Татьяна Рябинина

Полет бабочки. Восстановить стертое

Говорят, что за мгновение до смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь. Возможно, так оно и было, не помню. Но, скорее всего, смерти я не ждала и удар обрушился на меня внезапно.

Словно граната разорвалась перед глазами. На короткий миг меня ослепило, но боли не было. Или она была такой чудовищной, что сознание милосердно отключило ее: после, успеется еще.

А потом свет стал стремительно гаснуть. Только яркая белая точка осталась, как на экране допотопного телевизора, когда его выключаешь. Но ненадолго. Мигнула и пропала. А я начала погружаться в холодную черноту.

Когда-то давно мы с ребятами утопили в грязном пруду игрушечные часы — белый пластиковый круг с черными цифрами и стрелками, которые можно было поворачивать. Мне купили их, чтобы я училась узнавать время, но мне такая игра не нравилась. Я предпочитала не знать, что давно пора возвращаться с прогулки домой, пора есть ненавистный борщ, пора чистить зубы и ложиться спать. Я предпочитала не зависеть от времени, хотя вряд ли в пять лет могла это осознавать. Но часы тихо ненавидела. Все. А эти — особенно. Вот папина рука ставит длинную стрелку на цифру «шесть», а короткую между «восемью» и «девятью», и я слышу: «Ну, а так который будет час? Ну же, подумай. Половина… девятого, да? А что хорошие девочки делают в половине девятого? Правильно, чистят зубки, надевают пижамку и забираются под одеялко». Я ненавидела слова «пижамка» и «одеялко», но часы — еще больше. И поэтому потихоньку унесла их из дома. «Давайте утопим их!» — с невероятно сладостным предвкушением предложила я своим приятелям.

Днем меня отпускали погулять во двор со старшими ребятами, детьми наших соседей. Их было трое — две девочки-школьницы и мальчик на год старше меня. Они казались такими благовоспитанными, что моим родителям и в голову не могло прийти, что мы вместо чинных игр в песочнице на детской площадке лазаем по стройкам и пустырям. На одном из пустырей был пруд. А может, просто большая глубокая яма с грязной водой, какая разница. В воду мы не лезли, понимая, что в противном случае нас просто не отпустят больше гулять одних, но зато с огромным удовольствием топили в этой яме, казавшейся нам бездонной, все, что только попадало под руку. Моя идея утопить часы была принята на ура. Всем было интересно посмотреть, как именно они уйдут на дно.

Часы косо скользнули в воду, задержались на мгновение, словно в раздумье, стоит ли тонуть или нет, и начали медленно погружаться. Белый круг тускло светился сквозь мутную толщу воды. Он опускался не плавно, а слегка колышась, и мне почему-то пришла на ум белая бабочка-капустница, которую мы тоже пытались утопить в пруду с неосознанной жестокостью малолетних экспериментаторов. Бабочка пыталась выбраться из воды, взлететь, но ее крылышки быстро намокли, и она лежала на поверхности воды, слегка поводя ими и размотав длинный хоботок. А потом промокла совсем и утонула.

Я погружалась в холодный мрак — как игрушечные часы, как намокшая бабочка. И в то же время видела себя со стороны: вот еще что-то мерцает в глубине, но через мгновенье исчезнет.

А потом я с удивлением поняла, что это еще не все, что в этом мраке есть боль, холод и ледяной ветер. И я должна куда-то идти, чтобы… Чтобы что? Чтобы не умереть? Чтобы окончательно не погрузиться во тьму, где распрощались с жизнью пластиковые часы и бабочка-капустница?

Идти? Нет, идти я не могла. Наверно, ползла, и каждое движение взрывалось болью. Я тупо думала: значит, у меня еще есть тело, которое может болеть. Я не видела ничего вокруг, но чувствовала чьи-то прикосновения — мокрые, жгучие, ледяные. А потом земля — или то, по чему я ползла, — ушла из-под ног, и я сплошным огненным клубком боли покатилась вниз.

Кто-то поднял меня и понес. Колыхнувшись в последний раз, часы растворились в донной мути. Белый отблеск погас…

* * *

С прогнозом метеорологи подвели. Еще вечером шел мелкий противный дождь, конца и края которому не предвиделось. Но к утру похолодало, мокредь подмерзла, а дождь перешел в тяжелый липкий снег, напоминающий грязные клочья ваты. Он валил все гуще и гуще, и в двух шагах все окружающее скрывалось за сплошным снежным молоком.

Самолет вылетал в десять, но Андрей выехал намного раньше — в половине шестого. Путь предстоял неблизкий, сначала надо было из Агалатова добраться до окраины, а потом еще и до Пулкова через весь город, с севера на юг. Попадешь в час пик и застрянешь в одной гигантской пробке на полдня. Когда еще Кольцевую достроят — сейчас она была бы как никогда кстати. А тут еще снег этот! Как бы рейс не отложили.

Шины, хоть и шипованные, все же нет-нет да и пробуксовывали в ползущей по гололеду снежной каше. «Дворники» скрипели от натуги, свет фар обрывался едва ли не под капотом. Андрей нервничал и молил Бога, чтобы больше ни один идиот не вылез на эту узкую и ухабистую дорогу. Вполне хватит его одного. Только бы до Бугров добраться, там уже легче будет.

По этой дороге ездили нечасто, а зимой и подавно. До Агалатова есть другой путь, не в пример лучше и короче — через Осиновую рощу. Вот только ехать надо мимо поста ДПС, чего Андрей всячески пытался избегать. Прописка у него до сих пор была московская, и номер машины — тоже московский. Ну просто мечта постового.

Размытый силуэт вырос на дороге внезапно. То ли пень, то ли зверь. Каким-то чудом в последнюю секунду Андрей вывернул руль, затормозил, но машину понесло юзом.

«Конец!» — промелькнуло молнией в обрамлении не совсем печатных выражений. Но с концом небеса решили повременить. Дверца легонько обо что-то шкрябнула («Краску содрало! Ну и хрен с ней!»), машина остановилась. Темень за боковым окном была непроглядная. Дверца не открывалась.

Андрей зажег в салоне свет, перелез на пассажирское сиденье и вышел. Порыв ветра швырнул снег прямо в лицо, пробрался под куртку. Обойдя машину, Андрей увидел, что она стоит вплотную к ограждению. Внизу, припомнил он, то ли пруд, то ли болото, в общем, скверного вида лужа, небольшая, но глубокая. Будь скорость побольше… Из-за снега-то он ехал еле-еле, километров сорок-пятьдесят в час, не больше. Поэтому и свернуть успел, и в воду не слетел. Под снегом-то наверняка лед тонкий, такие грязнухи долго не замерзают, а тут еще и оттепель.

Что же там все-таки было на дороге?

Он вытащил из бардачка фонарик, толку от которого было чуть, и медленно пошел назад, различая максимум свои ботинки. Поэтому на женщину, лежащую на заснеженном асфальте лицом вниз, едва не наступил. Поднял ее рывком, она глухо застонала и обмякла.

Андрей посветил фонариком ей в лицо и вздрогнул. Лица не было. Вместо него — жуткое месиво в запекшейся крови. Словно кто-то расплющил анатомический муляж, демонстрирующий лицевые мышцы.

Пульс на сонной артерии едва прощупывался, редкий и слабый. И все же женщина дышала, в ее горле что-то хрипело, при каждом вдохе кровь, сочившаяся из рваной раны на шее, слегка пузырилась.

Похоже, ее сбил кто-то. Немудрено при такой погоде. Сбил и бросил умирать на дороге. Вызвать «скорую»? Андрей потянулся было за мобильником, но подумал, что вряд ли это разумно. С одной стороны, жертв ДТП вообще трогать нельзя, мало ли, позвоночник сломан или еще что. Но с другой, «скорая» и милиция будут добираться сюда сто лет. За это время женщина стопроцентно умрет, а снег все равно засыплет все следы. Надо самому везти ее в больницу.

Самолет? Вот дьявол! Ему непременно надо было вылететь сегодня в Москву. Кровь из носа! Если только самолет будет. Это интервью — его шанс показать себя, такая удача редко подворачивается. Но время еще есть. Областная больница по пути. Не оставлять же несчастную здесь замерзать и умирать.

Он вытащил из багажника кусок брезента, который всегда возил с собой на всякий пожарный случай, постелил на заднее сиденье, осторожно уложил женщину. Она была маленькая, тощенькая, совсем не тяжелая. Наверно, ее нелепое черное пальто из допотопного драпа и то было тяжелее, чем она сама.

В приемном покое больницы получился скандал. Сначала пострадавшую не хотели принимать. «Везите в Институт скорой помощи», — продирая заспанные глаза, бубнила толстая медсестра. Андрей наорал на нее, наорал на дежурного врача, тощего коротышку в слишком просторном халате, пригрозил, что сгрузит женщину на крыльце и позвонит в милицию.

«А милиция будет очень кстати, — прищурился врач. — Им, наверно, будет очень интересно, не вы ли ее и сбили».

Андрей загнал щуплого эскулапа в угол и пообещал ему столько всяческих неприятностей, что хватило бы на целый батальон. Потом потребовал, чтобы его проводили к ксероксу, при враче снял копии со своего паспорта, техпаспорта на машину и билета в Москву, записал номер мобильника.

— Все это я оставляю вам. Отдадите ментам. Моя машина будет на стоянке в аэропорту. Пусть ее осмотрят. Я вернусь завтра вечером. В крайнем случае послезавтра.

Он уже выехал на Пулковское шоссе, когда снег почти прекратился. Времени оставалось еще достаточно, можно было расслабиться и подумать о предстоящей командировке, о задании газеты — встретиться и побеседовать со скандально известным политиком. Но вместо этого перед глазами стояло изуродованное лицо, похожее на кадр из фильма ужасов.

Хоть бы выжила, что ли!

* * *

Черт, у этой сумки слишком много ремешков, карманов и молний. А у этого «Лексуса» и вовсе слишком много всего.

Инна закашлялась и поймала удивленный взгляд Дениса.

— Простыла немного. В горле першит. Кстати, ты так ничего еще и не сказал насчет моей новой прически. — Она поправила короткую медно-рыжую прядь.

— Неплохо, — кивнул Денис. — И цвет тебе идет.

— Но?..

— Что «но»?

— «Неплохо, и цвет тебе идет, но…» Продолжай.

Денис пожал плечами:

— Непривычно. Ты какая-то другая стала. Совсем другое лицо.

— Просто ты от меня отвык за две недели, — хмыкнула Инна и опять принялась рыться в сумке в поисках помады.

— Ничего, привыкну снова, — с энтузиазмом заявил Денис, высматривая место для парковки. — А еще мне нравилось, как ты накручиваешь волосы на палец.

Он вдруг вспомнил, как они познакомились.

Купив новую квартиру, Денис Полесов отправился в налоговую инспекцию оформлять документы на налоговый вычет. Вообще-то в налоговой ему приходилось бывать нередко, и знал он там многих, поскольку отец был председателем совета директоров коммерческого банка, а сам он — его заместителем. Однако именно в этот кабинет заходить еще не доводилось. Дождавшись своей очереди, Денис вошел и увидел двух девушек. Одна, постарше, складывала в папку какие-то бумаги, вторая, помоложе, сидела, мечтательно уставившись в пространство. При этом девушка накручивала на палец длинную прядь темно-русых волос и мягко улыбалась. От нее словно свет какой-то исходил. Или это потому, что за ее спиной находилось окно? Да нет, за окном как раз было серо и уныло, шел мелкий, нудный дождь.

Денис был уверен, что не родилась еще на свет женщина, способная ошеломить его до состояния полнейшей дебильности. И вот теперь он стоял в дверях, смотрел на нее и не мог оторвать взгляда. Девушка его абсолютно не замечала.

— Молодой человек, вам что? — вывела его из замешательства старшая. — Вычет? Сюда садитесь.

Он присел к ее столу, вытащил из папки документы, отвечал на какие-то вопросы, что-то подписывал, а сам так и норовил скосить глаза, чтобы посмотреть на ту, вторую. Но, к несчастью, девушка сидела так, что он со своего места никак не мог ее видеть. Наконец с его делом было покончено, и он вышел из кабинета, обернувшись на пороге. Девушка сосредоточенно набирала что-то на компьютере, не отрывая глаз от клавиатуры.

Денису срочно надо было возвращаться на работу, но он позвонил в банк, наврал что-то и сел на диванчик у кабинета. Выйдет же она рано или поздно. В туалет. Или на обед. В конце концов, рабочий день закончится и она пойдет домой.

Через полчаса девушка действительно вышла. В руках она держала какие-то папки. Черные брючки и бледно-голубая кофточка ладно облегали ее стройную невысокую фигуру. Денис считал себя весьма сведущим в вопросах женской красоты. Фигурка была что надо.

— Вам что-то не так сделали? — удивилась девушка, увидев его. — Так вы зайдите в кабинет.

— Нет, — набрав побольше воздуху, он выпалил, словно в воду прыгнул: — Я вас жду.

— Зачем? — улыбнулась она, и ее большие зеленовато-серые глаза снова засветились.

— Познакомиться, — буркнул внезапно оробевший Денис.

— Ну… знакомьтесь, — продолжала улыбаться девушка. Правой рукой она прижимала к себе папки, а левой снова крутила прядь волос.

Неизвестно отчего смущаясь и удивляясь самому себе, Денис назвался. Девушку, как выяснилось, звали Инной. Имя это ему всегда нравилось. Чудилась в нем какая-то мягкая замшевость, как на шляпке гриба-боровика.

Она сказала, что, к сожалению, страшно занята — вызывает начальство. Денис предложил заехать за ней к концу рабочего дня. Инна согласилась.

На работу Денис так и не поехал. Вместо этого вернулся домой и переоделся. Снял купленный месяц назад в Испании костюм за полторы тысячи евро, натянул джинсы, свитер и простенькую серую ветровочку, в которой ездил с друзьями на шашлыки. И к налоговой поехал на трамвае. В последнее время его постоянно грызла мысль, что женщин интересует исключительно его кошелек. Поэтому решил отказаться от протоптанной дорожки: «Лексус» — ресторан — постель. Правда, уже подъезжая к нужной остановке, он сообразил, что глупо было устраивать маскарад после того, как пришел в налоговую оформлять вычет, купив квартиру за триста тысяч долларов. Но не возвращаться же обратно.

Он топтался на крыльце, сжимая в руке скромный букетик из трех гвоздичек. Прошла мимо соседка Инны по кабинету, узнала его, хихикнула в кулачок. Время шло, Инны не было. Денис уже успел испугаться, что она ушла, не дождавшись его, но тут девушка появилась. Черный плащик, зонтик в клеточку. Денис окликнул ее, она обернулась, улыбнулась, и он почувствовал себя последним идиотом.

Отчаянно ругая себя, Денис все-таки повел ее не в кафе или ресторан, а в крохотный бар, где можно было, сидя за столиком, смотреть футбол на большом телеэкране. Или самому играть в футбол — настольный. Странно, но Инне там понравилось.

— Я боялась, что ты меня в ресторан пригласишь, — призналась она. — А я одета, как пугало.

— В следующий раз оденешься красиво, и пойдем в ресторан.

— И здесь тоже неплохо. Давай в футбол поиграем, пока свободен. Знаешь, мне в детстве страшно хотелось такой иметь. Но, увы.

Они играли в футбол, Инна с азартом крутила ручки, вопила на весь бар, забивая гол, и выиграла. На ее крик: «Зенит» — чемпион!» — с улыбкой подошел бармен и вручил ей кружку пива «за счет заведения». Инна пила пиво, и у нее были смешные белые усы от пены, которые Денис осторожно стер, волнуясь, как школьник, который впервые дотронулся до одноклассницы. Ему месяц назад исполнилось тридцать, и женщин у него было немало. И эффектных, как модели, и моделей без «как», и попроще. Только все существовали как бы параллельно ему. И ни с одной из них, за небольшим исключением, он не мог себе представить никакого будущего. Даже мимолетного, не говоря уже о семье и детях. А вот с Инной они были знакомы всего несколько часов, и он уже видел ее и себя идущими по улице под ручку — дряхлых, с палочками. А навстречу — молодые парни и девчонки, глядящие на них с нескрываемой завистью. Так, как он сам смотрел на подобные ископаемые пары.

Он проводил Инну до подъезда. Постояв минутку на крыльце, она легонько поцеловала его в щеку и сказала:

— Спасибо, Денис. Спокойной ночи.

Дверь с кодовым замком мягко клацнула. Денис хлопал глазами, как проснувшаяся днем сова. Таких фиаско он давно не испытывал. Вдруг как-то сразу стало понятно, что на улице холодно, моросит дождь, а ботинки совсем промокли. И зонта нет.

Он задрал голову, пытаясь по свету в окнах определить, где ее квартира; но ни одно из окон больше не зажглось — наверно, выходили во двор.

Странно, весь вечер они о чем только не разговаривали, обо всем на свете. Но он так ничего о ней и не узнал. С кем она живет? Может, с родителями? Поэтому и к себе не пригласила? Или у нее есть муж, дети? И, между прочим, он так и не спросил у нее номер телефона. А она не предложила. И придется ему, чтобы увидеть Инну, снова ехать к ней на работу. Только не факт, что она этого хочет. Иначе бы…

Денис повернулся и поплелся назад, чтобы попытаться поймать на улице такси. Надо скорее вернуться домой, принять горячую ванну и выпить коньяку — он легко простужался. А потом забраться под теплое одеяло и спать. И в общем-то надо бы выкинуть из головы эту девчонку. Совсем она не в его стиле. Ну, миленькая, да, ничего не скажешь. Но… С ней не получится так, как он привык — легко, без взаимных обязательств, встретились — разошлись. К чему эти сложности? Ради того, чтоб было с кем в старости под ручку пройтись? Да, может, он до старости еще и не доживет. Мало ли. У состоятельных людей жизнь нервная и опасная.

Все, решено. Эксперимент не удался. Что же делать, жизнь — это череда неиспользованных возможностей. Завтра можно будет позвонить Ирочке. Они, правда, уже месяца три не виделись, но, даже если она и завела еще кого-нибудь, вполне сможет и для него вечерок выкроить. По обычной схеме: ночной клуб — и к ней домой. Все просто. Ну, подарит ей очередные сережки. Так просто она денег не берет, делает вид, что порядочная. Почти…

Ну вот, словно гора с плеч. Он даже насвистывать начал что-то залихватское. А потом вдруг понял, что идет совсем в другую сторону. Обратно идет.

Это глупо было, конечно. Не просто глупо — смешно, обхохочешься. Но уверенность появилась такая, что и паровозом не сдвинешь. Вот уйдет он сейчас — и все. И никогда больше ее не увидит. А даже если и увидит, то все равно ничего из этого не выйдет путного. Зато если выдержит, высидит до утра под дождем и на ветру, вот тогда все у них будет хорошо. Лучше не придумаешь.

Так долго время никогда еще не тянулось. Денис даже подумал, что часы приказали долго жить. Вечная ночь, вечный дождь и вечный ветер. Мокрая, ребристая скамейка.

«Идиот! — пел в уши насмешливый голос. — Что ты тут высиживаешь? Иди домой, в тепло!» — «Нет! — уперся Денис. — Не уйду!» И даже в скамейку вцепился, словно кто-то пытался увести его силой.

Начало светать, появились собачники. Смотрели на него с удивлением: сидит под дождем какой-то придурок, дрожит и на дверь подъезда таращится. Как уж медленно ползло время ночью, но теперь оно и вовсе остановилось. Инна не появлялась.

Может, у нее выходной сегодня, думал Денис. Может, она заболела. Ладно, жду до половины девятого, и все, решил он.

И точно в последнюю минуту, как в кино, дверь открылась в очередной раз. Черный плащ, клетчатый зонтик в руке — она!

Бледная, глаза покрасневшие, ни тени косметики, волосы кое-как в хвост стянуты. Увидела его и замерла. А потом бросилась к нему, обняла, заплакала.

— Ты что, всю ночь здесь просидел? — спросила, всхлипывая.

— Да, — сознался Денис и счастливо чихнул. Теперь ему уже казалось, что просидеть вот так ночь под дождем — это полная ерунда. Он и больше вытерпел бы.

— Ты же заболеешь! Ты весь мокрый. И дрожишь.

Дениса и правда здорово знобило.

— Пошли! — Инна взяла его за руку и потащила к крыльцу.

— К тебе?

— Ко мне. Тебе надо на работу?

— Позвоню, скажу, что заболел.

Они поднялись на пятый этаж. Инна открыла дверь — металлическую, обитую обманчиво скромными некрашеными реечками.

— Проходи! — Она втолкнула его в прихожую, переходящую в просторный холл, включила свет.

— Ничего себе! — огляделся по сторонам Денис. — Да здесь можно в футбол играть. Или на велосипеде ездить. И вообще… Стильно. Дерево, панели.

— Мне больше нравится словечко «концептуально», — усмехнулась Инна. — В него тоже можно все что угодно впихнуть без риска обидеть. А велосипед у меня есть. Тренажер.

— Ты одна живешь?

— Одна. Наверно, удивляешься, почему в таком случае вчера не пригласила?

Она сняла плащ, скинула туфли, ловко стащила с Дениса мокрую ветровку, ногой подтолкнула ему войлочные тапки огромного размера и убежала куда-то с ветровкой в руках.

— Я сейчас! — крикнула издали. — Проходи в комнату.

Интересно, в какую, подумал Денис. В холл выходили три абсолютно одинаковые резные двери. Коридорчик убегал за угол — там, надо думать, находились кухня и ванная. Надо же, паркет в прихожей. Хотя нет, это ламинат такой крутой, с первого взгляда и не отличишь. Надо себе в квартиру тоже такой поискать. И светильники очень ничего, скромные и элегантные. И решетки на стенах, по которым ползут лианы. Со вкусом у девушки явно неплохо. Или дизайнер поработал? Тогда надо попросить координаты.

Денис приоткрыл левую дверь. Это оказалась спальня. Широкая кровать, застеленная пушистым зеленым покрывалом, шкаф-купе, трюмо с мягким пуфиком. На полу — ковер с переплетением зеленых и коричневых листьев. Маленький телевизор на тумбочке. И целый подоконник кактусов, некоторые даже цвели. Чисто и аккуратно, только черный кружевной бюстгальтер предательски свесился со стула, сплетничая, что гостей здесь сегодня не ждали.

Он закрыл дверь и пошел направо, в гостиную. И здесь ему тоже понравилось — сочетание жемчужно-серых, бледно-розовых и бежевых тонов, просторно и вместе с тем уютно. Он хотел уже сесть в большое кресло, которое так и манило в свои объятья, но вспомнил про насквозь мокрые джинсы и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот, надень, — вошла Инна и протянула ему мужской спортивный костюм, не новый, но чистый и даже отглаженный. — Думаю, влезешь. Да не смотри ты так, это моего папы.

— А что скажет папа? — Денис взял костюм и подумал: что лучше — пойти в ванную, попросить ее выйти или… или пусть она сама решит, что лучше. Трусы у него, слава богу, приличные, майка и носки тоже, за фигуру краснеть не приходится. Вот только мокрое все.

— Папа ничего не скажет, — вздохнула Инна. — Он умер. Погиб два года назад. В автокатастрофе. И мама тоже. Папа дипломатом был, в Москве работал, в МИДе. За границу часто ездил. Я это говорю, потому что некоторые приходят сюда в первый раз, видят все это, ну и… начинают, как говорится, мыслить в меру своей испорченности. Либо я активно беру взятки, либо… Ну сам понимаешь.

Хорошо, что она об этом сказала, подумал Денис. Не надо спрашивать самому.

— Послушай, да у тебя температура! — Инна подошла к нему, маленькой прохладной ладонью легко коснулась лба. — Вот дурачок! Знаешь что, давай сюда костюм.

— И иди на фиг? — усмехнулся Денис.

— Ну, примерно. Я сейчас тебе постелю и пижаму дам. Тебе надо согреться и выспаться. А там видно будет. А я пока на работу съезжу. Ключи от сейфа отдам, отпрошусь.

— А не боишься? Вдруг я какой-нибудь мошенник? Вынесу все, что не прибито.

— А ты забыл, что у нас все твои данные имеются?

— А вдруг это липа?

— А тогда так мне и надо, — засмеялась Инна. — Чтобы варежку не разевала. Иди душ прими погорячей. Кофе будешь?

— Ага! И пожевать что-нибудь. Знаешь, как говорят? Дайте попить, а то так есть хочется…

— Что и переночевать негде. Так?

Она зашла в третью комнату, видимо, бывшую спальню родителей, достала из шкафа теплую мужскую пижаму, а из тумбочки — большое махровое полотенце.

— Ванная — там. Вперед.

Мылся Денис долго. Все-таки он сильно продрог, и теперь вылезать из-под горячей воды не хотелось. Наконец выбрался из ванны, вытерся, натянул пижаму. Развесил промокшую одежду на полотенцесушителе, но потом передумал и перевесил джинсы и свитер на веревку над ванной — чтобы подольше сохли. Не выгонит же она его из дома в мокром, в самом деле.

Инны уже не было — он и не слышал, как она ушла. В гостиной перед разобранным и застеленным диваном стоял столик на колесиках, а на нем кофейник, бутылка коньяка, лимон, сахарница и тарелка с бутербродами. И омлет с сыром, накрытый металлической крышкой.

С ума сойти! Ради всего этого стоило просидеть ночь на улице, как побитая собака. А что будет дальше? Ну, поживем, пожуем — увидим.

Он позвонил в банк отцу, сказал, что заболел («Надеюсь, не венерически?» — скептически заметил тот), и с блаженным стоном рухнул на диван. Закутался в одеяло, еще немного постучал зубами, согрелся. Голова кружилась, все вокруг плыло. От коньяка потянуло в сон.

Проснулся Денис от того, что Инна сидела совсем рядом и смотрела на него. Можно было взять ее за руку, притянуть к себе — чуть грубовато, чуть небрежно. В общем, по-хозяйски. Обычно такой прием срабатывал. Только вот сейчас этого делать не стоило. Не потому, что Инна была такая уж невинная девочка. Просто… Просто с ней все должно быть по-другому. Не так, как с другими.

— Как ты себя чувствуешь? — Она снова коснулась рукой его лба.

— Получше. — Денис поймал ее руку, прижал слегка к своей щеке. Получилось немного смешно и неловко, но приятно.

— Ты извини, что так вышло. — Инна, чуть порозовев, смотрела в сторону. — Ну, вчера. Просто я подумала…

— Что утром я скажу «спасибо за компанию» и смоюсь?

Инна смутилась еще больше.

— А теперь?

— Да куда же ты смоешься такой больной?

— Ну, не такой уж я и больной! — Денис сделал вид, что обиделся. — Не веришь?

— Верю, верю. Лежи спокойно.

Глаза снова слипались, и голова кружилась.

— Ты посидишь со мной? — спросил он уже сквозь сон и услышал откуда-то далеко-далеко:

— Посижу…

А потом он проснулся, и Инна была рядом, и все между ними вышло легко и словно само собой, без рефлексий и мыслей о том, «как это выглядит». И даже лучше, чем он только мог предположить.

— А замуж за меня выйдешь? — Денис задал вопрос как бы между прочим, вскользь, но волнуясь так, что даже тошнить начало. Никому он еще предложений не делал и в обозримом будущем не собирался. Еще вчера не собирался.

— Если ты это из вежливости, то зря, — усмехнулась Инна. — А вдруг я соглашусь, что тогда будешь делать?

— Радоваться. Кольца покупать. Ремонт поскорее в квартире делать. У тебя здорово, но моя все-таки побольше. И холл не такой, как у тебя, а на лоджию выходит — светлый. Можно в нем гостиную устроить. Когда у нас родится двое детей, у каждого будет по комнате. А может, лучше сразу квартиру продать и домик купить?

— Остановись! — засмеялась Инна. — Я ведь еще не согласилась.

— Разве? — удивился он.

— Или согласилась? Не помню. — Инна лежала, положив голову ему на плечо, и накручивала на палец прядь волос…

* * *

— Да, мне нравилось, как ты волосы на палец накручиваешь, — повторил Денис, подруливая к поребрику.

— Вот глупый! — засмеялась Инна. — А я никак не могла от этой привычки избавиться. Боялась, что лысая останусь. Оказывается, нужно было всего-навсего подстричься. Но если ты настаиваешь, больше стричься не буду, пускай снова отрастают.

Она накинула на плечи шубу, взяла сумочку и вышла из машины. Аккуратно втиснув свой серебристый «Лексус» между «тойотой» и «мерседесом», Денис присоединился к ней. Вообще-то он предпочел бы остаться вдвоем у Инны дома, соскучился за две недели, которые пришлось провести в Москве, но ей вдруг почему-то захотелось выйти в люди. И не куда-нибудь, а в ресторан, хотя обычно она предпочитала что-нибудь попроще: бары, где можно болтать и пить пиво с чипсами и орешками, или боулинг. Или, наоборот, отправиться в театр, на балет или оперу. Оперу Денис еще признавал, а вот балет на дух не переносил. Скачут жилистые тетки и женоподобные мужики, размалеванные так, что видно с галерки, бегают взад-вперед без толку. Можно было бы, конечно, глаза закрыть и музыку слушать, но они так топочут своими пуантами, словно кони копытами.

Они вошли в холл, тут же из ниоткуда материализовался чопорный метрдотель, поинтересовался, заказан ли столик. Услышав утвердительный ответ, приглашающе указал на гардероб. Инна скинула шубку на руки Денису и направилась к зеркалу. Положив номерок в карман, он подошел к ней, посмотрел в зеркальную глубину.

Да, они определенно хорошо смотрелись вместе. Он — высокий, широкоплечий. Светлые волосы чуть-чуть, самую малость длиннее, чем пристало бы его положению, карие глаза необычного разреза, чуть удлиненные, как на византийских иконах, высокие, четко очерченные скулы. Надо же, какое лицо интересное, говорили о нем, — и запоминающееся. После окончания института Денис не раз пытался ставить на себе эксперименты — то усы отпускал, то бороду, волосы отращивал длинные, завязывая в хвостик, стригся почти наголо, пока не пришел к выводу, что лучше вот так, без всяких выкрутасов. Зрение у него было не очень, начало портиться в последнее время, но врач сказал, что очки пока постоянно носить не стоит. Он и не носил, привык к легкой размытости мира, словно так и должно быть. Разве что щурился иногда, но это его не портило.

Денис одернул полы темно-серого пиджака, поправил галстук. Очень даже ничего. Вполне успешный молодой человек с очаровательной спутницей.

Очаровательная спутница ростом была чуть выше его плеча. Стройная, гибкая. Облегающее черное платье выгодно обрисовывало каждый изгиб ее фигуры. Яркий цвет волос по-новому выделил ее глаза. Их неопределенный серовато-зеленоватый оттенок менялся в зависимости от освещения или одежды. Сейчас они были совсем зелеными, как у кошки. И тяжелые малахитовые бусы это только подчеркивали.

И наряда этого, и бус, и длинных, тоже зеленых, серег Денис еще не видел. Платье из мягкой ворсистой ткани слегка серебрилось — кончики ворсинок были светлые. Казалось, что Инна прошлась под мелким дождиком-моросью, и на платье осела водяная пыль. Он не удержался и провел по ее спине рукой.

— Как чернобурка! Тебе идет.

Инна едва заметно вздрогнула.

— Пойдем?

Они вошли в зал, метрдотель провел их к столику в дальнем углу — подальше от эстрады, как и просил Денис, делая по телефону заказ. Он не любил разговаривать, пытаясь перекричать музыку. Да и пляски полуголых девиц под самым носом не слишком способствуют аппетиту — в этом отношении он был довольно щепетилен.

Денис выбрал себе рыбу, белое вино. Инна, едва пробежав глазами меню, как-то вяло сказала, что и ей то же самое, словно просто поленилась выбирать. Налила в фужер минеральной воды, отпила, задумалась.

— У тебя что-то случилось? — забеспокоился Денис.

— Да, — помолчав немного, кивнула Инна. — Случилось. Во-первых, меня выгнали с работы. Вернее, я сама ушла, по собственному желанию, но вышло так, что меня выгнали.

— То есть?

— Лариса начала искать какую-то папку. Не нашла и стала вопить на меня. Мол, ты, Куницына, о работе совсем не думаешь, как же, подцепила богатенького буратину, зафигом теперь работать. А я эту папку вообще в глаза не видела. Попыталась ей объяснить, но она совсем распсиховалась и понеслась к начальнику. Уж не знаю, что она ему наговорила, но он меня вызвал и дал сроку до конца дня. Если папка не найдется, то я пишу заявление по собственному. Я весь кабинет перевернула — нет, и все тут. Лариска: пиши заявление. Ну я тоже психанула, написала, бросила ей на стол. Она же моя непосредственная начальница, должна свою визу поставить. Смотрю, а папка у нее на столе лежит, под бумагами. Это что, говорю. Она аж пятнами пошла вся. Сидит, молчит. Ну, тут до меня и дошло. Решила меня элементарно подставить. Только спрятала плохо. Она знаешь как мне из-за тебя завидовала? А я еще хотела, чтобы она у нас свидетельницей была.

— Ну и что ты сделала?

— Да ничего. Собрала свое барахло и ушла. Трудовую сразу отдали, зарплату на карточку переведут.

— Но почему? — удивился Денис. — Папка-то нашлась.

— Ты что, не понял? — хмуро посмотрела на него Инна. — Мне ведь с ней работать, рядышком. А если она такое устроила, то все равно не успокоится. Такую гадость состряпает, что заявлением по собственному не отделаешься.

— Ничего, найдешь себе другое место. — Денис успокаивающе погладил ее по руке. — Красный диплом, опыт работы. Хочешь, я тебя в наш банк устрою? Или в какой-нибудь другой?

— Я пока воздержусь, — покачала головой Инна. — Столько перемен сразу — это уж слишком.

Денис уткнулся в судака-орли. Странно все-таки. Когда они планировали совместное будущее, он, конечно, намекал, что хотел бы видеть свою жену не эдакой бизнесвумен, а сидящей дома в окружении оравы детенышей. Инна тогда ответила жестко: бизнес не бизнес, вумен не вумен, а дома сидеть — дудки. Декрет — это одно, а плесневеть без дела — совсем другое. Зачем же без дела, не мог взять в толк Денис. А чем заниматься, крестом вышивать или японский язык изучать, фыркнула Инна. А почему нет, вышьешь мне носовой платочек с иероглифами, смеялся он. Но смех смехом, а становиться домохозяйкой Инна категорически не желала. И вот такой номер. Ему-то это только на руку, но все равно… Ничего, отоспится, успокоится. Свадьба опять же через десять дней, медовый месяц. Квартирой надо заниматься вплотную.

— Лучше расскажи, как съездил. — Едва попробовав рыбу, Инна отложила вилку.

— Нормально. Работал. Банк — гостиница, гостиница — банк.

— Никуда больше не ходил?

— Ты как мой папенька. «Съезди, сынок, погуляй напоследок».

— Он так и сказал? — нахмурилась Инна.

— Ну…

— Он тебя хорошо знает.

— За тридцать-то лет — немудрено. Правда, он мыслит давно отжившими категориями.

— Ничего себе «давно отжившими». — Инна скептически хмыкнула. — Мы знакомы-то с тобой три месяца.

— Разве мало? Мне так кажется, что…

— Все, что было до меня, было очень давно?

Эта игра у них пошла с самого первого дня знакомства: один начинает фразу, другой заканчивает. Частенько получалось так, что угадывали, что же другой хотел сказать.

— Именно так, — кивнул Денис и поднял бокал. — Давай за тебя.

— Лучше за тебя.

— Тогда за нас. Чтобы все у нас было хорошо.

— Да. Чтобы все было хорошо.

Она не повторила «у нас». Дениса это слегка царапнуло. Не придирайся к ерунде, одернул он себя. Что ты капризничаешь? Признайся, все дело в ее новой прическе.

Он вспомнил давний рассказ своего приятеля. Тот еще в школе дружил с одноклассницей. А после летних каникул, 1 сентября она пришла в каких-то нелепых туфлях, и ему даже не захотелось к ней подойти, хотя он и понимал, что это глупо.

Денис сознавал, что тоже ведет себя глупо. Выискивает какие-то мелочи, цепляется за них, едва сдерживая раздражение. Так уж ему не хотелось ехать в Москву надолго всего за месяц до свадьбы, но отец уговорил. Их банк, некогда бывший дочерним предприятием одного крупного московского банка, давно обрел свободу, но общие дела все равно остались. Обычно отец, будучи председателем правления, а заодно и управляющим, разруливал их сам, но на этот раз решил послать Дениса. «Пора уже и тебя натаскивать, — сказал он, посмеиваясь. — Мало ли что. Заодно и погуляешь напоследок. Мальчишник устроишь для московских приятелей».

Мальчишника Денис устраивать не стал. Даже не позвонил никому из многочисленных знакомых. Сидел в номере, смотрел телевизор, пил пиво и скучал по Инне. Звонил ей по двадцать раз на дню. А у нее то сотовый недоступен, то по работе занята. Думал без конца, что она там делает. Не то чтобы ревновал, но все равно как-то не по себе было. Он ведь так о ней толком ничего и не знал. Как она жила раньше, с кем встречалась.

По взаимной договоренности они о прошлом не упоминали. Решили, что откровенность откровенностью, но до нижнего белья обнажаться не стоит. Что было, то было — и не нужно об этом. Однако и это благое на первый взгляд решение таило в себе подводные камни. Не суйся — и останешься цел. А вот что там, в темном омуте прошлого прячется, какая такая глубоководная пакость — или не прячется вовсе? Лучше об этом и не думать. Но как-то время от времени думалось. Или по себе судил?

А тут еще сестру почти на месяц раньше срока в роддом отвезли. Они-то все думали, что Яна уже после их с Инной свадьбы родит, а вышло совсем по-другому. Беременность протекала тяжело, да и роды были непростые, мальчик появился на свет слабенький, совсем крошечный. Денис звонил сестре каждый день и Инну попросил позвонить. Он еще раньше познакомил ее с Яной, но они друг другу не слишком понравились. Яна, измученная тяжелой беременностью, без конца ныла и дулась, сказала ему потом, что Инна — избалованная кривляка. Инна ничего о Яне говорить не стала, но видно было, что знакомство ей удовольствия не доставило. Поэтому и попросил позвонить, узнать, как дела, — может, и наладят потихонечку отношения.

— Ты Яне не звонила? — спросил он, когда они уже выходили из ресторана.

— Яне? — удивленно переспросила Инна.

Вот тут-то он и выпустил наконец пар. Это смутное полунедовольство-полураздражение мучило его весь вечер, и надо было дать ему выход. Не поссориться, нет, просто найти повод, чтобы слегка возмутиться. Чтобы она оказалась виновата. Совсем немножко. Не из-за прически же выяснять отношения, в конце концов!

— Ин, ну я же просил тебя! — Он даже голос не повысил, просто посмотрел с укоризной. — Она же моя сестра, она себя плохо чувствует, ребенок себя плохо чувствует. Я же не прошу тебя к ней ехать и изображать любовь и дружбу. Просто позвонить и спросить, как дела.

— Прости. — Инна закусила губу и отвернулась. — Я один раз позвонила, было недоступно. Думала, позвоню попозже, а потом…

— Завертелась и забыла. Понятно.

— Да нет. — Инна прищемила дверцей край шубы, подергала сосредоточенно, приоткрыла дверцу. — Забыла, но не потому, что завертелась.

— А почему? — не в силах справиться с противной вредностью, продолжал настаивать Денис.

— С Мариной начались проблемы.

— Да, я все хотел тебя спросить. — Он с радостью ухватился за возможность переключиться на другую тему, пока не заклинило окончательно. — Уехала твоя кузина?

— Уехала, — сухо ответила Инна.

— А я думал, она на свадьбу останется.

— Я тоже думала.

— Вы что, поссорились?

— Нет.

Видя, что Инна к разговору не слишком расположена, Денис решил, что разумнее будет промолчать. А еще разумнее — отвезти ее домой и поехать к себе. Что-то у них сегодня не клеится. Как бы не испортить все окончательно. Не хватало только перед самой свадьбой поссориться из-за ерунды. Досадно.

Сегодня утром рядом с ним в самолете такая девочка сидела. Мордочка глупенькая, ваксы в три слоя, зато талия — ладонями обхватишь, бюст четвертого размера и юбчонка замшевая такой длины, что сиди он не рядом, а напротив, вполне мог бы ее трусы разглядеть. И косила на него так красноречиво. Только он вполне целомудренно сделал вид, что спит. Закрыл глаза и такого себе напредставлял. Только не с этой фифой, разумеется, а с Инной. И вот такой облом.

Впрочем, почему же сразу облом? Надо просто взять себя в руки, успокоиться. Сам во всем виноват. У человека неприятности — и с подругой, и с работой, и с сестрой двоюродной, внезапно свалившейся на голову, тоже что-то неладно вышло, а он тут раскапризничался, как маленький, все ему не так.

Кто-то говорил ему, что перед свадьбой часто так бывает. Начинает вдруг человек нервничать, раздражаться из-за пустяков. Некоторые даже из-под венца сбегают. Просто потому, что страшно становится вот так все поменять в одночасье. Инфантильно? Да, пожалуй. Или наоборот, потому что уже не глупый мальчик восемнадцати лет, который плохо соображает, что семья — это ответственность?

Они уже добрались до Озерков, вот сейчас, за поворотом, Иннин дом. Денис решил полностью положиться на нее — как она себя поведет.

Инна посмотрела на него удивленно:

— А ты что сидишь? Или у тебя месячные?

Это было грубо, совсем не в ее стиле. Он удивился и почувствовал еще большее раздражение. Надо было срочно что-то придумать и ехать домой. Но в голову ничего не приходило. Оставалось только пожать плечами и пойти за ней. Мимо скамейки, на которой мок всю ночь каких-то три месяца назад.

* * *

Инна ушла переодеваться, Денис прилег на диван, включил телевизор, пощелкал пультом, переключая каналы. Что-то мешало.

Он сунул руку под подушку-думку в виде полосатой рыбки и нащупал какую-то книгу в мягкой обложке. Вытащил, оказалось, английский разговорник для начинающих. Полистал с удивлением, картинки посмотрел.

В комнату вошла Инна в каком-то полупрозрачном халатике, с бутылкой пива и тарелкой соленых крекеров.

— Будешь?

— Пиво на вино — это…

— Оно, — усмехнулась Инна. — А я буду.

— Зачем тебе разговорник? Ты же хорошо английский знаешь.

— Покажи. — Инна взяла книгу в руки, полистала, нахмурившись, небрежно бросила на журнальный столик. — Наверно, Маринка оставила. У меня такого и не было.

Она налила себе в бокал пива, села на ковер рядом с диваном.

— Так что у тебя с сестрой все-таки произошло? — спросил Денис, почесывая ее за ухом, как кошку.

Инна молча допила, поставила бокал на пол.

— Честно говоря, меня все это очень беспокоит, — начала она медленно, словно обдумывала каждое слово. — Понимаешь, она вдруг заявилась ни с того ни с сего на следующий день после того, как ты уехал. Позвонила с вокзала. Здрасте, я ваша тетя. То есть кузина. Мы с ней лет десять не виделись. Нет, даже больше, двенадцать. Мы с папой к ним в Сочи приезжали, когда мне тринадцать было. Наши с ней отцы — братья, но они тоже не очень ладили. Да и приехали мы к ним… Они же две комнаты из трех сдавали все лето, а тут мы. Никто, конечно, ничего не говорил, но…

— Отношение чувствовалось?

— Именно. Притом Маринке уже пятнадцать было, такая барышня, красилась, курила потихоньку, болталась где-то целыми днями со своей компанией. Со мной вообще почти не разговаривала. Давала мне понять, что я еще маленькая. А тут вдруг приехала… Ну совершенно чужой человек. Я сначала просто не знала, как с ней обращаться. Потом как-то наладилось. Первые дня два было все нормально, разговаривали, по городу гуляли, по магазинам.

Инна замолчала, встала, подошла к окну.

— Снег пошел, — сказала она тихо и закашлялась.

— Дальше-то что было?

Что-то в ее тоне Денису не понравилось. Похоже, не простая ссора у нее с сестрой вышла, что-то посерьезнее. Инна старалась говорить спокойно, но он чувствовал в ее слегка охрипшем голосе едва скрываемое напряжение.

— Дальше… Дальше она мне начала откровенно завидовать. Знаешь, в таком духе: «Тебе хорошо, у тебя вот то-то и вот то-то». У самой-то не очень гладко все складывается. Закончила какой-то техникум, работает бухгалтером, с мужем разошлась, детей нет. Мягко говоря, не красавица. Не совсем урод, конечно, но… А уж характер — и вовсе веселые горки. Прихожу как-то с работы, ее нет. Я ей ключи оставила запасные. Заявляется часов в двенадцать, под мухой, в моем пальто, в моих сапогах, в моем платье. Спрашиваю, где была, начинает огрызаться. Мол, она совершеннолетняя, имеет право ни перед кем не отчитываться. Ну, я попросила ее хотя бы мои вещи без спроса не брать. Вот тут она и начала орать: «У тебя все есть, и бабки, и квартира, и машина, и шмотки, и мужик богатый. А у меня…» Я ей говорю, что предпочла бы иметь живых родителей, но куда там, думаешь, она меня слушала. Наоралась и пошла унитаз обнимать. Я думала, она соберется и уедет — ничего подобного. На следующий день все в точности повторилось. Правда, вещи мои она больше не брала, потом я уже обнаружила, что деньги пропали, пятьсот долларов, и украшения кое-какие. Короче, я ей намекнула, что пора и честь знать, по месту прописки ее заждались. Она меня матом обложила в три наката и ушла. Всю ночь где-то болталась. Вот уж я пожалела, что ключи ей дала. А на следующий вечер является с каким-то жутким черным мужиком.

— С негром, что ли? Денис попытался слегка разрядить напряженность, но сам понял, что получилось глупо.

— С каким негром? С хачиком. Нос рулем, сам волосатый, противный, ужас. Это, говорит, мой друг, он у нас сегодня переночует. Я сказала, что, если они немедленно оба не уберутся, вызову милицию. Ох, Денис, ты не представляешь, как мне страшно было. Сейчас, думаю, прикончат меня здесь по-тихому. Но ничего, этот тип сразу ушел, Маринка быстро собралась и за ним. Правда, что она мне при этом говорила и что обещала…

— Лучше не повторять. Ключи ты у нее забрала?

— В том-то и дело, что нет, — вздохнула Инна. — Так растерялась, что даже не вспомнила. Всю ночь не спала. Дверь входную стулом заклинила. Хорошо хоть на следующий день суббота была. С утра пошла, замки новые купила, сосед поставил сразу. Кстати, не забудь ключи новые себе взять.

Денис обнял ее, начал потихоньку расстегивать пуговицы на халате.

— А это что? — удивился он, нащупав под грудью Инны кусочек пластыря. — Опять натерла? Или все-таки убрала? Но ведь нельзя же!

Под левой грудью у Инны была роскошная родинка, похожая на маленькую бабочку. Выглядела она чрезвычайно эротично, и от одного взгляда на нее Денис заводился с пол-оборота. Но Инне родинка эта доставляла массу хлопот — ее постоянно натирало бюстгальтером. Однако онколог удалять ее категорически запретил — слишком место опасное.

— На этот раз сказали, что оставить все же опаснее, чем удалить. — Инна осторожно отклеила пластырь, и Денис увидел крохотный черный кружок. — Так стерла, что еле кровь остановила. Пойду марганцовкой прижгу. Останется небольшой шрамик. А когда грудь до пупа повиснет, и вовсе ничего видно не будет.

* * *

Свадьба прошла довольно скромно. Конечно, если бы за дело взялась мать, то размах был бы грандиозный. Но та всецело предалась заботам о Яне и новорожденном Ваньке. Когда Денис еще только привел Инну знакомиться с родителями, Надежда Васильевна отнеслась к их матримониальным затеям довольно равнодушно. «Только со свадьбой подождите немного, — попросила она. — Ну, хотя бы пока Яна не родит».

