует она, знать то, что она знает. Это самая большая близость с другим человеком, доступная нам, и все-таки этого недостаточно. Гарри кладет Клэр на постель, на бок, ее правая нога оказывается в воздухе, его правая рука у нее за головой, левая на груди. Они лежат бок о бок. Теперь они равны. Сам не желая, он выскальзывает из нее, и с теплым смешком Клэр возвращает его на место.

– Люблю, когда ты внутри, – говорит она.

Гарри переворачивает ее на живот и глубоко вонзается в нее, прогибая спину, глубже, глубже, глубже. Ее глаза широко распахиваются, она вцепляется в простыню, повторяя «боже, боже, боже, боже», пока ее голос не плавится в одном сплошном крике, когда он ускоряется, и она хватает воздух ртом, утыкаясь лицом в кровать, и они оба вскрикивают, будто от боли, а не от наслаждения.

Вскоре Клэр идет в ванную. Вернувшись, спрашивает:

– Тебе действительно нужно завтра улетать?

– Да. Мне уже купили билет.

– Не хочу, чтобы ты уезжал, – говорит она, беря Гарри за руку. – Теперь, когда я тебя нашла, не хочу, чтобы ты пропадал. Ты не можешь остаться еще на несколько дней?

– Это не так просто. Мэдди… – Он впервые за все это время произносит имя жены. – Она меня ждет.

Клэр вздыхает.

– Знаю.

Они молчат.

– Когда ты опять сумеешь приехать?

– Не знаю.

– А если ты скажешь, что тебе нужно что-нибудь проверить в доме?

– У нас есть смотритель. Он бы позвонил, если бы что-нибудь случилось.

Клэр отворачивается.

– Значит, ты уезжаешь. И я ничего не могу сделать, чтобы ты остался?

– Дело не в том, что я не хочу остаться. – Гарри кладет руку ей на спину.

– Что мы будем делать? – У Клэр дрожит голос. – Это что, все? Ты мой на несколько дней, а потом все становится как прежде?

– Не знаю.

Она снова поворачивается к нему:

– Я тоже не знаю. Но теперь все по-другому. Я не пытаюсь разрушить твой брак. Хочу, чтобы ты это понял. Я люблю Мэдди. Но тебя я люблю больше. И мне невыносимо думать, что я тебя не увижу, не смогу обнять.

– Повод. Мне нужен повод.

– Тебе нужен еще какой-то повод, кроме того, что есть девушка, которая хочет с тобой трахаться? – спрашивает она со смехом.

– Отличный повод. – Гарри улыбается, нежно целуя Клэр в плечо.

– Так что, останешься?

– Посмотрим. Нужно узнать в авиакомпании.

– Я скажу на работе, что заболела.

– Что будем делать?

– Я хочу съездить на море. Я там никогда не была в это время года.

– Там красиво. Гораздо тише. Никого нет. Особенно по будням.

– Устроим пикник.

– В доме нельзя ночевать. Вода отключена. Все заперто.

– И не надо. Переночуем в гостинице. Или просто вернемся в город. Будет у нас приключение.

На следующее утро Гарри звонит Мэдди из гостиничного номера.

– Тут кое-что изменилось, – говорит он. – Ничего, если я останусь еще на денек?

У нее расстроенный голос:

– Джонни так тебя ждал. Написал для тебя приветственный плакат. На итальянском.

– Я вернусь в субботу. Совсем скоро.

Повесив трубку, Гарри сидит возле телефона и смотрит на него. Ему хочется перезвонить и сообщить, что он все-таки прилетит. Не останется. Он скучает по ним и не может дождаться, когда они увидятся. Все это ошибка. Шутка. Но звонит телефон, и Гарри, вздрогнув, снимает трубку.

– Мистер Уинслоу, это администратор. Ваша ассистентка просила передать, что ждет вас у главного входа. В машине.

– Да, – говорит он. – Спасибо. Сейчас спущусь.

Гарри закрывает за собой дверь. Если и была возможность повернуть обратно, то она упущена.

5

Автомобилей почти нет. Мимо мелькают съезды с шоссе. Клэр в бежевом свитере с высоким ребристым воротом, который она постоянно теребит. Она сидит на переднем сиденье взятой напрокат машины, настороженная, не желающая ничего упустить, как ребенок на школьной экскурсии. По пути Гарри рассказывает смешные истории, и Клэр смеется тем смехом, который я сразу у нее отметил. Серебряный колокольчик. Смех, который хочется слышать всегда.

Задолго до ланча они проехали через городок, растерявший летнее оперение. Это похоже на репетицию без костюмов, когда актеры одеты в свою уличную одежду, а в зале никого нет. Город снова стал домом для местных жителей. На главной улице скучают припаркованные пикапы. Висят объявления, предлагающие поесть спагетти в пожарной части. Под небом землистого цвета тренируется школьная футбольная команда.

– Больше всего люблю бывать тут в это время года, – говорит Гарри. – Здесь очень спокойно. Понятно, почему сюда так тянуло художников и писателей. Но старые заведения закрылись. Аренда становится дороже, местным не по карману. Большинству художников тоже не по карману. Видишь, вон там? – Он показывает на магазин, торгующий дорогой мебелью для ванных. – Там был бар. «Бар Большого Эла». Там выпивал Джексон Поллок.

Вскоре Гарри разворачивается и останавливается напротив вокзала.

– Надеюсь, это место не закроется, – говорит он. – Здесь так вкусно.

Они заходят. Справа в витрине-холодильнике выставлены цепочки колбас, сыры, острые перцы, ветчина, оливки. У противоположной стены ряды пасты, домашних соусов, супов, напитков и мороженого. Пахнет оливковым маслом и горячим хлебом. Очередь из мужчин, рабочих и строителей – белых и латиноамериканцев. Они заказывают сандвичи. На стенах фотографии и открытки от постоянных клиентов.

– Тут почти так же хорошо, как в Риме, – шепчет он Клэр на ухо.

– Эй, Гарри! – восклицает один из продавцов. – Как жизнь? Тебя не было в последнее время.

Они пожимают друг другу руки.

– Привет, Руди. Уезжал. Работаю над новой книгой.

– И как?

– Нормально.

– Как миссис Уинслоу? – Он смотрит на Клэр.

– Хорошо, Руди. Спасибо, что спросил. Это Клэр. Наша подруга. Я ей рассказывал, что у тебя лучший прошутто по эту сторону Пармы.

Руди почтительно поднимает руки, принимая комплимент.

– Чем вас порадовать?

Они заказывают хлеб, сыр, мясо. Пища рабочих, пища итальянских крестьян. Пища, которую едят руками.

– Думаю, Руди не одобряет, – замечает Клэр, когда они выходят на улицу. Она старается сказать об этом легко.

Гарри кладет пакет на заднее сиденье.

– Неловко получилось, – соглашается он.

– Может, не надо было показываться на людях?

– Чушь. Садись. Нужно еще вина купить.

На пляже пусто. Серые волны шумно бьются о берег. Слишком холодно, чтобы ходить босиком. Гарри приносит еду и одеяло.

– Вода в это время года совсем другая, – произносит Клэр. – Как будто сердится.

Гарри опускается на песок, расстилая одеяло, и вынимает из кармана штопор.

– Ты настоящий бойскаут, – усмехается она.

– «Будь готов!» – мой девиз. Надеюсь, ты умеешь пить из бутылки.

– Попробуй меня остановить.

После ланча они лежат на одеяле и смотрят в небо. Клэр кладет голову на живот Гарри. У земли не так холодно. Неподалеку садится одинокая чайка, дожидаясь подачки.

– Обломись, – говорит Гарри, бросая в нее щепкой, и птица, хлопая крыльями, перелетает подальше.

– Она голодная, бедняжка, – вздыхает Клэр.

– Голодная, да. Но если ее покормить, она приведет всех подружек на вечеринку – и прощай, тихий пикничок.

Они идут по пляжу мимо каменных молов и пустых домов миллионеров.

– У меня была тайная причина приехать сюда, – улыбается Клэр. – Здесь мы впервые встретились.

Она поворачивается к Гарри и зарывается под его куртку, он обнимает ее, волосы треплет ветром. Он еще не привык к тому, какая она маленькая.

– Разве я мог забыть?

– Ты – мой спасатель, – тихо произносит Клэр и тянется к нему губами. – Я могла утонуть, а ты бы меня спас.

– Но тебя не надо было спасать.

– Надо. И сейчас тоже.

Он ничего не отвечает.

– Я хочу все начать сначала, – объясняет Клэр. – Побывать везде, где мы были этим летом, но на сей раз мы будем вдвоем. Хочу в те же рестораны, в те же магазины, опять полетать на твоем самолете.

– Хорошо.

– И зайти в дом.

– Он заперт. Там ничего нет.

– Мне все равно. Хочу туда. Пожалуйста.

Он соглашается. Я часто размышлял, почему Гарри согласился. Я понимаю, почему туда хотела Клэр. Но он? Это дом, где Гарри жил с Мэдди, с Джонни. Особенное для них место. Для всех нас. Зачем он его осквернил? Наверное, человек, попавший в его положение, уже тратит деньги, которых у него нет. Больше, меньше – какая разница?

Они едут по знакомой дорожке и останавливаются. Дом не такой большой, как казалось Клэр. Снаружи он выглядит нежилым, пустая ракушка. С деревьев опали листья. Под ногами хрустит гравий. Гарри достает из-под цветочного горшка ключ. Внутри все серо, воздух затхлый, словно входишь в склеп. Клэр удивлена, как все прибрано. Обувь убрали, где-то сложили теннисные ракетки. Двери и окна закрыты.

– Холодно, – говорит она.

Клэр стоит посреди гостиной. Здесь все знакомое и в то же время чужое. Комната полна призраков лета. Полузабытые разговоры, стук крокетных шаров на лужайке, жужжание насекомых за сетчатой дверью, запах скворчащих на решетке стейков, смех.

– Интересно, рад ли он, что мы здесь? – произносит она. – В смысле, дом.

– Давай я разожгу камин, – говорит Гарри, проходя мимо нее.

Он открывает вьюшку. Дрова совсем сухие, газеты – от прошлого августа. Через несколько секунд в камине потрескивает огонь.

– Раз уж мы здесь, давай все осмотрим, – предлагает он. – Пару лет назад енот прогрыз крышу, и мы потом обнаружили целое семейство у Джонни в шкафу. Можешь представить, что они там устроили.

Они начинают с чердака, Гарри несется вперед, как мальчишка. На чердаке душно, пахнет нафталином, кругом пыльные сундуки, пустые чемоданы, чехлы для одежды, заброшенные игрушки, сломанные вентиляторы и стулья, старые журналы, коробки со старыми елочными игрушками, потрескавшиеся жокейские сапоги, которым больше не бывать в стременах.

– По-моему, зверьков нет, – говорит Клэр. – Слишком много барахла. Можно раскапывать неделями.

– Да, тут и наше, и то, что осталось от семьи Мэдди. Где-то здесь платья ее прабабушки. Зачем мы их храним? В моду они больше не войдут.

– А это что?

– Моя старая спортивная сумка.

– А что внутри?

– Так, всякие армейские штуки.

– Можно посмотреть?

Гарри открывает сумку. Сверху лежит его мундир.

– Интересно, влезу ли я в него? – Он снимает куртку и надевает мундир. – Тесноват.

Клэр усмехается:

– Красавец…

Они осматривают второй этаж. Сначала комнату Джонни, потом комнату для гостей. И наконец, их с Мэдди спальню. Клэр впервые туда зашла. Раньше она бы не решилась. Простая уютная комната. Стены и деревянный пол выкрашены в белый цвет. Клэр смотрит в окно, сквозь голые ветви видны поля. Кровать застелена лоскутным покрывалом. Под кроватью стоят тапочки. На тумбочке лежат книги. На письменном столе – фотографии, щетки для волос, духи, запонки, мелочь в вазочке. Тайная жизнь семьи.

Клэр передергивается.

– Мне здесь не место, – говорит она. – Идем вниз.

Гарри находит ее на диване перед камином, она сидит, упершись подбородком в ладони.

– Зря мы сюда зашли, – замечает она, глядя на горящие поленья.

– Почему?

– Это ваше место. Твое и Мэдди. Я думала, сумею его сделать своим, но ошиблась. Мечтала заняться с тобой любовью на вашей кровати. Знаю, звучит отвратительно. Прости. Я хотела что-то доказать, но, когда вошла в вашу комнату, поняла, что не смогу. Осознала, что делаю что-то нехорошее. Раньше мне казалось, будто речь идет только о нас. Что, если мы с тобой будем вместе, все будет хорошо. Но сейчас не уверена.

Гарри тянется к ней, берет ее за руку.

– Хочешь, поедем назад в Нью-Йорк?

Клэр кивает.

– Да, – говорит она. – Прости.

На обратном пути они молчат. Разговор заменяет радио. Когда проезжают мимо старых павильонов всемирной выставки, Гарри спрашивает:

– Хочешь, чтобы я сегодня ночевал у тебя?

– Да. Если ты хочешь.

– Очень.

Они паркуются у ее дома ранним вечером. Все еще на работе. Поднимаются, забирают по пути почту из ящика.

– По поводу того, что было, – говорит Клэр, когда они сидят на диване. – Это было как-то слишком, понимаешь?

– Да. Я никогда раньше этого не делал.

– Никогда?

– Нет.

– У тебя не было романов?

– Нет.

– И никогда не хотелось?

– Нет, пока не встретил тебя.

Клэр молча встает и ведет Гарри за руку в спальню.

Потом они лежат на кровати, опустошенные, простыни скомканы у них в ногах.

– Сколько у тебя было любовниц? – спрашивает она.

– Не много. Несколько девушек в школе. Одна или две на первом курсе в колледже. Но с тех пор, как появилась Мэдди, никого.

– Тогда почему я? Не верю, что не было женщин, которые тебя хотели.

– Были.

– И?

– И я не стал.

– Почему?

– Они были неважны.

– А я важна?

– Ты – это ты. Потому что это мы.

– Хочешь сказать, есть мы?

– Теперь есть.

– Ты этому рад?

– Не знаю, но понимаю, что был бы несчастлив, если бы этого не случилось.

– Почему?

Он отвечает не сразу:

– Хороший вопрос. Может, потому, что не могу перестать думать о тебе. Когда ты только появилась в нашей жизни, в тебе уже чувствовалось нечто особенное. Когда мы встретились на пляже, я заметил, что ты красивая, но это мне не запало в душу. Но когда ты пришла к нам на вечеринку в тот вечер, я разозлился, что ты встречаешься с Клайвом. Я знал, что ты заслуживаешь лучшего, хотел, чтобы у тебя был кто-то другой.

– А ты лучше? – улыбается Клэр.

– Не знаю. Но ты была для меня важна. Я это понял почти сразу.

– Правда?

– Я не хотел, чтобы ты знала. Ты была нашей гостьей. Нашим приемышем. Летним проектом Мэдди.

– Так-то ты обо мне думал?

– Нет. То есть я хотел так думать. Я бы потерял покой, если бы позволил себе думать иначе.

– Когда Клайв наговорил всякого в ресторане?

– Вот именно. Наверное, я так разозлился из-за того, что в глубине души знал, что он отчасти прав. Но только я сам об этом не подозревал. Ты была под нашей защитой, понимаешь? Мне в голову не могло прийти, что так получится.

Клэр придвигается к нему.

– Мне жаль.

– Нет. Не жалей.

– Мы совершили ужасную ошибку?

– Надеюсь, что нет.

– Но ты женат. У тебя с Мэдди целая жизнь. И Джонни.

– Да.

– Я не хочу причинить ей боль. Если бы можно было создать маленькую параллельную вселенную, где мы с тобой могли бы быть вместе, а ты бы все равно находился с ней, и никто бы не пострадал…

Гарри целует ее в макушку – как поцеловал бы ребенка, который хочет, чтобы речка была из шоколада или чтобы каждый день наступало Рождество.

– Все, что я знаю, – говорит он, – что, гуляя по Риму, часто думал о тебе. Представлял, чем ты занимаешься. Как проводишь дни. С кем дружишь. Обнимает ли тебя кто-нибудь.

– Правда?

– Да. Но я не знал, увижу ли тебя еще когда-нибудь. Так, фантазировал. Видимо, дело в возрасте. Некоторые мужчины покупают спортивные машины. Я мечтал о красивой девушке за тысячи миль от меня.

– А теперь все сбылось, – мурлычет Клэр, играя волосами на его груди.

– Да.

– И что мы будем делать?

– Завтра я возвращаюсь в Рим. Придется работать над книгой.

– Ты про нее не рассказывал, а я не хотела спрашивать. Как она?

Он вздыхает:

– Хуже, чем мне хотелось бы.

– Почему?

– Я вчера рассказывал Уолтеру, что меня отвлекает Рим – виды, звуки. Это, наверное, отчасти так и есть. Рим может отвлечь. Но и в Нью-Йорке легко отвлечься, и это меня раньше не останавливало.

– Тогда в чем дело?

– У меня в армии был друг, опытный пилот, из Техаса, такой настоящий ковбой. Квадратная челюсть, смелый, отличная реакция. Однажды попал в аварию. Не по своей вине. Техническая неисправность. Но его карьера пилота на этом закончилась. Ему давали шанс снова летать, но он не смог. Не сумел заставить себя сесть в кабину. И просто ушел в отставку. Мы с ним больше не виделись.

– И?

– И теперь я знаю, как он себя чувствовал.

– Но ты же не разбивал самолет. Твою книгу хорошо приняли. Тысячи людей по всему миру прочитали ее. Тебе присудили национальную премию.

– Мне страшно. Боюсь снова сесть в кабину, потому что не уверен, что у меня и на сей раз получится. А если новая книга окажется пустышкой?

– Так нельзя думать.

– Знаю. Но каждый раз, когда сажусь сочинять, ощущаю неуверенность, которая раньше не возникала. Пытаюсь работать, но скоро мне хочется сбежать, и я отправляюсь гулять.

– Сколько ты написал?

– Вот о том и речь. Написал сотни страниц, но почти все выбросил.

– Зачем?

– Направление постоянно меняется. То, над чем я сейчас работаю, очень не похоже на то, с чего я начинал. Борюсь с голосами, с персонажами. Сажусь, пишу что-то, что мне нравится, а потом перечитываю – такая гадость.

– Я могу чем-нибудь помочь? Понимаю, это глупо, но, если тебе нужно с кем-нибудь поговорить, на ком-то опробовать идеи, всегда рассчитывай на меня.

– Спасибо, но что мне действительно нужно – это вернуться в Рим и засесть на несколько недель, сосредоточившись на работе. Надеюсь, к тому времени у меня что-нибудь прояснится.

Клэр встает и идет в гостиную, включить музыку.

У нее белые круглые ягодицы, ноги коротковаты для ее роста. Гарри нравится смотреть, как она ходит.

– Хочешь, пообедаем? – спрашивает он. – Еще не поздно.

Они одеваются и выходят на улицу. У них свое время, отличное от всего мира. Рядом с домом находится французский ресторанчик. Они заходят туда, держась за руки.

– Умираю с голода, – говорит Гарри.

– Я тоже.

– Я намерен кутить, закажу бутылку настоящего хорошего вина.

Вино обходится в несколько сотен долларов. Это, думает Гарри, самое дорогое вино, какое Клэр приходилось пить. Подарок ей, один из многих, которые он хочет сделать. Деньги значения не имеют. Он мечтает, чтобы она была счастлива.

Официант наливает вино в бокалы.

– Потрясающе, – говорит Клэр, отпив глоток.

– Всегда его любил. Это «Пойак». Пятый урожай. Не такое дорогое, как «Премьер крю», но, по-моему, ничуть не хуже. Восемьдесят второй был особенно хорошим годом.

– Говоришь как Уолтер, – замечает Клэр.

Гарри смеется:

– Да. Наверное, из-за того, что он меня научил многому. Йель и армия – хорошая школа, там узнаешь многое. Но не о французском вине.

За обедом они говорят о Клэр, о ее семье, о работе. Они все еще узнают друг друга. Заполняют пробелы. Гарри узнает, что из фруктов она больше всего любит груши, что не любит Ренуара, но обожает Дега, умеет танцевать чечетку, и что носила очки до старшей школы, а потом перешла на линзы. О его жизни известно больше, он человек публичный. Ее – только предстоит открыть. Но, как в детской игре, где соединяют точки, чем больше линий Гарри проводит, тем больше Клэр становится тем человеком, которым он уже знал ее в глубине души.

– Что бы ты сделал, если бы мы встретили твоих знакомых? – спрашивает она. – Если бы они нас увидели здесь, вместе?

– Не знаю. Я об этом думал, конечно. Зависит от того, кто это, что бы мы делали. Нет же ничего подозрительного в том, что мы обедаем вместе? Мы друзья. Ты у нас часто гостила летом. Что плохого?

– Люди могли бы понять не так, но уверенности бы у них не было.

– Но они были бы правы. Трудно скрыть язык тела, особенно если спишь с кем-то. От любовников исходит какой-то жар, даже если они стоят в разных концах комнаты. Он словно снимает с нас одежду.

Гарри берет Клэр за руку.

– Я бы хотел с тобой поездить по свету, – произносит он.

– И куда бы мы отправились?

– Во Францию. Хочу съездить с тобой в Париж и на юг Франции. А потом в Марокко, Танжер, Занзибар.

– Схожу за зубной щеткой.

– Я не шучу. Могли бы найти что-нибудь подешевле и прожить год на побережье. Ты бы ходила топлесс, и грудь бы у тебя стала цвета карамели. Но сначала хочу тебя уложить в постель в «Ритце». Заказать еды в номер. Я знаю, ты ездила в Париж с родителями, еще маленькая. Когда ты последний раз там была?

– Когда училась в колледже.

– Но в «Ритце» не останавливалась?

– Это не вписывалось в бюджет.

– Где ты еще была?

– Кроме Парижа, в Мадриде и Барселоне. Потом во Флоренции и Венеции. И две недели в Греции. На Санторини. Обгорела.

– Ты ездила одна?

– С парнем. Его звали Грег. Вскоре после этого мы расстались. Так всегда бывает. Путешествуешь с кем-то и устаешь от него. Его привычки начинают тебе действовать на нервы.

– Знаешь, что говорят о Венеции?

– Что?

– Если поедешь туда с кем-то, кто не женат, то вы никогда и не поженитесь.

– Ничего. Ты уже женат.

Гарри пропускает это мимо ушей, но Клэр становится интересно, как он отреагирует.

– Значит, ты не против со мной путешествовать? А если я тоже начну действовать тебе на нервы? – с улыбкой спрашивает он.

– Если можешь с кем-то вместе путешествовать и он тебе по-прежнему нравится – значит, это твой человек.

– Тогда нам остается только проверить?

Вино выпито, закуски съедены, он расплачивается, и они уходят. Это его последняя ночь в Нью-Йорке. Завтра вечером Гарри улетает в Рим. Следующий день они проводят в постели. Спят, занимаются любовью. В последний раз – почти час, медленно, осторожно, как ныряльщики за жемчугом, набирающие в легкие воздуха. Багаж Гарри все еще в отеле, в номере, которого он почти не видел. В четыре часа ему приходится уходить.

– Так хочется остаться, – вздыхает он.

Клэр сидит на кровати, завернувшись в черный халат, скрестив руки, словно хочет защититься. Комната освещена заходящим солнцем, час между светом и тьмой. Клэр отдаляется, ждет удара.

Гарри хочет что-то сказать, утешить ее. Но не находит слов.

– Это все? – тихо спрашивает Клэр, не глядя на него.

Он мечтает сказать «нет», но не хочет лгать. Гарри не знает, что считать правдой. Он надевает пальто. Готов вернуться в другую свою жизнь.

– Я знаю, нельзя просить, чтобы ты не уходил, – произносит Клэр. – Ты должен вернуться к Мэдди и Джонни.

– Должен.

– И я не буду просить, чтобы ты мне что-нибудь пообещал.

– Мне очень жаль, что я ничего не могу обещать.

– Но я себе пообещала, что не буду стервой и не заставлю тебя чувствовать себя виноватым.

У нее влажные глаза. Голос срывается. Гарри подходит к ней, берет за руку, ее чистые белые пальцы податливы и мягки. У нее красивые руки, ни украшений, ни колец, ни лака. Руки аристократки, гейши.

– Не хочу тебя терять, – говорит он. – Я вернусь. Не знаю как, но что-нибудь придумаю.

– Я буду ждать.

– Может, ты приедешь в Европу? У меня тур с книгой через месяц. Мы где-нибудь встретились бы.

– А Мэдди? Она поедет с тобой?

– Нет. Она не захочет. Она останется с Джонни. И это будет недолго. Всего пару дней.

– Согласна.

– Только я бы хотел чего-то большего.

– Я тоже.

Клэр встает и прижимается к Гарри, ее халат распахивается, открывая голое тело.

– А теперь тебе лучше уйти, – говорит она, касаясь губами его губ. – А то я начну соблазнять тебя.

Он запрокидывает голову и смеется.

– Мне будет тебя не хватать, – говорит Гарри. Он никогда так сильно ее не хотел.

– Я люблю тебя, Гарри.

– И я тебя люблю.

Теперь он это произнес. Без сомнения.

Последнее объятие, дверь, пустой холл, старая лестница. Его шаги глухо отдаются эхом, пока он спускается. Из-за других дверей доносится запах готовки, звуки телевизора. Обычная жизнь. Гарри знает, что Клэр не смотрит ему вслед. На улице он оборачивается и поднимает голову, считая этажи, чтобы найти ее окна. Она не показывается. Через мгновение Гарри спешит вдоль по улице в поисках такси. Его пальцы хранят ее запах.

6

Проходят недели. Рябь от камня, брошенного в воду, не ощущается. Жизнь идет по-прежнему. Повседневные дела, Джонни надо отвезти в школу, заплатить по счетам, сходить в salumeria[3]. Новые вечеринки, поездки за город, посещение церквей. Не исчезла доброта, общие шутки, любовь. Однажды вечером Гарри возвращается с прогулки с огромным букетом. Внешне ничего не изменилось. Но он не спит, а он всегда крепко спал. У него солдатская способность уснуть где угодно. Гарри лежит в их арендованной кровати и смотрит в потолок. Ждет.

– Что случилось? – к его удивлению, шепчет Мэдди.

Он думал, она давно уснула. Уже глубокая ночь.

– Ничего. Просто не могу уснуть.

– В последнее время это часто бывает.

Гарри считал, что она не замечала. Он старался вести себя тихо.

– Это из-за книги?

– Да.

– Я могу помочь?

– Нет, нет. Спасибо. Мне просто нужно кое-что обдумать. Я, пожалуй, пойду, поработаю. Прости, что разбудил. Спи.

– Удачи, милый, – говорит Мэдди, засыпая, уверенная в своей любви.

Он нежно целует ее в лоб и тихо закрывает за собой дверь, выходя из спальни.

За компьютером начинается его еженощное предательство. Гарри ждут сообщения от Клэр, полные страсти, признаний в любви, откровенных описаний того, что она хотела бы с ним сделать. Его дневная маска сброшена, и он отвечает, возбужденный, отвечает в том же духе, общаясь с ней в виртуальном мире.

«Не могу дождаться, когда мы увидимся в Париже, – печатает он. – Есть старая испанская песня, в которой женщина просит: займись со мной любовью так, чтобы бубенчики у меня на щиколотках звенели, оглушая меня. Я заставлю твои бубенчики звенеть. Я даже привезу бубенчики с собой».

Ветер стучит ветками по стеклу. Свет горит только у Гарри. Даже городские коты уже спят. Он удивляется, как легко все получается. Как естественно он врет. И все же это не только ложь. Гарри любит жену и сына. Они – всё для него. Но он обнаружил, что есть что-то еще, что-то, о чем он не знал прежде, иное измерение, где время и пространство существуют иначе. Словно исследователь, открывший земной рай, Гарри потерял вкус к миру за его пределами, и все, о чем он может думать, – это пересечь снежный мост на обратном пути в Шангри-ла.

Наступает День благодарения. Мэдди устраивает пир. Она нашла мясника на Трастевере, заказала у него двух целых индеек, птицу, какую редко используют в местной кухне. Остальные продукты легче достать. Разумеется, картофель. Фаршированный. Лук в сливочном соусе. Я отправляю ей почтой несколько банок клюквенного соуса «Оушн спрей», который невозможно добыть в Италии. Мы всегда предпочитали его изысканным деликатесам. Она печет яблочные пироги и даже тыквенный. Приходит толпа американцев, друзья друзей, дети. Местные дипломаты, художники, пара журналистов, те, кто не может позволить себе слетать домой на праздник. Их набирается более двадцати. Гости приносят вино и шампанское. Все имеющиеся в доме стулья заняты. В приглашении значилось: выпивка с двух, обед в три. Они поют гимны, Гарри читает молитву. Не хватает только футбола по телевизору. Джонни сидит между родителями. Слева от Гарри – жена архитектора. Он обсуждает с ней свои любимые римские постройки, но вскоре понимает, что та не разделяет увлечений мужа. Словно заговорил с женой игрока на шорт-стопе о бейсболе, и выяснилось, что она не интересуется спортом.

После основного блюда, перед десертом, пока стынут пироги, все идут погулять. Выдвигаются на пьяцца Навона, восхищаются фонтаном Бернини. У римлян просто обычный четверг. Есть что-то порочное в том, чтобы выпивать среди дня, когда все вокруг работают. Словно сбежал с уроков.

Они доходят до Тибра и возвращаются. Уже темнеет. Офисные служащие спешат домой. Народ заполняет кафе, подростки курсируют по улицам в поисках девочек. Магазины закрываются.

– Люблю День благодарения, – говорит Мэдди, когда гости расходятся.

Они в кухне. Она моет бокалы, Гарри вытирает. Тихо звучит музыка.

– Мне придется ехать в Париж, – объявляет он. – Только что узнал. Не хотел говорить раньше, портить праздник. Прости.

Мэдди смотрит на него.

– Опять надо уезжать? Ну почему они не могут оставить тебя в покое и дать поработать?

Гарри пожимает плечами:

– Меня пригласили на встречу с французскими издателями. И еще хотят, чтобы я побеседовал с читателями. Судя по всему, я довольно популярен во Франции.

– Французы считают, что Джерри Льюис – гений комедии, – улыбается она. – Когда ты едешь?

– На следующей неделе. В понедельник. Меня не будет дня три.

Мэдди убирает с глаз волосы тыльной стороной запястья, чтобы в глаза не попало мыло.

– Я не смогу поехать, ты же знаешь. У Джонни занятия.

– Да. – Гарри рассматривает бокал. – Буду по тебе скучать.

– Я бы очень хотела поехать. Мы давно не были в Париже.

– Может, в следующий раз. Тебе бы все равно было скучно. Я целый день на встречах, на деловых обедах. Все захотят отломить от меня кусок. Ты это ненавидишь.

– Да.

– Давай я тебе что-нибудь привезу, например платье? – предлагает он. – Новую сумочку? По последней моде?

– Ты прекрасно знаешь, что я меньше всего хочу какое-нибудь платье, которое все равно ни разу не надену.

– Красавица, отлично готовит, прекрасная мать, ненавидит шопинг. Ты идеальная жена.

Гарри с любовью целует Мэдди в щеку. В душе он ликует. Моряк, получивший три дня увольнительной.

В тот вечер он снова рассказывает Джонни историю о Короле Пингвинов. Потом они с Мэдди занимаются любовью. Сначала она не хочет, твердит, что устала и наелась. С годами они занимаются любовью все реже и реже. Это мне потом расскажет Мэдди. Их отношения стали рабочими, страсть исчезла. Они были командой, объяснила она мне. За двадцать лет многое меняется.

Было бы упрощением считать это причиной, по которой Гарри сделал то, что сделал. Моя половая жизнь никогда не была, как говорится, удовлетворительной, но полагаю, что, как мышца или иностранный язык, она может пропадать от недостатка практики. Я не жду многого от секса, поэтому не выставляю планку высоко и нахожу для себя иные радости плоти – еду и выпивку. И, как с едой, человек едва ли пойдет в другой ресторан, если в том, куда он ходит постоянно, по-прежнему готовят так, что это возбуждает его аппетит.

Я часто думал о том, как тогда жила Мэдди. Как верила. В каком неведении пребывала. Она дала клятву и была ей верна. Не возникало ни тени сомнения в том, что она ее сдержит. Но, несмотря на свою красоту, она не была особенно сексуальна. Не то чтобы она была равнодушна к сексу, просто относилась к нему как к шоколаду или физическим упражнениям. У него были свои преимущества, даже радости, но он бледнел в сравнении с тем, что являлось для нее действительно важным – любовью и семьей.

Как те, кто родился в бедности, жаждут богатства, те, кто родился без любви, хотят ее сильнее других. Она становится великим решением, ответом на все вопросы. Когда Мэдилейн было всего полгода, ее мать ушла. До замужества мать была очень красивой, высокооплачиваемой моделью скромного происхождения, но ушла она не к другому мужчине. Ее выжила свекровь, богатая и влиятельная, не одобрявшая выбор сына. А он не стал бороться. Для него все свелось к выбору между любовью и деньгами, выбору тем более простому, что я не уверен, что он когда-нибудь кого-нибудь любил. Он так и не открыл Мэдди правды – вместо этого рассказывал, что ее мать была сумасшедшей наркоманкой.

Они это легко провернули. В те времена такое было вполне возможно. Для богатых одни правила, для всех остальных – другие. Им всего лишь потребовалось позвонить юристу. Прозвучали угрозы, бумаги были подписаны. Следующие несколько лет Мэдди жила с бабушкой, пока ее отец не женился второй раз – на ком-то, кого сочли более подходящей кандидатурой. Ее старший брат, Джонни, остался с отцом, они уезжали из страны, несколько лет прожили на Сан-Круа. Но ее мать, ставшая жертвой системы, которой она так и не поняла, исчезла из их жизни. Была пара попыток позвонить по телефону, на день рождения Мэдди и на Рождество, но в разговор всегда вмешивался отец – он просто клал трубку.

Когда Мэдди исполнилось семь лет и с нее еще не сняли нарядное платье, она вошла в комнату, где отец клал трубку на рычаг. «Кто звонил, папа?» – спросила она. «Ошиблись номером», – ответил он. Мэдди пока не научилась не доверять отцу.

Она снова увидела мать только на первом курсе колледжа. Мэдди жила недалеко от Бостона, в тех местах, где выросла. Сомневалась, следует ли с ней связываться, есть ли в этом смысл, но в глубине души понимала, что ей не все рассказали. В конце концов Мэдди позвонила матери и договорилась о встрече, не зная, чего ожидать. Какая женщина не станет бороться за своего ребенка? Мэдди была в том возрасте, когда все еще ждешь ответов.

Мать жила в бедном районе старого промышленного городка. Дома на несколько семей, отделанные пластиковым сайдингом, дети играют прямо на улице, магазины за железными ставнями, потрескавшиеся тротуары, за заборами лают сидящие на цепи питбули. Я до сих пор не знаю, как Мэдди ее нашла. Она не лжет, но очень избирательно рассказывает.

Она добралась до места, и мать ее встретила. В квартире почти не было мебели. Краска на стенах облупилась, пахло кошками. Очевидно, Мэдди прежде не бывала в подобных домах. Она оказалась в совершенно другом мире. В единственном кресле перед телевизором сидел мужчина. Он даже не поднял головы. Из-за двери кухни робко выглядывала хорошенькая светловолосая девочка.

Подобно тому, как мы рисуем в воображении образ героя книги, Мэдди всегда представляла, как выглядит ее мать. Она была слишком маленькой, чтобы ее помнить, а отец уничтожил все фотографии. Был ли образ матери рожден смутным полувоспоминанием, неясной тенью лица, склонившегося к ней, той, что поднимала ее из кроватки, подносила к груди? Увидит ли она в матери себя, как в зеркале, показывающем постаревшее отражение?

Женщина, стоявшая в дверях, конечно, не была тем образом, какой Мэдди хранила в памяти. От красоты, которой она славилась, почти ничего не осталось. У нее было измученное нищетой лицо. Плохие зубы. Растрепанные неухоженные волосы. На мгновение Мэдди засомневалась, туда ли попала.

– Я Мэдилейн, – произнесла она.

Мэдди не поцеловала мать. Она даже не знала, как ее называть. Слово «мама» прозвучало бы неуместно. Слишком много времени прошло. Они были совсем чужими.

– Здравствуй, милая, – с явным бостонским выговором ответила мать. – Заходи.

У каждой истории две стороны. Женщины сидели в кухне, прихлебывая кофе в картонных стаканчиках, который принесла Мэдди. Не было ни обвинений, ни показных чувств, ни слез. С обеих сторон. Как вернуться почти на два десятилетия? Никак. Но Мэдди ясно понимала, что ее мать страдала все это время. Они неловко беседовали о том, что изучает Мэдди; о ее брате Джонни; даже, очень осторожно, о ее отце.

– Он был такой красивый, – заметила мать. – Никто перед ним не мог устоять.

Почему она ушла? Моей вины в этом нет, ответила мать. У них на руках были все козыри. Что я могла? Пожилая женщина невесело улыбнулась. Улыбкой заключенного, отбывающего пожизненный срок. Столько лет прошло.

Это было невыносимо. Через час Мэдди придумала повод, чтобы уйти. Прощаясь, они обнялись. О том, чтобы увидеться снова, разговора не было.

Когда Мэдди вернулась в свою комнату, я спросил ее, чего она ожидала? Неужели надеялась, что они со слезами помирятся? Упадут друг другу в объятия после девятнадцати лет разлуки?

– Это был кошмар, – вздохнула она. – Ты представить не можешь.

– Сочувствую.

– Дело даже не в том, что она бедно живет. Просто я всю жизнь так себя жалела. Думала, какое она чудовище, раз отказалась от меня. А все было совсем не так.

– Ты о чем?

– Она этого не сказала прямо, но я осознала, что настоящая жертва в этой истории она, а не я. И вдруг поняла, какая я дрянь, что все эти годы думала о ней плохо. Я всегда ненавидела ее за то, что она меня бросила, за то, что из-за нее я осталась без мамы. Но это они заставили ее уйти. Они ей угрожали. Разве у нее был выбор? У них были деньги, юристы, полиция. А у нее – ничего. Мы сломали ей жизнь.

– Мы? Ты-то тут при чем?

Она подумала.

– Я ни при чем. Но и я тоже. Это все из-за меня. Бабушка не хотела, чтобы мама меня растила. Она была не той породы. Мне заявили, будто она сошла с ума. Что ей надо было в психушку. Поэтому она и ушла. Но это неправда. Ей они сказали, что ее арестуют, если она попытается найти меня. Уничтожат ее братьев. Они ей лгали. Они лгали мне.

Мэдди плакала. Я редко видел ее в слезах. Это меня испугало. Я вспомнил ее бабушку: внушительная пожилая вдова приводила меня в ужас, когда я был маленьким, но всем сердцем любила Мэдди. Ее отец – очаровательное чудовище, замечательный спортсмен, побивший почти все рекорды клуба – в то время был еще жив, недавно развелся с третьей женой. Он был единственным родителем, которого Мэдди знала. Она не позволяла дурно отзываться о нем, даже когда он переходил все границы, – хотела в него верить, чувствуя, что ложный бог лучше, чем никакого.

Вскоре Мэдди встретила Гарри и больше не оглядывалась на прошлое. Теперь он стал ее семьей. Все должно было пойти лучше. Они не торопились с заведением ребенка. Она не была готова делить Гарри с кем-то еще. Я был с ними в день, когда родился Джонни. Во всем ощущалось движение прочь от того, что Мэдди знала прежде, к чему-то лучшему, светлому. Я так гордился ею, я и сейчас горжусь.

Зачем я об этом рассказываю? Неужели и так не ясно? Годами меня считали асексуалом или геем. Я не был ни тем ни другим. Не женился потому, что уже был влюблен. Мэдди была первой и единственной женщиной, которую я любил. Я пробовал сблизиться с другими, но ни одна женщина не была так добра, как она, не обладала ее характером, ее силой. Я был испорчен с ранней юности. Но поймите, эта любовь не была эгоистичной. Когда она познакомилась с Гарри, я все понял. Они идеальная пара. Я был тогда уже достаточно взрослым, знал о своих недостатках и понимал, что ей нужен кто-то вроде него. Сильный. Верный. Тот, кто возьмет Мэдди на руки и защитит. Я являлся наперсником, товарищем и свел себя до этой роли, потому что так ей было лучше.

Однажды я попытался. Мы были подростками, лет пятнадцати, и как-то ночью, когда мы опять сбежали из дома, я попытался поцеловать ее. Но она засмеялась.

– Ты чего?

– Я тебя люблю, – сказал я, живое воплощение подростковых терзаний.

Мы находились на пляже. Выбрались на очередную ночную прогулку. Я принес зефир и бутылку вина, которую стащил из винного погреба родителей. Целую неделю набирался смелости. Нет, всю жизнь.

Мэдди молчала. Казалось, это длится вечность. Потом она сказала мне, что я – ее лучший друг, а в каком-то смысле и единственный. Ей не нужен парень. Необходим друг. К тому времени у нее уже оформилась грудь. Она была, как бы это сказать поделикатнее, восхитительно большой. На удивление. Я умирал от желания ее потрогать. Но Мэдди ее ненавидела.

– Чувствую себя уродом, – вздыхала она.

Она уже была потрясающе красива, и я не один так думал.

Несмотря на то, что время Мэдди предпочитала проводить со мной, в ее жизни возникали другие мужчины. Остановить их было невозможно. Они окружали ее, но ей не было до них дела. Появился один испанский мальчик, с которым она познакомилась в Швейцарии, но, думаю, то был в большей степени эксперимент. Желание узнать, как это бывает. Это длилось недолго. Мы никогда это не обсуждали в подробностях. Я его ненавидел, хотя мы никогда не встречались. Гонсало или Фелипе. Я даже не помню его имени, хотя он стал моим врагом, когда она мне о нем рассказала, и я не понимал, что она в нем нашла.

Но я понял Гарри. Он был именно таким мужчиной, какого Мэдди должна была полюбить, и она его полюбила. Красивый, уверенный в себе, талантливый, добрый – и он ее любил. Он был тем, кто ей нужен, и я – вечный евнух, верный друг – знал, что она счастлива. Утешение горькое, но его хватало.

7

Я вижу их в номере отеля. Гарри и Клэр. Меня там нет, но я представляю это. Тяжелые шторы задернуты. Комната тонет в пурпурном сумраке, однако предметы различимы. Лепной потолок футов в двадцать высотой. Здесь ночевали королевы и кинозвезды. Середина дня, но погода отвратительна. Шумят машины. Мимо проносятся курьеры на мотоциклах. Стоят такси, ожидающие клиентов. В холле, в витринах за пуленепробиваемым стеклом мерцают бриллиантовые ожерелья, а хорошо откормленные банкиры возвращаются с ланча.

Они в кровати, занимаются любовью. Поспешно, отчаянно, как ест умирающий от голода на пиру. Клэр даже не сняла туфли и блузку. Чемоданы там, где их поставил носильщик. Бутылка шампанского от отеля стоит нетронутая в потеющем ведерке со льдом. Только первобытные звуки. Плоть, шлепающая о плоть, рычание усилия, стон удовольствия. Половины целого соединились. Амулет, ключ от королевства. В мире больше ничего не существует.

Потом Клэр говорит Гарри, что это было хорошо как никогда. Она обнимает его, у нее прохладные руки.

– Да, – утомленно улыбается она. – О боже, да.

Он дает ей поспать, она устала из-за долгого перелета и смены часовых поясов. У него время прежнее. Гарри одевается и выскальзывает из номера, тихо закрывая за собой дверь. Лифт не вызывает, идет вниз пешком по покрытой ковром лестнице. Кивает администратору на ресепшене и швейцару, те вежливо улыбаются ему в ответ. Они его не знают. Гарри не был здесь много лет. Ему еще предстоит произвести впечатление. Они принимают его пальто, его ботинки. Он дает хорошие чаевые? Они запомнят, как его зовут, одарят его своими знаниями, связями, перед ним откроются двери. Если мало дать на чай, мсье обнаружит, что столика не найти, а билетов, к несчастью, нет. Простые отношения, самые простые.

Гарри волнует анонимность, она окутывает его, как защитный покров. Он идет по рю де Кастильоне в сторону Риволи, к колоннаде, мимо кафе и магазинов для туристов. Вдали виднеются голые деревья Тюильри, бурый газон, пустые скамьи. Он осторожно переходит пляс де ля Конкорд и направляется к Сене. Это не настоящий Париж – не Париж студентов, худых, как нож, алжирцев, старушек, подкармливающих бездомных котов. Дешевых лавочек, профсоюзов и улиц, названных в честь давно забытых побед. Это не Франция рабочих людей, обедающих дома, Франция рынков и плохой обуви. Это Париж для гостей, Париж богатых, дипломатов и тех, кто на них работает. Фасад, но он все-таки хорош.

Много лет назад Гарри был знаком с одним гомосексуальным типом, жившим в квартире неподалеку. Фантастическая квартира, похожая на египетский ночной клуб. Гарри и Мэдди выпивали с хозяином по ночам и всюду с ним таскались. «Ледойен», «Кастель», «Ле Барон», и в конце концов, когда начинали петь птицы, они возвращались в квартиру comte выпить по последней. К тому времени уже светало. Мужчина, немолодой и коренастый, говорил Мэдди, что Гарри повезло, что с ним жена. Гарри улыбался, не пугаясь; его веселило это декадентство во вкусе Пруста.

Моросит мелкий дождь, волосы у Гарри влажные. У него нет ни шляпы, ни зонта, но ему безразлично. Он любит гулять. Нью-Йорк, Лондон, Рим, Париж. Неважно, какой город. За это он и не любит Лос-Анджелес и большинство американских городов. Мало тротуаров.

Он шагает вдоль реки до пляс де Вож, самой старой в Париже, потом поворачивает обратно. Выходит на Сен-Оноре. Идет мимо знаменитых магазинов. Их элегантные товары благоухают красивой жизнью, лыжными курортами, средиземноморскими островами, богатыми загорелыми мужчинами, аристократическими женщинами. Гарри останавливается перед одной из самых больших витрин и, поддавшись порыву, заходит в магазин. Высокие элегантные vendeuses[4] наблюдают за ним. Он не привык к подобным магазинам. В отличие от большинства мужей его не таскали на шопинг, не заставляли томиться в ожидании у примерочных, наблюдая за сложными танцами продавца и покупателя.

Он смущенно бродит между вешалками, рассматривает ценники, стараясь не показать своего изумления. Внимание его привлекает черное коктейльное платье. Оно стоит тысячи долларов. Мэдди никогда в жизни не покупала ничего настолько дорогого. Но цена не имеет значения. Ему нужно, он хочет купить что-нибудь для Клэр. Это щедрость свежей любви.

Гарри подзывает одну из продавщиц. Пытается говорить по-французски и не путать французский со своим еще более условным итальянским. В отличие от Мэдди языки даются ему нелегко.

– Je veux acheter cette robe[5].