Денис сестру любил и жалел, но в этот момент вдруг мячиком подпрыгнуло раздражение. Яна была младшая, всю жизнь вокруг нее все плясали и сдували пылинки. Его заставляли мыть полы и чистить картошку, а Янка бренчала на пианино — ей нельзя, как же, пальчики! Замуж сестра выходила именно в тот момент, когда он готовился к защите диплома. Никому в голову не пришло попросить их с Саней отложить свадьбу.

— Мы уже подали заявление, — сухо отрезал Денис. — Свадьба 25 декабря.

— Ну, как знаете, — пожала плечами Надежда Васильевна.

И демонстративно самоустранилась. Впрочем, Денис был этому обстоятельству только рад. По крайней мере, они с Инной смогли все устроить по своему вкусу. Обошлись без купеческой роскоши, вроде кареты, ряженых и банкета на тысячу персон. Расписались даже не во дворце, а в самом обычном районном загсе, со свидетелями выпили шампанского на стрелке Васильевского острова, а вечером отметили событие в «Ватерлоо» на Театральной площади. Гостей было всего человек сорок, причем практически все — со стороны Дениса. Инна пригласила только школьную подругу Надю, которая была у нее свидетельницей, и еще двоих или троих не слишком близких знакомых, с которыми за весь вечер не перекинулась и парой слов.

Когда Денис этому удивился, Инна только вздохнула печально:

— Знаешь, у меня никогда не было много друзей. А точнее, вообще не было друзей. Так, знакомые, приятели. Одни мне завидовали, другие подлизывались. Разве что в Будапеште. Но все равно в Питере никого.

— А в институте?

— Ну… Была у меня подружка. Маша. Но как-то мы с ней разошлись потихоньку. В прошлом году наши собирались, а я не смогла. Как раз была годовщина смерти родителей. Ну, а на работе — сам знаешь. Там мы только с Лариской дружили. Даже и не дружили — так, общались. Сидели в одном кабинете, иногда в гости друг к другу ездили. И вот что из этого вышло. Впрочем, я особо и не переживаю.

Переживать действительно было не из-за чего. На их с Инной взгляд, все прошло замечательно. Другое дело родители. Отец остался недоволен тем, что не смог пригласить на свадьбу сына известное число «нужных людей». Мать — тем, что не прислушались к ее мнению. И к тому, что на свадьбе не было Яны. Сестра прислала с родителями подарок, изрядно Дениса обидевший, — набор постельного белья, безвкусного до безобразия: в сердечках, амурчиках и кружавчиках. Намек он прекрасно понял.

За несколько дней до свадьбы они с Инной приехали к сестре в гости. Яна держалась довольно сухо, Инна помалкивала. Саня с Денисом, как могли, пытались разрядить обстановку, шутили, болтали, тискали Ваньку и двух других отпрысков — Нику и Гошу. Уже перед самым уходом Денис с Яной вышли на кухню, вот тут сестрица и поинтересовалась, к чему такая спешка, не могли пару недель подождать, что ли. А что такое, удивился Денис, почему пару недель-то? Если из-за нее, так она уже дома. Да не из-за кого-нибудь, а потому что пост, как дебилу, пояснила Яна. И вообще, вы венчаться-то думаете?

Вот тут Денис помрачнел, потому что разговор с Инной об этом был как раз накануне. Для него это был достаточно серьезный вопрос. В Бога он, пожалуй, верил, хотя и не так ревностно, как сестра, которая вместе с мужем пела в церковном хоре и раз в месяц исправно исповедовалась и причащалась. Вот они были прихожане. А он, как Яна называла, — «захожанин». Захотел — зашел в храм, свечку поставил, постоял, по… Да нет, не помолился, он называл это «подумать». А не захотел — и не зашел. «Разве ж это вера? — говорила сестра. — Ты просто допускаешь, что Бог есть». Но как бы там ни было, он считал важным, чтобы его брак не просто «отштамповали» в загсе, но и чтобы он был освящен перед Богом. Однако Инна отказалась наотрез. Сказала, что с ее стороны это будет сплошным лицемерием, так что не стоит. Денис почувствовал обиду, но настаивать не счел возможным.

И хотя он не сказал сестре, что Инна против венчания, та прекрасно поняла все сама. И довольно мрачно предрекла, что все это у них скоро пройдет. Как только в постели новизна закончится. Или если с денежками станет туго. Они с Яной тогда крепко поссорились. Сначала он еще пытался что-то ей доказать, бабушку с дедом в пример приводил, которые и без венчания прожили вместе почти шестьдесят лет, причем десять из них и вовсе в гражданском браке. Но Яна тупо уперлась, и в конце концов Денис наговорил ей кучу всяких обидных вещей. На свадьбу сестра не пришла.

На следующий день они уезжали в свадебное путешествие. Отец отпустил его ровно на две недели. Долго не могли решить: какие-нибудь экзотические острова по мотивам рекламы «Баунти» — или, наоборот, горы, снег, лыжи и горячий пунш в деревянной гостинице. Инне хотелось в Таиланд, но Денис ее все же не послушался, и, как выяснилось позже, оказался прав: в тех краях произошло землетрясение, и цунами смыло все, что только можно. Они пошли на компромисс и отправились в Париж — банально, но весьма приятно. Хотя и не очень разумно — не стоило, пожалуй, Денису туда лететь, была на то особая причина.

Не успели они сесть на свои места в самолете, как Инна начала дрожать. Сначала мелкой дрожью, а потом и вполне крупной.

— Ничего не могу с собой поделать, — объяснила она Денису. — Панически боюсь летать. В детстве меня всегда тошнило. Мама думала, что меня укачивает, а я просто боялась до такой степени.

— Изволите пакет, мадам?

— Лучше коньяку. Напиться и…

— Забыться. Только не до полной отключки, пожалуйста. Что ж ты мне сразу не сказала? Могли бы в круиз поехать.

— В круиз — зимой? — скривилась Инна. — Умнее ничего не мог придумать?

— Не везде же зима, — усмехнулся Денис, — А если умнее, то можно было бы прожить две недели у нас на даче. А что? Там сейчас никого нет. Янка с детьми только летом живет, а зимой вообще никто не приезжает. Дача теплая, с камином, с телевизором. С медвежьей шкурой. Набрали бы продуктов и…

— И провалялись бы все две недели на медвежьей шкуре. Неплохо придумано. Вот только хорошая мысля…

— Да, приходит опосля. Если я еще когда-нибудь буду жениться, то именно так и сделаю. Париж еще какой-то!

Инна шутливо, но весьма ощутимо стукнула его кулаком в бок. В этот момент самолет мягко тронулся с места, вырулил на взлетную полосу, взревели двигатели. Несколько секунд — и земля осталась где-то внизу: грязно-белый снег, исчерченный сеткой дорог, спичечные коробки домов, крошечные черные скелетики деревьев. Инна сидела зажмурившись и держала его за руку. При каждом толчке или изменении звука она вздрагивала и впивалась в его ладонь ногтями. Денис стоически терпел, хотя особой жалости к ней почему-то не испытывал.

Когда самолет набрал высоту, Инна потихоньку ожила и даже начала перелистывать какой-то журнал, торчащий из сетки в спинке переднего кресла. Но скоро отложила его и задумалась.

— О чем грустим? — Денис дернул ее за рукав.

— Честно? О Маринке думаю.

— Боишься за квартиру? Но ты же замки поменяла.

— За квартиру? И это тоже. Но вообще-то я думала о ней самой. Она ведь дурочка такая. Связалась с каким-то жутким типом. Мало ли что.

— Думаешь, не уехала в Сочи?

— Не знаю.

— А у тебя есть ее сочинский телефон? Или адрес?

— Нет. — Инна нервно постукивала ногтями по подлокотнику. — Я даже фамилию ее не знаю.

— То есть? — удивился Денис.

— Вот и то есть. Отец ее умер, мать куда-то уехала, квартиру она поменяла. Замуж вышла, фамилию тоже сменила. Что я, буду у нее спрашивать, как ее новая фамилия?

— Скажи, а вы с ней похожи?

— Чего вдруг? — удивилась Инна. — Совсем не похожи. Разве что роста примерно одного. И комплекции. А так… У нее мать была донская казачка, Маринка в нее пошла. Знаешь, я думала, запишу адрес, когда она уезжать будет. Но… все вышло как вышло.

— Ладно, Ин, что теперь говорить. Ты же ничего сделать не можешь. Все как-нибудь уладится.

— Посмотрим.

В этот момент самолет тряхнуло, Инна ойкнула и снова вцепилась в его ладонь.

* * *

И снова кругом не было ничего, кроме боли. Темный океан боли, режущей, рвущей на куски. Я не чувствовала своего тела, не видела и не слышала. Только чувствовала боль. Захотела крикнуть, напряглась, но ничего не вышло. Только боль стала еще сильнее, в темноте зазмеились огненные вспышки. А потом все погасло и исчезло.

Когда я снова пришла в себя, все было по-прежнему: темнота и боль. Нет, кое-что все-таки изменилось. Сквозь непрерывный звон прорывались какие-то размытые звуки. Я снова попробовала застонать и услышала тихий хрип. А потом шаги. Кто-то дотронулся до меня. Прикосновения я не почувствовала, просто боль стала в этом месте сильнее, вот я и догадалась, что ко мне прикоснулись.

— Марина, ты слышишь меня? — спросил едва различимый сквозь шум и звон голос.

Марина? Я — Марина?

Я с ужасом поняла, что не помню, кто я такая и что со мной произошло. Даже имени своего не могу вспомнить. Не знаю, где нахожусь и почему все так невыносимо болит. Попробовала сказать что-то, пошевелиться, но боль, как волна, захлестнула с головой.

Что было дальше? Я то ли спала, то ли просто была без сознания. Иногда видела себя летящей в каких-то изумрудных и ярко-лиловых коридорах. Голос чей-то слышала, нежный, ласковый, вот только слов разобрать не могла. А потом приходила в себя. Боль возвращалась. И почему-то мысли о холоде, хотя холодно и не было. Как будто боль эта была связана с холодом. Со снегом. С темнотой. Было что-то такое, и, возможно, совсем недавно. Вот только вспомнить я ничего не могла.

А темнота уже не казалась такой непроглядной. Словно к утру посерело. Словно я сидела в темной комнате перед телевизором, закрыв глаза. И звон в ушах уже не такой мучительный, вызывающий тошноту. А еще я могла различить: вот здесь мои руки, а вот здесь ноги. И голова, которая болит больше всего.

Язык — огромный, шершавый, словно необструганная фанера. Он совсем не желал шевелиться. Мне хотелось, пересиливая боль, спросить, где я, что со мной произошло, но язык не слушался. Я открывала рот и выжимала из себя полустон-полушипение.

— Тише, Мариночка, тише, — пытался успокоить меня мягкий женский голос, похожий на мамин.

Я плакала совсем беззвучно, а слезы щипали лицо, словно кислота.

* * *

— Пожалуй, тебе не слишком идет.

Денис оглянулся с недоумением. Инна стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Во взгляде ее было что-то такое… То ли насмешка, то ли превосходство, он никак не мог понять.

Они гуляли по городу, заходили в маленькие магазинчики, которые Денису нравились гораздо больше огромных универмагов. В одном из них Инна купила совершенно безобразную и вульгарную, на его взгляд, сумку.

— Нравится? — довольно спросила она.

— Ничего, — нарочито бодро отозвался Денис, не желая лишать ее радости. — Только тебе надо будет к ней пальто купить или куртку. Я тут знаю одну лавочку. Там, правда, все очень дорого, но зато вещи отличные.

Он привел Инну в небольшой магазин, спрятавшийся во внутреннем дворике.

— Сюда кто попало не ходит, — объяснил он. — Меня в прошлом году привел… Короче, девушка одна привела. Она в Париже работала по контракту и…

— Понятно, — фыркнула Инна. — И одевалась исключительно в крутых магазинах. Ты, оказывается, не брезгуешь девицами, зарабатывающими одним местом?

— Что ты несешь? — обиделся Денис. — Каким еще местом? Она раньше в нашем банке работала. А потом ее во Францию пригласили. Потому что она классный программист, специалист по финансовым программам.

— А-а-а… — как-то разочарованно протянула Инна.

Они зашли в магазин, приятно пахнущий дорогой кожей. На мелодичный звон колокольчика словно из-под земли вырос крохотного росточка пожилой месье с короткой седой бородкой и связанными в длинный хвост седыми волосами. Одет хозяин магазина был в кожаные брюки и кожаную жилетку поверх ослепительно белой рубашки. Ему бы повязку черную на глаз и серьгу в ухо, настоящий старый пират, хотя и мелковатый, подумал Денис.

Пират посмотрел на них вопросительно, по-птичьи склонив голову набок, поинтересовался, чего господа изволят. Не успел Денис и рта открыть, вперед вылезла Инна:

— Nous… Nous avon une manteau[1].

Хозяин посмотрел на Инну с недоумением, перевел взгляд на Дениса. Смущаясь, Денис по-английски попросил показать женское пальто или куртку. Инна подсунула сумку:

— Pour une sac[2].

Пират дернул плечом и не слишком вежливо махнул рукой в сторону вешалок с самым дешевым товаром, а потом и вовсе отвернулся, перебирая какие-то бумажки у кассы. В прошлом году он был внимательным и предупредительным, давал советы, приносил вещи откуда-то из задней комнаты, помогал примерить.

Инна подошла к стойке, перебрала несколько вешалок с неплохими, но не слишком оригинальными кожаными и замшевыми пальто.

— И это ты называешь хорошим магазином? — сморщив нос, спросила она.

— А ты хотела к своей сумке нечто выдающееся? — не смог удержаться Денис.

Инна надулась. Пират усмехнулся в бороду.

— Пошли отсюда. — Инна направилась к выходу.

— Минутку, месье, у меня есть кое-что для вас, — остановил Дениса пират, говоря по-русски практически без акцента.

Он нырнул за синюю занавеску и вернулся с потрясающей замшевой курткой цвета молочного шоколада, украшенной трикотажными вставками в ирландском стиле.

Странно, подумал Денис, надевая куртку, год назад он и виду не подал, что знает русский. Впрочем, нет, ничего странного, тогда с ним разговаривала Вера на очень хорошем французском. Надо было, конечно, предупредить Инну, но кто бы мог подумать, что она вылезет вперед.

Вот тут-то Инна и высказалась, глядя на него со смесью насмешки и пренебрежения.

Денис посмотрел на нее, на свое отражение в большом зеркале. Куртка сидела на нем идеально и шла ему просто сказочно. Уж если эта куртка ему не идет, то всю остальную имеющуюся у него одежду необходимо немедленно выбросить на свалку.

— Pas mal, — одобрил пират. — C'est bien[3].

— Ты в ней какой-то старый, — нахмурилась Инна. — Нет, мне не нравится.

— А мне нравится, — отрезал Денис. Если и были у него еще сомнения, то тут он решил твердо, что куртку купит, даже если домой им придется ехать на палочке верхом.

— Bien, — повторил пират, упаковывая куртку и насмешливо поглядывая в сторону Инны. Поймав этот насмешливый взгляд, она вспыхнула и выскочила из магазина.

— Доволен? — спросила она сквозь зубы, когда Денис подошел к ней, помахивая свертком.

— Вполне, — улыбнулся он, хотя это было неправдой. Куртка хорошая, стоила в меру дорого, но в целом ситуация ему, мягко говоря, не понравилась.

— Послушай. — Он попытался взять Инну за руку, но та увернулась. — Это моя вина, надо было тебя предупредить. Тебе не нужно было говорить по-французски — с таким ужасным акцентом и грамматическими ошибками. Французы очень не любят, когда иностранцы корежат их язык. Ты же хорошо знаешь английский, а они все его учат в школе. И потом, извини, конечно, но не стоило демонстрировать эту сумку в этом магазине.

— Вот как? — окончательно разобиделась Инна и намертво замолчала.

Они молча вернулись в гостиницу, молча переоделись. Денис снова примерил куртку и остался доволен. Если бы только Инка прекратила свои фокусы. Ведь она явно назло сказала, что куртка ему не идет. Странно. Он никак не ожидал обнаружить в ней подобную некрасивую мелочность. Ему было за нее неловко. Ничего себе! Краснеть за жену, когда еще и медовый месяц не кончился. Когда она по определению должна быть самая лучшая, замечательная и безупречная!

— Ты есть не хочешь? — спросил он, когда молчание стало слишком тягостным.

— Нет, — буркнула Инна. — Я спать хочу.

— Тогда я один схожу. Кофе выпью.

— На здоровье.

Она демонстративно улеглась на кровать и отвернулась к стене. Денис постоял, посмотрел на нее и вышел. На душе резвился целый батальон отборных кошек.

* * *

Андрею пришлось задержаться в Москве. С политиком он встретился, статью написал и отправил в редакцию, что называется, с колес. А в ответ получил новое задание: разнюхать о назревающем в банковских кругах мощном скандале, который мог задеть интересы многих видных людей (не говоря уже о главном редакторе его газеты, который держал свои сбережения в одном из подозрительных банков).

В газете он работал не так давно, и столь ответственное задание говорило о многом: шеф его оценил и счел заслуживающим доверия. Доверие это необходимо было оправдать.

Так уж вышло, что, несмотря на свое филологическое образование, Андрей имел в московских финансовых кругах некоторые связи. В основном благодаря бывшей жене Тамаре, которая руководила департаментом одного из крупных банков.

Они познакомились пять лет назад в Крыму. Полгода перезванивались, переписывались по электронной почте, потом Тамара приехала к нему в Питер встречать вместе Новый год. Приехала, побыла неделю и… увезла с собой в Москву. Убедила, что ему, одинокому, перебраться на новое место гораздо легче, чем ей, имеющей пятилетнего сына от первого брака, больную маму и собаку со скверным характером.

Как любой нормальный коренной петербуржец без властных амбиций, Андрей в Москву не слишком рвался. И, мягко говоря, не слишком ее любил. Зато ему нравилась Тамара, которая могла уболтать кого угодно. К тому же это была первая женщина, согласившаяся выйти за него замуж. Хотя Андрею уже стукнуло на тот момент тридцать два, с личной жизнью что-то не ладилось. Внешности он был самой заурядной, среднестатистической, точнее, никакой. Не за что глазу зацепиться. Среднего роста, средней комплекции, слегка сутуловатый. Русые волосы, неопределенного цвета глаза. Что называется, без особых примет. И характер тоже никакой. «Ты, Андрюшка, у нас мямлик какой-то», — вздыхала мама. Ему говорили: надо сделать вот так и вот так. Он делал. Даже если и не хотелось. Просто спорить не умел и не любил, поэтому невероятно сам себе удивлялся, когда в областной больнице наорал на медсестру и врача, которые не хотели принимать раненую женщину. Поэтому и с Тамарой согласился, хотя совершенно не улыбалось ему покидать свою уютную однокомнатную квартирку на Юго-Западе, уютную необременительную должность редактора небольшой, но популярной газеты, родителей, приятелей.

«Ну, это ненадолго, — сказала мама, познакомившись с будущей невесткой. — Съезди, проветрись, узнай, каково это — быть примаком. Только квартиру не продавай».

На маму Андрей обиделся. Это что же, выходит, он совсем уж ни на что не пригоден? Ну да, не получалось у него до сих пор ничего. Ни один из его романов дольше трех месяцев не просуществовал. Разве что с Инной почти год встречались. Она была совсем молоденькая, первокурсница, он — на двенадцать лет старше. И как глупо они расстались, до сих пор вспоминать тяжело. Инна забеременела, а он все тянул, не мог ни на что решиться. Дотянул до того, что она его бросила. Написала ему письмо, что между ними все кончено, чтобы он больше не приходил и не звонил. Он и не звонил. Так и не знает даже, родила Инна или аборт сделала.

А квартиру, дурак, все-таки продал, Тамарка уговорила. Свою она тоже продала, купили большую четырехкомнатную. Мама страшно ругалась, но жили они тем не менее душа в душу, разводиться, вопреки страшным прогнозам, не собирались. Тамара, маленькая пухленькая блондинка, настоящий живой шарик ртути, ко всему относилась с легкостью, граничащей с легкомыслием, так что они и не ссорились вовсе. Ссоры — вот что для флегматичного Андрея было самым ужасным. А если их нет, то все остальное можно пережить. Он наладил вполне приличные отношения и со вздорным, избалованным Ромкой, и с вечно стонущей, всем недовольной Каролиной Стефановной, и даже с мерзким красноглазым бультерьером Альбертом, которого про себя звал не иначе как «муфлоном». Смущало его только одно обстоятельство. С работой было туго, но в конце концов он пристроился редактором в один дамский журнал. Зарплата — просто крошечная, перспектив никаких. Тамара зарабатывала — страшно сказать! — ровно в двадцать раз больше. И смеялась над его переживаниями: брось ты, что еще за «Москва слезам не верит». Денег хватает, работа привычная, знакомая, не всем же миллионы огребать.

Так они прожили без малого пять лет. В Москве Андрей толком не прижился, своих друзей не завел, разве что с парой сотрудников поддерживал не слишком близкие приятельские отношения. Тамара знакомила его со своими многочисленными друзьями и подругами, таскала на всевозможные вечеринки, на которых он откровенно скучал. Они посещали театральные премьеры, презентации и вернисажи, дважды в год ездили на какой-нибудь модный курорт. Общих детей они так и не завели — Тамара была категорически против, а Андрей, как всегда, не настаивал.

В общем и целом семейная жизнь протекала довольно гладко, поэтому, когда Тамара однажды вечером, после сытного ужина в приятной домашней обстановке заявила, что подает на развод, Андрей едва не выронил глаза на коленки. Прости, сказала Тамара, но я полюбила другого.

Впрочем, расстались они довольно мирно. То ли дело было в его характере — «мямлик», — то ли в Тамарином — сердиться на нее было просто невозможно, так или иначе, когда первый шок отошел, Андрей вроде бы даже вздохнул с облегчением. И даже где-то растрогался, когда бывшая супруга вручила ему пластиковую карту своего банка с кругленькой суммой, вырученной за квартиру недавно умершей Каролины Стефановны. Он вернулся в Питер, денег с лихвой хватило на покупку «однушки» на Гражданке и подержанного «фордика». Пока дом достраивался, Андрей жил у родителей в военном городке рядом с поселком Агалатово, в получасе езды от Питера. А на работу устроился в одну из самых влиятельных городских газет, корреспондентом. Конечно, начинать карьеру в тридцать семь лет — дело довольно кислое, тем более при подобном рыбьем темпераменте, но в своем бедном московском журнальчике ему частенько приходилось самому писать статьи, чтобы сэкономить издательству хоть какие-то деньги, так что процесс, как говорится, вполне пошел.

Получив новое задание, он позвонил Тамаре и был немедленно приглашен «на чашечку кофе». Встреча бывших супругов прошла достаточно тепло, если не сказать, жарко. Возможно, дошло бы и до горизонтального уровня, если б не угроза скорого возвращения нового мужа, который повез Ромку за город — кататься на лыжах. Тамара сделала несколько телефонных звонков, Андрей встретился с несколькими нужными людьми и получил изрядное количество конфиденциальной информации. Можно было возвращаться в Питер.

Странно, но ему так и не позвонили насчет женщины, которую он привез в больницу. Насколько он знал, в таких случаях непременно заводят уголовное дело. И его, как обнаружившего потерпевшую, непременно должны допросить. Не то чтобы он так жаждал иметь дело с милицией и вообще служить правосудию, просто… Просто женщину ему было невероятно жаль. Так жаль, что аж внутри все переворачивалось. Такую жуткую, изуродованную. Такую маленькую, легкую, беззащитную. Он готов был глотку перегрызть тому негодяю, который сбил ее и оставил на дороге умирать. Непохоже на него? Ну и пусть.

Он думал, что ему, наверно, просто отправили домой повестку, но родители сказали, что никакой корреспонденции не приходило. И не звонил никто. Сначала Андрей рукой махнул и сделал вид, что забыл. Не нужны его показания — ну и слава богу. Но каждый раз, когда ехал в город или возвращался в Агалатово, особенно когда проезжал через злополучное место рядом с болотом, ему становилось не по себе. Вот, где-то здесь — он точно не мог сказать, где именно, — она чуть не попала ему под колеса. Неужели никому нет до нее дела? Может, она пришла в себя, все рассказала, и того гада уже нашли? Или вдруг… умерла? Но тогда его тем более должны были вызвать, разве нет?

Прошла неделя. Андрей возвращался домой, проехал по проспекту Культуры мимо областной больницы и вдруг увидел стоящий у светофора милицейский УАЗик. Он вспомнил, что где-то совсем рядом находится отделение милиции. Подумал, подумал… и начал выискивать взглядом место для парковки.

Объяснить дежурному, что ему надо, оказалось непросто. Андрей, как всегда, мямлил что-то себе под нос, капитан брезгливо морщился, листал какой-то толстый журнал, куда-то звонил с недовольным видом и в конце концов отправил его на второй этаж, к старшему лейтенанту Кречетову.

С трудом отыскав нужный кабинет, Андрей поскребся в дверь. Из кабинета донеслось невнятное бурчание, которое он принял за приглашение войти.

Тощий рыжий парень лет двадцати пяти, одетый в черные джинсы и темно-серый ирландский свитер, с аппетитом жевал гигантский бутерброд с вареной колбасой, крошки сыпались на служебные бумаги, но старлею Кречетову не было до этого никакого дела. Сдвинув брови, он посмотрел на Андрея и, продолжая работать челюстями, махнул рукой в сторону стула.

Андрей послушно сел и вытащил на всякий случай свое журналистское удостоверение. Не говоря ни слова, рыжий старлей протянул руку, взял удостоверение, внимательно изучил и вернул Андрею.

— Ну? — поинтересовался он, дожевав бутерброд и стряхнув с подбородка крошки.

Стараясь изъясняться как можно более внятно, Андрей изложил суть дела. Кречетов удивленно хмыкнул.

— Ни х… фига себе! — протянул он и полез в сейф за какой-то папкой. — В кои-то веки сознательный гражданин объявился. Или вы решили статейку нацарапать, признавайтесь?

— Я не по этой части, — слегка обиделся Андрей. — Не по криминальной хронике. Я сознательный гражданин. Можете сдать меня в музей.

Старлей снова хмыкнул, пожевал губу, стряхнул со стола крошки.

— Значит, вы ее обнаружили, так? И привезли в больницу?

— Ну да, да! — начал терять терпение Андрей. — Вам что, не передали ничего?

— А что должны были передать?

— Копии моего паспорта, техпаспорта на машину и билета в Москву. Я ехал в аэропорт, улетал в командировку. И еще — что моя машина в аэропорту на стоянке, что ее можно осмотреть. — Он почувствовал острое сожаление, что не набил тогда эскулапу морду. Или, может, к приезду милиционеров дежурный врач уже сменился?

— А зачем? — поинтересовался Кречетов.

— Что зачем?

— Зачем машину осматривать?

— Ну как же, — растерялся Андрей. — Чтобы… Чтобы убедиться, что это не я ее сбил.

— А ее никто и не сбивал, — пожал плечами Кречетов и вытащил из ящика стола бледно-серый бланк. — Нам сказали только, что женщину привез какой-то мужчина. Привез и уехал. Больше ничего. Я тут все запишу, а вы подпишете, раз уж пришли, идет?

— Хорошо, — кивнул Андрей. — Только… Как это никто не сбивал?

— Да так. Врачи дали заключение, что травмы явно не с ДТП. Даму долго и упорно били тупым предметом, в основном по голове. Поступила она в приемный покой… — Кречетов полистал папку, — в седьмом часу утра, а давность травм была на тот момент — семь-восемь часов. Кроме одной раны, рваной, совсем свежей.

— Да, я помню, на лице у нее кровь запеклась, а на шее текла еще.

— Вы говорите, нашли ее на шоссе за городом? Тогда, скорее всего, она на сук напоролась. В ране были частицы древесины. А может, ей просто палкой кто-то добавил. Знаете что, давайте мы с вами завтра утречком съездим на место. Конечно, следов там никаких давно нет, но мало ли что.

— Скажите, а она… жива? — Голос Андрея неожиданно дрогнул.

— Жива, — равнодушно ответил Кречетов. — Только до сих пор без сознания. Три операции сделали. Впрочем, не сочтите за цинизм, ей, наверно, было бы лучше умереть.

— Почему? — изумился Андрей.

— Вы лицо ее видели? Конечно, видели. А пальтецо? Если она и выживет, то останется таким уродом, что Джиперс-Криперс отдыхает. А судя по пальтишку, ей денег не хватает, даже чтобы пломбу в зуб поставить, не то что на пластику.

— Понятно. — Андрей вздохнул, посмотрел себе под ноги. — А… личность ее установили?

— Да как сказать? — замялся Кречетов. — Собственно, вам-то что?

— Ну… — промычал Андрей, — так.

— Документов у нее, конечно, никаких не было, — сжалился старлей. — Но в кармане пальто нашли железнодорожный билет. От Сочи до Питера. На имя некой Марины Сергеевны Слободиной.

— Разве на билетах пишут имя и отчество? — удивился Андрей, которому с железнодорожными билетами приходилось иметь дело в среднем раз в два месяца.

— Нет, только инициалы. Но на обороте карандашом были написаны фамилия, имя и отчество. Наверно, она заказывала билет через какое-то агентство, там нередко билеты надписывают. Впрочем, в компьютере ведь все равно остаются паспортные данные пассажира. Мы связались с Сочи, там действительно зарегистрирована некая Марина Сергеевна Слободина, семьдесят восьмого года рождения. Которая в настоящее время неизвестно где находится. Бывший муж о ней никаких известий не имеет, на бывшей работе тоже ничего не знают. Но дело в том… — тут Кречетов прервался и попросил у Андрея паспорт, чтобы занести данные в протокол. — Дело в том, что неизвестно, ее ли это билет. Как говорится, не факт. Мы через пресс-службу ГУВД давали на телевидение информацию, но никто не отозвался. Даже пальцы у нее откатали, только по базе данных она нигде не значится. Значит, не наш клиент.

— А если попробовать проводника найти? Может, вспомнит, как эта женщина выглядела, во что одета была, хотя бы примерно? — робко предложил Андрей.

— Пробовали, — махнул рукой Кречетов. — Нашли. Не помнит.

* * *

Денис хотел было зайти в бар гостиницы, но издали заметил невероятно занудную и приставучую мадам Мерзличенко, с которой познакомились в первый же день. Она подошла к ним в ресторане, услышав русскую речь, и с тех пор никак не желала оставить в покое — едва завидев, кидалась навстречу с распростертыми объятиями и неуемной жаждой общения. От Зои Васильевны удалось благополучно ускользнуть. Денис вышел на улицу и отправился куда глаза глядят.

Ему надо было успокоиться. Выходка Инны здорово вывела его из себя. Даже сильнее, чем того стоила. И это его беспокоило.

Неужели Янка была права? Неужели стерлась новизна, и Инна стала его элементарно раздражать? Но ведь они женаты всего неделю! И вообще знакомы чуть больше трех месяцев.

Или… Или он ошибся в ней? И теперь просто начинает видеть то, чего раньше не замечал?

Он влез в глубокую лужу, промочил ноги, настроение окончательно испортилось. И с погодой им явно не повезло. Когда они в толпе зевак ждали наступления Нового года и праздничного фейерверка, слегка подморозило, а потом резко потеплело, все раскисло, без конца моросил дождь. Он-то уже бывал в Париже, видел его не серым и скучным, а ярким, нарядным. Но Инне тут явно не нравилось.

Денис вспомнил, как год назад гулял по этим самым улицам с Верочкой Шумской. Тогда он приехал, позвонил ей. В Питере они встречались, еще когда Вера работала у них в банке. Приятная, хотя и не очень красивая девчонка, не по-женски сумасшедшая программистка. Из тех, для кого «первым делом самолеты». Пожалуй, она была единственной женщиной, с которой отношения были не только… эротическими, но и дружескими. А скорее, даже наоборот: сначала дружеские, а потом уже и все остальное. Может быть, отношения эти и во что-то большее смогли бы перерасти, но Вера уехала в Париж. Они изредка переписывались по «мылу», потихоньку все сошло на нет, и та единственная встреча уже ничего не меняла.

— Дениска! — окликнул его мягкий женский голос.

Денис вздрогнул, оглянулся и увидел Веру. Она нисколько не изменилась. Высокая, немного угловатая, длинные темные волосы в беспорядке падают на плечи. В одной руке огромный черный зонтик, в другой — собачий поводок. К ногам жмется рыжая такса.

— С ума сойти! — Денис порывисто обнял Веру, такса заворчала. — Не поверишь, только что о тебе думал.

— О волке речь, а волк навстречь, — засмеялась Вера. — То есть волчица. Ты что, не помнишь, я же здесь живу. Вон в том доме. Вот, вывела Марго на прогулку. А ты что здесь делаешь?

— Я… — замялся Денис. — Свадебное путешествие.

— Шутишь? — засмеялась Вера, но посмотрела на Дениса повнимательнее и как-то вдруг померкла. — Похоже, что нет. Поздравляю. Честно говоря, не думала, что ты… Ну да ладно. И кто она? Я ее знаю?

— Нет. Ее зовут Инна. Она налоговый инспектор.

Вера искоса посмотрела на него.

— Не слышу радости в голосе, молодожен, — сказала она, помолчав немного. — Уже проблемы?

Денису показалось, что в нем лопнул какой-то пузырь. Внутри стало тихо, тоскливо и безразлично. Хорохориться не хотелось.

— Ты всегда меня понимала лучше других, — невесело усмехнулся он.

— Пойдем, посидим где-нибудь? — предложила Вера. — Если супруга не хватится.

— А собака?

— А что собака? Кому она мешает? Тем более если я закажу ей что-нибудь.

Они зашли в крохотное и совершенно пустое кафе на три столика. Похоже, здесь Веру знали. Стоящий за стойкой толстяк в бархатном пиджаке приветливо закивал, быстро-быстро залопотал что-то и исчез, чтобы через пару минут вернуться с тарелкой мелко нарезанного жареного мяса. Блаженно жмурясь, Марго принялась наворачивать угощение.

— Мы с Марго здесь самые верные клиенты, — объяснила Вера, когда они уселись за угловой столик. — Если помнишь, я готовить не люблю и не умею. Не помирать же с голоду. Что ты будешь есть и пить?

Есть Денис уже не хотел, совсем аппетит пропал, заказал только кофе с коньяком. Вере толстяк принес огромную отбивную котлету с жареной картошкой.

— Ты все такая же обжора? — улыбнулся Денис, глядя, как увлеченно она расправляется с мясом.

— Я, Дениска, самая счастливая женщина на свете, — пробурчала Вера с набитым ртом. — У меня любимая и высокооплачиваемая работа, я могу жрать, не толстея, что захочется и сколько захочется, и на мне хорошо сидит любая одежда, которую я покупаю в Париже.

— А как насчет личной жизни?

Денис тут же пожалел, что задал этот вопрос, но Вера беззаботно махнула рукой:

— Не всем же выходить замуж за банкиров. В данный момент мы с Марго одиноки.

— Слушай, год назад у тебя собаки не было. — Денис был рад перевести разговор на более безопасную тему. — Ты что, взяла взрослую?

— Да. Ей три года. Выпросила у одной бабы. Она уезжала жить в Америку, хотела Маргошку в приют сдать. Марго сначала меня никак не признавала. А потом заболела, я ее выходила. Представляешь, с рук кормила, поила из соски. Теперь мы с ней как две сестрички.

— А что с ней было?

— Опухоль матки. Огромная. Операцию делали. Теперь она стерилизованная, ей легче живется, чем нам с тобой.

И хотя Денису было совсем не смешно, он все-таки засмеялся.

— Смех сквозь слезы, — констатировала Вера. — Колись, щелкунчик.

— Спасибо, что не щекотунчик.

Тут уж они расхохотались оба, на самом деле едва ли ни до слез, вспомнив русскую народную классификацию размеров мужского достоинства, которую Вера нашла как-то в Интернете.

— Кстати, бармен — вот кто забодаище, — вполголоса поведала Вера.

— Проверила на деле? — ревниво осведомился Денис.

— Упаси боже! Жена его жаловалась.

— Жаловалась или хвасталась?

— Дурака кусок!

Напряжение ушло, словно они только вчера расстались. На секунду Денису стало невероятно жаль, что все сложилось именно так, а не иначе, что Вера уехала работать во Францию и ничего у них не получилось. Стало жаль себя, да так, что захотелось заскулить и уткнуться в угловатое Верино плечо.

Нет, надо срочно взять себя в руки. Мужик он или кто?

— Да нет, Веруня, никаких особых проблем. Обычные притирки. Все через это проходят. Жил себе жил, не тужил, кум королю и сват министру, сам себе господин. А тут появляются рядышком чужие бзики и заморочки, не говоря уже о просто дурных привычках и дурном настроении. И все это надо принимать как должное.

— Дурные привычки, дурное настроение… — Вера отодвинула пустую тарелку и вытерла салфеткой губы. — Знаешь, как Коко Шанель говорила?

— Как?

— Брак — это обмен дурным настроением днем и дурными запахами ночью. То ли еще будет лет через десять. Будете, нисколько не стесняясь, рыгать, пукать, ходить в драных трусах только потому, что лень дырку зашить. А если кто и поворчит по этому поводу, то только для порядка, без всякого возмущения.

— Счастливые люди. Ну, кто доживает в браке до этого священного момента. Многие разводятся гораздо раньше. Я не имею в виду полное друг на друга наплевательство. Просто хорошая привычка, немножко здорового равнодушия и готовность принять чужие недостатки, как свои. Свой-то пук не раздражает.

Он говорил все это то ли Вере, то ли себе самому. Сейчас ссора с Инной уже не казалась чем-то ужасным. Да и ссора ли это? Вряд ли. Так, досадная мелочь, которых еще столько впереди.

Или не мелочь?

«Прекрати немедленно!» — мысленно прикрикнул на себя Денис и залпом допил остатки коньяка.

Вера едва заметно усмехнулась. Но он заметил.

— Короче, дело выеденного яйца не стоит. Даже рассказывать не хочется. Просто лезут в голову мысли всякие. А вдруг ошибся. А вдруг поторопился. А вдруг, а вдруг… Как Янка моя говорит, искушение.

— И правда, — кивнула Вера… — Знаешь, ты лучше ей не говори, что встретил знакомую. Мало ли как она к этому отнесется.

Денис вспомнил совершенно неожиданные Инкины слова о девицах, зарабатывающих на жизнь одним местом, и подумал, что Вера права. О драконах — ни слова.

* * *

Когда Андрей, предварительно отпросившись с работы, утром приехал в отделение милиции, его ждал малоприятный сюрприз. Он-то рассчитывал сразу поехать с Кречетовым на злополучное место, где обнаружил женщину, показать все — и забыть как страшный сон. Во всяком случае, попытаться забыть. В конце концов, он-то здесь при чем? Ну, нашел он ее, ну, привез в больницу. Молодец, возьми с полки пирожок. Между прочим, его в милицию за штаны никто не тянул.

Но, как водится, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

В кабинете Кречетова на стульях у стены сидели высокий седой мужчина с выправкой гвардейского офицера и молоденькая, неприметного вида девица, некрасиво жующая жвачку.

— Ну вот и Андрей Витальевич пожаловал, — удовлетворенно кивнул Кречетов. — А это следователь прокуратуры, Георгий Петрович Сабельников. И Алевтина Ивановна Николаенко, эксперт-криминалист. Сейчас Георгий Петрович с вами побеседует, а Алевтина Ивановна пока вашу машину посмотрит. Вы же на машине?

Андрей ошарашенно кивнул. Такого поворота он не ожидал. Только вчера Кречетов удивлялся, зачем осматривать машину, если женщину никто не сбивал. Или это следователь затеял?

— Ну и что я там, интересно, должна осматривать? — недовольно скривилась Алевтина, и Андрей понял, что не такая уж она и молоденькая, похоже, ей хорошо за тридцать, просто бесцветное маленькое личико и мышиного оттенка длинные волосы, собранные в хвост, ее изрядно молодят.

— Тебя что, Алевтина, учить надо? — удивился следователь. — Травмы головы — значит, капот, стекло лобовое. Соскобы возьми, если есть повреждения.

— Неужели он, по-вашему, такой дурак, что приехал на битой машине? — фыркнула Алевтина, мотнув в сторону Андрея головой.

Ее бесцеремонность почему-то сильно его задела, и он открыл было рот, чтобы ответить, но Кречетов его опередил:

— Он не дурак, Алечка, но… Мало ли что.

Это уже не в первый раз услышанное от Кречетова «мало ли что» задело Андрея еще больше, но возмутиться вслух он снова не успел. Вытащив изо рта розовый комок жвачки, Алевтина осмотрела его внимательно со всех сторон и сказала ехидно:

— Другие люди, дорогой товарищ старший лейтенант, не делают даже того, что должны. «На фиг», — говорят. А вот зануды пытаются сделать даже то, что сто лет не нужно. И говорят: «Мало ли что».

— Да, я зануда, — кивнул Кречетов. — А тебе, Алечка, за это самое «мало ли что» деньги платят.

— Деньги? — Алевтина взвилась со стула, как разъяренный Змей Горыныч. — Да за такую зарплату, как у меня, не работать, а вредить надо.

— Вот и иди, голубка, повреди немного, — усмехнулся следователь. — Только особо не увлекайся, а то у нас тридцать седьмой год снова наступит.

Бросив на него яростный взгляд, Алевтина повернулась к Андрею, сухо поинтересовалась, что именно и где она должна осматривать, взяла ключи и удалилась какой-то неприятной, дергающейся походкой.

— Не волнуйтесь. — Сабельников пересел к столу и достал из портфеля какие-то бланки. — Больше, чем нужно, не навредит. Да и подтасовать факты не получится. Я вам задам несколько вопросов, а потом мы к месту проедем.

Андрею стало совсем муторно. Его словно подозревали в чем-то. Даже если это было и не так, он все равно чувствовал себя распоследним идиотом.

Допрос длился не меньше часа. Следователь дотошно, въедливо интересовался мельчайшими подробностями. В котором часу Андрей ехал по дороге и с какой скоростью, какая была видимость, как именно он затормозил и как занесло машину, в какой позе он обнаружил женщину и почему сам повез ее в город, а не вызвал на место происшествия «скорую» и милицию? И почему сразу же уехал из больницы. Андрей отвечал, едва сдерживая раздражение, не давая ему выплеснуться наружу. В конце концов ему показалось, что его непременно арестуют — должны же кого-то задержать, так почему бы и не его? Он уже тысячу раз пожалел, что вообще, как последний осел, заявился в милицию. Сидел бы себе смирно, так нет, понесла нелегкая. Беспокойство, видите ли, заело. Пожалел бабу. Ну, так вот тебе геморрой в подарок, законопослушный гражданин!

Вернулась Алевтина в наброшенной на плечи плохенькой кроличьей шубейке.

— Спереди все чисто, — буркнула она, нервно прикуривая от дешевенькой розовой зажигалки. — А на левой дверце борозды. Я отправила на анализ.

— Это об перила моста. Когда тормозил. И вообще! — Андрей не выдержал и повернулся к скромно помалкивающему Кречетову: — Вы же сами вчера сказали, что ее не сбивал никто!

— Ну да, — кивнул следователь. — Но ведь надо же подтвердить. Мало ли что.

«Опять «мало ли что»! — мысленно простонал Андрей. — Господи, ну почему ты не послал мне тех, которые говорят «на фиг»?»

Наконец он нацарапал внизу страницы «С моих слов записано верно» и подписал протокол. Кречетов закрыл кабинет, и все четверо спустились вниз.

Андрей ехал на своем «форде» впереди, остальные, погрузившись в обшарпанную синюю «девятку», катили следом.

Добравшись до мостика, Андрей притормозил и вышел из машины.

— Вот, пожалуйста. — Он показал подошедшим глубокую царапину на грязно-белой краске, покрывающей низенькое ограждение, и добавил ядовито: — Можете взять соскоб на анализ.

— Непременно, — буркнула Алевтина и даже не пошевелилась.

— Так, значит, то самое место?.. — оглянулся Сабельников.

Андрей пересек пустынное шоссе, посмотрел по сторонам.

— С точностью до метра не скажу, но примерно здесь.

Обочина тут была совсем узкая, можно сказать, ее совсем не было. Асфальт обрывался в неглубокий кювет, сразу за которым начинался довольно крутой косогор, поросший соснами и негустым подлеском.

— Вы уверены, что с этой стороны? — засомневался Кречетов.

— Абсолютно. Если бы она была на той обочине, я вообще не стал бы сворачивать. А если бы шла или ползла с той стороны мне наперерез, то свернул бы вправо, а не влево. У нее все пальто в снегу было, она могла просто скатиться сверху и на дорогу выбраться.

— Ну, пальто — это не показатель. Такой снег шел, что можно было вообще в снеговика превратиться. С тем же успехом она могла лежать или сидеть на обочине. Вряд ли здесь ночью оживленное движение. Но если предположить, что тело хотели спрятать… Ладно. Поглядим, что ли? — Кречетов отважно шагнул в кювет, наполненный раскисшим, ноздреватым, как серый хлеб, снегом.

— Ты что, совсем сдурел? — ужаснулась Алевтина, забавно приподнимая то одну, то другую ногу в коротеньких сапожках на высокой шпильке. — Что ты там думаешь найти, интересно?

— Я так полагаю, ее откуда-то привезли или принесли и в лесу бросили. — Кречетов стоял, хмуро покусывая ноготь и глядя на склон. — Вряд ли там били. Не могла она столько времени пролежать на снегу. Замерзла бы, сто пудов.

— Ну и дурь! Вон бочажина в двух шагах. Если хотели от тела избавиться, почему туда не бросили?

— Бочажина замерзла и снегом занесена. И вообще, если найдем этих самых «их», непременно спросим, почему, — пообещал Кречетов и отважно полез наверх. Следователь и Андрей — за ним.

— Я туда не пойду. — Алевтина повернулась и направилась к «девятке». — Охота была мокнуть. Если что — кричите.

Склон оказался в общем-то невысоким, за ним лес шел довольно ровненько. Обнаружилась и широкая тропа, по которой вполне могла проехать машина. Настоящей тропой она, надо понимать, была летом, сейчас же это было просто широкое пространство между деревьями, покрытое осевшим жухлым снегом. Разумеется, никаких следов, кроме их собственных — рыхлых и глубоких. Стояла неприятная разбухшая тишина, какая бывает в лесу во время оттепели, только изредка поскрипывали от ветерка сосны, прошумела внизу одинокая машина.

— Алевтина права. — Сабельников нагнулся и поднял почерневшую сосновую шишку. — Даже если ее действительно сюда привезли и бросили, следов никаких. И ты, Володя, прав, били ее не здесь. Семь-восемь часов ранам. Она действительно замерзла бы. И далеко вряд ли ушла бы. Время, время… — Он зашвырнул шишку в сугроб и отряхнул руки. — Если бы еще стояли сильные морозы. А так — одна оттепель, и вся кровь ушла в землю. Да и крови-то много не могло быть, даже если она где-то здесь и лежала.

— Да, — подтвердил Андрей. — Когда я ее нашел, у нее кровь уже запеклась. Только из шеи еще текла.

— Пойдемте. — Кречетов повернулся и пошел обратно к склону, но вдруг остановился, да так резко, что шедший следом Андрей налетел на него и едва не сшиб с ног. — Смотрите!

Он показал на сломанный сук дерева примерно на уровне своей груди. Острые, торчащие, как иглы, щепы были неприятно бурыми.

— Ей как раз по шею, — прикинул Кречетов. — Вот вам и свежая рваная рана. Я так и думал. Почему только снегом кровь не смыло?

— Древесина не земля, — пожал плечами следователь. — Впиталась. Стоит Алевтину звать, чтобы сфотографировать? Да нет, наверно, не стоит. Непринципиально. Отковырнем кусочек, пошлем на экспертизу.

— Мало ли что? — хмуро и с ехидством спросил Андрей.

Его эта бессмысленная экспедиция просто бесила. Ну, привезли бабу сюда или принесли — и что? И так ясно, что она не с неба на дорогу упала. Только что это дает? Да ничего. Если бы хоть какие-то следы…

— Оп-па! А это что здесь такое? — Следователь разглядывал какой-то мусор, зацепившийся за ветку кустарника.