– Mais oui, monsieur. Savez-vous la taille?[6] – Она рисует руками в воздухе очертания женской фигуры.

Гарри растерянно смотрит на нее. Он понятия не имеет, какой у Клэр размер.

– Не знаю, – говорит он, чувствуя себя идиотом.

Продавщица подносит руки к своим бедрам.

– Как я? – спрашивает она по-английски.

Он забыл слово.

– Нет, меньше.

– Ah, pas de problème[7], – говорит она.

Она находит то же платье меньшего размера.

– Если не подойдет, я смогу его обменять?

– Oui, monsieur. Конечно, мсье.

Уже почти стемнело. Гарри возвращается в отель, помахивая пакетом, где в коробке свернуто платье, защищенное слоями папиросной бумаги. Это не он. Это кто-то другой. Тот, кто останавливается в дорогих отелях, ходит по дорогим магазинам, встречается с женщиной, на которой не женат. Это роль, в ней он обживается. Здесь все нереально. Если кто-нибудь его ущипнет, он проснется. Но Гарри не хочет просыпаться.

Он поднимается в номер. Там так же темно, как было, когда он уходил. Обнаженная Клэр едва шевелится. У нее теплое тело, волосы растрепались, дыхание несвежее.

Она улыбается, приоткрыв глаза.

– Хорошо прогулялся? – сонно спрашивает она, подавляя зевоту.

– Да. Люблю. Это, однако, была моя самая дорогая прогулка по Парижу. – Гарри с улыбкой показывает ей пакет. – Я купил тебе подарок.

Клэр садится в постели.

– Боже, обожаю эту фирму!

Она забирает у него пакет. Покрывало соскользнуло, открыв ее грудь. У нее мягкие розовые соски. Он думает о том, что пока находится под покрывалом.

Клэр поднимает платье и восклицает:

– Какая красота! Не верится, что ты его купил.

Она спрыгивает с кровати и обнимает его.

– Это лучший подарок за всю мою жизнь, – говорит она, целуя его. – Спасибо тебе.

– Примерь. Посмотрим, подойдет ли. Я не знал, какой у тебя размер. Продавщица сказала, что можно обменять, если что.

– Я сейчас.

Клэр убегает в ванную. Тяжелая дверь щелкает, закрываясь. Гарри сидит на кровати и ждет ее.

– Идеально! – кричит она из-за двери.

– Покажись.

– Нет. Я хочу устроить сюрприз.

Клэр выходит из ванной, дразняще обнаженная. Подходит к нему, наклоняется, качая грудями у него перед лицом, как спелыми грушами, слегка касается губами его щеки.

– Дай, я тебе покажу, как мне понравился подарок.

Вечером она надевает платье на ужин. Черные волосы, черное платье, светлая кожа. Клэр – сама юность, живость, сексуальность. Она самая красивая женщина в ресторане. Посетители поднимают головы и смотрят на нее, когда она входит. Словно на ней вовсе нет одежды. От того, что идешь за ней, кружится голова. Метрдотель проводит их к столику.

Гарри поражается переменам, произошедшим в Клэр. Из безыскусной девушки она превратилась в эту даму, одетую по последней моде. Какой была бы ее жизнь, если бы она не встретилась с ним на пляже? Если бы не пришла на ту судьбоносную вечеринку?

– Поверить не могу, что мы в Париже, – взволнованно говорит она.

Сегодня Гарри и Клэр ужинают в отеле. У здешнего ресторана две звезды. Завтра они куда-нибудь сходят.

Они обсуждают планы. Она знает этот город с детства, он отчасти навсегда связан для нее со скучными воскресеньями и душными комнатами. Гарри хочет показать ей другой Париж.

Официант приносит меню. Они заказывают коктейли. У Клэр безукоризненный французский. Официант старается не показать своего удивления. Он принимал ее за американку.

– Я и не знал, что ты так хорошо говоришь, – замечает Гарри. – Мой французский в основном сводится к тому, что можно заказать из меню или винной карты.

– Давно не говорила, – произносит Клэр. – Занималась перед поездкой, но пока еще не освоилась до конца. И я так много забыла. Мама всегда утверждала, что у меня хорошее произношение. Я много лет жила с французским паспортом. У меня было двойное гражданство, пока не заставили выбирать. Паспорт у меня до сих пор сохранился. Лежит дома в шкафу. В нем фотография, на которой мне тринадцать или четырнадцать лет. Я его храню, он мне напоминает, что я все-таки наполовину француженка.

– Ты никогда не хотела проводить здесь больше времени? В смысле, пожить?

– Ребенком – нет. Я ненавидела сюда ездить. Наверное, мне повезло. Большинство моих ровесников отправлялось в «Диснейленд», а я – в Париж. Но это был Париж без радости, без веселья и без красоты, без искусства, без всего того, ради чего сюда приезжают. У моих дедушки и бабушки даже не было телевизора. Мы с братом долгие часы сидели на жесткой кушетке у них в гостиной, пока мама с ними болтала, пила чай и грызла печенье. Это было невыносимо. Я видела небо за окном, представляла, как другие дети, настоящие французские дети, играют в парке или идут в зоопарк. Когда умерли бабушка и дедушка, мне стало легче. Я знаю, ужасно звучит, но это правда.

– По крайней мере, ты видела настоящую Францию. Я был во Франции, не знаю, раз двадцать или около того, иногда приезжал ненадолго, иногда на дольше, когда в Париж, когда нет – но никогда не видел того, что видела ты. Только голливудскую версию, которую Франция хочет нам показывать. А ты жила за занавесом.

– Вероятно, но здесь мне нравится больше. За занавесом хуже кормят, – смеется Клэр.

У нее озаряется лицо. У нее белые зубы. Гарри видит ее розовые десны.

Клэр заказывает биск из лобстеров с фисташками и морской язык с трюфелями. Гарри подзывает сомелье. Они останавливаются на монтраше.

– Умираю от голода, – признается Клэр.

– И не надо волноваться, что переешь. У них прекрасный спа с бассейном. Во время заплыва в этом бассейне умерла Памела Гарриман.

– Кто?

– Знаменитая куртизанка, – объясняет он. И добавляет: – Вообще-то, она была американским послом в Париже. Была замужем за несколькими богачами, а романы крутила вообще с целой толпой.

После ужина они идут по длинному коридору в отель. В середине недели постояльцев немного. Бизнесмены обмениваются визитками. Они направляются в небольшой бар, вниз по короткой лестнице. Пахнет дорогими сигарами.

– Это мой самый любимый в мире бар, – говорит Гарри.

Он пришел бы сюда, даже если бы не мог позволить себе остановиться в этом отеле.

Они входят в бар. Клэр удивляется, насколько он маленький. Посетителей много. В воздухе висят клубы дыма. Все столики заняты, но есть два места возле узкой барной стойки. Жорж, бармен, смешивает коктейли.

– Мистер Уинслоу, – произносит Жорж на хорошем английском. – Рад снова вас видеть у нас, сэр.

Он выше среднего роста, лысоватый, в белом пиджаке, движения у него ловкие. Гарри уже отправил ему записку, сообщая, что придет не с Мэдди.

Они пожимают друг другу руки.

– Рад тебя видеть, Жорж. Это Клэр.

– Добро пожаловать, – говорит тот. – Вы, очевидно, только что поужинали. Могу я предложить вам дижестив?

Гарри смотрит на Клэр.

– Что бы он ни предложил, соглашайся. В его руках шейкер – это кисть Пикассо.

– Хорошо, Жорж. В таком случае я совсем не откажусь от дижестива.

– Замечательно. Могу я узнать, любите ли вы арманьяк?

Клэр кивает. Он орудует за стойкой инструментами своего мастерства. Его руки искусно возносят, рубят, крутят, разливают. И, наконец, цветочный лепесток в виде украшения.

– Voilà[8].

Она делает глоток.

– Бесподобно.

Довольный, Жорж позволяет себе улыбнуться.

– Я подумал, вам понравится.

– Что там? – спрашивает Гарри.

– Называется «Отель де Франс». Две части арманьяка. Одна часть крем де кассис. Семь частей охлажденного шампанского. Шот грушевого ликера. Ликер я делаю сам. А вам, мистер Уинслоу?

– Удиви меня.

И снова руки пускаются в полет над барной стойкой. Cледить за ними – все равно что пытаться поймать шулера на жульничестве с картами.

– И еще раз voilà.

– Отлично, – кивает Гарри. – Что это?

– Вариация на тему классического французского. До обеда я использую джин. После обеда лучше брать коньяк. И, разумеется, сахар, лимон и шампанское.

– Превосходно.

– Всегда рад. Прошу меня простить.

Его зовет другой клиент. Жорж заговаривает с ним по-испански. Подходят другие, он отвечает по-французски. Он похож на блистательного финансиста или на того, кто может посоветовать, на какую лошадь ставить на скачках; он всем нужен.

– Удивительный человек, – замечает Клэр. – Никогда не встречала бармена, который бы с таким почтением относился к своей работе.

– Ты права. Для него это священнодействие. Во всех областях должны быть лучшие. Лучший юрист, лучший сапожник, лучший пекарь. А он – лучший бармен. Посвятил этому жизнь. Представляешь, каждое утро Жорж читает газеты на пяти языках, просто чтобы поддерживать разговор с клиентами на интересную для них тему.

– Он знает китайский?

– Пока нет.

– Надо бы.

– Наверное, но китайцы сюда пока не добрались. По крайней мере, их не так много.

Она отхлебывает из бокала.

– Дай срок.

Как это часто бывает, Жорж представляет друг другу клиентов. Они знакомятся с испанской парой из Мадрида. Потом с немцами. И наконец, с двумя молодыми американками, путешествующими на деньги родителей. Клэр болтает с ними. Гарри курит сигару. Толстую кубинскую «Корону».

– Тебе весело? – спрашивает он, когда она снова поворачивается к нему.

Клэр сжимает его руку.

– Да, – отвечает она. – А тебе? Рад, что ты здесь? Со мной?

– Я бы нигде так не хотел быть, как здесь. И ни с кем. Я тебе говорил, какая ты красивая?

– Говорил, но мало.

– Ты красивая.

– Спасибо. За это, за все.

Позднее, в номере, Гарри стоит у нее за спиной и смотрит, как она чистит зубы. Вода льется из крана, похожего на золотого лебедя. Клэр очень старательна. Пока Гарри чистит зубы, она идет в туалет, оставляя дверь открытой. Он видит ее белые колени. Слышит, как поворачивается на держателе рулон бумаги, когда Клэр ее отматывает. Его переполняет ощущение близости, он шагает к ней, видит трусики у нее на щиколотках, сомкнутые колени, голую грудь. Стоит в дверях, глядя на нее. На ее руку между ногами. Клэр удивленно поднимает голову.

– Прости, – говорит Гарри. – Я хотел на тебя посмотреть.

– Ничего.

– Раньше я этого никогда не делал.

Клэр спускает воду и встает, оставляя трусики на полу.

– Я понимаю, – произносит она, целуя его. – Новизна во всем.

Когда Гарри входит в комнату, она ждет его в постели. Он видит, что на телефоне есть сообщение, горит красная лампочка. Но не обращает на это внимания и опускается в объятия Клэр.

8

Они проводят день, как положено любовникам. Утром им приносят в номер завтрак. Клэр с хихиканьем прячется под одеяло, пока Гарри в одном купальном халате расписывается в счете. Официант держится с галльским безразличием. Он все это уже видел. Кофе, круассаны, масло, яичница, хрустящий бекон. Салфетки так белы и накрахмалены, что похожи на бумагу.

– Попробуй, какой кофе, – говорит он, протягивая ей чашку с блюдцем. – Лучший в мире.

– Ты так говоришь почти обо всем в этом отеле. Однако ты прав. Кофе очень вкусный.

– Еще бы. За такие деньги.

– А яичница? Объедение! Я и подумать не могла, что проголодаюсь после вчерашнего ужина, но умираю с голода.

После завтрака они идут гулять. В небе отражаются серые камни площади. Водители в темных очках и темных костюмах стоят возле «Мерседесов», припаркованных у входа, говорят по сотовым телефонам и ждут пассажиров.

Они поворачивают на рю де ла Пэ и направляются к зданию Оперы.

– Куда пойдем? – спрашивает Клэр, взяв Гарри под руку. На ней шерстяные перчатки и шарф. Я никогда не ношу шапку, сказала она ему.

– Куда пожелаешь.

– Я не хочу в музей. Знаю, что надо. Но это как идти в церковь, проснувшись в воскресенье. Обязанность, а не удовольствие.

– То есть церкви тоже исключаются? – улыбается Гарри.

– Я была в Нотр-Дам. Там красиво и величественно, но у нас мало времени. Предпочла бы провести его не в заплесневевшей церкви.

– Куда бы ты хотела пойти?

– Обратно в отель и в постель? – произносит она, широко улыбаясь. – Мне хочется просто погулять, пока не проголодаемся, а потом где-нибудь пообедать.

– Замечательно.

Они идут на север. По его представлениям, это примерно в направлении Монмартра, но он готов сменить курс.

Они шагают в умиротворенном молчании, временами показывая друг другу что-нибудь странное или забавное. Так естественно держать ее под руку.

– Здесь маленькие машины, – замечает Клэр. – Словно на них ездит племя карликов.

У подножия Монмартра они садятся на фуникулер, идущий к вершине. Наверху любуются базиликой Сакре-Кер, высшей точкой Парижа.

– Я тут никогда не была, – говорит Клэр.

Они смотрят на город с высоты, на Сену, извивающуюся на солнце, как ленивая серебряная змея.

– Считается, что главная достопримечательность Парижа – Эйфелева башня, а мне кажется, что вот она, – говорит Гарри. – Ты знаешь, что башня старше базилики?

– Правда?

– Да. Базилику достроили после окончания Первой мировой войны. А Эйфелеву башню соорудили в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Но люди приходили сюда веками. Говорят, здесь было святилище друидов.

– Стой там, – говорит Клэр.

Она вынимает из сумочки маленький фотоаппарат. За спиной Гарри до горизонта простирается внизу Париж.

– Улыбнись!

Он улыбается.

– А теперь ты меня сними.

Они просят какого-то туриста снять их вместе. Я видел эту фотографию. Гарри и Клэр похожи на всех остальных туристов в Париже. Интересно, так ли они себя чувствовали?

Они заходят пообедать в ресторанчик, полный голландских туристов. Потом идут по Монмартру до Пигаль, мимо «Мулен-Руж», мимо «Бато-Лавуар», пережившего дни своей славы, когда по соседству жили Лотрек, Пикассо и Утрилло. Сворачивают на бульвар Клиши и видят вывеску «Musée de l’érotisme»[9].

– Многообещающе, – усмехается Клэр.

– Ты же не хочешь в музей.

– Это другое дело. Идем.

– Уверена?

– Кто знает. Вдруг узнаем что-нибудь новое.

Гарри покупает билеты, и они заходят в музей. Он явно популярен у туристов. На стенах висит порнография со всего мира. Резные фигуры из Индии, современные фотографии обнаженных женщин в коже, комиксы, огромные фаллосы, целый этаж отведен парижским борделям девятнадцатого века. Они умирают от смеха перед некоторыми изображениями.

Внизу находится сувенирная лавка, где продают книги, плакаты и эротические открытки.

– Жди здесь, – говорит Клэр.

Через пару минут она выходит, в руках у нее пакет из упаковочной бумаги.

– Я нашла ее.

– Что?

– Посмотри!

Она протягивает Гарри пакет. В нем французское издание «Камасутры».

– Говорят, тут шестьдесят четыре позы, – произносит Клэр. – Не терпится изучить.

В отеле они сидят друг против друга на кровати. Клэр переводит: «…типы сексуальных союзов согласно размерам, силе желания или страсти, и времени».

– Тут сказано, что мужчины делятся на три типа: заяц, бык и конь.

– Очень лестно для мужчин.

– Это зависит от размеров лингама.

– То есть…

– Именно. А женщины делятся на три типа, согласно размерам йони: олениха, кобыла и слониха.

– Слониха? Мама родная!

– Прекрати.

– А почему нет слона? Это несправедливо.

– По отношению к кому?

– Ко всем. Прежде всего к бедной слонихе. Нет слона, который бы ее удовлетворил. И ко мне. В смысле, кто посмеет сказать, что я не слон? Мне всегда казалось, что я довольно слоноват.

– Еще как, милый. А теперь помолчи. Тут говорится про три равных союза, основанных на совпадении размеров. Смотри, вот диаграмма. Мужчина-заяц и женщина-слониха – неравный союз.

– Звучит разумно. Как в том анекдоте про слона и блоху.

– Мне читать дальше или нет?

– Конечно, – говорит Гарри, поглаживая ее бедро. – Читай.

– Тут сказано, что лучший союз – тот, в котором мужчина превосходит женщину размером.

– А мы кто?

– Я олениха, а ты конь.

– Я бы предпочел быть слоном.

– Замолчи.

Волосы падают ей на лицо, и она отводит их рукой. Они недостаточно длинные, чтобы удержаться за ухом.

Внезапно на столике у кровати, как сигнал тревоги, звонит телефон, низко и длинно, разбивая вдребезги тишину.

– Черт, – бормочет Гарри, перекатываясь по кровати. – Милая, – говорит он слишком громко, – прости, что не позвонил. Тут дурдом.

Гарри сидит на краю кровати голой спиной к Клэр. Их разделяет узкая полоса белой простыни, непреодолимая преграда.

– Нет, нет, просто задремал. Как ты? Как Джонни? Расскажи, что у вас нового.

Клэр замирает, ей слишком страшно, чтобы шевелиться. Она едва дышит. Возникает ощущение, будто Мэдди стоит за дверью. Но Гарри даже не оборачивается, чтобы прижать палец к губам или как-то еще попросить вести себя тихо. Он забыл о Клэр. Словно ее не существует. Они больше не в одной комнате, не на одной постели, не в одном мире. Они больше не любовники, готовые предаться страсти. А может, он, как Лотова жена, не хочет оглядываться, чтобы не превратиться в соляной столп?

Клэр смотрит ему в спину, не зная, что делать. На мгновение ей хочется зашуметь, чтобы Гарри как-то отреагировал, даже если испугается. Это было бы просто. Слово. Звук. Захлопнутая дверь. Это бы все открыло. Но она ничего не делает. Вместо этого Клэр лежит и слушает о его домашних делах, прислонившись к подушке, думая, прикрыться ей одеялом или нет. Она смотрит на свои ноги, на часы, на позабытую вдруг книгу, которая так много обещала недавно.

– Я буду дома в пятницу, – произносит Гарри. – Да, да. Я тебя тоже. И я тоже скучаю. Поцелуй от меня Джонни. Ciao, bellissima.

Это его маленькая шутка.

Он кладет трубку, но продолжает сидеть неподвижно, лицом к стене. Клэр больше не может ждать. Черта пересечена, момент ушел. Она ничего не говорит, просто быстро встает с постели и уходит в ванную, закрывая за собой дверь. Через несколько секунд выходит одетая, причесанная. Останавливается, словно собирается что-то сказать, но молчит. У нее сильно колотится сердце. Гарри наконец поворачивается.

– Ты куда? – спрашивает он.

– Мне нужно на воздух. Вернусь позже, – отвечает Клэр, берет пальто и выбегает из номера. Большая тяжелая дверь хорошо подогнана, не хлопает.

– Подожди! Вернись! – кричит Гарри.

Она не слышит его слов. Пойдет ли он следом? Клэр представляет, как Гарри второпях натягивает брюки, ищет носки, и ускоряет шаг. Проходит через холл отеля и оказывается на улице, посреди цивилизации. Есть что-то привычное, даже утешительное, в вывесках магазинов, в словах газет, в долетевших обрывках чужих разговоров. Она здесь не чужая. Как русалка, может жить и на суше, и в море.

Моросит мелкий дождь. Темнеет. Дождь мешается со слезами. Клэр очень зла на Гарри. Зла, что он ответил по телефону, когда они собирались заняться любовью, зла, что перестал ее замечать, зла, что так легко и естественно говорил с Мэдди, зла на себя за то, что предала Мэдди, и зла на то, в каком положении теперь оказалась.

Клэр пересекает оживленную улицу и заходит в Тюильри. Скамейки пусты. Под ногами хрустит гравий. Весь мир возвращается домой. Вдали в сумерках видна элегантная мощь Лувра, в мириадах окон горит свет. «Я дура, – думает она. – Это машина, несущаяся к краю пропасти. Выпрыгну я прямо сейчас или останусь в ней?»

Через час Клэр возвращается, у нее мокрые волосы. Швейцар приветственно улыбается ей.

– Мадемуазель, – говорит администратор у стойки.

– Что?

– Мсье Уинслоу оставил для вас сообщение на случай, если вы придете раньше его.

Он протягивает ей конверт из толстой бумаги с эмблемой отеля на обороте, и Клэр открывает его: «Пошел искать тебя. Если вернешься раньше меня, жди в номере. Прости. Гарри».

Клэр направляется в номер. Здесь, как на месте убийства, все осталось так же, как было, когда она убежала: простыни скручены, подушки смяты. «Камасутра» лежит там, где Клэр ее уронила.

Через четверть часа является Гарри.

– Слава богу, – произносит он, подходя к Клэр и обнимая ее. Руки и лицо у него мокрые от дождя. – Я беспокоился. Зачем ты это сделала?

– Прости. Психанула из-за звонка Мэдди.

– Ну, я сам психанул, – смеется он, снимая пальто.

Клэр улыбается вымученной полуулыбкой.

– Мне это не пришло в голову. Конечно, тебя это тоже встревожило. Просто мы были вместе, и момент особенный, и вдруг ты просто отключаешься и говоришь с Мэдди, а обо мне как будто забыл. Мне никогда в жизни не было так одиноко.

– Я понимаю. Но Мэдди – моя жена. Я люблю ее.

Она опускает голову.

– Знаю.

– И было бы странно, если бы я был в отъезде и не беседовал с ней по телефону. Мы же не хотим, чтобы она что-то заподозрила. Это бы все разрушило.

Клэр кивает:

– Да.

Гарри целует ее, и она ему позволяет. Ее злость исчезла, но страх остался.

– У тебя ледяные руки, – замечает Гарри. – Хочешь, закажем в номер чаю?

Клэр поднимает голову и улыбается. Она никогда так не хотела его, он никогда не был ей так нужен.

– Нет, у меня идея получше, – говорит она и тянет Гарри к кровати. – И на сей раз не бери трубку.

Вечером они едут на такси в Марэ, оставляя позади мерцающие огни и богатые улицы Первого округа. Район здесь немодный, улицы узкие. Это Париж дешевых гостиниц и ободранных афиш. Такси останавливается у ресторана без вывески. Его простой фасад отделан темным деревом, интерьер скрывают занавески в красно-белую клетку. На окне написано: «Restaurant a la carte foie gras a la mode des landes».

– Не пугайся того, как он выглядит, – улыбается Гарри, открывая дверь.

Они входят. Зал хорошо освещен, но запущен. В нем около двадцати столиков, но все заняты. Клэр кажется, будто в углу сидит известная кинозвезда. Она присматривается и понимает, что не ошиблась. Они садятся за столик. Официант приносит меню.

– Тут почти невозможно заказать столик, – сообщает Гарри и заказывает шампанское.

– Что это за место? – шепчет Клэр.

– Лучший ресторан Парижа.

– Шутишь?

– Нет.

– Почему у тебя все всегда лучшее?

Гарри отпивает шампанское.

– Как сказал Оскар Уайльд, у меня невзыскательный вкус. Мне всегда хватает лучшего. Ну, вообще-то я думаю, что это – лучший ресторан, и со мной согласны многие. А некоторые его терпеть не могут. Ты его не найдешь в списке Мишлена, это точно. Как видишь, на интерьер хозяева не тратятся. Но еда потрясающая.

– И чем же она так хороша?

– Секрет в жире и ингредиентах.

– В смысле?

– Большинство ресторанов в Париже сейчас учитывают то, что их клиенты следят за своим весом. Но здесь все иначе. Тут тебя готовят к сердечному приступу.

– Это хорошо?

– Попробуешь – поймешь. Во Франции много разновидностей кухни. В каких-то важно растительное масло или сливочное, а здесь важен жир. Они жарят самых вкусных цыплят в мире, и мы их, кстати, закажем. Шкурка покрыта скворчащим горячим жиром. Цыплята породы куку-де-ренн, лучшие в мире. А еще у них вкуснейший фуа-гра из тех, что мне доводилось пробовать. Его привозят прямо из Аквитании. Ты заметила, что на окне написано «foie gras des Landes»?

– Да.

– Так вот, «des Landes» означает, что он из Ланда в Аквитании. Опять же, лучший. Можешь попробовать любой другой фуа-гра в Париже, чтобы сравнить. Ингредиенты – вот в чем дело.

– Так мы закажем фуа-гра?

– А то.

Возвращается официант. Они заказывают фуа-гра и цыплят, а к ним галеты из картофеля. Из винной карты Гарри выбирает «Жевре-шамбертен».

– Готовься пировать, – улыбается он. – Картофель, в общем, лишний, но он так хорош, что я не могу отказаться.

Они пьют шампанское. Приносят фуа-гра. Три розовых ломтя с полосками желтого жира. Нарезанный поджаренный багет. Кусок несоленого масла.

– Ты меня превратишь в жирную свинью.

Клэр толстым слоем мажет фуа-гра и масло на теплый тост, они тают и смешиваются. Она вздыхает.

– Это, наверное, самое вкусное, что я ела в жизни.

– Правда? Американцы не пробовали по-настоящему хорошего фуа-гра. В том, что возят в Америку, полно консервантов. Вот этот – настоящий.

Они доедают фуа-гра. Клэр жадно вытирает последним кусочком хлеба тарелку.

– Оставь место, – советует Гарри.

– Прости. Ничего не могу с собой поделать.

Приносят цыпленка. Золотистого и сияющего, истекающего жиром. Рядом с ним лежат ломтики картофеля, приготовленные на пару и обжаренные, а потом запеченные в утином жиру и приправленные чесноком.

– Хорошо до безумия! – восклицает она, попробовав.

– Знаю. Но каждый вечер тут ужинать все же нельзя.

– Теперь понимаю, почему люди толстеют. Это необходимо. Худой все это съесть не может, хотя я очень хочу. Если бы я была толстая, было бы больше места для еды.

– Я забыл, какие тут крупные цыплята.

– Еще бы. На семью из четверых хватит.

– Наверное, я не смогу доесть.

– Исключено. Я тоже. Если я съем еще кусочек, то лопну.

– Возьмем с собой. Знаю, это дурной тон, но не могу это оставить. Слишком вкусно.

Они выходят из ресторана, держась за руки. На улице холодно, ветер несет обрывки газет. Магазины закрыты железными ставнями. Они проходят мимо почти пустого кафе. Проезжает несколько машин, потом мотоцикл. Такси нет. Они идут в сторону отеля. За занавесками в окнах слышен звук телевизора.

– Идти слишком далеко, – говорит Гарри. – Не волнуйся. Скоро попадется такси.

– После такого ужина необходимо пройтись. Кстати, спасибо.

– За что?

– За это, за все. За лучшие дни в моей жизни и лучший ужин.

Мимо них проходят по тротуару другие пары. Проезжает такси. Гарри его едва не упускает. Он свистит и кричит, и автомобиль резко тормозит. Они садятся в машину, называют адрес отеля. Огни Парижа светят только для них. Иной реальности нет. Они здесь и сейчас. Любовники в Париже. Они словно боги, тайно живущие среди смертных. Кроме них ничего не имеет значения. Внешнего мира не существует. Мир для них – вот эта Франция, этот Париж, эта комната, эта постель.

9

Последний день. Бульвары блестят от дождя. Клэр сидит в одних трусиках на постели, читает газету и ест апельсин. Аккуратно складывает корки в стопку. Гарри печатает. В комнате так мирно. Имитация домашнего уюта. На столе стоит поднос с пустыми кофейными чашками. Остатки завтрака. Самолет Клэр улетает сегодня днем. Его – вечером.

Она вздыхает.

– Ты чего? – спрашивает Гарри.

– Я просто не хочу, чтобы это кончалось, понимаешь? Не хочу возвращаться к реальности. Не в том смысле, что хочу остаться в «Ритце». Я хочу быть с тобой. Я даже не знаю, когда опять увижу тебя.

Он подходит к кровати и садится рядом с Клэр. Она протягивает ему дольку апельсина.

– Оно не обязательно кончится, – говорит Гарри, кладя руку ей на бедро.

– Можешь пообещать? – Ее глаза открываются шире, вглядываясь в него. – Я хочу верить тебе.

– Да, могу.

– Я прошу слишком многого.

– Мы не можем просто оставить все, как есть? А вдруг ты устанешь от меня? Встретишь кого-нибудь помоложе? Мне грех жаловаться.

– Мне никто не нужен.

– Это ты сейчас говоришь. А когда у меня выпадут волосы и зубы, призадумаешься, – говорит Гарри, смеясь. – Я намного старше тебя. Вряд ли тебе захочется менять мне калоприемник на праздничных обедах.

– Чушь. Ты станешь потрясающим стариком.

– У меня может начаться недержание. Это изрядно потрясает.

– Прекрати! – восклицает Клэр, ударив его подушкой. – Ты меня опять смешишь, а мне не до смеха.

– Как можно не хотеть смеяться? Запомни, смех – лучшее лекарство. Ты когда-нибудь была на похоронах? Всем всегда очень нравится, когда старый друг покойного начинает рассказывать совершенно неподобающие истории.

Они похожи на детей на круизном лайнере. Где-то за горизонтом ждет порт, в котором надо будет сойти. Но пока они только играют в это.

Я часто размышлял, о чем Гарри думал в те дни. Ощутил ли хоть раз вину и сожаление? Он вел себя, словно у него не было жены и ребенка. Неужели забыл о годах, проведенных с ними, о том, как они вместе смеялись, делили боль и радость, о людях, чьи жизни они затронули, чьи жизни он и Клэр могли разрушить? Куда он шел? Надеялся, что Мэдди не узнает? Может, он и хотел, чтобы узнала?

Больше всего меня озадачивает в поведении Гарри естественность, с которой у него все получилось. Словно он был рожден для измены. Возможно ли, что каким-то мужчинам она дается легче? Особенно писателям, актерам или шпионам – тем, кто так привык вживаться в другую личность, в иную жизнь, что теряет контакт с той единственной жизнью, которая важна.

Мне кажется, многие на его месте переживали бы или хотя бы нервничали. Боялись, что его поймают. Обман раскроется, и домашняя жизнь рухнет.

Но Гарри все далось легко. Вероятно, он не думал, что жизнь полна настоящей боли и настоящих испытаний. Полагаю, он всерьез работал над книгой, но разве это не часть творческого процесса? Разве художник не должен страдать? В каком-то смысле это было несправедливо. Ему уже столько было дано. Гарри просто протягивал руку, и то, что ему было нужно, оказывалось у него. Он, правда, не так уж много зарабатывал, но это не имело значения. У него имелось нечто гораздо более важное – его способность вызывать любовь. Не удивительно, что он вдохновил Клэр. В конце концов, кто бы его не полюбил? Собаки, однокурсники, друзья, читатели, незнакомцы в барах. Он набирал любовь, как машина набирает пробег. Странно то, что, внушая любовь, Гарри хотел получить ее обратно.

Даже в колледже, где он был героем и всеобщим любимцем, он сблизился с Мэдилейн. Ей он был нужен больше, чем остальным, и он посвятил себя этой священной ответственности. Вероятно, чувствовал в Мэдди какой-то надлом, что-то, что под силу исправить только ему – и, осознав это, позволил себе полностью принадлежать ей. Я не говорю, что Гарри ее не любил. Верю, что любил. Но Мэдди нуждалась в нем или в ком-то вроде него. Вряд ли ему самому был нужен кто-то. Гарри всегда был самодостаточным, уверенным в своих способностях и ни разу в них не усомнился. Не возникало повода. Гарри упорно трудился, что это был труд, схожий с тем, который талантливый атлет вкладывает в тренировки. Он помогает ему быть лучшим в игре, в которую большинство из нас не надеется сыграть, да и не делает вид, что мог бы.

Уловил ли он в Клэр нечто, что мог исправить? Или это был всего лишь эгоистичный порыв? Мэдди предназначалась ему одному? Может, после многих лет, когда он был тем, кем его видели окружающие, он позволил себе взять то, чего хотел – даже если это вело к разрушению всего остального?

Разумеется, в жизни ничто не бывает настолько умозрительно. Его предательство выглядело так же естественно, как болезнь, как рак, тихо растущий в теле, а потом неукротимо вырывающийся, когда не останется ничего, способного его сдержать.

А Клэр? Я никогда не винил ее, хотя многие считали, что надо бы. Она была красивой, чувствительной, впечатлительной. Живой. Рвущей жизнь вместе с корнями. Нуждалась в любви и внимании.

Как она могла не очароваться Гарри? Ей с таким же успехом можно было запретить чувствовать траву под ногами или соль моря на губах. Это все равно, что велеть мотыльку не лететь на огонь, а цветку приказать не распускаться. Нет, если я кого и виню, то Гарри. Это ему, герою колледжа, бывшему морскому пехотинцу, не хватило смелости и преданности. Соблазниться легко, устоит только по-настоящему сильный. Он должен был бы суметь, но он, образцовый во всем, оказался слаб.

Я мог бы и дальше описывать, как они занимались любовью, гуляли по улицам, держась за руки, как настоящие влюбленные. Как разжигали друг в друге страсть – страсть к жизни, к любви, страсть, горевшую ради себя самой. В конце концов, это эгоизм и жадность – хотеть больше, чем идет тебе на пользу. А они пожирали жизнь, торжествовали над ней. Кто будет их винить? Мало что так захватывает, так опьяняет, как сознание того, что есть кто-то, всецело тебя желающий. И если это не дозволено, тайно, запрещено, возбуждение лишь растет. Кто в такие минуты думает о других? Они не имеют значения, когда существуете лишь вы двое в своей маленькой спасательной шлюпке. Есть лишь желание. Стыда нет.

Клэр хотела Гарри, а он хотел ее. Красота приводит нас в восторг, секс помогает осознать, кто мы, простейшие вещи становятся предметом зависти окружающих. Если тебя воспламеняют, ты горишь. Невозможно не загореться. Основы физики. Даже ребенку это понятно.

Но огонь сжигает все, что возникает на его пути.

Зима

1

Виктор Гюго писал, что наивысшее счастье в жизни – уверенность в том, что нас любят, но она основана на допущении, что подобная любовь возможна. Если мы убеждаемся, что ошибались, пустота, возникающая у нас за спиной, часто наполняется обидой и гневом. Гюго мог бы также написать, что наивысшее несчастье в жизни – обнаружить, что нас не любят. Одно дело, если мы уже предполагаем, что в нашей жизни нет любви, но по-настоящему нас ломает, когда любовь, которой мы дорожили, оказывается обманом.

Я приехал в Рим за неделю до Рождества. После Нью-Йорка меня удивило, насколько мягкой оказалась погода. Несмотря на то, что римляне укутываются в пальто и шарфы – никто не умеет так носить шарфы, как итальянцы, – они все равно продолжают сидеть в открытых кафе, кроме самых морозных дней. Я путешествую налегке, зная, что все необходимое могу купить на месте.

В первый мой вечер в Риме мы все идем смотреть сцену Рождества перед собором Святого Петра. Огромная площадь полна народа – римляне и туристы, монахини из Африки, бизнесмены, семьи, продавщицы, идущие с работы; все пришли полюбоваться на самый большой вертеп. Гарри сажает Джонни на плечи. Залитый светом фасад и коробейники, торгующие портретами понтифика, придают всей сцене карнавальный оттенок. Потом мы отправляемся ужинать в ресторан на Сан-Игнацио. Несмотря на ярко освещенные улицы и радостную толпу, переговаривающуюся на итальянском, наша маленькая компания мрачна. Мэдди держится отстраненно, Гарри погружен в себя. У обоих нет аппетита. Когда мы заканчиваем обсуждать общих нью-йоркских друзей, разговор сходит на нет. Джонни уже уснул, положив голову матери на колени.

Дома я спрашиваю Мэдди:

– Что-то случилось?

Джонни уложили в постель, и Гарри тоже ушел спать. Мы вдвоем. Зажжен камин. Я отдохнул от перелета. Появляется бутылка красного вина. Два бокала.

– Ты о чем?

– У вас все в порядке?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Вы какие-то напряженные. Не знаю, что происходит, но я никогда не видел вас с Гарри настолько расстроенными.

– У нас все хорошо. Иногда к новому городу трудно привыкать. Язык. Обычаи. К тому же Гарри бывает не в настроении, когда пишет. Работы много, он плохо спит. И слишком много ездит.

– И все?

– Да.

Но я достаточно хорошо знаю Мэдди, чтобы понять, когда она чего-то недоговаривает.

– Ладно, – улыбаюсь я. – Если не хочешь об этом говорить, не надо. Я буду здесь неделю. Времени у нас достаточно.

– Да ну тебя, Уолтер! – весело восклицает она. – Если бы было, о чем говорить, я бы тебе сказала.

– Когда мы месяц назад встречались с Гарри в Нью-Йорке, он сказал, что с книгой возникли проблемы.

– Да. Наверное, поездка в Рим не была такой уж удачной идеей.

– А разве вы не можете уехать, если захотите?

– Можем, но у нас обязательства. Перед теми, кто дал Гарри денег, кому принадлежит эта квартира, кто снял нашу квартиру в Нью-Йорке, перед школой Джонни. И потом, есть еще Гарри. Я точно знаю, он не захочет говорить, что из-за Рима у него начались проблемы. Его выведет из себя одна мысль о том, чтобы вот так сдаться.

– Естественно.

Я понятия не имел, что на самом деле происходит. И Мэдди тоже. Если бы кто-нибудь спросил нас, считаем ли мы, что Гарри может завести роман на стороне, мы бы рассмеялись ему в лицо. Вы бы еще спросили, не строит ли он в подвале термоядерный реактор. Невообразимая ситуация.

Но мы слишком часто узнаем, что те, кому мы больше всего доверяли, могут нас обмануть. Газеты полны историй о банкирах, политиках, священниках и спортсменах, которые мошенничают, заводят интрижки, совращают алтарных мальчиков или употребляют стероиды. Регулярность подобных разоблачений, очевидно, и притупила шок от них. Мы живем во времена, когда предательство не удивляет. Единственное, что удивительно, – это наше вечное желание позволить обмануть себя.

Иногда нас предают друзья. Мой дедушка работал на ЦРУ. Во время Второй мировой войны он служил в УСС, а потом в Вашингтоне. Подружился с одним англичанином, таким же разведчиком. Англичанин часто бывал у дедушки дома, в Джорджтауне. Они вместе ездили на рыбалку, обменивались профессиональными секретами за стаканом бурбона, ощущая себя в безопасности – потому что знали, что они на одной стороне, сражаются с общим врагом. Пока, разумеется, не выяснилось, что англичанин был советским «кротом», завербованным в Кембридже до войны. Десятилетиями он передавал русским западные секреты, и некоторые из них он, без сомнения, узнал от моего деда. Разоблачение не только положило конец карьере моего деда, но, что важнее, убило в нем веру в людей. Оно превратило деда в отчаявшегося несчастного параноика; боль от предательства оказалась для него непосильна. Он сам являлся разведчиком, обман был частью его жизни, но тем сильнее его ранило, когда его самого обманули. Когда через несколько лет он умер, это стало для него избавлением. Англичанин дожил до почтенных лет в московской квартире, полковником КГБ при многих наградах. Об этом писали все газеты.

Есть и предательства, на которые мы предпочитаем не обращать внимания. В конце жизни отец Мэдди завел любовницу, Диану, встречался с ней лет десять. Она была красивой вдовой, работавшей на «Сотбиc». Они не поженились, но вместе путешествовали, обедали в лучших ресторанах. Однако он вел двойную жизнь; у него были и другие женщины. Был определенный сценарий. Каждые несколько лет он исчезал на несколько дней или недель, уходил в загул в «Уолдорфе» или «Плаза Атене», пока Мэдди не разыскивала его и не везла в реанимацию. Там отец неизбежно недели две болтался между жизнью и смертью, чудом выкарабкиваясь в очередной раз. Его некогда сильное тело было загублено годами разгула, из-под простыни торчали ноги с нестрижеными ногтями, и все-таки в моменты просветления он умудрялся очаровывать медсестер. Диана на это время исчезала. Кто-то скажет, что она имела полное право так поступать, не хотела ему помогать, он заслуживал наказания. Но я думаю, ее отказ навещать его в больнице объяснялся стремлением уберечь себя. Если бы Диана увидела его в больнице, ей пришлось бы признать, что происходит, а она не могла заставить себя это сделать, слишком хорошо зная, что, как только к нему вернутся силы, он начнет все сначала.

Еще один вид предательства – предательство, которое мы совершаем сами. Одно дело, когда лгут нам, но совсем другое – лгать самому. Но даже в этом случае многие из нас относятся к происходящему иначе. Мы придумываем себе оправдания, обосновываем свое предательство, облачаем его в одежды поблагороднее. Легко притвориться, будто обман совершается ради того, кому мы можем причинить боль, уверить себя в том, что нас никогда не поймают с поличным. Это самый частый и самый глупый из всех обманов – и он вызывает меньше всего сочувствия.

Зимой, после моей поездки в Рим, Мэдди присылала мне имейлы, сообщала, что Гарри часто уезжает на несколько дней. Он встречался с издателями, читал лекцию в Барселоне, снова ездил в Париж на литературную конференцию. Меня это удивляло, потому что до их отъезда в Рим трудно было представить, чтобы они провели ночь врозь. Но теперь Гарри добился успеха, и я полагал, что это – своего рода издержки. Мэдди не тревожилась. По крайней мере, не волновалась по поводу их отношений. В ней не было ни тени беспокойства, просто они с Джонни скучали. А когда Гарри возвращался, он часто бывал раздражителен, часами запирался в кабинете или уходил на долгие прогулки по городу, никогда не приглашая ее пойти с ним.

В феврале, скучая по Мэдди, ища кого-то, кому она была бы так же дорога, как мне, я снова позвонил Клэр. Я несколько месяцев не виделся с Клэр и не говорил с ней, но думал, что, если у нее есть время, она потерпит меня один вечер в обмен на приличный ужин и приятный разговор. Обрадовался, услышав после долгой разлуки ее голос, и мы договорились встретиться. Однако на следующий день она мне перезвонила и сказала:

– Уолтер, мне не хочется так с тобой поступать, но придется отменить завтрашний ужин.

– Ничего. У тебя все в порядке?

– Да, да. Все хорошо. Просто я только что узнала, что мне нужно завтра лететь в Париж по работе. Надеюсь, ты не обидишься.

– Нет, конечно, – произнес я. – Я все понимаю.

Я только потом вспомнил слова Мэдди, что Гарри тоже ненадолго уехал в Париж. Второй раз с декабря. Мы в Нью-Йорке думаем, будто слетать в Париж – это целое дело, но, когда живешь в Риме, это не сложнее, чем съездить на Лонг-Айленд. Прямой перелет длится всего два часа. А цены по нынешним дням смешные. Я помню, как изумлялся, когда мои английские друзья летали на выходные в Вербье или Гоштаад покататься на лыжах.

Я хотел перезвонить Клэр и сообщить, что Гарри тоже будет в Париже и им нужно бы повидаться. Но передумал. Наверное, у них уже есть планы, и им едва ли захочется носиться по Парижу, пытаясь на бегу выпить вместе. Нет ничего более скучного, чем выпивка по уговору, нечто поспешное, ранним вечером, когда твой собеседник поглядывает на часы, потому что ему нужно бежать куда-то еще.

Когда Гарри возвращается из Парижа, уже поздно. Он входит в квартиру, ожидая, надеясь, что все уже спят. Свет горит только в гостиной, и он идет его выключить. Но комната не пуста, там сидит Мэдди, глядя в окно, в черную римскую ночь, и призрак ее лица отражается в стекле. Перед ней стоит бокал красного вина.

– Я думал, ты уже легла, – произносит Гарри.

– Как Париж?

Она не смотрит на него. Ее лицо по-прежнему обращено к окну, голос нейтральный, сдержанный.

– Нормально. Когда едешь туда работать, совсем не так весело. Знаешь, никогда не думал, что Париж мне надоест.

Мэдди молчит. Он стоит посреди комнаты, не приближаясь к ней, как поступил бы, чуя опасность, как животное.

– Гарри, что происходит? – наконец спрашивает Мэдди.

– Ты о чем?

Он шагает к ней, улыбается и протягивает руки. Она уклоняется от него, и его рука замирает у ее плеча.

– Не надо.

– В чем дело?

Не поднимаясь, Мэдди поворачивает к нему голову. Гарри никогда не видел ее в такой ярости. Это не кричащая неистовая ярость. Хуже. Нечто холодное, жесткое и губительное. Глаза Мэдди как два куска кобальта.

– У тебя роман?

– Что? Конечно нет.

Он пытается изобразить удивление, будто сама идея кажется ему нелепой.

– С чего ты?..

– Не лги мне! – кричит она, внезапно вскакивая, перебивая его. Ее указательный палец наставлен на него, как нож. – Я тебя предупреждаю. Никогда, никогда мне не лги.

– Объясни, что, черт возьми, происходит?

Мэдди гневно смотрит на него.

– Нина Мюррей написала мне имейл. Она видела тебя в Париже, ты обедал с молоденькой девушкой.

Это было в маленьком бистро возле отеля. Его рекомендовал консьерж. Гарри показалось, будто он увидел знакомое лицо в толпе американцев, но не был уверен. Нина Мюррей и ее муж Берт. Обычная женщина. Их дочь училась с Джонни в одном классе. Он их едва знал. С Мэдди они были ближе.

– Ну да, – лжет он. – Я обедал с Мишель, главой отдела маркетинга в моем французском издательстве.

Она смотрит ему в лицо:

– Просто обедал? Ты с ней не спишь?

– Нет, я с ней не сплю. – Гарри садится рядом с Мэдди. – Я тебя люблю.

– Правда? – спрашивает она, смягчаясь, желая ему верить. – Я привыкла так думать. Но в последнее время не уверена.

Он берет ее руки в свои.

– Прости. Я слишком много ездил. Работал над книгой. Я не предполагал, как тяжело это все дается тебе и Джонни.

Она отстраняется, вздыхает и убирает руки.

– Не знаю, что думать.

– Ничего. Может, переезд в Рим не был такой уж удачной идеей. Когда мы об этом говорили в прошлом году, казалось, что был, помнишь? Но книга тоже не идет. А теперь еще эти поездки меня от тебя отрывают.

– Просто с тех пор, как Нина написала мне, я сижу тут и думаю, что у тебя роман и это все объясняет. Ты часто уезжаешь, а когда находишься дома, то раздражаешься. Разве не так бывает с мужчинами в твоем возрасте? Входишь в средний возраст, покупаешь спортивную машину, спишь с двадцатилетними, бросаешь жену.

– Не со всеми.

Кажется, что Мэдди сейчас заплачет.