— Шерсть какая-то, — наклонился Кречетов. Да нет, это волосы. Ни хрена себе, целая прядь! Длинные. Может, ее?

— Нет, у нее светлее, — возразил Андрей. — Я точно помню. Эти хоть и мокрые, но все равно. А почему именно ее? Мало ли кто здесь ходит?

— Ага, вот прямо стадами и ходят. Так и шастают. Никакого пакетика нет? — Кречетов вытащил записную книжку, вырвал листок и завернул в него прядь волос. — А можно определить, сколько они здесь пролежали?

— Это ты Экспертизу Ивановну спрашивай, — отозвался следователь. — Но в принципе можно. Примерно. Как знать, может, это и следочек.

Андрей только головой покачал.

«Следочек»! С ума сойти можно. Как в кровавом романе. Прядь волос убийцы, зажатая в кулаке жертвы. Делать им больше нечего, честное слово.

Когда они спустились вниз и вышли на дорогу, стряхивая снег с насквозь промокших ботинок, Андрей вдруг совершенно неожиданно для себя спросил:

— А навестить ее можно?

— Кого? — не понял Кречетов.

— Ну… Женщину эту, — смутился Андрей.

— Зачем?

Андрей пожал плечами. Он и сам не знал, зачем. Более того, он не представлял даже, как у него это вырвалось. И не собирался он ее навещать. И не думал даже об этом. Ну, жалко, да. А навещать-то зачем?

— Она в коме, в реанимации лежит.

— Ее… не изнасиловали?

— Нет. Никаких следов.

— Как, вы сказали, ее зовут?

— Слободина Марина Сергеевна. И все-таки зачем вам?

— Не знаю! — огрызнулся Андрей, злясь и на него, и на себя самого. — Просто так. Свечку поставить. За здравие.

— А-а, — протянул Кречетов. — Понятно. Только не факт, что ее действительно так зовут, я же вам говорил.

На самом деле Андрей никогда никаких свечек не ставил. Он и в церкви-то за всю свою жизнь был раза два, на экскурсии. Причем один из этих двух раз — в Исаакиевском соборе. Когда там еще показывали маятник Фуко, демонстрирующий вращение Земли. Опять само собой вырвалось. Словно кто-то посторонний его языком ворочал.

* * *

Я открыла глаза, ожидая увидеть привычную черноту, чуть светлее слева. Наверно, там было окно, оттуда тянуло холодом. Но сквозь противный, как тошнота, туман вдруг проступили мутные очертания шкафа у стены и каких-то трубок прямо перед носом.

— Я… ви-жу, — с трудом прошлепала я огромным железобетонным языком и услышала свой тихий хриплый шепот. Пошевелила руками, ногами — тело отозвалось болью, но пальцы двигались.

«Значит, позвоночник цел», — с каким-то тупым спокойствием подумала я и как-то совершенно неожиданно для себя заплакала. И снова лицо вспыхнуло огнем.

— Кто это тут плачет? — спросил знакомый мягкий голос, и я увидела спешащую к кровати высокую полную женщину в белом халате. — Очнулась, моя золотая? Только не плачь, а то швы болеть будут.

Швы? У меня швы на лице? Вот почему оно так болит от малейшего движения. И слезы — они же соленые, от них так щиплет.

На кого же я похожа?!

Я? А кто я-то?

Мне стало так страшно, что даже замутило.

Я не представляла, кто я такая, где нахожусь и что со мной приключилось. Этот приятный добрый голос звал меня Мариной. И это было единственное, что я знала о себе — впрочем, с чужих слов. Ну, и еще то, что случилось со мной что-то очень и очень неприятное. И теперь я больна. Видимо, лежу в больнице.

— Кто?.. Что?..

Мне хотелось спросить, что случилось, где я, но слова путались, язык не слушался. Губы шевелились, а лицо просто разрывалось от боли.

— Тихо, моя хорошая, не говори ничего. Ты в больнице. Ты очень пострадала, но теперь все будет хорошо, ты поправишься.

— Я… ничего не помню.

Каждое слово давалось с трудом и с болью. Боль — это было единственное, что я знала и помнила. Чудовищная, рвущая на части, обжигающая — и леденящая. Да, кроме боли я помнила еще холод. Снег. И темноту. Эта темнота словно скрыла все, что было когда-то. Было — это я знала точно. Но словно осталось за дверью темной комнаты, из которой никак не найти выхода.

— Она говорит, что ничего не помнит.

Женщина в белом халате озабоченно разговаривала с высоким смуглым мужчиной в какой-то странной голубой одежде, похожей на пижаму. Я то видела их отчетливо, то они вдруг совсем пропадали за пеленой тумана, струящегося перед сильно ноющими глазами.

— Совсем ничего? — уточнил врач. Кто же еще, конечно, врач.

— Совсем, — прошептала я.

— А как вас зовут?

— Наверно, Марина.

— А фамилия?

— Не помню.

— А сколько вам лет? У вас есть родные?

— Не помню.

— А как вы здесь оказались?

Я молчала. Сколько можно повторять одно и то же. Не помню!!! Не знаю!!!

— Типичная ретроградка. Не волнуйтесь, у вас ретроградная амнезия. Это часто бывает после черепно-мозговой травмы. Со временем вы все вспомните. Как в сериале. А пока отдыхайте.

Отойдя от кровати, врач жестом поманил медсестру в коридор.

— Вот что, Галина Степановна, — сказал он, прикрыв дверь в палату, но нисколько не заботясь о том, чтобы хоть немного понизить свой трубный глас. — Помните, милиция нам телефон оставляла? Позвоните им и скажите, что больная пришла в себя, но, кроме имени, ничего не помнит, так что приезжать и допрашивать нет смысла. Да, и скажите, что ее действительно зовут Марина, так что тот билет в кармане все-таки ее.

— Знаете, Игорь Палыч, — голос Галины Степановны звучал сконфуженно, — я пару раз назвала ее Мариной, так что она могла просто это с моих слов запомнить.

— Вот как? — хмыкнул врач. — Ну, тогда не говорите. Скажите, что вообще ничего не помнит.

— Да, но зато сегодня звонил какой-то мужчина и спрашивал, как ее самочувствие. И назвал имя и фамилию, которые на билете.

Врач помолчал немного. Мне показалось, что он непременно должен в этот момент нахмуриться и качнуться пару раз с носка на пятку.

— Вот об этом обязательно расскажите. Он что-нибудь еще говорил? Может, кто он такой — ну там, родственник, сослуживец?

— Нет, просто спросил, в каком состоянии Марина Слободина. Я ответила, что без сознания, он поблагодарил и трубку повесил. А что я могла сделать? Попросить представиться? Так все равно не успела.

— Могли бы меня позвать хотя бы.

— Вы были на обходе.

— В конце концов! — взорвался врач по имени Игорь Палыч. — Больная без сознания, в тяжелейшем состоянии, ее толком никто не опознал, никто не ищет. Звонит человек и интересуется ее состоянием, а вы… У меня просто слов нет, одни буквы… нехорошие. Могли бы попросить его приехать, что ли. Если еще раз позвонит… И всем скажите!

— Я поняла, — виновато вздохнула медсестра. — Я просто как-то не подумала. Конечно, если еще раз позвонит…

Не дослушав ее причитаний, врач куда-то пошел по коридору, а подавленная своим ляпом Галина Степановна вернулась ко мне в палату. Почему-то я решила не показывать виду, что слышала ее разговор с врачом, поэтому закрыла глаза и притворилась спящей. И незаметно уснула на самом деле.

* * *

После возвращения из Парижа Денис нет-нет да и ловил себя на мысли о Вере. Впрочем, это и мыслями-то назвать было трудно. То вдруг вздрагивал, увидев идущую по улице темноволосую худощавую женщину. То улыбался, наблюдая за деловито семенящей таксой. А потом наткнулся на Верину электронную почту в адресной книге «Outlook Express». Посидел, подумал, кликнул мышкой на кнопку «Создать» — появилось окошко сообщения.

Он набрал «Привет!» и мучительно замер. Прошло пять минут, по экрану монитора поплыли яркие рыбки. Сердито толкнув мышку, Денис вернул окно почты и… выключил программу.

О чем писать-то?

И вообще, раньше надо было думать.

Эта мысль его даже испугала. Вот как, значит, дело обстоит…

Вера и Инна…

Конечно, не мешало бы об этом хорошенько поразмыслить, но не хотелось. Действительно поздновато. Как в анекдоте: умерла так умерла.

Или все-таки не поздновато?

Бред какой-то!

Денис включил программу «Фотоальбом», полистал снимки и нашел тот единственный, на котором была Вера. Она вообще не любила фотографироваться или сниматься на камеру. Тогда они ездили с друзьями на пикник в Кавголово. Веру с превеликим трудом удалось втащить в кадр. Вот и получилась она такая — то ли сердитая, то ли смущенная. Немного смешная. Волосы растрепаны, в руках бутылка, из которой она поливала угли на мангале. Вопреки утверждению, что шашлык женских рук не любит, в их компании лучше Веры его никто не жарил. Она вообще умела многое из того, что обычно свойственно лишь мужчинам, да и характер у нее был скорее мужской. И при всем этом она оставалась очень женственной и привлекательной.

Увеличив снимок, Денис рассматривал Верино лицо и вдруг понял, что, хоть внешне Инна ничуть на Веру не похожа, но все-таки, все-таки… Определенно что-то общее есть. Может, поэтому его так сразу к Инне и потянуло?

Странно это все, очень странно. Никаких таких особо пылких чувств он к Вере не испытывал, скорее дружеские. Ну да, любовью, к обоюдному удовольствию, занимались, и вообще им было хорошо вместе. Но, к примеру, жениться на Вере Денису и в голову не приходило. А зря, наверно. Она-то к нему относилась гораздо серьезнее, чем он к ней, хотя старалась это не слишком демонстрировать. Может, и на работу во Франции согласилась с такой готовностью, потому что понимала бесперспективность их отношений? С глаз долой…

Он тогда особо и не переживал. Да что там, вообще не переживал. Согласилась — и молодец. Хорошие деньги, хорошие возможности. И письма, если хорошо подумать, писала ему Вера, а он только отвечал. Так уж его с детства приучили: «Ведь принято обычно на письма отвечать», как в глупой песенке про практикантку Таню, получившую письмо от двоечника Егоркина. А потом он — Денис, а не Егоркин — как-то не ответил, так уж вышло, и все… И даже эта прошлогодняя встреча в Париже — Денис долго сомневался, стоит ли вообще звонить. Он даже дома у Веры не был, просто гуляли, сидели в кафе. Обещал позвонить, написать, но…

Вот дурак-то!

Он подумал, что у Веры и Инны есть что-то общее? Да нет, скорее уж было. Потому что Инка после свадьбы изменилась так, что ни в сказке сказать…

Кстати, о сказках. В детстве он никак не мог понять, почему сказки обычно кончаются свадьбой. А дальше-то что? Ну. как что, пожимала плечами бабушка, стали они жить-поживать, добра наживать. А как поживать-то, настаивал Денис. Да кто же их знает, наверно, хорошо.

А может, и не хорошо, а совсем даже наоборот. Зачем сказку-то портить. С этим люди и в действительности столкнутся. Была сказка, а стала неприглядная, непричесанная действительность. Была невеста-принцесса, а стала… Ну, замнем для ясности, кто.

С Инны будто лак сползал потихоньку. Она стала какой-то грубой, бесцеремонной. Вульгарной? Нет, пожалуй, нет, до этого еще не дошло. Но от некоторых ее словечек и поступков Дениса буквально коробило. Он снова и снова задавал себе вопрос: что произошло? Видел ли он Инну теперь во всей красе, без розовых очков — или она просто перестала притворяться?

То же самое сказала и Яна. Неделю назад они с Инной были на дне рождения отца. И все вроде было чинно и благопристойно. Инна сидела, скромненько помалкивая, опустив глаза в тарелку, но Денис чувствовал какую-то неловкость и тихо злился. А когда вышел на кухню покурить, за ним в дверь скользнула сестра. Поморщилась, открыла форточку, села за стол и спросила в лоб:

— Ну?

— Что «ну»? — попытался отвертеться или хотя бы потянуть время Денис.

— Как протекает жизнь счастливого молодожена?

Голос Яны звучал вроде с ехидством, и Денис, наверно, огрызнулся бы, если б не было, кроме ехидства, еще и сочувствия. Неожиданно для себя он, совсем недавно разругавшийся с сестрой из-за Инны чуть ли не до драки, вдруг начал плакаться ей в жилет. Хотя и понимал, что поступает не слишком порядочно, не по-мужски как-то, жалуясь сестре на жену, с которой прожил всего два месяца.

Яна слушала молча. Она, конечно, могла сказать что-то вроде: «Ага, я же говорила», — но не стала.

— Знаешь, — вздохнула она, — когда я ее в первый раз увидела, она мне не слишком понравилась. Но я решила, что сама виновата — тогда мне все на нервы действовало, держалась на одном «Господи, помилуй». А сейчас… Я удивляюсь, как раньше-то не заметила. Денька, я бы не стала тебе говорить, если б ты сам не рассказал, но… В общем, она, мне кажется, насквозь фальшивая. Сидит такая скромница, не замути воды, а в глазах… Извини, нехорошо все это, что мы тут с тобой говорим, но… Может, ей деньги твои нужны были?

— Я об этом думал. — Денис раздраженно воткнул окурок в пепельницу. — Но она много не просит и не тратит. Не знаю, может, это только пока?

Тут на кухню вышла мать, разговор пришлось свернуть. Осадок остался неприятный. А с Инной в тот вечер они поссорились. Она по какому-то поводу обидно съязвила, он не счел нужным сдерживаться и ответил. Да так, что Инна дулась два дня. А потом натянула новую ночную рубашку, надушилась новыми духами и пришла мириться.

Кстати, она и в постели стала совсем другой. Где-то, может, более раскованной и страстной, но… совсем не такой нежной и внимательной, как раньше. Казалось, ее интересует только свое удовольствие. А еще… Она смотрела словно сквозь него, и порой Денису думалось, не представляет ли Инна на его месте кого-то другого.

Что он вообще знает о ней?

Да, в общем, ничего. Так, факты биографии. Двадцать пять лет, родилась в Питере, из приличной, что называется, семьи. Какое-то время жила с родителями за границей, школу закончила в Будапеште. Потом финэк с отличием, в налоговой работала. Родители в автокатастрофе погибли, других родных нет, кроме этой злополучной сочинской кузины Марины. Никаких друзей, подруг. Только вот правда ли это — что никаких? Или Инна просто не считает нужным посвящать его в свою личную жизнь? Это их соглашение не касаться прошлого… С одной стороны, оно Дениса эгоистично устраивало — совсем ему не улыбалось рассказывать о своих многочисленных подружках. Да и знать что-то о мужчинах в жизни Инны ему совсем не хотелось. Но дело было совсем в другом. Конечно, он не воображал, что встретил невинную девственницу. Может, такие еще и встречаются, но ему ни разу не попадались. Наверно, не там искал. А точнее, и не искал вовсе, предпочитая несколько иных девиц. Поэтому то обстоятельство, что он не первый мужчина Инны, само по себе его нисколько не смущало. И если бы она сказала что-то вроде: «Ах, дорогой, все, что у меня с кем-то было, — это было давно и с тобой сравниться никак не может, потому что ты лучше всех», — если бы она так сказала, Денис с готовностью поверил бы, пусть даже допуская некоторое преувеличение.

Но эта ее категоричная фраза: «Давай сразу договоримся — никаких разговоров о прежних связях» — предполагала, что было в жизни его жены что-то такое, что она так же категорически хочет от него скрыть. Иначе к чему это было сказано?

— Денис, поехали в «Ленту»!

Эта ее манера входить тихонечко, словно подкрадываясь, подбираться к самому уху и вопить, как в лесу! Сколько раз просил ее так не делать — бесполезно. Хорошо хоть фотографию Веры с экрана убрал.

— Съезди сама, — поморщился он. — У меня нет настроения. Там довезешь в тележке до машины, а приедешь — позвонишь, я выйду и помогу. В конце концов, ты же знаешь, что я не люблю шляться по универсамам. С детства не люблю. С тех пор как меня сажали на детское место в тележке.

Тут Денис соврал. Стопроцентно наоборот — универсамы и всякие там супермаркеты он как раз очень даже любил. Но только не с Инной. Она тащила его с собой — ну как же, я ведь не для себя одной покупаю. И тем не менее коробки, банки и прочее кидала в тележку исключительно по своему выбору. Стоило Денису взяться за что-то, Инна строила страдальческую гримаску, словно недоумевая, зачем ему это понадобилось. И он в свою очередь недоумевал: зачем ей понадобилось тащить его с собой? Чтобы важно загрузить пакеты в «Лексус»?

Между прочим, сама Инна за два месяца ни разу за руль не села. Ее голубой «опель» на стоянке совершенно зарос грязью. Если Инне надо было куда-то ехать, она просила отвезти ее. А если Денис не мог, то отправлялась на автобусе или вообще оставалась дома. На его недоумение отвечала, что не хочет, потому что вообще не любит водить. Но ведь ездила же раньше, удивлялся он. Ну ездила, так ведь по крайней нужде. А сейчас он ее может подвезти, да еще на такой роскошной машине.

Вот так, он еще в придачу и шофер на «Лексусе»! Нет уж, хватит. Завтра же найдет ей водителя. Пусть катает ее, если сама такой барыней заделалась. С ума сойти, кто бы сказал ему, что так все обернется. Или это нормально? Нормально для жены состоятельного человека — стать наглой ленивой клушей? Странно, что она еще до сих пор не потребовала прислугу. Хотя убирает кое-как, готовит — ужас, все какую-то малосъедобную дрянь. Либо запихивает в микроволновку дорогущие полуфабрикаты.

— Ну пожалуйста, Дениска, — ныла Инна, строя всевозможные умильные рожицы. — Мне нравится с тобой.

— Не хочу! В конце концов, я зарабатываю деньги, а по магазинам ходить — твоя обязанность. Если так уж в лом, давай домработницу возьмем.

— Ну тогда и я не поеду. — Инна надулась и вышла, хлопнув дверью.

— Напугала ежа голым… задом, — проворчал Денис и выключил компьютер.

Подумав, он включил ноутбук снова и поставил на вход пароль. Несколько раз по одному ему известным признакам он понимал, что его компьютер включал кто-то еще. На работу ноутбук Денис не брал. А дома — кому еще, кроме Инны. У которой, между прочим, свой компьютер имеется. Ничего такого страшно секретного у него в компьютере не было, и если б Инна попросила, он без колебаний разрешил бы ей в нем порыться. В игры поиграть, картинки всякие посмотреть, музыку послушать. Но вот так — тайком? Это было противно, и, наверно, Денис устроил бы скандал, если бы… Если бы это не было еще противней. Кроме того, он злорадно представил, как Инна в очередной раз потихоньку пытается включить ноутбук, натыкается на требование ввести пароль и пытается догадаться. Только фиг! Тут уж его Вера научила. Хитрый пароль, говорила она, сам можешь забыть, а простой, вроде имени или даты рождения, легко отгадать. Самое милое дело — введи свое имя с орфографической ошибкой. Он и ввел: «ДИНИС». Пусть думает!

Выйдя на кухню, Денис заглянул в холодильник.

М-да, осады с таким запасом продовольствия явно не выдержать. Конечно, можно и в ресторан пойти или в гости к кому-нибудь, но… Он все-таки предпочитал есть дома. Не любил, когда незнакомые люди пялятся на него — жующего. Даже если они вовсе и не пялятся, а смотрят в свои тарелки, все равно. Выйти в магазин самому? Совсем не обязательно ехать в «Ленту», рядом полно продуктовых магазинов, магазинчиков и ларьков. Но это означало начать с женой затяжную позиционную войну. Принцип на принцип.

— Ладно, поехали, — сдался он. — Собирайся.

Инна вышла из своей комнаты абсолютно готовая, хотя десять минут назад была еще в спортивных брюках и майке. То ли собиралась все-таки сама поехать, то ли знала, что так и будет.

В машине Инна еще дулась, но в «Ленте» уже забыла, что должна изображать оскорбленную добродетель. Ее захватил обычный азарт, еще один повод для его недоумения. Он понял бы этот странный блеск в глазах, если бы Инна была из крайне бедной семьи и жила впроголодь, на черном хлебе и овсянке. Понятное дело, дорвался человек до изобилия, не может с собой справиться сразу, глаза больше, чем желудок. Но она-то всегда жила в достатке, хорошо зарабатывала, на еде не экономила. Или у нее всегда была эта продуктовая жадность? До свадьбы Денис с Инной в продовольственные магазины ни разу не заходил.

Она в очередной раз заставила его испытать неприятный момент, когда Денис потянулся за куриной колбасой с шампиньонами. Такую физиономию скорчила, что оказавшаяся рядом молодая женщина с ребенком не удержалась от снисходительно-жалеющей улыбки. Денис вспыхнул и едва сдержался, чтобы не высказаться.

Когда они вышли из магазина, нагруженные пакетами, внутри у него по-прежнему кипело, и он ругмя ругал себя за то, что пошел на попятный. Это было в последний раз, пообещал он себе. Ведь сказать кому — засмеют. Во кретин, скажут, за женой авоськи таскает.

Складывая пакеты в багажник «Лексуса», Денис вдруг услышал неуверенный мужской голос:

— Инна?

Подняв голову, он увидел, как напряглась жена, которая как раз открывала дверцу машины, чтобы сесть на переднее сиденье. Она медленно повернулась и посмотрела на того, кто звал ее.

В двух шагах от машины стоял среднего роста мужчина лет сорока в короткой кожаной куртке на меху, с фирменным пакетом «Ленты» в руке. Он был без шапки, редкие снежинки падали на его негустые русые с проседью волосы. Какой-то он, как показалось Денису, был… никакой. Идеальный кандидат в агенты спецслужб. Не за что глазу зацепиться, совершенно среднестатистический.

Денис стоял за машиной, выглядывая из-за крышки багажника. Если его и было видно, то вряд ли кто-то обращал на него внимание. Зато он прекрасно все видел. Мужчина смотрел на Инну — и столько всего было на его ничем не примечательном лице. И сомнение — не обознался ли, и радость, и испуг какой-то непонятный. А Инна… Ох, что по ее лицу пробежало, Денис и понять толком не успел. Недоумение, раздражение и — тоже? — испуг.

Она словно с досадой тряхнула головой, слегка поморщилась, но по-прежнему молчала, неотрывно глядя мужчине в лицо.

— Инна… Это ты? — с еще большей неуверенностью спросил тот. — Ты меня не узнаешь?

Инна снова тряхнула головой и отрезала:

— Нет! Вы ошиблись.

— Но…

— Я вас не знаю. Вы обознались.

Она резко повернулась и села в машину. Мужчина застыл на месте, совершенно потерянный. Денису вдруг стало жаль его. И в очередной раз неловко за Инну. Он захлопнул багажник и сел за руль. Незнакомец, ссутулившись, медленно побрел к стоявшему поодаль красному «форду».

— Кто это был? — чуть резче, чем хотелось, поинтересовался Денис, выруливая со стоянки.

— Не знаю, — равнодушно пожала плечами Инна. Слишком уж равнодушно. — Не веришь?

— Я безоговорочно поверил бы, если б он назвал тебя Машей.

— По-твоему, Инна — такое редкое имя?

— Не Перепедигна, конечно, но и не Маша.

— Далась тебе эта Маша. Ты что, ревнуешь?

— Нет. Просто…

— Просто да! Неужели ты думаешь, у меня могло что-то быть с таким старым грибом?

— Во-первых, он не такой уж и старый гриб. А во-вторых, почему сразу «что-то могло быть»? Кроме любовников бывают и просто знакомые мужского пола.

Инна вспыхнула и замолчала.

Вот ты и попалась, подумал Денис. Без всякой досады подумал, скорее даже с удовлетворением. И сам этому удивился.

* * *

Андрей автоматом, на деревянных ногах добрался до своего «форда», положил пакет с продуктами на переднее сиденье и сел за руль. Ключ никак не желал вставляться в замок зажигания.

Руки дрожат, что ли, с досадой подумал он. И дернуло же его в «Ленту» заехать. Мать просила купить чего-нибудь вкусненького к ужину. Как будто других магазинов по пути не было. Уж не говоря о том, что ехать по Выборгскому шоссе через Осиновую рощу намного дольше, да еще мимо поста ДПС.

Она изменилась. Сильно изменилась. Семь лет прошло. Он даже засомневался, она ли. Только… Только так жестко, с металлом в голосе и ледяным блеском в глазах не отвечают случайно обознавшемуся человеку. Сколько раз его самого принимали за кого-то другого. Это еще не повод смотреть, как на врага. Нет, она его узнала. Именно поэтому и отвернулась так резко.

Нельзя сказать, что Андрей так уж часто об Инне вспоминал. Сначала это вообще было слишком больно. Особенно потому, что прекрасно понимал: сам виноват. А если и приходило в голову, что все еще можно исправить, малодушно отвечал себе: нет, она его не простит, нечего и пытаться. А потом и вовсе понял, что обратной дороги нет. Слишком поздно. Говорил себе: ну и что, таких Инн у меня будет еще грузовик с прицепом. А оказалось, что ни одна женщина и сравниться с ней не может. Даже Тамара. Удивлялся: а ведь выходит, парень, что ты ее действительно любил. Одну-единственную — по-настоящему. И тут же вздыхал: ничего себе «по-настоящему», если бросил беременную. Ну да, возражал внутренний голос, это не ты ее бросил, а она тебя. А что ей еще оставалось делать, если ты ни мычал, ни телился.

Вот такие беседы он вел сам с собой, и со всех сторон выходило: сам дурак!

В конце концов мы с ней обязательно встретимся, думал Андрей. Так всегда бывает. Проходит время, люди опять встречаются. Только вот чаще всего бывает, что лучше бы им и не встречаться снова.

Навязчивыми такие мысли у него не были, приходили время от времени и опять уходили. И каждый раз Андрей представлял себе эту встречу по-разному — от самых радужных красок до самых черных.

Идет он, к примеру, по улице, а Инна навстречу. Все такая же красивая, милая. А за руку ребенка ведет. Мальчика. Или девочку — неважно. Увидела его, обрадовалась. И ребенку говорит: а это твой папа. Берутся они все трое за ручки и идут… в светлое будущее. Короче, литр соплей. Новый русский сериал.

Или все так же, с ребенком, только Инна совсем ему не рада. И говорит: деточка, это твой папа, только он такая сволочь, что лучше бы его и вовсе не было. И идут они, только уже не за ручки, а вовсе даже в разные стороны. Тоже новый русский сериал, а слез и соплей литра на два.

Только вот того, что в действительности произошло, Андрей почему-то не предусмотрел. Что она сделает вид, будто вообще с ним незнакома.

Подходя к квартире, он проделал давно освоенную процедуру, призванную создать вполне довольный жизнью вид, по крайней мере, на первые секунды. Процедура эта была внешне довольно страшненькая и не слишком приятная, но эффективная.

Крепко сжав кулаки, Андрей крепко зажмурился и сартикулировал на крайнем напряжении безмолвный звук «и». Внутри головы все занемело, в ушах противно зазвенело. Когда через несколько мгновений он «отпустил себя на свободу», лицо приняло вполне довольный вид. Если перестараться, то могли получиться даже счастливые слезы, но на этот раз до них дело не дошло.

Впрочем, маму провести все равно не удалось. Ей стоило мельком взглянуть на него, принимая тяжелый пакет с продуктами, — и все.

— Ну, что на этот раз? — словно между прочим поинтересовалась она, выгружая свертки на кухонный стол.

— А что? — попытался отвертеться Андрей. — Все в порядке.

Но обмануть маму… Он, в общем, обычно и не пытался. Безнадежное дело.

Удивительно, но, будучи «мямликом», Андрей маменькиным сынком все же не являлся. Хотя бы уже по той причине, что сама мама не хотела, чтобы он им был. «Своим детям надо быть немножко мачехой, — любила говорить Ольга Павловна. — Потому что именно у чокнутых наседок получаются самые отъявленные подонки. Либо ведерко манной каши вместо человека».

До выхода на пенсию она служила прапорщиком в той же военной части, где и отец-полковник. Солдаты ее боялись и обожали. Ольга Павловна была «всехней» мамой, и не раз Андрей видел, как она утешала какого-нибудь зеленого салабона, которому вдруг перестала писать девушка или слишком уж досаждали «деды». А 8 Марта Ольга Павловна бывала завалена цветами и подарками, как ни одна другая офицерская жена. Отца Андрей видел эпизодически — тот постоянно был занят. Мать тоже крутилась как белка в колесе, но для него время у нее всегда находилось. Она не тряслась над ним и всегда предоставляла свободу выбора. И не ее вина в том, что Андрей иной раз боялся этой свободой воспользоваться. Кроме того, мать буквально видела его насквозь. Даже тогда, когда он пытался скрыть что-то из желания лишний раз ее не расстраивать.

Пару раз горько вздохнув, Андрей как был, прямо в куртке, уселся за кухонный стол, заваленный покупками, и начал рассказывать. И так ему вдруг обидно стало, чуть ли не до слез.

— Ты уверен, что не ошибся? — осторожно спросила Ольга Павловна.

— Уверен. Хотя… Да нет, она, точно. Изменилась, конечно.

— Столько лет прошло. Да и вообще, жизнь тяжелая.

— У нее тяжелая? — усмехнулся Андрей. — «Лексус», шуба из… не знаю даже из кого. Мужик весь такой прикинутый.

— При чем здесь шуба и мужик? По мне, так с «Лексусом» жизнь тяжелее, чем с «Запорожцем». Послушай, может, она так на тебя фыркнула, что муж рядом? Или кто он там?

— Да нет, не думаю. Он совсем не выглядел таким уж злобным монстром. Нормальный мужик. Да и потом, даже если она так боится, что ее приревнуют к первому встречному столбу, так эта ее злость гораздо подозрительнее выглядела, чем если бы она просто сказала спокойно: «Извините, вы обознались». Уж глупой она никогда не была.

Андрей помолчал, передвинул с места на место несколько пакетов, отщипнул хвостик французского багета.

— Знаешь, мам, — сказал он тихо, разглядывая упавшие на стол крошки, — она не просто изменилась. Ну да, повзрослела, прическа другая. Только раньше она такая была… Не знаю. Мягкая. Светлая. Изнутри светилась. А теперь… Совсем другая. Жесткая, грубая.

— Ты же не знаешь, Андрюша, как она жила эти семь лет. Жизнь многих ломает так, что не приведи господь. С тобой все глупо получилось. Тогда-то она не так уж сильно на тебя и обижалась…

Ольга Павловна поняла, что случайно проговорилась, и замолчала, закусив губу.

— То есть? — приподнял брови Андрей. — Ты что, с ней разговаривала тогда? Ну, когда она от меня ушла?

— Да, — виновато кивнула мать. — Инна просила тебе не говорить. Я ей позвонила, думала, может, она еще передумает. Я же видела, как ты переживаешь. Мы встретились. Она сказала, что не хочет, чтобы ты женился на ней, как говорится, по производственной необходимости. Мол, ничего хорошего из этого все равно не выйдет. Что если бы ты хотел, то сразу предложил бы ей расписаться, как только узнал, что она беременна. А еще, что, если ты захочешь помочь ей и ребенку, она против не будет.

— О боже! — простонал Андрей. — Мама, что же ты наделала? Если б я знал! Если бы ты мне рассказала!

— А что, собственно, я наделала? — сухо поинтересовалась Ольга Павловна. — Это ты, голубчик, наделал, а не я. Она ведь не к другому мужчине ушла. Так что у тебя при желании была возможность все исправить. Пришел бы с букетом и конфетом. Раз прогнала, два прогнала, а на третий и простила бы. Честным пирком да за свадебку.

— Если бы она меня прогнала, я больше не пришел бы.

— Ах, какие мы гордые, скажите пожалуйста! Вон меня отец три года обхаживал. Пять раз предложение делал, пока не согласилась. Откажу — он фыркнет, мол, больше ты меня не увидишь. Недели две пройдет, смотрю — стоит на углу, ждет. А ты… Теперь-то что ныть? Ах, Инночка стала злая и грубая, ах, не бросилась мне на шею. С какой радости-то? Ждала-ждала, пока ты образумишься. И замуж вышла. И не вздумай теперь ее искать! Нечего мыльную оперу разводить. У ребенка твоего другой отец есть. Сам говоришь, на злобного монстра не похож. И слава богу. Учти, сунешься к ней, узнаю — голову оторву.

Она права, уныло подумал Андрей. Как всегда, права. А я, как всегда, идиот. Круглый идиот.

* * *

С того самого дня, как меня перевели из реанимации в обычную палату, я только и думала о том, как бы увидеть свое лицо. Хотела и боялась. На ощупь выходило какое-то страшилище. В туалете зеркала не было. Соседки по палате странно ежились и врали, что у них тоже нет. В глубине грязного оконного стекла отражалось что-то смутное и неясное.

Я прекрасно понимала, что ничего хорошего это зрелище не сулит. Себя все равно не вспомню, а доподлинно знать, что превратилась в безобразное чудовище, — приятного мало. Синяки и кровоподтеки на ногах и животе побледнели и приобрели желтый оттенок, под бинтами на бритой голове пробилась щеточка колючих волос. Мне уже разрешили вставать и ходить. И только лицо… И все-таки я решилась. Что толку прятать голову в песок. Рано или поздно все равно себя увижу. Так лучше сразу.

Но оказалось, что заполучить зеркало не так-то просто. Медсестры говорили «да-да» и тут же забывали о моей просьбе. Или делали вид, что забывали. Лечащий врач буркнул что-то себе в усы и тоже проигнорировал. Я разозлилась не на шутку.

Они что, боятся, что я тут же это зеркало разобью и с отчаяния себе вены перережу?

Пришлось идти на шантаж.

Во время очередного обхода я набралась наглости и заявила врачу, что не буду принимать никакие лекарства и уколы не дам себе делать, пока не принесут зеркало. Врач нахмурился. Мне показалось, что сейчас скажет что-то вроде «ну и фиг с тобой, не принимай», но он, подумав немного, повернулся к моей молоденькой соседке с сотрясением мозга:

— Ирочка, дайте, пожалуйста, зеркало, — и добавил, обращаясь к медсестре: — А ты, Катя, сбегай за валерьяночкой. Пригодится.

Ирина, пряча глаза, достала из тумбочки пудреницу и протянула мне.

Где-то в глубине души пряталась робкая надежда, что, может, все не так страшно, как кажется. Но действительность оказалась намного хуже, чем самые мрачные предположения.

Из маленького зеркальца на меня смотрела страшная рожа. Если б увидела такое в темном переулке, тупо подумала я, то, прежде чем залиться слезами, умерла бы со страху.

Косые шрамы пересекали лицо и шею, стягивая и уродуя их. Надломленные края кости на лбу выровнять не удалось, они так и срослись — где впадиной, где бугром. Скулы, левая глазница, нижняя челюсть — все это было сломано и тоже срослось кое-как. Левый глаз словно выглядывал из какой-то косой щели. Сломанный нос провалился вовнутрь, как у сифилитика. Порванная и криво сросшаяся нижняя губа свисала уродливым валиком. Вдобавок от доброй половины зубов остались одни пеньки.

Медсестра Катя принесла стаканчик с валерьянкой. Я выпила залпом, продолжая таращиться в зеркальце. Рожа словно гипнотизировала меня, притягивала к себе. Слезы катились по щекам, капали на казенную бурую пижаму, я и не думала их вытирать. Врач погладил меня по плечу:

— Пойдем в ординаторскую, поговорим. Там сейчас нет никого.

Шлепая огромными казенными тапками неопределенного цвета, я вышла за ним в коридор.

— Мариночка! — подбежала ко мне с поста медсестра Вика. — Там опять этот звонил. Ну, тот самый. Спрашивал, нельзя ли тебя навестить. Сказал, что еще позвонит.

К великому разочарованию — моему, а также врачей и следователя, выяснилось, что мужчина, интересовавшийся моим самочувствием, — всего-навсего тот, кто нашел меня на дороге и привез в больницу. Очень смутно прорывалось сквозь темноту: кто-то берет меня на руки и несет… Мне очень интересно было, какой он. Представлялся, разумеется, прекрасный принц. Молодой, высокий, красивый. И конечно, сильный. Хотя меня, с моим ростом и весом, вполне мог унести и плюгавый коротышка. Однако подобный вариант казался мне оскорбительным. Разумеется, мне очень хотелось увидеть моего спасителя, и я вполне допускала, что раз он звонит и справляется обо мне, то, может, и навестить захочет. Чего там греха таить, и лицо-то мое в первую очередь интересовало меня как раз в связи с подобным развитием событий. А то ведь придет (вдруг!), посмотрит и… И убежит с криками ужаса. Или посидит, мужественно сражаясь с тошнотой, минут пять, после чего и звонить перестанет.

Кроме моего таинственного спасителя никто меня не искал и никто обо мне не спрашивал. Приходил молодой рыжий милиционер в штатском, старательно и безуспешно пытался что-то у меня выведать. По его словам выходило, что в Сочи отправили по факсу два моих снимка, но, как и следовало ожидать, никто меня по ним не узнал: ни бывший муж, ни бывшие сослуживцы. Поэтому вопрос идентификации моей личности оставался открытым.

И надо ж такому случиться, что именно в тот момент, когда я наконец обнаружила, во что превратилась, мой прекрасный принц по имени Андрей Ткаченко захотел увидеть меня воочию. Вика стояла и смотрела на меня выжидательно, а у меня от отчаяния просто слов не нашлось. Я только рукой махнула безнадежно, нисколько не задумываясь, как именно этот жест поймет Вика.

Врач привел меня в ординаторскую, закрыл дверь, усадил в кресло, сам подошел к стенному шкафчику. Достал бутылку с прозрачной жидкостью, плеснул в мензурку, разбавил водой из графина, протянул мне.

— Спирт? — поморщилась я, почуяв привычный запах, напомнивший о бесконечных инъекциях.

— Пей давай.

— А разве мне можно?

— Раз выжила, теперь можно. В небольших количествах. Только ничего паленого. И не курить. Куришь?

— Не знаю, — пожала плечами я. Курить не хотелось, да и сигарету в своей руке я совершенно не представляла. Вздохнув поглубже, я одним глотком выпила содержимое мензурки. Закашлялась, помахала перед лицом рукой, скривилась, от чего лицо сразу напомнило о себе тянущей болью.

— Не тянет — значит, не куришь. Слушай меня внимательно.

Врачу-травматологу, которого звали Виктор, Виктор Алексеевич, неделю назад исполнилось тридцать два. Молодой еще, но, судя по всему, повидал немало. Взгляд суровый, хотя и видно, что жалеет меня. Интересно, было ли в его практике что-нибудь подобное? Человек, потерявший разом все — и внешность, и память. А вместе с этим и всю свою жизнь. Я еще довольно смутно сознавала тогда, что в один момент оказалась заброшенной на самое дно. Ему предстояло объяснить мне это — правдиво и жестко, если не жестоко.

— Марина, я скажу тебе откровенно. Твое лицо — да, это ужас. Но другого выхода не было. Его собирали по кусочкам, на живую нитку. Торопились. Что вышло, то вышло. Пластиков рядом не имелось. Да если б и были… Не до них тогда было. Самое страшное, Марина, не это. Лицо… Ты с этим свыкнешься. Другие… Другие тоже привыкнут. Скажи, что ты будешь делать, когда тебе надо будет уйти из больницы? Тебя не смогут здесь держать долго. Максимум еще неделю. У тебя ведь даже полиса нет. И счет выставить некому. Не тебе же. Твою личность до сих пор официально не установили. У тебя нет документов, ты ничего не помнишь, тебя никто не ищет.

— Но… — робко пробормотала я, задохнувшись от ужаса, который навалился на меня тяжело и безысходно.

— Тебе уже говорили, наверно, из милиции отправили твою фотографию в Сочи, — перебил меня Виктор. — На тот случай, если ты действительно Марина Сергеевна Слободина, как на билете написано. Только никто тебя по ним не узнал. А это значит…

— Это значит, что мне одна дорога — на улицу, — прошептала я, судорожно сжимая в ладони пустую мензурку. — Даже если я все вспомню — все равно. Мне рассказывали, бывает, людей случайно посчитают умершими, а потом они никак не могут добиться, чтобы их обратно признали живыми. Нормальные люди, здоровые, с памятью и с документами. Ну, допустим, вспомню, что я — это та самая Марина Слободина. Или еще кто-нибудь, неважно. Но как я это докажу? Как трупы опознают? По травмам и зубам? Не смешите. У меня и зубов-то почти не осталось. По анализу ДНК?

— Неплохая идея, — вздохнул Виктор. — Только вот…

— Только вот кто его будет делать! И с чем сравнивать? Так что, Виктор Алексеевич, надеяться мне не на что.

— Ну, надеяться всегда есть на что. Если память к тебе вернется, то хоть и небольшой, но все же шанс есть. Например, ты вспомнишь что-то такое, что никто, кроме тебя, знать не может, стопроцентно. И тогда кто-нибудь, родственник какой-нибудь или знакомые, сможет подтвердить: да, ты это ты. Ну а дальше начинается судебная волокита…

— До самого конца моей жизни. И в результате меня все равно закопают как неопознанный труп.

Я опустила голову и спрятала лицо в коленях. Виктор подошел, погладил меня по спине. Я вздрогнула, но голову не подняла.

— И все-таки отчаиваться не надо. Ты в Бога не веришь?

— Нет. Не знаю. Наверно, нет.

— Жаль. Так было бы легче.

— А вы верите?

— Ну… — задумался Виктор. — Скорее да, чем нет. Одно то, что кто-то тебя нашел на дороге и ты выжила — уже чудо.

— Чудо чудом, — я посмотрела на него снизу вверх, — а что дальше-то делать? Вы ведь меня к себе домой не возьмете?

Виктор смутился. Конечно нет. Только говорить об этом прямо — цинично, а выкручиваться и говорить, что он, конечно, взял бы, но… — глупо и фальшиво.

— Да ладно, — с горечью усмехнулась я. — Это я так просто. Конечно нет. Да я и не пошла бы.

— Послушай, я постараюсь что-нибудь сделать. Не знаю еще что, но постараюсь. Может, кому-нибудь прислуга нужна. Тебе же сейчас особо выбирать не приходится. А так — под крышей и сыта.

— Да что вы, Виктор Алексеевич, кому такая страшная прислуга нужна? Столкнутся со мной вечером в коридоре — и Кондрат хватит. Идея хорошая, но…

Сгорбившись, шлепая тапками, я вышла из ординаторской. Виктор возился с замком, когда ко мне снова подбежала, одергивая коротенький халатик, Вика.

— Марин, он снова звонил. Ну, я сказала, чтобы приезжал. Ты так рукой махнула, я подумала, что пусть.

— Да он со страху помрет, — простонала я, беспомощно глядя на Виктора. Что делать-то теперь? Приедет ведь!

— Не помрет, — отрезал тот. — Он тебя уже страшную видел, когда сюда вез. И потом тебе что, замуж за него выходить?

— Ну, это вряд ли.

— Вот видишь. А вдруг он-то как раз тебе и поможет?

Ничего не ответив, я побрела обратно в палату.

Поможет, как же! Никто мне уже не поможет. Господи, если ты есть, то почему не дал мне умереть?

* * *

— Ну, как там твоя спящая красавица?

— Мама! — Андрей так и подскочил с трубкой в руках. Он звонил в больницу и не слышал, как мать тихо вошла в комнату и остановилась в дверях.

— Извини. Это действительно как-то неудачно… сказалось. Ну так что?

— Ей лучше, — буркнул Андрей, старательно пристраивая трубку на рычаг и не глядя на Ольгу Павловну. — Говорят, можно навестить.

— Навестишь?

— А почему нет?

— Можно подумать, я тебя отговариваю. Я только одного боюсь.

— Догадываюсь. — Андрей даже покраснел слегка, то ли от досады, то ли потому, что мать прочитала его тайные мысли. — Ты боишься, что я ее буду жалеть, жалеть, а потом возьму и полюблю из жалости. Эдакая Дездемона наоборот. «Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним». Так, что ли?

— Ну… — Тут уж и Ольга Павловна порозовела. — Вроде того. Тем более я вижу, ты все еще из-за Инны переживаешь. А тут такая возможность почувствовать себя героем и рыцарем. Ты же ее, можно сказать, спас. А лицо — ну, как говорится, с лица воду не пить.

— Мам, ты ее не видела. Какая там вода. Ее так отделали! Да и мент говорил, что просто ужас. Не волнуйся. До такой степени мое желание почувствовать себя рыцарем и героем никак дойти не сможет. Жалко — это да. Но не более того. Не такой уж я золотой и бриллиантовый. Навещу разок, и все. Она же никому не нужна, никто ее не ищет.

— Смотри, Андрюшка, — вздохнула мать. — Я тебя знаю, ты можешь разок что-то такое отчаянное сделать, но надолго тебя все равно не хватит. Так что постарайся не заморочить ей случайно голову. Будет потом тебя ждать и плакать.

— Ну, ма, ты даешь! — засмеялся Андрей. — Я понимаю, что для каждой наседки свой цыпленок — самый замечательный, но не до такой же степени. Ты посмотри на меня, тоже еще подарок. Не мужик, а недоразумение. Пройдешь мимо и не заметишь. Да и плешь уже пробивается.

— Подумаешь, плешь! Благодарность — она совсем другими глазами смотрит. И в недоразумении прекрасного принца сочинит. Кстати, это только кажется, что чувствовать благодарность с чьей-то стороны — приятно. На самом деле очень скоро это становится в тягость.

— Не станет, — отмахнулся Андрей. — Не успеет.

Он твердо решил: никаких соплей. Мать права. Мало ли что этой девчонке в голову взбредет. Уже одно то, что он в больницу звонил, чего стоит. Ей, конечно, об этом сказали. Ах-ах, как романтично! А если еще и заявится, как мать говорит, с букетом и конфетом, тогда и вовсе — туши свет, бросай гранату. По-разумному, не надо бы, но… Нет, навестит один раз — и все. И потом, может, ей правда помощь какая-то нужна. Больше-то ведь некому.

* * *

— Марин, к тебе!

Вика чуть посторонилась, пропуская Андрея в палату, но уходить не спешила, продолжала топтаться в дверях, возбужденно поблескивая глазами. Интересно же! Будет о чем девчонкам рассказать. Красавец и чудовище! Красавец, правда, так себе оказался, сплошное разочарование — не слишком молодой, слегка потрепанный, скромно одетый. Интересно, он на самой деле такой… милосердный самаритянин или просто ему из-под нее что-то надо? А может, он извращенец? Может, его только такие кошмарики и возбуждают?

А вдруг…

Вика даже рот открыла от потрясающей идеи.

А вдруг это он как раз ее и пытался убить?! Только не получилось. А теперь вот хочет довести дело до конца. Тот симпатичный капитан — или лейтенант? — который приходил в больницу, оставлял на всякий случай свой телефон. Может, позвонить? А там, глядишь, и встретиться предложит.

Впрочем, печально вздохнула Вика, не получается. Если этот самый тип пытался Марину угрохать, то зачем в больницу повез? Бросил бы там на дороге — и все дела. Сама бы через полчаса померла.

Ну а если, скажем, бил ее не он, но он знает, кто. И теперь вот хочет Марину шантажировать. Мол, выдаст ее тем, кто хотел ее убить. Только что с нее можно взять? Если она даже не помнит, кто она такая.

А если помнит? Если на самом деле только притворяется? Нет, надо все-таки лейтенанту Кречетову — или все-таки капитану? — позвонить.

Тут Вику кто-то позвал, и она, бормоча под нос всевозможные проклятья, вышла, громко хлопнув дверью.

* * *

Да, на придуманного мною прекрасного принца Андрей Ткаченко оказался совершенно не похож. Нет, плюгавым коротышкой он не был, но ко всем моим сочиненным параметрам можно было смело подставить «не очень-то и…». Не очень-то и молод, не очень-то и высок, не очень-то и красив. Совершенно обыкновенный. Утром в метро такие, как он, сливаются в сплошную серую невыспавшуюся и от этого злую массу. Хотя… Нет, он определенно не такой. Пусть на первый взгляд совершенно незаметный и неинтересный, но если не полениться и посмотреть еще раз… Тогда сразу увидишь, что он спокойный и добрый. И рядом с ним должно быть хорошо и уютно. В общем, таким он и должен быть — мой принц.