– Вероятно, ты прав. Не надо было ехать в Рим. Мы можем что-нибудь предпринять? Вернуться в Нью-Йорк?

– Узнаю утром. Идем. Уже поздно. Пора спать.

Гарри протягивает руку, и Мэдди принимает ее, поднимаясь. В этот момент она для него дороже всего.

В постели они занимаются любовью. Молча, нежно. Она страстно его целует. Они хорошо знают тела друг друга. Впервые за много месяцев лежат обнявшись, ее голова у него на груди. Гарри спит. Мэдди закрывает глаза, но долго не может уснуть.

2

Жизнь – череда памятных воспоминаний. Запах, прикосновение, закат, статуи ангелов в соборе, смерть родителей. Мы не в состоянии вместить все, что видим, поэтому находим смысл в чем получается, составляем из этих фрагментов целое. Возникает узор, порой случайный; иногда он обманчив. Иногда в нем открывается правда.

Примерно в то время Мэдди прислала мне видеоролик, она снимала Джонни и Гарри, катающихся на коньках в Риме. Зимой в тени замка Святого Ангела, усыпальниц императоров, заливают открытый каток. Гарри и Джонни легко скользят по льду по часовой стрелке, вольные, как птицы. Каждый раз, проезжая мимо, они останавливаются и, улыбаясь, машут в камеру. Небо за ними белым-бело. На экране мелькают малыши, держащиеся за бортик, девочки, чьи чистые лица увенчаны вязаными шапками, с губ их слетают итальянские слова. В центре катка выпендривается молодой человек, исполняющий вращения и вертушки. Падает легкий снежок. Все кажутся такими счастливыми.

У Гарри и Мэдди ушло несколько недель на то, чтобы вытащить себя из Рима. Нужно было договариваться, но все прошло проще, чем они думали. Они сговорились выплатить хозяевам квартиры оставшиеся деньги. Комитет премии вошел в их положение и высказал сожаление, что Уинслоу приходится уезжать, но их не оштрафовали. Другие семьи тоже уезжали раньше срока. Художнику – тут члены комитета пожали плечами – нужно находиться там, где ему лучше всего работается. Жильцы нью-йоркской квартиры были не в восторге, но условия контракта давали Уинслоу возможность досрочно прекратить аренду с уведомлением за тридцать дней. Даже в прежней школе Джонни им разрешили вернуться в середине учебного года. Если ему понадобится помощь, Уинслоу придется нанять репетитора. Гарри перестал уезжать.

Я с удивлением узнал, что они возвращаются через месяц. Это не было на них похоже, но я понимал, как важен для них обоих дом. Мэдди прислала мне имейл, что они приедут в середине марта. Разумеется, я был счастлив. Даже предложил им какое-то время пожить у меня, в моей маленькой квартирке. Тогда-то она мне и сказала, что жильцы съезжают. Мэдди не упомянула о том, что ей рассказала Нина Мюррей.

Беспечность – служанка трагедии. Причиной катастрофических событий часто становятся обыденные вещи. Поворачиваешь налево, собираясь повернуть направо, и мир изменяется навсегда.

Это происходит в конце февраля. До их отъезда из Рима остаются считаные дни. Мэдди выбегает в магазин рядом с домом, купить отбивных к обеду. Почти пять часов, магазин скоро закроется. Гарри ушел гулять. Его не будет несколько часов. В спешке Мэдди хватает его кредитку, которую он оставил на столике в прихожей. Когда она пытается расплатиться ею, кассир сообщает ей, что платеж не проходит. Он пробует снова, результат тот же. Смущенная, Мэдди уходит из магазина с пустыми руками, хотя мясник настаивает, чтобы она взяла покупку и занесла деньги завтра. Она, в конце концов, всегда была хорошей клиенткой. Всякое бывает.

Но не с ней. Каждый квартал управляющие ее банка переводят деньги на ее счет. Мэдди умеет обращаться с деньгами, никогда не тратит слишком много, отслеживает, сколько сняла, всегда знает, сколько у нее на счету. Многие годы они с Гарри жили на ее доходы, а его офицерское жалованье служило дополнением. Когда его книга стала бестселлером, он смог за многое платить сам, но счета у них по-прежнему были раздельные. Гарри очень гордился тем, что наконец-то стал финансово независимым. Но Мэдди знает, что деньги у него утекают как вода. Он щедрый, но безответственный. Это одна из причин, по которой они не объединили счета.

Мэдди возвращается домой, терзаясь подозрениями. В ящике письменного стола она находит засунутые поглубже, нераспечатанные конверты со счетами от банка. Она открывает самый недавний и приходит в ужас от баланса по карте. Отели в Париже, рестораны, билеты на самолет. Мэдди предполагала, что все поездки оплачивает издатель. Потом она видит название известного магазина на Фабур Сен-Оноре. Дата относится к его первой поездке в Париж. Истрачено несколько тысяч долларов. Мэдди знает: что бы Гарри ни купил, он купил это не ей. Она открывает еще одно письмо от кредитной компании. Это требование немедленно погасить задолженность; неисполнение условий повлечет за собой приостановку или прекращение обслуживания.

Мэдди закрывает глаза. Она не может ни о чем думать, едва дышит. Опирается на стол, чтобы не упасть. Правда обрушивается на нее. Мэдди кричит, рвет конверты и с грохотом опрокидывает стол Гарри. По комнате разлетаются бумаги. Лэптоп разбивается об пол.

– Скотина! – кричит она. – Скотина!

На шум прибегают Джонни и служанка.

– Мамочка, что с тобой? – спрашивает сын.

– Синьора, все в порядке? – интересуется служанка.

– Да, – бормочет Мэдди, пытаясь взять себя в руки. – Джонни, заинька, все хорошо.

– А что с папиным столом?

Она опускается на колени и обнимает сына, чтобы успокоить и его, и себя.

– Ничего страшного, милый. Иногда так рассердишься, что хочется что-нибудь стукнуть. Вот и мама тоже сердится.

– Ты плачешь.

– Все хорошо, моя радость.

Мэдди знает, что делать. Она говорит служанке:

– Анжела, пожалуйста, соберите вещи Джонни. Мы уезжаем сегодня. И его лекарства не забудьте.

– В котором часу?

– Пока не знаю.

Служанка умеет делать выводы. Она была замужем, у нее есть братья, дяди. Римские мужчины даже не стараются ничего скрыть. Она забирает Джонни и уходит паковать вещи.

Мэдди направляется в свою комнату и вытаскивает из-под кровати чемодан. Она бросает в него немногое важное – драгоценности, белье, теплые вещи – и достает из бюро паспорта. Сотовый телефон. Американские доллары. Нельзя останавливаться и думать. Если остановишься, исчезнет решимость.

– Куда мы едем, мама? – спрашивает Джонни.

– Домой, мой хороший. В Нью-Йорк, – отвечает она.

Мэдди сама не знала, куда, секунду назад, но это кажется единственным возможным ответом.

– А папа? Он тоже поедет?

– Он приедет позднее. А нам надо уезжать сейчас.

Анжела молча берет вещи Мэдди и несет их вниз по лестнице на улицу.

– Stronzo, – бормочет она себе под нос. Козел.

Мэдди берет вещи Джонни и сумочку, в последний раз оглядывает квартиру, прежде чем закрыть за собой дверь. Здесь нет ничего, что она хотела бы запомнить. Она не оставляет записку. Может, пришлет позже. Гарри должен сам догадаться, что произошло. Или нет. Сейчас ей нет до этого никакого дела.

На улице Мэдди бежит к банкомату и снимает суточный лимит. Она протягивает Анжеле пятьсот евро.

– Потом я пришлю еще. Io mandero piu tardi. – Мэдди обнимает служанку. – Mi dispiace molto. Спасибо за все. Mille grazie.

Анжела вызвала такси, и водитель уже уложил их вещи в багажник. Она целует Джонни, в глазах у нее слезы. Прижимает малыша к себе:

– До свидания, мой дорогой.

Пора ехать. Мэдди боится снова расплакаться.

– Аэропорт Леонардо да Винчи, пожалуйста, – говорит она.

Они купят билеты в аэропорту. Джонни прижимается к ней на сиденье.

– Когда к нам приедет папа?

– Тихо, – произносит она. – Скоро, мой хороший. Не волнуйся.

Мимо, как во сне, проносятся промышленные пригороды. Мэдди изучает мелочи. Спинку водительского сиденья. Вены на своей руке. Пряди волос на голове сына. Ее гипнотизируют тонкие волокна. Так было, когда ее бил отец; она смотрела на его ботинки, завороженная узором, который образовывали швы, зерном, текстурой кожи, отталкивая боль. Джонни тихо поет себе под нос итальянскую детскую песенку, которую выучил в школе. Он складывает ладони и машет ими, как бабочка крыльями.

В аэропорту Мэдди расплачивается с водителем, и они входят в огромный зал – произведение архитектуры постмодерна. Она видит эмблемы многих авиалиний: «Ройал Эйр Марок», «Эйр Чайна, «Эйр Мальта». Бесконечные возможности. Шанс начать все сначала, наугад. Выбрать с завязанными глазами место на карте и улететь туда. Но Мэдди знает, что ей нужно. Она видит того же американского авиаперевозчика, который привез их сюда. Подходит к стойке и спрашивает служащего, когда следующий рейс на Нью-Йорк.

– Мне очень жаль, синьора, – отвечает он на прекрасном английском. – Сегодня вечером рейсов больше нет. Следующий будет завтра утром, в шесть часов.

Мэдди забыла, что рейсов в Соединенные Штаты в это время суток нет. Это, впрочем, ничего бы не изменило.

– Спасибо, – кивает Мэдди.

Она вскидывает сумку Джонни на плечо и берется за ручку чемодана на колесиках.

– Идем, мой хороший. Придется лететь другой авиакомпанией.

За стойкой «Бритиш эйруэйз» им говорят то же самое. Прямых рейсов так поздно не бывает. Но они с радостью забронируют синьоре билеты на завтрашнее утро. Когда она хотела бы улететь?

– А Лондон? – интересуется она. – Сегодня есть рейсы в Лондон?

– Да, в 20.25. Прилетает в 22.25.

– Подходит, – говорит Мэдди, протягивая карту «Американ экспресс» и паспорта. – Вы можете забронировать мне билеты на стыковочный рейс из Хитроу в аэропорт Кеннеди на завтра? И то, и другое в одну сторону.

– Конечно. Какой класс?

– Бизнес, пожалуйста.

– Хорошо. Вам заказан билет на 20.25, рейс до Лондона, Хитроу. Завтра ваш рейс вылетает в 15.05 из Хитроу и прибывает в Нью-Йорк в 18.10 по восточному времени. Хотите сдать багаж?

– Да. Спасибо.

Мэдди ставит свой чемодан и сумку Джонни на весы. У нее дрожат руки, когда она вписывает их имена и нью-йоркский адрес в багажные ярлыки. Они никогда не летали без Гарри.

– Ваши билеты. Предъявите их в вип-клубе «Бритиш эйруэйз» на втором этаже терминала С. Служащие помогут вам пройти контроль безопасности.

В зале Мэдди находит среди хорошо одетых пассажиров, стрекочущих на разных языках или напряженно глядящих в мониторы лэптопов, тихое место, чтобы усадить Джонни. Она вручает ему его геймбой и говорит, что скоро придет.

– Мне нужно поговорить со служащим, милый.

Мэдди просит служащего заказать на сегодняшнюю ночь номер в отеле в Лондоне. Синьора предпочитает какой-то определенный отель? Мэдди давно не жила в Лондоне в отелях. Они обычно останавливаются у друзей, но сейчас ей этого не хочется. Она вспоминает отель, где они жили с бабушкой. Прелестный, в укромном месте, в тупике возле Сент-Джеймс. Она не знает, существует ли он сейчас. Служащий подтверждает, что он не только существует, но и готов предоставить номер сегодня вечером. Королевский люкс. Стоит он свыше семисот долларов.

– Хорошо, – кивает Мэдди. – Берем.

Возвращаясь к Джонни, она проверяет телефон. Она нарочно перевела его в беззвучный режим. Видит несколько пропущенных звонков от Гарри. Она не хочет с ним разговаривать. Не сейчас. Мэдди проверяет электронную почту. «Где ты?» – озаглавлено одно из сообщений. «Позвони мне», – написано во втором. Она стирает их и убирает телефон в карман. Но он там не задерживается. Ей нужно подумать, выработать план.

Мэдди пишет имейл мне.

Я сижу в офисе, когда в мой почтовый ящик падает ее сообщение. В поле темы значится «Мэдди», текст следующий: «Джонни и я летим в НЙ. Из Лондона. Поживем у тебя? Спасибо. М.».

Я немедленно отвечаю. Mi casa su casa[10]. Вы ОК?

«Все завтра. Спсб. Ты ангел».

Я печатаю: «Могу я чем-нибудь помочь? Встретить вас?»

«Не надо. Прилетим ок 6. Возьмем такси».

3

А что же с третьим участником драмы? Естественно, я не считаю себя. Я просто писарь. Что с Клэр? Я заполняю пробелы подробностями, которые узнал позднее. Когда она не с Гарри, то живет своей обычной жизнью. Он сказал ей, что несколько недель они не увидятся и они с Мэдди вернутся в Нью-Йорк раньше, чем планировали. Клэр взволнована и встревожена. Как то, что он будет рядом, скажется на их отношениях? Станет ли она чаще видеть его? Или реже? Клэр старалась не обращать внимания на этот вопрос, как на трещину в потолке, зная, что в какой-то момент его придется задать. Она ждала.

Просыпается рано, затемно. Принимает душ, выбирает одежду и белье. Едет на метро на работу. Размышляет и спит в одиночестве. Проводит день за компьютером, сидит на совещаниях, звонит, обедает прямо на рабочем месте или с коллегой, пишет имейлы и статьи. По вечерам занимается йогой или ужинает с друзьями. Клэр популярна, так и должно быть. Хорошенькие девушки и ироничные молодые люди в узких костюмах. Рестораны в Трайбеке, в Уилльямсберге. Вечеринки и открытия.

Дни проходят в ожидании звонка Гарри, который позовет ее в новое приключение. Возле двери у Клэр стоит собранный чемодан. Она спокойна, ее облекает тайна, иная жизнь, о которой никто не догадывается. Она надеется на что-то, чего в действительности не хочет ни один из них. Боится последствий, но не делает ничего, чтобы их избежать.

Для всех Клэр – одинокая девушка. Однажды на ужине ее сажают рядом с архитектором. Хозяйка, старая подруга по колледжу, давно замужняя, рассказывала ей о нем. Он примерно ее лет, красив. Белые зубы. У него чуткие пальцы, и он с готовностью смеется. Только что вернулся из Шанхая. Это его третья поездка. Город растет, как муравейник, говорит он. У их фирмы множество заказов. Невероятное богатство, страстное желание создать новое будущее. Он изучает китайский. К середине ужина само собой решается, что он ее проводит. На крыльце он ее целует. Накрапывает дождь.

– Можно мне зайти? – спрашивает он.

Клэр прикусывает губу и не смотрит ему в лицо. Ее рука лежит у него на груди.

– Я бы хотела, но не могу, – отвечает она.

– Есть кто-то другой?

Клэр кивает.

– Я понимаю, – говорит он. – Но мне все равно было приятно.

Она смотрит, как он уходит в ночь, оборачивается и машет ей рукой. В такси Клэр решила, что переспит с ним, но передумала. На мгновение ей хочется окликнуть его.

Почему она этого не делает? Не получает удовольствие, если есть возможность? Зачем отказывает себе? Думает ли она, что сохранение верности качнет весы в ее пользу или даже оправдает ее? Может, это жертва, чтобы задобрить богов? Надежда, что как-нибудь, чудом, какая-то мелочь, которую она совершит – например, оборвет лепестки с ромашки или не будет наступать на трещины в асфальте, – приведет к тому, что все станет хорошо? Нет, Клэр уже знает, что так не получится. Поздно. Что бы ни случилось, оно будет ужасно по крайней мере для кого-то из них, возможно, для всех. Как моряк в бурю, Клэр молится, чтобы достичь суши.

Она сидит на работе, когда от Гарри приходит имейл. В поле темы написано «Мэдди знает». Ее мгновенно охватывает ужас. Она зажимает рот рукой в беззвучном крике, бессмысленно смотрит на экран. Не верит словам, перечитывает их. Открывает письмо, страшась того, что увидит, но там больше ничего нет. От недостатка информации становится только хуже.

Что «знает» Мэдди? Клэр пишет ответ: «Ты уверен? Что случилось? Ты где?» Ее слова уходят в пустоту, неизвестно, придет ли ответ. Его нет. Она ждет. Пять минут. Десять. Это пытка. Посылает еще сообщение, но словно тянет оборвавшийся спасательный трос: на другом конце ничего нет.

Клэр не может усидеть за столом. Ей необходимо выйти, пройтись, убежать.

– Мне нужно уйти, – говорит она редактору. – Я вернусь.

По пути забегает в туалет, ее рвет.

Когда Клэр возвращается домой, уже поздно. Она смотрит на свое отражение в зеркале. У нее загнанный взгляд. В лице ни кровинки. Весь день проверяла телефон, ждала знакомого сигнала входящего сообщения. Страх сменился гневом. Она чувствует, что ее отсекли, бросили на произвол судьбы, покинули. Почему Гарри не пишет и не звонит? Это так просто. Пара слов в утешение, известие, наставление, прощение. На нее смотрит пустой экран. Приходят обычные имейлы от коллег и друзей, но Клэр их не читает. Они не имеют значения, как заказанный в ресторане столик во время землетрясения. Она наливает себе бокал вина, включает музыку и садится на диван. Смотрит на их фотографию, сделанную на Монмартре.

Гарри звонит уже в десятом часу, в Риме четвертый час ночи.

– Это я, – произносит он.

– Почему ты не звонил? Я с ума схожу.

– Я тоже.

– Где ты? Что случилось?

– Я в Риме. – У него хриплый голос. Клэр понимает, что он выпил. – Мэдди ушла. Забрала Джонни.

– О боже!

Он рассказывает ей, как вернулся домой. Нашел перевернутый стол, на него кричала Анжела, ругала на языке, которого он не знает. Она дождалась его, чтобы сказать, что она о нем думает. Суть того, что она говорила, понять нетрудно. «Sono partiti stronzo stupido. Non si poteva tenere il cazzo nei pantaloni». Они уехали, безмозглый козел. Не мог удержать член в штанах. Анжела плюнула на пол и хлопнула дверью, уходя.

Гарри звонил Мэдди на сотовый, но она не отвечала. Он понятия не имеет, что случилось. Осмотрел всю квартиру, пытаясь выяснить. Открытые шкафы, пустые вешалки. Поднял стол, начал собирать бумаги и вдруг увидел скомканный счет по кредитке. Закрыл глаза, содрогаясь от масштабов собственной глупости.

– Я звонил в гостиницы, друзьям, – продолжает Гарри. – Не могу их найти.

– Уолтеру звонил?

– Пока нет. Он – моя последняя надежда.

– Может, они уехали из Рима? Возвращаются в Нью-Йорк?

– Не знаю. Уже поздно, рейсов на Нью-Йорк нет. Им придется ждать до утра.

– Что ты скажешь, когда найдешь их?

– Не знаю.

– Мэдди знает обо мне?

– Неизвестно.

Она не отвечает, на мгновение воцаряется тишина.

– А что будет с нами? – наконец спрашивает Клэр. Это единственное, что ее волнует.

Гарри вздыхает:

– Мне нужно сначала поговорить с Мэдди.

– Конечно. Я понимаю, – произносит Клэр.

Между ними словно опустилась тонкая перегородка. Это не тот ответ, который она надеялась услышать.

– Прости, – говорит Гарри. – Все так запуталось. Мне нужно разобраться. Уже поздно. Я устал, извелся, испуган и немного пьян. Я тебе позвоню или напишу, когда что-то узнаю.

Клэр кладет трубку.

– Иди к черту, Гарри, – шепчет она и начинает плакать.

4

Я почти не спал в ту ночь, когда Мэдди написала мне, что прилетает. Отчасти я был взволнован из-за того, что она собиралась жить у меня. Я даже ушел с работы пораньше и помчался домой, чтобы начать прибираться, стелить постели, сходить в магазин, купить еды, которая может понравиться девятилетнему мальчику. Я купил печенье, хлопья, сок, попкорн. Что еще? Мы всегда можем заказать пиццу, но Джонни только что из Рима, и итальянская еда ему, наверное, наскучила.

Но вместе с тем я беспокоился. В моей почте с утра обнаружились несколько безумных посланий от Гарри, написанных глубокой ночью. Связывалась ли со мной Мэдди? Знаю ли я, где она? Где Джонни? Я смотрел на монитор, ощущая внутри пустоту. Было ясно: произошло что-то страшное. Я колебался, не зная, отвечать или нет, размышляя, не получится ли, что я предаю Мэдди. В конце концов написал: «Мэдди и Джонни летят в Нью-Йорк. Она написала мне вчера вечером. Что, черт возьми, происходит?»

Однако ответа не было. Я начал предполагать худшее.

Незачем говорить, что я пропустил мимо ушей просьбу Мэдди и нанял лимузин, чтобы встретить ее в аэропорту. Разумеется, я приехал заранее, боясь разминуться с ними. Увидел их раньше, чем они меня. Мэдди была утомлена, но все равно прекрасна, грива ее золотисто-рыжих волос сияла вокруг головы. Джонни брел следом за ней, похожий на девятилетнего беженца.

– Ты неисправим, – говорит она, обнимая меня. – Я же сказала, чтобы ты не суетился.

– Да. Но когда это я тебя слушался? – Я поворачиваюсь к Джонни. – Привет, Тигр, как жизнь?

– Хорошо, дядя Уолт. Ты говорил с папой?

Мэдди бросает на меня быстрый взгляд.

– Нет, с чего бы, – отвечаю я, ерошу его волосы и добавляю: – Рад тебя видеть, дружище. Ты, наверное, устал.

Джонни кивает.

– Вы оба, наверное, с ног валитесь. Давайте я вам помогу, – произношу я, забирая у них вещи. Мэдди слишком устала, чтобы спорить, а то обязательно стала бы. – Нас ждет автомобиль.

– Круто! – восклицает Джонни, увидев лимузин.

Я нанял самый длинный. Вообще-то я считаю их вульгарными, но в данной ситуации надеялся именно на такую реакцию. Джонни залезает в салон, садится на боковое сиденье и начинает исследовать стаканы, графины, всевозможные рычаги и кнопки.

– Ты на таком раньше ездил? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он.

– Господи, в Европе я отвыкла от таких больших машин, – улыбается Мэдди. – Он огромный.

– Знаю. Жутко нелепый, правда?

– Я себя ощущаю то ли рок-звездой, то ли королевой выпускного бала. – Мэдди поворачивается ко мне с серьезным лицом. – Спасибо, Уолтер. – И кладет мне руку на колено.

– Купол тишины? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Пока да, если ты не возражаешь. Поговорим о чем-нибудь другом. Как ты? Что у вас тут происходит?

Настроившись на ее волну, я начинаю рассказывать мелкие городские сплетни, тщательно избегая любых упоминаний о семейном положении. Кто разорился, кто напился, кто совершил каминг-аут[11], чьи дети поступили в Йель, а чьи нет. Я проводил вступительное собеседование с некоторыми из них. Не знаю даже, что меня больше удивило: то, какими юными они выглядят, или то, как упорно трудятся. И не только в школе, но и на общественной работе, в театральных кружках, на летних подработках, в спорте. Сожалею, что в их годы не отличался ни подобным усердием, ни глубиной.

Один из мальчиков, рассказываю я Мэдди, не поступил. Он окончил хорошую школу, у него приличные оценки. Я написал на него отличную характеристику, но почему-то в приемной комиссии нашли причину ему отказать. Я рассказываю Мэдди о звонке его разъяренного отца, нашего однокурсника, который требовал, чтобы ему объяснили, что произошло и что я собираюсь по этому поводу предпринять. Делаю заключение, что приемная комиссия была бы счастлива взять мальчика, когда бы с ним в комплекте не шел папаша.

– Он всегда был надутым кретином, – смеется Мэдди, качая головой.

Я рад, что сумел развеселить ее. У нее был похоронный вид, когда она сошла с самолета.

Мы подъезжаем к моему дому. Я живу рядом с парком на одной из Семидесятых улиц, недалеко от старой огромной квартиры, принадлежавшей моим родителям. Я по-прежнему стригусь в той же парикмахерской, куда ходил мальчиком. Посещаю ту же церковь, где меня крестили и где прошел конфирмацию, обедаю в тех же ресторанах. Мою жизнь определяет география моего детства. По улицам ходят мальчишки, учащиеся в моей прежней школе, в форменных галстуках и пиджаках, похожие на меня и моих приятелей несколько десятков лет назад. Стоит ли удивляться, что я так и не почувствовал себя взрослым?

Один из швейцаров помогает нам с вещами. Я представляю ему Мэдди и Джонни:

– Гектор, это миссис Уинслоу и ее сын. Они у меня какое-то время погостят.

Он приветствует их и говорит, что внесет их в журнал. Гектор изо всех сил старается угодить мне. Щедрые чаевые на Рождество оправдывают себя.

Мы поднимаемся. Я помогаю Мэдди и Джонни отнести вещи в их комнату, в которой обычно читаю или смотрю телевизор. Диван здесь раскладывается в двуспальную кровать. Эта комната служит мне еще и библиотекой. Я ее люблю. Книги, большей частью биографии и труды по истории, стоят вдоль ярко-красных стен. Гравюры с батальными сценами. На полках расставлены раскрашенные солдатики. Мамелюки, гусары. Это мое хобби. Особенно я люблю наполеоновскую армию. Над камином висит меч, по преданию принадлежавший Мюрату, – я радостно выложил за него небольшое состояние. К комнате примыкают маленькая ванная и кладовка, где я храню старые лыжи, зимние пальто, чемоданы. Я вынес много своего старья, чтобы освободить место для вещей Мэдди.

– Надеюсь, вам тут будет удобно, – говорю я.

– Все замечательно, Уолтер. Спасибо.

– Устраивайтесь. В ванной есть свежие полотенца. Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.

В тот вечер мы заказываем еду на дом.

– Убить готова за гамбургер, – признается Мэдди.

После ужина она укладывает спать Джонни и присоединяется ко мне в гостиной, где я развел огонь и открыл бутылку хорошего кларета. У меня хватает ума не приставать к ней с вопросами. Она сама мне все расскажет. Или не расскажет.

– Знаешь, я вообще-то немного соврал в аэропорту, – говорю я, протягивая ей бокал. – Я общался с Гарри. Он мне прислал несколько имейлов, спрашивал, знаю ли я, где вы. Я ему написал, что вы со мной связывались, и вы с Джонни будете у меня жить. Но я не знал, что произошло. Надеюсь, я все правильно сделал.

Мэдди кивает.

– Я уехала поспешно.

– Я так и понял. Это было спонтанное решение?

– Очевидно.

– Уточнишь?

– Я поняла, что не могу остаться.

– Тебе ничего не угрожало? Или Джонни?

– Нет.

– Тогда что случилось?

Она ставит бокал на стол.

– Он мне изменяет, Уолтер. Месяц назад у меня появились подозрения, и я его напрямик спросила. Он поклялся, что ничего не было. А вчера я выяснила, что было. Что оно длится не первый месяц. Меня даже не очень задевает, что у Гарри роман. Чего я ему не могу простить, так это вранья. Мне просто необходимо было уехать. Я не знаю, что сделала бы, если бы осталась.

Мы сидим молча, смотрим на огонь. Я пытаюсь уложить все услышанное в голове. Мэдди явно тоже пока не отошла от потрясения. Я снова поражаюсь ей. Если бы узнал, что мне изменяет человек, с которым прожил в браке двадцать лет, я бы скорее всего осыпался кучкой на пол и стал себя жалеть.

– С кем у него роман?

– Гарри много ездил в последнее время. В основном в Париж, но и в Лондон тоже. В Барселону. Утверждал, что по делам. Встречаться с издателями, читать книгу, давать интервью. А несколько недель назад одна нью-йоркская знакомая написала мне, что видела его в ресторане в Париже с молоденькой брюнеткой. Когда я его об этом спросила, он сказал, что это кто-то из его французского издательства. Я поверила ему. Мы никогда друг другу не лгали. По крайней мере, я так считала.

– Тогда откуда ты знаешь, что у него роман? У тебя есть доказательства?

Мэдди рассказывает мне о счетах по кредитке, о том, где он был, что покупал. Такая банальная правда, такая беспечность. У нее в глазах слезы.

– Я не могла поверить, но я знала. В глубине души знала.

– Мне очень жаль. Но, послушай, это же Гарри. Твой Гарри. Наш Гарри. Может, ты ошибаешься? Я бы такого в жизни не мог вообразить.

– Я сама так думала. Видишь, как мы оба можем ошибаться.

– Хочешь выяснить, кто она?

– Вообще-то, мне наплевать. Это все несущественно. Я не ревную. Я злюсь, мне больно, я разочарована, уязвлена и, честно говоря, очень устала.

– Что станешь делать?

Мэдди вздыхает:

– Не знаю. Пока собираюсь жить день за днем. Вернуться в квартиру. Двигаться мелкими шажками. Мы поживем у тебя до тех пор, можно? Только до конца месяца.

– Разумеется. И спрашивать не надо.

– Но ты закоренелый холостяк. Не привык, чтобы у тебя кто-то путался под ногами. Особенно девятилетние мальчики и заторможенные женщины средних лет.

Я улыбаюсь:

– Вообще-то, мне даже нравится. Хорошо, когда есть компания. Но что потом? Что с Гарри?

– Большой вопрос.

– Ты с ним поговоришь?

– Я честно не знаю, о чем нам говорить.

Она не из тех, кто довольствуется полумерами.

– Собираешься разводиться?

Она напрягается и отвечает:

– Не дави на меня. Я пока не заглядывала так далеко. Пока не хочу думать обо всем этом. И о Гарри тоже.

– Хорошо. Скажешь, когда решишь. Если понадобится хороший юрист.

Мэдди закатывает глаза:

– Уолтер, прекрати!

– Я серьезно. Если дойдет до этого и тебе кто-нибудь понадобится, я помогу тебе.

– Спасибо.

3

На несколько дней я беру отпуск. Забегаю в офис к полудню и к часу дня ухожу домой, чтобы побольше времени проводить с Мэдди и Джонни. Мы ходим гулять в Центральный парк, где все еще лежит снег, а большая часть газонов огорожена. Извилистые дорожки. Голые деревья. Земля под ногами начинает оттаивать. Джонни залезает на камни. Мы едим хотдоги и катаемся на карусели. На стенах – те же барельефы с душевнобольными на вид клоунами, которые меня приводили в ужас, когда я был маленьким. Вечером идем на бродвейское шоу. Что-то несерьезное и развлекательное. Джонни в восторге. Должен признать, я, в общем, тоже. В другой вечер устраиваем небольшой пир в Чайнатауне. Мэдди говорит, что в Риме китайская еда ужасна.

У нас каникулы. Реальный мир ждет, когда мы к нему вернемся. Я в офисе, когда секретарша сообщает мне, что звонит Гарри. Он звонит не первый раз, напоминает она. Я не могу от него все время отделываться.

– Уолт, слава богу!

Я не знаю, что сказать, у меня противоречивые чувства. Мы не общались с тех пор, как приехала Мэдди. Я злюсь на него, злюсь из-за Мэдди, злюсь, что он так поступил с нашей дружбой. Он всех нас подвел. Я не особенно рад его слышать и говорю с ним соответствующим тоном.

– Гарри.

– Как они? Как Мэдди? Как Джонни? Я с ума схожу.

– У них все хорошо, насколько это возможно, учитывая обстоятельства, – холодно произношу я. Всегда было понятно, на чью сторону я встану.

Он пропускает мимо ушей мою колкость.

– Уолт, ты должен убедить Мэдди ответить на мои звонки. Мне нужно с ней поговорить. Я звонил раз сто.

– Я не могу ее заставить. Она с тобой поговорит, если захочет.

– Я приезжаю в Нью-Йорк.

– Когда?

– Завтра. Пожалуйста, скажи ей, что я хочу с ней увидеться. И что я люблю ее.

– Я ей сообщу, но не уверен, что она обрадуется.

Я слышу, как он вздыхает.

– Спасибо, Уолт.

– Не за что.

Я вешаю трубку. Если бы не был так на него зол, то ощущал бы себя последней скотиной.

То, что Мэдди живет у меня, позволяет мне часто предаваться домашним мечтам. А если бы все это было моим? Если бы она была моей женой? А Джонни – моим сыном? Как изменилась бы моя жизнь? Когда мы выходим из дома, держа Джонни за руки, то похожи на семью. Я даже встаю пораньше, чтобы испечь для Джонни вафли. Он их очень любит.

Завтра Гарри придет ко мне в офис. Он меня умолял. Я пока не слышал, чтобы Мэдди хотя бы упомянула его имя.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я ее после ужина.

У нас новый ритуал: поесть, почитать Джонни перед сном и выпить по бокалу вина в гостиной. Из всех комнат в квартире эту я люблю меньше всего. Я редко там нахожусь, предпочитаю библиотеку. В ней шелковые диваны лососевого цвета, английские пейзажи, ковры и лампы, те самые, которые когда-то стояли в квартире моих родителей. Комната, конечно, гораздо меньше их гостиной, поэтому я втиснул в нее что смог, а остальное отправил на склад.

Мэдди снова начала курить. Я не виню ее. Сам выкуриваю сигарету с ней за компанию.

– Нет, – отвечает она. – Спасибо, что согласился общаться с ним, но вот что я хочу сказать. Уверена, ему от этого будет легче, но я не готова с ним видеться, тем более беседовать.

– Понимаю. Что мне ему передать?

– Скажи ему вот что. Я до сих пор не могу уяснить, что мне нужно делать. Сначала мне нужно понять, как будет лучше для Джонни и меня.

– Хорошо. – Я делаю паузу. – Ты не возражаешь, если я его кое о чем спрошу?

– О чем?

– Ну, во мне говорит юрист, но у нас в стране принято считать, что человек невиновен, пока не доказана его вина.

Она смотрит на меня прищурившись.

– Ты о чем? Я видела счета по карточке. Какие еще нужны доказательства?

Я поднимаю руки.

– Согласен, это весомо, но не окончательно. Предлагаю прямо спросить его: был у него роман или нет?

– Зачем? Я и так знаю.

– Ты думаешь, что знаешь, а если ты ошибаешься? А если существует какое-то простейшее объяснение ситуации, и все происходящее – одно большое непонимание?

– Нет.

– Пока ты не стопроцентно уверена, все может быть.

Мэдди молчит, обдумывая мои слова.

– Я спрашивала себя об этом тысячи раз. Что, если я все преувеличила? Но каждый раз ответ получается одинаковый. Я не могу тебе объяснить, откуда это знаю. Просто знаю. Хотела бы я ошибаться!

– Я тоже.

– И потом, что помешает ему солгать тебе? Мне он солгал.

– Вероятно, ничего. Но не забывай, я не знаю, что он тебе лгал. Мне нужно признание. Или иное доказательство вины или невиновности.

Она кивает.

– Так ты не возражаешь? Это как минимум успокоит мою юридическую душу.

– Хорошо. Делай как знаешь, – говорит она, погасив сигарету. – Я пошла спать.

Мэдди встает и наклоняется по-сестрински поцеловать меня в щеку, дыхание у нее тяжелое от табака.

– Я знаю, ты хочешь как лучше, Уолтер. Спрашивай у него, что считаешь нужным. Если он скажет что-то, что я, по-твоему, должна услышать, ты мне сообщишь. Спасибо еще раз, что встретишься с ним. Я на самом деле не уверена, что смогла бы.

Если бы это зависело от меня, Гарри бы приполз в Нью-Йорк на кровоточащих коленях, как мексиканский паломник, всю дорогу молясь о прощении. Даже этого было бы недостаточно, но для начала сошло бы. Знаю, звучит жестоко, но это недалеко от истины. Его задачей было защищать Мэдди, а он ее подвел. Теперь это моя задача. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Разумеется, на сей раз я не еду в аэропорт. Гарри собирался приехать ко мне домой, но я сказал ему, что лучше встретиться в офисе. Я хочу, чтобы и от его обаяния, и, возможно, от его кулаков меня ограждало мое значительное положение и внешние атрибуты закона – массивный стол, полки, скрипящие под тяжестью юридических книг, нелепая современная живопись, висящая на стенах в холле, захватывающий вид с высоты на центр города и девушки в приемной. Свою секретаршу Мэрибет – внушительное создание, о чьей личной жизни я стараюсь знать как можно меньше, – я держу на таком урезанном пайке нежных чувств, что, как лев, которому недодают мяса, она особенно безжалостна к клиентам.

Она звонит мне, когда приходит Гарри. Я прошу передать, чтобы он подождал. У меня нет никаких особенно срочных дел, но я хочу, чтобы он попотел под кошачьим взглядом Мэрибет. Вскоре я прошу ее впустить его. То, как Гарри выглядит, меня ужасает. Он изможден, будто неделю не спал и не мылся. Одежда измята. Его природное изящество сменилось тяжеловесностью, которой я прежде за ним не замечал.

– Спасибо, что согласился встретиться, Уолт. Я прямо из аэропорта.

Я молча поворачиваюсь на стуле, соединив кончики пальцев. Я не встаю пожать протянутую им руку. Гарри убирает ее и смотрит на меня с осторожностью, осознавая мою враждебность, но понимая, что я – его единственный собеседник; ему нужно подчиниться мне. Я указываю ему на стул, и он садится.

– Как она, Уолт? Как Джонни?

Меня не интересуют любезности. Я поднимаю брови и, придав голосу ровное звучание, атакую:

– Ты действительно сделал то, что думает Мэдди? У тебя был роман?

Гарри с усилием произносит:

– Да.

Его крупная голова опущена. Я пользуюсь преимуществом. Я знаю, это с моей стороны почти трусость, но не могу удержаться:

– И ты признался в этом Мэдди?

– Нет.

– Ясно.

– Она не дала мне возможности.

– Она не хочет с тобой общаться.

– Но мне нужно с ней поговорить.

– Зачем, скажи на милость? Чего ради? Прости, Гарри, но я не уверен, что это приведет к чему-то хорошему. Ты только что признал, что у тебя был роман. Мэдди сказала мне, что прямо спрашивала тебя об этом месяц назад, и ты все отрицал. Ты солгал ей. В лицо. Она очень умна и проницательна. Мэдди, вероятно, простила бы тебя, если бы ты сказал ей правду – тогда. Ты знаешь, как важна для нее честность. И как она презирает обман. Уж ты-то должен был это понять за годы.

Я вижу, как мои слова ранят его. Мне неловко это признавать, но я надеялся, что так и получится.

– Да, да. Я все это знаю. Но она же моя жена. Джонни мой сын. Я люблю ее. Я его люблю. Я их обоих люблю.

– Ну, об этом надо было думать прежде, чем заводить роман, – усмехаюсь я, позволяя себе немного открытых эмоций. – И с кем, могу ли я осведомиться, у тебя был роман?

Я сознательно произношу местоимение с нажимом.

Гарри молчит и смотрит в сторону. Я не давлю. С какой-то француженкой скорее всего. Если Мэдди захочет узнать, я потом выясню. У нас есть люди, выполняющие подобную работу. Сейчас это неважно.

Он смотрит на меня, у него яростно горят глаза. Голос тихий:

– Мне нужно поговорить с Мэдди, Уолтер. Если ты не прекратишь заговаривать мне зубы, я просто поеду к тебе и найду ее.

Я вздыхаю.

– Слушай, Гарри, я знаю, что тебе известно, где я живу. Но почему, как ты думаешь, ты встречаешься сначала со мной, а не с ней? Если бы Мэдди хотела тебя видеть, ты бы сейчас разговаривал с ней, а не со мной. Суть в том, что она не желает тебя видеть.

– Я тебе не верю.

Самым спокойным голосом я отвечаю:

– Честно говоря, мне плевать, что ты думаешь. Мэдди просила меня быть посредником. Не официально, конечно. Я не специалист по бракоразводным делам. Но я ее поверенный, как ты знаешь, и ее друг.

– Развод? Она думает о разводе?

– Не знаю, но я бы этого не исключал.

– Поясни, почему?

– Поясняю: потому что ты облажался. По-крупному.

– Да, Уолт. Поэтому я и пришел. Что я могу сделать? Мне нужно с ней увидеться, побеседовать.

– Мы ходим кругами. Ты признал в разговоре со мной, что у тебя был роман, ты солгал Мэдди. Нарушил свой брачный обет и, самое главное, растоптал ее доверие и ее сердце. Allegans suam turpitudinem non est audiendus, – несколько помпезно добавляю я.

– Что?

– Это переводится, как «того, кто сам заявляет о своем бесчестии, слушать не следует».

Я знаю, это слишком, но удержаться не могу.

Гарри смотрит на меня отчасти с удивлением, отчасти с презрением.

– Ты хочешь сказать, что я не имею права поговорить с женой?

Я вижу, как под его пиджаком вздуваются мускулы, а руки сжимаются в кулаки.

– Я этого не говорил.

Он резко встает:

– Это безумие!

Я не шевелюсь. Больше всего ему бы хотелось ударить меня. Вместо этого я разряжаю ситуацию.

– Психическое здоровье мы тут не обсуждаем. Слушай, если есть кто-то, кого это все приводит в отчаяние, то это я, – говорю я немного неискренне. – Я меньше всего хотел, чтобы вы двое оказались в таком положении. Но это случилось. И, будем говорить прямо, по твоей, черт тебя подери, вине. Так что, если уж мы взялись говорить о психическом здоровье, то позволь тебе заявить, в сугубо немедицинском смысле, что ты спятил.

Гарри снова садится, он побежден. Ему расхотелось драться.

– Я знаю.

Помолчав, он поднимает голову и спрашивает:

– И что, по-твоему, мне нужно делать?

Меня в этот момент разрывает на части. Я мог бы дать совет, даже утешение, но…

– Прости. Я не знаю. Я только могу сказать, что, если Мэдди передумает, она тебе сообщит.

Он пропускает удар.

– А Джонни? У меня разве нет права видеться с ним?

– И опять же, это решать не мне.

Он не двигается; его большие руки висят между коленями.

– Господи, – шепчет Гарри.

– Слушай, мне жаль, что я ничем не могу помочь, но у меня назначена встреча, – лгу я.

Он смотрит на меня, сбитый с толку.

– Да, конечно.

Гарри встает и протягивает мне руку. Я, не подумав, пожимаю ее.

– Спасибо, что согласился встретиться. Я очень тебе благодарен. Представить не могу, как нелегко тебе все это дается.

– Да ладно, – отвечаю я, улыбнувшись. – Жаль, что больше ничем не могу помочь.

– Ты сообщишь Мэдди, что я заходил, да? Скажешь, что я хочу с ней повидаться?

– Разумеется.

Он поворачивается, чтобы уйти.

– Еще кое-что, Гарри. Если ей или мне понадобится с тобой связаться, где тебя искать?

Гарри слабо улыбается:

– Не знаю, Уолт. Я пока так далеко не заглядывал. Видимо, надеялся, что буду с Мэдди и Джонни, а теперь не знаю. Я позвоню, хорошо?

Он уходит, я смотрю в его широкую спину. Я всегда так ему завидовал. Больше не завидую.

6

В тот вечер я снова дожидаюсь конца ужина, когда будет открыта вторая бутылка, а посуда вымыта и убрана на место. Я спрашиваю Мэдди, хочет ли она знать, как прошла моя встреча с Гарри. Наверное, так чувствует себя врач, которому нужно сообщить пациенту плохие новости. Затемнение на рентгене оказалось тем, чего мы опасались. Вот какие есть варианты развития событий, по-настоящему хорошим ни один из них не назовешь. А пациентам тоже не хочется знать правду. Эти слова навсегда изменят их жизнь, причинят непоправимый вред, разделят семьи. Это не то, чего они хотели. Это нечто, в чем у них пассивная роль. Их предало то, на что они всегда полагались. Они временами надеялись, что, несмотря на страх в глубине души, все это было ошибкой. Людям свойственно ошибаться. Первичные анализы оказались неверными, и все обойдется. Нужно огромное мужество, чтобы выслушать, не заткнуть уши, не убежать, но принять правду и действовать.

– Мне очень жаль, – говорю я.

Мэдди сидит, упершись локтями в колени. Смотрит в сторону, словно известие о вине Гарри пришло кому-то другому, и мы говорили о двух посторонних людях, чья жизнь пошла под откос.

– Спасибо, Уолтер, – наконец произносит она. – Полагаю, сомнений не осталось.

Она закуривает новую сигарету.

– Сделаешь кое-что для меня?

– Конечно.

– Можешь передать Гарри, что я ценю его честность? Я уверена, ему это было нелегко.

– Обязательно.

– Но скажи, что я по-прежнему не хочу с ним разговаривать.

Я киваю.

– Ты не сможешь вечно от него бегать, пойми. Есть же еще Джонни. Он постоянно спрашивает про отца.

Она вздыхает.

– Знаю. Еще несколько дней. Это все, чего я прошу.

Несмотря на то, что я пытаюсь уговорить Мэдди остаться у меня, они с Джонни в начале месяца переезжают в свою квартиру. Холодный день, сырой и дождливый. Наверное, они поступают правильно, но без них мне ужасно одиноко. На следующий вечер после их переезда я навязываюсь к ним в гости. Я знаю, я ей нужен.

Как-то странно туда возвращаться. Квартира занимает два нижних этажа старого особняка. У них есть сад, что всегда казалось мне во многих отношениях невероятной роскошью, но я помню, что Гарри на это жаловался. Они переехали сюда вскоре после рождения Джонни, двор был совершенно неухоженным. Мэдди его обустроила, поставила кованые стулья и стол, а еще лазалки и песочницу для Джонни.

– Худшая из всех наших идей, – ворчал Гарри. – Все равно, что зазвать всех котов в округе. Надо сделать вывеску: «Добро пожаловать в роскошные кошачьи удобства», – и брать с хозяев по четверть доллара всякий раз, как кошки сходят.

В конце концов песочницу накрыли досками.

А так я помню множество приятных вечеров, когда мы выпивали, пока Мэдди делала стейки на гриле. У них даже был рефлектор, позволявший сидеть в саду всегда, кроме самых морозных вечеров. Иногда мы были одни; порой приходили друзья Гарри, в основном из литературных кругов. Гарри всегда любил вечеринки.

Дом очень простой. Классический нью-йоркский особняк из бурого песчаника. Перед входом палисадник и крыльцо. Справа от входной двери небольшой уголок для еды, где Джонни обычно обедает. Большая открытая кухня переходит в столовую, там стоит великолепный гарнитур в стиле королевы Анны и тяжелый стол с ножками в виде птичьих лап, держащих шар – стол, который достался Мэдди в наследство от бабушки. Потом несколько ступеней вниз в гостиную. У левой стены стоит огромная, очень красивая ширма периода эдо со сценами из «Повести о Гэндзи». Мэдди купила ее, когда Гарри служил в Японии. Из гостиной в сад выходит огромное панорамное окно. Неожиданно, красиво, очень современно и воздушно.