Но тут я злобно себя оборвала.

Разглядела принца, да? Оценила? А теперь он тебя разглядит и оценит. Засекай время, через сколько секунд он вежливо попрощается и сделает отсюда ноги.

Андрей подошел к кровати, поискал глазами хоть какую-нибудь табуретку, не нашел и осторожно присел на краешек. Я не знала точно, когда он придет и придет ли вообще, поэтому оказалась застигнутой врасплох — лежащей под одеялом. Хотя я же в больнице, чего бы мне не лежать? Я села, подтянула под себя ноги и вообще вся как-то сжалась, словно старалась стать как можно незаметнее.

— Здравствуйте, — церемонно поприветствовал меня Андрей. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, нормально, — хриплым шепотом пробормотала я.

Соседки со злорадным любопытством во все глаза следили за лицом Андрея. Разумеется, всем было интересно, как он отреагирует на мою неземную «красоту». В первый момент он действительно вздрогнул. Заметив это, я сжалась еще сильнее, не зная, куда спрятать свою роскошную физиономию. Но Андрей быстро с собой справился, встал, поставил на тумбочку пакет, сквозь полупрозрачные бока которого просвечивали апельсины, бананы и маленькие пакетики сока.

— У вас горло болит? — вежливо спросил он, выслушав мое неловкое благодарственное бормотание. — Тут дует от окна.

— Нет. Я теперь все время так говорю. Связки повреждены.

— А это не лечится?

— Почему, лечится. — Я попыталась улыбнуться, но получилась жуткая гримаса. — Только это очень дорого стоит. Так что придется мне привыкать жить такой.

Он посмотрел на меня удивленно. Наверно, ожидал чего-то другого.

— Марина, вам нужна какая-то помощь? — В его голосе не было ни капли формальной вежливости, вынужденного участия. — Вы уже решили, что будете дальше делать? Куда поедете из больницы?

— Честно говоря, нет, — вздохнула я. — Виктор Алексеевич, мой врач, говорил, что постарается найти мне место прислуги. Чтобы я могла жить в доме, но… По-моему, это безумие. Такое страшилище, да еще и неизвестно кто. Ни имени, ни биографии. Может, я убийца или воровка, кто знает.

— Вы совсем ничего не помните?

Андрей пытался выбирать слова как можно осторожнее, чтобы не задеть меня — похоже, боялся причинить боль.

— Ну как совсем ничего? — Я наклонила голову к плечу, поправила подаренную санитаркой Полиной пеструю косыночку, из-под которой высунулась изуродованная мочка уха. — Так, наверно, не бывает. Я вот тут думала. Выходит, что я не помню ничего из того, что отличает меня от других людей. Именно меня. Я же знаю, что я человек, что я женщина, что у меня есть руки и ноги, что раз я родилась, значит, у меня есть или были папа и мама. Это-то я помню, никто мне об этом не говорил. Что я должна была в школе учиться, может, даже в институте. Мало того, ведь о другом я помню такие подробности! — Я еще раз подумала, что Андрей слушает меня не из вежливости или чувства долга, а по-настоящему заинтересованно, и у меня словно язык развязался. — Вот, например, в коридоре кактус на подоконнике стоит. Я знаю, что он называется клейстокактус, что он цветет красивыми красными цветами. А сегодня ночью вдруг стихи вспомнила. Брюсова. «Одиночество, встань, словно месяц, над часом моим». Зато о себе самой ничего не помню. Вот сказали, что меня зовут Марина Слободина и что я из Сочи приехала, так это только потому, что у меня в кармане билет лежал. Ну и ладно, пусть я буду Марина Слободина из Сочи. Хотя бы пока. Иногда что-то такое смутное мелькает, как будто сон пытаюсь вспомнить. И никак. Ускользает. Странно, правда?

Андрей смотрел на меня, ошарашенно моргая, словно уже и не замечал моего уродства. Зато соседки, которые до этого старательно прислушивались, потеряли к разговору всякий интерес.

— Да, странно, — согласился он. — Но вообще-то у человека голова, как компьютер. Знаете, информация записывается как бы в ячейки. Какие-то вдруг отказали, а другие работают себе.

— Виктор Алексеевич говорил, что со временем я, может быть, все вспомню. Или хотя бы что-то.

— Послушайте, а может, вам надо поехать в Сочи? Если вы действительно оттуда, может, что-то увидите знакомое — и память вернется. Так часто бывает.

— Хорошо бы, хорошо, — вздохнула я, потому что и сама уже не раз об этом думала. — Только как я туда доберусь? Ни денег, ни документов. А жить где? В парке на скамейке? Там, конечно, тепло, но…

— Допустим, денег я вам дам. Только руками не машите, пожалуйста. В долг дам. Отдадите, когда сможете.

— Если смогу, — возразила я. — А если не смогу?

— Будем надеяться на «когда». Я, конечно, не Абрамович, но и не совсем уж бедный рыцарь. Так что не угрызайтесь совестью, что заберете у меня последнее. Тем более я не женат, ущерба никому не будет. Насчет жилья… Есть там одна бабушка знакомая, я к ней отдыхать езжу почти каждый год. Позвоню, она вас пустит в пристроечку, а вы ей помогать по хозяйству будете.

— Так она пристроечку, надо думать, отдыхающим сдает?

— Нет, там у нее склад барахла. Подумаешь, расчистите себе уголок. Все лучше, чем в парке на скамейке.

— А не побоится? За барахло?

— Не думаю. Вот насчет документов — это да, это серьезно. Вам даже никакую временную справку в милиции дать не могут, поскольку доподлинно неизвестно, кто вы. А без паспорта билет на поезд не продадут.

— И что?

— Ну есть два варианта. Во-первых, ехать на перекладных — на электричках, на автобусах. Но это долго, тяжело и опасно. Даже для обычного человека, с документами. Тем более вам после такой травмы это просто не по силам будет. Второй вариант — ехать по стеклянному билету. Знаете, что это?

— Выставить проводнику бутылку? — надо же, какие я, оказывается, вещи помню! Чрезвычайно полезные!

— В принципе верно, хотя одной бутылкой давно уже не отделаешься. Впрочем, это тоже проблематично. Слишком далеко. Почти двое суток ехать. За это время наверняка появятся какие-нибудь ревизоры, а вам рисковать никак нельзя. Знаете, что сделаем? — Андрей пересел ко мне поближе и зашептал с самым заговорщицким видом: — В самом билете пишут только фамилию и инициалы. На входе в поезд паспорта давно не проверяют, особенно когда народ валом лезет, не до того, билеты и те не всегда успевают просмотреть. Я возьму билет по своему паспорту, там будет написано «Ткаченко А.В.». И вам останется только молиться, чтобы никто не захотел взглянуть на ваш паспорт.

— А если все-таки захотят?

— Ну, тогда покажете справку из больницы. Дадут же вам какую-нибудь бумажку при выписке. Вы тут числитесь как гражданка Слободина М.С. А мы уговорим врача написать в справке «Ткаченко А.В.». Думаю, он поймет и возражать не будет. Если что, скажете, что паспорт погиб в катастрофе и что вы едете по месту прописки, дабы его восстановить. И вообще, главное — не привлекать к себе внимания.

Андрей так загорелся своей идеей, что наклонился ко мне совсем близко. Похоже, ему было абсолютно все равно, как я выгляжу. Во всяком случае, признаков тщательно скрываемого отвращения не наблюдалось. Мне показалось, что я давно его знаю. Или когда человека спасают от смерти, какие-то близкие отношения устанавливаются сами собой?

— Хорошо сказано — не привлекать к себе внимания! — хмыкнула я. — Не заметить меня — это как у Крылова: «Слона-то я и не приметил». Как бы мне себя оформить, чтобы не очень в глаза бросаться?

— Ну… — задумался Андрей. — Во-первых, парик с челкой. Длинноволосый. Сразу прикроет и лоб, и уши. Свитер с высоким воротником. Темные очки. Ну, не солнечные, это зимой как раз странно выглядит, просто затемненные.

— Если не считать расходов, то прекрасно. А вот что с остальным делать? Нос, скулы, губы… Жаль, что у нас женщины не носят паранджу. Я бы ее надела, а сверху очки. Красота! А так… Хоть маску спецназовскую надевай.

— Люди пугаться будут.

— Вот как раз без маски и будут пугаться. — Я не смогла удержаться от смеха, представив себя в пятнистом шлеме, а сверху — паранджа и темные очки.

— Знаешь, мне кажется, очень редкие люди могут в такой ситуации смеяться над своей бедой, — задумчиво сказал Андрей. — Ты меня просто удивляешь.

— Да ладно тебе, — так же легко перешла на «ты» я. — Я свое уже отплакала. Это непродуктивно. Может, еще не раз придется плакать, чего заранее организм обезвоживать.

Он посмотрел на меня едва ли ни с восхищением. Мы поговорили еще минут десять, Андрей хотел сразу же пойти к лечащему врачу, но, уже попрощавшись со мной, вдруг вернулся.

— Слушай, я думаю, тебе по-любому надо уехать. И как можно быстрее. Даже если ты там ничего и не вспомнишь. Даже если ты вообще из Воркуты или Гвинеи-Бисау.

— Почему? — удивилась я.

— Марин, ты извини, но ведь тебя же почему-то хотели убить. И, считай, почти убили. А если узнают, что все-таки нет?

Голову тяжело сдавило, в ушах зазвенело.

— Да, пожалуй, ты прав, — прошептала я.

* * *

«Я свое уже отплакала. Это непродуктивно».

Пожалуй, только одна женщина из тех, кого он знал, могла сказать что-то подобное.

Зайдя в палату и обнаружив на койке у окна нечто напоминающее персонаж фильма ужасов или экспонат криминалистического музея, Андрей оторопел. Как ему только удалось не выдать себя? Кошмар, лихорадочно думал он, стараясь глядеть куда-нибудь в сторону. Это даже хуже, чем я думал. Надо срочно какую-нибудь тему для разговора придумать. Высидеть минут пятнадцать и уйти. И все. Мама права. Герой из меня никакой. Да, жалко, но не более того. Что делать, я не из тех, кто милосердно ухаживает по сорок лет за лежачим сумасшедшим. Такой уж вот я… спринтер. Один рывок, не более того.

Но вот она заговорила, и что-то волшебным образом переменилось. Было в ее словах нечто, от чего у Андрея мурашки по спине побежали. Он-то думал, что сидит эта самая Марина тут и плачет с утра до вечера. Может, даже о самоубийстве думает. А она хоть и стесняется своего уродства, кажется, держится молодцом. И как ей удается? Он бы на ее месте… Похоже, ее и утешать не надо.

Он задумался о том, как помочь ей уехать в Сочи, и вдруг поймал себя на мысли о том, что после того, как первый шок прошел, перестал обращать внимание на ее лицо. Ну, почти перестал. Во всяком случае, смотрел на нее спокойно и не передергивался внутренне, холодея животом.

А еще вот что было странно. Особо общительным Андрея вряд ли кто-то назвал бы, и, хотя ему ни разу не приходилось мучительно выдавливать из себя фразы в разговоре с малознакомым собеседником, определенный барьер между ним и новым знакомым оставался надолго. Бывало, что так и не исчезал, даже через много лет. А вот с этой девушкой он исчез буквально через несколько минут.

* * *

День шел за днем. Жизнь казалась похожей на слегка остывший чай. Вроде горячий, крепкий, ароматный, но… Всего-то на градус ниже нужного — и уже не то. Не бодрит и не согревает. Просто напиток, а никак не удовольствие.

Или так и должно быть? Откуда ему знать?

Но что-то Денису подсказывало: нет, не должно.

Все в Инне его раздражало. Буквально все. Он в конце концов перестал притворяться перед самим собой. Все, что ему раньше в ней так нравилось, теперь вызывало оскомину. И слова сестры о том, что Инна насквозь фальшивая, не шли из головы. А еще назойливым комаром крутились слова из песни: «Час да по часу». Что там дальше, Денис не помнил, но и этого вполне хватало, поскольку обрисовывало его жизнь полно и лаконично. Час да по часу. Утро — и вечер. И новый день. Чтобы снова час да по часу. А еще — капля за каплей, вот и накапал целый бассейн. Все в строку попало. И компьютер, в который Инна влезала без спросу, и поездки в «Ленту», и ужимки эти ее противные, откуда только взялись. Да мало ли еще что!

Он нанял для нее водителя, флегматичного краснолицего мужичка-боровичка по имени Олег, страстью которого были электронные игрушки. Навороченная версия «Тетриса» всегда была при нем, и, едва только выдавалась свободная минутка, Олег начинал азартно жать на кнопочки. Впрочем, через неделю Инна настояла на том, чтобы водитель безвылазно находился у себя дома и ждал ее звонка — на тот случай, если ей вдруг понадобится куда-нибудь поехать. Благо что Олег жил от них через два дома.

— Посуди сам, — сказала она Денису, — а вдруг мне вообще никуда не понадобится? Он что, целый день будет в машине под окном сидеть? Ладно бы у нас дом был с отдельной комнатой для прислуги.

— Ага, это раньше называлось «людская», — усмехнулся Денис.

— Ну да. — Инна то ли не поняла юмора, то ли сделала вид, что не поняла. — Так вот, если бы у нас был дом — тогда другое дело. А так что? Я не хочу, чтобы Олег постоянно находился в моей квартире. Хватит мне этой дуры Любы.

Любой звали приходящую домработницу, двадцатилетнюю дочку одной из банковских сотрудниц. Девушку эту Денис знал давно, поскольку ее маму, Веронику Сергеевну, в банк рекомендовала его родительница — они были подругами. Люба, поздний ребенок, родилась дауненком, школу закончила вспомогательную, однако была очень работящей, честной и болезненно аккуратной. Денис жалел и ее, и Веронику Сергеевну, поэтому сам предложил, чтобы Люба поработала у них с Инной. Люба приходила три раза в неделю, наводила чистоту, стирала и гладила белье. За продуктами Инна по-прежнему ходила сама и готовила тоже сама, хотя Денис предпочел бы Любину стряпню. Он даже намекнул осторожно, что Люба очень хорошо готовит, но Инна от злости чуть не лопнула. Впрочем, девушку она и так невзлюбила, хотя та была тихая и безответная.

— Ну чем тебе Люба-то не угодила? — вздохнул Денис. — Несчастная девчонка, ее пожалеть бы.

— У нас что, богадельня? Не нравится она мне, вот и все. Пойми ты, я не люблю даунов. Мне тяжело находиться с ними рядом и чувствовать себя нормальной.

— Может, нам все-таки купить дом? — рассердился Денис. — Я предлагал, ты не захотела. Продадим обе наши квартиры, добавим и купим. Вон в Озерках сколько коттеджей строят, можно даже рядом с родителями подыскать. Там уж тебе прислуга никак мешать не будет.

Инна неопределенно пожала плечами.

Какое-то время Дениса хватало на то, чтобы держать себя в руках. В рамках, так сказать, приличий. А потом приехала Вера.

Она позвонила ему на сотовый и сказала, что прилетела на три дня. Что-то вроде командировки. И из этих трех два уже прошли. Денис расстроился так, словно у него отняли что-то принадлежащее лично ему. «Извини, — вздохнула Вера. — У меня была на то причина».

Они встретились у Казанского собора. Верины длинные волосы в закатном солнце отливали золотом, как черная парча. Мягкое черное пальто с широким поясом подчеркивало ее стройную фигуру. Она выглядела настолько элегантной и утонченной, — словно с другой планеты! — что у Дениса, привыкшего видеть ее в джинсах и куртке, захватило дух.

Он вспомнил, что один его знакомый открыл фирму, которая за известную плату обеспечивала алиби для неверных супругов. Возможно, стоило бы ему позвонить?

Вот тебе и бабушка рядышком с дедушкой! Как там про черного кобеля говорят? А еще про ворону, которая зарекалась жрать что-то там чрезвычайно аппетитное.

Они перешли Невский и пошли по направлению к Адмиралтейству.

— Может, в «Лягушатник»? — спросила Вера.

— Спохватилась! — усмехнулся Денис. — Нет больше «Лягушатника». Прощай, молодость! А жаль. Я так эту кафешку любил. Особенно зеленые бархатные диваны. Вот тут, за углом есть обычная мороженица. Зайдем?

— С удовольствием, — улыбнулась Вера. — Во Франции нет такого омерзительно жирного пломбира, как у нас. Кажется, я по нему соскучилась.

— Только по пломбиру? — вполне невинно уточнил Денис, надеясь все же, что не выглядит слишком уж взволнованным дураком-старшеклассником, который впервые пригласил девочку на свидание.

Вера не ответила, только взглянула искоса. Ей, судя по всему, эта подростковая игра тоже нравилась.

Они зашли в кафе, сели за столик. Заказали мороженое и шампанское.

— Ты же за рулем, — испугалась Вера.

— He-а. Хочешь верь, хочешь нет, но мне нравится иногда ездить в метро. Если не в час пик, конечно. Особенно на эскалаторе. Раньше, лет в семнадцать-двадцать, у меня была любимая игра. Стоишь на эскалаторе и разглядываешь людей, едущих навстречу. Лица скучающие, кто куда смотрит. И вдруг — глаза в глаза. Какие-то секунды — и все, мы больше не увидимся. Я все думал, кто он, мой случайный визави? Мог сочинить о нем целый роман. И не обязательно это была симпатичная девушка. Усталый мужчина, ребенок, старик — неважно. А сейчас я заметил, что люди избегают смотреть друг другу в глаза. Даже вот так, мимолетно. — Заметив легкую Верину улыбку, Денис смутился. — А где твоя Марго?

— В Париже осталась. В собачьей гостинице.

— Так что у тебя здесь за дела?

Денис случайно задел Верину руку и почувствовал, как сердце зашлось в диком танце.

— «И не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами», — усмехнулась Вера, но руку не убрала. — А дела по работе. Тебе это неинтересно будет. Лучше расскажи, как ты? Наследника не ждете?

— Нет.

— А хочешь?

— Хочу, конечно. Толстого, лысого, щекастого. Как у сестры.

— Так за чем дело стало?

Денис только плечами пожал. Кто его знает, за чем. Всего-то три месяца женаты. Только вот теперь он уже не был так уверен, что хочет ребенка от Инны.

Не распускай сопли, баран, приказал он себе. Ты сейчас дойдешь до того, что сделаешь ей предложение. Руки, сердца и материальной наличности. Хотя вполне будет достаточно другой части организма.

Они пили вино, ели омерзительно жирный пломбир с орехами, разговаривали и оба прекрасно понимали, чем вечер кончится. Наверно, если бы они взялись за руки, а свободными руками прикоснулись к клеммам вольтметра, его точно зашкалило бы.

— Может, к тебе поедем? — спросил Денис. Хотел, чтобы вышло небрежно, уверенно, а голос предательски дрогнул.

— У меня же мама, — покачала головой Вера.

— Ну… Тогда ко мне.

— То есть?

— Мы у Инны живем. А я новую квартиру купил, ее уже почти закончили отделывать, только еще не обставили до конца.

— Не боишься?

— Да там меня никто не знает. На этаже всего один сосед, но он еще не въехал.

Сказав это, Денис тут же понял, что Вера имела в виду совсем другое. Даже язык прикусил от досады, таким идиотом себя почувствовал. И разозлился: вот еще, бояться!

Вера вышла в туалет, и он позвонил домой. Озабоченно честным голосом известил Инну, что срочно уезжает в Москву. Даже домой не успеет заехать. Поезд через час. А завтра самолетом обратно. «Угу, — без всякой печали в голосе отозвалась жена. — Поосторожнее там». И отключилась.

* * *

— С ума сойти! Уже светает. — Нагнувшись, Вера нашарила на полу рядом с диваном часы. — Пять минут восьмого. А в три у меня самолет. Надо еще домой за вещами заехать.

— А я тебя не отпущу.

Денис положил голову ей на живот, закрыл глаза и сжал кулаки. Так он еще в детстве делал, когда бабушка пыталась увести его домой со двора. Расставлял пошире ноги, зажмуривался крепко и кулаки сжимал. Если хотите, можете тащить.

Вера засмеялась было, но тут же умолкла. Поняла, что не шутит.

— Денис, я не могу остаться, — тихо сказала, почти шепотом.

— Почему? Из-за работы? Плюнь ты на нее!

— Не могу. И плюнуть не могу, и… И не только из-за работы.

— Вера! — Денис так крепко сжал ее руки, что она жалобно ойкнула. — Извини. Я, как последний осел, один раз тебя уже отпустил. И даже не понял, что натворил. Я вообще ничего не понимал, что делаю. Думал одно, делал другое, а получалось вообще непонятно что. Нет, даже не так. Я все время что-то придумывал, в чем-то себя убеждал. И верил в это. И… Слушай, я совсем запутался. Я только знаю, что люблю тебя. Вот и все. И давно уже. Только раньше не мог этого понять. Или не хотел.

— А как же?..

— Инна? Видишь ли, бывают в жизни такие вещи, за которые всю жизнь потом бывает стыдно. Не потому что сделал что-то плохое, нет. Вот когда тебя нагло обманывают, как последнего лоха разводят, тебе же стыдно, что так глупо попался? А когда сам себя развел… Мне вдруг показалось, что она — моя половина. Я сейчас только понимаю, что искал женщину, похожую на тебя.

— А она похожа на меня? — удивилась Вера.

— Нет. Совсем не похожа. Ни внешне, ни внутренне. Вернее, было что-то такое. Наверно, на это я и клюнул. Сейчас этого уже нет. А тогда… Вдруг показалось, что если я ее потеряю, то и жить на свете просто незачем.

Он рассказал, как сидел всю ночь под дождем на скамейке у дома Инны, как она привела его к себе, как ухаживала за ним, простуженным. Вера внимательно слушала, накручивая на палец прядь волос.

— Когда я тебя в Париже увидел… Это просто как цепная реакция была. Одно за другое, другое за третье. Все меня в ней стало раздражать. Только я все равно не мог понять, что все дело в тебе. И даже вчера вечером…

— Что вчера вечером? — Вера руками приподняла его голову и посмотрела прямо в глаза.

— Я не думал, что это так серьезно. Я тебя хотел, не знаю, как маньяк какой-то. Но не думал, что не смогу тебя отпустить. Верочка, милая, не уезжай. Пожалуйста. Я не смогу без тебя.

Вера молчала. Денис видел, что она с большим трудом сдерживает слезы, и все внутри него разрывалось от боли, от отчаяния, от какой-то странно мучительной нежности, заставляющей руки дрожать, делающей голос хриплым и непослушным.

— День, я улечу сегодня. — Вера встала, подняла с пола брошенное полотенце и завернулась в него. — Подожди, не говори ничего. — Она жестом остановила его, видя, что он собирается возражать. — Я же сказала, дело не только в работе, хотя и это достаточно серьезно.

— У тебя… есть кто-то? — Голос предательски перехватило.

— Я же говорила, никого нет. Просто… — Вера присела на краешек дивана рядом с Денисом, провела рукой по его волосам. — Давай договоримся так. Через год кончается мой контракт. Продлевать его я не буду. Если к тому времени ты не передумаешь…

— Год? — ошарашенно переспросил Денис. — Да это же все равно что сто лет. Я не представляю, как день без тебя проживу.

— Ну жил же ты без меня.

— Вера! Неужели тебе все равно?

— Я привыкла.

— Ты так спокойно об этом говоришь?

— Спокойно? — Как ни старалась Вера удержать слезы, все-таки не смогла. Трогательно, по-детски, вытерла ладонью, всхлипнула. — Я с ума сходила в этом чертовом Париже. На стенки лезла. Я ведь и уехала только потому, что понимала: ничего у нас с тобой не выйдет. Думала — с глаз долой. Ты не знаешь, как я тебя любила. И сейчас люблю. Только…

— Только что?

— Только теперь я могу терпеть и ждать. И если окажется, что тебе опять все почудилось, что ты опять все это выдумал…

— Вера!

— Подожди, дай я договорю. Если окажется, что все это у тебя так — вспыхнуло и погасло, я все это переживу. Но только в том случае, если буду далеко отсюда. Если смогу работать целыми днями, чтобы только о себе не думать. О тебе. А вот если я все брошу, если ты все бросишь, разведешься со своей Инной, женишься на мне или не женишься — неважно. Но если вдруг ты поймешь, что сделал очередную ошибку… Нет, этого я не хочу, Денис, пойми ты меня. И не держи. Если ты действительно меня любишь, то подождешь этот год. И все спокойно для себя решишь. Только, пожалуйста, не решай ничего сейчас, сгоряча.

— Ты всегда была странной. — Как ни больно было Денису, он понимал, что Вера права. — Другая бы сказала: если ты меня любишь, то немедленно разведись с женой или хотя бы придумай себе импотенцию.

— Опять «придумай»? — горько усмехнулась Вера. — Ты, наверно, всю жизнь во что-то играешь. Вот этого я и боюсь. А как ты будешь с женой разбираться — тебе виднее. Я прошу только не решать ничего на бешеную голову. Развестись-то недолго, главное, не пожалеть потом. Понимаешь, не хочу, чтобы ты меня винил, если ошибешься. Может, время пройдет, у вас все наладится, ребенок родится. И еще тридцать раз Богу спасибо скажешь, что не поторопился.

— И тебе все равно, буду я с ней спать или нет? — удивился Денис. Он-то Веру с другим мужчиной никак не мог себе представить, от одной подобной мысли в животе противно холодело.

— Я просто об этом не думаю. В конце концов, сама по себе физическая близость мало что значит.

— Ага, «главное — не изменять в душе»? — с сарказмом спросил он.

— Нет, это уж совсем пошло, — поморщилась Вера. — В конце концов, решай сам. Время покажет.

Подобрав свои вещи, она ушла в ванную. Денис закурил и уставился в потолок, закинув руку за голову.

Подумав, он решил, что поедет провожать Веру в аэропорт. И плевать, что кто-то может его там увидеть. Пусть все идет так, как тому должно быть.

* * *

— Зря ты со мной поехал.

Они пили кофе в маленьком баре, и, когда подошли к стойке, регистрация уже была в самом разгаре. Очередь причудливо изгибалась и от этого казалась еще больше.

— Почему зря? — слегка обиделся Денис.

— Увидит тебя кто-нибудь, жене доложит.

— Ну и пусть, — дернул плечом Денис. — Если ты категорически против, я не уйду от нее немедленно. Но если она уйдет сама, я не виноват.

Вера усмехнулась, подвинула ногой лежащую на полу сумку, переложила ноутбук в левую руку, а правой стряхнула с подбородка Дениса прилипшую крошку пирожного. И тут же отдернула руку.

— Знаешь, мне все время кажется, кто-то за нами наблюдает.

— А, так это нечистая совесть, — засмеялся Денис и успел-таки поймать ее за руку, но Вера вырвалась.

— Я серьезно.

Денис оглянулся, посмотрел по сторонам.

— Даже если и так. Я же сказал: пусть.

— Мне бы не хотелось.

— У тебя есть на то особые причины? — посерьезнел Денис.

Вера замялась.

— Похоже, ты боишься не за меня, а за себя? Боишься, что кто-то увидит тебя со мной?

— Денис? Я не ошибся?

Он оглянулся и увидел Геннадия Петровича Печатникова, известного хирурга-пластика. С ним Дениса познакомила Инна. Печатников был давним другом ее отца. Жизнерадостный вислощекий толстяк приветливо пыхтел и с любопытством поглядывал на Веру.

— Здравствуйте, Геннадий Петрович, — кивнул Денис. — Не ошиблись.

— А ты как здесь? В Париж намылился?

— Да нет, провожаю нашу сотрудницу. Она в Париже по контракту работает. Мы с их банком всякие дела ведем. А вы?

— А я на семинар. Буду с докладом выступать. По новым методам липосакции и прочей беды. Вам, девушка, к счастью, это пока ни к чему, а то бы я вас пригласил.

Вера вежливо улыбнулась.

— Кстати, ты уж извини, дорогой, не смог быть на вашей свадьбе. Высвистали в Вену одну старушку проконсультировать. От таких предложений не отказываются.

— А там что, своих пластиков не хватает? — простодушно удивился Денис.

— Обижаешь, дорогой. Печатников — это вам не фиг собачий! Кстати, девушка, если что — всегда пожалуйста. Вот вам визиточка. — Он протянул Вере визитную карточку. — Да, Денис, а как Инка-то? Бэбика еще не ждете? Слушай, ведь она ко мне так и не пришла родинку показать. А я завозился и забыл позвонить. Впрочем, анализ чистый был, если зажило нормально, то и ладно.

Они с Инной пришли к Печатникову где-то недели через две после знакомства. Инна хотела познакомить Дениса с «единственным близким человеком» — так она его отрекомендовала. А заодно показать давно беспокоившую родинку. Тогда хирург отправил ее к онкологу, и вопрос об удалении отпал в полуфинале. Поэтому Денис так и удивился, узнав, что родинку все-таки убрали. Он спросил об этом, Печатников удивленно оттопырил губу:

— Да ты знаешь, оставить было, пожалуй, опаснее. Она разве тебе не сказала?

— Я как раз тогда уезжал.

— Все нормально, не переживай. Лучше вот с девушкой меня познакомь. Все-таки вместе полетим, веселее будет. Вы ведь бывали уже в Париже? Да? Расскажете тогда, куда лучше пойти.

Денис старался скрыть досаду. Теперь ведь и не поцелуешь ее на прощание. Даже если Печатников за ними и наблюдал, — не зря же Вере показалось! — все равно, не стоит так явно лезть на рожон. Мало того, он понял вдруг, что начинает ревновать Веру к этому старому толстому бабнику. Инна говорила, что Печатников хоть и перевалил на седьмой десяток, но по-прежнему, как и в молодые годы, не пропускает ни одной смазливой мордашки. Самое удивительное, что при абсолютно непрезентабельной внешности Геннадий Петрович пользовался успехом не хуже иного молодого. Море обаяния плюс деньги и очень нужная специальность. Печатников недавно развелся с третьей женой, моложе его на двадцать пять лет, и теперь снова находился в свободном поиске.

Дождавшись, когда самолет взлетит, Денис отправился к стоянке такси. Ехать домой, к Инне, не хотелось. Поэтому он отправился к сестре и просидел там до позднего вечера, тиская пухлого лысого Ваньку, который радостно пускал слюни ему на пиджак. Ника с Гошей ревниво пытались обратить на себя его внимание, демонстрируя то новую куклу, то коробку с солдатиками, но Ванька был вне конкуренции.

Если б он не был таким кретином, у них с Верой уже вполне мог бы быть такой же!

Когда Денис вернулся домой, Инна уже спала.

— Это ты? — пробормотала она сквозь сон. — Как съездил?

— Нормально, — ответил Денис и пошел спать на диван в гостиной.

* * *

Накануне того дня, когда Марину должны были выписать из больницы, Андрей позвонил Кречетову. С врачом удалось договориться без труда, «выписной эпикриз» на имя Ткаченко А. В. уже был готов и лежал у Андрея в кармане. Одежду и все необходимое, как и билет до Сочи, он купил. И все же не мешало бы на всякий пожарный случай поставить в известность следствие.

Кречетову Андрей время от времени позванивал, чтобы узнать, как продвигаются дела. После того как первое взаимное раздражение ушло, они беседовали уже не столько официально, сколько по-приятельски.

— Володь, тут такое дело, — запинаясь, начал Андрей.

— Если дело, то приезжай, — предложил Кречетов.

От больницы до отделения было рукой подать, через пятнадцать минут Андрей уже входил в кабинет. Кречетов, все в том же сером свитере, все так же жевал огромный бутерброд, на этот раз с сыром, роняя крошки на бумаги.

Для начала Андрей традиционно поинтересовался ходом следствия.

— Ноль подвижек, — выпятил губу старлей. — Глухарь. Нарыли только, что той ночью, ближе к утру, часу так в начале пятого, на съезде с дороги в заказник стояла светлая иномарка. Мужичок один ехал мимо и заметил. Оттуда можно было пешком дойти до той горушки. Ну и что? Может, это к делу вообще никакого отношения не имеет. Разве что барышни твоей в это время на дороге точно не было, иначе он заметил бы. А может, и не заметил, кто его знает. Понимаешь, абсолютно не за что зацепиться. Ну, кому там выгодно, например. Приблизительно то же самое, что искать убийцу неопознанного трупа. И следов никаких. Подумаешь, чьи-то волосы. Хотя висели они на кусте примерно со времени убийства. То есть не убийства. Ну, ты понял. Плюс-минус пару дней. Тоже может быть совпадение. Волосы женские. Если не ее, то, может, убийцы. То есть покушательницы. Или покусительницы? Как правильно? — (Андрей пожал плечами.) — Кстати, гражданин журналист, тут мне одна птичка насвистела, что ты, возможно, маньяк-извращенец. Или шантажист. Или еще что-нибудь страшное.

— Чего? — изумился Андрей.

— Да ладно, не бери в голову, ерунда. Просто медсестра из больницы очень удивляется, что ты проявляешь интерес к предположительной мадам Слободиной. А правда, чего это вдруг? У вас что, любовь-морковь? Или ты все-таки вынашиваешь статью?

— Очень смешно!

— Ага, ты не просто законопослушный гражданин, а еще и благотворительная организация?

— Очень смешно! — повторил, насупившись, Андрей. — Я понимаю, что для некоторых это дико, но…

— Ладно, брось. Лучше скажи, что тебе на самом деле надо. Спросить о ходе следствия ты мог и по телефону. Кстати, ты в курсе, что, информируя тебя, я совершаю должностное преступление?

— Скажите пожалуйста! Ладно, слушай, преступник!

Андрей изложил Кречетову свой план. Тот внимательно слушал, откинувшись на спинку стула, и барабанил пальцами по краю стола.

— Идея неплохая, — изрек он, когда Андрей закончил. — Только вот официально я ничем помочь не могу, сам понимаешь. Билет в кармане — еще не повод для официальной идентификации личности. А без этого не может быть никаких документов, справок или еще чего-нибудь подобного. Если очень уж извернуться и выпрыгнуть из-под себя, дойти до губернатора, то можно как-нибудь пристроить ее в интернат для хроников. Все-таки травмы, потеря памяти.

— Она не согласится. Ты бы согласился?

— Мне трудно представить себя в подобной ситуации. Ладно, пусть едет. — Кречетов задумался. — Значит, так. Запиши для нее мои координаты. Если вдруг ее поймают без паспорта по пути, пусть свяжутся со мной, что-нибудь наболтаю. Ты с бабкой уже разговаривал? Ну, у которой она жить будет?

— Да. Она ее встретит на вокзале.

— Запиши для меня ее адрес и телефон. На всякий случай. Да, вот еще что. — Кречетов достал из кармана записную книжку, полистал и начал писать что-то на клочке бумаги. — Это телефон одного моего знакомого. Он живет в Сочи, вернее, в Адлере, в общем, в тех краях. Очень толковый адвокат по семейным делам. Если она вспомнит что-то дельное, пусть с ним свяжется. Сошлется на меня. Возможно, у него получится что-то для нее сделать.

— Спасибо, Володя. — Андрей почувствовал, как в горле скатался комок. — Честно говоря, не ожидал.

— Брось! — буркнул Кречетов. — На вот. — Не глядя на Андрея, он сунул ему в руку две смятые сотенные бумажки. — Больше нету, к сожалению. Отдай ей — пригодится.

* * *

Мое черное драповое пальто Андрей без всякого сожаления выбросил. Да и всю остальную одежду тоже. За время, проведенное в больнице, я, похоже, здорово похудела, так что вещи болтались на мне, как на вешалке. Правда, и новые тоже сидели не самым лучшим образом. Покупал их Андрей на глазок, и, как он сказал, опыта в этом непростом деле у него никакого. Его бывшая жена всегда все выбирала себе сама. Я расстроилась, что покупки влетели ему в копеечку, но он беззаботно махнул рукой. После приобретения квартиры и машины денег осталось еще достаточно, сказал он. Планировалось потратить их на ремонт и обстановку, но когда это еще будет, дом сдадут не раньше конца года. Подкопит еще. На худой конец, кредит возьмет.

Билет Андрей купил прямо на день выписки, чтобы мне не пришлось ждать неизвестно где. Конечно, я мог бы отвезти тебя к себе домой, сказал он, но это не лучший вариант. Родители-то возражать не стали бы, но вот тебе самой каково было бы?

Утром он пришел в палату с большой сумкой. Соседки уже устали смотреть на него как на экзотическое насекомое и перестали обращать внимание. Правда, на сумку все же взглянули с любопытством: что это он там еще притащил такое?

— Ты уж извини, я в этом плохо понимаю. Особенно в белье. Просто попросил продавщицу подобрать на твой размер.

— Спасибо. — Я почувствовала, что краснею. — Честно говоря, мне так неудобно.

— Неудобно спать на потолке — одеяло сползает, — избито пошутил Андрей. — Я выйду, а ты одевайся.

Он вышел на лестницу покурить, а когда вернулся, я уже сидела на кровати полностью одетая и аккуратно складывала больничную пижаму. Серая шерстяная юбка была мне широковата в талии, да и голубой свитер с высоким воротом сидел мешковато.

— Похоже, с размером немного ошиблись, — констатировал Андрей. — Или девушка просто пошутила. А сапоги как?

— Вот как раз сапоги вполне нормально, — кивнула я, умолчав, что все остальное — просто хуже некуда.

— Ничего, летнее купишь себе сама. Так, теперь парик.

Минут через сорок я выглядела уже почти прилично. Если, конечно, сравнивать с первоначальным вариантом. Длинная каштановая челка скрыла изуродованный лоб, волнистые пряди до плеч — уши. Шея и частично подбородок утонули в вороте свитера. Элегантные затемненные очки спрятали глаза. Те шрамы, которые не удалось замаскировать, я замазала тоном, чтобы не так сильно бросались в глаза. Только с носом ничего не выходило.

— Придумал! Сейчас мы его тебе пластырем заклеим. Получится, что ты после пластической операции. Жаль, что шляпы нет с вуалькой.

— Ничего не жаль, — возразила я, разглядывая свое отражение в зеркале. — Это очень внимание привлекает. Прямо как паранджа.

Две полоски пластыря действительно исправили положение. Провалившаяся переносица теперь уже не так сильно выделялась.

— Ну вот, теперь можно и идти, — пристально оглядев меня, заключил Андрей, подавая мне черную стеганую куртку с капюшоном, тоже слишком просторную.

До поезда оставалось еще три часа, и мы зашли в маленькое подвальное кафе. На улице я чувствовала себя неловко, казалось, что все смотрят только на меня, но в кафе народу было мало, в зале царил полумрак, поэтому я вздохнула с облегчением и даже сняла очки.

Андрей заказал рыбную солянку и жаркое в горшочках. Мясо пахло умопомрачительно, но оказалось страшно жестким, мне — с моими пеньками вместо зубов — было просто с ним не справиться. Тогда Андрей попросил принести пюре с биточками. Я воткнула в котлету вилку, и…

… «Прекрати, пожалуйста. Думаешь, я ничего не вижу? Что за поросенок! Если не наелась, возьми еще, только не свинячь!..»

Странно, я слышала голос, как наяву, но вот лицо говорившей женщины — мамы? — словно ускользало. Клеенка в белую и голубую клетку, тарелка с красной каймой, на ней остатки картофельного пюре и подливки.

Андрей посмотрел на меня вопросительно.

— Знаешь, что-то вот такое смутное вдруг всплыло. — Я попыталась улыбнуться. — Кажется, я очень любила пюре с котлетами. Кто-то их так вкусно готовил, что я всегда просила добавки. И даже иногда тарелку вылизывала. Когда никто не видел.

— Вот видишь, — обрадовался Андрей. — Лиха беда начало. Все вспомнишь.

Доев, он заказал кофе и пододвинул стул ко мне поближе.

— Значит, слушай. Там в сумке еще кое-какая ерунда, ну там смена белья, тапки, мыло, щетка зубная. Потом посмотришь. Да, продукты на дорогу. Думаю, должно хватить. Вот тут деньги. — Андрей положил на стол маленький кошелек.

— Да не надо. — Я пробовала отказаться, но Андрей даже не стал меня слушать.

— Билет у меня, я сам проводнику отдам. А еще смотри. Вот тут телефон старшего лейтенанта Кречетова. Если что-то по дороге случится, попроси позвонить ему. Ну, мало ли, задержат без документов или еще что. Это мои телефоны — домашний, рабочий и сотовый. Приедешь — сразу позвони. Хотя нет, не стоит бабу Глашу в расход вводить. Сам позвоню. Вот это, — Андрей положил на стол следующий листочек, — телефон адвоката. На тот случай, если вспомнишь что-то дельное. То, что можно использовать в суде. Сошлешься на Кречетова. — Тут Андрей немного поколебался, но все же положил перед Мариной последний листок. — А это твой телефон и адрес. Ты там прописана. Ну, у своего мужа. Бывшего, — поймав мой удивленный взгляд, уточнил: — Бывшего мужа Марины Слободиной. Тоже на всякий случай. Бабу Глашу не бойся, она добрая. И учти, ты ей ничего не должна. Будешь ей по дому помогать, а она тебя будет кормить. Работы там прилично, дом большой, три комнаты сдает, в двух сама живет. Но на голову себе сесть все-таки не позволяй. Она у тебя, голова то есть, пока слабовата. Если вдруг что-то серьезное стрясется, звони.

— Спасибо, Андрюша. — Я наклонила голову, глаза затуманило, на скатерть капнула слезинка. — Не знаю, как тебя и благодарить.

— Ну вот еще! — рассердился Андрей. — Прекрати, пожалуйста. Макияж испортишь! И давай-ка потихоньку в сторону вокзала передвигаться.

Когда мы приехали на Московский вокзал, адлерский поезд как раз подали под посадку. В плацкартные вагоны народ валил валом, у купейных было посвободнее: билет стоил почти столько же, сколько и на самолет.

— В купе? — удивилась я. — Да ты с ума сошел! Зачем?

— А ты хотела, чтоб на тебя двое суток таращился весь вагон плюс проходящие в ресторан?

Андрей втолкнул меня в тамбур и отвел в сторону проводницу, разбитную тетку лет пятидесяти с клочками обесцвеченной пакли на голове. Я заметила, как он сунул в карман ее пальто купюру и попросил присмотреть за мной.

— Она после аварии, ей может плохо стать, — услышала я. — Ну, и чтобы не обижал никто.

— Не боись, кавалер! — подмигнула ему проводница. — Не обидим. Эй, молодежь, — зычно гаркнула она, отворачиваясь от Андрея, — куда прем? От народ, один едет, десять провожают. Девчонки, фотомодели, проходите, не висните в дверях, вагон опрокинете.

Андрей донес мою сумку до купе и стал прощаться. Мне показалось, что даже в щечку хотел поцеловать, но не решился, пожал руку.

— Все будет хорошо, — пообещал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Я согласно кивнула. В лучшее хотелось верить, но особой уверенности не было.

* * *

Когда поезд тронулся, мне стало так страшно, как еще никогда в жизни. Впрочем, разве можно назвать жизнью два с небольшим месяца, прошедшие с того момента, как я открыла глаза и обнаружила себя в больничной палате — изуродованную и потерявшую память. Даже когда увидела себя в зеркале — даже тогда было не так.

Куда она едет, почему-то в третьем лице подумала я о себе. Что ее ждет впереди?

Да и с Андреем расставаться было жаль. Хотя…

Нет, так будет лучше. Еще немного — и я влюбилась бы в него насмерть. В такого самого обыкновенного, не слишком красивого, не слишком молодого. Похожего на плюшевого мишку. В общем, самого замечательного. Впрочем, чего там «еще немного». Чего себя-то обманывать! Влюбилась, да еще как. Как глупая девчонка. Как же, ведь он меня спас, ведь это по жанру так положено. Где это видано, чтобы благодарная женщина не влюбилась в своего спасителя.

Да-а… Мне теперь как раз только и влюбляться. Квазимодина несчастная. Квазиморда! А Андрей — просто хороший, добрый человек. Но никак не псих. И нечего о нем думать. Думать надо о том, как приспособиться к новой реальности. А не о том, что могло бы быть, если бы… Если бы у бабушки была бородушка, то… был бы дедушка. Еще не хватало только о доброй фее помечтать с волшебной палочкой. Крекс-пекс-фекс — и пожалуйста, вот вам, девушка, все гигабайты потерянной памяти. И новая очаровательная физиономия. Если б хоть знать, на кого я раньше была похожа. Хотя вряд ли на какую-нибудь красавицу. Скорее на серую мышь. Вот и волосы на голове растут какие-то мышиные, непонятного цвета.

Да, и кому же это я, интересно, насолила до такой степени, что меня так изуродовали? Поленились добить? Пожалели? Или наоборот — оставили живой, чтобы помучилась?

Рассуждать на данную тему было совсем невмоготу. Сколько раз уже пыталась и каждый раз испуганно решала, что подумаю об этом потом. В какой же книжке героиня постоянно поступала таким образом? Точно, в «Унесенных ветром». А звали ее… Скарлетт О'Хара, вот как. И тут же ее драматическая история всплыла в моей несчастной голове со всеми подробностями. Ну надо же! Книжные страсти-мордасти прекрасно помню, а собственную жизнь — словно корова языком слизала.

Стараясь пореже поворачиваться лицом к своим соседям, пожилой супружеской паре, я кое-как застелила постель и забилась в уголок, старательно прикрывая лицо газетой, которую и не думала читать.

Впрочем, соседи на меня особо внимания и не обращали. Почти всю дорогу они спали или ели. От мрачных мыслей меня отвлекала проводница. Ее голос громыхал на весь вагон. Похоже, она молчала, только когда спала.

— Эй, кто там проглотил веревку в туалете? Ломик дать? А, почтальон Печкин, — приветствовала она продавца газет. — Ну-ка, покажи, что припер. Фу, опять сиськи, письки и фаллосы. Ты мне в прошлый раз, зараза, гороскоп не продал со скидкой, так что вали отсюда, не разрешаю тебе здесь торговать. А это что за инопланетяне? Откуда такие? Из пятого вагона? В ресторан? Дверь закрывайте за собой, паразиты! Чтоб у вас больше никогда в жизни ничего не стояло!

Однако ко мне мегера относилась, как и обещала Андрею, вполне приветливо. Заходила, спрашивала, не нужно ли чего, чаю там или второе одеяло. Пыталась завести разговор, но я отмалчивалась.

Сразу за Туапсе, когда до Сочи осталось ехать всего ничего, показалось море. Огромное, синее и неправдоподобно гладкое. Солнце плавилось и растекалось в нем лужицей жидкого металла.

— Смотри, Кать, дельфины! — крикнул с верхней полки сосед.

Я прилипла к стеклу и увидела, как что-то серое выскочило из воды и тут же плюхнулось обратно. Внутри стало жарко, словно солнце прожгло в оконном стекле дыру и теперь поджаривало меня…

…Солнце пекло вовсю, надо бы уйти в тень, но так не хочется шевелиться. «Смотрите, дельфины!» — завопил рядом какой-то мальчишка. Я прикрыла глаза рукой и увидела — целую стаю, совсем, недалеко от берега. Вскочила, бросилась в воду, поплыла к ним, так быстро, как только могла. Остановилась, разочарованная до слез: дельфины исчезли. «Ну пожалуйста», — прошептала я, и вдруг совсем рядом из воды показалась веселая морда с круглыми глазами и длинным «клювом». Дельфин показывал мелкие зубки и стрекотал — словно смеялся надо мной. Не веря своему счастью, я протянула руку, чтобы погладить, но дельфин тут же нырнул. Чтобы через секунду показаться с другой стороны. Он дразнился, играл со мной, и в конце концов мне все же удалось провести рукой по его гладкой спине…

Котлеты, дельфины, чуть разочарованно вздохнула я. Ну хоть бы что-то дельное. Ладно, и на этом спасибо. Вроде не совсем подкидыш. Не все сразу.

* * *

Через два дня после того, как Вера улетела в Париж, Денис нашел в почтовом ящике конверт на свое имя. Самый обычный конверт, из тех, которые продаются в любом почтовом отделении. Адреса не было, а его имя и фамилию кто-то написал каллиграфическим чертежным шрифтом.