Однажды во время одной особенно бурной вечеринки их пьяный приятель-актер вышел аккурат в это окно, сломал нос и, как он утверждал, потерял из-за этого главную роль в фильме. Я бы не поверил, что подобное возможно, если бы сам этого не видел. Актер заявил, будто не понял, что это окно. Гарри шутил, что он просто так тщеславен, что глаз не мог отвести от собственного отражения.

На втором этаже их спальня и две комнаты с видом на сад. Одна – комната Джонни, во второй кабинет Гарри. В подвале, который они никак не доделают, стоят старый стол для пинг-понга, стиральная машина с сушилкой, полки с книгами и бойлер. Я размышляю, каково здесь теперь Мэдди. Одежда Гарри в шкафу. Фотографии. Книги. Любимая кофейная кружка. Другое дело, если бы она вернулась в дом на Лонг-Айленде. Как и мой дом, он построен ее предками. Там никогда никто больше не жил. Если там и есть призраки, то это ее призраки. А здесь все иначе. Это был их с Гарри дом. Убери из уравнения одного, и задача не сойдется.

Гарри, Гарри, Гарри. Даже я не могу не вспоминать о нем. Он заполняет все.

Мэдди впускает меня в дом. Я вешаю мокрый плащ на крючок. У Мэдди усталый вид.

– Привет, Уолтер, – произносит она. – Проходи.

В доме непривычно тихо, как в церкви в понедельник утром. Что-то не так, и дело не в отсутствии Гарри. Нет, здесь что-то другое. До меня не доходит, пока Мэдди не говорит:

– Я ничего не готовила. Просто не в состоянии.

– Все в порядке. Я что-нибудь закажу.

Вот тут меня озаряет: в доме не пахнет едой. Приход к Мэдди всегда дразнит чувства; запахи, поднимающиеся из разных кастрюль, соблазняют везучих гостей. Она всегда вилась над плитой, радостно болтая, пока резала морковку или выпаривала соусы. Но с тех пор, как узнала об измене Гарри, она даже чашки кофе себе не сварила. Я бросаю взгляд на кухню. Она похожа на грустную собаку, ждущую, когда вернется хозяин.

– Привет, дядя Уолт! – восклицает Джонни, скатываясь вниз по лестнице в пижаме, только что из ванной.

За ним идет его прежняя няня.

– Ты ведь помнишь Глорию, дядя Уолт?

– Конечно, – отвечаю я, пожимая руку гватемалке, которая помогала присматривать за Джонни с самого его младенчества.

– Сеньор Уолтер, – произносит она, краснея.

Она не очень хорошо говорит по-английски. Мэдди почти свободно изъясняется по-испански. Я, кроме родного, говорю только по-французски – явная польза от того, что в детстве у меня несколько лет была гувернантка-мадемуазель. В результате мои отношения с Глорией сводятся в основном к взаимным улыбкам и кивкам.

– У меня для тебя большой сюрприз, – обращаюсь я к Джонни.

– Что?

Я вынимаю два билета на игру «Рейнджеров» на следующей неделе.

– Мы с тобой, приятель, идем в следующую пятницу. Первый ряд. «Рейнджеры» против «Пингвинов».

Он берет у меня билеты и смотрит на них. На лице у него гримаса разочарования.

– Здорово, дядя Уолт.

Дети не умеют лгать.

– Что надо сказать? – подсказывает Мэдди.

– Спасибо, дядя Уолт. – Джонни равнодушно обнимает меня и поворачивается к матери: – Можно я пойду спать?

– Конечно, милый, – кивает она. – Я сейчас поднимусь.

Глория идет за Джонни наверх.

– Я себя повел, как законченный кретин, – вздыхаю я.

– Но ты же хотел, как лучше.

– Я просто вспомнил, что Гарри водил Джонни на игры «Рейнджеров». Подумал, что его это развлечет.

– Ты не Гарри, Уолтер.

Она не хотела, но ощущение как от удара по лицу.

Я направляюсь к бару и наливаю себе большую порцию виски.

– Я знаю. Я и не пытаюсь им быть. Просто хочу, чтобы Джонни улыбнулся. Он, в конце концов, мой крестник.

– Да. Я бы предпочла, чтобы ты сначала обсудил это со мной.

– Он скучает по отцу.

Она кивает.

– Ты с ним разговаривал?

– Он звонит каждый день. А если я разрешу ему сходить с Джонни на игру на следующей неделе? Видит бог, я не любитель хоккея. А их обоих это порадует.

– Я подумаю.

Я снова заговорил о Гарри в тот вечер. Он очень хотел знать, что решила Мэдди, и просил выяснить, когда сможет увидеть ее и Джонни. Как обычно, я его сдерживал, избегая самых острых вопросов.

– Когда я с ней увижусь?

– Надеюсь, скоро. Думаю, она понимает, что вам нужно поговорить.

– Слава богу.

– Не уверен, что это так уж хорошо. В смысле, для тебя.

– Я схожу с ума. Пожалуйста, передай ей, что я прошу у нее прощения.

– Вряд ли это поможет. Ты, кстати, нашел жилье?

– Живу у Нэда и Сисси. Но мне всегда можно позвонить на сотовый.

– Хорошо. Надеюсь, при следующем разговоре у меня для тебя появятся новости получше.

– Спасибо, Уолт. Ты настоящий друг.

Это правда, я настоящий друг. Ирония в том, что Гарри думает, будто я его друг. Как стареющая звезда сцены, всякий раз, слыша аплодисменты, он принимает их на свой счет.

Через неделю за суши из ресторана и пивом в столовой Мэдди объявляет:

– По-моему, я готова.

– К чему?

– Увидеться с Гарри.

– Что ты намерена делать?

– Пока не знаю. Сейчас так легко все пустить под откос. Я как ребенок, который не может не пнуть замок из песка, хотя сам же его несколько часов строил.

– Понимаю.

– Другая часть осознает, что это не замок из песка.

– Хорошо. Как ты хочешь это провернуть? Я могу помочь?

– Да, можешь. Я все обдумала. Я не могу позвать Гарри сюда и не хочу встречаться в ресторане.

– Тогда где ты желаешь встретиться?

– Мне нужно что-то нейтральное, но уединенное. Поэтому я надеялась, что ты меня пустишь в одну из ваших комнат для переговоров.

– Конечно. Когда?

– Нет смысла дальше откладывать. Позвони ему сегодня вечером, пусть завтра приходит.

– Во сколько?

– Утром, часов в десять.

Я киваю.

– Я тебе нужен?

– Нет. Я должна все сделать сама.

– Я буду рядом, если передумаешь.

На следующее утро я прихожу в офис пораньше и подготавливаю все к встрече. Когда я после ужина позвонил Гарри, он вздохнул с облегчением, узнав, что Мэдди наконец-то решила встретиться с ним.

– Как она настроена? – интересуется он. – У меня есть надежда?

– Не знаю, – ответил я.

– Положусь на удачу.

Гарри приходит на несколько минут раньше, и на сей раз я не заставляю его ждать. Он выглядит лучше, чем в прошлый раз. Постригся. Костюм отглажен, ботинки начищены. Вид у него такой, словно он явился на собеседование, надеясь получить работу. Я вижу, что он нервничает, несмотря на его широкую улыбку и крепкое рукопожатие.

– Где она? – спрашивает Гарри.

– Идем.

Я молча веду его в комнату для переговоров. У нас их несколько. Есть побольше, есть покомпактнее. Я выбрал второй вариант. Английская мебель и картины на стенах, в основном изображающие лошадей. На полу восточный ковер. Здесь мы часто оглашаем завещания. Шторы опущены, чтобы не слепило утреннее солнце.

Мы входим.

– Жди здесь, – говорю я.

Ровно в десять я возвращаюсь с Мэдди. Она в красном шерстяном костюме. Это старый костюм от Шанель, который Мэдди надевает каждый год на обед с управляющим своего фонда. Она не накрашена, волосы гладко убраны. Красивая, но выглядит сурово.

Гарри встает, когда мы входим.

– Мэдди! – восклицает он, привычно устремляясь к ней, но замирает, понимая, что она не хочет, чтобы он ее обнимал.

Впервые вижу, чтобы они находились в одной комнате и их не тянуло друг к другу как магнитом. Мэдди даже не смотрит на Гарри и садится по другую сторону стола.

– Спасибо, Уолтер, – произносит она. – Если что-нибудь понадобится, я позвоню.

– Время есть, я вас не тороплю, – говорю я, закрывая за собой дверь.

Примерно через полчаса у меня звонит телефон.

– Мы готовы, – сообщает Мэдди.

Я спешу к ним, пытаясь сохранить достоинство, и чуть не сшибаю с ног двух молодых коллег. Я стучу и вхожу. На Гарри лица нет.

Мэдди сидит, а Гарри, пошатываясь, встает. Когда мы с ним доходим до приемной, он говорит:

– Я влип, да, Уолт?

Я молча киваю. А что еще делать? Даже понимая, что он виноват, я не могу его не жалеть.

– Она попросила раздельное проживание.

Я поднимаю брови:

– Мне жаль. Тебя это удивляет?

Он качает головой:

– Нет, наверное. Ты знал?

– Мэдди мне ничего не рассказывала.

– Она такая, – печально вздыхает Гарри. – Я с ней прожил двадцать лет, а она для меня по-прежнему загадка.

– Ну, ты сам оказался полон загадок.

Он понимает намек и смущенно улыбается:

– Не поспоришь.

– Что будешь делать?

– Не знаю. Я даже не могу вернуться в Рим. Мэдди и Джонни в Нью-Йорке, и я должен находиться рядом, если вдруг Мэдди захочет меня увидеть. Поживу немного у Нэда и Сисси, а потом найду жилье. Мне еще книгу дописывать.

– Удачи с книгой.

– Спасибо. Я буду на связи. Мэдди упомянула про хоккей в эту пятницу. Я так понял, это тебя надо благодарить. Черт, так мило с твоей стороны. Ты знаешь, как мы с Джонни любим игры «Рейнджеров».

– Да ладно тебе.

– Она сказала, чтобы я договаривался с тобой, если не возражаешь.

– Конечно.

Мы жмем друг другу руки. Теперь я могу себе позволить быть великодушным.

Я смотрю, как Гарри открывает тяжелую застекленную дверь, идет к лифтам и машет на прощание рукой; его голова возвышается над толпой юристов в темных костюмах и клиентов. Потом я бегу обратно в комнату для переговоров, где ждет Мэдди.

– Гарри мне сказал.

Она кивает:

– Мне это показалось самым разумным.

– Но о разводе ты не думала?

– Пока нет. Раздельное проживание даст нам время для размышлений.

– Как он это воспринял?

– В общем, нормально. – Мэдди вздыхает. – Заплакал, говорил, что виноват, любит меня, просил дать ему еще один шанс. Я заявила, что не могу. Объяснила почему, он выслушал. Сказала ему, что он может видеться с Джонни, но пусть договаривается с тобой, по крайней мере, пока. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Разумеется, не возражаю.

– Понимаешь, я смотрела на него – и мне было не по себе. Будто разговариваю с незнакомым человеком. С кем-то, кого я даже не знаю, а не с мужчиной, с которым прожила полжизни.

– Не укладывается в голове.

– И у меня не укладывалось. Я видела только одну сплошную ложь. Не руки, не глаза, не волосы. Одну только ложь. Он был мне отвратителен. Я едва могла на него смотреть.

Я сажусь рядом с ней.

– Мэдди, что ты знаешь о юридической стороне развода в штате Нью-Йорк?

– Я читала в Интернете. Нужен поверенный, который подготовит документы и представит их суду. В конце года кто-нибудь из нас может подать заявление о разводе по взаимному согласию.

– Но только если сначала вы подадите заявление о раздельном проживании. Ты этого хочешь?

– Да. Будешь представлять мои интересы?

– Разумеется, хотя это не моя специализация. Все зависит от того, насколько легко пойдет дело. Если есть вопросы, касающиеся финансового содержания, прав на посещение ребенка, раздела собственности и прочего, все может осложниться.

Она кивает.

– Я не хочу лишать Гарри права видеть Джонни. Это их обоих убьет. Что до содержания и собственности, мы с Гарри об этом немного поговорили. Мне ничего от него не нужно. У меня есть свои деньги.

– А собственность?

– Решим позднее. Гарри заявил, что согласится на любую мою просьбу.

– Еще бы. По опыту могу сказать, так бывает довольно часто. Поначалу люди очень сговорчивы, поскольку надеются, что другая сторона передумает. Со временем отношение меняется. Человек может разозлиться и начать чинить препоны. Поэтому очень важно, чтобы юристы все предварительно расписали. Иначе может выйти нехорошо.

Она на мгновение закрывает глаза.

– Хорошо, Уолтер. Делай то, что считаешь нужным.

Я киваю.

– И что теперь?

– Пойду домой и попробую понять, что мне делать с оставшейся жизнью. Вчера ночью я долго сидела, когда ты ушел, размышляла, что, кроме тебя, у меня почти нет друзей. Со всеми, кого я знаю, меня познакомил Гарри. Мне из-за этого стало грустно и одиноко.

– Заведешь новых друзей.

– Да дело не в этом. Просто моя жизнь была так переплетена с его, что своей у меня почти не осталось.

– Звучит печально.

Мэдди встает:

– Еще раз спасибо за все, Уолтер. Знаю, тебе не нужно объяснять, как я благодарна за все. Я бы без тебя не справилась.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, она обнимает меня. Я чувствую прикосновение ее щеки к своей. Медовый запах волос.

– Хочешь, я зайду сегодня вечером? – спрашиваю я.

Она улыбается и кладет руку мне на плечо.

– Нет, лучше не надо. Мне необходимо учиться жить самой. Я не могу постоянно за тебя цепляться.

– Понимаю. В клубе лекция о византийском искусстве, я как раз хотел сходить, – лгу я.

– Хорошо. Ну, мне пора. Умираю, хочу курить.

Возле лифта мы с Мэдди обнимаемся.

– Позвоню завтра, – говорю я, когда двери закрываются, и она уходит, как всегда, забирая с собой кусок моего сердца.

7

– Ты придурок!

– Будет тебе, Сисси. Полегче с ним. У него был трудный день.

– У него трудный день? А какой день был у Мэдди? Какой месяц? Ты об этом думал?

– Она права, Нэд, – вздыхает Гарри. – Я заслуживаю этого.

– Заткнись, Гарри, – шипит она.

Сисси злилась на него с тех пор, как он приехал. Когда они находились рядом, она бросала на него гневные взгляды и говорила резкости, но услышав, что Мэдди потребовала раздельного проживания, она взрывается. И то, что он просто сидит и принимает ее ругань, ее только распаляет.

– Оба вы заткнулись бы, а? – говорит Нэд, ослабивший узел галстука на толстой шее.

Они сидят за кухонным столом.

– Сисси, милая, Гарри знает, что повел себя глупо. Не надо его постоянно грызть. Никому от этого пользы не будет.

– Мне плевать. Зла на тебя не хватает, Гарри.

– У меня у самого на себя зла не хватает, Сисси.

– Тебе нужен юрист? – спрашивает Нэд прежде, чем его жена успевает ответить.

– Да. В другое время я бы попросил совета у Уолта, но он, ясное дело, принял сторону Мэдди.

– Ты его в этом винишь? – усмехается Сисси.

– Нет, конечно нет. Я бы удивился, если бы он поступил иначе.

– Так тебе и надо, – цедит она, выходя из комнаты.

– Я бы мог тебе кого-нибудь найти. У нас на работе один парень в прошлом году проходил через это. Говорил, юрист ему попался неопытный.

– Спасибо.

Сисси сердито зовет Нэда из другой комнаты и хлопает дверью спальни.

Нэд смотрит на Гарри и закатывает глаза.

– Ты ее бесишь. – Он встает. – Пойду посмотрю, чего там.

– Без вопросов. Одной семьи с проблемами пока хватит, – отвечает Гарри, слабо улыбаясь.

– Я сейчас.

Гарри остается за кухонным столом, крутит в руках солонку и перечницу. Нэд вскоре возвращается.

– Сисси слишком на тебя злится, чтобы готовить. Заявила, если хотите есть, сами выкручивайтесь. Я ей сказал, что она просто злюка, и теперь она дуется и говорит, что ляжет спать. Пойдем, перехватим что-нибудь?

В ресторане они заказывают выпивку.

– Знаешь, – произносит Нэд, – женщины почти все могут простить, кроме того, что сделал ты. И когда подобное случается с кем-то другим, они просто с ума сходят, потому что боятся, что и с ними так произойдет. С тех пор, как ты объявился, Сисси только и делает, что плюется, говоря о тебе, и спрашивает меня, счастлив ли я в браке, и твердит, как любит меня. Я тебе скажу, у меня такого секса много лет не было. – Он смеется, Гарри улыбается. – Так кто она? – мимоходом спрашивает Нэд, прихлебывая скотч со льдом.

Гарри неловко ерзает на стуле.

– Я бы предпочел об этом не говорить.

Нэд поднимает брови, а потом машет рукой, словно расчищая воздух.

– Ладно, забудь. Неважно. Мне с тобой надо кое о чем поговорить.

– О чем?

– Ну, ясно, что Сисси на тебя зла. Ты мой лучший друг, и, будь моя воля, ты бы мог у нас жить, сколько хочешь. Но она моя жена, и она заявила, что не желает тебя у нас видеть. Об этом мы и говорили перед нашим уходом. Сегодня можешь остаться, но она хочет, чтобы завтра ты съехал. Прости, друг.

– Все в порядке. Я понимаю. Вы и так были достаточно ко мне добры, приютили надолго. Вы мне очень помогли.

– Что станешь делать?

– Наверное, поселюсь в какой-нибудь дешевой гостинице и буду искать жилье.

– Деньги нужны?

– Нет, спасибо. Я справлюсь. Мне пока приходят чеки. И агент говорит, что студия подумывает о покупке прав, так что деньги будут.

– Когда это выяснится?

– Похоже, это отнимает уйму времени. Им нужно обсудить проценты, авторские, разрешение споров. Ты знал, что многие студии покупают права на книгу за кучу денег, а потом даже не снимают кино? Глупость какая-то, но если повезет, то весной все выяснится.

– В смысле, ты поедешь в Голливуд?

– Вероятно. На пару встреч. Я там не был сто лет. Когда служил, мы с Мэдди ездили в Лос-Анджелес. У нее там жила какая-то дальняя родственница в Брентвуде. Безумная старушка, ее отец был когда-то знаменитым режиссером. Работал со звездами типа Эррола Флинна и Богарта. Старая пьянчужка, но с ней было весело. Жила в большом разваливающемся доме с блондином, профессиональным игроком в гольф, который был даже моложе нас. У нее везде были кошки, собаки и даже древняя черепаха. Мы у нее жили, а она возила нас по отвязным вечеринкам то в Венецию, то в Санта-Монику.

– Она еще жива?

– Нет, умерла много лет назад.

– Ну, ладно, удачи тебе. И пригласи меня на премьеру.

– У тебя будут билеты в первый ряд.

Но Гарри, как всегда, воспринимал свое финансовое положение с излишним оптимизмом. Суть, как я потом узнал, была в том, что он уже потратил большую часть своих заработков. Он так долго жил с Мэдди, полагаясь на ее доходы, что в вопросах денег был не разумнее подростка, живущего на содержании. Все, что ему удалось отложить, пустили в дело управляющие Мэдди. Как многие инвесторы, они потеряли деньги во время недавнего обвала рынка, но продажи книги помогли восполнить потери.

Его спонтанные траты всегда оставляли самые заметные прорехи в бюджете. Он купил «Сессну», повинуясь капризу. Я помню, как Нэд, банкир, говорил ему, что деньги лучше вкладывать, но Гарри лишь отмахивался.

– Мне до зарезу нужен самолет, Нэд. Я себе это давно пообещал. И к тому же она красавица.

На следующее утро, когда Гарри выходит в кухню с собранным чемоданом, Нэда уже нет дома. Сисси стоит возле раковины в длинном халате и смотрит в окно, прихлебывая кофе.

– Прости, что беспокою, Сисси. Я ухожу.

Она ничего не отвечает, но еще выше задирает подбородок.

– Спасибо, что разрешила у вас пожить. Когда я приехал, то надеялся, что все повернется по-другому. Наверное, во многом ошибся. Просто хотел сказать, что, как бы глупо это ни звучало, я все равно люблю Мэдди и сделаю все, чтобы ее вернуть.

Не глядя на него, Сисси говорит:

– Почему мужчины так поступают? Почему им надо изгадить жизнь всем вокруг, потому что они хотят потрахаться? – Она поворачивается к нему: – А? Можешь мне объяснить? Ты так поступил. Почему?

– Я… Я не знаю, – бормочет Гарри.

– Не знаешь? Неужели твой брак для тебя так мало значил, что ты прыгнул с какой-то шлюхой в койку без всяких причин?

– Нет. Все сложнее.

– И что же тут сложного? Мне все кажется простым, как дважды два. Ты был женат. На Мэдди, не на ком-то там! Она что, недостаточно красива? Недостаточно добра? Она была плохой матерью? У нее было мало денег? Скажи, чего она тебе не дала, что пришлось пойти за этим куда-то еще?

– Нет, Мэдди мне дала все.

– Тогда что? Тебе надо было больше? Тебе не хватало того, что ты – успешный писатель, отец, у тебя есть друзья, которые тебя любят? И жена, которая тебя обожает? Ты считал, что слишком хорош, чтобы жить по тем же правилам, как и все? Или ты просто не думал о том, к чему приведут твои поступки? Так дети думают, Гарри. А не взрослые мужчины.

Он ничего не может сказать.

– Меня от тебя тошнит. Господи, ну почему ты просто не уйдешь? – У нее в глазах слезы.

В тот же день Гарри звонит мне:

– Хотел тебе сообщить, что съехал от Нэда и Сисси.

Он говорит, что нашел номер в дешевой гостинице где-то в восточной части двадцатых улиц. Я никогда о ней не слышал.

– Там полно немцев, – объявляет Гарри. – Я единственный постоялец не в биркештоках и без рюкзака.

– На случай, если нужно будет с тобой связаться, ты там надолго?

– Не знаю. Номер стоит около двухсот долларов в день, так что там неплохо. Хочу сегодня начать искать жилье.

– Не забывай, там должна быть комната для Джонни. А то судья может не разрешить ему у тебя оставаться.

Через несколько дней он снова звонит и рассказывает, что нашел квартиру с одной спальней на Мюррей-Хилл, около туннеля. Завтра хоккейный матч. Он спрашивает меня, как ему поступить. Нормально будет, если он заедет за Джонни домой? Я говорю, что узнаю у Мэдди и перезвоню ему.

Я набираю ее номер и жду, пока закончится запись автоответчика. Я знаю Мэдди. Она ненавидит говорить по телефону и никогда не берет трубку.

– Мэдди, это я. Подними трубку, пожалуйста.

– Привет, Уолтер! – Как я и предположил, она стояла возле телефона, решая, брать трубку или нет.

– Завтра вечером хоккей. Гарри хочет узнать, можно ли ему заехать за Джонни домой. Если тебе это неудобно, я мог бы отвезти Джонни на стадион.

Она вздыхает.

– Нет, все нормально. Зачем тебе быть у меня на посылках? Передай ему, пусть приходит.

– Хорошо. Давай я свожу тебя поужинать, пока их не будет?

– Спасибо, с удовольствием.

На следующий вечер я приезжаю к Мэдди без четверти семь. Гарри должен явиться в семь часов.

– Заходи, – приглашает Мэдди, подставляя щеку для поцелуя.

Джонни бросает на меня полный знакомого разочарования взгляд, убедившись, что я не его отец. Он в свитере «Рейнджеров». Я ерошу его волосы.

– Повеселись сегодня, хорошо?

– Иди, налей себе выпить, Уолтер, – говорит Мэдди.

– Неплохая мысль. Тебе что-нибудь сделать?

– Нет, спасибо.

Я иду к бару и смешиваю мартини. Звонит дверной звонок.

– Папа!

Джонни летит к двери и прыгает в объятия отца.

– Папа! Папа!

Гарри крепко обнимает сына, поднимая его, зарывается лицом в его шею.

– Джонни, – шепчет он. – Я так по тебе соскучился.

– Я тоже, папа. Ты приехал насовсем?

Гарри смотрит на Мэдди и ставит Джонни на ноги. Склонившись к сыну, чтобы смотреть ему в лицо, он берет его за руку и отвечает:

– Нет, дружок, не могу. Мне нужно закончить дела в Риме. Я прилетел повидаться с тобой и сразу после игры улетаю обратно.

– Ясно.

– Джонни, надень куртку, – говорит Мэдди, кладя руку на плечо сына. – Ты же не хочешь опоздать на игру?

Мальчик убегает наверх, крича:

– Папа, я сейчас!

– Ты ему не сказала?

У нее ледяное лицо.

– Нет. Я подумала, лучше будет, если сообщишь ты.

– Я? – Гарри смотрит в сторону, потом себе под ноги, сдерживая чувства, зная, что у него нет права спорить. – Если хочешь.

– Он будет меня винить, если я ему скажу, что ты с нами больше не живешь. Я не злодейка и не собираюсь ею быть. И, честно говоря, я не в настроении изображать родительское единение. Это всегда выглядит фальшиво.

– Понятно. Кстати, здравствуй. Хорошо выглядишь.

– Спасибо.

– Привет, Уолт!

– Гарри!

– Ты думала, что я должен ему сказать? – шепчет он.

– Ты у нас писатель. Уверена, что-нибудь сочинишь.

Он выпячивает нижнюю губу и кивает.

– Хорошо.

Джонни сбегает по лестнице, перепрыгивая последние две ступеньки и с шумом приземляясь. Мало что доставляет мальчикам такую радость, как возможность пошуметь.

– Я готов!

– Давай, чемпион. Пошли.

– Пока, мам. Пока, дядя Уолт.

– Счастливо, милый. Повеселись там.

За ними закрывается дверь. Мэдди поворачивается ко мне и произносит:

– А теперь можешь налить и мне, Уолтер.

Мы сидим в гостиной, Мэдди курит. Когда Джонни дома, она обычно старается выйти наружу.

– Я не думала, что будет так тяжело, – признается Мэдди. – Я не думала, что вообще может быть так тяжело. – У нее в глазах слезы.

– Ты до сих пор не плакала?

Она качает головой:

– Вообще-то, нет. По-моему, мне это не нужно.

– Может, стоило бы?

– Я так злилась, что было не до слез. Но когда увидела Джонни с Гарри, мне стало очень грустно. У нас была семья, понимаешь? Мы были счастливы. А теперь все закончилось. Несправедливо. Как он мог?

Я встаю и протягиваю ей свой носовой платок. Она сморкается.

– Не знаю, Мэдди. Правда, не знаю. Конечно, подобное часто случается. Но я не предполагал, что это случится с вами.

Мэдди кладет голову на спинку кресла.

– Ох, черт, я так старалась быть крутой. Для Джонни, для себя и в каком-то смысле для Гарри.

– Может, получилось слишком круто?

– Вероятно. Ну а что делать в такой ситуации? Отец три раза разводился, но у него и браки-то были так себе. Я была слишком маленькая, маму не помню. Вторая жена, Нэнси, была злобной стервой. Я была счастливее всех, когда она ушла. А последняя жена, Ингрид, появилась и исчезла, когда я училась в колледже. Я с ней и парой слов не перемолвилась.

Я помню двух последних жен. Обе красивые, но такие же беспутные, как отец Мэдди. Их жизнь состояла из пьянства и таблеток. Вторая жена спала со всеми. Мэдди ее даже прозвала Великом, потому что на ней каждый мог прокатиться.

– Готовых сценариев нет. Просто делай то, что считаешь лучшим для себя и для Джонни. Ты зла на Гарри. Более того, не чувствуешь, что ему можно верить, и не знаешь, можешь ли оставаться его женой.

– Да.

– Тебе ведь неприятно, что у него был роман?

– Конечно.

– И что он тебе лгал?

– Естественно.

– Тогда не вини себя.

– Вот об этом я себя и спрашиваю. А если это из-за меня? Ну, мы ведь не спали вместе так же часто, как раньше, но Гарри никогда не жаловался.

– Что, если ему был нужен только секс? У мужчин бывает кризис среднего возраста. Может, у него такой кризис.

– Я бы так не переживала, если бы это был просто секс. Но он мне солгал, Уолтер. И он временами казался таким далеким. Помнишь, ты к нам приезжал на Рождество? Ты почувствовал, что что-то не так, но я была не готова это признать. Думала, это из-за книги и из-за переезда в Рим.

– Я помню.

– Что меня по-настоящему печалит, так это то, что он мог влюбиться в кого-то.

Я молчу. Этого я представить не могу.

– Это единственное оправдание, так? – продолжает Мэдди. – У него же не одноразовый секс был. Он постоянно уезжал – и врал. Я бы, может, и не возражала, если бы это было разово, но оно же месяцами длилось.

– Откуда ты знаешь, что у него никого не было в Риме? Никто так и не знает, что это за женщина. Я не наводил справок, потому что ты не выказала особого интереса. Могу выяснить, если захочешь.

– Нет, не надо, Уолтер. Я сама узнаю, когда буду готова.

– Как?

– Просто спрошу Гарри. Он чувствует себя виноватым и расскажет мне все.

– Откуда мы знаем, может, он до сих пор встречается с той женщиной? Если у него к ней были чувства, думаешь, он легко от нее откажется?

– Гарри, которого я знаю, романтик – и немного рохля. Да, не исключено, он с ней все еще встречается. Он бы из одной признательности мог это делать. И потом, что его держит? В конце концов, мы подали на раздельное проживание. Ему больше не надо прятаться.

– Я позавчера общался с Нэдом. Гарри у них жил, ты знаешь?

– Да. Я говорила с Сисси.

– Она его выгнала.

– Не с моей подачи. Я даже просила ее позволить ему остаться, но она отказала. По-моему, Сисси на него злится сильнее, чем я.

– Нэд мне сообщил, что Гарри совершенно не в себе. Никуда не ходил по вечерам и почти не выходил днем.

– И что?

– И то, что это не похоже на моряка в увольнении. Если бы он был в кого-то влюблен, он бы с ней виделся, а не болтался по квартире Нэда и Сисси.

Мэдди гасит сигарету:

– Слушай, я больше не могу об этом говорить. По-моему, ты обещал сводить меня поужинать.

У меня случались романтические истории с женщинами, но большинство этих женщин ушло из моей жизни, они далеки, как звезды. Когда я был помоложе, такое происходило чаще, потому что девушки моего возраста и круга охотились на подходящих женихов. Без сомнения, матери убеждали их, что я – желанная добыча. Однажды я был почти помолвлен с Агатой, Агги, как ее звали. У нее были красивые ножки, она много улыбалась, и, думаю, ей нравилось представлять себя миссис Уолтер Жерве, по крайней мере в том, что касалось большого дома в Хэмптоне, известной семьи, престижных клубов и кучи денег.

Она не была алчной. Для этого она была слишком хорошо воспитана, но к тому времени у меня уже имелся изрядный опыт в корпоративном праве, чтобы с первого взгляда опознать возможность жесткого слияния и поглощения. Вместо того чтобы опуститься на одно колено, как она надеялась, я уехал повидать Мэдди и Гарри, а когда вернулся, заявил ей, что нам следует начать встречаться с кем-то еще. Она приняла это спокойно. Я видел, что Агги расстроена, ее планы рухнули, но сердце ее едва ли было разбито. Я встретился с ней через несколько лет. Она жила в Дариене, у нее было трое детей, и она была замужем за кем-то с Уолл-стрит. Волосы у нее были светлее, и выглядела она так, словно много играет в гольф. Агги получила то, чего хотела, и не держала на меня зла.

– А ты, Уолт? – спросила она. – Как ты? Сохранил тот прелестный дом?

Я уведомил ее, что сохранил.

– А дети?

– Нет, к несчастью. Наверное, пока не нашел свою единственную.

Она покровительственно улыбнулась. В этой улыбке чувствовалась и победа, и сострадание.

– Бедняжка. Ну, не могу сказать, что меня это удивляет. Тебе, судя по всему, никогда особенно не хотелось жениться.

И это, разумеется, было правдой. Я не очень расстроился, осознав, что мне уже за сорок, а я по-прежнему одинок. Для меня существовала только одна женщина, и она была занята. О том, чтобы жениться на ком-то другом, я и думать не мог. Встречаясь с кем-то, я переживал из-за того, что всегда мог представить конец этих отношений. Вскоре мне начало казаться бессмысленным, и, возможно, даже жестоким вступать с кем-то в связь, которая все равно потом оборвется.

Не все женщины, с которым я встречался, приняли произошедшее так спокойно, как Агги. Бывали и слезы, и обвинения. Скандалы. Гнев. Несколько девушек порвали со мной первыми, но я едва ли возражал сильнее, чем предписывается простыми хорошими манерами. Причина, конечно же, заключалась в том, что ни одна из этих девушек не являлась Мэдди. Было бы странно ожидать, что хоть одна ею окажется, поэтому в конце концов я просто оставил попытки.

В результате я не представлял, каково это – порвать с кем-то, кого любишь. Мы с Мэдди никогда не были парой, поэтому и рвать было нечего. Рамки моего восприятия позволяли мне лишь догадываться о мучениях, которые переживали Мэдди и Гарри. Но мы с Мэдди оставались друзьями, что для меня было важнее всего, кроме разве что ее счастья. Мне также было неизвестно, какие чувства испытывает Гарри, думая о Клэр, хотя в тот момент я еще не знал о ее участии в истории.

Что собирался делать Гарри? Как выпутываться из всего этого? И собирался ли? Позднее я понял, что он разрывался между двумя женщинами. Одной он изменил, и теперь она презирала его, но он, как мне казалось, все еще любил ее. Вторая была его любовницей. Обе красивы, обе для него важны. Будет ли он бороться, возможно безрезультатно, чтобы вернуть свою жену, или согласится, что жизнь переменчива, и останется с другой? Он многим рисковал. Выбрав Мэдди, он мог потерять обеих. Выбрав Клэр, он потерял бы Мэдди навсегда. Был бы он тогда счастлив? Знаю, какой выбор сделал бы я.

8

Гарри бродит по улицам. Останавливается перед витринами, заходит выпить кофе, иногда чего-нибудь покрепче, слоняется по книжным магазинам. Он снялся с якоря. Впервые в жизни не знает, куда идти. Цели нет, он потерян. Я пойму все это, сложив фрагменты, уже позже.

Он проходит мимо дома Клэр. Не в первый раз. Всегда среди дня. Он знает, что ее нет дома. Она не может вдруг выйти из подъезда. Клэр на работе. Поэтому он здесь. Он мысленно повторяет слова. Что он ей скажет. Разные сценарии. «Мне так жаль. Я больше не могу. Ты была права. Давай сбежим. Куда-нибудь в Мексику, где нас не найдут. В Панаму. Мне нужно быть с сыном. Я люблю жену. Я люблю тебя. Я не знаю, что делать. Я никогда в жизни так не запутывался. Простите меня. Кто-нибудь. Обе».

Гарри приходит сюда каждый день, ему легче от того, что об этом никто не знает. Его узнает только продавец в продуктовом магазине. Глаза ацтека, золотой зуб. Два сахара, молока не надо. Потом он обходит квартал, каждый раз поднимая голову, чтобы посмотреть на ее окна. Вспоминая, что случилось в той комнате, на той кровати. Бережно храня в памяти. Размышляя, как теперь сложится его жизнь. Еще холодно. Деревья голые, здания серые. Слежавшиеся, потемневшие кучи снега упорно жмутся к тротуарам. Он каждый день совершает свое паломничество. У него больше никого нет. Никто его не любит. Никто не обнимет и не прижмет к себе. «Ты мне нужна. Мне нужен кто-то». Он так не думает. Ему необходимо тепло, любовь, принятие, прощение.

Однажды ему кажется, будто он видит Клэр, и впадает в панику, не зная, что сказать или сделать. Но это не она. Она знает, что если захочет с ней увидеться, надо всего лишь прийти пораньше. Но он здесь не за этим. В каком-то смысле ему достаточно видеть дом. Гарри словно играет в азартную игру. Переверни карту, но каковы твои шансы? Он ведет себя как трус. Я начинаю ненавидеть его.

Он звонит ей неожиданно.

– Привет, это я.

Клэр на работе.

– Гарри?

– Да.

– Слава богу. Я так волновалась. У тебя все хорошо? Как ты? Где ты?

Он был готов к злобе. Ее отсутствие удивляет его, придает ему сил.

– Нормально, – отвечает Гарри. – Я в Нью-Йорке. Как ты?

– Мы можем увидеться?

– Я бы с радостью.

– Сегодня вечером?

– Сегодня не могу, у меня Джонни.

– Завтра?

– Да.

– Приходи ко мне в восемь часов.

На следующий вечер Гарри снова идет по знакомой улице. В этот день он здесь не был. На часах начало девятого. На сей раз вместо того, чтобы пройти мимо по противоположной стороне, он приближается к крыльцу и нажимает кнопку звонка. Домофон гудит, и Гарри открывает дверь. Он поднимается по знакомой лестнице.

Неловкий момент. Ни один из них не знает, что у другого на уме. Они стоят на пороге. Он помнит ее тело. Общее дыхание. Свои руки. Мощное притяжение. Гарри молча обнимает Клэр. Вспоминает ее запах, ощущение волос. Стук сердца. Она крепко обхватывает его, вдавливается в него. Непонятно, приветствие это или прощание. Ее губы находят его рот. Он снова бессилен.

– Господи, как я скучала, – шепчет Клэр.

– И я.

Одежда сброшена, решения разбиты вдребезги. Гарри не может сопротивляться, он поддается. Клэр и сама не знала, как себя вести. Она злилась на него, ее обижало его отсутствие. Чувствовала себя дурой, хуже того, стервой. Обо всем этом я узнаю позже, когда она мне расскажет.

Потом они лежат в ее постели. Гарри рассказывает о том, что случилось с ним, со всеми нами. О ярости Мэдди, ее бегстве из Рима, о ее решении.

– Что ты будешь делать? – спрашивает Клэр.

– Не знаю. Не уверен, что она ждет от меня чего-то определенного. По-моему, просто хочет вычеркнуть меня из своей жизни.

– А ты? Ты хочешь уйти из ее жизни?

– Нет. Там слишком много. Все эти годы. Джонни. Она никогда не уйдет из моей жизни. Это невозможно.

– Ты ее еще любишь?

– Конечно. Я всегда ее любил. И всегда буду.

Клэр закрывает глаза:

– А меня ты любишь?

– Да. Я люблю вас обеих. Это плохо?

– Мэдди, похоже, считает, что плохо.

– А ты?

– Я никогда не просила, чтобы ты любил только меня. Никогда не пыталась состязаться с Мэдди. Я так тебя любила, что хотела, чтобы ты меня тоже любил, хоть немного.

Гарри нежно привлекает ее к себе и целует в лоб.

– Я тебя люблю куда больше.

Утром он просыпается первым. Сегодня суббота. За окном падает мелкий снег. Снежинки тают, падая на асфальт. Клэр спит рядом с ним, обнаженная, слегка посапывая, положив руки под голову. Он не хочет ее беспокоить, поэтому лежит тихо. Потом они пойдут завтракать. Обычно Гарри вставал, шел в кухню варить кофе, затем работал в своем кабинете. Но за несколько недель все перевернулось вверх дном. Кабинета в Риме больше нет, кабинета в Нью-Йорке тоже. Его прежняя жизнь стала сном. Он изгнанник. В его съемной квартире на высоте пяти лестничных пролетов стоит на кухонном столе лэптоп, к которому Гарри почти не прикасался. В памяти лэптопа роман, к нему не хочется возвращаться – так роман изменился, так изменилась жизнь самого Гарри.

Думал ли он, что окажется здесь? Женщина рядом с ним ему не жена, она не мать его ребенка. И все же есть в ней что-то настолько важное, что он хочет забыть обо всем остальном. В ней ли дело? Или в том, что он хочет в ней видеть? Да, она красива – но не так красива, как Мэдди. Да, она умна, а Мэдди мудрая. Разве она настолько же щедра? Добра? Несгибаема? Я знаю, она моложе. К ней нет привычки, которую вырабатывают двадцать лет брака. Она слышала еще не все его шутки, не знает всех его настроений и историй. Для нее он пока еще неизведанная земля, на которой даже самые простые дела и обычаи вдохновляют.

Но почему она его выбрала? Клэр амбициозна, это заметно. Вокруг множество других мужчин, которые с радостью займут место Гарри в ее постели. Сколько еще лауреатов литературных премий ей приходилось встречать? Для нее это – высший круг, высшая лига. Клэр недостаточно быть просто с богатым мужчиной. Клайв ей это продемонстрировал. Нет, она опробовала этот товар и поняла, что он негоден. Ей не хочется быть всего лишь приложением к кому-то. У нее свои мечты.

А потом Клэр встретила Гарри. Все еще красивого, успешного, высоко ценимого. Как она могла в него не влюбиться? Он был всем, в чем она нуждалась. Если он оставит ради нее жену, будет небольшой скандал, но в литературных кругах такие перемены не имеют большого значения, и неприязнь к нему скоро исчезнет. Званые обеды, новые открытые двери. Может, Клэр сама напишет роман? Они были бы счастливы вместе, она это принимает. Клэр даже начала думать о том, что напишут о ней однажды в биографии. Какое место определит ей история? Разлучница, товарищ, любовница, спасительница, а может, просто сноска перед тем, как он уйдет к следующей женщине?

Но пока это лишь фантазии. Ей нужно, чтобы он перерезал нить. Это изначально не входило в ее планы, но теперь кажется единственным выходом. Только тогда они с Гарри могут быть счастливы.

Сидя за столиком в местном кафе, Клэр спрашивает:

– Мэдди обо мне знает?

– Нет. Она не спрашивала, я не говорил.

– А сказал бы?

– Хочешь, чтобы сказал?

Она на мгновение задумывается. Станет ли это ее жизнью? Сидеть напротив него утром, смотреть, как он пьет кофе и ест яичницу? Он любит соус табаско, она помнит.

– Не знаю, – отвечает Клэр. – Не хочу, чтобы ты лгал, если она спросит.

– Нет, лжи было уже слишком много.

– Давай, я ей сообщу.

Гарри смотрит на нее в изумлении:

– Ты серьезно?

– Да. Я не хочу, чтобы она тебя ненавидела сильнее, чем сейчас. Я тоже заслуживаю ненависти.

– Нет, это должен сказать я.

– Послушай. Это не так глупо. Может быть, так было бы даже лучше. Если я пойду и честно ей обо всем расскажу, она может меня возненавидеть, но оценит, что ей сказали правду.

Гарри берет ее за руку:

– Спасибо. Но это невозможно. Я в жизни тебя о таком не попрошу. Даже если ты этого сама захочешь. Это моя ответственность. Когда придет время, я ей расскажу, но до тех пор – нет. Пожалуйста, пойми.

Клэр кивает.

Через неделю она звонит в дверь Мэдди. На улице ливень. Такой силы, что от зонта никакого толку. Она понимает, что Гарри рассердится, когда узнает. Но уже поздно. Она больше не заводила об этом разговор в выходные. Ждала, что он сделает. Сделает ли он что-нибудь. Когда стало ясно, что он ничего делать не собирается, Клэр решила действовать сама.

Она нервничает. У нее подкашивались ноги. На мгновение ей захотелось повернуть обратно и убежать. Так легко было бы найти себе оправдание. Что-то срочное на работе. В другой раз, хорошо?

Дверь открывается.

– Клэр! – восклицает Мэдди, целуя ее в щеку. – Заходи. Бедняжка, ты насквозь промокла.

Она входит.

– Давай-ка, – говорит Мэдди, – я это возьму.

Она помогает Клэр снять пальто и вешает его на крючок.

– Поверить не могу, что мы так давно не виделись. Ты чудесно выглядишь. Замечательная стрижка.

Клэр краснеет и улыбается.

– Спасибо. Я забыла, что ты ее не видела.

– Я очень рада, что ты позвонила.

– Спасибо, что разрешила зайти.

– Не говори ерунды. Мне как раз это и нужно.

Мэдди уходит в кухню.

– Принести тебе кофе? Или лучше чаю?

– Чай – это замечательно.

– Секунду. Устраивайся пока.

– Мне так нравится ваш дом, – замечает Клэр.

– Спасибо. Жаль, что снаружи так мерзко. Когда погода хорошая, лучше всего сидеть в саду.

– Как Джонни?

– Хорошо. Он был очень рад вернуться в Нью-Йорк. Привычная комната, старые друзья. Ты же знаешь детей. Вот и чай.

Мэдди входит с небольшим серебряным подносом, на котором стоит фарфоровый чайник, чашки, сливочник и сахарница. У Мэдди много чудесного фарфора, доставшегося от бабушки. Взяла ли она в тот раз набор от Споуда? Думаю, да.

– Надеюсь, лапсанг подойдет. День как раз для него.

Комната наполняется ароматом. Клэр рада отвлечься. Когда она поднимает хрупкую чашку, у нее трясутся руки. Они сидят в гостиной. Дождь колотит по стеклу, барабанит по плиткам дорожки. Клэр снова поражается красоте Мэдди, ее самообладанию, достоинству. Рядом с ней она кажется себе незначительной. Теперь вдвое сильнее.

– Расскажи, как ты? – произносит Мэдди. – Что у тебя происходило?

– Хорошо. На работе все удачно. Меня повысили. Платят больше. Я смогла снять квартиру.

– Уолтер что-то говорил. Сказал, вы встречались выпить вместе прошлой осенью.

– Мы хотели и весной повидаться, но не получилось. Как Уолтер?

– Как всегда, дай ему Бог здоровья. А что с личной жизнью? Есть успехи?

– Все сложно.

– Ну, еще бы. Оно же всегда сложно, правда? – Мэдди смеется. – Кстати, я не знаю, слышала ли ты, но мы с Гарри разъехались.

Клэр кивает.

– Да. Ты не представляешь, как мне жаль.

– Спасибо. Это было нелегко.

Клэр делает глубокий вдох.

– Мэдди, мне нужно тебе кое-что сообщить. Поэтому я и хотела с тобой повидаться.

– Что?

– Не знаю, как сказать…

Мэдди щурится:

– Что-нибудь случилось?

– Господи, – вздыхает Клэр. – Я так виновата.

У Мэдди по шее бегут мурашки. Она понимает, что́ собирается сказать Клэр, и закрывает глаза. Она не хочет это слышать.

– Мэдди, это я, – продолжает Клэр. – Я все разрушила. У меня был роман с Гарри. Прости.

Услышать это хуже, чем просто знать. Мэдди бледнеет. У нее сжимаются зубы, и она сидит в оцепеневшей тишине, не шевелясь. Клэр склоняется над столом, напуганная, встревоженная.

– Что ты сказала? – наконец произносит Мэдди.

– Это я.

– Он тебе купил в Париже платье?

Клэр кивает и всхлипывает.

– Да.

– И остальные поездки?

– Да.

Мэдди глубоко вдыхает, неподвижно глядя в стену. Как отреагировать на подобное? Предательство бесстыдно, огромно. Противоестественно. Такое признание влечет за собой ярость, нет, хуже, убийство. Это несмываемое пятно. Но Мэдди не поднимает руку на Клэр. Не кричит, не повышает голос. Эта женщина умеет вынести побои, знает, как лишить истязателя радости от ударов, как бы сильно ни бил ремень.

Она ровным голосом спрашивает:

– Ты его любишь? – тихо спрашивает Мэдди.

– Да.

Клэр снова кивает, не смея встретиться с Мэдди глазами.

– Ясно. А он тебя?

– Думаю, тоже.

Любовь много хуже секса. Секс – всего лишь измена тела. Любовь – измена сердца.

Мэдди встает, подходит к столику в противоположной части комнаты и вынимает из ящика пачку сигарет. У нее слегка дрожат пальцы, когда она прикуривает. Делает несколько затяжек, стоя спиной к Клэр, глядя в сад на дождь, капающий с веток. Скрестив руки на груди, она поворачивается к Клэр:

– Когда это случилось?

Та сморкается в салфетку, по-прежнему не глядя Мэдди в глаза.

– Осенью. Когда Гарри приезжал в Нью-Йорк. Мы встретились на вечеринке. Я пригласила его к себе выпить. И…

Мэдди поднимает руку:

– Спасибо, достаточно. Мне не нужно этого знать. Задам тебе еще один вопрос. Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я хочу, чтобы ты поняла, что мне очень жаль, и Гарри все равно тебя любит, хотя вы и разводитесь. Он не знает, что я здесь. Он бы возмутился, если бы узнал.

– Ты с ним виделась? – ахает Мэдди.

Если можно было поразить ее еще сильнее, то это случилось.

– Да.

– Когда?

– В выходные.

– Ты с ним спала?

Клэр колеблется, потом кивает.

– Да.

Мэдди закрывает глаза.

– Ясно.

Клэр ждет. У нее мокрые от слез щеки.

– Клэр, спасибо, что зашла. Не могу сказать, что ты меня порадовала, но твоя смелость меня восхищает. Я не знаю, чего ты от меня ждала. И мне жаль тебя разочаровывать, если ты надеялась, что я закачу истерику или начну забрасывать тебя оскорблениями, а то и чем похуже.

– Нет, я…

– Пожалуйста. Позволь мне закончить. Я хотела сказать, как мне грустно оттого, что ты предала нашу дружбу. Когда ты к нам впервые пришла прошлым летом, мы тебя приняли, и вот как ты нам отплатила. Не знаю, как ты с этим сможешь жить.

– Мэдди…

– Тебе лучше уйти. Однажды я поверила твоим слезам. Не оскорбляй меня еще сильнее, думая, что я опять им поверю.

Мэдди направляется к двери. Клэр следует за ней.

– Мэдди, я… Я не знала, чего ждать, когда шла сюда, но надеялась, что ты хотя бы попытаешься простить Гарри и не ненавидеть меня.

– Я не могу тебе обещать ни того ни другого. А теперь, пожалуйста, уйди.

Я прихожу к ней вечером. Мэдди позвонила мне в бешенстве.

– Эта сучка! – кричала она в трубку. – Эта мелкая сучка!

Когда я являюсь, она уже пьяна. На кухонном столе бутылка водки. Лужи от растаявшего льда. Неизвестно, когда она начала. Наверное, вскоре после того, как ушла Клэр.

Мэдди плачет. Рассказывает мне об их разговоре. Чайная посуда так и стоит в гостиной на стеклянном столике. Я замечаю, что одну чашку швырнули через всю комнату, ее осколки кучкой лежат на полу. Из носа у Мэдди течет, на губах вздуваются пузыри, лицо мокрое от слез. Я никогда не видел ее такой за все годы, что мы знакомы. Я даю ей свой платок, она его берет и оставляет себе.

– Пойду, скажу Джонни спокойной ночи, – говорю я.

Она молча машет рукой. Я поднимаюсь. Глория читает Джонни сказку на ночь.

– Привет, приятель, – улыбаюсь я. – Мама просила передать тебе спокойной ночи и сказать, что она тебя любит.

– Что с мамой?

– Ничего. Немного устала.

– Это из-за папы?

– Нет, – отвечаю я, усмехнувшись. – Говорю же, просто устала.

Я наклоняюсь и целую Джонни в лоб. Он мне не верит. Вот так дети и учатся не доверять взрослым.

– Она придет к тебе утром. Поспи.

– Спокойной ночи, дядя Уолт.

Я киваю на прощание Глории и закрываю за собой дверь.

Мэдди внизу курит. Я наливаю нам обоим еще.

– Надеюсь, ты не рассчитываешь поесть, – говорит она. – Еда мешает алкоголю. К черту еду. Я больше не готовлю ни черта никакой еды. Я в Нью-Йорке живу. Могу заказать на дом все, что захочу, когда захочу. Кстати, заказать тебе что-нибудь? Тайское? Мексиканское? Все, что, к чертям собачьим, угодно. Кредитка и звонок – и все, и какой-то несчастный ушлепок на велике привезет все к дверям. Готовят только тупые. У меня годы ушли, чтобы это понять. Видишь сковородки? Я их продам. Кулинарные книги раздарю. Что скажешь, Уолтер? Тебе нужна кулинарная книга? Выбирай. У меня их до хрена. Французская, итальянская, греческая, американская, современная, haute cuisine. Говори, у меня все есть. Я этим занималась только ради Гарри. Ему, мать его, это так нравилось.

– Нет, мне не надо, – отвечаю я.

– Доброй ночи, мисс Мэдди, мистер Уолтер, – говорит Глория через четверть часа.

Она в пальто. Уже почти девять.

– Доброй ночи, Глория! – весело восклицает Мэдди. – До завтра. Спасибо.

Когда Глория закрывает дверь и запирает ее снаружи, Мэдди произносит:

– Я только не понимаю, почему с ней?

Я знаю, о ком она. Мэдди возвращается к этой теме весь вечер, пытаясь подступиться к вопросу с разных сторон.

– Мы ведь жили в Риме. Там множество роскошных итальянок, он бы мог их трахать, а выбирал ее. Где логика?

Я молчу. Ей нужно выговориться. Сильнее всего ее ранит двойное предательство.

– Посмотри на меня, Уолтер. Я ведь не совсем урод для своего возраста, да? Сиськи пока не очень отвисли. Попа подтянутая, и ушей у нее пока нет.

– Ты красивая, Мэдди. Можешь не волноваться.

– Тогда по какому поводу мне волноваться?

– Поводов нет.

Она улыбается и накрывает мою руку своей ладонью.

– Спасибо, Уолтер. Милый Уолтер. Ты всегда находился рядом.

– И всегда буду.

Она снова похлопывает меня по руке:

– Знаешь, по-моему я напилась.

– Есть немного.

– Мне, наверное, надо лечь.

– Дельная мысль.

Мэдди пытается встать и спотыкается.

– Ножки не держат, – говорит она, широко улыбаясь. – Знаешь, я сама по лестнице не поднимусь.

Я встаю, она обнимает меня за шею. Я не намного выше ее. Пять футов одиннадцать дюймов в удачной обуви.

– Ты как?

– Нормально, только не уходи, а то я плюхнусь плашмя.

Я помогаю ей подняться по лестнице в спальню. Она смеется:

– Хочу писать. Жди здесь.

Я помогаю Мэдди зайти в ванную, откуда она выходит через несколько минут под звук воды в бачке.

– Уже лучше, – хихикает Мэдди. – Можно баиньки.

Я откидываю покрывало, и она падает на кровать.

– Сними с меня туфли, Уолтер!

Я снимаю с нее туфли. Она расстегивает брюки.

– А теперь штаны.

– Я не думаю…

– Не будь занудой. Уложи меня как надо. Меня можно немного побаловать, я заслужила, нет?

Меня переполняет интимность происходящего. Я смотрю в сторону, стаскивая с нее брюки, осознавая свои желания. И все-таки не могу не заметить полоску белья, прежде чем Мэдди убирает ноги под одеяло.

– Дать тебе воды? – спрашиваю я.

– Да, пожалуйста.

Я иду в ванную и возвращаюсь со стаканом воды. Мэдди еще не спит.

– Вертолеты, – говорит она. – Черт. У меня с колледжа не было вертолетов.

– Ляг на спину и поставь одну ногу на пол, – советую я.

Она так и делает.

– Да, лучше. Ох, нет. Меня сейчас вырвет.

Мэдди встает, отталкивает меня и плетется в ванную, хлопнув дверью. Я жду пару минут, потом стучу.

– Ты жива?

Я слышу, как она спускает воду и стонет. Обеспокоенный, я открываю дверь. Мэдди свернулась вокруг унитаза.

– Я, наверное, буду ночевать тут.

Мне эта идея не нравится.

– Нет, не будешь. Идем.

– Я останусь здесь.

– Честное слово, не останешься. Я отказываюсь тебя оставлять в таком положении.

Я беру Мэдди за плечи и пытаюсь поднять на ноги, но она слишком тяжелая. Или я недостаточно сильный. Мэдди остается на полу.

– На полу я тебя не оставлю!

– И что ты сделаешь?

Я помню ее выходки с детства. Она стоит на верхней ветке, грозится прыгнуть, а я умоляю ее спуститься вниз. Однажды Мэдди прыгнула и сломала ногу. Мне пришлось бежать домой за помощью. Роберт отнес ее на руках в дом, пока Женевьева вызывала «Скорую».

– Ты ведешь себя глупо, – вздыхаю я. – Не будешь же ты спать на полу в ванной?

– Буду. Очень удобно.

– Так нельзя.

– Можно. Смотри.

– Я тебе не позволю. Что подумает Джонни?

– Фу, ты скучный, Уолтер. Уолтер-зануда.

Это было больно. Поглядите на нее. Лежит неподвижно, пьяная, на полу. Она бросила мне вызов. Или по крайней мере я так понял. Я не мог ее оставить в таком виде. В конце концов, я же за нее отвечаю, разве нет?

Поэтому я снова пытаюсь ее поднять.

– О, Уолтер, – издевается Мэдди. – Да ты мужик!

– Заткнись! И помоги мне.

К моему удивлению, Мэдди позволяет себя поднять. Она не толстая, но большая, бывшая спортсменка, и весит больше, чем я предполагал. Я с усилием ставлю ее на ноги. Мэдди смеется, пока я веду ее обратно в постель.

– Попытайся поспать, – говорю я и выключаю свет. – Хорошо?

– Не очень, – бормочет она.

– Я могу что-нибудь еще сделать?

– Можешь. Не уходи.

Она протягивает ко мне руку. Я беру ее.

– Хорошо, – произношу я, садясь в кресло у кровати. – Я подожду, пока ты не заснешь.

– Нет, не там. Иди сюда, – говорит Мэдди, хлопая по кровати, и ее рука болтается.

– Я…

– Пожалуйста. Мне надо, чтобы меня обнимали.

– Ну ладно.

Я сажусь на кровать, со стороны Гарри, без сомнения, и снимаю ботинки, а потом ложусь, полностью одетый. Мэдди прижимается ко мне, просовывает голову мне под руку и устраивается у меня на груди.

– Так лучше, – шепчет она. – Вертолетов нет.

К моему ужасу, Мэдди начинает меня целовать. Не ласково, даже не нежно. Грубо, раскрывая мне рот языком. От нее пахнет рвотой. Руки скользят по моему телу. Изумленный, я отвечаю на поцелуй. В конце концов, не каждый день с тобой происходит то, о чем ты мечтал почти всю жизнь. Сколько ночей я представлял, как это происходит? Ее губы на моих, слитые в общем наслаждении?

Но все не так. Это не то, о чем я мечтал. Дело не в том, что у нее пахнет изо рта, просто все это неправильно. Я пытаюсь встать. Мэдди пьяна. Это не любовь, а что-то грубое. Я хотел, чтобы была музыка и лепестки роз.

– Мне лучше уйти, – тихо произношу я, пытаясь расцепить ее руки.

– Нет. Не уходи, – шепчет Мэдди, прижимаясь щекой к моей.

Я чувствую ее руку у себя на ремне.

– Займись со мной любовью, Уолтер. Пожалуйста. Если ты не захочешь, я буду думать, что меня никто не любит. Пожалуйста. Ради меня.

Меня разрывает на части. Чувствую себя классическим героем, в котором борются желание и добродетель. Я ничего не могу с собой поделать.

– Я знаю, ты хочешь остаться, – говорит Мэдди, целуя меня.

И я остаюсь.

Весна

1

Проходят недели. По утрам становится теплее. Чем яснее видишь мир, тем более он реален. Скоро будет светло по вечерам. Земля обновится.

В городе дождь. Тяжелые капли, предвестники новых, еще не выпавших. На улицах уже лужи, мусор кружится в канавах. Люди бегут по тротуарам, сжимая зонты, держа над головами газеты.

Клэр идет по рынку деликатесов. Проходы забиты людьми, с их курток капает после дождя. С потолка свисают колбасы. Пахнет свежемолотым кофе. На полках бутылки с трюфельным маслом, свежая паста, помидоры, бельгийский шоколад. Гранатовые ломти тунца, телятина в сухарях, мраморное филе. Мужчины и женщины в белых халатах стоят за прилавками, со знанием дела рассуждая о сыре. Предлагая попробовать, превознося достоинства блед’овернь по сравнению с рокфором.

Она нечасто сюда ходит, здесь так дорого, но хотела бы. Ей бы хотелось быть одной из этих женщин, шикарно одетых, вроде тех, в очереди на кассу, с сумками Прада и бриллиантами на пальцах. Им, кажется, ничего не стоит забежать, быстро купить латте или салат из омаров и уверенно расплатиться платиновой кредиткой. Клэр знает, когда-нибудь она тоже будет такой. Она благоразумна. Никогда не покупает того, чего не может себе позволить, экономит по мелочам, аккуратно вносит каждые две недели средства на свой пенсионный вклад. Этому она научилась у матери. Клэр расчетлива, как француженка.

Сегодня все иначе. Сегодня она потратится. Я знаю, она нечасто готовит. Она мне рассказывала. Весь день в офисе она шарила по разным сайтам в поисках рецептов. Клэр остановилась на французской кухне, потому что та показалась ей впечатляющей и наиболее знакомой. Ее мать умела готовить, познакомила ее с улитками, требухой и певчими птицами, научила есть устрицы и сердцевины артишоков. Она помнит сверкающие рыжие кастрюли, которые когда-то стояли вдоль стен в их старой кухне. Пучки сушеных трав. Но это было давно. Ее отцу никогда не нравилась французская кухня, он предпочитал простую домашнюю еду Новой Англии. Обеды стали проще, а потом и вовсе сошли на нет. Готовка для Клэр – нечто вроде возвращения в детство, к полузабытым комнатам и запахам.

Она хотела приготовить что-то особенное, произвести впечатление, но теперь не уверена, что сумеет. Духовка у нее маленькая, столовые приборы никуда не годятся. У нее нет сковороды-гриль, да и рабочего стола в кухне тоже. Тарелки разные. Клэр даже думает, не заказать ли доставку, но быстро выбрасывает эту мысль из головы. Крепко сжимает список продуктов и осторожно наполняет тележку. По-моему, она готовила цыпленка, но это не имеет значения. Могло быть что угодно. Я напишу «цыпленка», потому что так проще всего. Крупный цыпленок, лук-шалот, французское масло, молодой картофель, два вида сыра, зеленые бобы, фрукты. Она хочет устроить для Гарри настоящий пир. Клэр впервые для него готовит. У нее многое с ним впервые. По дороге домой она заходит в винный магазин купить вина. Рассказывает продавцу, что будет готовить, и он советует «Медок».

На улице дождь. Трудно нести сумки, когда держишь зонтик. Через четверть часа Клэр дома, ее покупки выложены из пакета, она повязала фартук, который почти никогда не надевала. Клэр смотрит на часы: у нее в запасе два часа.

Гарри приходит в начале девятого с букетом цветов.

– Привет! – Оживленный, он целует ее в дверях. Лицо у него мокрое, шершавое от щетины. – Это тебе.

Гарри снимает мокрое пальто и вешает его на дверцу шкафа. Клэр улыбается и берет цветы.

– Спасибо. Я поставлю их в воду.

У нее есть старая ваза, она набирает в нее воду, ставит цветы и переносит вазу на стол.

– Какие красивые, – улыбается Клэр.

– Еще я вот что принес, – говорит он, доставая из пластикового пакета бутылку виски. – Подумал, пусть будет.

– Налить тебе? – спрашивает она, забирая бутылку.

– Отличная мысль! Я надеялся, что ты предложишь. Присоединишься?

– Попробуй мне запретить.

Клэр находит два стакана и наполняет их льдом.

– Прости, – говорит она, протягивая ему стакан, – ужин пока не готов.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо. Сейчас надо просто ждать, когда все приготовится.

– Уверен, будет вкусно. Умираю с голода. Твое здоровье!

– И твое!

Клэр делает глоток, глядя на Гарри поверх стакана, чувствует вкус виски на языке, наслаждается моментом. Они переходят еще одну границу. Однажды все это, вероятно, покажется несущественным. Таким же простым, как совместное чтение газеты.

Гарри сидит в кресле и наблюдает за Клэр. Она счастлива, что ему хорошо. Он знает, где какие книги на полках, где семейные фотографии – не глядя. Больше ничего почти нет. Эту комнату заполняет он.

– Как прошел день? – спрашивает она, имея в виду работу над книгой.

– Нормально.

– По-прежнему не идет?

Гарри ерзает на стуле.

– Я бы предпочел об этом не говорить, если не возражаешь. Просто пытаюсь кое-что выстроить.

Клэр надеялась, что он будет больше ей доверять.

– Прости, – говорит Гарри. – Мне не по себе, когда мы обсуждаем книгу. Это дурная примета.

– Понимаю.

– А у тебя как прошел день?

– Хорошо. Ушла пораньше, чтобы купить продукты. Я давно по-настоящему не готовила. И, признаться, очень волнуюсь.

– Пахнет вкусно.

Она открывает духовку и поливает цыпленка жиром.

– Правда? Господи, надеюсь, что да.

Он смотрит на маленький столик, на котором обычно стоит ее компьютер. Столик всегда завален книгами и почтой, но сейчас на нем свеча и два бокала. Старая скатерть, из запасов матери Клэр. Бумажные салфетки. Ножи и вилки. Бутылка вина. Его букет цветов.

– Красивый стол.

– Спасибо. Мне хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное.

Гарри уже стоит у нее за спиной, уткнувшись носом в ее шею, вдыхает запах волос. Клэр закрывает глаза. Она по-прежнему воспламеняется от его прикосновений.

– Ты для меня делаешь очень много хорошего, – замечает он.

Она хихикает и высвобождается из его объятий.

– Прекрати. Не отвлекай меня. В кухне слишком тесно. Иди сядь там, как хороший мальчик, и допивай. У меня духовка, и мне еще надо потушить бобы. Черт.

– Что такое?

– Я не знаю, работает термометр или нет. Оно там стоит уже полтора часа, а я не знаю, готов цыпленок или нет.

– Попробуй покачать ножку. Если легко ходит, значит готов.

– Качается.

– Отлично. Вынимай. Он еще дойдет. Просто накрой фольгой.

– Ну вот. Картофель сыроват.

– Сколько ему еще готовиться?

– Минут пятнадцать минимум.

– Может, я тогда открою вино? Пусть подышит.

– Что? Ох, прости. Я собиралась это сделать заранее.

– Не беспокойся. Я все сделаю. И налью нам.

Через пятнадцать минут они сидят за столом. Гарри разделал цыпленка.

– Объеденье! – восклицает он.

– Ничего подобного. Цыпленок пересушен, а картофель не допекся.

– Вовсе нет, – возражает Гарри, жуя сухого цыпленка. – Все отлично.

– Спасибо, что ты так мило врешь. Прости, я бы хотела сделать лучше.

– И вино отличное.

Клэр улыбается.

– Все, можешь прекращать. – Она кладет вилку. – Как Джонни?

– Хорошо. Мы вчера повеселились. Катались на роликах в Центральном парке.

Клэр чувствует, что есть нечто еще, о чем Гарри не хочет говорить. О том, чтобы она пошла с ними, и речи не было. Может, когда-нибудь позднее. Не сейчас. Еще слишком рано, сказал он.

Этот вечер – один из способов попросить прощения. Гарри разозлился, когда Клэр сообщила, что ходила к Мэдди.

– Я тебе сказал, чтобы ты не смела! – крикнул он и вылетел прочь, хлопнув дверью.

Но Клэр побежала за ним на холод в одной рубашке и догнала на улице.

– Прости, – плакала она. – Я это сделала, потому что я тебя люблю.

– Ты не имела права!

– У меня есть право, я люблю!

– Все сложнее! Есть же Джонни…

– Я знаю. Но уже поздно. Все уже сделано.

Гарри даже представить не мог, что там произошло. Ему от одной мысли было физически плохо. Он повернулся, чтобы уйти.

– Нет, не уходи, – попросила Клэр, обнимая его, не давая ему двинуться. – Прости. Все будет хорошо. Обещаю. Идем наверх. Пожалуйста.

Гарри двинулся за ней. Она понимала, что победила, однако нужно быть осторожнее. Положилась на удачу, и это едва ее не погубило. Нужно было снова завоевывать его доверие, справляться с его гордостью. Речь шла не только о них двоих. Речь шла о его семье. Поступила бы она по-другому? Вряд ли.

Несколько недель после этого они проводили вместе каждую ночь, кроме тех двух дней в неделю, когда Гарри забирал Джонни. В то время он ни разу не говорил с Мэдди. Когда он звонил им домой, трубку брала Глория, записывала сообщение – но ответа на него не было. Когда стало ясно, что Мэдди не желает с ним разговаривать, Гарри перестал оставлять сообщения.

После ужина они с Клэр собираются ложиться. Посуда вымыта. У Гарри теперь своя зубная щетка на раковине Клэр.

– Я устал, – говорит он.

– Слишком устал?

– Нет, не слишком. Просто, знаешь, устал.

– Нам не обязательно чем-то заниматься.

Она неискренна. На ней ничего нет под одеялом. Она хочет его, хочет того покоя, который придет потом.

– Нет, я хочу.

– Хорошо, – говорит Клэр.

Она водит руками по его телу, дышит ему в ухо, заводит его, как умеет только она.

– Видишь, я же тебе говорил, что не слишком устал, – говорит Гарри.

Но когда все заканчивается, он переворачивается на бок, к ней спиной. Раньше Клэр спала у него на груди. Она вытягивает руку и кладет ладонь ему на спину. Гарри ворочается во сне, но не поворачивается.

Клэр встает и тихо выходит из спальни, шаря в темноте в поисках халата. Садится в гостиной и смотрит в окно, не включая света. Она слышит его дыхание в соседней комнате. Вот так это и начинается, думает Клэр. Однажды ночью они не займутся любовью. Возникнет какая-то причина. Кто-то из них устанет или много выпьет. А потом все закончится – или переродится. Они уже вместе чистят зубы, прежде чем лечь в постель. Скоро будут сидеть в ресторанах, глядя в меню, и им нечего будет друг другу сказать. Она этого хотела? Вначале все казалось новым и волнующим. Был дом, были люди, Мэдди, я – и, разумеется, Гарри.

Нетрудно очароваться красотой жизни на летней лужайке в Хэмптоне. То, что пришло позднее, было еще более волнующим. Первые недели романа. Чувство нереальности, обоюдные открытия. Путешествия, тайна, отели и рестораны. Опасность. Клэр никогда не ощущала себя такой живой. Потом Гарри рассказал историю, которую она уже слышала. Смешную, в первый раз Клэр очень смеялась. Во второй раз она вызвала у нее раздражение. Он не помнит, что рассказывал об этом?

Неужели у Гарри заканчиваются истории? Неужели он уже достиг того рубежа в жизни, когда больше ничего не остается? Конечно, со временем Гарри расскажет ту же историю в третий, в четвертый раз. Клэр в том возрасте, когда истории только создаются. Неужели именно так поступала Мэдди? Неужели так поступают все жены? Сидят и слушают те же истории снова и снова? Неужели это и есть брак? Она вспоминает, каково было сидеть бесконечными вечерами в квартире бабушки и дедушки. Ощущение, будто больше в мире ничего нет – только старые часы тикают в прихожей, только удручающее повторение.

Клэр вздыхает, встает и потягивается. По улице идет молодая пара. Интересно, они давно знакомы? Держатся за руки. Могли только что познакомиться, а могут быть вместе уже годы. На углу они целуются прежде, чем свернуть. Клэр им завидует.

2

Прошло несколько недель с той ночи у Мэдди. Я проснулся рано в ее спальне и тихо собрал одежду. Она крепко спала, слегка похрапывая. Я оставил ее в темноте, прокравшись вон, как вор, надеясь, что не разбужу Джонни, пока одеваюсь в прихожей.

Мы не звонили друг другу ни в тот день, ни на следующий. Я не звонил, потому что не знал, что сказать. Не представлял, о чем Мэдди думала. Она была очень пьяна. Пьянее, чем когда-либо за все время, что мы знакомы. Помнила ли вообще, что произошло? Я-то помнил, и мне было не по себе. Это было болезненное воспоминание – не в физическом смысле, а в эмоциональном. Но по-настоящему больно было все-таки ей. Я понимал, что она не думала обо мне, она вообще ни о ком не думала. Я был просто орудием, бьющимся сердцем и пульсирующей кровью. Мэдди ни слова не сказала. Да и я, если на то пошло, молчал.

Когда мы закончили, она просто натянула на себя одеяло и отрубилась. Я не знал, уйти или остаться – поэтому лежал без сна, не смея пошевелиться, глядел в потолок, слушал, как Мэдди храпит, обдумывал неожиданный поворот событий. Голый, потрясенный, сам не свой от стыда. Потом я не смог все это терпеть и ушел.

Через несколько дней я позвонил и оставил сообщение. Постарался, чтобы оно звучало как можно безобиднее. Как она? Как Джонни? Может, поужинаем в выходные? Я был убежден, что Мэдди стоит возле телефона и слушает, как я наговариваю сообщение, презирает меня. Она не перезвонила.

Я попытался еще раз, через несколько дней. На сей раз Мэдди взяла трубку.

– Привет, – произнесла она. – Прости, не могу сейчас говорить. Опаздываю.

– Позвоню завтра?

– Конечно.

Мэдди повесила трубку прежде, чем я ответил.

Я удивился, услышав, что она куда-то опаздывает. Мэдди редко выходила, разве что с Гарри или со мной. Куда она собиралась? С кем встречалась? Почти сорок лет я знал ее жизнь едва ли не как свою. Теперь ощутил себя отрезанным. Возможно, я выдумываю. Я не мог ничего утверждать, пока не поговорю с ней.

Но когда я позвонил на следующий день, Мэдди не взяла трубку. На следующий день тоже. В конце концов мне надоело оставлять сообщения. Я курсировал между домом и офисом, ища забвения в работе, но неизбежно начинал рассматривать стоявшую у меня на столе фотографию, где мы с Мэдди были вместе. Она давняя, снимал Гарри. Мы стояли на пляже. У меня было больше волос и талия постройнее. Мэдди была точно такой же. Иногда клиенты, заводя светский разговор, спрашивают: ваша жена? Я понимаю, что фотография чужой жены на столе – это странно, поэтому обычно вру, что сестра. Это почти правда, хотя мне часто хочется солгать и сказать: да, моя жена.

Эти несколько недель были самыми печальными в моей жизни. Казалось, меня покинул единственный настоящий друг. Я всегда жил такой четко определенной жизнью, неподвижные звезды моего космоса стояли вокруг Мэдди. Пока у меня была она – по другую сторону стола или на другом конце телефона, – что еще мне было нужно? Но сейчас пустота была очевидна. Я чувствовал себя как потерявший руку пианист.

Вечером я был в клубе – собирался после редкой тренировки и парно́й насладиться заслуженным мартини, когда ко мне за столик подсел один из наших знакомых.

– Как жизнь, Уолт? Не возражаешь, я присоединюсь?

– Конечно нет, – ответил я.

Дьюи мне нравился. Он учился в той же школе, на пару классов младше меня, мы были знакомы и по Нью-Йорку, и по Лонг-Айленду. В отличие от большинства членов клуба, которые сюда являются, спасаясь от жен, я прихожу в поисках компании. Дьюи славный, мы часто сходились во мнениях относительно упадка всего – от уровня новых членов разных клубов, в которые оба ходили, до общей бездарности наших избранных представителей в Олбани и Вашингтоне.

Дьюи сел. Видно было, что ему не по себе.

– Надеюсь, я не перейду границу, если спрошу тебя кое о чем?

– Слушаю тебя.

– Ну, я знаю, ты дружишь с Мэдилейн Уинслоу.

– Дружу.

– Может, это и не мое дело, но я ее видел на днях.

– Вряд ли в этом есть нечто необычное.

– Нет конечно. Я хотел сказать, что видел ее с мужчиной. Мы с Вики пригласили няню и решили, что будет забавно сходить в маленький итальянский ресторанчик, о котором читали. Я этого мужчину не узнал, но это точно не ее муж. Я немного знаю Уинслоу, так он был совсем на него не похож. Гораздо темнее. Я просто подумал, что надо тебе сказать, если ты меня понимаешь.

Я молчал. Другой мужчина? Кто он? Какой итальянский ресторанчик? Я хотел выспросить, но чувство такта меня остановило.

– Ну, Уинслоу разъехались.

– Жаль. Они казались хорошей парой. Она такая красавица, а его я помню, когда он в хоккей играл.

– Да, печальная история.

– Тогда это все объясняет. Извини, что влез.

– Брось. Рад, что смог все объяснить.

Он встал, чтобы уйти.

– Не спеши, Дьюи, – попросил я. – Давай, я тебя угощу.

– Хорошо, – кивнул он. – Мне то же, что у тебя.

В результате я уговорил его со мной поужинать. Беседа крутилась вокруг обычных тем, и к тому времени, как мы поднялись из-за стола, темы почти исчерпались. Мы расстались на улице, договорившись поиграть в теннис, когда станет потеплее.

Пока я шел под дождем домой, мои мысли были заняты новостями. Мужчина? Что, черт возьми, происходит? В другое время я бы позвонил Мэдди и рассказал ей эту сплетню, но сейчас она, во-первых, со мной не разговаривала, во-вторых, сплетня была про нее. Я даже решил пойти к ней, чтобы все выяснить. Несмотря на дождь, мне, видимо, показалось, что это хорошая мысль, потому что так я и поступил. На решение, безусловно, повлияли несколько бокалов мартини и полбутылки кларета.

Когда я позвонил в дверь, в доме горел свет. Было около половины десятого. На звонок не ответили, и я позвонил снова. Глория открыла дверь на цепочке, испуганно выглянула наружу, но успокоилась, увидев меня. Войти она меня, однако, не пригласила и цепочку не сняла.

– Мистер Уолтер, добрый вечер.

– Добрый вечер, Глория. Извини, что так поздно. Миссис Уинслоу дома?

– Нет, миссис Мэдди нет.

– Когда она вернется, не знаешь?

– Нет, мистер Уолтер. Она поздно уходит каждую ночь. И прошлую неделю тоже.

– А с кем?

Глория покачала головой:

– Я не знаю. Разные мужчины. Извините, я пойду спать.

– Прости, что потревожил. Скажешь миссис Уинслоу, что я заходил?

– Да, мистер Уолтер. – Она улыбнулась и поспешно закрыла дверь.

На мгновение мне захотелось остаться и дождаться Мэдди. Но когда она вернется? С кем? К тому же я промок.

Идти было некуда, только домой. К кому еще я мог обратиться? К Гарри? Едва ли. К Нэду и Сисси? Я об этом думал, но сумеют ли они помочь? К Клэр? Глупо. Лежа в постели, я понял, что должен все сделать сам. Найти Мэдди и поговорить с ней. Это единственный выход. Но как?

Однако выяснить, чем занимается Мэдди, если она сама не скажет, невозможно. Разве что следить за ней. Я представил себя в плаще, прячущегося в кустах, как идиот, слишком хорошо понимая, что никогда в жизни такого делать не стану. Но это не означает, что не станет никто другой. Наша фирма иногда пользуется услугами частных сыщиков.

На следующий день я взял у Мэрибет номер агентства, которое на нас часто работало. Ко мне в офис пришел человек по имени Берни. Коренастый, с усами, в пестром галстуке и ботинках на толстой подошве. Прежде у меня не было причин к нему обращаться, но я знал, что он бывший полицейский и за него готовы поручиться мои коллеги.

– Чем я могу вам помочь, мистер Жерве? – спросил он.

– Это личное дело, – пояснил я. – Хочу сразу это оговорить. Поэтому, пожалуйста, выписывайте счета на меня лично, а не на фирму.

– Как угодно, сэр, мне все равно. Что за дело?

– Я хочу, чтобы вы кое за кем проследили.

– За кем же, сэр?

Я протянул ему фотографию Мэдди, стоявшую на столе.

– Ваша жена?

– Нет, мой друг.

Он посмотрел на фотографию.

– Приятная женщина. У вас есть более свежие фотографии?

– Достану. Но она сейчас выглядит так же.

– Хорошо. Так что за ситуация? – Берни сидел, держа на колене открытый блокнот, с ручкой наготове.

– Ее зовут Мэдилейн Уинслоу. Я знаю ее с детства, она мой давний друг. Недавно она рассталась с мужем после двадцати лет брака, и для нее это стало шоком. Несколько недель назад она перестала отвечать на мои телефонные звонки. Это необычно, мы редко не разговариваем или не пишем друг другу раз в три-четыре дня. Приятель рассказал мне, что видел ее в ресторане в центре, она была с мужчиной. Я говорил с няней ее сына, та сообщила, что миссис Уинслоу уходит из дома каждый вечер, с разными мужчинами. Честно говоря, я беспокоюсь – это очень на нее не похоже, и мне нужно убедиться, что с ней все в порядке. Я также беспокоюсь о ее сыне, он мой крестник. Я бы хотел, чтобы вы проследили за ней, выяснили, куда она ходит, что делает и с кем.

– Понял. Нет проблем.

Он положил ручку.

Терпеть не могу, когда мне говорят «нет проблем». Это моя больная мозоль. Когда кого-то нанимаю, это не проблема. Это работа.

– И, разумеется, – добавил я, сделав глубокий вдох, – я уверен, нет необходимости просить вас быть предельно осторожным. Она не должна знать, что за ней следят.

– Конечно.

Потом мы обсудили его гонорар и другие детали. Я пообещал прислать ему по электронной почте свежие фотографии Мэдди и выписал чек на аванс. Берни сказал, что свяжется со мной через несколько дней, если будет о чем докладывать. Его профессионализм меня впечатлил. Мы пожали друг другу руки, и он ушел. Знаю, кому-то покажется, будто я зашел слишком далеко, сунул нос в личные дела Мэдди, но я решил об этом не думать. Единственное, что мне было важно, – это знать, что у нее все хорошо. Несколько дней я ждал. Известий не поступало ни от Берни, ни от Мэдди.

Выходные я провел в тревоге, а в понедельник утром позвонил Берни.

– Я следил за объектом три вечера, – сказал он. – В первый вечер она вышла из дома около восьми. На такси поехала в ресторан в Трайбеке. Там встретилась с мужчиной. Он грек, зовут Яннис Пападакис. Тридцать восемь лет, занимается морскими перевозками. Семейное положение – разведен. Приметы: рост примерно шесть футов, атлетического сложения, шатен, глаза карие, чисто выбрит, особых примет нет. Я пришлю вам его фотографию по электронной почте.

Я никогда о нем не слышал.

– Продолжайте, – произнес я.

– Объект покинул ресторан вместе с Пападакисом сразу после одиннадцати вечера. Оба много выпили. В файле, который я вам вышлю, есть копия счета. Пападакис расплатился картой «Сенчуриэн». Их ждала машина «Кадиллак» последней модели. Он отвез их в квартиру Пападакиса, это недалеко, на Бич-стрит. Объект вошел в квартиру. В три часа ночи объект вышел из квартиры, и «Кадиллак» отвез ее домой. Мне продолжать?

– Прошу вас.

Берни прочистил горло.

– На следующий вечер, в пятницу, объект опять вышел из дома около восьми вечера. На сей раз она поехала на такси в центр, в итальянский ресторан в Сохо, где встретилась с человеком по имени Стивен Амброзио. Возраст – сорок два года, занимается банковскими инвестициями. Семейное положение – холост. Приметы: рост примерно пять футов одиннадцать дюймов, телосложение худощавое, бритая голова, карие глаза, бороды и усов нет, особых примет нет. Объект вышел из ресторана вместе с Амброзио около полуночи, они на такси поехали в квартиру Амброзио на Восточной Шестьдесят восьмой улице. Опять же, около трех часов ночи объект вышел из квартиры и отправился на такси домой. Я пришлю вам имейл с фотографиями Амброзио и копиями счетов. Есть вопросы?

Этого человека я тоже не знал.

– Пока нет. Пожалуйста, продолжайте.

– В субботу за объектом около трех часов заехал на своей машине «Порше» Пападакис. Я проследил за ними до Саутхэмптона, где у Пападакиса загородный дом на Окс-Пасчур-роуд. Припарковаться было затруднительно, поэтому я ограничился несколькими объездами квартала. В районе живет много состоятельных людей, его регулярно патрулирует полиция. Однако мне удалось установить, что объект и Пападакис отправились на вечеринку в дом на Дэниелс-лейн в Сагапонаке. Предположительно там употребляли незаконные вещества. Около часа ночи объект и Пападакис вернулись на Окс-Пасчур-роуд. На следующий день они завтракали в «Нелло» в Саутхэмптоне около часа дня, а потом отправились на Манхэттен. Платил снова Пападакис, могу предоставить копию счета. Объект прибыл домой около пяти часов вечера. Вчера она не выходила.

– Спасибо, Берни, – произнес я. – Очень подробно.

– Вам еще будут нужны мои услуги?

– Да, я хочу, чтобы вы продолжали следить за миссис Уинслоу. Только на сей раз, когда она куда-нибудь пойдет, прошу вас позвонить мне и сообщить, где она.

На другом конце провода воцарилась тишина. Потом Берни сказал:

– Понимаю, мистер Жерве. Я должен уведомить вас, что если вы предполагаете применить к объекту физическое насилие или иным образом нарушить ее права, я буду сочтен сообщником. Я не могу принять в этом участие, сэр.

Я смеюсь:

– Господи, да вы что! Берни, ни о чем таком не беспокойтесь. У меня нет намерения нападать на миссис Уинслоу или нарушать закон. Мне просто нужно поговорить с ней. И раз уж гора не идет к Магомету, Магомету придется идти к горе.

– Хорошо, мистер Жерве. У меня есть номер вашего сотового. Я прослежу за ней сегодня вечером и, если она куда-то выйдет, позвоню вам.

В тот вечер звонка от Берни не было. Однако на следующий вечер мой сотовый звонит вскоре после восьми.

– Добрый вечер, сэр, – говорит Берни. – Объект вышел. Я перезвоню вам, когда она доберется до места.

– Отлично. Спасибо.

Следующие четверть часа я меряю квартиру шагами, сжимая сотовый, гляжу на часы, снова и снова хлопаю себя по карманам, желая убедиться, что бумажник, носовой платок, расческа, щипчики для ногтей и ручка при мне. Когда телефон звонит второй раз, я устремляюсь к лифту, прижимая телефон к уху. Берни сообщает название и адрес ресторана в Уэст-Виллидж. Я вздыхаю с облегчением, что не где-нибудь в Бруклине. Я помню времена, когда выйти вечером к югу от Сорок второй улицы было так же сложно, как побывать на темной стороне Луны. В наши дни самые модные районы Нью-Йорка – те, что когда-то были самыми бедными. Я выхожу из дома. У дверей меня ждет машина, и я называю водителю адрес.

– Объект сидит в кабинке в глубине зала, – докладывает Берни. – Она не с Пападакисом и не с Амброзио. Я пока не установил имя мужчины. Около пятидесяти лет, волосы с проседью, дорогой костюм.

– Спасибо, Берни. Большего мне не потребуется. Если сегодня все пройдет хорошо, можете утром присылать мне счет. Пожелайте мне удачи.

– Удачи.

Около девяти часов я стою у входа в ярко освещенное бистро. Смотрю по сторонам в поисках Берни, но не вижу его. Улицы здесь все еще вымощены булыжником. Но бывшие бойни и торговые здания переделывают в бутики, отели, рестораны и ночные клубы.

Я велю водителю подождать и захожу в бистро. Внутри толпа, представляющая собой поперечный срез молодого стильного Манхэттена. Неряшливые творческие личности в футболках перемешались с молодыми банкирами, повсюду хорошенькие девушки. Я понимаю, почему здесь мало людей постарше. Тут почти ничего не слышно. Направляюсь к бару, проталкиваюсь к стойке. В костюме от Джей Пресс я выгляжу тут неуместно, словно забрел из другого фильма. Вскоре бармен обращает на меня внимание, и я заказываю мартини.

Я оглядываю ресторан в поисках Мэдди, молясь, чтобы она не увидела меня первой. Это сложно, потому что сидячие места от бара не видны. Наконец я ее замечаю. Она сидит в углу с седым мужчиной, как и сказал Берни. Оживленно разговаривает, так бывает, когда она выпьет. Я вижу, что возле стола в ведерке со льдом стоит бутылка вина.

Я сразу опускаю голову, чтобы меня не заметили. Поворачиваюсь спиной и стараюсь изобразить веселье, что мне удается с трудом. Но вскоре меня отодвигает локтем молодой человек в шляпе, который несколько дней не брился. Он заказывает напитки для компании друзей, и я позорно отступаю в угол. Ясно, что тут я больше болтаться не могу. Нужно действовать или уходить.

Я допиваю мартини и решительно ставлю бокал на стойку. Оставляю банкноту в двадцать долларов и двигаюсь в глубь зала. Я отправляюсь не прямиком к столику Мэдди, но притворяюсь, будто пытаюсь отыскать кого-то за одним из столов. Поднимаю подбородок, принюхиваюсь, как заплутавший медведь. Актер из меня плохой, но это и не требуется. Мне нужно убедить только одного человека.

– Мэдди! – восклицаю я.

Она поднимает голову – удивленная, прекрасная. Ее голубые глаза открываются шире.

– Уолтер? Что ты тут делаешь?

Седой мужчина кажется смущенным и явно не испытывает удовольствия от моего присутствия. Не могу сказать, что виню его.

Я наклоняюсь и целую Мэдди в обе щеки.

– Встречаюсь за ужином с клиентом, – объясняю я. – Хотел посмотреть, почему все твердят об этом месте. Но только что получил имейл, что клиент опаздывает.

– Уолтер, позволь представить тебе Ричарда, – произносит Мэдди, указывая на Седого, как будто то, что я встретил ее в бистро с посторонним мужчиной, – самая обычная вещь. Он похож на генерального директора из голливудского фильма. Гранитная челюсть, отличные зубы, густые волосы, золотые часы. При ближайшем рассмотрении я вижу, что ему лет за шестьдесят.

– Рад знакомству, – говорю я, пододвигаю пустой стул и спрашиваю: – Не возражаете?

Я уже сижу, так что им ничего не остается, кроме как сказать «да», иначе это будет грубо. Они пока держат в руках меню, значит, не успели сделать заказ.

– Ничуть, – отвечает Седой, великодушно улыбаясь. – Друзьям Мэдди всегда рады.

– И не просто друзьям, – вставляю я, – а ее старейшему другу. Познакомились совсем малышами, правда, милая? Итак, – игриво продолжаю я, поворачиваясь к ней и глядя на нее в первый раз с тех пор, как сел к ним за столик. – Где ты пропадала? Я пытался тебя поймать, но ты в последнее время очень занята.

Она косо смотрит на меня:

– Да, Уолтер, занята. Прости, что меня было трудно найти.

– Видимо, я искал не в тех местах.

– Уолтер, могу я вас угостить? Что выпьете? – спрашивает Седой.

Он, похоже, принадлежит к людям, которые верят, что лучший способ контролировать ситуацию – это платить.

– Спасибо, Рич. Так мило с вашей стороны.

Я поднимаю руку и прошу официанта принести мне мартини с «Бифитером» – со льдом и цедрой.

– Простите, что встрял в компанию. Вы вообще давно знакомы?

Мэдди молча злобно смотрит на меня.

– Мы познакомились на вечеринке в Саутхэмптоне, на прошлой неделе, – отвечает Седой.

– Саутхэмптон? Хорошее местечко. Давно там живете?

– Лет десять. Купил старую ферму и построил на ее месте дом. Представляете, у них там была всего одна ванная! Риелтор сказал мне, что там жила семья из семи человек. Вот у них по утрам была очередь! – говорит он с отрепетированным смешком.

Я его, конечно же, ненавижу, но отмечаю, что он обаятельный. Я часто сидел за столом с такими, как он, проворачивал их через мясорубку, чтобы получить свой фунт мяса. Я бы мог это делать весь день – или всю ночь. Это все равно что мух бить.

Я улыбаюсь ему дежурной улыбкой и обращаюсь к Мэдди:

– Как Джонни? Давно его не видел.

– У него все в порядке.

– Может, я бы заглянул как-нибудь вечером, повидался с ним, раз уж тебя теперь часто дома не бывает? – говорю я ей и поворачиваюсь к Седому: – Он мой крестник. Ему девять лет. Чудесный мальчик.

Прежде чем он успеет вставить какое-нибудь пустячное замечание о достоинствах девятилетних мальчиков, я снова обращаюсь к Мэдди:

– Я тут выяснил, что у нас есть общие друзья.

– У нас они всегда были, милый, – парирует она.

– Да, но это новые друзья.

– Правда? Я счастлива, что ты заводишь новых друзей. Тебе давно пора расширить круг знакомств.

– Ну, тебе я, судя по всему, того же сказать не могу. Ты охотно заводишь новых друзей.

– Мне многие нравятся.

– Естественно. И судя по тому, что мне рассказывали, ты весьма популярна. Наверное, это приятно. Быть популярной у многих людей. Я слышал, ты чуть не каждый вечер заводишь новых друзей.

– Иди к черту, Уолтер, – цедит Мэдди.

Игры кончились.

– Что происходит? – удивляется Седой.

– Ничего, Рич, – отвечаю я. – Просто дружеские шутки.

– Очень мило, что ты к нам подошел, Уолтер, – произносит Мэдди. – Удивительное совпадение – встретиться с тобой здесь.

– Знаю. Удивительное, – радостно киваю я, глядя в телефон. – Похоже, меня ждут в другом ресторане. Надо мне бежать. – И встаю. – Спасибо за выпивку, Рич. – Я склоняюсь к Мэдди и шепчу ей на ухо: – Ты спятила? – Целую ее и добавляю: – Давай как-нибудь поговорим?

Мэдди сидит выпрямившись и молчит. Она в бешенстве. Это хорошо. Как раз этого я и добивался. По крайней мере, этого тоже.