Что-то недоброе почудилось Денису в этом письме. Как в детективном сериале. Послание от «доброжелателя»?

Он аккуратно надорвал край конверта и вытащил несколько снимков.

Он и Вера. В кафе. Выходящие из его квартиры. В аэропорту. Все вполне пристойно, целомудренно. Вот только дата. Та самая, когда он якобы в Москве был. А, ерунда, дату можно любую пришлепать. И что хотят?

К фотографиям прилагалась отпечатанная на принтере записка: «Если не хотите, чтобы эти и другие фотографии попали к вашей жене, будьте готовы распрощаться с 10 (десятью) тысячами долларов. Если согласны, то поменяйте игрушку в машине и ждите инструкций».

Таблеток вам, господа, надо от жадности, и побольше, фыркнул Денис. Тоже мне, «другие фотографии». Могли бы и подбросить для рекламы парочку «других». Если, конечно, они действительно существуют.

Выйдя из лифта, он мелко порвал фотографии, конверт и записку и выбросил в мусоропровод.

Валяйте! Видит бог, он сам на скандал не нарывался.

Или?.. Или попытаться подловить этого придурка? Сделать вид, что поддался, попытаться вычислить? Печатников? Нет, исключено. На той фотографии, где они с Верой стоят в очереди в «Пулково», рядом маячит и его толстое брюхо. Да и зачем ему?

— Как дела? — вяло поинтересовалась Инна, даже не привстав с дивана.

— Нормально, — буркнул Денис. — Есть будем?

— Пельмени.

Ни слова не говоря, Денис развернулся и вышел. Пешком добрел до кафе и поужинал там. Ярость в нем так и бурлила, и даже изрядная порция коньяка не смогла ее утихомирить. Желание найти и от души попинать шантажиста — а он не сомневался, что сможет это сделать, — никак не могло одолеть желания побольнее задеть Инну. И только обещание, данное Вере, заставило его сдержаться. Денис вышел из кафе и в первом встречном ларьке купил игрушечную обезьянку на липучке.

На этот раз Инна встретила его в прихожей.

— Извини, — виновато пробормотала она, уткнувшись носом ему в грудь. — Я забыла, что ты не любишь пельмени.

— Люблю. Только не из Барсика.

— Извини, — повторила Инна. — Я отбивные поджарила. С цветной капустой. Будешь?

— Спасибо, я уже поужинал.

Инна пожала плечами и ушла в спальню. А Денис — в гостиную на диван. Придумывать импотенцию не пришлось.

Наутро Инна как ни в чем не бывало приготовила ему завтрак и попросила подвезти ее.

— А Олег что? — хмуро поинтересовался невыспавшийся Денис.

— Заболел Олег, с температурой лежит.

— Ну поезжай сама, в конце концов. А то совсем разучишься.

— Ну, День, пожалуйста! — заныла Инна. — Я не хочу сама.

— И куда тебе?

— Да так, по магазинам пробегусь. Где-нибудь в центре выбросишь.

Денис представил, как выбрасывает ее из машины. На полном ходу. Получилось впечатляюще.

Сев за руль, он снял болтающегося на веревочке паука и стал прилаживать купленную вечером уродливую обезьяну.

— Это зачем? — капризно протянула устроившаяся рядом Инна.

Денис почувствовал, как вчерашняя ярость снова заливает его мутной душной волной. Инна, без которой он всего три месяца назад не представлял себе жизни, вдруг стала ему настолько неприятна, что он ощутил настоящую дурноту.

Пожалуй, не нарушить данное Вере слово будет чрезвычайно сложно. Но, по крайней мере, он ни в чем не будет себе отказывать. Может, сама не выдержит и уйдет.

Он сорвал липучку с обезьяной и выбросил в окно. Инна поджала губы и принялась рыться в сумке.

* * *

— Всего хорошего, — хором пожелали мне соседи по купе, имен которых я так и не узнала, о чем, впрочем, и не жалела. Оно мне надо?

— Спасибо, вам тоже, — кивнула я, вытаскивая из-под полки сумку.

Солнце слепило глаза, люди на перроне стояли в легких курточках. Пожалуй, кисло придется в толстом свитере и шерстяной юбке. Может, хоть подстежку с куртки снять?

Выйдя из вагона, я начала бестолково озираться по сторонам. Похоже, никто меня не встречал. Во всяком случае, ни одна из женщин вокруг под описание бабы Глаши не подходила. Придется ехать самой. Адрес Андрей мне написал, как добраться тоже. Выйти на площадь, сесть на маршрутку, доехать до каких-то гаражей, спуститься вниз по лестнице. С ума сойти можно. Ладно, язык до Киева доведет. Хотя так не хочется подходить к кому-то, спрашивать…

Небо было высоким и каким-то звонким. Оно не висело прямо над головой, как в Питере, не давило хмуро грузом забот. Здесь было, как на другой планете. И горы совсем рядом. Еще в поезде, как только проехали Горячий Ключ, я увидела их из окна, смотрела, и внутри что-то сжималось — то ли от восторга, то ли от осознания себя маленькой и ничтожной рядом с этими древними гигантами. Но из окна — это одно. А вот так, вживую — совсем другое. Горы были рядом. Поближе — пониже, поросшие деревьями, усыпанные спичечными коробками домишек. Дальше — каменные хребты с сахарными вершинами.

Я старательно прислушивалась к себе, не всплывет ли что-то из темных глубин спящей памяти. Ну, как с морем и дельфинами. И ведь всплыло!

… «— Эта гора называется Аэробика, да?

— Не Аэробика, а Арабика, глупая, — засмеялся мужчина с приятным мягким голосом. — Она очень далеко отсюда. И это не гора, а целый хребет…»

— Вы Марина?

Я вздрогнула и повернулась.

Рядом со мной стояла высокая пожилая женщина — старухой назвать ее не поворачивался язык. Осанке позавидовала бы и балерина. И хота баба Глаша, как называл ее Андрей, была довольно полной, скорее ей подошло бы слово «статная». Легкое черное пальто, черные с проседью волосы собраны в тяжелый узел — не на макушке, как у старушек, сворачивающих остаток косицы в фигу, а почти на шее, как это было модно в шестидесятые годы. А глаза ее почему-то напомнили мне маленький сладкий арбуз. Не сам арбуз, конечно, а семечки — маленькие, черные, словно лакированные.

— Еле успела. Объявили в последнюю минуту, да еще на дальнюю платформу. И вагон в самом конце. Боялась, что уйдете. Андрюшка вас хорошо описал. Или можно на «ты»? — (Я кивнула.) — Ну вот и хорошо. А я Аглая Спиридоновна. Можно просто баба Глаша, все так зовут. Ну, пойдем, что ли?

Я покорно поплелась за бабой Глашей к подземному переходу. От ее голоса, низкого, раскатистого, мне стало совсем не по себе. Я вспомнила, как Андрей говорил, что баба Глаша только кажется суровой, а на самом деле очень добрая. Но веселее не стало.

Что делать, выбирать теперь не приходится.

Я напряженно рассматривала все, что попадалось на пути, иногда даже чуть опуская очки — чтобы увидеть все в настоящем цвете. Давай, вспоминай, вспоминай, говорила я себе. Белый красивый вокзал с внутренним двориком и высокой часовой башней, пальмы с тяжелыми, словно жестяными лапами.

Нет, никак.

Когда мы с бабой Глашей, пробившись сквозь толпу таксистов и теток, желающих сдать комнату, пришли на автобусную остановку, я наконец-то набралась смелости спросить:

— Скажите, здесь есть такая гора — Арабика?

— Есть, — невозмутимо отозвалась баба Глаша. — Только не здесь, а в Абхазии. Хребет Арабика. Отсюда его не видно, а вот с горы Ахун — да, видно. А что?

— Нет, ничего, просто так, — пробормотала я.

Было очень жарко, по спине струйкой стекал пот, ноги в теплых сапогах пекло. Я расстегнула куртку. К счастью, маршрутку ждать долго не пришлось.

— Шесть «а», — обрадовалась баба Глаша. — Садимся.

В маршрутке было грязно, пахло гнилой тряпкой. Тут и там висели забавные объявления, отпечатанные на принтере: «Хлопнешь дверью — станешь льготником», «Тише скажешь — дальше уедешь», «Просьба орехи, семечки и бананы есть с кожурой». Да и сам проезд обошелся до смешного дешево.

— Пока еще по городу семь, а от вокзала пять, — сказала баба Глаша, вынимая кошелек. — А в Питере сколько на маршрутке?

— По-разному. Где десять, а где и пятнадцать. А то и больше.

— Кошмар! — изрекла баба Глаша и надолго замолчала.

Слава богу, неболтливая. Я смотрела в окно, но пейзаж ни о чем мне не говорил.

— Остановочку! — сурово потребовала вдруг баба Глаша.

Маршрутка резко затормозила у обшарпанных гаражей, и я чуть не ударилась лбом о спинку переднего сиденья.

Окружающее к оптимизму особо не располагало. С одной стороны — кучка невысоких домов, среди которых пятиэтажные хрущобы смотрелись небоскребами. С другой — сплошные гаражи. Поодаль — маленькая белая церковь и — сколько глазу хватит — кладбище. Оно спускалось по склону горы вниз и тут же поднималось на противоположный склон. Издали ряды надгробий казались хаттифнатами — белыми сказочными существами из какой-то детской книжки.

— Нам туда, вниз.

«На кладбище?!» — испугалась я, но баба Глаша повела меня в обход гаражей, за которыми оказались ряды частных домов, до самого низа лощины. Попадались небольшие лачужки, но в основном дома были явно зажиточные — большие, каменные, в два-три этажа.

— Это еще город? — спросила я.

— Конечно, — усмехнулась баба Глаша. — А что же еще? Это называется Верещагинская балка. А внизу — Верещагинский ручей. Мой участок как раз рядом с ним. Сейчас вниз спустимся. Как: по лестнице или прямо? По лестнице дольше.

Я посмотрела на длинную крутую лестницу с кривыми бетонными ступенями и ржавыми перильцами, которая ныряла в кусты между двумя участками. Конца ее видно не было.

— Пойдемте прямо.

Баба Глаша кивнула и повела меня дальше по дороге. Сделав широкую петлю, дорога превратилась в заросшую тропинку, ведущую в жутковатый тупик.

— Как же здесь вечером ходят? — удивилась я.

— А чего здесь ходить-то вечером? Вечером дома сидеть надо. Ну если что, то окна светятся, не заблудишься.

— А… если бандиты?

Баба Глаша хотела что-то сказать, но посмотрела на меня и промолчала.

Наверно, подумала, что мне уже никакие бандиты не угрожают, решила я. И правда, грабить нечего, насиловать страшно.

Дальше пошли и вовсе партизанские тропы. Даже не тропы, а какой-то пролаз между двумя заборами. И так круто под уклон, что мне пришлось идти в раскорячку на полусогнутых ногах. Несколько раз я поскальзывалась на прошлогодних листьях, а потом и вовсе чуть не упала в ручеек, наискось пересекавший тропку.

— Здесь только от врагов прятаться, — проворчала я, очищая о камень подошвы сапог.

Наконец мы спустились в балку и оказались у нарядного белого домика за забором из крупной рабицы. «Ул. Пионерская», — прочитала я на прибитой к столбу табличке. Выбравшийся из будки черный ризеншнауцер заходился истеричным лаем.

Баба Глаша зашла в калитку, прикрикнула на собаку.

— Проходи, — позвала она, видя, что я не решаюсь войти.

Участок оказался узким и длинным. Перед домом несколько клумбочек, укрытых еловыми ветками, сзади — огородик и фруктовый сад. Дом представлял собой что-то вроде мини-гостиницы. Баба Глаша сдавала отдыхающим весь верхний этаж, три комнаты, туда даже был отдельный вход, с крыльца и по лесенке. Я удивилась, что кто-то соглашается жить в такой глуши, но оказалось, что отсюда до центра и до моря минут пятнадцать на автобусе. А если пешком — то за полчаса можно дойти.

У самой бабы Глаши на первом этаже была большая спальня, ванная и кухня-гостиная. Меня она отвела в пристроенную к дому небольшую комнатку. Андрей назвал ее чуланом для барахла, и я представляла себе страшный щелястый сарай, заросший грязью и паутиной, до самого потолка заваленный хламом. На самом деле там было довольно чисто. Какие-то коробки аккуратно выстроились вдоль стены, прикрытые темной тканью. У другой стены стояла старомодная кровать с металлическими спинками, застеленная чистым бельем. Рядом — стул и тумбочка с небольшой иконой-складнем.

— Располагайся. — Баба Глаша включила свет — тусклую лампочку в круглом плафоне. — Можешь лечь, отдохнуть пока. Я обед сготовлю, тебя разбужу. Тогда и поговорим.

Она вышла, прикрыв дверь. Я сняла куртку, сапоги, переоделась в страшноватый спортивный костюм турецкого производства и села на кровать.

Интересно, а в Бога я верила, подумала я, разглядывая икону. Вот и врач в больнице спрашивал. Да нет, вряд ли. Такое, наверно, не может забыться.

Икона была очень старая, темная, тяжелая даже на вид. Я осторожно взяла ее в руки, чтобы рассмотреть получше. Спаситель — в центре, с раскрытой книгой в руке. Рядом с одной стороны Богородица, а с другой — какой-то седобородый старичок. Он смотрел на меня так строго, что мне стало не по себе. Поставив икону на место, я легла на кровать и свернулась клубочком.

С новосельем вас, Марина Сергеевна, подумала я, проваливаясь в сон.

* * *

— Ну и как это понимать?

Денис молча смотрел на Инну. Сначала ему казалось, что он получит от этой сцены удовольствие, но почему-то не получал. Он испытывал неловкость за себя, за нее, за Веру — и вообще, ситуация была ему просто противна.

Только что Инне принесли заказное письмо. Денис как на грех оказался по делам рядом с домом и заехал пообедать. Он сразу понял, в чем дело, и сел на диван, словно в первый ряд партера. Положил ногу на ногу, руки скрестил на груди — в общем, максимально закрылся. И приготовился к сражению.

Свет из окна падал так, что он был в тени, а вот лицо Инны оказалось словно в свете софитов. Она аккуратно вскрыла конверт, просмотрела снимки — что же еще! Повернулась, поджав губы, к Денису. Подождала чего-то, но он молчал, только поглядывал на нее с любопытством. Пауза затянулась. Наконец Инна не выдержала.

— Как хочешь, так и понимай, — ответил Денис подчеркнуто спокойно.

Похоже, Инна такой реакции не ожидала. Она закусила губу, глаза тревожно забегали. Словно у актрисы засбоило с ролью. Надо было как-то начать играть скандал, а Денис все не подавал нужной реплики. Она поморгала, словно собиралась заплакать, но что-то не получалось.

Тогда Инна уселась в кресло и зло прищурилась.

— Это твоя шлюха Верочка из Парижа, — прошипела она.

— Да? — вежливо переспросил Денис. — И что?

— На, любуйся! — заорала наконец Инна и швырнула ему фотографии.

Нагнувшись, Денис подобрал с ковра все те же знакомые снимки — в кафе, на лестнице и в аэропорту. Как скучно! Пожмотились на цифровой фотоаппарат с увеличением. Окна-то у него не зашторены еще. А напротив лестничные лоджии. Таких снимков можно было понаделать!

— И что? — повторил он, аккуратно положив фотографии на журнальный столик.

Инна окончательно растерялась. Ему хотелось злорадствовать, но не получалось.

— Ты что, совсем? — ошарашенно пробормотала Инна. — Ты через три месяца после свадьбы спишь с другой бабой. И это что, в порядке вещей?

— А где написано или нарисовано, что я с ней сплю?

— Но…

— Ты делаешь выводы, исходя из своих измышлений. Но никак не из полученной информации. На этих фотографиях я с ней точно не в постели. И вообще…

— И вообще, ты с ней, наверно, в настольный футбол играешь!

Вот этого ей говорить никак не следовало. И не следовало касаться злополучного дня их знакомства.

— Можешь хоть сейчас собрать мои вещи, — сквозь зубы процедил Денис. — Чемоданы на антресолях.

Инна открыла было рот и… тут же его закрыла. Дальнейший ход мысли изобразился на ее лицо так отчетливо, что Денису стало смешно и еще более противно.

Развод, развод… Но имущество-то у Дениса добрачное, стало быть, отсудить ничего не удастся. И квартира, и машина, и дача. А что касается счета в банке, то он в ближайшие пять минут может позвонить отцу, а еще через десять минут станет бедным как церковная крыса. Временно, конечно. Пока развод не получит.

— Нет, — сказала она, глядя себе под ноги.

— Вот как?

— Я… Я тебя прощаю.

— Как трогательно! Как великодушно! — Вот тут Денис по-настоящему разозлился. Потому что ни на грош ей не верил. Простила она его, видите ли! Если бы это хоть на йоту соответствовало действительности, может быть, в нем что-то и дрогнуло бы. Но только не так.

Не слушая Инну, которая что-то говорила ему вслед, он вышел из квартиры. Обед? Какой тут обед, поест лишний раз в кафе.

Нет, все это безнадежно. И Вера не права. Ничего он не решит сгоряча. Потому что все уже решил. Надо уходить. Сегодня же.

* * *

— Это твоя работа?!

Кречетов орал так, что трубка в руках у Андрея вибрировала.

— Да что случилось-то? Объясни, не ори!

— Я про нашу замечательную желтую газету с миллионными тиражами. Питерскую. Давай без дуремаров, это ты?

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но это не я. По-любому не я. У меня прививки нет от гепатита. В чем дело-то?

— А в том, что они статью напахали на целую полосу. О нашей замечательной предположительно Марине. Ну, не о ней конкретно, о том, как тяжело восстановить документы, если человека случайно признали умершим. А Марину приплели как совершенно безнадежный случай. Мол, гадкие менты и прочие чиновники сделали пострадавшего человека бомжом. И преступников не ищут, и ваще… Это-то все ладно, пусть тявкают, но мне уже сегодня начальство с утра шею намылило. Следствие-то не закончено, а материал в газете. А поскольку по делу проходит журналист, все решили, что я тебе информашку слил.

— Найди автора, поговори с ним.

— Ты что, издеваешься? — еще громче завопил Кречетов. — Я уже туда звонил. Разумеется, меня вежливо, но насмешливо послали. И автор у них под псевдонимом печатается, и ничего они мне говорить не обязаны иначе как по официальному постановлению, и материал у них из собственного источника. Ну, Андрей, если я узнаю, что это все-таки ты…

— Да прекрати ты! — Тут уж и Андрей не выдержал, начал кричать, не обращая внимания на любопытные взгляды сослуживцев, с которыми пил кофе в буфете. — Сколько тебе можно говорить? Ты что, не понимаешь, что хуже всего от этой статьи будет Марине? — Тут он осекся и заговорил намного тише. — Если эти типы, ну, которые… если они еще не знали, что она жива…

— По-твоему, я такой баран, что не понимаю? Не факт, конечно, что они газеты читают, но…

— А там написано, куда она уехала? — Андрей переложил мобильник в другую руку и вытер вспотевшую ладонь о брюки.

— Нет, слава богу. Вообще не написано, что уехала.

Андрей вздохнул с облегчением. Закончив разговор с разъяренным Кречетовым, он сразу же позвонил в Сочи бабе Глаше. Узнал, что все в порядке, хотел попросить ее позвать Марину, чтобы предупредить о возможной опасности, но не стал. К чему лишний раз пугать человека. Она и так, наверно, на всю оставшуюся жизнь напугана. Будет ходить, от каждого куста шарахаясь. Если что, все равно найдут, озирайся или нет.

* * *

Первое время я легко уставала. Работы по дому было много. Бабе Глаше исполнилось семьдесят, и, несмотря на свой цветущий моложавый вид, она частенько прихварывала. Ей давно уже хотелось найти какую-нибудь женщину, которая согласилась бы за умеренную плату убирать в комнатах жильцов. Так что я пришлась более чем кстати. Денег мне платить не надо было, ела я мало. За собой баба Глаша оставила только походы по магазинам и на рынок и стряпню. Правда, если я чувствовала себя плохо, а это случалось не так уж и редко, баба Глаша никоим образом меня не упрекала, поила лекарствами и отправляла в чулан отлежаться, а сама шла пылесосить ковры и перестилать постели.

Сначала я ее побаивалась, но потом поняла, что бабка она действительно добрая и видит во мне не бесплатную рабочую силу, а человека, который попал в безвыходную ситуацию и которому надо хоть как-то помочь. Еще в самый первый вечер, за чаем с конфетами и зеленым вареньем из местного фрукта фейхоа (баба Глаша называла его не совсем прилично) мне пришлось выложить о себе все. Точнее, все, что я могла вспомнить. Баба Глаша слушала, подперев щеку рукой, и горестно вздыхала.

— Если что, всем говори, что ты моя двоюродная внучка. То есть внучка моей двоюродной сестры. С участковым я договорилась, он тебя беспокоить не будет, но все равно, с чужими поменьше болтай. Если сын мой вдруг придет, Леонид, ему тоже так говори. Мол, внучка бабы Нины из Питера. Он ни сестру мою, ни родню ее никогда не видел. Впрочем, вряд ли он придет. Разве что на мои похороны.

— Почему? — удивилась я.

— Как дед мой помер, они с Лидкой, с женой, хотели меня в свою малосемейку выселить, а дом себе забрать. Знаешь, что такое малосемейка?

— Нет.

— Это такое общежитие. Маленькая комнатка с душиком и туалетиком. А кухня — общая на несколько семей. Иногда бывает и кухонька крохотная в комнате. Но чаще наоборот — не только кухня, но и туалет общий. И ты знаешь, я бы согласилась, если б они по-людски попросили. Много ли мне, старухе, надо? И уборки меньше, и платить тоже. Только вот пенсия у меня… Когда дед жив был, работать мне не разрешал. Мы ведь с ним греки, по нашим старым обычаям замужняя женщина работать не должна. Вот и не разрешал. Сейчас-то я с дома живу, с отдыхающих. А Ленька с Лидкой хотели сами в доме жить, ничего не сдавать. Я говорю: давайте мне хотя бы две тысячи в месяц и забирайте дом. Нет, пожалели. Чуть до суда не дошло. Представляешь, с собственным сыном за свой дом судиться! Не приведи Господи! Только дед мой хитрый был. Он, наверно, что-то такое предвидел, все мне завещал. Так с тех пор и не появляются. И внуку не дают со мной видеться.

— Им тяжело, наверно, втроем в одной комнате, — сказала я и тут же прикусила язык.

Но баба Глаша не обиделась.

— Вот и я говорю, тяжело. Что я, не понимаю? Я им предлагала, давайте дом продадим. Он дорогой. Им двухкомнатную, а мне две малосемейки. В одной жить, другую сдавать. Так нет же. Ждут, когда я умру, чтобы сразу все получить.

Об Андрее баба Глаша сказала так:

— Он хороший, Андрюшка, добрый. Я ж его больше тридцати лет знаю. Почти каждый год у меня отдыхает. Раньше-то с мамкой, с папкой ездил. Смешной такой был мальчишка, кудрявый. Любопытный. Как-то, лет пять ему было, у нашей Пальмы щенки родились. И Ленька одного случайно придавил. А может, и не случайно, не знаю, он с детства вредный был. И Андрюшка так плакал, все сидел рядом с ним, а потом, когда щеночек сдох, закопал в саду, веночек сплел на могилку. А Ленька над ним смеялся. Да он и сейчас хороший… Хотела сказать, мальчик, только какой он мальчик, дядька уже. Только вот с женщинами не везет ему. Не знаю, почему. Женился вот неудачно. Попрыгушка такая. Приезжал с ней, не понравилось ей тут. Надо было ему на той девочке жениться. Вот ее он, похоже, по-настоящему любил. Ты знаешь, нет?

Я покачала головой. Когда баба Глаша хвалила Андрея, мне стало так приятно, словно услышала похвалу в адрес своего мужа. Про жену как-то мимо ушей пропустила, тем более неудачную. А вот известие о девочке, которую Андрей, «похоже, по-настоящему любил», меня словно оцарапало. Я тут же отругала себя, но баба Глаша, кажется, что-то поняла. Она помолчала, словно думая, стоит ли рассказывать дальше, но все же продолжила:

— Была у него одна девушка, на двенадцать лет младше. Я-то ее не видела, только фотографию. Очень миленькая. Да и рассказывал он о ней так тепло. Но вот… не заладилось что-то. Он сглупил, она ушла, уж не знаю толком, что там у них случилось. Только он потом долго ее забыть не мог. Уже и на Тамаре женился, а все об Инночке своей вспоминал.

— Ее Инной звали? — переспросила я.

Что-то в этом имени было такое… негладкое. Что-то оно для меня значило. Что-то от него внутри замирало холодком. И совсем не потому, что так звали девушку Андрея.

* * *

Денис сидел в своем кабинете и наблюдал за вороной, которая упорно пыталась устроиться на каком-то штыре, торчащем из стены дома напротив. Штырь был слишком короткий, ворона на нем не умещалась, соскальзывала, обиженно вскаркивала и снова принималась за свое.

Надо было просмотреть кучу документов, но руки опускались на полпути к папкам. За последнее время он здорово запустил работу. В голове только Вера и Инна. А сегодня — и вовсе пустота. Противная, звенящая.

Вчера он твердо решил уйти. Вернуться вечером с работы, собрать вещи и уехать к себе. И спать на диване, на подушке, еще пахнущей Вериными духами. Подать заявление на развод, закончить с квартирой и ждать Веру. Только почему-то к концу рабочего дня решимость его потихоньку покинула, и вместо этого он поехал с приятелями в казино, проиграл там тысячу долларов, напился до полного одурения, а утром обнаружил себя в чужой квартире. Хорошо хоть не с женщиной. Один из приятелей пожалел его и приволок к себе домой. Кое-как Денис оделся, умылся и с гудящей головой на такси поехал в банк.

В вестибюле наткнулся на отца. Тот вскинул голову, посмотрел на часы на стене, показывающие начало двенадцатого, нахмурился, но обошелся без воспитательной работы. Только буркнул:

— Зайди ко мне после обеда, разговор есть.

Как-то вяло проползла в голове мысль, что ему уже тридцать лет, а он сам по себе никто, папин сынок, сидящий на теплом местечке исключительно благодаря родственным связям. И все его только так и воспринимают. И даже если б он после института устроился в другое место и делал карьеру исключительно своими силами, все равно все говорили бы: ага, это только потому, что у евойного папеньки свой банчишко.

Эх, все у него в жизни по-дурацки складывается. И всю жизнь ему кто-то завидует. Чему, спрашивается, завидовать? Это когда денег нет, кажется, что слаще ничего на свете не бывает. А когда они у тебя с пеленок не переводятся, это повседневность. Тогда мечтаешь о чем-то другом, недоступном за деньги.

Их так называемая «банковская история» была вполне банальна, если учитывать, что отец некоторое время был простым таким секретарем горкома партии, не первым, но одним из, да еще и жилищное строительство курировал. Слишком не зарывался, жил сам, давал жить другим, поэтому хоть на самые верха и не взлетел, но благополучно тяжелые времена пережил — с прибылью. Далее во всем продолжал держаться золотой середины, поэтому особых потрясений и не испытывал. Банк его хоть и держался во второй десятке, но был вполне стабилен и давал неплохой доход.

Денис с Яной мало чем отличались от большинства «золотых» деток. Няня, спецшкола, машина с шофером, домработница, дорогие шмотки, поездки за границу. И непоколебимая уверенность, что мир непременно должен под них прогибаться. Почему? Да потому, что они принадлежат к особой касте. Не к тем, кто кланяется, а к тем, кому кланяются. Им это дано от рождения. И даже то обстоятельство, что родители периодически пытались загрузить их домашним трудом, ничего не меняло. Они воспринимали это как «черепа чудят». Яна класса с шестого отчаянно красилась и курила, носила микроскопические юбки и бегала на свидания, в музыкальном училище начала баловаться косячками.

А уже учась в консерватории, она начала вести такую богемную жизнь, что даже мать, до сих пор смотревшая на их с Денисом «шалости» сквозь пальцы, ахнула. Денис всерьез и не без основания подозревал, что сестра колется, но вдруг она познакомилась с Саней, скромным и незаметным третьекурсником-виолончелистом. Парень был из небогатой верующей семьи, с детства прислуживал в алтаре и пел в церковном хоре. Они с Яной были словно с разных планет. И тем не менее через год обвенчались. Что произошло с Яной, каким образом Сане удалось отвлечь ее от наркотиков и привести в церковь, об этом она никогда не рассказывала. Мать сначала заартачилась, но все же родители смогли рассудить здраво: лучше отдать дочь за этого спокойного мальчика не от мира сего, чем потерять ее вообще.

На Дениса перемены, произошедшие с сестрой, произвели впечатление двоякое. Сначала ему подобное обращение показалось каким-то противоестественным, неприятным. Потом заставило задуматься, а все ли в этом мире так, как ему до сих пор представлялось. По крайней мере, он перестал рассматривать окружающих как тупое, ни на что не годное быдло. Затем перестал делить людей на нужных и ненужных. Нет, нужные, конечно, остались, куда без них, но и за прочими он признал право на существование, причем такое, какое им хочется, независимо от его отношения к ним.

Вообще, до недавнего времени Денис считал, что живет вполне правильно и благопристойно, без особых грехов. Не убивает, не грабит, никого не обижает, во всяком случае, умышленно. Женщины? Ну так ведь это все по любви или хотя бы по доброму согласию, в чем тут грех. Господь велел плодиться и размножаться, а к жене испытывать влечение. Нищим копейку подает, родителям — если просят — помогает. Что еще-то? Яна время от времени пыталась скормить ему какие-то христианские истины, типа того, что даже святые отшельники в пустыне не меньше семи раз в день грешили (почему именно семи, непонятно), но он старательно пропускал все это мимо ушей. Рыться в себе, за каждым словом, за каждой мыслью искать какое-то прегрешение? Брр! Но иногда он ловил себя на неприятной мысли о том, что похож на неряху с оборванным подолом. Идет она по улице, радуется жизни и даже не подозревает, что снизу нитки висят. А все это видят.

Ворона все-таки свалилась со штыря окончательно и улетела. Пора было идти к отцу. Не хватало только получить выволочку. Отец любил напомнить, что он, Денис, еще сопливый пацан. Спасибо, хоть не при подчиненных.

Он вышел в приемную, общую с отцом, кивнул головой в сторону обитой вишневой кожей двери:

— У себя?

— У себя, — не отрывая глаз от монитора, ответила секретарша Алена. С тех пор как Денис женился, она перестала ему зазывно улыбаться и носить на работу деловые костюмы, юбка которых была короче пиджака.

Он вошел в кабинет, споткнувшись о край ковра.

— Осторожнее, — поморщился отец.

Денис сел на стул у приставного стола, но отец покачал головой, приложил палец к губам и махнул рукой в сторону балкона. Они вышли, причем отец плотно прикрыл за собой балконную дверь.

— Только тише, — прошептал он.

— Что за пантомима? — поморщился Денис. — Что случилось? Ты боишься, что кабинет прослушивают?

— Возможно. Похоже, у нас назревают неприятности. Вернее, уже назрели.

* * *

Первые звоночки прозвенели еще в прошлом году. Так, мелочовка, с кем не бывает. То отказала система безопасности, то хакеры пытались в сеть пролезть, то сотрудница кредитного отдела попалась на подтасовке. В повседневности это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Но все вместе потихоньку начало выстраиваться в неприятную комбинацию. А уж последнее открытие и вовсе наводило на мрачные мысли.

— Денис, у нас уходят деньги, а мы не можем обнаружить, как и куда.

— То есть как это? — возмутился Денис. — Такого быть не может.

— Может. Ваше высочество просто в последнее время занято чем угодно, только не работой. Ты синюю папочку проглядывал, нет? А зря. Я весь отдел информационной безопасности на уши поставил. Уходят денежки. Медленно, но верно. Как песок через маленькую дырочку. Понемножку, понемножку. Буквально по копеечке. За последние три месяца двадцать тысяч утекло.

— Рублей?

— Долларов. Спасибо, что не евро.

— Дырку нашли?

— Нет.

— Пап, я не понимаю, как такое вообще может быть. У нас же не амбар с сундуками, откуда можно потихоньку воровать по монетке.

— Тише говори! Скажи, у тебя дома в компьютере есть какая-то финансовая информация?

— Ну какая-то есть, — задумался Денис. — Но ничего такого, что ты имеешь в виду.

— А что еще, связанное с банком?

— Кадры, бухгалтерия. В смысле, зарплата. И такая, и сякая. Ну, в общем, досье на всякого мусье. Но ты мне не ответил, как вообще подобное может получиться?

— Да если б я знал! Фишка вот в чем. Кто-то переводит деньги из нашего банка за границу. Небольшими порциями.

— Что значит кто-то?

— То и значит. Никто конкретно этого не делает. Выловили точное время перевода, компьютеры. Но именно в это время и за этими компьютерами никто не работал. То есть получается, что компьютер, выключенный, выполнял заложенную программу.

— Как это?

— Спроси что полегче, — вздохнул отец, глядя вниз на асфальт. — Работаем, ищем.

— А что это за деньги, с каких счетов, установили?

— Нет. Самое смешное, что на счетах деньги на месте. Ничего никуда не пропало, все в порядке. Ты представляешь, чего нам стоило все это проверить? И тем не менее деньги регулярно уходят. Хотя их никто не переводит.

— Не представляю, как это возможно технически? — Денис ничего не понимал и злился. — Деньги переводят со счета на счет, а не просто так из банка в банк.

— Так вот слушай. Полный маразм и сумасшествие. Получается, что эта программная сволочь сама открывает какой-то внутренний счет, сама сгребает на него какие-то деньги с других счетов, тут же делает перевод и тут же уничтожает липовый счет. Да так, что никаких следов не остается. Все деньги на месте. Но при этом мы в убытке.

— Может, выловить деньги в том банке, куда они уходят?

— Пробовали. Но они уходят в разные банки, оттуда мгновенно уплывают еще куда-то, короче, исчезают без следа.

В кармане у Николая Андреевича запищал сотовый.

— Да? — нетерпеливо отозвался отец, посмотрев на номер. — Да-а??? Зайди. Хотя нет. Оденься и выйди на улицу. Мы сейчас подойдем. Пошли, — повернулся он к Денису, спрятав телефон. — Кофейку попьем. Это Максим звонил. Что-то они накопали.

Денис зашел в свой кабинет, накинул куртку и вместе с Николаем Андреевичем вышел из здания. На крыльце уже топтался начальник отдела информационной безопасности Максим Пыльников, высокий лысоватый блондин лет сорока, от постоянного сидения за компьютером сутулый и близорукий.

— Вон туда, в подвальчик. — Николай Андреевич махнул рукой в сторону ближайшего кафе. — Ну что там у нас? — спросил он, когда они втроем уже сидели за столиком и ждали заказанный кофе.

— Просто, как все гениальное. Но технически хитро. — Пыльников взял из вазочки салфетку и стал сворачивать из нее какую-то фигурку. — В детали вдаваться не буду, а суть в том, что запустили нам в сеть программку типа вируса. Теперь все наши компьютеры при подсчете процента слегка ошибаются. Округляют копеечки не в ту сторону. А лишние тут же оказываются на фантомном счете, которого на самом деле не существует. А потом с него все и уходит. При проверке все нормально, все деньги на счетах, проценты начислены. А перевод сделан.

— Исправляете?

— Уже исправили. Там главное было обнаружить. Вообще, Николай Андреевич, мне кажется, это только пробный шар. Детская такая шалость. На проверку — как быстро поймают.

— Да, не слишком быстро, — нахмурился Николай Андреевич. — Три месяца. Или больше?

— Чуть больше. Но гораздо хуже другое… — Тут Пыльников замялся, словно сомневаясь, стоит ли говорить. Искоса посмотрел на Дениса, пожевал губу.

— Ну, что?

— Это кто-то из своих, — вздохнул Пыльников. — Там есть кой-какие моменты… Ну, короче, тот, кто запустил вирус, должен был хорошо знать нашу структуру. Из тех, кто работает сейчас, сомневаюсь, что кто-то может.

— А из уволенных?

Денис напрягся, зная, что именно сейчас услышит. Отец бросил на него короткий, очень неприятный взгляд — он тоже знал.

— Только двое. Седлецкий и… Шуйская.

— Разберемся, — отрезал Николай Андреевич и встал из-за стола, не допив кофе.

* * *

С трудом сообразив, что «Лексус» остался ночевать у казино, Денис вызвал по телефону такси и отправился за машиной. Ехать было прилично, к тому же таксист умудрился проползти через все возможные в это время суток пробки. Так что времени на мрачные размышления хватало.

Впрочем, о предстоящем разговоре с Инной Денис вообще не думал. Это пока отступило на задний план. Словно само собой всплыло одно воспоминание и никак не желало уходить, прокручиваясь снова и снова.

Это произошло года два назад, может, чуть больше. Компьютер у него дома был, но довольно-таки слабенький, подключать к Интернету не было смысла. На работе Денису тоже было особо не до Интернета, разве что по служебной необходимости. Но как раз тогда отец начал частенько отправлять его в командировки, и Денис решил купить ноутбук, чтобы брать его с собой. А дома разорился на выделенную телефонную линию, подключился к сети и неожиданно для себя увлекся блужданием в Интернете, как мальчишка. Сидел перед монитором ночи напролет, а утром злой, с красными глазами и гудящей головой тащился на работу, где клевал носом над бумагами, а то и вовсе запирался в кабинете и спал на диване.

Однако месяца через два в почтовом ящике оказался счет на двадцать тысяч рублей за телефонные разговоры. По идее, к Интернету это никакого отношения иметь не могло, поскольку коды, указанные в счете, сплетничали что-то о переговорах с заграницей. Полистав телефонный справочник, Денис выяснил, что разговоры велись с Мозамбиком и Новой Зеландией. Поскольку туда Денис гарантированно не звонил, пришлось отправиться на телефонную станцию. Там линию проверили на предмет самовольных подключений, но ничего не обнаружили. Проверьте компьютер, посоветовал мастер. Счет пришлось оплатить, поскольку отстоять свою правоту в суде в подобных случаях мало кому удается. Только если доказать, что в данный период в доме стопроцентно никого не было.

Через пару дней к Денису пришла Вера. Выслушав его горестный рассказ, она долго смеялась.

— Ты, Дениска, просто пещерный человек, — отсмеявшись, заявила Вера. — Если человек меняет половых партнеров как перчатки и не предохраняется, то рано или поздно он подцепит какую-нибудь гадость. А твой компьютер, подсоединяясь к Интернету, по сути, тоже вступает в интимные отношения с полчищами других компьютеров. Только компы от инфекций дохнут чаще и быстрее, чем люди. Все просто, как апельсин. Это троян, такой вирус, который перепрограммировал твой модем. Ты подсоединяешься к Интернету, через какое-то время связь разрывается, и модем сам набирает левый номер. Кто-то присосавшийся к твоему компьютеру радуется, а ты платишь за его соединение или вообще телефонные разговоры.

— Я что, по-твоему, совсем лох? — обиделся Денис. — У меня антивирус стоит. С диска ставил.

— Диск покажи, — потребовала Вера.

Денис достал из шкафчика диск с антивирусной программой, не какой-нибудь пиратский, купленный в подземном переходе, а самый настоящий, из дорогого магазина.

— Фу! — с отвращением сморщилась Вера. — Маст дай!

— Что?

— Маст дай. Это означает крайнее презрение хомо компьютериса к чайникусу несапиенсу. Этому диску два года! На Докторе Вебе почти каждый день обновления выкладывают и на других сайтах тоже. Иди, ужин готовь, и побольше, а я тут поработаю.

Когда через час Денис заглянул в комнату, Вера курила, довольно откинувшись на спинку кресла.

— Принимай работу, барин. Все чисто. Пришлось, конечно, повозиться, чтобы твоего Касперского[4] обновить и в то же время не позвонить снова в Мозамбик. Теперь он сам обновляться будет, каждый день, как только в Интернет залезешь. А еще я тут тебе одну программку скачала, посмотри, что будет.

Вера запустила программу, потом подключилась к Интернету и начала переходить с сайта на сайт. Время от времени компьютер разражался истошным поросячьим визгом, и появлялось сообщение о попытке несанкционированного доступа.

— Это что? — оторопело спросил Денис. — Вирусы лезут?

— Ну, пока еще не вирусы, а только ушлые граждане. Кто-то пытается при помощи специальных программ к твоему компу подсоединиться, порты просканировать. А еще видишь, мониторчики моргают? Реклама лезет и тому подобное. И с ней, возможно, инфекция. А эта программа, файервол, не пускает. Без нее вирусы все равно проникнут. Не надо даже почту запускать или по сайтам ходить, достаточно просто соединиться со своим сервером. А где гарантия, что не пролезет какая-то совершенно новая дрянь, от которой противоядия еще не придумали. Впрочем, файервол тоже не панацея, как ни латай, все равно дыры остаются.

— Если б я знал, что за сволочь этим занимается… Ну, вирусы в Интернет запускает.

Вера усмехнулась.

— Данную опцию я отключу, не знаю, как тебя, а меня этот визг раздражает. Программа будет работать, но без уведомлений, втихаря. А что касается того, кто сочиняет вирусы… Знаешь, сколько таких народных умельцев? И моих там десяток гуляет.

— Твоих?! — вытаращил глаза Денис. — И ты тоже?

— Ну да, — чуть покраснела Вера. — Это я еще в школе баловалась. Вот удовольствие было, почище любой игрушки.

— Ну ты, мать, террористка! Может, ты еще и хакерством промышляешь?

— Ты что имеешь в виду — системы взламывать или банки грабить? На закрытые базы ходила. ЦРУ, например. Или МВД. Так, любопытства ради, баловства для. А банки… Наш, к примеру, я бы подчистую вынесла, раз плюнуть, никакой защиты. Есть и посложнее. Может, когда и займусь. Если уж совсем обеднею. Хлопотно это, да и отловить могут…

Денис поймал себя на том, что старательно обгрызает заусеницы у ногтя, яростно глядя в спину водителя. Наверно, уже дыру проглядел размером с арбуз.

Неужели действительно Вера? Это ее нежелание рассказать, зачем приезжала в Петербург, опасение, что кто-то увидит их вместе. Он тогда еще спросил, не боится ли Вера, что ее увидят с ним. И то, что она отказалась расторгнуть свой договор и вернуться в Россию. «Через год», «не решай сгоряча»… Теперь ему это казалось какими-то отговорками. Чтобы потянуть время?

Мелковато двадцать тысяч? Но Пыльников сказал, что это похоже на пробный шар. Она же сама говорила, что может их банк подчистую вынести. Даже если и преувеличивала…

Он то ругал себя на чем свет стоит за излишнюю подозрительность, то вдруг снова верил в правдоподобность именно такого развития событий, и становилось так больно и обидно, что щипало в носу. Неужели Вера могла с ним так поступить?

Или все-таки Паша Седлецкий?

Паша программистом был очень даже неплохим, не хуже Веры, но… Без полета, без куража. Без сумасшедшинки. Зато мелочный, жадный и какой-то подленький. Похожий на крысу с длинным унылым носом. Маленькие глазки-бусинки, мелкие зубки, серые жидкие волосы. Уволили его еще в декабре, вернее, попросили по-хорошему. Паша постоянно опаздывал, мог втихую уйти с работы, никого не предупредив. А тут еще обнаружилось, что он постоянно расходники таскает — то бумагу, то картриджи для принтера, то диски. И народ его не любил, очень даже не любил.

Мог Паша такую штуку состряпать? Теоретически, наверно, да. А практически? Эх, если бы можно было проследить, откуда эта зараза к ним в сеть залезла. Да нет, нереально.

Добравшись до казино, Денис забрал свой «Лексус» и поехал домой — совершенно на автопилоте. Еще не совсем просветлевшая после вчерашнего кутежа голова была настолько перегружена мрачными мыслями, что он смотрел на дорогу и толком ничего не видел. Разве что идущую впереди машину да сигнал светофора. Пару раз чуть не попал в аварию, каким-то чудом не сбил зазевавшегося пешехода.

Поставив машину на стоянку, Денис уже почти дошел до дома и вдруг сообразил, что сейчас придется объясняться с Инной. Дома он не ночевал, а Инна даже и не подумала его искать. Во всяком случае, не звонила — ни на сотовый, ни на работу. Копит силы для скандала? А он? Что он ей скажет? Что уходит?

Только вот… Что, если Вера его действительно обманула? Если он ей совсем не нужен? Что, если она вообще хотела ему таким образом отомстить?

Так сильно и страшно сдавило грудь, что Денис мешком шлепнулся на ту самую скамейку у подъезда. Не хватало только умереть от инфаркта в тридцать лет. На грязной скамейке, словно бомж.

Он осторожно перевел дыхание, стало легче. Поднялся и, по-стариковски шаркая ногами, поплелся к крыльцу. Вошел в подъезд, поднялся на лифте на пятый этаж, подошел к обитой рейками двери.

Дверь распахнулась, словно по волшебству. Наверно, Инна смотрела в окно и увидела его подходящим к дому.

— Заходи, — сказала она тихо, странным грудным голосом.

Денис медленно разделся, преувеличенно аккуратно повесил куртку на вешалку, долго пристраивал туфли в ботиночницу — так, чтобы они стояли строго параллельно. А сам в это время гадал, чего ждать от этого затишья. Слез? Ругани? Упреков?

Не угадал.

Инна стояла, прислонившись к стене и сложив руки на груди. На Дениса она вообще не смотрела, разглядывая что-то под ногами. А когда он хотел пройти мимо нее в ванную, все тем же тихим низким голосом сказала:

— Денис, у нас будет ребенок.

* * *

Я прекрасно понимала, что, сидя безвылазно в доме бабы Глаши, ничего не вспомню. Надо ходить по городу, смотреть, пытаться хоть как-то растормошить свою спящую память. Однако решиться на подобную вылазку было непросто.

Баба Глаша, казалось, совершенно не обращала внимания на мое уродство. Сначала я сняла очки — в темноватом доме в них было плохо видно, особенно когда требовалось подмести или вытереть пыль. Потом парик, в котором было жарко. Волосы отрастали медленно, а на шрамах и вовсе не желали расти. «Это у меня гнездная плешивость», — пыталась развеселить себя я, но получалось не очень здорово.

От пластыря на носу образовалось стойкое раздражение, пришлось и от него отказаться. Из всего камуфляжа я оставила только пеструю косынку, низко надвинутую на лоб.

С жильцами мы практически не сталкивались, в комнатах я убирала только тогда, когда они уходили. Бабы Глаши я быстро перестала стесняться, но вот выйти на улицу, под перекрестный обстрел чужих взглядов… Или снова пытаться как-то замаскировать лицо? Конечно, люди уже видели меня без «грима» — в больнице, например. Но это было совсем другое.

Баба Глаша, которую я попросила купить что-нибудь из одежды, посоветовала деньги приберечь и принесла целую сумку очень даже приличных вещей.

— Это мне одна женщина в храме отдала, — пояснила она. — У нее дочка родила, и так ее разнесло, что даже если целый год будет на диете сидеть, все равно не влезет. Ты не беспокойся, они люди хорошие, чистые, в смысле, чистоплотные, не какие-нибудь там грязнули. И денег не взяли. Носи на здоровье да их поминай за здравие — Киру и Наталью с младенцем.

Каждую субботу вечером и в воскресенье утром баба Глаша влезала в юбку до пят, повязывала белый платок и отправлялась в церковь. Только не в кладбищенскую, а в городской собор, куда ходила уже лет сорок.

— Он намоленный и теплый, — объясняла она мне. — Хотя там зимой и холодно, но все равно. Туда еще бабушка моя ходила. Ему сто сорок лет. Закрывали его, правда, но, видишь, с Божьей помощью все устроилось. И батюшки там такие хорошие, и хор, и вообще. Может, со мной сходишь, хоть разок?