– Ну, пока. Надеюсь, детки, вы сегодня повеселитесь, – улыбаюсь я.

Я спокойно иду к выходу. У дверей оборачиваюсь и машу рукой. Седой кивает. Он рад, что избавился от меня. Мэдди не реагирует. На безликой улице, где меня никто не знает, я с облегчением выдыхаю. Понимаю, что вспотел, от прохлады ночного воздуха испарина холодит мое тело. Я оглядываюсь, ища свою машину, и направляюсь к ней.

– Спасибо, что дождались, – говорю я водителю.

Он отрывается от своего сотового:

– Нет проблем, сэр. Куда теперь?

«Нет проблем». Опять эта жуткая фраза.

– Пока никуда. Давайте постоим немного.

С заднего сиденья мне хорошо виден вход в бистро. Через десять минут я, к своему удовольствию, вижу, как выходят Мэдди и Седой. Не слышу, о чем они говорят, но язык тела позволяет предположить, что Седой удивлен, разочарован и заискивает. Он пытается понять, что, черт возьми, происходит и как ему спасти вечер. Мэдди, высокая и прямая, подняв руку, чтобы подозвать такси, движется целеустремленно и презрительно, как носовая фигура корабля. Оказывается, поймать здесь такси легко. Их тут кружит с десяток. Одно останавливается перед Мэдди. Она равнодушно целует Седого в щеку и садится в машину, оставляя его на тротуаре недоумевать и мучиться похотью.

Я смотрю на лицо Мэдди, когда ее такси проезжает мимо.

– Все, можем ехать, – говорю я водителю. – Отвезите меня домой, пожалуйста.

3

Я помню, как Джонни появился на свет. Мэдди рожала сорок часов. Около шести вечера у нее раскрылась шейка матки, три часа она тужилась, пока Гарри и медсестра твердили ей, чтобы она дышала и тужилась. Головка Джонни была видна почти все время. Мэдди так тужилась, что у нее под глазами полопались капилляры. Врач вынужден был отправить ее на срочную эпизиотомию. Огромный медбрат держал обезумевшего Гарри, чтобы тот не прорвался в операционную. В конце концов Джонни вынули, покрытого материнской кровью, но дали Мэдди в руки только на секунду, потому что им обоим требовалась медицинская помощь. Джонни сразу увезли в палату интенсивной терапии для новорожденных.

Врач, маленький человечек с немецким акцентом, рассказал им, что у их сына проблемы с сердцем. Врожденный порок, которого не увидели при осмотрах и анализах во время беременности. За ребенком наблюдали, вызывали детского кардиолога; могла понадобиться операция. Гарри был в ярости из-за того, что врач позволил Мэдди тужиться так долго, что это потребовало излишних физических усилий и от матери, и от ребенка, но Мэдди успокоила его одним прикосновением. Все в порядке, сказала она. И, посмотрев на нее, понимая, через что она только что прошла, он больше ничего не смог сказать – просто взял ее руку, поцеловал и посмотрел с любовью, пораженный ее мужеством и силой.

Все это время я ждал и волновался в приемном покое, грыз ногти, сходил с ума и вообще вел себя, как нервный будущий отец. Я всегда ненавидел больницы – вонь, болезни, высокомерие врачей. Это была пытка, но ради Мэдди я готов был вытерпеть ее. Когда все закончилось и Гарри вышел ко мне с мрачным лицом, я с облегчением понял, что мои самые жуткие страхи не сбылись – даже если новости были и не так хороши, как нам обоим хотелось бы.

– У него что-то с сердцем, – сообщил он. – Пока надо держать его в реанимации. Мэдди дали успокоительное, чтобы она уснула.

Всю ночь мы перемещались между реанимацией новорожденных и палатой Мэдди. Я даже предложил подать на врача в суд и вызвался оформить иск. Но Гарри отказался. Его волновал только новорожденный сын, еще безымянный, лежавший в похожей на пузырь кроватке, с маленькой маской на крохотном лице, с электродами на груди, под пищащими мониторами. Голову его покрывал полосатый матерчатый чепчик, глаза были опухшими от внезапности новой жизни. Я не мог решить, кто из них кажется более беспомощным – отец или сын. Гарри тоже был вымотан: прошлой ночью, когда у Мэдди начались схватки, он спал прямо на стуле в ее палате. Он бы спал в больнице и в эту ночь, если бы вообще мог уснуть.

На следующий день Джонни привезли в палату Мэдди и разрешили ей подержать его. Это была уже другая палата, побольше, с потолком повыше. В ней уже стояли несколько букетов. Самый большой – от меня, к нему прилагался огромный плюшевый медведь. С младенцем на руках Мэдди выглядела блаженной, но полумертвой. Я никогда не видел ее такой измученной. Бледная, вокруг глаз синяки.

– Какой он красивый, – вздохнула она.

– Он поправится, – сказал я. – Тут лучшие врачи. Не волнуйся. Они делают все возможное.

– Спасибо, Уолтер.

Медсестра заявила, что нужно отвезти Джонни обратно. При взгляде на лицо Мэдди у меня разрывалось сердце. Я тоже собрался уходить.

– Пока ты не ушел, Уолт, – сказал Гарри, – мы с Мэдди хотим тебя кое о чем попросить.

Они переглянулись, взявшись за руки, потом посмотрели на меня.

– Уолтер, – продолжил Гарри, – думаю, это для тебя будет не слишком неожиданно, но мы бы хотели, чтобы ты стал его крестным отцом.

– Почту за честь.

Я взглянул на Мэдди, надеясь, что в моих глазах отразилась вся мера моей благодарности.

– Если кто и сможет сделать так, чтобы сатана отошел от него, то это ты, – добавил Гарри.

Мэдди протянула мне руку, и я наклонился и поцеловал ее.

– Спасибо, – прошептала она.

– Вы уже решили, как его назвать?

– Да, – кивнул Гарри. – Мы это уже обсуждали какое-то время, но окончательно решили только сегодня утром. Мы назовем его Джон Уолтер Уинслоу.

Я покраснел. Не каждый день лучший друг называет в твою честь своего ребенка или просит тебя фактически стать членом семьи. Я был очень тронут. С тех пор Джонни значил для меня почти столько же, сколько его мать. Я даже основал для него трастовый фонд и назвал своим единственным наследником. Однажды ему предстояло разбогатеть.

А в тот вечер, чтобы отпраздновать, я заказал обед с доставкой в одном из лучших ресторанов города. Был июль, и нам прислали омаров и холодное «Пуйи-Фюме» в ведерках со льдом. Привезли стол, скатерть, столовое серебро и даже официанта, чтобы нам подавать. Все было очень изысканно. Мэдди была голодна, но замучена. Она съела несколько кусочков, отхлебнула вина, но потом извинилась и сказала, что ей нужно поспать. Я пытался сманить Гарри выпить, но он отказался, объяснив, что хочет остаться с Мэдди и Джонни.

Следующие несколько лет были очень непростыми. Джонни постоянно клали в больницу, ему потребовалось несколько операций. Самое страшное время настало, когда ему исполнилось три года. Он упал во дворе нью-йоркского дома, и Гарри пришлось бежать с ним на руках до реанимации.

Возникали и другие осложнения, но у Мэдди, а не у Джонни. Врач отвел Гарри в сторону на следующий день после родов. Роды оказались для Мэдди травмирующими. Она слишком долго тужилась, и новая беременность могла оказаться опасной. Мне очень жаль, сказал он. Гарри мне об этом не сообщил. Рассказала Мэдди, через несколько лет. Я часто размышлял, что было бы, если бы у них появился еще ребенок.

Но я знал, что болезнь ребенка не прошла для Мэдди бесследно. Материнство изменило ее. Оно сделало ее защитницей, не склонной к риску. Джонни стал центром ее вселенной, и она отказывалась сойти с орбиты вокруг него. Но еще все это сделало ее более решительной и самоотверженной, чем прежде. И Гарри находился с ней рядом. Он тогда работал над книгой – той, что должна была его прославить; и они замыкались от мира неделями, были счастливы, живя лишь друг другом. Меня всегда встречали с радостью, как встречают капитана почтового катера смотритель маяка и его семья, – как источник развлечения и новостей из внешнего мира. Но я знал, что они не печалились, когда я отваливал обратно к берегу.

Здоровье Джонни выправилось, и они перестали быть затворниками. Вскоре последовал успех книги Гарри, и он снова позволил себе поддаться своей куда более общественной природе. Он всегда был хорош в толпе – уверен, весел, внимателен, когда нужно. Любил вечеринки. Мэдди они нравились меньше, ей не хотелось оставлять Джонни, поэтому они чаще приглашали гостей к себе. Она делала это для Гарри и для себя тоже. И конечно, же то, что она прекрасно готовила, была красива и умна, оказалось нелишним – люди собирались всегда.

Но когда Гарри находился возле нее, как Джонни, она была очень счастлива. Вероятно, в глубине души боялась, что, если она его не удержит, то потеряет их обоих. И это бы ее убило.

Поэтому я так встревожился, когда она забыла про Джонни. Это была не та Мэдди, которую я знал. Она была нужна Джонни, и мне тоже.

Я звоню ей на следующий день после сцены в бистро. На сей раз Мэдди берет трубку.

– Это был подлый прием, – говорит она.

– О чем ты?

– Прекрати. Ты прекрасно все понимаешь.

– Прости, если расстроил твое маленькое свидание. Он вроде такой славный парень.

– Ты скотина.

– Да ну?

– Да, скотина. Я не знаю, как ты меня нашел, но не верю, будто ты там встречался с клиентом. Ты бы в таком месте с клиентами встречаться стал не раньше, чем за демократов голосовать.

Правда. Не стал бы. Но я не собираюсь сознаваться.

– Ну, судя по всему, мы оба открыты новому. Место и не в твоем вкусе, скажем прямо.

– Моя жизнь очень изменилась, – после паузы произносит Мэдди.

– Если изменилась твоя, значит, и моя тоже.

– Я этого не хотела.

– Я тоже.

– Да, я хожу на свидания! – Теперь она злится. – Я разъехалась с мужем. Гарри трахает Клэр. Почему я должна сидеть в курятнике? Разве мне нельзя тоже повеселиться?

– Конечно, тебе должно быть весело. Я просто знаю, что тебя почти не бывает дома. Разве это хорошо для Джонни? У него тоже непростое время. Ты ему нужна больше, чем когда-либо.

Пока о нашей ночи вместе речь не заходила. Я не собираюсь поднимать эту тему, и Мэдди, похоже, тоже. Я просто мечтаю, чтобы все опять стало, как прежде.

Она вздыхает:

– Я хочу уехать ненадолго.

– С Джонни?

– Нет, у него школа. Он может пожить с Гарри. Это будет хорошо для них обоих.

– Ты уверена, что это – лучший выход?

– Нет, не уверена. Но если останусь сейчас в Нью-Йорке, то сойду с ума.

– Хочешь уехать одна?

– Да. Не желаю никого видеть. Уехать куда-нибудь, сидеть на пляже и думать о том, что, черт возьми, мне делать дальше. В Мексику, например. Хочу, чтобы была зеленая соленая вода. Чистая и прозрачная зеленая соленая вода, и ничего, кроме нее, между небом и песком.

Мне становится легче.

– Неплохой план.

– Я не прошу твоего одобрения, иди к черту.

– Я могу помочь?

– Да. Пожалуйста, навещай Джонни. Конечно, Гарри о нем хорошо будет заботиться. Я просто хочу, чтобы Джонни знал: в его жизни есть и другие люди, которые его любят.

– С удовольствием. Сколько ты будешь отсутствовать?

– Несколько недель. Я бы хотела исчезнуть на год, но понимаю, что невозможно.

– Когда ты собираешься ехать?

– Если смогу, то, думаю, на следующей неделе. Чем скорее, тем лучше. Когда вернусь, можем открыть дом. Я знаю, как Джонни любит там бывать. Поверить не могу, что уже опять наступает лето. Господи, ну и год выдался!

Вечером перед отлетом Мэдди Гарри приходит в особняк из бурого песчаника, чтобы забрать Джонни. Я, естественно, спросил, хочет ли она, чтобы там находился я. К моему удивлению, она ответила, что это необязательно – но на следующее утро, позвонив из аэропорта попрощаться, рассказывает, как все прошло. Я уже попросил ее дать мне какие-то контакты. Мне не нравится, что я не буду знать, где она.

– Было приятно с ним повидаться. Даже странно, – говорит Мэдди.

Это первый раз, когда она по-человечески отзывается о Гарри после известных событий. До сих пор Мэдди высказывала лишь презрение.

– В смысле?

– Он так мило себя вел. И дал мне свой старый медальон со святым Христофором. Тот, что всегда надевает, когда летает. Сказал, что хочет, чтобы он был у меня.

– Ты его взяла?

– Конечно. Гарри знает, как я боюсь летать.

– О чем еще поговорили?

– О Джонни. Я ему заявила, что не хочу, чтобы Джонни встречался с Клэр.

– Как он отреагировал?

– Согласился. Потом снова пытался просить прощения.

– А ты?

– Сказала, что не хочу это обсуждать.

– Еще о чем-нибудь побеседовали?

– О Мексике. Знаешь, это одно из немногих мест, где мы не были вместе. Наверное, поэтому я и захотела туда поехать. Мы выпили вместе, посидели в гостиной. Знаешь, неожиданно уютно оказалось. Гарри сказал, что с книгой у него лучше. Забавно, он меня даже рассмешил. Ты же знаешь, какой он, когда разойдется. Никто лучше Гарри не умеет рассказывать анекдоты – я, хоть и обещала себе, что не поддамся его чарам, опять валялась от смеха. Я так на него злилась, что не верила, что у него это получится, а у него получилось. Я на секунду даже забыла, что́ он натворил и из-за чего я была так на него зла. И Джонни тоже выглядел таким счастливым…

– Ты передумала? – интересуюсь я.

– Что?

– Насчет развода?

– Ох, не знаю. Разве это не нормально? Я читала, что так часто бывает. На полпути начинаешь сомневаться, размышлять, правильно ли поступаешь. Мы быстро выбрасываем свою жизнь за борт. Вот мой отец пытался поиметь все, на чем была юбка, независимо от того, женат он был или нет. Но жены от него уходили не поэтому. В жизни бывает так одиноко.

Я знаю это лучше многих.

– Ты его все еще любишь?

– Я провела с ним последние двадцать лет своей жизни. Странно, что его нет рядом. Иногда я по нему скучаю. Правда. И Джонни, конечно, тоже. Он так воодушевился из-за того, что будет жить с Гарри, что я почти обиделась. Спросила его, станет ли он по мне скучать, и Джонни ответил «конечно», но я видела, что он ждет не дождется, когда уедет с отцом.

Мэдди смеется.

– Так что ты будешь делать?

– Пока ничего. Поеду в Мексику. Там подумаю обо всем и, надеюсь, смогу понять, куда двигаться дальше. Я вернусь через пару недель.

– Ладно, удачи тебе!

– Спасибо, Уолтер. Спасибо за все. Ты столько от меня вытерпел. Не знаю, как бы я справилась без тебя. Я тебя люблю. Ты единственный мужчина, который меня ни разу не бросил.

– Я тоже тебя люблю, – отвечаю я, но вкладываю в эти слова иной смысл.

Представляю, какое лицо было у Клэр, когда она услышала новости. Гарри повел ее обедать в маленькое бистро рядом с домом. Наверное, они выпили по паре мартини, потом заказали салат фриссе с беконом, стейки с картофелем и бутылку красного вина. Клэр была счастлива, наслаждалась тем, что они пошли куда-то вместе. В последнее время это случалось редко. Она даже попросила Гарри ждать ее в ресторане, чтобы успеть зайти домой и переодеться.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, надеюсь, ты не будешь против, – говорит он. – Джонни поживет со мной несколько недель. Мэдди уезжает. Вчера она позвонила мне. Джонни она с собой не берет.

– А что в этом плохого? – удивляется Клэр. – Я с удовольствием помогу присматривать за Джонни. Он замечательный.

– Прости. Я не уверен, что тебе следует встречаться с Джонни. Мы с Мэдди это обсудили.

– Вот как, обсудили… И что же ты сказал? Ты вообще за меня вступился?

Его удивляет ее внезапная злость. Но, вообще-то, удивляться нечему.

– Все было не так, – говорит он, пожимая плечами, и режет стейк.

– Да ну? Предполагается, что я просто исчезну на три недели, пока Мэдди не вернется?

– Это не так уж долго.

– Дело не в этом.

– А в чем? Ты считаешь, что я должен был поставить твои интересы выше интересов сына? Ты меня достаточно хорошо знаешь, чтобы понимать, что я так никогда не поступлю. И потом, у меня что, был выбор? Я должен делать все, чтобы судья предоставил мне равные права в отношении Джонни, если будет развод.

– А ты не хочешь развода?

Вопрос его ошарашивает.

– Конечно, не хочу.

Клэр смотрит на него в изумлении.

– Что?

Он поднимает на нее вопросительный взгляд.

– Ты все слышала. Я не хочу разводиться. Не хочу терять свою семью. Извини, если это не то, что ты хотела услышать, но это правда.

– Значит, все остальное – ложь?

– Нет. Не надо выворачивать мои слова. Ты мне очень дорога. Но я надеялся, что ты понимаешь, каково мне сейчас.

Клэр опускает голову и прикусывает губу. Потом спрашивает:

– А как же я? Я устала, Гарри. Я тебя люблю, но мне нужно знать, что и ты меня любишь.

– Мы об этом уже говорили. Ты знаешь, что я люблю Мэдди и Джонни. Они – моя жизнь. Я совершил ошибку, Мэдди меня ненавидит, но я все сделаю, чтобы их вернуть. Прости, если давал тебе повод думать иначе.

Она смотрит в сторону.

– Какая я дура! – восклицает Клэр.

– Зачем ты это говоришь?

– Думала, ты предпочтешь меня Мэдди. Когда она потребовала развода, я считала, что у меня есть надежда. Но теперь, хотя ты ей и не нужен, она тебе все равно нужна больше, чем я.

– Да.

В ее глазах вспыхивает ненависть.

– Ты умеешь только брать, Гарри. Ты никогда не думаешь ни о чем, кроме своих желаний. Ты не думаешь о том, чего хотят другие, или о том, как твои поступки на них скажутся. Я знаю, ты ни секунды обо мне не думал, когда говорил с Мэдди. И знаешь, каково мне? Я себя чувствую полным дерьмом.

– Мне жаль.

– Жаль? Это все, что ты можешь сказать?

– Мы говорим о моей семье. Мы были счастливы, пока…

– Пока что? Ты хотел сказать, пока я не пришла и все не разрушила?

Он открывает рот, но понимает, что нет смысла говорить.

– Проехали, – усмехается Клэр, поднимаясь. – Раз уж ты мечтаешь провести следующие три недели с Джонни, почему бы тебе не начать прямо сейчас?

– Неплохая, в сущности, мысль.

– Что?

Он вздыхает.

– Видимо, нам не следует больше встречаться. Я об этом много думал в последнее время. Ты замечательная, но я по-прежнему люблю жену. Я должен сделать все, чтобы спасти свой брак и семью. И к тому же ты ведь молода. Ты действительно думала, что из этого что-нибудь выйдет?

Клэр смотрит на него, не веря своим ушам, а потом тихо произносит:

– Скотина.

– Клэр…

Она поспешно хватает пиджак и сумочку.

– Прости, – снова говорит он, но не делает ничего, чтобы ее остановить.

Они смотрят друг на друга, как чужие.

Гарри наблюдает, как она выходит из ресторана, на столе перед ним стоят остатки ее обеда. В бокале недопитое вино. Салфетка брошена на стол. Он уже готов встать и побежать за Клэр, но вместо этого подзывает официанта и просит счет. Посетители за соседними столиками, слышавшие их разговор, возвращаются к еде.

Гарри допивает вино, оставляет деньги. Дает щедрые чаевые, отсчитывая драгоценные для него банкноты.

Выйдя из ресторана, он направляется в сторону дома Клэр, отчасти по привычке. Она пока не дала ему ключ. Он думает, что мог бы позвонить в домофон. Сказать ей, что передумал, и надеяться на щелчок, с которым откроется дверь, на знак, что он прощен и может снова зайти к ней. Но доходит до ее крыльца и останавливается. Ноги у него словно свинцовые. Гарри нажимает кнопку звонка. Никто не отвечает, и он вздыхает с облегчением. Отходит к краю тротуара и смотрит на окна Клэр. Света нет. Ее нет дома.

Гарри заходит в бар на углу. Узкий, полутемный. Заказывает виски. Пьет, глядя на себя в зеркало. Его переполняет гнев. Гнев на самого себя. Что он, черт возьми, сделал? О чем думал? Почему он здесь вообще? У него было столько любви, а он ее всю промотал. Наверное, Клэр права. Он слишком много брал и обратно уже ничего не получит. Но нужно попытаться.

Гарри допивает виски и выходит, снова поворачивая к дому Клэр. Смотрит вверх, видит, что света по-прежнему нет. Его квартира за много кварталов отсюда, и на улице пока еще холодно, но он пока не готов лечь спать. Гарри поворачивается и идет в противоположную сторону, гадая, вернется ли сюда когда-нибудь.

4

Отец мой умер, если переиначить старую фразу, внезапно, а потом постепенно. Накануне Дня благодарения мне на работу позвонила мать.

– Отцу нехорошо, – сообщила она. – Его только что увезли на «Скорой» в больницу Саутхэмптона. Тебе нужно приехать.

Я понял, что дело серьезное. Никого в те времена не клали в больницу Саутхэмптона.

– Что случилось? Что с отцом?

– У него был приступ. Ему в последнее время нездоровилось. Я нашла его на полу в кухне и позвонила 911.

– Еду.

Я собирался появиться на следующее утро, чтобы пообедать с ними в День благодарения. Семейная традиция. К двум часам обычно собирались выпить несколько родительских друзей, а потом мы садились к столу и ели птицу, которую готовила Женевьева и подавал Роберт. После индейки, но до десерта, к которому Женевьева всегда пекла множество пирогов, мы одевались и шли пройтись до океана, нагулять аппетит. На следующий день родители обычно уезжали во Флориду, и дом запирали до апреля.

В прежние времена Мэдди, ее брат, Джонни, их отец и его жена иногда присоединялись к нам, но на этом обычно настаивал я. Мама не очень любила мистера Уэйкфилда, думаю, она знала, что он пьет, но была слишком хорошо воспитана, чтобы говорить об этом – по крайней мере, при мне. Когда они приходили, мама всегда ставила самые маленькие бокалы для вина и доставала только одну бутылку из погреба. Похоже, отец Мэдди знал, в чем дело. Он был слишком умен, чтобы не понимать. Что до моего отца, то он мог найти что-нибудь хорошее в любом человеке, и, коль скоро они были соседями с детства, – хотя мой отец был старше почти на десять лет, – им всегда было о чем поговорить. А мистер Уэйкфилд бывал очень занимателен, пока не напивался; напившись, он делался злой, как аспид. Они перестали к нам приходить в тот год, когда продали большой дом – это было на следующий год после смерти бабушки Мэдди, но к тому времени мы с Мэдди уже поступили в Йель.

Поговорив с матерью, я повесил трубку и пошел к начальнику, преждевременно стареющему карьеристу, которого недавно повысили до партнера. Он каждый день ездил на работу из Манхассета. Я в ту пору был молодым сотрудником и собой не распоряжался. Мы работали над важным контрактом, каждый день засиживались в офисе за полночь уже не первую неделю. Я объяснил, что случилось, начальник вздохнул и нехотя сказал, что мне надо ехать. Смерть – по-прежнему одна из немногих вещей, которые юристы уважают больше, чем интересы клиента.

У меня тогда была старая зеленая «Ауди», я гнал ее до самой больницы. Уже начался предпраздничный исход, поездка отняла у меня больше времени, чем я думал. Это было еще до того, как все обзавелись сотовыми телефонами, и я не знал, как обстоят дела, когда парковался перед больницей.

Мать сидела в приемном покое с невозмутимым видом. Ни волосок из прически не выбился. Уверен, позвонив мне, она аккуратно выбрала подходящий к случаю костюм, серьги, сумочку и туфли, села за стол и написала своим четким наклонным почерком инструкции для Женевьевы на время своего отсутствия. Только после этого она могла позволить Роберту отвезти ее в больницу на большом старом «Кадиллаке».

– Как он? – спросил я, дежурно поцеловав ее в мягкую старую щеку.

От нее, как всегда, исходил еле уловимый аромат «Шанель № 5».

– Его наблюдают. Лично главный врач.

Иначе и быть не могло. Мои родители щедро жертвовали на больницу.

Мать остановила проходившую мимо медсестру и попросила ее вызвать врача, чтобы он объяснил мне, что произошло. Сделать это было сложнее, чем кажется на первый взгляд, но мать всегда это умела. Медсестры, официанты, стюардессы, таксисты, чиновники. Ее манера говорить и держаться заставляла слушаться даже тех, кто в большинстве случаев прошел бы мимо, не подумав остановиться. Вероятно, свою роль сыграло и то, что она была дочерью генерала.

Мой отец был куда мягче. Высокий, серьезный, добродушный. На каминной полке у меня стоит его фотография. Там он старшекурсник. Красивым его никто бы не назвал, но у него было уверенное лицо и широкие плечи гребца.

Когда мои родители поженились и завели меня, они были старше большинства пар в те годы. Думаю, их брак был счастливым. Мать играла в бридж и управляла их жизнью, отец работал в одном из крупных банков на Уолл-стрит, где его уважали за проницательность в отношении доверителей и честность. Он много ездил по делам, мать обычно сопровождала его. Какое-то время отец даже работал заместителем главы казначейства при Никсоне. Один из старших партнеров в моей фирме, который знал отца много лет, вскоре после того, как я устроился на работу, сказал мне:

– Всегда восхищался вашим отцом. Он был очень обязательным человеком при множестве необязательных людей.

Было тяжело видеть его на больничной койке, без сознания, с кислородной маской на лице, с трубочками капельниц в неожиданно худых бледных руках и катетером, – при батарее мигающих машин на заднем плане. Отец так заботился о том, чтобы достойно выглядеть, надевал галстук даже по воскресеньям, всегда заправлял рубашку, играя в теннис, и, по-моему, ни разу не выругался, даже если его подрезали на дороге. Ему была бы невыносима мысль, что его истыкали и продырявили чужие люди. Я был даже рад, что ему ввели снотворное.

– Мы не можем определить, что явилось причиной приступа, – сказал мне главный врач. – Провели ряд исследований, сделали рентген и томографию. Пока однозначного диагноза нет. Ваша мать сообщила нам о его диете, режиме дня и нагрузках. Мы получили по факсу его карточку от лечащего врача с Манхэттена, но пока ничего не выявили.

– Но что-то же вы можете сказать?

– Мы продолжим исследования. Пока лучше поддерживать его в лекарственной коме.

Мы с матерью поужинали дома, еду нам подавали встревоженные Женевьева и Роберт. После возвращения из больницы мать обзвонила немногочисленных гостей, которых ждали завтра. Я слышал, как она говорила в кабинете рядом с гостиной:

– Мне так жаль. Но, боюсь, мы вынуждены отменить завтрашний обед в честь Дня благодарения. Я понимаю, что делаю это в последнюю минуту, но бедному Хью нездоровится, нам пришлось отвезти его сегодня утром в больницу Саутхэмптона. Да. Спасибо, что понимаете. Нет, нет, прошу вас, не нужно ничего присылать. Я уверена, через несколько дней он будет дома, здоров как бык.

Щелк.

– Как ты, милый? – спросила мать за столом, сделав ударение на местоимении. – Есть новости?

Я оторопел от ее вопроса. Муж, с которым она прожила тридцать лет, лежал в больнице, возможно, умирал, а она… Я хотел сказать ей, что думаю на самом деле, но вместо этого ответил:

– Новостей нет, мама. Много работы, но этого следовало ожидать.

– А девушки?

– Увы.

Она вздохнула.

– По телефону ты упомянула, что папе несколько дней нездоровилось. У тебя есть соображения по поводу того, что с ним происходило, и может ли это быть связано с приступом?

– Доктор Маршалл сказал, что анализы ничего не показали, насколько я знаю, он и тебе заявил то же самое. Зачем строить догадки? Мы с тобой не профессиональные медики.

– Да, но мне хотелось узнать, сообщила ли ты врачам хоть что-то, что поможет понять, из-за чего отец в больнице.

Она пожала плечами:

– Я рассказала врачам все, что знаю. Уверена, тебе не нравится, когда сторонний человек пытается учить тебя выполнять твою работу – врачам это тоже вряд ли приятно.

Отец продолжал медленно умирать. День благодарения прошел безрадостно. Мы были с матерью вдвоем. После обеда я отправился на нашу традиционную прогулку, на сей раз один. Было холодно, я повязал шарф, от ветра меня защищал твидовый пиджак. Я долго стоял и смотрел на волны, молясь мысленно о выздоровлении отца. Утром я уже молился вслух вместе с матерью, когда мы были на праздничной службе в часовне Святого Луки. К тому времени новость облетела весь приход, в котором многие были товарищами отца по клубу. Священник, стоя в дверях в длинном белом стихаре, тепло пожал нам с матерью руки, заверив в своих самых искренних чувствах и пообещав помолиться.

Друзья матери были не так внимательны.

– Ох, Элизабет, – говорили они, толпясь вокруг нас.

Дамы постарше были одеты так же, как мать. Тощие, с искусственными волосами. Мужчины в блейзерах, твидовых пиджаках и клубных галстуках, многие с палочками и слуховыми аппаратами. Мужчины держались поодаль, когда их жены пробирались сквозь толпу. Я их не винил. Их, наверное, чертовски удручало, когда один из них выбывал, и приходилось гадать, кто следующий.

В пятницу приехали специалисты с Манхэттена. Нефрологи, неврологи, кардиологи, даже эксперты по тропическим инфекциям.

– Ваш отец в последние полгода бывал в Бразилии? – радостно спросил меня один из них.

На следующий день отец пришел в себя, но был слаб и сбит с толку. Я находился поблизости, когда он очнулся, я каждую ночь проводил рядом с ним, зная, что он сделал бы для меня то же, спал бы на стуле.

– Уолт, – сказал он, и в глазах его мелькнул испуг, – что, черт возьми, происходит?

– Ты в больнице Саутхэмптона, папа. У тебя дома был приступ. Тебе давали снотворное.

Я видел, что он пока не все понимает, поэтому повторил свои слова.

– Ты здесь со среды.

– Со среды? А сегодня какой день?

– Суббота.

Отец посмотрел в сторону.

– Господи, – произнес он, когда реальность происходящего начала его подавлять. – А что с мамой? Она как?

– Все хорошо, папа.

Он похлопал меня по руке. Казался таким маленьким и бесцветным. Не отец, а его бледная тень.

– Уолт, можешь попросить медсестру, чтобы мне принесли воды? Очень хочется пить. – Он провел рукой по лицу. – И еще мне надо побриться. Я, наверное, на бродягу похож.

Следующие несколько дней у него случались моменты просветления, но врачи старались держать его на успокоительном. Каждое утро я ездил домой принять душ и позавтракать, а потом, если только у матери не было для меня поручений, возвращался в больницу. Разумеется, я возненавидел это место; так родилось мое отвращение ко всему, связанному с медициной. Все было так угнетающе: запах дезинфекции и смерти. Одинокие люди, ставшие на якорь в этих безликих помещениях, мерцание телевизоров, кашель и стоны из-за занавесок, врачи и медсестры, группами проходящие по коридорам под лампами дневного света. Недостаток информации, высокомерие – и, какими бы учеными и опытными они ни были, врачи по-прежнему не могли выяснить, что произошло с моим отцом.

Мне часто казалось, будто от анализов ему становится хуже. Врачи продолжали пробовать разные лекарства, от многих из которых у него ускорялся пульс, или накачивали его растворами, чтобы сканеры могли выполнить свою работу. Хуже всего для меня было то, что постоянно объявлялись новые врачи, очень молодые. Они просматривали историю, снова и снова задавая мне одни и те же вопросы. Сколько он пил? (Немного.) Он курил? (Бросил много лет назад.) Занимался спортом? (Несколько раз в неделю.) У них в семье были сердечные заболевания? (Мы не знали.) Он бывал в последние полгода в Бразилии?

Все это повторялось опять и опять. Это было невыносимо. Я гадал, что означают каракули и иероглифы в истории болезни? Почему врачи не советуются друг с другом? Если бы мы так относились к своей профессии, если бы юристы, работающие над одной сделкой, не общались, а постоянно задавали клиентам одни и те же вопросы, то наступил бы хаос. Я это не всерьез, конечно. Но сейчас, столкнувшись с кризисом, врачи выказывали меньше профессионализма, чем мастер, который приходит в офис чинить ксерокс.

Мой отец был стоиком. Он родился и вырос во времена Великой депрессии с осознанием лишений, которые пережили большинство его соотечественников, хотя семейное богатство защитило его от бремени основного удара. Он пошел во флот после Йеля. Время было послевоенное, и отца, с его знанием языков – в семье была французская гувернантка и немецкая фройляйн, к тому же они с родителями провели несколько лет за границей, – взяли переводчиком к адмиралу Шерману, который в то время командовал флотом. После отставки он поступил на службу в банк. Я не могу припомнить, чтобы отец хоть раз за все те годы повысил голос или высказался неодобрительно о чем-то, кроме политики и команды «Янкис».

Тем большее потрясение я испытал однажды днем в больнице. Я пытался работать – мне прислали из офиса бумаги на рассмотрение, – когда отец позвал меня.

Я склонился к нему, и он посмотрел на меня безумными глазами – таких у него я прежде не видел.

– Ты должен забрать меня отсюда. Иначе я тут умру.

Я смотрел на отца, стараясь понять, вполне ли он адекватен. Может, ему приснился кошмар? Выражение его глаз убеждало меня, что он говорит всерьез. Я чувствовал себя совершенно беспомощным. Смотрел на трубки, тянувшиеся к его телу, и подумать боялся, к чему приведет попытка отсоединить хотя бы одну из них. И как я мог его забрать? Вынести на руках? Я представил, как мы вдвоем ковыляем по коридору, расталкивая охранников, держась за стойку для капельниц. Позволят мне взять инвалидное кресло или просто вывезти его на каталке? А что потом? Отвезти оттуда домой? Как? В «Кадиллаке»? В своей «Ауди»? Нам разрешат воспользоваться «Скорой»? Я сознавал, что даже размышлять о подобных действиях абсурдно, но все-таки думал об этом. Я был готов на все ради отца, но этого сделать не мог. Я сам не хотел, чтобы он оставался в больнице, но увезти его оттуда казалось верхом безответственности.

– Папа, прости, я не могу забрать тебя отсюда. Тебе нужно остаться. Врачи делают все возможное.

– Я тебе не верю. Они меня убьют. Ты должен меня забрать.

– Папа, никто не пытается тебя убить.

Он схватил меня за руку:

– Пожалуйста!

– Прости.

– Иди к черту, – сказал он, пробуя сесть.

Отец был старым и хрупким, но силы у него были. Мне пришлось держать его за плечи, чтобы не дать ему встать с кровати.

– Папа, тебе нужно лежать.

– Ты мне не сын. Пусти.

Я его не послушался и позвал медсестру. Она сделала ему укол успокоительного, хотя отец отбивался от нас. Через несколько секунд он уснул.

На следующий день отец опять выглядел нормально. Сидел в постели с ясными глазами; когда я вошел, его брили. На столе стоял поднос с остатками завтрака, он впервые поел твердой пищи с тех пор, как его положили в больницу.

– Доброе утро, Уолт, – произнес он, очень довольный собой. – Сделай мне одолжение. У меня на следующей неделе заседание правления, нужно, чтобы прислали бумаги. Можешь это устроить?

Подобный поворот событий меня воодушевил. Врачи до сих пор не выяснили, что с ним было и вызвало приступ, но и они вздохнули с облегчением. Мне сказали, что если он будет поправляться такими темпами, то его переведут из интенсивной терапии в обычную палату. Я провел день с ним, мы смотрели по телевизору футбол. Отец иногда начинал дремать, но живо интересовался тем, что произошло в мире и что он пропустил. Я сохранил номера «Уолл-стрит джорнал» за прошлую неделю и принес их ему. Это его очень обрадовало. Отец заявил мне, что нет необходимости оставаться с ним на ночь. Я был благодарен за возможность поспать в своей постели, вообще в постели, просидел у него до восьми часов вечера. Впервые с тех пор, как был ребенком, поцеловал отца на ночь.

По его настоянию я вернулся на следующий день в офис. Днем мы говорили с отцом по телефону. Он сказал, что если все пойдет хорошо, то его через несколько дней выпишут. Сообщил, что мать заказала билеты во Флориду, позвонила экономке и продиктовала, что нужно купить. Это был наш последний разговор.

В четыре часа утра у меня в квартире зазвонил телефон. Я опять работал допоздна, но выпрыгнул из постели после первого звонка. На том конце провода я услышал голос матери:

– Папа умер.

Я стоял посреди спальни, не в силах ничего понять.

– У него был сердечный приступ.

Я подавил желание закричать или заплакать и произнес:

– Мои соболезнования, мама.

– Медсестра сказала, что ему не было больно. Тебе придется вернуться сюда.

Похороны состоялись в субботу. Мэдди не смогла прийти, потому что Гарри в то время служил в Калифорнии, но вечером позвонила мне. Я рассказал ей, как отец просил забрать его из больницы и теперь я чувствовал себя виноватым, что подвел его, что, если бы я его увез, он мог бы сейчас быть жив. Мэдди сказала мне, чтобы я об этом не думал, потому что человек, который меня об этом просил, был не совсем мой отец. Это был кто-то другой. Ее отец к тому времени уже побывал в нескольких клиниках, и она знала, каково общаться с человеком, которому дают психотропные препараты.

Я немного успокоился, но заноза так и засела в мозгу. Я очень любил отца и злился на врачей – которые, как я думал, не найдя, в чем причина болезни, убили его. Дело не в том, что они не старались изо всех сил. Просто все их силы были недостаточны.

Мать умерла через два года. Тоже от сердечного приступа, но при менее драматичных обстоятельствах, чем отец. Однажды утром во Флориде Женевьева принесла ей завтрак, а мать не проснулась. Я всегда думал, что для нее это была идеальная смерть.

Мне тогда было тридцать лет, я унаследовал дом и много чего еще. Сказал Женевьеве и Роберту, что буду рад, если они предпочтут остаться в доме на полном жалованье, но мне не будут нужны их услуги в той же степени, что родителям. Они остались на несколько месяцев, чтобы помочь мне разобрать в квартире родителей и привести в порядок дом на Лонг-Айленде. Но они сами были немолоды и, благодаря значительной сумме, оставленной им родителями, решили вернуться в свою деревню под Лозанной. Они являлись частью моей жизни, и я жалел, что они уезжают. Несколько лет назад я ездил к ним, мы до сих пор обмениваемся открытками и подарками на Рождество.

Смерть отца не заставила меня сильнее осознать собственную смертную природу – вместо этого я стал избегать врачей. До тех пор я ответственно посещал врача каждый год. Даже тогда холестерин у меня был высоковат, да и вес сбросить не мешало бы, но в остальном здоровье у меня было крепкое. Но врачи чем-то похожи на священников – они претендуют на обладание тайным знанием, которое пропитывает их безосновательным чувством собственного превосходства. К тому же большинство из нас обращается к ним лишь тогда, когда все остальные возможности исчерпаны.

5

Я получил от Мэдди письмо:

Дорогой Уолтер!

Не верится, что я здесь раньше не бывала, мне кажется, будто я знаю это место всю жизнь. Тут очень красиво. Мексиканский залив, зеленый и ленивый, тянется до самого горизонта. Песок белый и чистый. Маленькие рыболовецкие катера уходят на рассвете и возвращаются после полудня. Сияющее синее небо иногда подергивают облачка, а ночами здесь миллионы звезд. Я живу в небольшом отеле на Юкатане. В день приезда я отправилась на пятизвездочный курорт, где у меня был забронирован номер, и когда увидела местную публику, идеальный газон и необязательные фонтаны, постройки, якобы в стиле майя, и безмолвный вышколенный персонал, поняла, что мне надо уносить оттуда ноги. Спросила водителя, есть ли здесь что-нибудь менее формальное, и он отвез меня по грунтовой дороге в небольшой отлив, рядом с пляжем, где во дворике была привязана к шесту собака – она залаяла, когда мы подъехали, – и кругом ходили куры и козы. Хозяйка отвела мне симпатичную комнату с балконом, выходящим на море, и ванной в коридоре. Кондиционера здесь нет, обслуживания в номере тоже, но есть маленький бар и ресторан, там подают необыкновенно вкусных креветок. Их в прямом смысле только что вытащили из моря – и сварили с чесноком, кинзой, лаймом и халапеньо. Пальчики оближешь. Запиваешь их холодным «Текате» – и целый день бы ел.

Ну, не все так идеально. Тараканы тут размером с кошку, временами очень неприятно пахнет, комната моя не пугает чистотой, а днем невероятно жарко. Я точно знаю, что в любую минуту могу свалиться с поносом, каждый мужчина выглядит как возможный насильник, сейфа нет, и готова поспорить, мой кошелек и паспорт вот-вот украдут. Хозяйка, веселая женщина по имени Соня, которая еще и готовит, говорит, чтобы я не волновалась, но, когда я гуляю по пляжу, за мной увязывается толпа воздыхателей.

Но я все равно гуляю по пляжу. Больше заняться особо нечем, и это прекрасно. Я подумывала, не нанять ли рыбачью лодку на день, но Соня сказала, что шкипер, которому она доверяет, в отъезде. Когда вернется? Она точно не знает. Может, к концу недели. Я уже поняла, что надо было взять напрокат машину, но, когда я заказывала билеты, это казалось лишней тратой денег. Однажды я наняла водителя, который отвез меня в Чичен-Ицу, это руины большого города майя неподалеку. Ошеломляющее место. Я никогда не была на руинах давно погибшей цивилизации. В Европе просто строят поверх всего, а в Штатах нет ничего настолько древнего. Но Чичен-Ица древняя, и она мертвая, ее культуры и народа больше нет, как нет шумеров или хеттов. Поразительно, эта цивилизация процветала тысячи лет, выстроила такой прекрасный город, а потом из ниоткуда является кучка испанцев с ружьями и доспехами и – фрр! все заканчивается меньше чем за сто лет. Сердце рвется, как подумаешь обо всех, кто тут жил, о детях, семьях, воинах и жрецах, – да, даже о тех, кто приносил в жертву людей, – и вдруг все потерял. Жизнь, дом, культуру, язык. Все исчезло. Сгинуло. Остались одни руины вроде этих и кое-какие потомки, чьи предки спрятались в джунглях, спасая свои жизни, много веков назад, и вышли, когда все минуло в прошлое, кроме их страха.

Я молодец, что приехала сюда. Знала, что нужно сбежать из Нью-Йорка. Ты был прав. Я сходила с ума. Я не склонна к саморазрушению. Я выросла, глядя на саморазрушение, отец превратил его в род искусства, но я всегда боролась. И все-таки понимала, что оно во мне живет, это желание потерять контроль, отдаться ярости и отчаянию. Бросить все, что для меня важно, просто потому, что я могу, и потому, что однажды я проснулась и поняла, что все кругом – ложь.

Я чувствую себя немного как майя. Мне было так спокойно в центре моего маленького мира, я верила, что могущественна и защищена, а потом явилось нечто безжалостное и снесло мою крепость. Кто в такую минуту не начнет себя разрушать? За что было бороться? Разве не так бывает, когда рушится цивилизация? Начинается мародерство. Моя культура тоже лежит в руинах, и все казалось мне безнадежным. Какое значение имело во вселенском масштабе то, что произошло со мной? Я надеялась, что смогу как-то проскользнуть по жизни, веря, что меня не тронут? История полна подобных самообманов. Вспомни майя, вспомни французов во время Второй мировой войны. Они думали, что спрячутся за линией Мажино, но немцы ее просто обошли.

Но разве это убило французов? Нет. Франция сохранилась. Язык, культура, народ, традиции удержались – несмотря на нацистов, на коллаборационистов, на человеческую веру в то, что иногда лучше сдаться, чем сопротивляться. Конечно, многие французы сдались, но больше было тех, кто не сдался. Кем бы ты предпочел быть? Я хотела бы думать, что была бы среди борцов, и потому я так разочаровалась в своей жизни и себе самой – потому что пока что я сдавалась тому, что со мной случилось. Я не сражалась, а выбрала бегство. Считала, в этом была смелость, но, возможно, я просто струсила. Если бы я действительно любила то, что любила, если бы верила в это, то осталась бы и справилась с бедой. Вероятно, меня ждала бы неудача, но я по крайней мере знала бы, что сделала все возможное.

Я устала убегать. Пора сражаться.

Надеюсь, ты здоров. Прости, что была сама не своя в последнее время. Ты знаешь, сколько ты для меня значишь и как для меня важны твоя любовь и дружба. Спасибо за все. Скоро увидимся.

Мэдди»

6

Гарри бежит трусцой вдоль реки. Каждое утро он отвозит Джонни в школу и бежит до дома. Утром пока холодно. Он в старом сером спортивном костюме и шерстяной шапке. До дома свыше пятидесяти кварталов, это более двух миль. Он срезает путь до Ист-Ривер и пересекает мост, встречая на пути других бегунов, людей, гуляющих с собаками, матерей с колясками. Гарри потерял форму. У него горят легкие, скрипят мышцы. По лицу текут струйки пота. Тело – зло, его нужно наказать. Вернувшись в квартиру, он приседает и отжимается до изнеможения. Потом принимает душ и садится писать до тех пор, пока не придет время забирать Джонни. Работа над книгой продвигается. Мертвая точка пройдена. Слова текут.

Мэдди прислала им открытку. Целует обоих. Недели пролетели быстро. Ему кажется, что слишком быстро. Видеться с сыном два дня в неделю недостаточно. И никогда не будет. Сила его любви порой едва не переполняет его. Сын поражает его. Гарри хочет знать, что он думает. Жалеет, что не может увидеть мир его глазами и пережить его радости и печали. Мечтает ворошить волосы Джонни, смешить его, чувствовать теплую гладкость его щеки рядом со своей. У них одинаковые руки. Никто в мире не может быть ему ближе. Ни Клэр. Ни даже Мэдди.

Они подолгу гуляют. То в парке, то просто бродят по улицам. Джонни тоже очень любит ходить пешком. Говорят о школе Джонни, о других детях, о том, что Джереми считает его крутым, Шон достает, а Джек довел Уиллу до слез, и она плакала на крыше. Говорят о том, что у «Рейнджеров» все меньше шансов попасть в плейоф Кубка Стэнли. Устраивают викторины, в которых Гарри спрашивает имена президентов и столицы штатов, а Джонни всегда отвечает правильно. Перешли к английским королям.

– Какому королю отрубили голову?

Гарри играл в эту игру со своим отцом. Они с Джонни даже обсуждают теорию Дарвина и эволюцию.