Я вздыхала и неизменно отказывалась. Бабкина логика была мне предельно понятна. Ты такое чучело, что тебе теперь только одно остается — молиться, молиться и молиться. Соглашаться с этим не хотелось. Если Бог и есть на самом деле, то обошелся со мной, мягко говоря, не лучшим образом. Неужели я что-то такое страшное натворила, что должна так расплачиваться? Но даже если и натворила, даже если и должна, униженно просить прощения все равно не хотелось. Надо же знать, в чем каешься. Впрочем, в существовании Бога я уверена как раз и не была. Уж слишком много мерзкого и несправедливого вокруг. И он это терпит? Ну и какой же он тогда Бог?

Однажды я даже высказала что-то подобное бабе Глаше. Та посмотрела на меня каким-то странно добрым взглядом, головой покачала, но ничего не ответила. Наверно, не могла ничего придумать, только и всего. А что придумаешь? Хочется людям хоть как-то себя утешить, вот и сочинили, что должны страдать, потому что Богу так угодно. Мол, так он их испытывает. Еще и спасибо за это говорят.

Однажды вечером я все-таки набралась решимости выйти из дома. Сколько можно откладывать! Накануне достала из сумки бумажки с адресами, которые дал Андрей, и одну из них отложила в сторону. Листочек с адресом своего мужа. Бывшего мужа.

Звали его Валерий. Валерий Петрович Слободин. Я так и сяк пробовала это имя на зуб, перекатывала его во рту, как леденец, пытаясь уловить хоть какие-то ассоциации. Ассоциации были странные — с черносмородиновым вареньем. Или с мелкими мыльными пузырями. Я долго пыталась выловить связанные с этим воспоминания, но с огорчением поняла: ассоциации эти чисто звуковые. Было ли со мной такое всегда или появилось после травмы, но я с удивлением обнаружила, что все мои чувства и ощущения как-то странно перемешаны. У звуков, оказывается, есть цвет, запах, вкус и температура, а цвета и запахи звучат! Например, мое имя было бледно-красным, как недозрелый гранат, тепловатым, слегка горчило и пахло смесью шерсти и корицы.

День был яркий, солнечный даже к вечеру, поэтому мои темные очки никого удивить не могли. Я повязала голову косынкой, надела подаренный плащ, длинный и широкий. Положила в карман немного денег и подошла к бабе Глаше с вопросом, как доехать до улицы Пирогова.

— А прямо туда та самая маршрутка идет, на которой мы с вокзала ехали, шестерка «а», — ничуть ни удивясь, ответила она. — Поднимешься наверх, встанешь у гаражей. Когда поедет мимо, помаши ей. Хотя там всегда кто-то выходит, и так остановится. Проедет мимо вокзала, потом свернет на Платановую аллею. Потом будет мост через реку, после него снова свернет, мимо парка поедет. Хотя, ладно, просто попросишь остановиться на второй горбольнице, только и всего. А там уже спросишь, куда идти. А то запутаешься. Смотри аккуратнее.

Она поправила мне воротник плаща и перекрестила меня.

Выйдя за ворота, я словно подобралась в комочек. «Ну и плевать! — твердила она себе. — Пусть смотрят!»

Карабкаться в гору партизанской тропой не хотелось — уж больно круто. Прошла по узкой улице до лестницы, никого не встретив. Лаяли за заборами собаки, прогудел где-то вдалеке поезд. Теплый ветерок ласково гладил по щеке. Хотелось радоваться жизни и ждать чего-то светлого, но… не получалось. И так от этого было обидно, что я чуть не расплакалась.

Когда я была уже почти на самом верху лестницы — раскрасневшаяся, расстегнувшая плащ, едва передвигающая ноги, когда навстречу попалась женщина с пуделем на поводке. Посмотрев на меня, она вздрогнула и быстро отвела взгляд.

Я проглотила колючий комок, сцепила зубы. Перевела дыхание и пошла дальше. Неприятно, но… терпимо. Лиха беда начало.

Пропетляв между частными домами и гаражами, я вышла к тому месту, где останавливалась маршрутка. Там уже стояли две женщины с мальчиком и пожилой мужчина. Я внутренне напряглась, готовая снова кричать про себя: «Ну и пусть, наплевать!» Первая реакция людей, увидевших мое лицо, была в общем-то одинаковой: они либо вздрагивали, либо просто замирали, как это бывает, когда увидишь что-то неожиданное, неприятное. Потом одни отводили взгляд — вежливо или с плохо скрываемым отвращением, другие, наоборот, начинали разглядывать меня со злорадным любопытством. Встречались и такие, которые вздыхали с жалостью, но от этого было едва ли не тяжелее.

Снова подул ветерок, и я, только что зло твердившая про себя «плевать», словно услышала чей-то голос, теплый, зеленовато-золотистый, пахнущий нагретым на солнце виноградом: «Потерпи». И — странно! — мне сразу стало легче. Я как будто мгновенно оказалась за высокой стеной, где чужие любопытные взгляды уже не могли меня достать.

Маршрутка ехала по городу, я жадно смотрела в окно. Гостиница «Москва», фонтан, кинотеатр «Спутник», парк «Ривьера». Нет, ничего. Вот начали подниматься в гору мимо утопающих в зелени санаториев и коттеджей за высокими заборами.

— Горбольница, пожалуйста. — Водитель притормозил на остановке у дома, похожего на небольшой замок. — Пирогова — через дорогу и вниз.

Я перешла на другую сторону, удивившись, что машины послушно остановились перед пешеходами, пересекла небольшой рынок и оказалась на улице Пирогова.

— Шестой дом — там, — замахали руками в разные стороны бабульки, торгующие у магазина воблой и семечками.

Шестых домов оказалось целых три — немного облезлые двенадцатиэтажные «свечки», разукрашенные цветными прямоугольниками, вполне авангардно. Нужный, с которого начиналась нумерация квартир, оказался почему-то в середине. Я поднялась на крыльцо и оказалась в узком проходном коридоре с обшарпанными стенами. В конце коридора обнаружилось что-то вроде огороженной площадки, с которой небольшая лесенка спускалась к запасному выходу. Здесь же была и квартира номер один с грязноватой металлической дверью.

Звонок не работал. Пришлось стучать. Какое-то время за дверью было тихо, потом глазок вспыхнул светлой точкой.

— Кто? — спросил бодрый тенорок.

— Я к Варе… к Валерию Петровичу. — Я моментально вспотела и запуталась языком.

Дверь приоткрылась, из-за нее выглянул высокий светловолосый мужчина лет тридцати пяти, одетый в синий спортивный костюм. На резинку штанов нависало аккуратное «пивное» брюшко, хотя сам по себе мужчина был довольно худощав. В волосах, кудрявых и пушистых, как одуванчик, со лба и до самой макушки прогрызли ходы коварные залысины.

Это мой муж?!

— Слушаю вас, — с долей сомнения сказал Валерий, вежливо и старательно глядя куда-то в район моего живота.

Я совершенно растерялась, внезапно прочувствовав до конца абсурд ситуации, и пробубнила невнятно:

— Я, наверно, Марина.

— Марина? — Валерий вскинул брови к самым залысинам. — Какая Марина? И почему «наверно»? Вы что, не знаете, кто вы? Что за бред?

— Валерик, кто там? — донесся из квартиры тоненький женский голосок.

— Это ко мне.

Валерий вышел на площадку, прикрыл за собой дверь и прислонился к ограждению.

— Так что? — спросил он, вынимая из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку.

Я набрала побольше воздуху и начала рассказывать. Ничего во мне при виде этого человека не отозвалось, только снова и снова шевелилось странное тягостное чувство: это мой муж?! Пусть даже бывший. Это был первый человек, которого я должна была знать, но не знала. Потому что не помнила. Или все-таки не муж? Но тогда я, конечно, не Марина Слободина.

— С ума сойти! — выслушав меня, Валерий погасил сигарету и аккуратно пристроил окурок в стоящую в уголке баночку из-под горошка — наверно, здесь была его обычная курилка. — Да, я помню, мне звонили из милиции, интересовались, где ты можешь быть. А я откуда знаю? Я тебя не видел с самого развода. Если, конечно, ты — это ты. Я ведь так понял, стопроцентной уверенности в этом нет?

— Нет, — вздохнула я виновато. — Так что Мариной называю себя, можно сказать, условно. И билет, который нашли у меня в кармане, вполне мог быть и не моим. Хотя в Сочи я бывала, это точно, кое-что я все-таки вспомнила.

— Значит, у тебя нет ни документов, ничего?

— Нет.

— Как же ты тогда?..

— Да вот так. Приютила одна бабулька. Теперь пытаюсь вспомнить хоть что-то. Врач сказал, что это вполне возможно. Мне дали телефон адвоката, который мог бы помочь, если я действительно что-то стоящее вспомню. Ну, что могло бы доказать, что я — это я. Скажите, а у Марины были какие-нибудь особые приметы? — Я обращалась к нему на «вы», хотя он сразу перешел на «ты». — Вы ведь должны это знать. Ну, там, родинки, шрамы?

— Да нет, — с сомнением выпятил губу Валерий. — Ничего такого особенного. Ни родинок приметных, ни шрамов. Вообще, что-то общее у вас есть, если хорошо присмотреться. Глаза… Рост, фигура. Хотя Марина потолще была.

— Я долго в больнице лежала, могла и похудеть. А волосы?

Я сдернула с головы косынку, и Валерий вздрогнул, совсем как та женщина на лестнице, но мне было все равно. Ну, почти все равно.

— Честно говоря, не помню. Ты… или она так часто красила волосы, что я уже и не помню, какой у нее натуральный цвет был. Когда мы разводились, ты… она была блондинкой. Конечно, черные любят блондинок.

— То есть? — не поняла я. — Какие черные?

— Да, я забыл, что ты ничего не помнишь. Или не знаешь, — горько усмехнулся Валерий. — Может, и не стоит говорить? Да нет, скажу. Марина… Я буду так говорить, хорошо? Так вот, Марина предпочитала, скажем так, лиц кавказской национальности. Наверно, потому что у них обычно нет денежных проблем, как, например, у простых преподавателей истории в вузе. Или уж по какой-то другой причине, не знаю. Так вот, моя дорогая женушка наставляла мне рога с каждым встречным хачиком. А я, как последний идиот, делал вид, что ничего не знаю. Потому что, как идиот, да не как, а просто идиот, в общем, любил ее очень.

Я смотрела на него во все глаза, приоткрыв рот, и выглядела, наверно, крайне глупо, а Валерий расхаживал по площадке взад-вперед, на лице его выступили некрасивые красные пятна.

— А потом я поехал в Краснодар по делам, — продолжал он. — Приезжаю, а квартира пустая, словно корова языком вылизала. Ни вещей, ни мебели — ничего. Голые стены. Думал, обчистили квартиру, хотел в милицию звонить. Потом смотрю — на лоджии коробка с моей одеждой и записка: «Дорогой Валерик, я ухожу к любимому мужчине, на развод подам сама. Будь счастлив».

— Господи! — прошептала я, закрыв глаза.

— Готов спорить, тебе сейчас очень хочется, чтобы ты оказалась не Мариной Слободиной, а кем-нибудь другим.

Я убито молчала. Что тут скажешь? А мне-то казалось, что все самое страшное со мной уже случилось. Оказалось, нет.

— Даже не знаю…

— А что тут говорить? Не слишком приятно узнавать о себе такое. А делать? Ладно, проехали. Все равно ничего не вернешь. Хотелось бы сказать, что Бог тебя наказал, но… Ты ведь все равно ничего не помнишь. А может, это и не ты была, кто знает.

— Вот я и хочу узнать, — прошептала я, опускаясь на корточки и пачкая полы плаща о грязный пол. — А как?

Валерий пожал плечами и достал еще одну сигарету.

— Знаешь, если честно, мне тебя жаль. Кто бы ты ни была. Если не Марина, то просто жаль. А если Марина, то… Наверно, еще жальче. Обидно, когда любовь превращается в такую вот жалость.

— Брезгливую?

— Где-то, наверно, да, — удивленно посмотрел на меня Валерий. — Странно, что ты это понимаешь. Зла нет, только вот снисхождение такое: что с нее взять. Впрочем, я никогда злопамятным не был. Столько ты мне горя принесла, особенно когда нашего… — тут он осекся и махнул рукой. — Неважно.

— Прости меня. — Я опустила голову, стараясь не зареветь.

— Простил. Знаешь, когда тебя сейчас увидел, когда ты только все рассказала, всколыхнулось такое вот… злорадное. Ага, мол, получила. А потом даже неловко стало. Ладно. Ты уж извини, помочь особо ничем не могу. Но если действительно все вспомнишь и документы восстановишь, квартиру разменяем. Мы же на нее две наших поменяли. Сейчас в этом районе квартиры очень дорогие. Думаю, тысяч на семьдесят потянет. Хватит на две однокомнатные.

— Спасибо, — все-таки всхлипнула я. — Скажи, а где я жила… где Марина жила до того, как в Питер уехала?

— Откуда я знаю? — раздраженно фыркнул Валерий. — Ты… она мне не докладывалась, где любовники живут. Кажется, где-то на Ареде, за вокзалом. Кстати, я и не знал, что она в Питер уехала. Наверно, хачик ее выгнал.

— А где работала?

— В собесе, в бухгалтерии. Во всяком случае, раньше.

— А подруги какие-нибудь были у… нее?

— Подруг у нас не водилось. Ни одна подруга долго не выживала. Хотя вот завалялась на антресолях старая книжка записная. Могу дать, мне все равно не нужна.

— Пожалуйста! — взмолилась я.

Валерий скрылся в квартире и вскоре вынес потрепанную записную книжку в черной клеенчатой обложке. Я взяла ее в руки, словно гадюку или гранату с выдернутой чекой.

— Валерик! — снова донеслось из-за двери. — Ну ты где?

— Ладно. — Валерий открыл дверь в квартиру. — Всего хорошего.

— Спасибо, — машинально ответила я и пошла к выходу.

* * *

Денис смотрел на Инну во все глаза и молчал. Потом открыл рот и… снова закрыл.

— Ты не рад? — тускло спросила Инна.

— Р-рад, — выдавил из себя Денис.

Он все-таки обошел Инну, закрылся в ванной, включил воду и начал намыливать руки — долго и методично, как хирург перед операцией.

— И что теперь делать? — спросил он свое отражение в зеркале над раковиной. — Пожалуй, утро вечера мудренее.

Инна все так же стояла в прихожей у стены, скрестив руки на груди.

— Ин, у меня очень голова болит, — сказал Денис, не глядя на нее. — Давай завтра поговорим.

— Хорошо. Ужинать будешь?

— Нет. Спать лягу.

Он зашел на кухню, нашел в шкафчике с лекарствами снотворное, принял сразу две таблетки и запил водой из чайника. Подействовало быстро — едва успел раздеться и лечь. Словно в омут затянуло, тяжело и страшно. Зато не снилось ничего, и на том спасибо.

Утром голова была как утюг. Не хуже, чем с похмелья. Вчера вечером не болела, это он Инне соврал, зато сегодня… При малейшем движении внутри словно что-то лопалось, и голова начинала отчаянно пульсировать, при этом глаза буквально лезли на лоб.

Денис осторожно скосил их на будильник. Семь утра. Пора вставать.

Инна лежала рядом и смотрела в потолок.

— Ты что не спишь? — спросил Денис.

— Не знаю. Денис, ты от меня уйдешь?

— С чего ты?..

Прозвучало фальшиво. Стало противно. Совсем противно. Инна отвернулась и с головой нырнула под одеяло.

Сейчас будет плакать, с тоской подумал Денис. Слез женских он не выносил, потому что начинал вдруг считать себя последней сволочью, даже если и вовсе не был виноват. Другие начинали рядом с плачущей дамой тихо или громко звереть, а ему хотелось убежать на край света. А если такой возможности нет, то немедленно удовлетворить все дамины запросы, лишь бы прекратила скулить.

— Инна. — Он легонько потряс выпуклость под одеялом, предположительно плечо. — Ин!

Инна не отвечала. Денис стащил с нее одеяло.

Ну так и есть! Слезы в три ручья. И мужественно пытается не всхлипывать.

— Хочешь рожать?

— А ты хочешь, чтобы аборт сделала? — шмыгнула носом Инна.

— Нет. Так что, если хочешь, рожай.

— А ты? Ты-то чего хочешь?

— Хочешь, хочешь… Не знаю! — Денис сжал руками разрывающуюся от боли голову. — Единственное, чего я хочу на данную минуту, — умереть. Немедленно.

— Денис, я тебя не держу. — Инна вытерла слезы и натянула одеяло до подбородка. — Если ты меня совсем больше не любишь, то…

— Что?

— То я тебя не держу. Не хочу, чтобы ты оставался со мной только из-за ребенка. Он все равно спасибо не скажет, когда вырастет. Если придется жить с родителями, которые друг друга не любят и только притворяются дружной семьей. Я хорошо это знаю.

— Интересно! Ты всегда говорила, что твои родители очень друг друга любили.

Инна ничего не ответила. Отвернулась к стене и молчала.

— Пожалуйста, не надо ничего решать за меня, — отчеканил Денис, потихоньку вытаскивая себя из постели. — И не надо говорить, что я должен, а чего не должен.

Он быстро помылся, кое-как побрился, оделся и уехал на работу, даже не позавтракав. На полчаса раньше.

Голова болела весь день, заставляя срывать зло на окружающих. От греха подальше Денис закрылся в кабинете, кое-как просмотрел накопившиеся бумаги. Работа на ум не шла.

Откладывать решение на потом в надежде, что все как-нибудь само рассосется, смысла не имело. Или он живет с Инной, или уходит от нее к Вере. Третьего не дано. Притворяться добропорядочным мужем и отцом, бегая потихоньку к любовнице? Нет, это не для него. Одно дело, когда ты холостой, свободный, а семья — это совсем другое. Для него — так и только так. А как для других — ну, это их дело. Да и Вера на это не пойдет, она ни с кем любимого человека делить не будет.

Вера, Вера…

Да и нужен ли он ей на самом деле, вот вопрос. Теперь-то он сильно в этом сомневался. Все в свете последних событий выглядело по-другому. Позвонить ей или написать, попробовать все выяснить начистоту?

Денис включил компьютер, открыл почтовую программу и в окошке сообщения набрал: «Здравствуй, Вера!» — и надолго задумался. Он вспомнил, что совсем недавно точно так же сидел перед монитором и не мог сдвинуться с места дальше обращения.

А что писать?

Вера, на самом ли деле ты меня любишь или все это сплошной обман? Кстати, не ты ли обчистила наш банк на двадцать тонн баксов?

Даже если он сделает такую глупость, Вера или обидится и вообще не ответит, или ответит «нет». В любом случае.

У них с Инной будет ребенок. Толстый лысый мальчик. Или девочка, неважно. Может быть, не случайно все так совпало?

Денис вспомнил, как держал на руках Ваньку, а — тот радостно таращил на него глазенки и пытался ухватить ручкой за нос. Неужели любовные страсти-мордасти важнее такого чуда?

И потом, с чего он взял, что их с Инной брак — ошибка?

Как-то Алла Викторовна, свекровь Яны, сказала, что семейная жизнь — это книга. Какую-то читаешь взахлеб, с первой страницы до последней, над другой зеваешь. Но если бросишь, не дочитаешь, так и не узнаешь, чем дело кончилось. К тому же за скучными страницами могут пойти и увлекательные. «А если вся книга — сплошное барахло?» — возразил тогда Денис. Теперь он подумал, что в чем-то Алла Викторовна была права, а в чем-то и нет. Если обычная книга неинтересная, с этим ничего не поделаешь, даже если и дочитаешь до конца. А свою книгу они пишут сами, и от них зависит, какая она будет. Банально? Но ведь банально именно то, что повторяется часто, а значит, это действительно так.

Самая ужасная вещь на свете — это выбор, подумал Денис. Что ни выберешь, все равно потом будешь жалеть и думать, что другое, наверно, было бы лучше.

Он еще долго сидел перед компьютером, наблюдая за кувыркающимся на темном экране разноцветным мячиком, а потом толкнул мышку, и когда экран засветился, написал одно только слово.

«Прости».

* * *

Теперь я уже не боялась выходить из дома. Правда, косынку повязывала и темные очки по-прежнему надевала, но словно по привычке. Да и глаза от яркого солнца болели. Сделав свою работу по дому, ехала «в город» и ходила, ходила по улицам, пока не начинали болеть ноги. Погода стояла ясная, теплая, все кругом зеленело и цвело. Разряженных праздных отдыхающих становилось все больше и больше.

Однажды я забрела в дендрарий и совершенно ясно вспомнила, как пыталась сфотографировать гуляющего по парку павлина и отчаянно уговаривала его распустить хвост.

Память словно дразнила меня. Какие-то мелкие детальки, подробности нет-нет да и всплывали. Но существенного — по-прежнему ничего.

Я поехала в собес, нашла бухгалтерию и спросила работающих там женщин, не знают ли они чего-нибудь о Марине Слободиной.

— А зачем вам? — после недолгого молчания настороженно отозвалась одна из них, самая старшая.

— Я ее двоюродная сестра, — сказала я, присаживаясь на краешек стула и внимательно разглядывая комнату. — Приехала вот, пришла к ним, а муж ничего о ней не знает. Говорит, развелись, Марина куда-то уехала.

— С работы она уволилась. Куда устроилась, мы не знаем. Где живет — тоже, — вмешалась другая, помоложе. — И знаете, честно говоря, ни капли об этом не жалеем.

— Света! — попыталась одернуть ее пожилая.

— А что? — вскинулась Света, сдув с глаз упавшую каштановую челку. — Мало она тут нам всем крови испортила? И вам, Зинаида Ивановна, лично?

— Но человеку-то об этом зачем знать?

— Расскажите, пожалуйста, — тихо попросила я.

Женщины посмотрели на меня, переглянулись.

— Хорошо, — медовым голоском пропела склочная Света. — Не знаю, зачем вам действительно это нужно, но слушайте. Ваша кузиночка тут чуть ли не всех баб перессорила. Знаете, как говорят? Сделал гадость — на сердце радость. Вот она и радовалась. Одной говорит, к примеру: тут Маша про тебя вот что сказала. А другой: знаешь, Маша, Лена про тебя такие сплетни разводит. Ну, Маша с Леной и начинают, разумеется, друг на друга пыхтеть, а Маринка веселится. Просто так, от не фига делать. А уж как любила комплиментик наоборот подбросить — хлебом не корми. «Ой, Светочка, тебе эта юбка не идет, она тебя полнит». «Что-то вы, Зинаида Ивановна, сегодня плохо выглядите, опять, наверно, почки, вон мешки какие под глазами». Если, не дай бог, кого из девчонок увидит с кавалером — все, сливай воду. Город-то маленький. Обязательно попытается как-нибудь познакомиться и увести. Просто так, назло. А потом еще и хихикает — мол, что делать, если некоторые женщины не могут мужика около своей юбки удержать. А по работе…

— Вечно ходила к начальству кляузничать, — вступила Зинаида Ивановна. — Кто опоздал или с работы ушел. А сама работала так, что вечно приходилось все за нее доделывать или переделывать. И попробуй ей только замечание сделай — все, считай, ведро корвалола выпьешь. Такого визгу наслушаешься. Мол, все кругом ей завидуют, интриги против нее затевают и вообще хотят выжить. И как ее только муж терпел?

— Да, вот бедный парень, — закивала Света. — Я его знаю, мой брат с ним в одном классе учился. Хороший такой, спокойный. И любил ее. Вот мне интересно, почему хорошие мужики таких гадин любят, а? А она с ним что делала! Чуть ли не на глазах у него мужиков домой водила. Разве что под паровозом не лежала. Такая потаскуха, слов нет. Все говорила: вот жалость, что мужики к нам в собес ходят или старые, или инвалиды, или у кого семеро по лавкам. Юбки вечно носила по самую… эту самую длиной. И сидела, ноги раскорячив, чтоб все ей туда заглядывали. А сама-то — смотреть не на что, от горшка два вершка, доска два соска. Ну, вы в курсе, что я вам рассказываю. Вы уж извините, что про сестричку вашу так пришлось. Но вы сами захотели.

— Да ничего, спасибо, — попыталась улыбнуться я, поднимаясь со стула. Хорошо хоть не видно, как уши под косынкой горят. — Скажите, а она с кем-нибудь дружила тут?

— Вы что, смеетесь? — в один голос воскликнули Света и Зинаида Ивановна.

Выйдя из собеса, я кое-как добрела до речной набережной и села на скамейку.

Вот это да! Неужели это все обо мне? Я вспомнила слова Валерия о том, что, наверно, мне хотелось бы быть кем угодно, но только не Мариной Слободиной. Он был прав на все сто. На двести!

Да, Мариной Слободиной мне быть не хотелось. И вот что оставалось непонятным. Если Марина, то есть я, действительно была такой, какой ее — меня? — описывали, то для нее — и для меня! — подобное поведение должно быть нормальным и естественным. А вот мне — неизвестно кому, которая уже привыкла называть себя Мариной, — это кажется диким и мерзким. Но разве такое может быть? Разве может человек после комы измениться настолько, что собственные прежние поступки кажутся ему просто отвратительными?

Или я все-таки не Марина?

Но как тогда этот проклятый билет оказался у меня в кармане? И эти явно сочинские воспоминания?

Я вернулась домой к бабе Глаше и позвонила Валерию.

— Скажи…те, пожалуйста, у Марины было такое зимнее пальто, черное драповое, на ватине и с кроличьим воротником?

— С кроличьим воротником? Было. Облезлое, с накладными карманами и большими круглыми пуговицами. Ему уже в обед сто лет. Правда, она его почти не носила. По здешним меркам оно жарковатое.

Интересно, если бы я кого-то очень любила — допустим, того же Андрея, и вдруг начала потихоньку узнавать о нем всякие гадости — ну, например, сначала, что он бабник и алкоголик, потом, что вор и наркоман, потом — что насильник-педофил — что тогда? Что бы я испытывала? Было бы мне больнее, чем сейчас?

Неслышно, как кошка на мягких лапках, подошла баба Глаша, погладила по плечу. Я вздрогнула.

— Ну что ты, милушка? Взгрустнулось?

Я повернулась, уткнулась в ее мягкий теплый живот, повязанный ситцевым фартуком в цветочек, и выплакала все свое новое горе.

— Ну не надо, не надо. — Баба Глаша прижала меня к себе и осторожно поглаживала голову, спину. — Это все ничего. Это пройдет. Господь тебе для вразумления беду твою послал. Ты же теперь видишь, что раньше плохо жила, понимаешь. На все теперь по-другому смотришь.

— Нет, не понимаю, — всхлипывала я. — Не может человек так измениться. Или это не я, или… Или я ничего не понимаю. Откуда тогда билет, пальто? Почему я помню дендрарий, Аэробику, то есть Арабику, и дельфинов в море?

— Может, милая, может измениться. Пройдет человек на волосок от смерти — и на все по-другому смотрит. И кается со слезами. Вон разбойник, которого с Господом нашим вместе на кресте распяли. Покаялся — и первым в рай вошел.

— Ну, это как в кино. Такая была плохая и вдруг стала просто ангел.

— А почему нет? И послушай меня, не надо тебе куда-то ходить, выяснять, какая ты была раньше. Не случайно Господь у тебя память забрал. Наверно, для того, чтобы ты с чистого листа все начала. Нужно будет — вернет. А пока — не нужно. Ты только себе хуже делаешь.

Но бабу Глашу я не послушалась. Когда самые горькие слезы были выплаканы, во мне проснулся какой-то мрачный то ли мазохизм, то ли самобичевание. Ну и пусть мне будет хуже, думала я. Хочу знать все, до конца. По крайней мере, я уже не считала себя несправедливо обиженной и не предъявляла Богу — если он есть! — претензий. Да, говорила я себе, если я действительно была такой стервой, то теперь за это расплачиваюсь.

А ведь существовала еще и записная книжка. Мне вдруг вспомнился фильм о мужичке, отчаянном бабнике, которого любовницы, сговорившись, убили. А Бог неизвестно зачем его на землю обратно отправил. Мол, если найдешь хотя бы одну женщину, которая тебя любит, будешь помилован и попадешь в рай. Только вот отправлен-то он был в женском теле и влюбить в себя кого-нибудь уже никак не мог (лесбиянки не в счет). И пытается он найти хоть какую-нибудь старую подружку, которая о нем доброе словечко сказала бы. Звонит старым подружкам, спрашивает о себе, а в ответ слышит та-акое…

Так вот и я. Звонила по телефонам из записной книжки, представлялась Марининой двоюродной сестрой и пыталась хоть что-то о ней выведать. Доброго словечка не дождалась. Зато много нового и интересного узнала. Такого, что хоть вешайся.

* * *

— Скажи, пожалуйста, куда я, по-твоему, должен звонить? По «02»?

— Да откуда я знаю? — Инна едва не плакала, руки ее мелко подрагивали. — Может, в ГУВД? Или в городскую прокуратуру? Они же должны знать, где какое дело расследуют.

— Хорошо, я позвоню, — сдался Денис. — Только успокойся, пожалуйста. Тебе же нельзя волноваться.

Полчаса назад он вернулся с работы и застал Инну в совершенно растрепанных чувствах. В ответ на его встревоженные расспросы она протянула какую-то измятую газету.

— Мама твоя привезла вчера, — пояснила с ноткою истерики. — Банку с вареньем в нее завернула. Вчера я отложила в сторону, а сегодня хотела выбросить и случайно… наткнулась.

Денис начал просматривать какую-то несвязную статью о людях, которых случайно признали умершими, и как они потом пытаются восстановить себя в живых. В смысле, получить новые документы.

— Ну и что?

— Да ты дальше читай, дальше!

В конце статьи речь шла о некой женщине по имени Марина, которая случайно выжила после того, как ее пытались убить, но была изуродована и потеряла память. Документов при ней не обнаружилось, доподлинно установить ее личность возможности не представлялось, только предположительно — по найденному в кармане пальто билету от Сочи до Петербурга.

— Ты думаешь, это твоя двоюродная сестра? — спросил Денис, откладывая газету в сторону. — Но почему именно она? Мало ли в Питер приезжает Марин из Сочи?

— Я не знаю! — Инна нервно комкала кухонное полотенце. — Не знаю! Может, и не она. Но надо же позвонить, выяснить.

Сдавшись, Денис позвонил дежурному ГУВД. Приняв решение остаться с Инной, Денис старался относиться к ней более внимательно. То ли вину искупал, то ли о ребенке думал — этого он и сам толком не мог понять. Но раз уж решил жить с ней дальше, значит, надо было жить, а не просто делать вид, что у них семья.

Объяснить дежурному, чего именно он хочет, оказалось делом нелегким. Пришлось изложить все не один раз и даже не два. После третьего захода дежурный предложил перезвонить через час.

За это время они успели поужинать. Инна заметно нервничала, вздыхала порывисто, барабанила пальцами по столу.

— Не пойму, что ты так переживаешь? — не выдержал Денис, которого вся эта история изрядно раздражала. — Она тебя обокрала, тебе из-за нее замки пришлось менять, а теперь ты так страдаешь, будто это твоя мать родная. Ну и что, если окажется, что это действительно она? Сюда ее приведешь? С нами жить?

У Инны задрожали губы.

— Как ты можешь? — всхлипнула она. — Она же в таком положении оказалась — больная, без денег, без документов, ничего не помнит. А если бы это с твоей сестрой произошло?

— Да с чего ты взяла, что это она? — закричал Денис.

— Я чувствую. — Инна уже плакала навзрыд.

Конечно, ему срочно пришлось ее утешать, час пробежал незаметно. Когда Денис позвонил снова, дежурный предложил ему обратиться в то отделение милиции, которое занималось этим делом, и продиктовал номер телефона. Следующий сеанс связи прошел уже легче, дежурный отделения оказался более понятливым и тут же переадресовал его к старшему лейтенанту Кречетову. По счастью, Кречетов этот самый, несмотря на поздний час, все еще не ушел, Денис до него дозвонился и договорился, что завтра же приедет к нему вместе с женой.

— Довольна? — повернулся он к Инне. — Можно подумать, у меня других дел нет. Теперь полдня убьешь на всякую муру.

— Я могу и одна поехать, — не оборачиваясь, ответила Инна, мывшая посуду.

— Еще чего! — отрезал Денис и ушел на свой диван, к телевизору.

Нет, что-то тут определенно не монтировалось.

Сначала Инна показалась ему необыкновенно мягкой, доброй, самоотверженной. Потом он понял, что ошибся. Что на самом деле она — просто хитрая сучка, которая притворялась ангелом, чтобы затащить его в загс. А теперь вот это, с сестрой. Или…

Или он ничего не понимает в женщинах. И в людях вообще. И постоянно ошибается. Может, потому, что никогда не давал себе труда вникать в людей, всматриваться в их глубину? Скользил по поверхности: этот парень приятный, можно с ним пообщаться, пивка попить; эта девчонка о-го-го какая штучка; тот мужик для дела нужен. Только и всего.

Он не понимал Веру. Он не понимал Инну.

Матрешки. Луковицы.

Они то и дело представали перед ним в совершенно неожиданном ракурсе. Он представлял их одним образом, а они вдруг оказывались совершенно другими. Он с трудом, со скрипом пытался принять эту их иную сущность и только-только примирялся с нею — и тут новый вираж и снова недоумение. Неужели он настолько примитивен и прямолинеен, что натура человеческая кажется ему мелким прудом, лужей, которую солнечные лучи просвечивают до самого дна?

* * *

Однажды вечером я вернулась домой с очередной «вспоминательной» и по-прежнему бесплодной прогулки. Линда захлебывалась лаем, бросаясь на калитку. Я удивилась, что баба Глаша не выглянула посмотреть, с чего вдруг собака бесится. Открыла калитку, вошла, отпихнула Линду, которая бросилась вылизывать мое лицо, пачкая платье грязными лапами. Для Линды любой человек за забором был чужим, на которого надо было страшно лаять. Вошедший автоматически становился своим и приветствовался с неподдельной любовью.

— Баб Глаша, — позвала я, входя в дом. Странно. Если бы хозяйка куда-нибудь ушла, она непременно закрыла бы входную дверь.

— Подойди сюда, Мариночка. — Я услышала голос, доносящийся из спальни бабы Глаши, — слабый и какой-то странный, почти незнакомый.

Открыв дверь, я вошла в большую светлую комнату с окнами, раскрытыми в сад. Стены ее были выкрашены желтой краской, отчего комната казалась освещенной солнцем даже в хмурый день. Натертый мастикой паркетный пол покрывала старомодная красная дорожка, занавески кудрявились мелкими фестончиками. Рядом с массивным платяным шкафом по моде 50-х годов стоял еще один, книжный. Застекленные дверцы изнутри были задернуты выцветшими зеленоватыми драпировками, но в щели между ними виднелись толстые, видимо старинные фолианты. На стенах висело несколько больших икон, а в углу примостилась резная этажерка, уставленная иконами поменьше, вплоть до совсем крошечных. Перед ними в зеленом стаканчике лампады горел огонек. Пахло дымом, воском и еще чем-то неприятным, напоминающем о больнице.

Баба Глаша лежала на широкой кровати поверх голубого пикейного покрывала. Лицо ее, всегда смуглое, было неестественно бледным, почти белым. На нем резко выделялись губы — я даже не знала, есть ли название такому оттенку. Лиловые? Сиреневые? Такого же цвета были и ногти на руке, безвольно свисающей с кровати.

— Что с вами? — спросила я, подойдя поближе, подняла странно холодную, чуть влажную руку, положила бабе Глаше на живот. — Вам плохо? Может, «скорую» вызвать?

— «Скорую» не надо. Сядь.

Я присела на краешек кровати. Стало страшно. Так страшно, что аж ноги заледенели.

— Послушай, я, наверно, скоро умру…

— Перестаньте! — Я почувствовала, как по щекам полились слезы, и едва удержалась, чтобы не зареветь в голос. — Я сейчас вызову…

— Я же сказала, не надо, — слегка повысила голос баба Глаша. — «Скорая» мне не поможет. В лучшем случае отвезет в больницу, и я умру там. Я и так лишних лет десять прожила, у меня три инфаркта было. Ты ушла — меня и прихватило. Тут у меня лекарство, сильное. Если уж оно не помогло, то и ничего не поможет. Я Кире позвонила, подруге моей. Она за батюшкой поехала. Будет меня соборовать, исповедует, причастит. Скоро уже приедут. Дай бог, чтоб успели. А ты слушай меня. Ленька тебе здесь не даст остаться, это точно. Я с Кирой о тебе говорила, она что-нибудь придумает, не бросит тебя. Икону, ту, которая у тебя в комнатке, себе возьми. Может, когда и обо мне перед нею помолишься. И еще… Открой шкаф книжный. Там конверт на полке.

Я смахнула слезы, подошла к шкафу, открыла дверцу. Пахнуло пылью и старой бумагой. Книги стояли так плотно, что было непонятно, как их можно вытащить. Увидела огромную старинную Библию в кожаном переплете, Евангелие, Псалтирь, жития святых. На средней полке поверх книг лежал обычный почтовый конверт без марки. Я взяла его и отнесла бабе Глаше, но та не взяла.

— Это тебе. Немного, но на первое время хватит. А там Господь не оставит.

Заглянув в конверт, я увидела несколько тысячных купюр.

— Зачем?

— Затем! — отрезала баба Глаша. — Не спорь со мной. А теперь помолчи, я молиться буду. Грехи мои смертные, хоть и отпустит батюшка, а Господь все равно спросит. На одну милость Его уповаю. Если увидишь, что засыпаю, тормоши меня, не давай спать. Надо мне дождаться, нельзя так уходить. Но на всякий случай, прощай, доченька. Дай Бог, еще увидимся в новой жизни. Храни тебя Господь. И не плачь, не надо.

Я закусила губу, стараясь не всхлипывать, и отодвинулась подальше, чтобы баба Глаша не видела, как слезы катятся по моим щекам и капают на платье.

* * *

— Вообще-то вам лучше со следователем поговорить, — со страдальческой миной сказал старший лейтенант Кречетов.

Денису он сразу не понравился. Опоздал на пятнадцать минут, а когда они с Инной попытались зайти за ним в кабинет, резко осадил их — приказал ждать в коридоре. И еще минут двадцать они дожидались, пока их милицейское величество изволит чай откушать — когда вошли, на столе стоял стакан с чаинками на дне, валялась промасленная салфетка с прилипшими крошками. Да и вообще — рыжий, наглый, самоуверенный, эдакий хам трамвайный. Может, действительно лучше со следователем пообщаться?

— Как с ним связаться? — поинтересовался он.

— А никак.

— То есть? — вполне вежливо уточнил Денис.

— То есть следователя дня три не будет. В Москву уехал.

— Надеюсь, получать правительственную награду?

Инна дернула его за рукав. Кречетов посмотрел на него долгим тяжелым взглядом и промолчал.

— Так что придется мне с вами… беседовать, — выдержав паузу, подвел итог. — Излагайте.

— Я прочитала в газете, — начала Инна, но Кречетов ее перебил:

— Минуточку. — Он вытащил из лежащей на столе пачки лист бумаги, взял ручку из стаканчика. — Я тут кратко законспектирую. Если следователь сочтет ваши показания заслуживающими внимания, он вас вызовет и допросит под протокол.

Дениса передернуло, захотелось немедленно встать и уйти. Высказав предварительно, каким именно образом он имел старшего лейтенанта Кречетова… в виду. Однако отец учил никогда против ветра не… плевать. Пришлось сцепить зубы и терпеть. А все Инка. Острый приступ милосердия, видите ли. Вот и парься теперь.

Кречетов записал Иннины паспортные данные и со скучающим видом приготовился слушать и «конспектировать». Инна, запинаясь, начала рассказывать про статью в газете, про декабрьский визит кузины Марины, про то, как она явилась с кавалером и как ушла с ним, прихватив заодно деньги и драгоценности.

— Ну, и с чего вы взяли, что это именно ваша сестра? — вполне резонно, как и Денис накануне, поинтересовался Кречетов.

— Не знаю, — опустила голову Инна. — А вдруг?

Кречетов беззастенчиво разглядывал ее, как музейную диковинку. Денису безумно хотелось врезать ему разок-другой промеж глаз, так хотелось, что даже замутило.

— Значит, ваша сестра ушла от вас… десятого декабря, так? Это совпадает. Во что она была одета, когда уходила?

— Во что одета? — задумалась Инна. — В черное пальто. Такое… страшное. Немодное, с накладными карманами. Пуговицы такие большие, круглые. А, еще воротник меховой, потрепанный. То ли кроличий, то ли… не знаю какой. Шапочка вязаная, серая. Сапоги черные на танкетке. Сумка… У нее была большая сумка, дорожная. То ли темно-синяя, то ли черная, не помню. И еще маленькая, через плечо. Тоже черная, на молнии.

— Так, — оживился Кречетов и быстро-быстро, как заправская стенографистка, начал водить ручкой по бумаге. — Это все тоже совпадает. Сумок, конечно, никаких не было, а одежда та. Скажите, у вашей сестры были какие-нибудь особые приметы? Ну, шрамы, ожоги, родимые пятна, татуировки?

— Н-не знаю, — засомневалась Инна. — Так вроде нет, но я раздетой ее не видела. Нет, видела, на пляже, но это было очень давно, я не помню. Хотя… Подождите, у нее должен быть шрам от фурункула под левой грудью.

— Должен быть? — уточнил Кречетов. — То есть сами вы не видели?

— Нет. Просто… — Инна засмущалась, искоса посмотрела на Дениса, словно думая, стоит ли говорить или нет. — Дело в том, что мне удалили родинку. На том же месте. И Марина сказала, что это интересно, потому что у нее там же след от фурункула.

— Насчет этого в деле ничего нет. Но вообще-то шрам от фурункула обычно небольшой остается, да еще если в рельефе, так сказать. Могли просто и не заметить. Послушайте, мы же объявления давали еще в декабре, несколько раз. И по телевидению, и в газеты.

— У нас свадьба была, потом медовый месяц, — пояснил вместо Инны Денис. — Так что телевизор особо не смотрели. Вы можете сказать, где ее можно найти?

Он уже понял, что девка эта действительно Иннина сестрица, и предвкушал малоприятную процедуру встречи, знакомства и дальнейшего устройства ее судьбы.

— Думаю, она уехала. Может, обратно в Сочи, — пожал плечами Кречетов, продолжая писать. — Куда точно, мне неведомо.

— Как она могла уехать без документов? Тем более если, как в газете написано, не было точно известно, действительно ли она Марина как там ее.

— А что я мог сделать? В камеру посадить? На каком основании? Она потерпевшая. А что без документов, так это, извините, тоже не моя забота. Когда я видел ее в больнице, она сказала, что уедет, здесь, в Питере, не останется. Куда — не говорила. Вот и все.

Кречетов откинулся на спинку стула и смотрел на них с откровенной насмешкой.

— Спасибо, до свидания, — поднялся со стула Денис. — Извините, что хотели помочь.

— Минуту! Я вас не отпускал, — зло сощурился Кречетов. — Хотя вы можете идти. А к вашей супруге у меня еще несколько вопросов.

— С вашего позволения, я останусь, — не дожидаясь ответа, Денис снова сел на стул.

Кречетов демонстративно от него отвернулся и стал задавать вопросы Инне: какого числа к ней приехала Марина Слободина, куда ходила, — с кем встречалась, как выглядел ее знакомый?

Зачем он все это спрашивает, думал Денис, разглядывая узор на свитере старлея. Все равно ведь следователь снова допросит. И те же самые вопросы задаст.

— Ну что, довольна? — спросил он Инну, когда они наконец вышли из кабинета. — Да, твоя сестричка получила по балде, но выжила. Теперь она инвалид, урод и вообще неизвестно где. Объявить ее во всероссийский розыск? Оно тебе надо, да?

Инна красноречиво молчала. Денис отвез ее домой и поехал в банк. Подумал, подумал и через платную справку попытался узнать сочинский телефон Марины Сергеевны Слободиной. Такой в базе данной не значилось, однако нашлись телефоны, зарегистрированные на Зинаиду Олеговну Слободину и на Валерия Петровича Слободина.

Зинаида Олеговна о своей однофамилице ничего не знала. Валерий Петрович подтвердил, что Марина — его бывшая жена, но, с тех пор как они развелись, он о ней ничего не знает. Не так давно к нему приходила страшно изуродованная женщина, страдающая амнезией и назвавшаяся Мариной. Но она это или нет, он не представляет.

Вернувшись домой, Денис сказал Инне, что Марина действительно уехала в Сочи, но найти ее там будет, пожалуй, нелегко.

* * *

Отпустив супругов Полесовых, Володя Кречетов еще раз просмотрел свои записи.

Что-то ему во всей этой истории не нравилось.

Вроде все в порядке. Ищет женщина свою непутевую двоюродную сестрицу. Пожалела. Даже не захотела писать заявление о краже. Мол, дела семейные, да и что с нее спрашивать, найти бы, помочь. Тогда в чем дело-то?

Сами они ему не понравились, вот в чем.

Муж-банкир, эдакий лощеный ироничный эпикуреец. Привык хватать от жизни все. Небось ждал, что ему тут в ножки поклонятся и ценный подарок дадут. Да нет, не ждал, конечно. Наоборот, уверен, что менты — хамы и быдло. И делятся на проплаченных и непроплаченных. Первые — карманные. Вторые — опасны, именно из-за своего хамства, тупости и жадности. Будем надеяться, что он не разочаровался.

А женушка, эдакая добрая самаритянка. Что-то в ней не то, червоточина какая-то. Сидит такая скромная, милая, обаятельная. Ну просто ангел небесный. А в глазах, в глубине самой, что-то жесткое и холодное. Как у акулы.

А не она ли?.. Такая вполне могла. Мало ли чем ей сестричка поперек горла встала. Вот этого он и боялся, вот поэтому и готов был писаку того поганого порвать, как тузик грелку. А что? Прочитала эта птичка газетку, узнала, что не добили сестрицу, вот и пришла заботу изобразить. Помочь, мол, хочу. Помочь — или узнать: где сестричка находится? Чтобы дело доделать? А то, не ровен час, вспомнит все — что тогда?

Надо бы алиби ее проверить. Да как? Если только кто-то из соседей видел, что уходила. Это ночью-то? Впрочем, зачем самой-то возиться. Не женское дело. Сидела себе тихо дома, не шалила и починяла примус.

Нет, тут вполне можно покрутить. Тут даже интересно. Только вот девчонку в Сочи надо предупредить. Мало ли у них какие возможности. Наймут стадо частных детективов, прочешут Сочи вдоль и поперек. Эх, идиот, зачем сказал, что в Сочи могла поехать. Надо было сказать, в Воркуту. Или в Хабаровск. Или еще лучше — в Москву. Пусть бы там искали. А в Сочи найти девку с такой специфической внешностью — как два байта отослать.

Конечно, он мог и сам позвонить в Сочи, телефон Андрей Ткаченко ему оставил, но подумал, что пусть уж лучше тот сам. Набрал номер Андрея и кратко обрисовал ситуацию.

— Да, дела, — выслушав, мрачно заметил Андрей. — Сейчас позвоню. А ты мне на всякий бякий случай телефончик дай этих добрых родственников. И адресок.

— Записывай. Полесовы, Инна Аркадьевна и Денис Николаевич.

Андрей записал телефон, подумал, что цифры, в общем-то, знакомые, а на адресе споткнулся.

Это был адрес Инны.

— Ты ничего не путаешь? — спросил он внезапно севшим голосом.

— Нет, все так. У мужика в паспорте другой адрес, но живут они у нее. Слушай, предупреди Марину, может, уедет куда оттуда. Не нравится мне это, — повторил Кречетов.

— Мне тоже… не нравится, — вздохнул Андрей, быстро попрощавшись, закончил разговор и стал набирать номер бабы Глаши. Ответил незнакомый женский голос. Может, жильцы, подумал он, и попросил позвать Марину.

— Нет здесь никакой Марины, — рявкнула женщина и положила трубку.

Подумав, что ошибся номером, Андрей набрал снова. На этот раз трубку снял мужчина. И точно так же ответил, что никаких Марин там нет. Андрей решил уточнить, а туда ли он попадает. Номер оказался правильным. Тогда он попросил позвать Аглаю Спиридоновну.

— Умерла. Вчера, — буркнул мужчина.