– Не понимаю, из-за чего столько шума, пап, – улыбается сын. – По-моему, происходить от обезьян – круто.

По вечерам они заказывают пиццу, а иногда Гарри готовит стейк или спагетти. Он помогает Джонни с домашним заданием. На ночь рассказывает ему истории или читает вслух. Король Пингвинов остается любимцем Джонни, и теперь он всегда требует счастливый финал. Потом Гарри снова садится за стол, наливает себе выпить первый раз за вечер и снова начинает сочинять. Так счастлив он не был многие месяцы.

Я знаю обо всем этом, потому что Гарри мне рассказывает. Через несколько дней после отъезда Мэдди он звонит мне в офис.

– Привет, Уолт! – весело восклицает Гарри, и голос у него такой радостный, каким давно не был. – Я тут подумал, надо тебе позвонить и отчитаться, как поживает Джонни – на случай, если Мэдди позвонит.

– У вас все в порядке?

Он смеется:

– Все отлично, Уолт. Мы с Джонни подумали, может, ты бы заглянул в палаццо Уинслоу как-нибудь, поужинал с нами? Ты тут еще не был, мы решили, тебе будет любопытно поглядеть, как живет другая половина семьи.

В трубке слышится голос Джонни:

– Пожалуйста, пожалуйста, дядя Уолт!

Я едва ли могу отказаться. К тому же разве Мэдди не просила меня проверять, как он там?

– Ладно, – отвечаю я. – Какой вечер у вас на примете?

– Как насчет завтра? Приноси вино. Что-нибудь старое и дорогое, а я приготовлю что-нибудь молодое и дешевое.

Следующим вечером я приезжаю к ним и лезу пешком на последний этаж. Ясно, что с деньгами у Гарри туго.

Квартирка маленькая, скудно обставленная, в старом многоквартирном доме возле Мидтаунского туннеля. По улице внизу тянется бесконечный поток машин и грузовиков, ползущих в город и из города: гудят сигналы, двигатели изрыгают окись углерода. В закопченные окна видны, только другие, такие же дома и пожарные лестницы. Гарри сообщает, что у пожилой латиноамериканки, живущей по соседству, вечно орет телевизор. Порой в доме дерутся и скандалят. Гарри полагает, что это сожитель или сын той женщины, приходящий требовать денег. В коридоре пахнет застарелым чадом. Сирены «Скорых», спешащих в Белльвью, разрывают ночь.

Гарри устроил постель для Джонни в спальне, а сам спит на диване в гостиной. На стене висит большой плакат с хоккеистом. Тут же стоит стол, за ним Гарри работает и ест. На полу сложены стопками книги. Есть маленький телевизор, к которому подключена одна из видеоигрушек Джонни. В отличие от большинства холостяцких квартир тут очень опрятно – благодаря армейской выучке Гарри. Одежда сложена и убрана, в раковине не валяется грязная посуда. Гарри убивает тараканов ботинком. Это место предназначено для того, чтобы переодеться и поработать, оно безлико, как гостиничный номер.

Несмотря на это, похоже, у Гарри и Джонни все хорошо. Мы с Гарри жмем друг другу руки, будто событий последних месяцев и не было, а Джонни крепко обнимает меня. На кухонном столе маринуются стейки. Крохотная кухонька составляет единое целое с гостиной. Гарри наливает мне виски и садится за стол. Я сижу на диване рядом с Джонни.

– Спасибо, что пришел, Уолт. Район не из тех, где ты обычно бываешь.

– Видал я и похуже.

– Ну, надеюсь, это ненадолго. Я подписал договор всего на полгода. Если повезет и Голливуд предложит что-нибудь стоящее, смогу позволить себе квартиру получше.

– Или мы станем жить в Лос-Анджелесе, – говорит Джонни.

Я держу свое мнение при себе.

– Эй, друг, – смеется Гарри, – давай-ка не будем увлекаться.

Мы говорим о школе Джонни. О том, что он изучает. Раз в неделю у него после уроков шахматы, в другой день музыка. Школа Джонни рядом с их прежней квартирой, но от Гарри туда несколько остановок.

Он рассказывает мне, что на две трети закончил книгу и думает, что это – лучшее из всего, что он написал. Слова так и летели сами. Но он не хочет говорить, о чем книга.

– Это сюрприз, – подмигивает он. – Но можно сказать, что это любовное письмо моей жене.

Каждое утро Гарри встает в пять часов и пишет до семи, пока спит Джонни. Потом приходит домой и работает, пока сына не надо забирать из школы.

Ужин проходит приятно, как в прежние времена. Хотя с нами нет Мэдди и место другое, меня опять вовлекает в орбиту Гарри, как небольшой спутник в гравитационное поле планеты. В этот вечер я не могу его не любить. Как и Мэдди, я собирался держаться отстраненно, равнодушно, но он доводит меня до слез от смеха. Джонни борется со сном.

– Все, друг. Пора в кровать, – говорит Гарри.

Я пытаюсь встать и откланяться, но он взмахом руки усаживает меня на место.

– Посиди пока. Я уложу Джонни, и мы сможем серьезно поговорить.

И опять, как в старые времена, я стою в дверях, пока Джонни укладывают спать. Он почистил зубы, прочел молитву, теперь Гарри рассказывает ему одну из своих историй.

– Спасибо, что задержался, Уолт, – произносит Гарри, осторожно закрывая за собой дверь спальни. – Что-нибудь еще тебе принести?

Вино выпито, и он наливает нам по стакану виски с содовой. Мы снова садимся за стол.

– Слушай, я хочу кое-что сказать, и если ты сможешь передать это Мэдди, буду очень благодарен.

– Что именно? – интересуюсь я.

– Что я ее по-прежнему люблю. Даже сильнее, чем прежде. И я не хочу разводиться. Я все испортил, всю оставшуюся жизнь буду пытаться исправить то, что натворил, но мы – она, я, Джонни – не будем по-настоящему счастливы, если не будем вместе, не останемся вместе. Пожалуйста, передай ей это.

– Ты сам ей говорил?

– Написал на прошлой неделе.

Наверное, это то письмо, о котором Мэдди упоминала.

– Что ж, удачи. Думаю, все зависит от того, в каком настроении она вернется. Я передам, если это будет уместно.

– Спасибо, Уолт. Я знаю, как Мэдди тебя ценит.

Я беру пальто и направляюсь к двери. Когда я выхожу, Гарри спрашивает:

– Ты никого не знаешь, кому нужен был бы самолет?

– Что?

– Я решил продать самолет. Содержание слишком дорого обходится, я не так часто летаю, чтобы оправдать расходы, и, честно говоря, мне необходимы деньги. Может, кто-нибудь из твоих богатых клиентов заинтересуется?

– Я поспрашиваю, – отвечаю я.

Чертов самолет.

В субботу Гарри и Джонни на день уезжают из города. Мэдди возвращается следующим вечером. Это их последний день вместе. Они выезжают рано. Еще темно. Джонни спит на заднем сиденье, пока Гарри ведет машину, прихлебывая кофе. Когда встает солнце, начинается чудесное утро, на что он и надеялся. Последние несколько дней он смотрел сайт национальной метеорологической службы, все прогнозы обещали прекрасную погоду.

Чем дальше они отъезжают от города, тем больше листьев на деревьях. Гарри не был здесь с осени, когда ездил с Клэр. Кажется, это происходило в другой жизни. Он замечает новые магазины и рестораны, свежевыкрашенные фасады – все ждет щедрого лета. Киоски фермеров пока закрыты, за ними раскинулись невозделанные поля.

Гарри подъезжает к аэродрому в девять часов. В маленьком терминале всего несколько человек. Пока Джонни сонно устраивается на стуле, Гарри наливает себе кофе и смотрит прогноз погоды.

– Привет, Марти! – обращается он к человеку за стойкой. – Как жизнь?

– Гарри! Давно тебя не видел. Где прятался?

– Провел осень и зиму в Риме.

– Славно.

Гарри пожимает плечами.

– Джимми здесь?

– На поле.

– Спасибо. Я просил его осмотреть и заправить самолет. Долгая была зима.

– Не то слово.

– Увидимся.

– Будь здоров.

Гарри и Джонни выходят на бетонированную площадку. Гарри кладет руку на плечо сына. «Колдун» висит вдоль шеста, светит солнце. Гарри замечает свою маленькую «Сессну». Джимми снял брезент, которым она была укрыта на зиму. Аккумулятор заряжен, трубка Пито и приемники статического давления очищены от насекомых. Гарри заглядывает под капот, проверяет, смазаны ли закрылки и подшипники.

– Все в норме?

Гарри оборачивается и видит Джимми, они жмут друг другу руки.

– Помнишь Джонни, моего сына? Поздоровайся с мистером Беннетом, приятель.

– Здравствуйте, мистер Беннет.

– Рад тебя снова видеть, Джонни. А ты вырос.

– Я самый высокий в классе.

– Молодец.

Потом Джимми обращается к Гарри:

– Нашел в двигателе мышиное гнездо, но вычистил все и заменил погрызенные провода. Давай, покажу.

Они подходят к самолету, Джимми поднимает капот:

– Видишь? Как новенький.

– Спасибо, Джимми.

– Она красотка.

– Да. Хочу выставить ее на продажу.

– Да ладно?

– Не знаешь, никто не интересуется?

– Еще бы. Куча народа не откажется от нее.

– Вот и хорошо. Обсудим позднее. Хочу поднять ее последний раз.

– Денек подходящий.

– Лучше не бывает.

– Ну, Гарри, рад был повидаться. Расскажешь, как самолет.

– Спасибо. Высылай счет.

Гарри обходит самолет, завершая предполетную подготовку, снова напоминает Джонни, как проверять хвостовое оперение, руль высоты и направления. Проводит рукой по закрылкам и элеронам, осматривает носовой руль и обтекатели, убирает, идя по часовой стрелке, швартовочные и башмаки. Потом он возвращается в терминал, чтобы сдать диспетчерам план полета. Они с Джонни говорили об этом много дней. Полетят к Кейп-Коду, затем, может, сядут в Нантакете пообедать. В небе ни облачка.

В разогретой солнцем кабине душно. Гарри снимает куртку, открывает окна и проверяет, правильно ли пристегнут сын. Он запускает двигатель, и тот с кашлем оживает, лопасть пропеллера превращается в размытый круг. Наметанным глазом Гарри осматривает приборы, убеждаясь, что они исправны. Связывается по радио с диспетчером и просит разрешение на взлет.

– Башня Ист-Хэмптон, это Танго-Галф-девять-девять, прошу взлет.

Перед ними никого нет. Гарри выводит маленькую «Сессну» от ангара и направляет на полосу. Улыбается сыну.

– Готов? – кричит он сквозь гул мотора.

Мальчик улыбается в ответ и поднимает большой палец. Гарри медленно прибавляет газ до полного. Давление и температура масла в норме. Примерно на тридцати пяти узлах оживает указатель скорости. Когда самолет достигает шестидесяти четырех узлов, Гарри плавно тянет ручку, и они взлетают. Самолет идет вверх, ложась на левое крыло над аэродромом.

– Смотри, папа, наш дом!

Гарри смотрит вниз, видит лиман, большой дом, коттедж позади него. Он всегда изумлялся, каким маленьким все кажется. Годами видел дом с этой высоты – это первое, на что он всегда смотрит; и его сердце бьется сильнее при мысли, что он, вероятно, увидит крохотную Мэдди, может, она будет поливать сад или играть на траве с Джонни, и ее золотые волосы станут сверкать на солнце.

А теперь, если не получится помириться с Мэдди, он может никогда больше не увидеть все это ближе, чем отсюда. Гарри представляется себе призраком, смотрящим сверху на тех, кого любил и покинул.

Он помнит, как впервые увидел Мэдди. Он шла по университетскому двору. Это было в самом начале первого курса, его уже приняли в «Дельта-Каппа-Эпсилон», потому что в обществе состояли многие выпускники его школы, а уж они-то знали, как Гарри играет в хоккей. Они показали ему Нью-Хейвен: где выпивать, где обедать, на какие курсы записываться. Водили на вечеринки, на которые редко приглашали первокурсников. Он шел в другую сторону, когда его приятель, запасной в хоккейной команде, хихикнул и сказал:

– Глянь, свежее мясцо.

Первое, что бросилось Гарри в глаза, – ее волосы. Он таких прежде не видел. Золотые, с красными отблесками, струившиеся до пояса. Потом Гарри разглядел ее лицо. Гордое, с выступающим подбородком, с острым носом. Она идет, как мужчина, подумал он. Сильная, целеустремленная. Он видел, что она ничего не боится. Она и одета была, как мужчина: поверх джинсов висела незаправленная рубашка. В тот момент рубашка его отпугнула. Гарри подумал, что это рубашка ее парня. И он старше. Это подразумевало изощренность, о какой он и мечтать не смел. Намекало, что она знает в этой жизни побольше, чем он. Ее красота, самообладание, беспечность создавали вокруг нее ауру, выделявшую ее из всех девушек, которых он видел в Йеле.

В отличие от них ее трудно было классифицировать. Она не была золотой девочкой из дорогой школы, готом, хиппи или лесбиянкой, не была помешана на спорте или компьютерах. Она была просто самой собой, единственной в своем роде. Никто из парней ничего не сказал, когда она проходила мимо. Они тоже находились под впечатлением. А она даже не обратила на них внимания, ее сияние делало все вокруг тусклым. Когда она скрылась из виду, один из них в конце концов произнес:

– Вот эту бы я пощупал.

Гарри промолчал, он просто смотрел, не отрываясь, на дверь, в которую она вошла. В груди у него теснило. Захотелось ударить парня, но он лишь буркнул:

– Заткнись!

Его никто не услышал, потому что в ту же секунду кто-то другой в шутку стукнул сказавшего по руке:

– А то. Забудь, без шансов.

Остальные засмеялись, настоящие мужчины, а Гарри поморщился. Он думал только о девушке.

Первый курс стал для Гарри временем триумфа. Он легко попал в университетскую хоккейную команду – до этого первокурсников не брали двадцать лет. Команда, состоявшая из героев частных школ и самородков из рабочих семей, являлась одной из лучших, выходивших на лед от Йеля за многие годы. Она легко взяла кубок «Лиги плюща» и дошла до четвертьфинала в играх Национальной студенческой спортивной ассоциации. Гарри даже встречался с хорошенькой фигуристкой из Гринвича, игравшей в хоккей на траве. Или в лакросс. Неважно. Но он постоянно думал о Мэдди. У них не было общих занятий, зато учились они в одном колледже. Он иногда мельком видел ее, когда она перебегала улицу, или заходила в здание, или ехала мимо на машине. Мэдди походила на ангела благих намерений, вечно парящего вне досягаемости. И все же, каждый раз, когда Гарри ее видел, у него начинало сильнее биться сердце, и на секунду его охватывала радость. Она по-прежнему была, она ему не привиделась, и она была так же красива, как в его воспоминаниях.

За этим мимолетным ликованием неизбежно следовало сокрушительное уныние, сопровождавшее его весь оставшийся день. Ему так хотелось просто крикнуть ей:

– Эй! Стой!

Но даже если бы Гарри крикнул, что бы он сказал? Однажды он увидел, как Мэдди идет ему навстречу, испугался и убежал. У него вообще-то всегда легко получалось с девушками, но ее красота была настолько непомерной, что он себя чувствовал дураком. Гарри ничего не знал о ней, откуда она, что за человек, что изучает. Даже не знал, как ее зовут. Понимал только, что Мэдди красивая и она почему-то его пугает.

Весной, на вечеринке, которую устроила дочь богатого немецкого промышленника, снявшая целый дом в Нью-Хейвене, чтобы отпраздновать свой двадцать первый день рождения, они встретились. Были приглашены сотни гостей, в числе прочих – Мэдди, Гарри и я. Специально отпечатанные приглашения извещали, что одежда требуется формальная, что в переводе означало «не одевайтесь как с помойки». Поэтому Мэдди в тот вечер сделала над собой усилие, что бывало нечасто.

В минувшие выходные мы с Мэдди обошли несколько бутиков на Манхэттене, и она выбрала облегающее платье с глубоким вырезом – зеленое с искрой, чуть выше колена. Она выглядела в нем потрясающе, и я лопался от гордости, сопровождая ее в тот вечер. Завороженные восторженные взгляды мужчин подтверждали то, что я уже знал: Мэдди не только была самой красивой женщиной на вечеринке, она была самой красивой женщиной из всех, кого они когда-либо видели. За спиной у нас перешептывались, женщины, без сомнения, отпускали злобные замечания; но это было неважно.

В какой-то момент я заметил бывшего одноклассника, с которым мы почти не виделись в колледже, и пошел с Мэдди к нему, чтобы представить их друг другу. Должен признать, с моей стороны это было чистым эгоизмом: я хотел, чтобы как можно больше народу в комнате знало, что я с Мэдди. Это был мой звездный час.

Мой бывший одноклассник разговаривал со здоровенным парнем, который стоял к нам спиной. На парне был слишком тесный смокинг, явно взятый напрокат. Я, несмотря ни на что, встрял.

– Привет, Фрэнк! – воскликнул я. – Где ты прятался?

Тот повернулся, пожал мне руку и замер, увидев Мэдди.

– Фрэнк, разреши тебе представить Мэдилейн Уэйкфилд.

Фрэнк улыбнулся.

– Здравствуйте. Разрешите вам представить Гарри Уинслоу.

Мне это имя попадалось в «Йель дейли ньюс». Гарри часто становился предметом восторгов на первой полосе.

– Вы тот самый Победитель Уинслоу? – спросил я.

Это прозвище ему дали за хоккейные подвиги.

– Просто Гарри, – ответил он, смущенно улыбаясь.

– Я Уолтер Жерве, а это Мэдилейн Уэйкфилд.

Он на нее не смотрел. Он был не в силах на нее посмотреть.

– Здравствуйте, – пробормотал он.

– Уолт, угадай, кто еще тут? Роки! Приехал из Принстона на вечеринку. Он у бара. Хочешь с ним повидаться?

– Мэдди, я сейчас. Нам все равно нужна новая порция выпивки. Гарри, я могу вас попросить позаботиться о Мэдди? Мы на минутку. Хорошо?

Мэдди кивнула.

И вот настал момент, о котором Гарри мечтал весь год – мечтал и боялся. У него пересохло во рту. Мозг отключился. Он таращился на Мэдди, пытаясь придумать, что сказать, чтобы не стоять молча, как идиот.

– Неплохая вечеринка, – решился он. – Вам весело?

Мэдди повернулась и посмотрела на него. Глаза у нее сверкали голубым льдом.

– Я не сплю с хоккеистами, – заявила она, развернулась и ушла следом за мной, а Гарри остался, разевая рот, как выловленная треска.

Потом они часто рассказывали эту историю, на их званых обедах все обычно очень смеялись. Но Гарри до конца семестра не общался с Мэдди. Когда мы с ним встречались, она или отворачивалась, или делала уничижительные замечания. К концу года мы все разбежались – кто по работам и практикам, кто по загородным клубам и пляжам. Летом Мэдди работала в Вашингтоне у какого-то конгрессмена и закрутила недолгий роман с одним из его помощников. Она писала мне об этом в мучительных подробностях, и я читал ее письма вечерами в пустой родительской квартире, пока был на практике в одной из старейших в городе юридических фирм. Это было первое лето, которое мы провели врозь. Она приезжала только дважды. В конце лета нам все-таки удалось побыть недельку вместе, к тому времени ее роман закончился, и мы каждый день ходили на пляж, а вечерами таскались по округе – то по вечеринкам, то в кино – или просто сидели дома. А Гарри уехал в Оклахому на строительство нефтяной вышки.

Им самой судьбой было предназначено встретиться вновь. Это произошло осенью, когда мы учились на втором курсе. Ирония в том, что свел их я. Они не разговаривали с той вечеринки весной. Меня пригласили вступить в один их элитарных университетских литературных клубов, что я счел великой честью. На обеде в честь приема, в доме Леверетта-Грисуолда, я с удивлением увидел за своим столом Гарри. Раньше я думал, что он – всего лишь спортивная звезда. Мне в голову бы не пришло, что Гарри интересуется литературой. Прежний опыт подсказывал, что подобные увлечения обычно исключают друг друга.

Я еще не знал, что его отец преподавал английский и Гарри практически с молоком матери впитал Шекспира и Мильтона. Я всегда гордился своим знанием Шекспира, но он меня превзошел. Не только способностью сравнительно легко зачитывать многие места, но и чутким пониманием человеческих чувств, которые делают эти пьесы по-настоящему великими. С такой внешностью и памятью Гарри, не играй он так хорошо в хоккей, стал бы замечательным актером. В любом случае, мы быстро подружились.

Я устроил в Нью-Хейвене ужин и пригласил гостей. Конечно же, пришла Мэдди. Явился и мой новый друг, Гарри. Ресторан был тайский, и мы ввосьмером сидели вокруг большого круглого стола. Официанты приносили много блюд: кокосовый суп, карри с креветками, жареную утку, прозрачную рисовую лапшу, рыбу в сухом красном соусе карри. Мы пили тайское пиво и имбирную водку. Мэдди сидела от меня справа, а Гарри, как оказалось, справа от нее. В какой-то момент я заметил, что они ни разу не заговорили друг с другом за весь вечер. Между ними словно выросла стеклянная стена. Со мной и остальными гостями Мэдди держалась оживленнее, чем обычно: смеялась, громко спрашивала о чем-то тех, кто сидел напротив, отпускала шутки. У Гарри же вид был как на похоронах. Он иногда что-то говорил женщине, сидевшей от него справа, но большую часть вечера просто тихо сидел и почти не ел.

После ужина мы отправились в квартиру Мэдди – она жила за пределами кампуса на Элм-стрит и пригласила нас выпить по бокалу вина. Почти все согласились, кроме Гарри.

– Спасибо, – произнес он. – У меня утром тренировка.

Через несколько дней Мэдди позвонила мне.

– Ты не поверишь! – воскликнула она.

– Что?

– Гарри Уинслоу предложил мне куда-нибудь сходить.

– Да ну? И что ты ответила?

– Согласилась. А что, была причина отказать?

Я мог найти множество причин, но сказал:

– Нет.

Важно было не то, что кто-то позвал Мэдди на свидание – хотя это случалось реже, чем думали окружающие, – а что она согласилась. Я много раз видел – на Лонг-Айленде, на Манхэттене, в Нью-Хейвене, – как с ней пытались заговаривать мужчины. Обычно они были постарше, уверенные в себе. Мэдди никогда не грубила, просто вежливо отвечала: «Нет, спасибо». Иногда особо настойчивые, если мы находились в баре или ресторане, посылали ей выпивку; кто-то даже присылал цветы, если знал, где она жила. Если настойчивость делалась неприятна, мы сразу уходили. Но Мэдди почти всегда отклоняла предложения.

Гарри она не просто сказала «да», она явно думала об этом – и мысль ей понравилась. Вероятно, Мэдди даже ждала этого с той самой минуты на вечеринке, весной. Она не была склонна к спонтанности. Мы многим делились, но об этом она умолчала. Это было личное. Часть ее жизни, куда мне хода не было. Я обиделся на ее скрытность, разумеется, ревновал, но знал, что изменить ничего нельзя. Мэдди была акулой, а я – всего лишь рыбой-лоцманом.

Первое свидание у них состоялось в итальянском ресторане недалеко от Вустер-сквер, старомодном заведении без претензий, которое давно закрылось. У Гарри не было машины, поэтому Мэдди довезла его, втиснувшегося на пассажирское сиденье, на своей красной MG. После ужина они отправились в бар, а затем к Мэдди. Как она мне потом рассказывала, они всю ночь разговаривали и рассматривали ее фотоальбомы. Старые снимки на пленку «Кодак», с зазубренными краями, поблекшие. Детские фотографии тех лет, когда она росла с бабушкой, Мэдди-младенец, тощая Мэдди на пляже в цельном купальнике. Дни рождения, купания. Фотографии ее отца, молодого и мускулистого, без рубашки, с густыми светлыми волосами; на свадьбе друга; на поле для гольфа; на Рождество. Ее брат Джонни. Череда мачех. Желтый «Мерседес» с откидным верхом, который потом врежется в дерево. Мужчины в водолазках, с бакенбардами, женщины в платьях от Лили Пулитцер, с пышными прическами. Все с сигаретами. Я хорошо знаю эти фотографии. Это и моя жизнь.

Мэдди призналась, что прошел месяц, прежде чем они переспали. За этот месяц я ее почти не видел. Внезапно они с Гарри стали неразлучны. Встречались после занятий, обедали вместе у Мори или у нее в квартире – как ни смешно, готовил в основном Гарри, потому что Мэдди, дитя привилегированного класса, не умела управляться на кухне. Вместо того чтобы ездить со мной в Нью-Йорк, она теперь ездила с Гарри. Он пока плохо знал город, и Мэдди с радостью водила его всюду. Показала все свои любимые места: «Бемельманс», «Белую лошадь», «Вазак», «Оук-бар». Они проводили часы в центре Фрика и музее «Метрополитен», ездили в ресторан Питера Люгера в Бруклин, танцевали в «Ксеноне». Она отвела его в «21», где Гарри ни разу не был, и записала ужин на счет отца.

За первым месяцем последовал другой, потом еще, потом они слились в год. Мне стало ясно, что они влюблены друг в друга. Я никогда не видел Мэдди такой счастливой. Она светилась. И я знал: все, что мне остается сделать, – это полностью, безоговорочно принять случившееся. Мэдди больше не могла быть только моей; если я попробую бороться, то рискую потерять ее окончательно. Я стал служителем: зажигал свечи, нес крест, махал кадилом. Сначала я колебался, гадая, долго ли все продлится, дожидаясь, что их отношения развалятся под собственным весом. Но подобного не произошло.

Летом после второго курса они вместе поехали в Европу, жили у друзей в Англии, под дождем прошли пешком по Озерному краю, потом отправились на Лазурный берег, по дороге останавливаясь в виноградниках, гостя у старых друзей ее бабушки. Затем отправились на Санторини, где спали на пляже и стали коричневыми, как орехи, а вскоре заскочили в Марракеш и Барселону перед тем, как вернуться домой.

Каждые несколько дней я получал радостные открытки от Мэдди. Я страшно ревновал, но что мог сделать? У меня снова была практика, я уже готовился к юридической школе. Когда на последнем курсе Мэдди сообщила, что после выпуска они с Гарри поженятся, я искренне обрадовался. Я видел, что Гарри ее любит. Он проник под броню, разглядел внутри душу и обнаружил, что она – чистое золото. Я всегда это знал, разумеется, и мне было приятно сознавать, что я был первым. И что в этом – только в этом – Гарри всегда станет идти по моим следам.

Самолет Гарри садится в аэропорту Нантакета. Сезон еще не начался, аэропорт почти пуст. Джонни нужно в туалет, потом они садятся за поздний завтрак в ресторанчике при терминале. Джонни ест оладьи и бекон. Гарри – яичницу и кофе. В ресторане полно летчиков, некоторые в форме, но в основном – такие же пилоты-любители, как Гарри. Прилетают на день, обедают и улетают. Среди них врачи, мелкие бизнесмены, отставники. Они составляют маленькую конфедерацию. Больше всего они любят сидеть и говорить о полетах. Обычно Гарри к ним присоединяется, но не сегодня. Сегодня он с сыном. Хочет посвятить этот день Джонни.

– Как мама себя чувствовала перед отъездом? – спрашивает он.

– Нормально, наверное, – говорит Джонни, болтая ногами. – Она иногда грустная.

Гарри кивает. Он едва может себя заставить посмотреть сыну в глаза. У Джонни глаза Мэдди. Это Гарри виноват в том, что она грустит. Он во всем виноват.

– Ты как, пап?

Гарри удивляет этот вопрос. Джонни, пожалуй, впервые спросил о чем-то подобном, он взрослеет, начинает все больше понимать других – эта черта так часто появляется у детей одной из последних, если появляется вообще.

– Ну, наверное, мне тоже немного грустно.

– Почему?

– Потому что я скучаю по маме и по тебе.

– Может, если ты вернешься домой, вы с мамой опять будете счастливы?

Гарри смотрит в сторону и похлопывает сына по руке.

– Я бы этого очень хотел. Идем, дружок. Пора на взлет.

7

Они снова вместе в доме на Лонг-Айленде, звучит смех, музыка и голоса. Лето. Сверкает солнце. Они обдумывают поездку на пляж или званый ужин, сидя на лужайке, или просто сидят и читают. Ходят под парусом на лимане, по воскресеньям там проводят регаты. Мэдди готовит в саду. Джонни играет с приятелем. Он стал старше. Выше, стройный, как мать. Такой же красивый, как она.

Проблемы с сердцем остались позади, словно их никогда и не было. Теперь Джонни играет в теннис. Я разрешаю ему приходить ко мне на корт. Вокруг, оказывается, вертятся несколько девочек, уже понятно, что будет через несколько лет. Женщины станут валиться к его ногам. Гарри выходит из дома, хорошо выглядит. Он завершил работу над книгой. По ней снимают кино. Кто там еще? Ну я, конечно. Счастлив, что исполняющие обязанности моей семьи снова соединились, греюсь в их любви и доволен, как любимый дядюшка. Нэд и Сисси тоже здесь. У нее на руках их первый ребенок.

Как все это произошло? Как вообще происходит все? Они поняли, что слишком друг друга любят. И осознали, что, как все по-настоящему счастливые пары, составляют целое только вместе. Боль преходяща, а любовь вечна. Гарри и Джонни приземлились, Мэдди вернулась из Мексики. Когда Гарри привез Джонни домой, Мэдди пригласила его зайти. Вдохновленная поездкой, она сходила в магазин и теперь жарила свиную ножку. Делала чили. Может, он останется на ужин? В холодильнике было пиво. Они сели за стол, как много раз садились, облекаясь в общий уют, как в старое пальто. Смеялись. Мэдди рассказывала им про Мексику. Про цвет, который море приобретает на закате, про попугаев в джунглях. Она привезла индейские одеяла и сомбреро для Джонни. Они рассказывали ей про свой полет. Джонни хвастался, как хорошо знает английских королей. Король Георг I, сказал он. Он был после королевы Анны. Он был немец. Они аплодировали, он улыбался, радуясь аплодисментам, но еще больше радуясь тому, что его мама и папа опять вместе.

После ужина они уложили Джонни в постель, как всегда укладывали, с историями и поцелуем в лоб. Потом сидели и говорили допоздна, впитывая мысли друг друга, смеясь просто от радости, что они рядом. Были слезы, но не было обвинений, гнева, страха. Все это было не нужно. Их жизни словно полностью переменились. Когда пришло время ложиться спать, не возникло даже вопроса, остается ли Гарри. Он просто пошел за Мэдди наверх, а она ничего иного и не ждала. Они занялись любовью – медленно, спокойно, радостно, как прежде, как только и могут люди, по-настоящему любящие друг друга.

И Гарри остался. Любовь все вынесла. Они стали старше. Завели собак. Джонни пошел в школу, где учился Гарри, потом в Йель. Он не стал играть в хоккей, но это никого не волновало, Гарри особенно. Зато выяснилось, что у него дар к языкам, Джонни провел семестр за границей, в Париже, жил у друзей семьи. Мы приезжали его навестить, отправились в велосипедный поход по долине Луары. Джонни знал итальянский, испанский, французский, начал учить китайский. Он интересовался международными отношениями.

Мы с ним обедали вместе несколько раз в год. Я приезжал в Нью-Хейвен, и мы ели у Мори, или, когда он наведывался в город, встречались у меня в клубе. Каждый год во время рождественских каникул ходили на бродвейский спектакль или мюзикл, как и тогда, когда он был маленьким. Я любил слушать, как Джонни рассказывает о жизни, о своих интересах. Ему досталась не только красота матери, но и ее страсть, и чувствительная натура, – и отцовское чувство юмора вместе с талантом делать все так, словно само получается. Он – настолько совершенное сочетание их двоих. Я очень им горжусь.

Весной мы на неделю ездили кататься на лыжах в Брекенридж. Лето проводили на Лонг-Айленде, Джонни приезжал часто, обычно привозя с собой одну из череды красивых загорелых девушек с белыми зубами и волосами цвета меда. Они ездили с нами на пляж, купальники-бикини едва скрывали их упругие груди. Джонни, гибкий, с тугими мускулами, – шрам на его груди был почти незаметен, когда он снимал рубашку, – садился гребцом в одно из каноэ. Они по-прежнему устраивали заплывы. Мэдди, как прежде, почти всегда побеждала, но я заметил, что Джонни притормаживает, и понял, что он позволяет ей победить. К тому времени Джонни был выше обоих родителей. Мэдди сохранила фигуру, а Гарри располнел. Оба поседели.

После окончания университета Джонни не пошел в морскую пехоту, как отец, а отправился на год в Камбоджу, работал учителем в деревне. Он писал мне оттуда по электронной почте, рассказывая о людях, об их обычаях, их доброте. Еще присылал фотографии: помогал строить колодец, вел буйвола, сидел верхом на мотоцикле. Потом Джонни вернулся и поступил в юридическую школу. Он пошел работать в мою фирму – с полного моего одобрения, разумеется. Его любили, и вскоре он уже готовился стать партнером. Но я знал, что Джонни слишком энергичен, чтобы остаться у нас надолго. Ведомый более благородными побуждениями, он отправился в Вашингтон, где получил работу в министерстве юстиции. Там он и встретил Кэролайн, которой суждено было стать его женой. Она была англичанкой, работала в британском посольстве.

Ее родители прилетали знакомиться с Мэдди и Гарри, провели две недели на Лонг-Айленде. Они хорошо поладили. Отец Кэро, Джеральд, работал в Сити. Мать, Джилли, была домохозяйкой и состояла в каком-то родстве с Э.М. Форстером. Она интересовалась литературой. Она читала книги Гарри – их было уже четыре – и была очень рада встретиться с ним. У Кэро было двое братьев, один – офицер-кавалерист, другой еще учился в Кембридже. У родителей Кэро была квартира возле Итон-сквер и загородный дом в Глостершире, типичное для Котсуолдса здание из золотистого известняка, из которого была видна широкая зеленая долина. Каждый август они ездили в отпуск в Тоскану. Зимой охотились на лис.

Джонни и Кэро поженились в Котсуолдсе. Пригласили несколько сотен гостей. Многие друзья Джонни прилетели на свадьбу. Были и друзья Мэдди и Гарри – Нэд и Сисси. На лужайке установили большой шатер. Шампанское лилось рекой. Мужчины были в визитках, женщины в шляпках. Мэдди была очень хороша в платье мягкого зеленого цвета, подчеркивавшего голубизну ее глаз. Прием организовали неподалеку от церкви, построенной до норманнского завоевания. По реке плавали лебеди. Гарри был шафером.

Мы стали реже видеться с Джонни, но этого следовало ожидать. На втором году супружества Кэро на День благодарения объявила, что беременна. Гарри, улыбаясь во весь рот, похлопал сына по спине. Мэдди расцеловала Кэро. Ребенок родился в мае. Его окрестили Уолтером Уэйкфилдом Уинслоу. Вскоре родились еще двое, Мэдилейн и Джерри. Я подарил им всем золотые ложки, на которых были выгравированы их имена.

Джонни и Кэро прожили год в Шанхае, еще год в Лондоне. Он ушел из юстиции и вернулся в фирму (я к тому времени был в ней советником) партнером. Они переехали в Нью-Йорк. Я купил им в городе дом. Я знаю, это нелепая расточительность, но что мне еще делать с деньгами? К тому же, как я сказал Джонни, когда-нибудь они все равно достанутся ему. Дети пошли в школу. Я покорно посещал школьные спектакли, концерты и игры, как когда-то делал то же самое для Джонни.

Мэдди и Гарри тоже всегда приходили. Они по-прежнему были очень близки. Волосы Гарри, все еще густые, побелели, но он ходил легкой, раскачивающейся походкой стареющего спортсмена. Ему сделали операцию на колене. Волосы Мэдди тоже побелели. Она подстриглась покороче, и они уже не рассыпались у нее по спине, но глаза Мэдди остались такими же яркими. Она была красива той изысканной пергаментной красотой, какой обладают только очень немногие немолодые женщины. Они с Гарри иногда путешествовали. Его приглашали то вести семинар в Йеле, то преподавать в Роттердаме. Он произносил речи на выпускных церемониях. Они с Мэдди никогда не ночевали врозь.

Первые несколько лет Джонни и Кэро по выходным приезжали к Мэдди и Гарри, но когда дети подросли, стало ясно, что дом им тесноват. Я должен был подумать об этом раньше, но, обсудив ситуацию с Гарри и Мэдди, сообщил Джонни и Кэро, что отдаю им свой дом – вместе с небольшим трастовым фондом на поддержание помещения в должном состоянии. Они отказывались, но я заявил, что спорить бесполезно, никакого смысла в том, чтобы мне бродить в одиночку по старому большому дому, нет, и этому дому нужна семья с детьми.

Так я переехал к Мэдди и Гарри, поселившись в прежней комнате Джонни. Мне было очень удобно, и, честно говоря, я чувствовал себя спокойнее. Если бы я упал с лестницы в своем доме, меня нашли бы не скоро.

Я уже стар. Почти облысел. Стряхиваю перхоть с плеч. Слышу не так хорошо, как прежде. Я стал одним из тех старичков, которые проводят свои дни, посещая врачей. Каждое утро заезжаю в офис, но работы у меня все меньше и меньше. Я в основном служу источником советов. Иногда сижу на заседаниях. Вхожу в библиотечный комитет своего клуба. По-прежнему выпиваю один мартини каждый вечер, хотя мне говорили, что это вредно. Мы с Мэдди совершаем долгие прогулки. Не такие долгие, как раньше, но нам хватает. Она теперь ходит с тростью, элегантной штучкой с золотой рукоятью, которая принадлежала одному из ее прадедов, крупному землевладельцу. В городе ли, за городом ли, я всегда засыпаю по вечерам с легким сердцем. Ни о чем не жалею. Я знал любовь, она благословила почти каждый день моей жизни. Я не мог бы быть счастливее.

Вот только все это неправда.

8

Обломки самолета находят вечером того же дня. Над водой торчит покореженное шасси. День ясный, ветер юго-западный. Почти никакой турбулентности. Диспетчер принял сигнал бедствия от Гарри около двух часов. Гарри сообщал, что теряет высоту и просит разрешение на посадку. За этим последовали статические помехи, в которых диспетчер не разобрался, а потом наступила тишина.

Свидетель, рыбачивший в полосе прибоя на пляже, утверждает, что увидел, как одномоторный самолет снизился и попытался сесть на воду. Коснувшись поверхности, он несколько раз перевернулся и развалился на части. Первым водолазы достали тело мальчика. У него была оторвана голова. Вода еще холодная, течение сильное, видимость ограничена. Ныряльщики не могут погружаться дольше, чем на пятнадцать минут. Тело Гарри находят лишь на следующее утро.

Я узнаю о катастрофе, как все. Читаю в Интернете. Суббота, после обеда я отдыхаю дома в Нью-Йорке. «Писатель и его сын, возможно, погибли в авиакатастрофе» – гласит один из заголовков. Я не знал, что Гарри и Джонни в тот день собирались летать. С ужасом читаю новость, оглушенный, отказывающийся верить – а потом звонит телефон. Друзья, знакомые, все хотят выяснить, правда ли это. Я опасаюсь худшего.

Вскоре мне звонит начальник местной полиции, которого я знаю много лет. Его отец работал у нас мясником. Помню, как сын – он был на несколько лет младше меня – подростком трудился в лавке: фартук у него был испачкан засохшей кровью. Мощные руки, короткие светлые волосы.

– Мистер Жерве, мне очень жаль, но я должен вам сообщить…

Я услышал все, что нужно. Мэдди еще не вернулась, у нее самолет только завтра. Мне нужно ей сообщить. Я пытаюсь отыскать телефон ее отеля и нахожу его в Интернете. Телефон не отвечает. Я звоню в мексиканское консульство на Манхэттене, но автоответчик просит перезвонить в понедельник утром. Я даже не знаю, каким рейсом она прилетает. Потом я звоню домой человеку, который возглавляет наш филиал в Мехико, и рассказываю о произошедшем. Сообщаю ему, что Мэдди живет в отеле на Юкатане – и, поворчав, он все-таки договаривается с полицией, что ее найдут и известят.

Это – единственный путь. Я не могу позволить, чтобы она прилетела и узнала обо всем, случайно посмотрев на заголовки газет. Это было бы слишком жестоко.

Поздно вечером Мэдди звонит из Мексики. Я ждал этого и боялся. Я снимаю трубку до того, как отзвучит первый звонок. Мэдди не в себе.

– В чем дело, Уолтер? Это какая-то идиотская шутка? Меня только что разбудили двое мексиканских полицейских и велели тебе позвонить.

Я рассказываю ей, что случилось. Крик, который слышится на другом конце провода, звучит нечеловечески. Я никогда не слышал такой смеси гнева и боли.

– Мне очень жаль, – повторяю я. – Очень жаль.

Больше мне сказать нечего, поэтому я просто стою и слушаю, как Мэдди плачет, жалею, что я не могу обнять ее. Через четверть часа спрашиваю, когда прилетает ее самолет. Мне приходится уточнять, потому что каждый раз, пытаясь ответить, Мэдди начинает рыдать. Наконец ей удается выговорить время.

– Не… вешай… трубку, – просит она, втягивая воздух, пытаясь держать себя в руках.

– Не буду.

Мы остаемся на телефоне еще час. Иногда разговариваем, но больше молчим или Мэдди плачет.

С утра ей лететь в Мехико, а потом в Нью-Йорк. Она доберется только к вечеру. Когда садится ее самолет, я уже жду. Ее вывозят в инвалидной коляске. Несмотря на загар, Мэдди бледная, у нее ввалились щеки. Я иду к ней, но даже не уверен, что она меня узнает. У нее дрожат веки. Ее сопровождают служащий авиалинии и носильщик, который несет багаж.

Хорошенькая темноволосая девушка спрашивает:

– Вы встречаете миссис Уинслоу? Ей дали успокоительное. Она проспала всю дорогу от Мехико. У вас есть машина?

На сей раз – никаких лимузинов. Я отвожу Мэдди к себе и укладываю в кровать.

Несколько дней о случившемся пишут все газеты. Во всех одна и та же фотография Гарри, та, что была на обложке его книги. Один таблоид даже нашел фотографию класса Джонни, он там стоит с другими мальчиками в форменных пиджаках и галстуках; его лицо в газете обведено овалом. В другой газете печатают схему, на которой показано, что происходит с самолетом, когда он сталкивается с водой. Я не могу на нее смотреть.

О причине катастрофы высказывается множество предположений. Ошибка пилота? Техническая неисправность? Может, у Гарри случился удар? Самолет вел Джонни, пытался посадить его под руководством отца? Или Гарри в депрессии нарочно направил самолет в воду? Национальная комиссия по безопасности на транспорте передает обломки самолета на воздушную базу национальной гвардии в Уэстхэмптон-Бич, чтобы определить, что произошло. Проводят вскрытие тел.

Мэдди хочет их кремировать. Ей чуть лучше, но она все равно бродит по моей квартире, как сомнамбула. Устраивать все приходится мне. Я связываюсь с похоронным бюро на Пэнтиго-роуд. Заполняю бумаги. Из «Нью-Йорк таймс» звонят по поводу некролога – и из «Ист-Хэмптон стар», и из «Саутхэмптон пресс». Мне многое нужно сделать, но я не хочу оставлять Мэдди одну. Мне очень тревожно, я боюсь, что она просто подойдет к окну и выбросится. Я прихожу домой и обнаруживаю, что Мэдди все еще сидит за столом, смотрит на остывшую чашку с кофе, крутит в руке медальон Гарри со святым Христофором. О том, что прошло какое-то время, говорит только гора затушенных окурков в пепельнице.

Мы едем в мой дом. Там будут поминки. Она сказала, что не сможет вернуться к себе. Я устраиваю ее в викторианской комнате и, вместо того, чтобы заселиться в свою, переезжаю в похожую на келью комнату прадедушки. За все годы, что мы знакомы, Мэдди ни разу не ночевала у меня. Я готовлю ужин, но у нее нет аппетита. Она почти не ела в эти дни. Похоже, все, что она усваивает, – это водка и никотин. Я убеждаю ее поесть, твержу, что нет смысла морить себя голодом. Я режу ей мясо, как ребенку. Даже накалываю кусок на вилку.

Утром приезжают из кейтеринговой компании. Я не знаю, сколько человек придет ко мне. Могу точно сказать, что будут Нэд и Сисси, агент Гарри, его издатель, друзья. Брат Мэдди, Джонни, приезжает из Орегона, где работает кем-то вроде консультанта по избавлению от зависимостей и ведет занятия йогой. Я знал, что Мэдди не захочет, чтобы было много людей. Только семья и самые близкие друзья. Некоторых из них я не видел годами, но с Гарри и Мэдди они общались.

К одиннадцати часам я отвожу Мэдди в церковь Святого Луки, где состоялась заупокойная служба по моему отцу. Я по-прежнему регулярно бываю на службах – здесь или в церкви Святого Иакова в городе, – но знаю, что Гарри и Мэдди ходили в церковь в основном только на Рождество и Пасху. У нас новый священник, женщина. Она тепло приветствует меня и пропускает внутрь, потому что я обнимаю за плечи Мэдди. Мне пришлось помочь ей одеться.

Несколько человек уже здесь, но я не обращаю на них внимания, я веду Мэдди в передний ряд. Вокруг алтаря много цветов, рядом стоят две большие фотографии Гарри и Джонни. Подумать страшно, что́ чувствует Мэдди, если она вообще что-либо осознает. Я обнимаю ее покрепче. К Мэдди подходят люди, выражают соболезнование.

Я оглядываюсь и вижу отца Гарри, он сидит в одиночестве на соседней скамье. Он вдовец, приехал из Нью-Хемпшира. Меня снова поражает, насколько они похожи. Словно глядишь на Гарри тридцать лет спустя. Отец Гарри смотрит на фотографии сына и внука. Все его наследие уничтожено одним махом. Я бы подошел к нему и поговорил, но не хочу оставлять Мэдди.

Появляются Нэд и Сисси. Сисси молча подсаживается к Мэдди, берет ее за руку. Нэд кажется меньше ростом. Приходит кто-то еще, но я сосредоточен на Мэдди. Начинается служба, знакомые слова: «Я есмь воскрешение и жизнь». Не будет ни речей, ни воспоминаний. Мэдди бы не смогла это вынести. Все быстро заканчивается.

Я вывожу ее к машине, припаркованной прямо у крыльца. Замечаю несколько знакомых лиц. Людей больше, чем я предполагал. Похороны притягивают любопытных, особенно если покойный – какая-то знаменитость. Однако за нами следует всего около десятка машин.

Я захватил резиновые сапоги для Мэдди и себя и помогаю ей обуться. Мы медленно бредем по грязи к лиману, за нами следуют остальные. Нэд достает одно каноэ и относит его к причалу. Мы с Нэдом помогаем Мэдди сесть на носовую скамью лицом к корме. Потом в каноэ забираюсь я, как всегда, сажусь на руль. Сисси передает мне урну. Никто не произносит ни слова.

Люди собрались на причале, все они в темных костюмах и платьях. Молчат. В тишине слышится только плеск воды, мое дыхание, грохот сердца в моей груди. Небо, задернутое облаками, светится молочной прозрачностью. Вода темна, спокойна и непроглядна. Вдали кружат несколько чаек. Большинство домов вокруг лимана еще закрыты после зимы. Деревья обернуты мешковиной. Садовая мебель убрана. Бассейны затянуты брезентом, засыпанным бурыми листьями.

На середине лимана я открываю урну. Урна одна. Мэдди хотела, чтобы их смешали. Она бережно берет у меня ее. Погрузив пальцы, вынимает пригоршню праха и развеивает его над водой. Начинает всхлипывать. Или, вернее, продолжает всхлипывать, потому что не прекращала все эти дни. Снова и снова Мэдди черпает из урны и бросает прах, пока ничего не остается. Она смотрит на меня, и я понимаю, что пора возвращаться. Глаза у нее красные и опухшие, в них отражаются слезы, текущие по моим щекам.

Мы возвращаемся к причалу, Нэд и Сисси помогают нам выбраться. Я веду Мэдди к себе домой.

– Я не могу, – шепчет она.

Я отвечаю, что понимаю. И отвожу ее в ее комнату, выключаю свет.

– Пожалуйста, извинись перед ними, но я не могу спуститься. Не хочу никого видеть.

Настроение внизу безрадостное. Все собрались в зеленой комнате. Последний раз, когда здесь собиралось столько народу, был очень давно. Бармен в белой куртке смешивает напитки. Официант разносит закуски. Я здороваюсь с несколькими гостями. Агент Гарри, Рубен, подходит ко мне и кладет мне руку на рукав:

– Как она?

– Ее это подкосило, – отвечаю я.

– Нас всех подкосило. Не верится, что Гарри и Джонни погибли. Такая трагедия.

Я хожу среди гостей, по-прежнему думая о горюющей женщине наверху. Я пытаюсь быть хорошим хозяином, рассказываю, что знаю, соболезную, пожимаю руки. Я ищу отца Гарри и нахожу его в патио. Он смотрит на воду.

– Принести вам что-нибудь, мистер Уинслоу?

Старик вздрагивает, смотрит на меня и качает головой.

– Нет, спасибо, Уолтер. А как вы думаете, что случилось? В смысле, там, наверху? – Он указывает на небо.

– Не знаю. Результатов вскрытия пока нет. И отчета комиссии тоже.

– Они вам ничего не скажут!

– Вы о чем?

– Это гамартия.

Мне знакомо это слово, но я не помню, что оно означает.

– Гамартия?

– Это из «Поэтики» Аристотеля. Роковой изъян. Я знаю, что сделал мой сын. Он согрешил. Гарри рассказал мне про Мэдди и ту, другую женщину. Так всегда бывает. Когда герой делает что-то глупое или дурное, судьба не позволит ему об этом забыть. Мой сын был героем. Но то, что ты – герой, не мешает совершать ужасные ошибки. И не избавляет от их последствий.

Я молча слушаю. Он – старый учитель английского. Если бы он был инженером, у него было бы другое объяснение. Он без сомнения выстроил эту теорию, основываясь на годах преподавания, во время долгой поездки из Нью-Хемпшира. В «Гамлете» не было технических неисправностей, а у Эдипа – ошибок пилота. Миром отца Гарри управляют определенные законы. Причина и следствие. Трагическая ошибка приводит только к большей трагедии. Для него в этом весь смысл, другого и быть не может.

– Он служил пилотом в морской пехоте, – добавляет он. – Мог летать на чем угодно в любом состоянии. Самолеты просто так не падают.

Я смотрю на него. Видно, как ему больно, как отчаянно он старается объяснить необъяснимое.

– Простите, – наконец произношу я. – Мне надо посмотреть, как там остальные.

Я оставляю его, он снова смотрит на воду. Он мог и не заметить, что я ушел.

Нам всем нужно осмыслить свою потерю. Я не хотел быть невежливым, но не повидался с отцом Гарри до его отъезда. Он мог уйти к машине сразу после нашего разговора. К двум часам все расходятся, и официанты убирают столы. Я заказал слишком много еды. В холодильнике громоздятся пластиковые контейнеры с несколькими десятками фаршированных яиц. Целая лазанья в фольге. Половина окорока. Галлоны виски, водки и белого вина. Хлеб. Лимоны. Газировка. Я бы мог на этом жить неделями. Нэд и Сисси уходят последними.

– Позвони, если потребуется какая-нибудь помощь с Мэдди, – говорит Сисси.

Я отвечаю, что надеюсь вскоре их увидеть.

– Спасибо, Уолтер, – произносит Нэд. – Знаешь, мы недавно купили дом в Брайдхэмптоне, возле океана.

Неожиданная новость.

– Поздравляю.

– Месяц назад. Гарри знал, но с тобой об этом как-то речь не заходила. Я сказал ему, что хватит нам быть нахлебниками, – добавляет он с невеселой улыбкой.

Видно, что он готов расплакаться.

– Не говори глупости. Я по вас буду скучать, но очень за вас рад.

Но на самом деле я не рад. Это еще одна потеря. Наша прежняя жизнь распалась, и сложить ее уже не получится.

9

Я провожаю Нэда и Сисси к машине, мне жаль, что они уезжают – пустота внутри становится еще больнее. Расплачиваюсь с фирмой, потом иду посмотреть, как Мэдди. Мы снова одни во всем доме. По звуку ее дыхания в темной комнате я понимаю, что она спит. Зайду позже.

Я спускаюсь вниз. В кухне чисто. Напиваться еще рано, но, похоже, заняться больше нечем. Я наливаю себе полный стакан виски и включаю телевизор в библиотеке, хотя смотреть ничего не хочется. Затем направляюсь к книжным полкам. Сто лет назад мой прадед стал собирать и переплетать экземпляры «Панча», бывшего в свое время замечательным британским юмористическим журналом. Дед и отец сохранили традицию. У нас есть все номера с 1840-х годов. Я вытаскиваю том начала двадцатого века и рассеянно перелистываю пожелтевшие страницы с карикатурами, изображающими самого Панча, кайзера, сельских викариев, благородных британских героев-воинов с усами, стройных красавиц с длинными шеями, воплощающих все лучшее и достойное в мире. Глядя на эти страницы, я получил первые представления об идеальной женственности. Удивительно, как женщины на рисунках походили на Мэдди. Я любил листать эти тома с детства, но сегодня мне даже этого не хочется.

Не находя себе места, я иду гулять. Надеваю пальто и тихо выхожу из дома, стараясь не хлопнуть дверью. Мне страшно представить, что Мэдди проснется одна в доме, в чужой постели, позовет – и ей никто не ответит.

Несмотря на печаль этого дня, а может, и благодаря ей, снаружи, на апрельском воздухе, хорошо. Земля мягкая, клумбы нарциссов подают признаки жизни. Уже пробиваются однопокровницы. Скоро расцветут все деревья и цветы, лужайка запахнет свежескошенной травой, а на лимане будут плавать за родителями лебедята. Я обхожу дом, проверяя канавы и трубы. Много лет назад я переложил кабели под землю. Еноты и белки прыгали с веток на крышу и залезали на чердак, слишком часто это заканчивалось тем, что они застревали в отопительных каналах. По той же причине деревья приходится регулярно подстригать. Надо сказать смотрителю, чтобы он подровнял живую изгородь, починил забор от оленей и поставил теннисные сетки.

Вскоре направляюсь к воде. К моему удивлению, кто-то стоит на краю причала, глядя на лиман. Это женщина в бежевом плаще и резиновых сапогах. Все, кто присутствовал на похоронах, давно уехали. Это не Мэдди.

Я узнаю ее силуэт, едва увидев. Клэр.

– Здравствуй, Уолтер, – говорит она, поворачиваясь ко мне.

Я забыл, как она хороша. Она была в церкви. Я помню плащ, но ее лицо и голову скрывали шарф и темные очки.

– Клэр, – произношу я. – Не ожидал.

– Правда? – Она печально улыбается.

– Да.

– Я должна была попрощаться. Знала, что меня не ждут, но должна была прийти.

Я молча встаю у нее за спиной. Причал слишком узок, чтобы стоять бок о бок.

– Знаешь, Мэдди у меня.

– Я так и думала. Как она?

– Безутешна.

Клэр вздыхает.

– Понимаю. А ты?

Я не думал о себе.

– Мне невероятно грустно, – в конце концов отвечаю я.

– Мне жаль, что все так вышло. Вообще все.

– Огромная потеря.

– Да. Я все думаю о Джонни.

– Мы все думаем. Нет ничего страшнее гибели ребенка.

– Мэдди повезло, что у нее есть ты.

Я киваю. Так странно стоять здесь, разговаривать с ней.

– Спасибо. Знаешь, Клэр, я могу понять, почему ты приехала, но, боюсь, мне придется попросить тебя уйти. Я бы не хотел, чтобы Мэдди проснулась и увидела, что ты здесь.

Она шмыгает носом и улыбается.

– Конечно. Я надеялась, что мне удастся тихо, незаметно проскользнуть и попрощаться. Понимаешь, я его любила. Очень. Я постоянно плачу.

– Нам всем его не хватает.

– Знаешь, он ведь меня по-настоящему не любил. Теперь я это понимаю. В сердце у него никогда не было сомнений. Гарри больше всех любил Мэдди – и Джонни, разумеется. Я его несколько недель не видела. С тех пор как к нему переехал Джонни. Мы поссорились.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты рассказал Мэдди. Он никогда о ней не упоминал, вообще о семье. Это было только его. Думаю, это важно. Знаю, что мне это было бы важно.

– Спасибо. Я ей передам.

– И не думай, что я не страдала или не буду страдать еще. Часть Гарри всегда останется со мной.

Я молча смотрю на нее, вспоминая, как мы впервые встретились. Какой юной и свежей она тогда казалась.

– До свидания, Уолтер. – Клэр протягивает мне руку. – Надеюсь, мы не будем врагами.

– Конечно нет. Но друзьями быть будет сложно.

– Понимаю.

Я смотрю ей вслед, потом слышу, как вдалеке хрустит под ее сапогами гравий. Наверное, Клэр оставила машину у дороги. Мне ее жаль. Она ведь неплохая. Я в это искренне верю. И я не могу винить ее за то, что она полюбила Гарри. Его трудно было не любить. А она, как многие молодые, искала короткого пути, решала, как обойти состязание, торопилась, не понимая, что в сокращении дороги нет преимуществ, что цель – не итог, а часть процесса. И еще молодые люди забывают, что у их поступков есть последствия. Что могут рухнуть жизни. Конечно, у молодых нет монополии на эгоизм. Мы знаем, чего хотим. Горькая правда в том, что, получив это, мы редко становимся счастливы.

Я поворачиваюсь и иду в дом. Не хочу надолго оставлять Мэдди одну.

Эпилог

Мэдди так и не оправилась после гибели Гарри и Джонни. В конце концов она вернулась к подобию жизни. Ни в один из своих домов она вернуться не могла, поэтому осталась у меня. Я знаю, она много раз думала о самоубийстве, поэтому я следил за ней, как ястреб.

– Я просто хочу умереть, – твердила она. – Поможешь?

И я, который готов был сделать для нее все, кроме этого, всегда говорил «нет». Временами я размышлял, правильно ли поступаю, не лучше ли просто отпустить ее. Ее боль была невыносима. Мы никуда не выходили, редко встречались с людьми.

Пока был жив Гарри, пока они находились вместе, мы спокойно позволяли миру строиться вокруг их брака и не завели знакомств за его пределами. Нам никто не был нужен. Люди приходили сами. Но это осталось в прошлом. Мэдди продолжали давать много лекарств. Я даже перестал ходить в клубы, боялся ее оставить, просто хотел убедиться, что она хоть что-то съела на обед или не оставила горящую сигарету возле занавески. На день нанимал сиделку, чтобы ходить в офис, но ночами мы оставались вдвоем.

Мэдди мучили кошмары. Я слышал, как она кричит, бросался к ее дверям, ждал и слушал. Иногда стучал, но чаще просто позволял ей спать дальше. Но она всегда знала, что я рядом.

– Уолтер, – звала Мэдди, – ты тут?

– Да, – отвечал я. – Хочешь, я зайду?

– Нет, мне опять приснился дурной сон.

Обычно после таких случаев я бодрствовал, пока она не успокаивалась. Иногда мне не удавалось заснуть, и я читал или занимался всякой ерундой до рассвета. Однажды мне пришлось сорваться с работы по звонку испуганной сиделки, которая сказала, что Мэдди заперлась в ванной, не выходит и не отвечает. Приехав, я стучал в дверь ванной и в отчаянии спрашивал Мэдди, что с ней. К моему облегчению, за дверью слышались какие-то звуки, вода не лилась. Я был готов позвонить в полицию, когда замок щелкнул, и Мэдди вышла, не глядя на нас. Она отрезала волосы, свои роскошные волосы, которые теперь лежали в раковине и на полу. На следующий день замки со всех дверей в квартире сняли, но я ничего не сказал Мэдди и дал сиделке прибавку, уговорив ее остаться.

Мы постепенно перевезли вещи Мэдди ко мне в дом и в городскую квартиру, но еще больше оставили. Мы собирали ее, как собираются в поездку. Взять самое необходимое, остальное бросить. Ей нужно было немного. Пальто, белье, сапоги на случай дождя, потрепанный свитер отца, ее детский плюшевый мишка. Несколько старых семейных фотоальбомов, медали за плавание. Кое-какие бабушкины драгоценности, которые не были сданы на хранение в банк. Мэдди не взяла кулинарные книги, сковородки, ножи. Словно оставила позади два десятилетия своей жизни. Не взяла никаких вещей Джонни и Гарри. Я их упаковал и отвез на склад.

Когда стало ясно, что она не вернется ни в дом, ни в городскую квартиру, я заговорил о том, чтобы продать их или хотя бы сдать в аренду.

– Мне безразлично, делай, что хочешь, – сказала Мэдди. – Я туда вернуться не могу.

Я без сожаления продал квартиру на Манхэттене. С ней у меня не было связано никаких воспоминаний. С домом было по-иному. Он не только был мне дорог, я боялся, что какой-нибудь менеджер инвестиционного фонда купит его, снесет и выстроит жуткий современный особняк, на который мне придется каждый день смотреть. Я купил его и по просьбе Мэдди снес. Сегодня там пустырь, где летом цветут полевые цветы.

На краю лимана, где Мэдди развеяла прах, мы поставили большой камень, нечто вроде валуна. Он весил несколько тонн, пришлось нанимать кран. Каменщик выбил на нем полные имена Гарри и Джонни, даты их рождения и смерти и эпитафию, которую сочинила Мэдди: «Я всегда буду вас любить». Рядом с камнем мы установили небольшую каменную скамью, у подножия Мэдди посадила цветы. Каждый день она ходила туда и сидела там часами.

На следующий год мы поженились. Это может показаться неожиданным, но удивляться нечему. Она выздоравливала, и мне это показалось правильным решением. Единственным. Я несколько раз делал ей предложение, и каждый раз Мэдди отвечала, что не готова. Благодарила за помощь, спрашивала, какой в этом смысл. Мы ведь и так вместе, неужели нельзя об этом просто не говорить? Но я все-таки просил. У меня, конечно, имелись свои причины. Отчасти я верил, что, выйдя за меня замуж, она сумеет залечить свои раны.

Были и практические соображения. Как муж я мог навещать ее в больнице. Делать для нее по закону многое, чего не мог в качестве друга. И еще, можете считать меня старомодным, но я верю в приличия, и если мы собирались жить под одной крышей, то должны были стать мужем и женой. В конце концов Мэдди уступила.

Мы сообщили об этом немногим. Нэду и Сисси, но уже позднее. Церемония прошла в мэрии, свидетелями были мой смотритель и тренер по гольфу из клуба. Обменялись кольцами. Я расплатился чеком. Потом отправились в кино. Мэдди любит кино.

Мы по-прежнему спали в разных комнатах. О сексе не шло и речи. Это было бы невозможно для нас обоих после всего, что случилось. О детях тоже не говорили, хотя можно было бы усыновить ребенка. Но это не имело смысла. Мне было достаточно того, что Мэдди теперь была моей женой. Я знал, что причиной ее согласия стала лишь смесь апатии, благодарности и страха. Во время выздоровления она начала патологически бояться оставаться одна. Мысль, чтобы ночевать одной, ужасала ее. На ночь мы всегда оставляли свет.

К счастью, я занимал в своей фирме уже достаточно высокое положение, чтобы подстроить свое расписание под Мэдди, поскольку она не только не могла оставаться на ночь одна, но и отказывалась летать. В результате я вынужден был передать ведение дел за границей другим сотрудникам фирмы. Я не виню Мэдди, но это стало еще одним из ограничений, с которыми нам пришлось жить.

Но были и хорошие дни. Мэдди опять начала играть в гольф; она не играла с детства, с тех пор, как они с отцом, который был прекрасным игроком, так часто выигрывали турниры отцов и дочерей в клубе, что им просто отдали кубок навсегда. Гарри гольфом никогда не интересовался – ему казалось, будто игра слишком медленная, поэтому Мэдди просто перестала играть. Она находилась в отличной форме, могла ударить по мячу сильнее любого мужчины. Ей доставляло огромное удовольствие пройти тридцать шесть лунок каждый день, начав ранним утром и усердствуя до вечера, какой бы ни была погода. Я к гольфу безразличен, хотя и учился с детства, но ради Мэдди готов был играть сколько угодно.

Она не обращала внимания на то, что играет лучше меня. Ей было достаточно сосредоточиться на мяче, ветре и поле. Мэдди даже нравилось содружество гольфистов, и мы часто объединялись в четверки с другими членами клуба, или она играла с кем-то еще, если меня не было. Разумеется, красота, спортивная форма и тайна, окружавшая ее, делали Мэдди очень привлекательной фигурой в клубе, и поначалу нас забросали приглашениями на вечеринки с коктейлями, танцы, обеды. Мы вежливо отказывались от всех. Одно дело было поболтать на поле, другое – пойти к кому-то домой.

Худшее время в году для Мэдди наступало, когда заканчивался сезон. Чтобы ей было получше, я купил дом во Флориде, в том же клубе к северу от Палм-Бич, где когда-то был дом у моих родителей. Там еще жили несколько старушек, которые их помнили. Дом – розовый, оштукатуренный, в колониальном испанском стиле, с бассейном, спальнями для нас обоих и маленьким помещением над гаражом – стоял прямо у поля для гольфа.

Мы стали проводить больше времени во Флориде, садились на идущий двадцать пять часов поезд до Уэст-Палм сразу после Дня благодарения и оставались там до апреля. Мэдди снова начала общаться с людьми и стала поживее. К тому времени у нее снова отросли волосы, но они уже не были такими длинными и золотыми, как раньше. Она по-прежнему не готовила, но мы начали понемногу принимать приглашения, и ей стало нравиться вечерами ходить в гольф-клуб или в загородный клуб ужинать. Там были новые друзья, люди, не связанные с ее прежней жизнью. Многие из них, по счастью, ничего не знали. У них на полках, если у них вообще были книжные полки, стояли шпионские романы, чтобы почитать на пляже, руководства по игре в гольф, несколько массивных биографий, которые, возможно, никто никогда не открывал. Еще у них имелись обычные книги для кофейного столика – с роскошными фотографиями архитектуры или садов. Для всех этих банкиров на пенсии, юристов и генеральных директоров не имело никакого значения, что Мэдди когда-то была замужем за писателем Гарри Уинслоу. Это не только позволяло ей сохранять анонимность, но и давало шанс начать все заново. В этом мире она была только Мэдди Жерве, не Уэйкфилд, не Уинслоу. Вряд ли она чувствовала себя счастливой, но ей было не так больно, и за это я был безмерно благодарен.

Она потихоньку стала возвращаться к жизни. Все началось с гольфа и с другого замечательного воскресного мероприятия – посещения церкви. Когда Мэдди переехала ко мне, я стал реже ходить на воскресные службы. Я ласково спрашивал ее, хочет ли она пойти, но она отказывалась, с горечью говоря:

– Не думаю, что Бог захочет услышать, что я ему скажу.

А на Рождество Мэдди согласилась пойти со мной. Мы не были вместе на мессе в канун Рождества уже много лет. Это случилось во Флориде, часовня Христа была украшена гирляндами и венками, в углу стоял вертеп, хор был в полном облачении, во всех канделябрах горели красные свечи. В одиннадцать вечера церковь была полна прихожан в рождественских нарядах. Праздничную радость, без сомнения, подогревал хороший ужин. Сонные дети дремали на плечах у родителей, старушки сидели рядышком.

Священник приветливо встретил нас у дверей. Он с шотландским урчанием прочел традиционную службу в канун Рождества, а дети, одетые Иосифом, Марией, пастухами и тремя волхвами, разыграли историю. Мы пели гимны, и я очень радовался, что среди них оказался мой любимый «Остролист и плющ».

Когда мы ехали домой, Мэдди сказала:

– Я забыла, как люблю ходить в церковь. Мы можем опять пойти в воскресенье?

И мы вернулись на следующей неделе, и потом приходили постоянно. На Лонг-Айленде мы тоже посещали церковь. Я оставался «воскресным прихожанином», а Мэдди начала посещать занятия по Библии и вскоре занялась делами прихода. Она работала на раздаче одежды и бесплатных обедов, навещала больных, носила еду старикам. Вскоре она вошла в совет прихода.

К тому времени я почти перестал заниматься делами фирмы – это было одно из самых легких решений в моей жизни. У меня по-прежнему был свой кабинет, куда я иногда заходил, но в основном для развлечения, потому что мне нечего было там делать, разве что изредка подписать бумаги или полистать «Уолл-стрит джорнал». Мы с Мэдди, конечно же, не зависели от моей зарплаты. Помимо моих денег, у Мэдди имелся свой трастовый фонд, за которым я теперь приглядывал. Еще у нее были деньги от продажи домов и от книг Гарри; впервые в жизни она была по-настоящему богата.

Продажи книг Гарри взлетели после его смерти, и по второй книге сняли фильм. Благодаря тому, что в нем была занята одна из самых высокооплачиваемых голливудских звезд, фильм собрал неплохую кассу. Нас, разумеется, пригласили на премьеру, но мы отказались. Мэдди не желала смотреть фильм. Я как-то выбрался в кино, фильм мне понравился, но с книгой его было не сравнить. И все же я не мог не думать о том, как Гарри радовался бы тому, что по его книге сняли кино, даже если бы то, что получилось в результате, его разочаровало. Что я точно знаю, так это то, что деньги его бы очень устроили. Его агент, Рубен, годами выпрашивал у Мэдди черновик последней книги, надеясь, что из него можно что-то извлечь. Но Мэдди позаботилась о том, чтобы книгу никто никогда не увидел.

Ну, это не совсем так. Я прочитал ее, хоть и без ведома Мэдди. В числе моих обязанностей после катастрофы оказалась и забота о собственности Гарри – в частности, мне пришлось вывозить его вещи из съемной квартиры. Вещей было немного, но там находился его лэптоп. Все остальное я разложил по коробкам и отправил на склад, а лэптоп сохранил. Пароль угадать было нетрудно – он совершенно случайно оказался «Мэдди», – так я получил возможность найти и скачать роман Гарри. В самом свежем файле было несколько сот страниц. Я отдал Мэдди компьютер, но втайне оставил себе экземпляр романа. Я сделал это из любопытства. Мэдди была еще слишком хрупка, и мне не хотелось говорить или делать что-то, что могло бы ее огорчить.

Книга оказалась хороша – во многих отношениях лучше последней книги Гарри. Она была о нас, хотя на самом деле не о нас. Наверное, так это бывает у писателей. Там была счастливая в браке пара, красивый муж, прелестная жена, милый мальчик. Их любили, ими восхищались. Был даже друг семьи. И в эту идиллию приходит молодая женщина – красивая, чувственная. Но она не похожа на змея в саду. Она умна, полна жизни, жаждет любви. Возникает роман, который приводит к разбитому сердцу и раскаянию. Есть описание их первой ночи, Парижа, поездок, времени, которое они провели вместе, – всего того, что могли знать только они двое. Поэтому я так много знаю. Гарри все описал. Разница была в том, что все заканчивалось хорошо. Муж и жена воссоединялись. Это была история прощения. Некоторые читатели, наверное, сочли был подобное завершение нереальным, даже слащавым, но мне оно показалось оправданным. Все это было, как сказал мне Гарри при нашей последней встрече, «любовным письмом» к Мэдди.

Я так и не сказал Мэдди, что читал последний роман Гарри, опасаясь, что из-за этого ее едва зажившие раны снова откроются. Я не мог этого допустить. Но книга пробудила мое любопытство. В ней было много такого, чего я не знал, чего о романе Гарри и Клэр не знал никто из нас, кроме них самих. И каждый год, без ведома Мэдди, я перечитывал рукопись, надеясь понять что-то новое о чувствах Гарри к Мэдди, о его отношении к Клэр. В этом, разумеется, было какое-то мазохистское удовольствие. Хотя я и был в романе всего лишь второстепенным персонажем, читать о себе было странно – пусть и в художественном тексте. Спрашиваешь себя: я такой? Я так говорю? Таким меня видит Гарри – или любой другой автор – на самом деле? Не знаешь, польщенным себя чувствовать или оскорбленным или и тем, и другим сразу. То, что кажется важным одному человеку, для другого незначительно. И все же я возвращался к книге каждый год, снова окунаясь в эти дни до грехопадения и переживая затем неизбежный крах.

Написана книга тоже была прекрасно – по крайней мере, меня она этим зацепила: Гарри уловил их жизнь, нашу жизнь, сделал ее узнаваемой, но и многое в нее привнес. Были слова и фрагменты, от которых у меня всегда перехватывало дыхание, сколько бы я их ни читал. Но, как это бывает с тайнами, вскоре мне стало тяжело выносить ее в одиночку. Хотелось с кем-нибудь поделиться. С Мэдди я книгу обсуждать не мог. Наши приятели по гольфу для этого не годились. И даже такие старые друзья, как Нэд и Сисси, которых мы теперь редко видели, вряд ли могли высказать объективные суждения.

Выход был только один. Я связался с Клэр. Прошло почти десять лет, ее было нелегко найти, но в конце концов я ее отследил. Она, конечно же, удивилась, когда я объявился, но была достаточно любезна, чтобы согласиться встретиться со мной за ланчем. Жила она теперь в Олд-Гринвич и попросила встретиться где-нибудь рядом с Центральным вокзалом. В этих краях я знал только йельский клуб, который и предложил.

В назначенный день – я постарался замести следы, сказав Мэдди, что у меня ланч с важным клиентом, которых в последнее время все меньше и меньше, – я вхожу в клуб впервые за много месяцев, и Луис приветствует меня у входа.

– Рады снова вас видеть, мистер Жерве, – говорит он. – Надеюсь, зима у вас прошла хорошо.

Я явился заранее, поэтому жду внизу, в холле. Ее поезд должен прийти в половине первого. В начале второго Клэр входит в клуб. Волосы у нее теперь длиннее, лицо не такое свежее, как прежде, но все еще красивое, миндалевидные глаза, пухлые приоткрытые губы. На дворе конец апреля, Клэр в элегантном сером пальто, под ним скромное, но прекрасно скроенное палевое платье до колена. Она пополнела, но ноги по-прежнему хороши. Я замечаю у нее на руке обручальное кольцо и еще одно, с крупным бриллиантом. Я встаю ей навстречу.

– Здравствуй, Уолтер, – произносит Клэр, протягивая мне руку. – Давно не виделись.

– Спасибо, что согласилась приехать – путь неблизкий.

– Я пользуюсь любым предлогом, чтобы съездить в Нью-Йорк.

– Сколько ты живешь в Олд-Гринвич?

– Четыре года.

Мы поднимаемся в обеденный зал. Там тише и уютнее, чем в шумном зале внизу. Я вижу за столиками нескольких знакомых и киваю им. Метрдотель, Мануэль, удивлен и рад меня видеть. Я тепло жму ему руку, и он приглашает нас за столик. Хотим ли мы чего-нибудь выпить, спрашивает он.

– Мартини? – спрашиваю я у Клэр.

– Нет. – Она улыбается. – Больше никаких мартини. Просто воду с газом, пожалуйста.

– А я выпью, если не возражаешь, пусть мой врач меня и осудит. С «Бифитером» и цедрой, пожалуйста, хорошо взболтанный.

Мануэль уходит с заказом, и я поворачиваюсь к Клэр, внимательно рассматривая ее.

– Рад тебя снова повидать, – говорю я. – Очень хорошо выглядишь. Жизнь за городом тебе на пользу.

Хотел бы я сказать то же самое про себя. Я, правда, только что вернулся из Флориды, и у меня красивый загар, но врач сетует на высокий холестерин и твердит, что мне надо сбросить фунтов двадцать.

Она смеется. Тот же смех. Серебряный колокольчик.

– Ох, не знаю. Наверное, грех жаловаться, но иногда я скучаю по Нью-Йорку.

– Почему ты туда переехала?

– Дэвид, мой муж, оттуда родом, и мы решили, что детей лучше растить там. Он каждый день ездит на работу, а я сижу дома с детьми.

– Сколько их у тебя?

– Пока двое мальчиков, но я на шестом месяце, жду третьего.

– Поздравляю. Сколько мальчикам?

– Девять и три.

– Чудесная жизнь.

– Да. Немного скучно, но у нас там замечательные друзья, и мы с Дэвидом стараемся проводить хотя бы одни выходные в месяц вдвоем в Нью-Йорке. Останавливаемся в отеле, ходим в театр, встречаемся с друзьями, осваиваем новые рестораны.

– А где работает Дэвид?

Муж Клэр работает в финансовой сфере. В крупном банке, но подумывает через пару лет начать свое дело. У него гарвардская степень МВА. Познакомились на вечеринке. Медовый месяц провели на Галапагосах.

Мы какое-то время болтаем о ее жизни.

– А ты как, Уолтер? Как Мэдди?

Я рассказываю. Про Мэдди, про то, что случилось за годы, прошедшие после катастрофы. Как изменилась наша жизнь. Про наш брак. Флориду. Но не про книгу.

Приносят ланч. Я заказал мучной суп и стейк с кровью. Балую себя при первой возможности. Клэр ограничилась лососем, большую часть которого оставляет на тарелке.

– Так зачем ты хотел меня видеть? – спрашивает она. – Не верю, что ты мне ни с того ни с сего позвонил после того, что случилось, спустя столько лет, просто чтобы поболтать ни о чем.

И я рассказываю ей о рукописи, о том, что я – единственный, кто ее читал. О том, как она хороша, что перечитываю ее каждый год. Еще я даю ей понять, что она вызывает больше вопросов, чем дает ответов. Так ли все было в действительности? Так ли все происходило? В ней слишком много пробелов. Может, Клэр поможет мне их заполнить?

– Это было очень давно, Уолтер, – говорит она. – Я была так молода.

Но я настаиваю, и Клэр в конце концов уступает. Мы говорим об их романе, о Париже, у нее на глаза наворачиваются слезы, когда я вторгаюсь в слишком личное. Мне нужны подробности, которые бывают болезненными.

– Я об этом долго не вспоминала, – произносит Клэр. – Старалась не думать.

Она встает, извинившись, и уходит в туалет. Когда она возвращается, вид у нее более спокойный. Макияж приведен в порядок.

– Прости, – говорит она.

Мы заказываем кофе.

– А выяснили, что случилось? В чем причина катастрофы? – спрашивает Клэр.

– Отчеты не дали однозначного ответа.

Она кивает.

– Как думаешь, что произошло?

Этот вопрос я задавал себе много раз. Даже нанимал частных детективов, чтобы просмотреть медицинские отчеты и доклад комиссии по безопасности на транспорте.

– Не знаю, – отвечаю я. – Вопреки тому, что писали в газетах, я не верю, что Гарри сделал это нарочно. Книга шла хорошо. Он обожал Джонни и никогда бы не причинил ему зла. И он по-прежнему любил Мэдди, сказал мне, что постарается вернуть ее. Более того, я уверен, она бы его приняла. Насколько я могу судить, у него не было причин убивать себя и сына.

– Тогда что?

– Вероятно, ошибка пилота, но Гарри был опытным летчиком. Могло заблокировать клапан. Или они столкнулись с птицей. Комиссия не нашла признаков технической неисправности, но самолет сильно пострадал. Конечно, производители прислали своих адвокатов, те утверждали, будто дело не могло быть в самолете, размахивали пачками документов, подтверждающих надежность самолета и самой конструкции. Нет, это загадка.

– Я тоже часто об этом думала, – вздыхает Клэр. – И тоже не могла найти убедительную причину. Сначала считала, что меня Бог наказал за то, что спала с женатым мужчиной, но потом поняла, что это не меня наказали. – Она усмехается. – Вот всегда оно так, да? Молодым кажется, что все вертится вокруг них.

Мы переходим Вандербильт-авеню, и я прощаюсь с Клэр у дверей вокзала.

– Знаешь, на этой неделе десять лет, как все случилось. Я думала, может, ты мне поэтому позвонил.

– Десять лет – долгий срок.

– Но как удивительно все сложилось! Ты получил то, чего всегда хотел.

– Не могу сказать, что вижу это именно так.

– Нет?

– Нет, я бы предпочел, чтобы Гарри и Джонни были живы.

– Но тогда бы ты не женился на Мэдди. Она бы не была только твоей.

– Я никогда не хотел, чтобы она была только моей. Я люблю ее. Всегда любил. И всегда хотел одного: чтобы она была счастлива. Но она меня не любит так, как любила Гарри.

– Но ей очень повезло, что у нее есть ты.

Меня ее слова обижают.

– А ты себя виноватой совсем не чувствуешь?

– Виноватой? В чем?

– В том, что случилось. В той боли, которую ты причинила.

– Я? Нет, по-моему, ты не понимаешь.

– Чего я не понимаю?

– Я невиновна. Я была молода, и я была влюблена.

– То есть это вина Гарри?

– Да. Это был его выбор. Я оглядываюсь на себя, на ту, какой была тогда, и вижу, какая я была наивная. Кажется, это было так давно. Ирония в том, что в итоге я победила. Хотя бы в каком-то смысле. Было время, когда я так не думала.

– Ты о чем?

Клэр улыбается и кладет мне руку на плечо:

– Я любила его, понимаешь? Я никогда не узнаю, любил он меня по-настоящему или нет, но уверена, что свою семью Гарри любил больше. Теперь, когда у меня дети, я понимаю, почему он сделал такой выбор. И, конечно, мы никогда не узнаем, как все могло бы повернуться. Но я старалась все исправить. И мне повезло, я встретила того, кто меня любит такой, какая я есть, несмотря ни на что.

Клэр смотрит на часы.

– Прости, мне пора. Мой поезд сейчас уйдет. – Она быстро целует меня в щеку. – Спасибо за ланч. Приятно было с тобой повидаться.

Клэр поворачивается, но останавливается и вынимает из сумочки конверт.

– Я не знала, отдам ли его тебе. Столько времени прошло. Теперь, думаю, можно. Расскажи Мэдди, если захочешь.

Она отдает мне конверт. Обычного размера, желтоватый. На нем чернилами написано мое имя.

– Прощай, Уолтер, – говорит Клэр.

Я смотрю в ее темно-карие глаза, и на мгновение она становится похожа на ту девушку, которой была, и я понимаю, почему мы все были так ею ослеплены.

Я наблюдаю, как Клэр спускается по парадной мраморной лестнице, а потом быстро идет через бурлящую толпу к своей платформе.

Я возвращаюсь в клуб и поднимаюсь в читальню на третьем этаже. Послеобеденная тишина, здесь почти пусто. Несколько пожилых членов клуба вроде меня дремлют в креслах. Молодые, подтянутые и резвые уже вернулись на работу. Я сажусь возле окна. Появляется официант, спрашивает, нужно ли мне что-нибудь. Я подумываю о скотче с содовой, но вместо этого прошу кофе. Мне еще вести машину за город, к Мэдди.

Я вынимаю конверт из внутреннего кармана пиджака и подсовываю большой палец под клапан. Он открывается легко. Бумага толстая, дорогая. Обрез мраморный. На обратной стороне конверта вытиснен адрес в Олд-Гринвич. Внутри три фотографии. Они разной давности и размера. Я быстро их перебираю. Я не видел ни одну из них прежде.

На первой мы семеро: Клэр, я, Мэдди, Гарри, Джонни, Нэд, Сисси. Сделана она на пляже. Гарри стоит в центре, обнимая Мэдди. Оба смеются. Их волосы треплет ветром. Джонни стоит по другую сторону Гарри. Я рядом с Мэдди. Клэр, в бикини, около меня. Удивительно, какие мы все молодые. Даже я, никогда не ощущавший себя по-настоящему молодым, поражаюсь, насколько тверже были мои мышцы, насколько глаже лицо.

Я помню тот день. Мы попросили какого-то прохожего сфотографировать нас. Этот снимок – как удар. Я не видел фотографии, на которой мы все вместе, много лет. Спрятал все, что у нас были, чтобы не расстраивать Мэдди. Я смотрю на снимок несколько минут, оцепенев от воспоминаний. Мне хочется вернуться туда.

Официант приносит кофе, пробуждая от мечтаний. Я подписываю чек и смотрю на обратную сторону фотографии. Там дата и слова: «Пляж Джорджика», написанные черным фломастером.

Я беру вторую фотографию. На ней Гарри и Клэр. Они, судя по всему, в Париже, и я тихо радуюсь своей догадливости, когда вижу на обороте слова «Базилика Сакре-Кер». Они стоят рядом, как молодожены. Во мне просыпается юрист. Это доказательство, прямая улика, если хотите. Не то чтобы я сомневался, но теперь наконец у меня в руках физическое свидетельство того, что все случилось на самом деле.

Последняя фотография – рождественская открытка. На ней портрет счастливой семьи. Клэр и ее муж сидят на зеленом газоне с двумя мальчиками и золотистым лабрадором. У мужа темные волосы, как у Клэр, он красив, строен, у него белые зубы. Выглядит совершенно безгрешным, как троеборец. Его рука лежит на плече младшего сына, уменьшенной копии отца. Другой мальчик значительно старше, он стоит рядом с матерью. В отличие от брата он светленький, у него голубые глаза. В нем есть что-то очень знакомое.

Что сказала Клэр, сколько старшему сыну? Я быстро подсчитываю в уме. Все сходится. Она знала, что беременна, в день похорон? И все эти годы она ничего не сказала, ни о чем не попросила. Я убираю фотографии обратно в конверт и кладу его в карман.

В тот вечер я еду за город и возвращаюсь домой до ужина. Когда я вхожу, Мэдди сидит в библиотеке, смотрит в телевизор. Рядом с ней полупустой стакан водки с содовой, запотевший от льда, отчего под ним образовалась лужица. Весь стол покрыт следами от стаканов. Я включаю свет и ставлю под стакан подставку. Вечерами еще прохладно, и я развожу огонь в камине. Мэдди молчит.

В это время года ей трудно. Мы редко об этом говорим, но я знаю, что каждая годовщина катастрофы дается ей нелегко. Я ничем не могу помочь ей, разве что следить, чтобы в доме было достаточно водки, сигарет, прозака и амбиена. Несмотря на боль, которая переполняет Мэдди, она отказывается уезжать. Год за годом я предлагаю остаться во Флориде, но Мэдди не соглашается. Ей важно находиться здесь, как можно ближе к тому месту, где муж с сыном были живы.

Как всегда, когда мы не заказываем еду на дом, я готовлю. Никогда толком не умел. Но Мэдди безразлично. Я мог бы подать ей что угодно – филе от Лобеля или кошачий корм, – и она бы съела это.

– Как твой ланч? – спрашивает она, разрезая пережаренную баранью отбивную.

Я ценю, что она спрашивает. Это усилие с ее стороны. Врач ее к этому побуждал. Я знаю, ей совершенно все равно, как я провожу дни. Разумеется, именно сегодня, если бы я ей сказал, где был на самом деле и с кем, она бы проявила интерес.

– Отлично. Старое дело. Подчищали хвосты.

– Хорошо.

Мэдди уже утратила всякий интерес. Мы едим молча, за старым кухонным столом, покрытым желтой клеенкой, где сидели в прошлой жизни Женевьева и Роберт. Мы решили, что парадная столовая, та, где обои от Зюбера, нам не подходит.

Я смотрю на Мэдди. Она постарела, ее измучили заботы, но у меня от нее по-прежнему перехватывает дыхание. Как всегда, хочу сказать ей, что люблю ее, и не могу. Это ее только расстроит. Ей больно думать о любви. Поэтому я просто шепчу эти слова про себя, как молчаливую молитву.

После ужина Мэдди ложится, а я мою посуду. Потом наливаю себе бренди, открываю окна и включаю музыку Верди. Надев пальто – апрельские ночи прохладны, – я выхожу на газон за домом, взяв с собой бокал, и сажусь на один из деревянных пляжных стульев. Вечер прекрасен. В небе тысячи звезд.

Воздух ласкают звуки «Травиаты». Мой ум волен размышлять, открываться воспоминаниям. Я скольжу взглядом по знакомому пейзажу. Ночами лиман ярок, словно он из иного мира. Тенистые силуэты деревьев стоят как старые друзья, тихонько шелестя на ветру. Я люблю эту мрачную фугу цвета: пурпур, серебро и черный. Ближайшее ко мне дерево, футах в пятнадцати, хорошо освещено светом из окон дома. Оно возвышается надо мной, слегка клонясь, словно тоже слушает музыку. Я смотрю, как его ветви уходят под купол молодой листвы. Меня поражает, как запутанны и как прекрасны эти ветки, какая непостижимая филигрань, такая сложная и такая простая, как бриллиантовая россыпь. Как высоки, как изящны, как благородны эти деревья, как долго они росли и как легко могут упасть.

Сильный ветер. Человек или природа. Не имеет значения. Я мог бы позвонить завтра садовнику, велеть срубить деревья и превратить их в перегной. Мы все уязвимы. Я долго размышляю о фотографиях, о том, что хотела поведать мне Клэр.

Я заношу бокал в дом, достаю конверт из кармана пиджака, висящего на одном из кухонных стульев, и иду с ним в библиотеку. Огонь еще горит, я мешаю угли кочергой. Музыка Верди наполняет комнату. Пламя поднимается выше. Я беру фотографии, конверт и бросаю их в огонь. Стою и жду, пока от них не останется ни следа, прося про себя прощения.

Все это было много лет назад. Я по-прежнему думаю о Клэр. О Мэдди. О Гарри и Джонни. Они никогда не покидают моих мыслей. В моем воображении они все еще здесь – смеющиеся, молодые. Мы с Мэдди уже старые. Она медленно умирает в соседней комнате, дыша через респиратор, усохшая фигурка, свернувшаяся в постели. За ней круглосуточно смотрят сиделки, занавески в комнате задвинуты. Она так и не бросила курить. Спорить было бесполезно. Мэдди попросила привезти ее умирать сюда из Флориды, и я уступил. Это было последнее, что я мог для нее сделать. Поэтому я нанял «Скорую помощь», чтобы ее отвезли, а сам ехал следом на машине.

– Спасибо за все, – повторяет она.

Я сижу, держа ее за руку, в затененной комнате, стараюсь быть сильным ради нас обоих, но знаю, что она втайне чувствует облегчение, потому что наконец-то освободится. Я ничего для нее не сделал, а она была для меня всем.

– Все хорошо, любовь моя, – шепчу я. – Отдыхай. Скоро все кончится. Ты снова будешь с ними, обещаю.

И я знаю, что Мэдди отчасти уже с ними, на ее губах едва заметная тень улыбки, она радуется покою, которого так долго была лишена. Последние десятилетия ее жизни стали для нее своего рода адом, и я часто думал, как мог Бог создать существо столь совершенное, прекрасное и чистое, как Мэдди, только для того, чтобы мучить его. Это жестоко. Бессмысленно. Это напоминало мне о художниках, которых нацисты отправляли в газовые камеры в концлагерях. Обо всех поэтах, музыкантах, танцорах, людях, которые годами учились, годами отказывали себе во всем, чтобы даровать надежду и делать жизнь полнее, – и их убили, уничтожили, их голоса умолкли навеки. Почему? Зачем обладать талантом, если тебе не дают им воспользоваться?

Мэдди не сделала ничего дурного, но ее обрекли на страдание. Я знаю, в глубине души она винила себя.

– Если бы только я не уехала в Мексику! – кричала она много раз.

Я говорил ей, что это не ее вина, случившееся не имело к ней отношения, но она не могла заставить себя поверить мне. Ее врачи пытались делать то же самое, но результаты были те же. Человеческому сердцу нужен груз, оно должно брать на себя ответственность за свои потери, иначе оно разорвется.

Прах Мэдди я тоже развеиваю над лиманом. Пришло всего несколько человек. Нэд и Сисси рядом со мной, но Нэд больше не может управлять каноэ. Я позвал на помощь молодых – внуков наших друзей. Они гребут, вывозя меня на середину лимана, и я молча плачу, осторожно разбрасывая похожие на пыль останки над водой. Меня поражает, насколько они легкие и нематериальные на ощупь. Когда-то они были той, кого я любил больше всего на свете, ее кожей, ее глазами, ее волосами. Все превратилось в прах. В ничто. Растворилось в воде. Ушло. Но я знаю, что именно здесь Мэдди хотела находиться, и счастлив, что смог соединить их в смерти.

На следующий день на кенотафе выбивают ее имя и даты рождения и смерти – рядом с мужем и сыном. Я утешаюсь тем, что, если есть рай, они теперь вместе. По крайней мере, я об этом молюсь.

Я годами жил с призраками. Призраки Гарри и Джонни, призрак моего отца и, даже когда она была жива, призрак Мэдди. Они преследуют меня, не в силах умереть до конца, потому что живы в моей памяти. Они – мои герои, моя Полярная звезда, и я старался следовать за ними всю жизнь. В конце концов мне остается только боль несбывшегося. Мы принимаем в жизни много верных решений, но именно неверные нельзя простить.

Примечания

1

Бирдекель – подставка под пивную кружку или пивной бокал.

2

Какой прекрасный мальчик! (ит.)

3

Колбасная лавка (ит.).

4

Vendeuses – продавец в магазине (фр.).

5

Я хотел бы купить платье (фр.).

6

Очень хорошо, мсье. Какой размер? (фр.)

7

Без проблем (фр.).

8

Прошу (фр.).

9

«Музей эротики» – один из самых знаменитых музеев Парижа. Открыт в 1998 году.

10

Мой дом – ваш дом (фр.).

11

Каминг-аут – публичное признание себя сексуальным меньшинством. Заявление о нетрадиционной сексуальной ориентации.

Content

Чарлз Дюбоу
Неосторожность

Пролог

Лето

1

2

3

4

5

6

7

Осень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Зима

1

2

3

4

3

6

7

8

Весна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог

Примечания