* * *

На самом деле во время этого разговора я сидела в соседней комнате. В спальне бабы Глаши, в уголке рядом с этажеркой для икон. Сидела и слушала, как Кира, кругленькая пожилая женщина в черной газовой косынке, читает над бабой Глашей Псалтирь. Плакать я уже не могла, потому что проплакала всю ночь. В комнате было душно, горящие свечи чадили, лицо от высохших и невымытых слез зудело.

Накануне Кира — так она велела себя звать, без всякого отчества — привезла в разваливающемся на ходу «Москвиче» невысокого худощавого священника с седой бородой. Когда он зашел в комнату бабы Глаши, Кира подошла ко мне, испуганно забившейся в угол кухонного диванчика, и внимательно посмотрела на меня. Не было в ее взгляде ни привычного ужаса, ни любопытства, даже той жалости, от которой становилось противно и хотелось до слез жалеть себя, — тоже не было.

— Значит, ты и есть Марина, — кивнула Кира. — Давай мы так с тобой сделаем. Где-нибудь через часик позвоним Леониду. Раньше не надо. Соборование, исповедь — дело долгое. Только бы Глашенька выдержала. А он, если приедет раньше, полезет туда, все испортит. Ему не объяснишь. Не удалось Глаше сына воспитать, что поделаешь. Старалась, конечно, но… Да и потом взрослый человек сам себя воспитывать должен. И «скорую» все-таки вызовем.

— Она не хотела, — прошептала я.

— Не хотела, потому что боялась: увезут — и умрет без исповеди. Тебе этого не понять.

Леонид приехал почти одновременно со «скорой помощью». С первого взгляда я почувствовала к нему невероятную антипатию. Хватило бы уже и рассказов бабы Глаши, чтобы испытывать неприязнь, но на деле все оказалось гораздо хуже. Сначала я услышала лязг калитки и противный визгливый голос, оравший во дворе на Линду. Потом в дом вошел высокий тощий мужчина с круглой плешью в темных волосах и жабьими глазами навыкате. За ним семенила коротко стриженная блондинка ростом едва ему по плечо. Последним вошел мальчишка лет двенадцати. У него были высоко выбритые виски, косая челка на один глаз и по-блатному нарочито расслабленные движения, которые в любой момент могли обернуться неожиданным подлым ударом.

Кира как раз уехала со священником, а я сидела рядом с бабой Глашей. Леонид посмотрел на меня сначала удивленно, потом с нескрываемым отвращением.

— Это что еще за чучело? — скривился он.

— Это внучка Нины. Из Петербурга, — едва слышно ответила баба Глаша.

— Выйди отсюда! — приказал Леонид.

Я послушно вышла на кухню. Жена и сын Леонида, оставшиеся там, уставились на меня с не меньшим отвращением.

— Ну и чувырла! — лениво перекатывая во рту жвачку, протянул мальчишка. — Ты кто такая?

Я молчала.

— Тебя спрашивают, — подала голос женщина. — Что молчишь-то?

— Я двоюродная внучка бабы Глаши. Вернее, внучка ее двоюродной сестры. Помогаю по дому.

— Нам твоя помощь не понадобится, — отрезала женщина. — Так что можешь собирать вещички и проваливать.

— Но…

— Какие еще «но»?! Старуха все равно помрет.

— А вы не слишком торопитесь? — возмутилась я.

— Мамуль, ты слышь, эта мымра хамит! — расхохотался мальчишка. — Может, врезать ей разок?

Парень был как раз с меня ростом, но покрепче. Если придется с ним драться, то мне несдобровать. Резких движений мне делать никак было нельзя, а любой удар по голове и вовсе мог стоить жизни.

— Подожди, сынок, я сама разберусь. Слушай, ты…

В этот момент подъехала «скорая», в калитку постучали, Линда зашлась в истеричном лае. Женщина с недовольной миной пошла открывать. Мальчишка смотрел на меня, ухмыляясь и выдувая из жвачки пузыри. Не выдержав, я встала и ушла в свой чулан.

Минут через двадцать врачи уехали, Леонид вышел на кухню. Я стояла за дверью и смотрела в щелку.

— Ну что? — спросила женщина.

— Умерла.

— Ох, начинается морока.

— Мы теперь будем жить здесь? — подал голос мальчишка. — Ну, лафа! Наконец-то у меня будет своя комната.

Мне безумно захотелось выскочить, завизжать и вцепиться им в физиономии. Но вместо этого я стояла и молча глотала слезы.

— Слушай, Леня, тут эта девка…

— Подожди, Лида, — перебил Леонид. — Мамаша про нее говорила. Просила сразу не выгонять. Мол, ей жить негде, то да се.

— Ну и что? — возмутилась Лида. — Жить ей негде! Нам-то она на фига?

— И правда! — поддакнул мальчишка.

— Да не будет она здесь жить, успокойтесь. Пусть побудет в доме до похорон. Или ты хочешь, чтобы жильцы все растащили? Жильцов-то не выгонишь, они деньги заплатили. Сама же ты не будешь с трупом сидеть?

— Еще чего! — возмутилась Лида. — Ладно, пусть караулит твою мамашу. А то еще сбежит ненароком.

— Лида!

— Ой-ой-ой, какие мы нежные. Ну просто мамин сынок. Напомнить, что ты о ней раньше говорил?

— То раньше, а теперь…

— А теперь она наконец померла, и мы будем жить по-человечески. Слушай, а эта мымра сама не вынесет полдома, пока нас нет?

— А мы ее закроем. И ключ заберем. Эй, ты, как там тебя!..

Вернувшаяся Кира в дом попасть не смогла. Дверь закрыта, на окнах решетки.

— Меня заперли, — пожаловалась я через дверь.

— Ленька? — сразу все поняла Кира. — Значит, умерла Глаша… Слушай, ты сможешь в пристройке коробки от стены отодвинуть? Там окошко есть, я пролезу.

Я с трудом отодвинула от стены чулана коробки, за которыми обнаружилось крохотное оконце. И засомневалась, что полная Кира сможет в него протиснуться, но та все же пролезла.

— Что ж не обмыли, не одели? — ужаснулась она. — Ну и люди! Мать же умерла. Посмотрели и ушли.

— Сказали мне, если хочешь здесь остаться до похорон, делай все сама. А я… не знаю как. Вот, вас ждала.

— Ничего, все сделаем. У Глашеньки давно все смертное приготовлено было. Я знаю где. Поможешь мне. А потом будем Псалтирь читать. Ты умеешь? Нет? Эх, Наташу бы мою позвать, но она в этот крысиный лаз точно не пройдет. Была как ты, а родила — толще меня стала. Ну, Ленька, паршивец, я ему покажу!

Мы вдвоем обмыли бабу Глашу, одели в чистое белье и старомодное синее платье с вышивкой, положили на принесенный из кухни стол, зажгли свечи.

Все остальное время до самых похорон слилось для меня в какой-то длинный тягостный отрезок. Всю ночь, с небольшими перерывами для отдыха, Кира читала что-то по толстой книге — монотонно и непонятно. Я сидела рядом и пыталась вслушиваться, но те слова, которые понимала, заставляли плакать еще сильнее. «Исчезе сердце мое и плоть моя», «Кто есть человек, иже поживет и не узрит смерти…».

Утром приехал Леонид с женой, удивился, увидев Киру, а та накричала на него так, что Леонид стушевался, разрешил быть ей в доме, сколько надо, и привести Наталью. И даже Лида, поджав губы, промолчала.

Весь день и следующую ночь я провела в комнате бабы Глаши. Кира и Наталья, полная, похожая на профессиональную кормилицу, но очень милая, сменяли друг друга за чтением.

Зачем, кому это надо, думала я. Или все-таки надо?

Отпевание в церкви и похороны прошли, словно в тумане. От усталости и горя я едва держалась на ногах. Единственный близкий мне человек, совершенно чужая женщина, которую я полюбила, как родную, ушла. Не осталось никого. Совсем никого. Об Андрее я старалась не думать. Да и что о нем думать? Разве я ему нужна?

Вечером после поминок ко мне подошла Лида.

— На выход. Только сначала покажи свои вещи.

— Вы что, с ума сошли? — возмутилась я. — Какое вы имеете право?

— А такое, — сощурилась Лида. — Я так понимаю, документов у тебя никаких нет. Может, в милицию позвонить?

И зачем ей мои вещи, вяло удивилась я, она ведь и так уже в них порылась. Знает, что паспорта нет.

— Смотрите, если хотите. Только там икона, которую мне баба Глаша подарила. И я вам ее не отдам, хоть какую милицию вызывайте.

Лида стояла, возмущенно раздувая ноздри. Неожиданно Леонид пришел мне на помощь.

— Лидунь, пусть забирает, — поморщился он. — Все равно икона паршивая, больше тысячи не стоит. Да и не купит никто, больно грязная и облезлая.

Я впилась ногтями в ладони и в который уже раз удивилась, что у такой женщины, как баба Глаша, вырос такой подонок. Семейный урод, надо думать. Впрочем… Чем я сама-то лучше, спрашивается? Так что приходится молчать в тряпочку.

Вещи у меня были собраны давно. Лида брезгливо поковырялась в сумке, хотя невооруженным взглядом было видно: там действительно уже копались.

Наверно, хочет удостовериться, что ничего не стащила за последние два часа, усмехнулась я, хотя вообще-то было не до смеха.

Я взяла сумку и пошла к выходу. Из кухни появилась Кира, убиравшая посуду.

— Подожди, вместе поедем.

Мы сели в «Москвич», Наталья за руль, а Кира и я сзади.

— Сегодня у нас переночуешь, а завтра я тебя устрою, — пообещала Кира.

Жила Кира в двухкомнатной хрущобе за вокзалом. В маленькой комнате — она и муж, в большой — Наталья с мужем и ребенком. На кухне, на крохотном раздвижном диванчике спал старый Кирин свекор. Мне дали раскладушку, которая еле-еле поместилась в прихожей.

Вынимая из сумки зубную щетку, я заметила, что внутренний карман открыт. Деньги, которые оставила мне баба Глаша, исчезли.

* * *

Часом позже Андрей еще раз попытался позвонить в Сочи. Объяснил мужчине с неприятно высоким бабьим голосом, что ему нужна девушка, которая живет у бабы Глаши.

— Ее здесь нет. И больше не звоните, — отрезал мужчина.

— Подождите, а вы не знаете, куда она ушла?

— Не знаю и знать не хочу. И учтите, что она воровка. И проститутка.

— Это с ее-то внешними данными? — усмехнулся Андрей. — А что украла-то?

Мужчина повесил трубку.

Подумав немного, Андрей позвонил бывшему мужу Марины.

— Мне уже надоело объяснять, что я ничего о ней не знаю, — с раздражением ответил тот на его расспросы. — Ну, приходила какая-то жуткая баба с потерей памяти. Может, она и есть… Нет, где живет, не знаю. Сколько можно звонить-то?

На всякий случай Андрей продиктовал свой телефон и попросил позвонить, если Марина придет снова.

Он даже адлерскому адвокату позвонил, но у него Марина не появлялась.

Махнуть рукой и понадеяться на авось? В конце концов, с чего Кречетов взял, что Инна или кто-то с ее подачи пытались убить Марину? Опять «мало ли что»? Нет, кто угодно, но только не Инна.

Он решил поехать к ней — благо Кречетов дал адрес — и поговорить.

Назавтра Андрей отпросился с работы и отправился в Озерки, к хорошо знакомому дому. Он специально не стал звонить, да и днем поехал в надежде, что мужа Инны дома не будет. Конечно, она и сама могла быть на работе, но не так уж часто жены типов, раскатывающих на «Лексусах», работают.

На двери подъезда оказался кодовый замок. Пришлось ждать, пока кто-нибудь выйдет. Поднявшись на пятый этаж, Андрей подошел к двери, позвонил — раз, другой.

— Кто там?

Андрей плохо помнил голос Инны, но еще тогда, у «Ленты», подумал, что раньше она говорила не так. И сам голос, кажется, был выше, и интонации не такие грубые. Наверно, курить начала.

— Инна, это я, Андрей… Ткаченко. — Он почему-то почувствовал себя идиотом. — Открой, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить.

— Не о чем мне с тобой говорить. Убирайся!

— Подожди! — У него вдруг напрочь вылетело из головы то, за чем он пришел. — Я только тебя о ребенке хотел спросить. Ты его родила или нет?

— Какой еще ребенок? Никакого ребенка у меня нет. Я сказала, проваливай, или я звоню в милицию.

Андрей медленно пошел в сторону лифта.

Ну что, получил, папаша? О ребеночке, видите ли, вспомнил. Через столько лет. Что, отцовские чувства проснулись? Раньше надо было думать, кретин несчастный, простатит бараний.

Подъехал лифт, зевнул дверцами, снова уехал.

Вообще-то он не за этим сюда пришел. Не личные проблемы решать. И надо же такому случиться, чтобы Марина оказалась двоюродной сестрой Инны. Именно Инны, а не кого-то еще. Бывают же совпадения. И поговорить с ней все равно придется. Нет бы сразу сказать, что насчет Марины пришел.

Он снова подошел к двери и уже поднял руку, чтобы позвонить, и вдруг услышал попискивание — за дверью набирали номер на мобильнике.

— Это я. — В голосе Инны, приглушенном дверью, звучала истерика. — Послушай, я уже больше не могу. Надо что-то делать, и быстрее. Эта сволочь уехала куда-то. Может, даже в Сочи… Точно, в Сочи. Нет, надо найти ее, обязательно. И вообще, ты можешь побыстрее? У меня уже просто сил нет все это терпеть. Сегодня опять этот тип приходил, ну, о котором я тебе рассказывала… Да, прямо домой. Я его не пустила, сказала, что милицию вызову… А уж как мне надоело беременность изображать, не представляешь! Швыдче, будь ласка!

* * *

Утром Кира посадила меня в машину и повезла «в город». Выслушав историю о пропавших деньгах, безнадежно махнула рукой:

— Забудь. Жалко, конечно, но это безнадежно. Много было?

— Десять тысяч.

— Ну, Ленька с Лидкой за копейку удавятся. Как Глашенька из-за него страдала, молилась за них за всех. Себя корила: мол, не смогла воспитать. Дед-то, Глашин муж, хоть и строгий был, а Леньку любил без памяти. Все ему разрешал. Все прощал, никогда не наказывал. И Глаше не давал. Вот и выросло не пойми что. И Лидочку себе под стать нашел. Рыбак рыбака… Ленька раньше хоть не такой жадный был. Разгильдяй, эгоист, но не жмот. А Лидка, прости господи… И как они тебе только икону отдали, не пойму. Наверно, Господне было произволение. У тебя совсем денег нет?

— Рублей двести в кошельке.

— Ладно, я о тебе с настоятелем поговорю. Может, найдется хоть какая работа.

Глядя, как лихо Кира управляется с автомобилем, я вдруг поняла, что и сама вожу машину. И не просто вожу, а именно так, как Кира — легко, словно играючи. И такой вдруг соблазн проснулся: попросить Киру, а вдруг разрешит хоть немного побыть за рулем. Удержалась. Потому что сама бы на месте Киры не разрешила. И было бы неловко. Вот если бы еще вспомнить, какая машина у меня была. Своя? Или мужа? Или… любовника?

Кира пересекла Платановую аллею и поехала в сторону морвокзала. Поднялись в гору и свернули к церкви, но в ворота Кира въезжать не стала, остановила машину в проезде между двумя оградами.

Вчера я уже была в соборе на отпевании, но даже разглядеть его толком не смогла, не до того было. А теперь стояла за оградой и смотрела. Справа — сам собор, высокий, белый, с коричневыми куполами и золотыми крестами, рядом — кипарисы, как зеленые свечи, низенький длинный белый домик с крылечком, слева — еще одна церковь, поменьше.

Я бывала здесь. Это точно. И не во время своих одиноких прогулок по городу. Где-то рядом проходила, но сюда ни разу не заглядывала. И все-таки раньше я бывала здесь. И… и вот та… как же это называется-то? Луковица, что ли? Короче, она стояла на земле. Ремонтировали, наверно. А еще, если пойти по этому проезду, то впереди будут ворота, а за ними — маяк. А левее, внизу — концертный зал. И еще — терраса, с которой видна набережная. Там можно стоять и смотреть на море.

— Пойдем, Мариша. — Кира толкнула калитку в ограде — не церковной, а той, что напротив. — Здесь у нас воскресная школа. — Она показала на небольшой, довольно обшарпанный двухэтажный дом. — А нам туда.

Мы спустились по каким-то ступенькам между заборами, прошли мимо одного частного дома, другого и оказались около страшноватого вида хибары. Кира достала ключ и открыла дверь.

— Ну, вот твои апартаменты. Хотя бы на время. А там — Господь управит. Сама понимаешь, у себя мы тебя не можем оставить — сами друг у друга на голове живем. А это домик моей сестры, она в Ростове, у дочки. Раньше следующей зимы не вернется.

— Спасибо вам огромное, — пробормотала я, с ужасом разглядывая хибару.

— Подожди спасибо говорить. Свет отключен. Плитка электрическая, так что готовить здесь ты не сможешь. Огонь открытый не зажигай, если загорится, уже не потушишь, это же не дом, а труха. Придется вечером в потемках сидеть. Вода только холодная, во дворе. Там труба с крантиком. Ну, туалет, сама понимаешь, тоже. Двери закрывай, здесь бомжи лазают постоянно. Что еще? Подушка, одеяло здесь есть, белье постельное я тебе взяла, вот, в пакете. Вещи свои грязные будешь отдавать мне, я буду стирать.

— Скажите, — я старательно разглядывала щель в половице, — зачем вы мне помогаете?

— Зачем? — растерялась и тут же рассердилась Кира. — Затем. Так надо.

* * *

— Денис, у нас опять неприятности.

На этот раз отец пришел к нему в кабинет сам — хмурый и осунувшийся.

— Что, опять какую-нибудь заразу заслали?

— Хуже. Финмониторинг.

— А что им надо? — удивился Денис. — У нас по этой части все в порядке: — деньги не отмываем, на богатых клиентов стучим исправно. Что еще-то?

— Стучим, выходит, неисправно. Тот загадочный переводик помнишь?

— Так там всего-то двадцать тысяч.

— А докладывать мы должны об операциях свыше 600 тысяч рублей. А это, грубо говоря, двадцать тысяч долларов, ну, чуть больше.

— А у нас меньше. К тому же не один перевод, а много мелких.

— Когда крупный перевод с одного счета на другой дробится на мелкие части, это сразу берется на заметку. Мы должны о таких случаях сообщать.

— Бред какой-то! — Денис с силой потер лоб. — Ну, объяснить надо, в чем дело. Что это хакерский налет, что никакого перевода на самом деле не было. И вообще, другие банки миллиарды баксов отстирывают и на Запад сплавляют, а тут каких-то поганых двадцать пять тысяч.

— Вот поди и объясни, — раздельно, едва ли не по слогам отчеканил Николай Андреевич. — Для тех, которые на бронепоезде, повторяю. Нас, Денис Николаевич, решили сожрать. Только и всего. На вон, газетку почитай на досуге. Между прочим, это не я тебе должен приносить, сам должен первым узнавать.

Николай Андреевич закурил, глядя в окно, а Денис начал просматривать статью в довольно авторитетной финансовой газете. В начале, как принято, еженедельный рейтинг банков. Только если обычно они занимали стабильное место в начале второй десятки, то на этой неделе в рейтинг из двадцати пунктов не попали вообще. Дальше всем этим прыжкам и гримасам давалось разъяснение. Подозрения в отмывании денег, загадочные операции, смахивающие на помощь террористам, — это-то откуда взяли? Разумеется, обман клиентов в различных формах. И самые радужные перспективы — от невключения в будущую систему страхования вкладов до отзыва лицензии.

— Интересное кино. — Денис отложил газету. — У «Инвестсчета» лицензию отозвали, так они сорок процентов подотчетных операций утаили и двадцать с лишним миллиардов рублей обналичили. А у нас что?

— Вот я и говорю, просто так ничего не бывает. Сейчас нас начнут мордовать проверками, поливать грязью в газетах и обвинять во всех смертных грехах. По Интернету, как тебе известно, гуляют черные списки банков, отстирывающих деньги. До сих пор нас там не было, но зуб даю на отсечение, теперь уже есть. Помнишь, с чего в прошлом году банковский кризис начался?

— Ну, и кому это надо? Мы что, дорогу кому-то перешли? Кусок хлеба отняли? Или это личное?

— А я знаю? Будем работать. Только если уж процесс пошел, мало кому удается вывернуться, — вздохнул Николай Андреевич.

* * *

После похода к Инне Андрей приехал в отделение к Кречетову.

— Я же говорил! — Володя стукнул кулаком по столу. — Только зря ты к ней поперся. Хотя… Нет, не зря. Выходит, я прав был. И прав, что не дал тот телефончик сочинский.

— Ее все равно там нет, — вздохнул Андрей. — Я звонил. Женщина, у которой Марина жила, умерла. И где она теперь — одному Богу известно. Марина, я имею в виду, конечно. Не знаю, что и делать.

— Слушай, а что ты вдруг так заволновался? — с интересом посмотрел на него Кречетов.

— Ничего. — Андрей отвернулся и уставился в окно. — У меня в башке все это не укладывается. Чтобы Инна…

— Ага. Инна, значит. Так вы, батенька, с ней знакомы, оказывается?

Андрей почувствовал, как семафорно заполыхали уши.

— Знаком, — буркнул Андрей. — Вернее, был знаком. Очень давно. Именно поэтому она со мной и не захотела разговаривать.

— Было небось что-то? — подмигнул Кречетов.

Андрей не ответил, продолжая разглядывать лужу за окном.

— Если бы она тебя не послала далеко и надолго, мы ничего бы и не узнали. Ты бы с ней мило пообщался, дал бы ей телефончик и… Так, надо выяснить, кому дамочка звонила. Ты точно знаешь, что с мобильника? Она номер оставляла, можно пробить.

Андрей засомневался:

— Пищало, когда номер набирался, как с мобильника.

— Ну, это и с обычного может пищать. У меня дома тоже пищит. Может, у них телефон в прихожей. Чего бы ей в коридоре с мобилы разговаривать? Чтобы тебе слышнее было? Да, если не с мобилы звонила, тогда хреново. А ты не обратил внимания, долго пищало? Ну, как мобильный номер или как обычный городской?

Этого Андрей не помнил. Или просто внимания не обратил. Вообще, ему было так скверно, что даже дыхание временами перехватывало. Словно оказался в каком-то душном, вязком месиве. Солнце плескалось в луже, свет бил в глаза даже сквозь сто лет не мытое стекло. Он отвернулся и стал смотреть на Кречетова, который тем временем куда-то звонил. Володя назвал какой-то пароль, затем фамилию и имя Инны.

— Ну вот, — сказал вполне удовлетворенно, положив трубку. — У дамочки имеется в собственности голубой «опелек». Помнишь, я тебе говорил, что на шоссе ночью видели светлую иномарку. Так, в Билайн звонить бесполезно, там без бумажки и слушать не будут. Потом съезжу, когда следак вернется. Или пусть сам едет. Вот будет ему сюрпризец. Слушай, Андрюх, как думаешь, а с чего это она сестрицу угробить решила?

— Не представляю, — через силу выжал из себя Андрей. — Я ее семь лет не видел, даже больше. И не знал даже, что у нее сестра двоюродная есть.

— Ну, мало ли что, — задумчиво протянул свою любимую присказку Кречетов. — Марина заявилась, когда сестрица замуж собралась. За месяц до свадьбы. И чем-то явно помешала. Судя по тому, что Полесова рассказывала, вела себя крайне нагло, где-то шлялась целыми днями, с мужиками знакомилась, вещи ее без спросу брала, как потом выяснилось, деньги стибрила. Но это еще не повод ее убивать, да еще таким образом. Лицо обычно уродуют, чтобы труп не опознали.

— Или в состоянии аффекта, — пожал плечами Андрей. — Достали человека, он хватает, что под руку попалось, и начинает молотить.

— Не скажи. В таком случае жертва обычно пытается лицо закрыть руками, и на руках тоже будут повреждения, а у Марины таких явных не было, только выше локтей.

— А если она от первого же удара сознание потеряла?

— Это ж какая ярость должна быть, чтобы человека в бессознательстве продолжать по башке дубасить? Может, конечно, и так, но мне кажется, это все умышленно было сделано. И если бы не прокол с билетом… Представь себе такую ситуацию. Возвращается Марина домой, а там пикантная сценка, Инна с кавалером. Ну, мало ли, время не рассчитали или еще что. Настучит богатому жениху — и привет. Может, Марина с дури еще и шантажировать их решила. А может, она и раньше об Инне что-то такое знала… нехорошее. Может, для этого и приехала. Узнала как-то о предстоящей свадьбе и решила поживиться. Просто, думаю, Инна одна с ней не справилась бы.

— Мне вот еще что непонятно. Зачем так далеко везти было? Озерки рядом. Бросили в воду, и все дела. Хотя нет, там лед.

— Да, загадки. Жаль только, что всякие случайные подслушки под дверью к делу не пришьешь. Ладно, Сабельник теперь ее трясти будет, как грушу.

— Слушай, а помнишь те волосы? Ну, которые в лесу нашли? — оживился вдруг Андрей. — Нельзя какую-нибудь там экспертизу провести? Типа ДНК, что ли? Ну, взять у Инны… что-нибудь. И сравнить.

— Теоретически можно, — нахмурился Кречетов, — а практически нет.

— Почему?

— По кочану. Потому что потеряли их, вот. Экспертиза наша Ивановна посеяла. На столе оставила, ветер в форточку дунул — поди найди на полу. Ну, она срочно заключение написала и все, думала, так сойдет. А понадобились дополнительные исследования — все и выплыло. Ты бы слышал, как Сабельников орал! Думал, лопнет с натуги. Влепили ей строгача очередного. Слушай, а чего ты вдруг такой кровожадный? Обиделся, что ли, на бывшую подружку, что выгнала? Да не смотри ты на меня волком, шучу.

Андрей и сам понимал, что Кречетов шутит, но ему было не до шуток. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. И что его больше убивает: то, что Инна действительно причастна к истории с Мариной, или то, что она семь лет назад сделала аборт. А если хорошенько подумать, то все равно выходит, что он сам во всем виноват. Женился бы тогда на Инне — и ребенок был бы, и с Мариной ничего бы не произошло.

* * *

Действительно, все выходило очень скверно.

Сама по себе проверка финмониторинга ничего не значила. Все банки проверяют, по поводу и без повода, по малейшему подозрению. Загвоздка была в том, что без чьего-то любезного доноса финансовая разведка никак не могла обратить внимание на серию некрупных переводов за границу. Там солидную рыбу отслеживают, а не копеечные пересылки. Другое дело, что они сами должны докладывать о подозрительных операциях. Но так ведь кто же знал!

Вариантов имелось всего два, и оба неприятные. Либо кто-то из своих настучал, либо — еще хуже! — кто-то из своих все это и заварил. Причем второе вероятнее. Недаром Пыльников говорил, что запустить программу мог только кто-то свой.

Был бы еще банк крупный, влиятельный, тогда понятно. Но они действительно ни с кем особо не ссорились, никому не мешали. Окучивали спокойно свои грядки, ни у кого клиентуру не отбивали. Ведь должна же быть у подобных действий какая-то цель.

Участок проспекта Энгельса, по которому Денис ездил домой, закрыли и разрыли, приходилось сворачивать на проспект Тореза, превращавшийся утром и вечером в сплошную вонючую пробку. Передвигаясь буквально по сантиметру, Денис пытался разгадать эту загадку, над которой уже несколько дней билась их служба безопасности.

Кто-то поставил себе задачу их разорить.

Пресс-служба надергала из Интернета в адрес банка целую пачку измышлений. И в пресловутых черных списках они гордо фигурировали едва ли не на первых позициях. Вчера звонили из банка, от которого они некогда отпочковались, осторожно интересовались, в чем дело. Не сегодня завтра подключится телевидение, это как пить дать. И между прочим, клиент уже начал утекать потихоньку.

А еще… Еще кто-то, следуя классическому образцу пиратов-рейдеров, начал скупать акции. Те самые акции, которые в бытность банка московским филиалом выпустили в свободную продажу. И простые, и привилегированные. Тихо-тихо, через подставных лиц, у пенсионеров, которые сто лет как забыли, что у них эти самые акции есть. Денежка-то на них капала совсем крохотная, а то и совсем не капала, особенно на простые акции. В общем, дохода с них практически никакого не было, но вот количество было очень даже важно. Определенный порог позволял хозяину акций входить в совет акционеров, еще большее количество — голосовать. Владельцы крупных пакетов входили в совет директоров.

Контрольный пакет в равных долях принадлежал отцу Дениса и ему самому. Однако совет вполне мог, как выражался Николай Андреевич, его «сковырнуть». В случае если он, по единогласному мнению, со своими обязанностями главы совета и одновременно управляющего не справляется. Если сейчас все пойдет в разнос, то такой момент вполне может наступить. Мало того, отцу — а вместе с ним и Денису — настоятельно предложат продать свои акции банку. То есть членам совета директоров.

Теплее, теплее…

Кто тогда может претендовать на главный пост?

Либо старый лис Глеб Терентьев, единственный в совете динозавр, наследство московского режима, либо Вадик Умывако — лис молодой и шибко хищный.

Однако Терентьев — в обиходе Терентий — никак не будет гадить там, где кормится. Даже если обгаженная кормушка станет впоследствии принадлежать ему одному. Терентий — из старых воров в законе, строго блюдет определенный кодекс. Если б он захотел прибрать банк к рукам, то пошел бы в лобовую атаку, вплоть до заказного убийства, но не стал бы опускать его ниже плинтуса. Денис вспомнил Терентия — высокого, с манерами аристократа. Абсолютно голый череп — костистый и пятнистый, орлиный нос, выцветшие глаза с жестким прищуром. Всегда только черные костюмы, длинное черное пальто, зеркально сверкающие ботинки. Ему подобная интрига не пошла бы, как и клетчатый пиджак.

Зато Вадик — это да, это в его забавном стиле. Месяц назад ему исполнилось тридцать шесть, но его по-прежнему звали Вадиком — и за глаза, и в глаза тоже. Ему же хотелось быть Вадимом Ивановичем. Любой ценой.

Вадик был из той породы мужчин, которым постоянно дарят на дни рождения недорогие галстуки. Несмотря на то что сами себе они покупают галстуки долларов по двести, а то и дороже. Это обстоятельство его категорически не устраивало. Наглый, цепкий, абсолютно беспринципный, если дело касалось его личной выгоды, он успел пролезть в последнюю обойму комсомольских секретарей, поскольку другого пути приподняться в то время не видел. На комсомольском поприще преуспел и смог бы, наверно, далеко пойти, если бы лавочка не прикрылась. Впрочем, из лавочки он выскочил, как говорится, с куском колбасы в зубах, позволившим ему в дальнейшем там что-то прикупить, здесь продать и остаться с прибылью. Полученная без отрыва от комсомольской работы специальность экономиста вкупе с начальным капиталом и определенными связями привела его в банк. В банке Вадик зацепился плотно и пошел в рост. Денис, разумеется, его категорически раздражал уже только тем, что был «папенькиным сынком». Явных конфликтов у них не было, но магматическую ненависть Вадика Денис ощущал всей кожей. Неужели действительно Вадик осмелел настолько, что решил свалить Полесова-старшего, а с ним заодно и младшего? Но один он вряд ли бы рискнул. Или это весь совет втихаря решил, что Акела где-то промахнулся? Может, именно по этой причине служба безопасности беспомощно топчется на месте, не в силах угадать, откуда подул чумной ветерок? Не в силах — или притворяются?

* * *

Андрей не знал, что делать. Искать Марину или нет, а если искать, то где и как? Слишком уж глубоко он во всем этом завяз, чтобы махнуть рукой и сделать вид, что его вся эта история не касается. Или вину свою чувствовал, пусть смутную, косвенную, но все же вину?

Все разрешилось словно само собой. Назревал юбилей одного из крупных питерских вузов, а заодно и юбилей бывшего ректора, жившего ныне в Краснодаре. Решили слить два этих обстоятельства в один флакон и послать кого-то к юбиляру — взять интервью. Напросился Андрей, рассчитывая скоренько написать статью на месте, переправить в редакцию по электронной почте и завернуть на пару дней в Сочи — а вдруг повезет?

В Краснодаре Андрей действительно управился быстро, а вот Сочи встретил его неласково — холодным ливнем. Ночлег пришлось искать самостоятельно — кто стал бы ему оплачивать гостиницу! Снял у первой попавшейся бабки с вокзала комнату на два дня, перекусил в ближайшем кафе и поехал в центр. Где искать Марину, он не представлял даже приблизительно. Ехать к бабе Глаше, судя по телефонному разговору с ее сыном — с кем же еще! — смысла не было. К бывшему мужу Марины?

Валерий, как и следовало ожидать, встретил его так же неприветливо, как и город в целом. Тому обстоятельству, что приходившая к нему женщина — действительно Марина, нисколько не удивился.

— Охотно верю, — хмыкнул он. — Только пока это не будет документально подтверждено, на квартиру пусть не рассчитывает.

— Да не в квартире дело! — возмутился Андрей.

— Извините, но я ей помогать не намерен, — безукоризненно вежливо ответил Валерий. — И вам не советую. Благодарности не дождетесь. И где она сейчас, не представляю. Всего хорошего.

— Подождите! — остановил его Андрей, когда Валерий уже закрывал дверь. — У вас нет случайно фотографии Марины?

— А зачем вам? — удивился Валерий. — Она, как вам известно, на свои фотографии сейчас мало похожа. Или вы хотите оплатить ей пластическую операцию? По вашему виду не скажешь. — Он с усмешкой оглядел Андрея. — Ладно, посмотрю сейчас. Подождите здесь. Хотя она все барахло утащила. Разве что если на антресолях?

Он ушел и пропал. Андрей присел на перила площадки, закурил. Если повезет, сейчас он узнает, как выглядела Марина раньше. Интересно, что имел в виду ее муж, говоря, что помогать ей не стоит, поскольку благодарности все равно не дождется?

— Эта дрянь действительно утащила все, — удрученно ответил вернувшийся минут через пятнадцать Валерий. — Даже свадебный альбом, хотя я не представляю, на кой ляд он ей сдался. Назло, наверно. Что вы так на меня смотрите? Или не в курсе? Пожалуй, что и так.

— Я нашел ее, — попытался объяснить Андрей. — На дороге. Полуживую. Привез в больницу. Узнал, что она потеряла память, что ей некуда идти. Хотел хоть как-то помочь. Так что, как вы говорите, я действительно не в курсе.

Валерий смотрел на него, задумчиво покусывая губу.

— Заходите, — сказал он наконец, открывая перед Андреем дверь.

В квартире отчетливо пахло плесенью, в ней было сыро и холодно.

— Окна на север, солнца нет, — словно прочитал его мысли Валерий. — Море близко. Весной уберешь зимнюю одежду, а она за лето возьмет и заплесневеет. Вы ведь не местный, да? Всем почему-то кажется, что в Сочи просто райское житье. Как бы не так! Когда-то сюда преступников ссылали — помирать от малярии. Половина сочинцев — приезжие. Знаете, шутка есть такая, что сочинец — это отдыхающий, которому не хватило денег на обратную дорогу. Те, у кого есть возможность, хотели бы отсюда уехать.

— А я бы не отказался узнать прикуп, — улыбнулся Андрей, присаживаясь за кухонный стол, покрытый голубой клеенкой. — Мне в Сочи нравится.

— Это вы, наверно, зимой здесь не бывали.

Валерий достал из шкафчика чашки, сахарницу, банку растворимого кофе, вазочку с недорогим печеньем.

— Или покрепче? Коньячку?

— Не откажусь, — кивнул Андрей.

— Не хотел вас разочаровывать. — Разлив коньяк по рюмкам, Валерий задумчиво посмотрел сквозь свою на свет, чуть приподнял и залпом выпил. — Но решил, что лучше все же рассказать. Чтобы потом ничему не удивлялись. Обидно мне бывает за добрых самаритян, когда их за нос водят. Они и так из вымирающего племени. Я, например, к ним не отношусь. Зато мама у меня такая была. Всем была готова помогать. А несчастненькие ей на шею садились и ехали, свесив ноги. И заодно ее грязью поливали. И смеялись над ней. А от Марины вы точно благодарности не дождетесь. Поверьте, я не потому так говорю, что обижен или еще что-то там. Просто это самое бессовестное и бессердечное существо, которое я только видел. Я теперь понять не могу, как мог столько времени ее не просто терпеть, а любить. Любовь, как говорится, зла, а козлы… и козы этим пользуются.

— Странно, она не показалась мне наглой и бессовестной, — заметил Андрей. — Скорее наоборот.

— Это потому, что она сейчас как жук, барахтающийся на спине, — жестко ответил Валерий. — Потому что беспомощная. Если вы ее найдете и будете дальше ей помогать… Я вам не завидую. Правда, я читал где-то, что, когда при травме страдают лобные доли мозга, у человека резко меняется характер. Но я бы на это особо не рассчитывал.

И он начал рассказывать. О бесконечных Марининых изменах, наглых, в открытую, о ссорах и скандалах. О ее отношениях с немногочисленными приятельницами и родственниками.

— Когда с ее отцом случился инсульт, Марина просто сдала его в интернат. И даже не навестила ни разу. Я один ездил. Ему это, правда, не нужно было, он ничего не соображал, но все равно. Зато из квартиры его выписала. Представляете? Не знаю, как ей это удалось, взятку, наверно, сунула. Отец еще жив, а она приходит и заявляет: я все барахло выкинула, давай наши квартиры на одну быстрей менять. У меня однокомнатная была на Гагарина, а у Марины — на Севастопольской. За них давали трехкомнатную на Макаренко, на самом верху, правда. Но ей туда не хотелось. Нашла вот этот… погреб. Я не хотел, так вы не представляете, что она вытворяла, какие истерики закатывала. И уйдет она от меня, и вены перережет, и… Вспомнишь — вздрогнешь. А когда забеременела… — Тут Валерий помрачнел и начал ложкой превращать кофейную каплю на клеенке в страшную каракатицу. — Она знала, что я ребенка хочу. Да-да, говорила, я тоже хочу. А когда забеременела, ни слова не сказала. Пошла и аборт сделала. Потом уже рассказала, да так весело, ну просто анекдот. Я тогда не сдержался, отвесил ей оплеуху. Первый раз в жизни женщину ударил. Собрался и к матери уехал, она тогда еще жива была. Все, думал, хватит с меня, разведусь. А она на следующий день приехала, плакала, прощения просила. Я, дурак, и дрогнул. Мать отговаривала. Все равно, мол, у вас жизни никакой не будет. И почему я только не послушался? Все своим умом хотел жить. Вот и получил… пряник.

Андрей молчал. И думал не о Марине — об Инне. Ну не мог он о ней не думать. Например, что сестрички друг друга стоят. И так ему снова обидно стало, слов нет.

«А несчастненькие ей на шею садились и ехали, свесив ноги», — вспомнил он слова Валерия.

Распрощавшись, Андрей вернулся к бабке, сдавшей ему комнату, собрал вещи и поехал на вокзал. Через час он уже сидел в поезде Адлер — Санкт-Петербург.

В конце концов, пусть разбираются между собой сами!

* * *

— Денис, я нашла частного детектива!

Он посмотрел на Инну непонимающим взглядом.

— На фига? — спросил мрачно. — Если уж наша служба безопасности не справилась, то твой детектив и подавно обломается. Да я и так догадываюсь, откуда ноги растут.

— При чем здесь ваша служба безопасности? — в свою очередь удивилась Инна. — Я Марину имею в виду.

— А-а… — разочарованно протянул Денис. — Я и забыл. Не до того сейчас, извини.

— Что-то случилось?

— Еще нет, но скоро случится. Либо наш банк лопнет, либо банк останется, а мы с папенькой пойдем по электричкам побираться. Можешь войти в долю. С рабеночком оченно сподручно будет. «Поможите, люди добрые, сами мы неместные, подайте, кто сколько сможет».

Инна смотрела на него, хлопая глазами, и молчала.

— Действительно… так серьезно? — наконец выдавила она.

— Смотря что понимать под «серьезным». Если банк разорится, у нас останется недвижимость, акции и пара-тройка вкладов за границей. Если, конечно, арест не наложат. Но это вряд ли. И по-любому придется искать, куда себя приложить. Если нас просто попрут, то, наверно, заставят продать акции нашего банка. Все то же самое, только денег будет больше. В принципе можно будет их куда-нибудь пристроить и жить на проценты.

— Чтобы пристойно жить на проценты, надо держать в банке как минимум полмиллиона долларов.

— Значит, будем жить непристойно. Не боись. Купим с отцом на паях бензоколонку, будем сами на ней работать. Тебя на кассу посадим. Станешь королевой бензоколонки.

— Хватит! — Инна крепко закусила губу.

— Ладно, — вздохнул Денис, снимая костюм и натягивая домашние джинсы. — Хватит так хватит. Может, еще и обойдется. Тем более на двоих у нас с папой гораздо больше, чем полмиллиона. Так что там у тебя с частным детективом?

— Мне его порекомендовал… один старый знакомый. Он, детектив, в смысле, поедет в Сочи и будет искать Марину, пока не найдет.

— И сколько ему надо платить?

— Сто долларов в день. Плюс текущие расходы.

— Не слабо! — засмеялся Денис. — А если он ее год будет искать?

— Нет. Если он не найдет ее за десять дней, то надо будет заплатить только за билеты в Сочи и обратно.

— Поездом. В плацкартный вагон. Если так, то согласен.

— А если он не согласится?

— Тогда пусть катится в задницу! — разозлился Денис. — Мне и своих проблем хватает. И потом, скажи на милость, ну найдет он твою сестрицу — и что? Сюда притащит? К нам? Спасибочки!

— Но мы же хотели в твоей квартире жить. А она могла бы пока здесь.

— Кажется, эту квартиру ты хотела сдавать. Возможно, скоро лишние полтыщи баксов в месяц нам не помешают.

— Но ты же сам сказал, может, еще и обойдется, — едва не плакала Инна. — И что у вас с отцом денег достаточно. И потом, мне скоро станет… тяжело. А она поможет. Ну, по хозяйству, с ребенком.

— Здрасте вам через окно! А Люба тебе на что?

— Денис, ты не сердись, но… Любу я уволила.

— Это почему еще? — возмутился Денис. — Что она делала не так, скажи, пожалуйста?

— Ну я тебе уже тысячу раз говорила, не могу я с ней. А теперь тем более. Мне почему-то все время кажется, что и у меня такой же ребенок будет.

— Что за дурь?!

Инна молчала.

— Да, поможет тебе сестричка, жди! А вообще, — окончательно рассвирепел Денис, — делай как знаешь!

Он достал из холодильника пару холодных котлет и ушел на диван, к телевизору. Из прихожей донеслось попискивание телефона — Инна звонила детективу.

* * *

Кира, как и обещала, поговорила с настоятелем насчет работы для меня. Как по заказу, одна из бабушек-свечниц через неделю собиралась навестить московских внуков. До Пасхи точно не вернется, сказала Кира. А может, и до Троицы. А там видно будет.

Для меня все это было пустым звуком. Нет, я знала, конечно, что такие праздники есть, но вот когда? Пасха, кажется, весной. Куличи пекут, яйца красят. А Троица? Вроде на кладбище ходят?

— А что делать надо будет?

— На неделе работы немного. Полы протереть, огарки из подсвечников вытащить. А вот в храмовый выходной — генеральная уборка. Полы уже не только вымыть надо, но и от воска отскоблить, все подсвечники вычистить. Да мало ли что еще. Но ты не бойся, ты же не одна будешь, всё тебе покажут. Денег, конечно, мало дадут, но голодной не оставят. Недельку потерпи, а потом подойдешь к батюшке, он благословит.

Легко сказать, потерпи недельку!

Пожалуй, если покупать в день городскую булочку и пакет молока, то останутся деньги на чай, сахар и пару банок недорогой тушенки. Я нашла в чулане лопатку и выкопала во дворе ямку под костер — кипятить воду в большой жестяной банке. Ложка и чашка обнаружились на кухне. Вот и все хозяйство. Спала я на жесткой скрипучей кровати. Ложилась рано — чтобы не сидеть в темноте. Знала: должны стрекотать цикады. Цикад не было — наверно, для них было еще холодно. Зато огромные черные тараканы возились по углам и падали на меня с потолка. Если не спалось, я шла гулять. Бояться? А собственно, чего мне теперь бояться-то? Гуляла и днем, обследуя каждый уголок набережной и парковой полосы поверх нее. Иногда казалось: вот-вот вспомню, мерцало что-то смутное сквозь туман. Но всякий раз наступало разочарование — такое острое, что слезы наворачивались. Впрочем… Теперь я уже не была так уверена, что хочу все вспомнить. Того, что уже узнала, хватало с лихвой. О будущем думать не хотелось. Прожила день — и ладно. Что будет завтра? Что будет, то и будет.

На третий день ко мне наведалась соседка. Я как раз нагрела воды и стирала найденным обмылком белье в ржавом тазике. Отдавать все Кире казалось как-то неловко.

— Ты что тут делаешь? — грубо спросила, нависнув необъятным бюстом над невысоким забором, толстая тетка.

— Стерегу дом Елены Викторовны, — с идиотской приветливостью ответила я — как учила Кира.

— Ну-ну, — буркнула тетка и исчезла.

Прошлепала мимо, по тропинке между участками компания бомжей. Посмотрели на меня, обменялись нелестными мнениями и пошли дальше.

Все чаще назойливо лезли в голову мысли об Андрее. Очень хотелось его увидеть. Хотя бы еще разок. Зачем? Чтобы мучиться потом еще больше? А еще было страшно: вдруг он как-то узнает обо мне всю правду. Мало того, что страшная, так еще и махровая стерва. Бабу Глашу это, правда, не испугало, но так то баба Глаша! Без нее я тосковала почти так же, как и без Андрея. Ну, может, немного поменьше. А еще мне все время казалось, что баба Глаша где-то рядом, смотрит на меня. Фу, глупость, одергивала я себя. Еще немного, и поверю, что люди действительно не умирают окончательно. Хотя… Разве плохо в это верить? Во всяком случае, не так страшно жить. Подаренную икону я поставила на стул рядом с кроватью. Но строгий святой с седой бородой — как я узнала, Николай Чудотворец — по-прежнему пугал меня.

Однажды утром я решилась зайти в церковь — надо же хоть посмотреть, где работать придется. Утреннее солнце пласталось по невысоким ступеням, подмигивало из лужицы. Между молоденькими деревьями аллеи таяла легкая дымка. Во дворе не было ни души. Вдохнув поглубже, я поднялась на крыльцо и потянула на себя тяжелую дверь.

В соборе было темно и, как мне показалось сначала, так же пусто, как и снаружи. Потом я разглядела за темным прилавком свечного ящика невысокого росточка бабулю. Две другие наблюдали за подсвечниками. Молящихся было человек десять, не больше, в основном женщин. В большом храме их фигурки казались сиротливыми, потерянными. Да и вообще мне было крайне неуютно здесь. В тот раз, на отпевании, запомнился только запах — душный, тревожный запах воска, ладана, цветов — тяжелый, желтовато-коричневый, как жухлые листья. Почти так же пахло и сейчас, разве что цветов не было. Черные драпировки — траур? Хотя нет, баба Глаша говорила, сейчас идет Великий пост.

Николай Чудотворец был и здесь — большая икона во весь рост. Такой же строгий. Он смотрел на меня в упор, словно говоря: тебе здесь не место. Я повернулась, чтобы уйти, и вдруг…

Хор пел где-то высоко, тихо-тихо, почти на одной ноте, но я услышала слова, от которых словно лопнул внутри созревший нарыв. Стало так больно — и так хорошо!

«Свете тихий…»

Что там было дальше, я не разобрала, да и не хотела. Что было в этих двух словах такого особенного? Я словно наяву увидела теплый летний вечер, тихий и безмятежный, тающий в свете закатного солнца. Такие вечера бывают на изломе лета, когда еще не думаешь о скорой осени, но всем существом чувствуешь, как быстро бегут дни — словно сухой песок сквозь пальцы. И так сладко, так мучительно хочется раствориться в этом безмятежном покое, чтобы навсегда ушла непонятная тоска и смутные мечты о лучшем, о недостижимом…

А еще мне вдруг вспомнился тот золотисто-зеленый голос, пахнущий разогретым виноградом, который сказал одно только слово: «Потерпи!»

Я забилась под винтовую лестницу, ведущую на хоры, присела на корточки и тихо заплакала. Не в первый раз, далеко не в первый, но это были совсем другие слезы. Не отчаяния, не обиды, не бессильной злобы. Они словно смывали все темное, нечистое, как первый весенний ливень, очищающий землю от зимней грязи.

Кто-то тронул меня за плечо, спросил что-то. Я подняла голову, слезы туманили глаза, и сквозь них я с трудом разглядела уютную полную старушку, кивнула, не расслышав вопроса, и встала, чтобы уйти, но бабуля меня не пустила.

— Ты же Марина, да? — спросила она. — Мне Кирочка говорила. Вот хорошо, что ты пришла. А то я завтра уеду, ты за меня будешь. Пойдем, я тебе все покажу, где что лежит, где кисточки, где тряпочки. И не бойся, если что, девочки помогут. И не плачь! Все будет хорошо, с Божьей помощью. Да?

Я снова неуверенно кивнула, вытерла слезы и покорно пошла за ней. Странное дело! Храм уже не казался мне таким мрачным и неуютным, даже запах больше не был тяжелым — он напоминал плотный старинный бархат, ниспадающий крупными складками. Поднявшееся выше солнце заглядывало в окно, зайчики играли на огромной люстре — свечница бабушка Шура сказала, что она называется паникадило, — а в лучах танцевали и сталкивались вспыхивающие золотыми искрами пылинки. Старенький священник читал молитву, стоя на ступеньках перед алтарем, серебряные узоры на его черном одеянии сияли так, что больно было смотреть.

— Почему Николай Чудотворец на иконах такой… строгий? — набравшись смелости, спросила я у бабушки Шуры.

— А это только так кажется, — улыбнулась та. — Может, потому что на совести что-то есть. Вот помолишься от души, исповедуешься — смотришь, а он уже и не такой суровый. Словно даже и улыбнется.

* * *

У отца еще с вечера подскочило давление, и он решил денек отлежаться дома. Денис остался «в лавке» за старшего. Напряжение росло. Сотрудники шарахались друг от друга и смотрели так, словно в каждом встречном видели тайного врага. Денис понимал, что эту атмосферу всеобщего недоверия и едва сдерживаемой паники кто-то старательно подогревает. Тут слушок, там шепоток… Что-то назревало и вот-вот должно было случиться.

И разумеется, случилось.

Только Денис собрался идти обедать, пискнул селектор.

— Денис Николаевич, к вам из милиции, — каким-то странным голосом, то ли растерянным, то ли испуганным, доложила Алена.

— Пусть заходят, — вздохнул он.

Почему-то он ожидал увидеть старшего лейтенанта Кречетова. Или, на худой конец, пожилого следователя, к которому их с Инной вызывали на днях. Но в кабинет вошел крепенький, буйно кудрявый мужичок с острым подбородком и каким-то лисьим прищуром.

— Капитан Афанасьев, уголовный розыск, — представился он и быстро махнул перед носом Дениса раскрытым удостоверением. — Я к вам по поводу вашего бывшего сотрудника, Павла Седлецкого.

— Седлецкого? — машинально переспросил Денис, чувствуя в животе неприятный холодок. — А что случилось?

— Случилось то, что вчера он покончил с собой. Либо другой вариант: ему помогли. Вы можете что-нибудь сказать… по этому поводу?

— Честно говоря, не знаю, — осторожно, словно нащупывая брод в мутной воде, ответил Денис. Что можно сказать, чтобы не навредить делу окончательно? Не хватало только уголовный розыск сюда втянуть — для полного счастья. — Одно время я занимался кадрами, но… Не могу же я лично знать каждого сотрудника. Есть руководители структурных подразделений, есть…

— Значит, Седлецкого вы лично не знаете? — перебил капитан. — То есть не знали?

— Да нет, знал немного, но не слишком хорошо. А как это с ним случилось?

— Соседка учуяла запах газа, подняла панику. Взломали дверь — парень лежит на полу на кухне, все конфорки пашут на полную мощность. На столе бутылка из-под водки, стакан. И записочка. Вот, пожалуйста, ознакомьтесь.

Капитан достал из черной кожаной папки листок бумаги и протянул Денису. Аккуратным почерком на нем было выведено всего три слова: «Простите, я виноват».

— Ни на какие мысли не наводит?

— Нет. Я практически ничего не знаю о его частной жизни, — покачал головой Денис. — Вам надо с его непосредственным начальником поговорить. — Он снова посмотрел на записку. — Странно. Человек собирается с собой покончить, водку пьет стаканами, а почерк аккуратный, как в прописях.

— Это копия, — не совсем к месту заметил капитан, убирая листок обратно в папку. — Оригинал на экспертизе. Как мне увидеться с начальником Седлецкого?

Денис на ходу пытался сообразить, что лучше: отправить капитана к компьютерщикам или вызвать Пыльникова к себе в кабинет. С одной стороны, пока Афанасьев дойдет до его кабинета, можно Максиму позвонить и предупредить, чтобы не болтал лишнего. С другой, лучше бы держать все под личным контролем. В конце концов, если даже Макс и ляпнет что-то, можно будет попытаться вывернуться.

— Алена, пригласи ко мне Пыльникова, — нажав на клавишу селектора, попросил Денис. — И Спирина. Побыстрее, пожалуйста.

— Максим Пыльников — это начальник отдела информационной безопасности, — пояснил он Афанасьеву. — Заодно — командир всех компьютерщиков, программистов. Петр Спирин — начальник охраны. И вообще — шеф всей нашей безопасности.

— А начальник охраны-то зачем? — поморщился капитан. — Или он Седлецкого хорошо знал?

— Мало ли что там под «я виноват» подразумевалось, — уклончиво ответил Денис. — Вдруг с банком связано?

Капитан насторожился, и Денис прикусил язык. Он твердо решил, что о внутренних проблемах банка капитану докладывать не стоит. Пока… А может, и вообще не стоит. Во-первых, совершенно не обязательно, что Седлецкий ко всему этому безобразию причастен, а во-вторых, даже если и причастен, лучше разобраться самим. Поэтому он Спирина и пригласил, крепко уповая на то, что Петька вряд ли перейдет в стан их врагов. Хотя… Кто его знает?

Первым в кабинет протиснулся Пыльников, привычно сутулясь и поправляя на носу очки. Спирин, невысокий, напоминающий фигурой параллелепипед, войдя, бросил на капитана настороженный взгляд исподлобья. Милиционеров, даже в штатском, он чуял за три версты и не любил исконной чекистской нелюбовью. В органы он пришел некогда из идейных соображений, своей железобетонной принципиальностью вызывал у начальства неизменную неприязнь и в конце концов попал под раздачу. Трудно, что ли, найти, к чему придраться в работе оперативника? Скажи спасибо, что увольнением отделался. Николаю Андреевичу Спирина порекомендовал кто-то из общих знакомых, особенно упирая на Петькину честность и лютую ненависть к подковерной возне. Всевозможных официальных и неофициальных связей у Петьки осталось море, службу безопасности он держал в кулаке, да и вообще в банке его побаивались. За глаза звали Спирохетой, а еще — поскольку имел экзотическое отчество Остапович — Педро Гестаповичем.

Изложив дело в двух словах, Денис — так, чтобы не увидел капитан, — сделал Пыльникову страшные глаза, надеясь, что тот его поймет. Пыльников так же выразительно моргнул. Спирин многозначительно кашлянул.

Капитан принялся задавать Максиму вопросы, Пыльников добросовестно на них отвечал. По всему выходило, что Паша Седлецкий — вполне заурядный малый, хотя и неплохой специалист, неуживчивый, с коллективом общего языка не нашел. За что уволили? Да не увольнял его никто, сам ушел, по собственному желанию. Да, одинокий холостяк, ни с кем не дружил, в гости никого не приглашал. Разве что только…

Тут Пыльников запнулся, и Денис насторожился. И не зря насторожился.

— Пожалуй, только с Верой Шумской общался. Это наша бывшая сотрудница, программист. Сейчас во Франции по контракту работает.

— И у них что, были… отношения? — оживился капитан.

— Да нет, не думаю. — Пыльников снял очки и близоруко сощурился. — Она-то ему нравилась, это точно.

— А он ей?

— У нее был… молодой человек, — деликатно ответил Пыльников, который был в курсе отношений Дениса и Веры. — К Павлу она по-дружески относилась. Обедать вместе ходили, разговаривали часто. Бывало такое, что она его защищала. Его, честно говоря, не очень любили, ну, подкалывали там, а Вера за него заступалась. Они вроде давно знакомы. Чуть ли не с детства. Вера его к нам в банк и рекомендовала.

Денис делал вид, что его это совершенно не касается, а внутри словно метроном какой-то взбесившийся стучал: «вот так, вот так». Вера и Паша — вот здорово! Он и не подозревал, что между ними что-то было. Он вообще знал о существовании Павла Седлецкого только потому, что одно время выполнял работу ушедшего на пенсию кадровика. А вот еще Вадик Умывако — тот тоже одно время очень активно к Вере клеился, просто проходу не давал. Ох, какой тут, похоже, клубочек замотался…

Капитан еще долго допытывался у Максима об отношениях Павла и Веры, но, похоже, никакой дельной информации так и не получил. Особенно его разочаровал тот факт, что Вера уже больше года живет в Париже. Денис о ее приезде докладывать, разумеется, не стал. Захотят — сами узнают.

Когда Афанасьев ушел, Пыльников вопросительно посмотрел на Дениса, ожидая комментариев. Не дождался и отправился к себе в отдел.

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — задержал Денис Спирина.

— Можешь не объяснять, не дурак, — буркнул тот. — Капитанишко хитрован тот еще. Ладно, на каждую хитрую задницу имеется сам знаешь что. С винтом. Пашу грохнули, зуб даю, как твой батя говорит, на отсечение. Иначе стал бы мент так выпинтюхиваться. И ты думаешь, что все тут завязано — Паша, Вера, вирус, мытари, рейтинги. И тебя это все очень напрягает, так?

— Нет, я должен быть в восторге! — возмутился Денис. — Кончай, Петюня, умного строить. Понял — действуй.

— Есть, — приложив левую руку «козырьком» к черной с проседью щетке волос надо лбом, правой Спирин отдал Денису честь и пошел к выходу.

— Насчет записочки постарайся выяснить. Что-то мне в ней не понравилось, — вспомнил Денис, когда дверь за Спириным уже закрывалась.

Можно было не сомневаться, Петя запустит все шестеренки и очень скоро будет знать всю информацию, в том числе и предназначенную только «для служебного пользования», все обстоятельства, которые аккуратно задокументированы, подшиты в папку следственного дела и упрятаны в сейф. Так уже было не раз. Правда, в основном дела эти были экономического характера, когда появлялась необходимость разобраться с недобросовестными партнерами или клиентами. Но и в уголовном розыске у Спирина информаторов было вполне достаточно.

Петя позвонил поздно вечером, когда Денис уже вполглаза спал.

— Перезвони на трубку, — попросил Денис и вышел на кухню.

— Все проще простого, — голосом человека, которому все на свете смертельно надоело, начал Спирин. — Бумажечку действительно отдали на экспертизу, потому что она явно несвежая. В смысле, давно написанная. Невооруженным глазом видно. Сам Паша вряд ли оставил бы какую-то старую записку. Значит, кто-то воспользовался. Пошло и банально. И глупо. Следов насилия нет, чужих пальцев нет. Алкоголя в крови — море. Скорее, кровь в алкоголе. Никаких данных, что у Паши были гости, пока не имеется. Дома у него Верины фотографии, в компьютере ее письма. Вполне невинные. Привет, как дела, чего нового. Он ей тоже писал. Всякие страсти-мордасти. Например, что жить без нее не может. В последнем письме она написала, что в марте приедет и они обо всем поговорят лично. И между прочим, она таки приезжала. На три дня. Ты знал об этом?

— Знал, — процедил сквозь зубы Денис. — Я с ней виделся.

— Вот так, да? — Петя на секунду задумался. — Слушай, Дэн, мне кажется, тут все очень серьезно.

— Я сразу подумал, что он не сам с собой покончил.

— Ежику ясно. Но это не все. Проверили его комп. Хорошо проверили, даже то, что он стер. Там наработки того вируса, который нам запустили.

— Как ты об этом узнал? — удивился Денис.

— Мне ребята записали на диск все, что они там анделитнули[5]. Я тебе от Макса звоню. Он посмотрел. Это оно. Слушай, нам надо срочно с батей твоим сесть втроем и хорошенько покумекать. Определенно вас хотят свалить, и я думаю, что знаю, кто именно.

— Я тоже знаю, — обреченно вздохнул Денис.

Закончив разговор, он обернулся и вздрогнул. В дверях, кутаясь в накинутый на ночную рубашку черный шелковый халат, стояла Инна.

— Опять ты подкрадываешься! — не выдержав, завопил Денис. — Сколько раз просил тебя не делать так!

— Я просто не хотела тебе мешать, — надула губы Инна, развернулась и ушла в постель.

* * *

Сама по себе работа была несложная. Если уж старые бабки с ней справлялись, то я и подавно. У бабы Глаши вкалывать приходилось побольше. Денег мне пока не давали, но каждый день бабушки совали сверток с разными продуктами — из тех, которые люди приносили помянуть своих умерших. Относились ко мне ласково, помогали, за ошибки не ругали. И все-таки мне было тяжело. Церковь, служба — все это было чужое и непонятное. К чему-то я привыкла быстро, что-то мне даже нравилось — пение, например. Я даже вспомнила, что когда-то тоже пела в хоре, в школе, наверно. Иногда мне так хотелось тихонько подхватить понравившуюся мелодию, но я молчала даже тогда, когда положено было петь всем в храме. Куда мне — с моим-то хриплым шепотом!

Но было и такое, что казалось мне просто диким. Я старалась никак этого не показывать, но что-то внутри меня брезгливо вздрагивало, когда люди один за другим подходили и целовали праздничную икону. Или крест. Причащались — все по очереди из одной чаши, с одной ложечки, а потом отходили запить. Запивку наливали в маленькие чашечки. Один выпил, поставил, тут же в нее налили другому. Я боялась, что меня будут спрашивать, почему не причащаюсь, не подхожу к иконе. Никто не спрашивал. Кроме брезгливости была еще и гордость. Шел Великий пост, и за каждой службой, кроме выходных, читали несколько раз особую молитву, во время которой полагалось сделать четыре земных поклона — встать на колени и ткнуться лбом в пол. «Ни за что!» — сказала я себе и, заслышав слова «Боже, ущедри ны», торопилась выйти из церкви во двор. А целовать руку священнику! Когда меня в первый раз подвели к настоятелю, плотному мужчине средних лет в шуршащей зеленой рясе, он сказал: «Хорошо, работайте» — и внимательно посмотрел на меня, словно чего-то ожидая. Я стояла молча и почему-то тихо злилась. Настоятель слегка коснулся рукой моего лба и ушел. Потом уже я поняла, чего он ждал, — когда увидела, как к нему и другим священникам подходят «получить благословение»: складывают ладони ковшиком, кланяются и ждут, когда их осенят крестом. А потом целуют руку. Ужас!

Несмотря ни на что, в церкви мне было спокойно и как-то… тепло, что ли? Почему — об этом я старалась не думать. Потому что тогда надо было разрешить чему-то необычному, странному — солнечно-виноградному голосу? — поселиться в моей душе. Я сопротивлялась как могла. Но иногда, как и от ежедневного «Свете тихий», не могла сдержать слез. «Даждь ми Сего страннаго, Иже не имеет где главы подклонити», — тихо пел хор, и что-то во мне разрывалось от невыносимой жалости, то ли к себе, то ли к Тому, Который, может, был, а может, никогда и не был — этого я никак не могла для себя решить.

А к одной из икон меня тянуло со страшной силой. Другие оставляли равнодушной, о них надо было просто заботиться — протирать стекло, следить за подсвечниками. Николая Чудотворца я по-прежнему побаивалась и обходила стороной. А вот эта… Бабушки сказали, что это Владимирская икона Божией Матери. Что в ней было такого притягательного, я не знала. С художественной точки зрения она была самая некрасивая в храме — темная, примитивного, условного письма. Но так нежно прильнул Младенец к Материнской щеке, так трогательно выглядывала из-под одежды Его крошечная пяточка, и столько любви и скорби было в глазах Богородицы, что я снова чувствовала, как рвется что-то у меня в душе.

И если бы только в душе!

Стоило мне подойти к иконе, и я чувствовала резкую, рвущую боль внизу живота. Однажды, когда рядом никого не было, я, удивляясь сама себе, наклонилась и… коснулась губами маленькой пятки. И тут же от боли потемнело в глазах.

Тяжело дыша, я кое-как выбралась из церкви и мешком повалилась на лавку. Боль, словно ворча потихоньку, стихала. Ко мне подошли две свечницы.

— Что с тобой? — спросила старшая, Валентина. — Ты такая бледная.

— Живот… схватило, — прошептала я.

— Желудок? Съела что-то не то?

— Нет, внизу.

— У тебя что, эти дела? — деликатно поинтересовалась вторая, Людмила. — Тогда тебе нельзя со свечками. Видишь, на свечи-то как раз старух и берут, чтобы не волынили каждый месяц.

— Нет.

— А может, внематочная?

— С ума сошла, что ли? — одернула ее Валентина. — Слушай, если у тебя по женской части, то у нас тут есть врач хороший, Ирина Сергеевна. Мы все к ней ходим. У кого денег нет, бесплатно принимает. Она раньше в роддоме работала, аборты делала. А потом… Случилось с ней что-то, вот в храм и пришла. Теперь в больнице работает, в гинекологии. Хочешь, я с ней поговорю?

— Поговорите, — кивнула я. — Только мне уже лучше, я пойду.

— Посиди! — остановила ее Людмила. — Мы все сделаем.

Минут через двадцать служба закончилась, и Валентина подвела ко мне высокую худощавую женщину лет сорока в длинном сером платье и с черным шарфом на голове.

— Что с вами такое случилось? — спросила она низким красивым голосом.

— Не знаю. Время от времени сильные боли в животе.

— С циклом связано?

— Нет.

— Половой жизнью?.. — тут Ирина Сергеевна запнулась и махнула рукой, но я все равно покачала головой.

— Ириночка Сергевна, с ней такое несчастье случилось, чуть не убили ее, и память потеряла, — зачастила Валентина, — и…

— Я знаю, Кира рассказывала, — резко перебила ее Ирина Сергеевна. — Завтра я дежурю в больнице, приходите ко мне. Лучше вечером, часиков в девять. Поднимитесь на лифте в гинекологию, спросите Гордееву. И не вздумайте мне деньги совать, тем более у вас их все равно нет. Придете?

Я покраснела и хотела сказать, что, спасибо, не надо, не приду, но почему-то кивнула.

Следующим вечером я пошла в больницу. Денег осталось всего пять рублей, хватило бы один раз на автобусе проехать, но автобусы в сторону 2-й больницы по вечерам не ходили. Пешком идти было далеко, да еще и в гору. В парке гуляли разряженные толпы. От меня привычно шарахались, я так же привычно старалась не обращать внимания.

Ирина Сергеевна осмотрела меня на кресле, расспросила подробно и задумалась.

— Не знаю, что и сказать. Так, на щуп, ничего нет особенного. Жалко, что вы ничего не помните. Чем болели, например. Рожать-то, думаю, вы вряд ли рожали, а вот аборты, выкидыши… Пойдемте, УЗИ вам сделаю, пока нет никого.

Она отвела меня в другой кабинет, уложила на кушетку, включила аппарат и начала, глядя на экран, водить по животу холодной железкой.

— Вот тут спаечки. Внешние. Это от травмы может быть. Спайки боль дают. Это пройдет со временем. Я вам дам обезболивающее на крайний случай. А так тепленькое что-нибудь на живот кладите. Только не горячее. Кстати, трубы расширены. Похоже, там внутри тоже спайки. Это с контрастным веществом надо рентген делать. Ладно, одевайтесь.

Пока я одевалась, Ирина Сергеевна достала из кармана халата небольшой ежедневник.

— Я сейчас ваши данные запишу. На тот случай, если снова ко мне придете. Фамилию скажите вашу.

Я сказала. Ирина Сергеевна начала записывать и вдруг остановилась.

— Слободина Марина Сергеевна, — повторила она и нахмурилась. — А ведь вы у меня были. В роддоме.

— Вы помните всех своих пациенток? Снизу? — попробовала пошутить я, чувствуя, как противно немеют губы.

— Я помню вашу фамилию, — сухо отрезала Ирина Сергеевна. — Вас — нет. А если помню фамилию, значит, было что-то серьезное. Мне самой интересно. Да и вам невредно будет о себе что-то узнать, так? Завтра я все равно буду в роддоме, там моя пациентка на сохранении лежит. Зайду в архив, полистаю старые журналы.

— Вы же говорите, что я не рожала.

— Категорически я этого не утверждала. Тем более в роддоме, к сожалению, не только рожают. Там еще и абортарий есть. И стационар для беременных.

На следующий день во время вечерней службы Ирина Сергеевна вошла в храм мрачнее тучи. Я разбирала под лестницей тряпки, но она меня не заметила, прошла и встала у солеи. Дождалась конца службы, подошла к священнику и стала что-то ему говорить. По тому быстрому взгляду, который он бросил в мою сторону, я поняла: говорит обо мне. Почему-то захотелось убежать и спрятаться. Сняв фартук, я быстро вышла во двор.

— Подождите! — догоняя, окликнула меня Ирина Сергеевна. — Давайте отойдем. На лавочку.

Мы сели. Сердце прыгало, как лягушка. Ирина Сергеевна молчала. Наконец она заговорила, глядя в сторону, еще более сухо и отрывисто, чем раньше:

— Я не знала, говорить вам или нет. Даже у батюшки спросила. Он сказал: как совесть подскажет. Я так думаю, лучше, чтобы вы знали. Может, еще поймете… что натворили. Как я поняла, вы действительно у меня были в роддоме. На аборт пришли. Теперь я вас хорошо вспомнила. Там все мрачные, даже распоследние потаскухи. А вы — в юбке до лобка, хи-хи да ха-ха. Первый вопрос — как скоро после аборта можно в койку к мужику прыгнуть. В бумажке из консультации срок десять недель. Стала вас смотреть — плод для десяти недель слишком крупный. Отправила на УЗИ, а там двойня. Вот тогда мне жутко стало. Абортов много сделала, никогда особо не переживала, а двойни ни разу не было. Это же чудо такое! Начала вас уговаривать: подумайте, мол. Тем более резус отрицательный, вообще потом может детей не быть больше. А вы: да какая на фиг разница, хоть один, хоть два, хоть десять, лишь бы избавиться поскорее. А не будет — ну и не надо, меньше беспокойства. Короче, не смогла я. К другому врачу отправила. И… вообще больше не смогла. Так что какой-то плюс от встречи с вами все-таки был. Для меня. Хотя детки эти убитые мне до сих пор снятся. И всегда будут сниться.

Она повернулась и, не прощаясь, пошла к воротам.

На этот раз я не плакала. Мне просто показалось, что сейчас умру. Тело словно растворилось и перестало что-то чувствовать, зато голова налилась горячим пульсирующим свинцом. Я сидела на скамейке и не могла пошевелиться. Вспомнились слова Валерия: «Столько ты мне горя принесла, особенно когда нашего…» «Когда нашего ребенка убила», — закончила про себя я. Он, наверно, даже и не знал, что двойня была.

Как все-таки права была баба Глаша, подумала я. Не надо было мне пытаться узнать о прошлом. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Простите, вы — Марина? — спросил мужской голос.

Я подняла голову и увидела стоящего рядом высокого мужчину лет тридцати, который смотрел на меня с привычной смесью тщетно скрываемого ужаса и брезгливой жалости.

* * *

Вернувшийся из Москвы Сабельников энтузиазма Кречетова не поддержал.

— Лучше бы я этого не слышал, — проворчал он. — Потому что глухарь он и есть глухарь. Лежит себе в сейфе сто лет, есть-пить не просит.

— Кроме тех случаев, когда за него на ковер вызывают, — съехидничал Кречетов.

— Это можно и потерпеть, не впервой. Нет подвижек — и нет. Мы же не волшебники. Разве что придумаешь иногда что-то для видимости: ведется, мол, следствие, ведется, отстаньте. А тут надо новую вводную разматывать, из-под себя выпрыгивать и попу рвать до геморроя. А потом все равно окажется, что баба эта ни при чем. Что она вообще о чем-то или о ком-то другом говорила. Ты Билайн прозвонил?

— Прозвонил. Мимо. В искомый период дама сотовой связью не пользовалась.

— Вот и получается, что никаких зацепок нет. Подслушанный разговор да голубой «опель». Все. А если этот твой Ткаченко придумал все? Или плохо расслышал?

— Зачем ему придумывать?

— А так. Он к даме с распростертою душой, а она ему от ворот поворот. Даже дверь не открыла. Обидно, понимаешь. Нет, мы, конечно, дамочку на карандаш возьмем, но особо тут не на что рассчитывать. Хоть логика и присутствует. Чтоб сестричка не открыла рот и не спугнула богатенького жениха — убрать ее, далеко и надолго, желательно навсегда. И свалить все на неведомого кавказского кавалера. Однако…

— Однако зачем уродовать лицо, зачем везти так далеко, чтобы выбросить у самой трассы? — кивнул Кречетов. — Сплошные непонятки.

— Ну, зачем лицо уродовать — как раз не вопрос. Чтобы не опознали. Или не сразу опознали. А может, и не для этого, а просто на самом деле молотили чем под руку попалось. Зачем везти далеко? Во-первых, не забывай, что практически все подъезды к Суздальским озерам мимо жилых домов. К тому же вода подо льдом. Во-вторых, вполне естественное желание увезти труп подальше. Куда глаза гладят, где жилья нет. А потом в какой-то момент нервы сдают, и предполагаемый труп вываливают чуть ли не на шоссе. Ладно, допустим, мотив у нас есть, вернее, оболочка мотива. Надо бы разузнать содержимое. А именно, всю подноготную милой дамочки Инны Полесовой. И потрясем-ка для начала твоего Ткаченко. Пусть еще разок поможет, юный друг милиции.

* * *

Вернувшись в Питер, Андрей сделал то, чего не делал ровно семь лет. А именно, ушел в запой. Мощный такой запой, многодневный, с мыслями о самоубийстве и пьяными слезами на теплой маминой груди. Отец понимать «поганца» отказался наотрез и уехал к брату в Самару. «Разбирайся с этим придурком сама, если такая добрая», — сказал он маме. Мама мученически вздохнула и для начала позвонила Андрею на работу. Так и так, простыл в дороге. Лежит с температурой. Врача не вызывали, сами знаете, прописка временная, полис московский, сплошные проблемы. Сделайте милость, пойдите навстречу. Поскольку с запойной стороны Андрея в газете не знали, то навстречу пошли охотно — по городу бродил запоздалый грипп. Разве что удивились, что мама звонит. «Так плохо?» — участливо спросила секретарша главного Люся. «Температура тридцать девять», — вздохнула Ольга Павловна, поплевывая между тем через плечо и постукивая по спинке стула.

Вообще Андрей пил вполне умеренно, меру знал и от похмелья обычно не страдал. Но уж если слетал с тормозов… Случалось такое крайне редко, за всю жизнь раза три-четыре, но все эти разы мама помнила как совершеннейший кошмар. То она выслушивала его пьяные жалостливые бредни, то отнимала нож или веревку, то подставляла тазик. Конечно, для некоторых несчастных женщин это обычное дело, но отец Андрея, если и напивался, то сразу же тихонечко засыпал, поэтому подобные номера были для нее чем-то совершенно экстремальным.

В предыдущий раз поводом для запоя был разрыв с Инной. Что сейчас — она не знала. Андрей на этот счет упорно молчал, однако твердил без конца, что все бабы — суки. И не просто, а в ботах. Подумаешь, новость!

— Эй, алкаш, тебе Кречетов какой-то звонит. Что сказать? — поинтересовалась Ольга Павловна, сняв трубку.

— Бу-бу!

— Поняла. Вы слушаете? Андрей сейчас подойти не может, к сожалению. Передать что-нибудь?.. В милицию? Хорошо, передам… Ну, что ты еще натворил, маленький уродец? Тебе велено как можно скорее прибыть к этому самому Кречетову. В милицию.

«Маленький уродец» в это время лежал на диване с мокрым полотенцем на голове и держал в дрожащей ручонке запотевшую бутылку пива.

— Н-ничего… н-не н-натворил, — выжал он из себя, зеленея от усилий. — Н-не п-поеду.

— Ладно, — кротко согласилась мать. — Тогда я съезжу. Узнаю, в чем дело. Говори адрес.

— Еще чего! — моментально ожил Андрей. — Сам разберусь.

Ожить-то ожил, но собрать себя веничком на совочек смог только к вечеру. Ехать к Кречетову не хотелось, равно как и разговаривать с ним, но Андрей решил выбрать из двух зол меньшее. Однако по телефону Кречетов ничего говорить не стал, настаивая на личной встрече. Поэтому на следующий день Андрей к нему все-таки приехал.

— До чего мне все это надоело, — вздохнул он, выслушав Кречетова. И рассказал о поездке в Сочи. — На фиг! Не хочу больше с этим никакого дела иметь. Пусть съедят друг друга.

— А если я попрошу? — осторожно сделал ход Кречетов.

— А ты не проси, — парировал Андрей. — В конце концов, если я свалял дурака и пришел сюда в первый раз, это не значит, что я у вас теперь работаю.

— А статью написать?.. — обкусывая заусеницу у ногтя, еще более осторожно предположил Кречетов.

Андрей задумался. В конце концов, действительно хорошую статью можно написать только в том случае, если сам к вопросу не равнодушен. А уж здесь-то он всего себя вложил. Не слишком, конечно, порядочно, согласен, но… Короче, я не злопамятный, отомстил — и забыл.

— Что делать-то надо? — угрюмо спросил он.

— О подружке твоей бывшей разузнать поподробней. Я Полесову имею в виду.

— Мог бы и не уточнять. Слободина мне уж никак не подружка.

— Тебе виднее. Пока у нас две версии. Первая. Марина так достала свою сестрицу, что та решила от нее избавиться. В этом случае она вряд ли действовала обдуманно. Вторая. Марина ее шантажировала. Или Полесова боялась, что та станет ее шантажировать. Но в обоих случаях кто-то должен был ей помочь. Если не убивать, то хотя бы вывезти тело. Для начала неплохо бы поискать этого «кого-то». Тут тебе и карты в руки. Я — мент поганый, а ты — пресса.

— А материалы дела дашь посмотреть?

— Ты, Андрюха, прям торгаш. «Дашь, не дашь». Дам, дам. Только если клятвенно пообещаешь, что статья будет не раньше, чем следствие закончится.

Андрей, разумеется, пообещал и тут же начал прикидывать план действий. Слабое звено для любой женщины — это подруги. Вот с них и начнем, пожалуй.

* * *

Семь лет назад, когда Инна была еще на первом курсе института, подруг у нее было мало. Школу она окончила в Венгрии, если и были подружки, то там и в Москве. Новые как-то не слишком появлялись. Была какая-то однокурсница, Андрей это помнил, но имя из головы, разумеется, вылетело. То ли Саша, то ли Маша, то ли Наташа. Эта подружка его особенно интересовала еще и потому, что от нее он как раз мог узнать, почему Инна передумала ребенка рожать. Наверняка знает. Но поскольку эту самую Сашу-Машу предстояло еще найти, он решил заняться поисками позже и начать с того, что на поверхности. А именно, с бывших коллег.

В налоговой он прикинулся дурачком и спросил первую попавшуюся тетку, где Инну Куницыну найти.

— Так она еще зимой уволилась, — просветила его густо накрашенная блондинка, увешанная золотом.

— А кто вместо нее? Я из газеты, — уточнил Андрей.

— Да? — с подозрением посмотрела на него блондинка. — Вместо нее Алла Кольцова. В десятом кабинете.

Больше всего он боялся увидеть у десятого кабинета свирепую потную очередь, но рядом с ним никого не было. На двери висело исполненное красным фломастером объявление: «Приемные дни: понедельник и пятница, с 10 до 17. В остальные дни ВХОД ВОСПРЕЩЕН!!!»

Стукнув пару раз для соблюдения приличий, Андрей приоткрыл дверь. Три женщины пили чай и лениво общались.

— Гражданин, сегодня неприемный день! — рявкнула одна из них. — Выйдите!

— Завтра приходите! — добавила другая.

— Читать не умеете? — булькнула в чашку третья.

— Умею. Я из газеты. — Андрей постарался улыбнуться как можно обаятельней. — Насчет Инны Куницыной.

— Насчет Инны? — удивилась первая, лет тридцати, с длинными темными волосами, собранными в роскошный хвост. — А что она такого натворила, чтобы в газету попасть? Вы проходите, садитесь.

Андрей присел на стул рядом с ее столом. Женщины напряженно ждали, разве что рты не открыли.

— Видите ли, — осторожно начал Андрей и помахал на всякий случай своим удостоверением. — Мы ведем журналистское расследование. Это связано… Это связано со смертью ее родителей, — сказал он первое, что пришло в голову. — Они были сотрудниками МИДа и погибли в автокатастрофе при невыясненных обстоятельствах. Сейчас обнаружилось кое-что новое, и…

— И вы думаете, что Инна к этому причастна? — вытаращила глаза брюнетка, на бэджике которой было написано «Лариса Дмитриевна Вишневская».

— Мне хотелось бы узнать о ней побольше, — проигнорировал вопрос Андрей. — Ну, что она из себя представляла — как специалист, как человек?

— Хороший специалист, грамотный. Мы с ней три года проработали. Она же институт с отличием окончила. Хотела в аспирантуру пойти, но… Как раз тогда ее родители погибли, и ей пришлось работать, чтобы себя содержать. Хорошая девочка, спокойная, вежливая, аккуратная. Всегда все вовремя делала. Мы так жалели, что она уволилась, но что поделаешь. Нашла себе жениха богатого, наверно, он не захотел, чтобы она работала. Она-то ведь не собиралась уходить, буквально ни с того ни с сего подала заявление. Уговорила начальника, чтобы в тот же день ее отпустил.

— Вот так, ни с того ни с сего? — переспросил Андрей.

— Ну да. Это где-то в начале декабря было. Пришла на работу, мрачная, на себя не похожая. Сказала, что плохо себя чувствует. Я еще спросила, может, с женихом поссорилась, она даже не ответила. Села за стол, заявление написала и к начальнику пошла. Вернулась и стала вещи собирать. Я ее расспрашиваю, что случилось, она молчит. Потом сказала, что уходит. И все.

— И больше вы с ней не виделись?

— Нет. Трудовую ей в тот же день отдали, зарплату на карточку перевели. Так и не знаю, в чем дело. Начальника ведь не будешь спрашивать.

— А с кем она здесь дружила?

— Дружила? — усмехнулась Лариса. — Ну, это сильно сказано. Мы с ней в одном кабинете сидели, вот, можно сказать, и дружили. Она вообще не очень общительная. На свадьбу одну меня с работы пригласила. Свидетельницей.

— Вы были?

— Нет.

— Почему?

— Когда она уходила, — обиженно хмыкнула Лариса, — о свадьбе и не вспомнила. Я думала, она мне позвонит. Не позвонила. По-вашему, мне самой надо было напрашиваться?

— Скажите, она вас знакомила со своими приятелями?

— Нет. Я и жениха-то ее видела один раз, когда он к нам приходил вычет оформлять. Они же здесь и познакомились.

— Может, рассказывала что-то?

— Нет. То ли она все тщательно скрывала, то ли приятелей никаких просто не было. Обмолвилась как-то, что была у нее одна бурная ошибка молодости, снова на те же грабли наступать не тянет.

«Бурная ошибка молодости» слегка покраснел.

— Жарко тут у вас, — заметил он. — Ладно, девушки, спасибо вам за помощь.

Начальника осаждал народ, но Андрей к нему все же пробился и задал всего один вопрос: по какой причине он уволил Куницыну. Вконец замороченный начальник сразу же занял оборону:

— Да она мне голову так задурила, что легче было согласиться. Плакалась на всякие страшные проблемы, болезни и прочую ерунду. Сказала, что если я ее заявление не подпишу немедленно в приказ, то она все равно на работу больше не выйдет. Что я могу ее по какой угодно статье увольнять. А у меня тогда народу было — вот как сейчас. Я рукой махнул и подписал, лишь бы отстала. А что случилось? Почему вас это интересует?

Андрей заверил, что не случилось ровным счетом ничего такого, из-за чего могут быть неприятности. Начальника это успокоило.

Теперь предстояло искать то ли Машу, то ли Сашу. Или даже Наташу. Ну, это вообще без проблем. Пришел в деканат, профессионально вывихнул челюсть, выпросил список группы. Наврал с три короба, что собирается писать о тех, кто институт с отличием окончил, но в аспирантуру не пошел. Ну вот, об Инне Куницыной, например. Надо с бывшими однокурсниками поговорить, с куратором группы. На самом деле куратор ему был сто лет не нужен, а вот список группы, даже с телефонами, ему вручили на ура.

Наташи никакой в списке не было, уже легче. Зато были и Маша, и Саша.

Вернувшись домой, Андрей наскоро поужинал и сел терзать телефон. Мама, счастливая тем, что сыночек, похоже, пришел в себя, пошла к подруге — морально отдохнуть.

Для начала Андрей позвонил Марии Кирсановой.

— Она здесь больше не живет, — рявкнул злобный старушечий голос.

— А где живет? — Андрей скорчил невидимой собеседнице мину ласкового вампира.

— Не знаю и знать не хочу.

— Первый блин комом, блин, — констатировал Андрей и принялся набирать номер Александры Мальцевой.

— Да-у? — пропело в трубке сочное контральто. — Я вас слушаю.

Подумав, Андрей решил особо не церемониться и представился сотрудником милиции, интересующимся Инной Куницыной.

— Куницына? — переспросила Саша. — Да мы с ней вообще почти не общались. Так, «привет — пока». Это вам надо Маше Кирсановой позвонить, они с первого курса дружили.

— Звонил. Но на меня наорали и сказали, что она там не живет.

— А, это вас тетка ее обласкала, — усмехнулась Саша. — Да, действительно, Маша у мужа живет. Подождите, сейчас сотовый ее поищу. Вот, пишите.

Записав номер, Андрей подумал, что надо ковать железо… правильно, не отходя от кассы. Вдруг повезет.

— Скажите, а кто-нибудь из однокурсников ваших за Куницыной ухаживал?

Саша задумалась.

— Да нет, никто. Хотя, подождите. Точно, на втором курсе Юрка Жуков пытался. Правда, недолго. Ну, сразу своего не добился, а долго на кино-кафе рассусоливать — это он не любил. Нашел кого посговорчивей. Она вообще такая была, синий чулок, одним словом. Учиться, учиться и учиться. Ни на какие вечеринки, дискотеки не ходила. Ну, вот красный диплом и высидела. Только толку с него?

Александре явно хотелось поболтать, пусть даже с незнакомым милиционером. То ли вообще по жизни трещотка, то ли дома сидит и от дефицита общения мается. Впрочем, Андрею это было как-то без разницы, он то, что нужно, уже выяснил.

* * *

Маша Кирсанова на фокус с милиционером тоже легко купилась, продиктовала адрес и сказала, что ждет завтра в восемь часов. «Утра?!» — испугался Андрей. Оказалось, вечера. Впрочем, что в лоб, что по лбу, потому что жила Маша на другом конце города, у метро «Звездная».

Район этот Андрей знал плохо, фонари горели по одному на квартал, табличек с номерами домов не наблюдалось, а сами дома были до тошноты одинаковыми. Поэтому обшарпанную «башню», похожую на рабочее общежитие квартирного типа, он нашел только в половине девятого.

Дом действительно оказался бывшим общежитием. Теперь в новоявленных коммуналках кто только не жил: комнаты стоили до смешного дешево. В подъезде еще сохранилась застекленная будка вахтера, заваленная всяким хламом. Загаженный лифт скрипел и дрожал, на лестничной площадке противно пахло вареной свеклой.

Андрей нашел нужную квартиру, позвонил, дверь тут же распахнулась.

— Вы к Маше, да? — спросил практически без акцента высоченный угольно-черный негр в джинсовых шортах и босиком. — Проходите.

В тесную прихожую выходило несколько дверей. За одной плакал ребенок, за другой кто-то надсадно терзал пианино. С кухни выглянула маленькая темноволосая девушка в таких же джинсовых шортах и розовой майке. Шорты едва застегивались на круглом животике.

— Вы Ткаченко? — спросила она. — Очень приятно. А это мой муж, — кивнула она на негра, — Аурелио Мартинес. Арик, ты посиди пока на кухне, хорошо? За борщом присматривай. А вы проходите в комнату. Нет, ботинки не снимайте.

Андрей прошел за ней в тесную комнатушку, в которой едва помещались диван, шкаф, письменный стол и несколько стульев, заваленных одеждой. На полке примостился небольшой японский телевизор, на подоконнике — микроволновка.

— Садитесь. — Маша махнула рукой в сторону дивана, сама осторожно пристроилась на краешке стула. — Вы извините, у нас тут тесно. Мы эту комнату снимаем. Муж у меня с Кубы, аспирант, я тоже неместная, из Мурманска. Так вы сказали, что из милиции, по поводу Инны…

Андрей понял, что сейчас она попросит удостоверение показать, и бросился в кавалерийскую атаку.

— Собственно говоря, я как раз не из милиции, а из газеты. Мы ведем свое расследование, — тут он вывалил на Машу уже обкатанную байку о смерти родителей Инны. — Я не могу вам всего рассказать, но нам крайне важно узнать об Инне поподробнее.

— Неужели Инка могла влезть в какой-то криминал? — удивилась Маша. — Хотя… Ну, спрашивайте.

— Расскажите об отношениях Инны с мужчинами.

— Мне известно только об одном экземпляре. Это было еще на первом курсе. Такая любовь-морковь, умереть не встать. Журналист какой-то. Я его пару раз видела, но теперь бы и не узнала. Абсолютно никакой. И что Инка в нем нашла?

Андрей мысленно «поблагодарил» Машу за комплимент.

— И что же?

— Да ничего. Честно говоря, я не знаю, стоит ли вам все это рассказывать. Как-то все это… Напишете потом ерунду какую-нибудь, а я буду как оплеванная ходить.

— Лично о вас я ничего писать не собираюсь. Может, и вообще никакой статьи не будет.

— Да? — приподняла брови Маша. — Ладно. В общем, я все равно о нем ничего толком сказать не могу. Даже как звали. То ли Алексей, то ли Андрей, не помню. Кончилось у них все, как в плохом романе. Инка забеременела, намекнула раз, намекнула два — и ничего. Ладно б он ей сказал, что это не его ребенок, или просто ноги сделал бы. Так вообще ноль, никакой реакции, словно и не слышал. Ну, Инка ждала-ждала, а потом плюнула и… и совсем с ним рассталась. Решила рожать. И доходила она месяца до шестого. Никто из наших, кроме меня, не знал. Живота особо видно не было.

— И что с ней случилось?

— Упала в метро, на лестнице. То ли толкнул кто-то, то ли голова закружилась. В общем, не спасли. Потом какие-то осложнения начались. Короче, врачи сказали, что детей у нее больше не будет.

Андрей впился ногтями в ладонь. Вот оно что!

— С отцом ребенка она больше не виделась? — спросил он глупо, лишь бы не молчать.

— Нет. Если до того случая она еще надеялась, что он, может, придет, то потом… Сказала, что если и появится — спустит с лестницы.

Ну, теперь все ясно. Спасибо, что не спустила.

— После этого Инка вообще начала от мужиков шарахаться. Один парень с нашего курса пытался за ней приударить, но Инка делала вид, будто вообще не понимает, что ему от нее надо. И так до конца института. Никуда не ходила, ни с кем не встречалась. Словно заживо себя похоронила. Я пыталась ей доказать, что это глупо, что не все одинаковые — бесполезно.

— А после института вы с ней общались?

— Редко. Раза два-три в год, не больше. Я к ней на день рождения, она ко мне на день рождения. По телефону, правда, часто болтали. Когда у нее родители погибли, на похоронах была. Знала, что все у нее по-прежнему. Работает, никуда не ходит. А где-то в ноябре позвонила, сказала, что познакомилась с одним человеком. Может, даже замуж за него выйдет. И все, тишина. Потом я уже через десятые руки узнала, что Инка действительно замуж вышла. Обиделась на нее страшно. Могла бы и позвонить. Или боялась, что я на свадьбу стану напрашиваться? А месяц назад решила ей сама позвонить, дура набитая. Так она меня даже не узнала сначала. Или сделала вид, что не узнала. Поговорили минут пять. Вернее, я пыталась говорить, а она только мычала в ответ и ждала, когда же я распрощаюсь. Ну еще бы, у нее муж банкир, ей теперь со мной неинтересно. — Голос Маши дрогнул. — Ладно, и без нее обойдусь. Честно говоря, хотела ее в крестные своему малышу позвать, но… Арик говорит, нельзя крестных по материальному признаку выбирать. Наверно, он прав. Ему виднее, он примерный католик, а я так, не пойми что. Борща не хотите?

Андрей даже вздрогнул от неожиданности и покачал головой, хотя есть хотелось страшно, а добираться до дома предстояло часа три.

— Ну, как хотите, — печально выпятила губу Маша. — Впрочем, может, вы и правы.

— Насчет чего?

— Насчет борща. Готовить-то я толком и не умею. Разве что суп из пакета и яичницу. Арик меня учит, учит — все без толку.

Всю дорогу домой Андрей обдумывал услышанное. На душе резвились не кошки, а откормленные тигры. Амурские. «Все из-за тебя!» — урчали они, царапая его когтями, похожими на остро отточенные грабли.

По крайней мере, это похоже на мотив, отмахивался от них Андрей. Собралась замуж, а жених ничего о ее проблемах не знает. Ну и что? Мало что ли таких женщин, у которых детей быть не может? А если он очень ребенка хотел? Может, узнал бы и не женился бы на ней? Может, она его пузом к стене приперла? Сделала вид, что залетела. Ах, дорогой, у нас будет беби, побежали в загс. Она же сама по телефону кому-то говорила, что ей надоело беременную изображать.

Стоп, стоп! Кому говорила-то?

Так он и не выяснил ничего насчет ее загадочного кавалера. Все в один голос твердят, что Инночка прямо монашкой жила; между ним, Андреем, и женихом никого у нее не было.

Мало ли что там подруги говорят. Инна, конечно, уникальный экземпляр, но есть кое-кто, кто о человеке знает побольше подруг. Любопытные соседки. Сейчас, конечно, любопытные соседки вымирают как вид, чаще всем на всех наплевать. Вот он, например, не знает даже, как соседей зовут, и нисколько от этого не страдает. Но то он, а то одинокая бабушка, живущая в соседней квартире лет двести. Он точно помнил, что рядом с Инной как раз такая бабка и жила. Семь лет назад ей было около шестидесяти. Может, и жива еще.

* * *

Андрей давно уже убедился, что если человек, услышав заветные слова: «я из газеты», — не захлопнул перед твоим носом дверь («У-у, журналюги проклятые!»), то он будет чесать языком так, что только успевай записывать.

Соседка Инны, по счастью живая и здоровая, оказалась именно такой. Она даже интересоваться особо не стала, зачем газете понадобились Иннины кавалеры. Надо — значит, надо. А может, и не для газеты вовсе, а?

— Между прочим, я тебя прекрасно помню, хотя семь лет прошло, — заметила она, почесывая заросший жесткой седой щетиной подбородок. — Заходи, чего на лестнице стоять. Красть у меня все равно нечего.

На кухне, куда она провела Андрея, пахло селедкой. На единственном засаленном стуле дрых, свесив лапы, огромный сибирский кот.

— Поди погуляй, — бесцеремонно спихнула его бабка. — Садись.

— Нет, лучше вы садитесь, а я постою, — испугался за свои брюки Андрей.

Они попрепирались немного, кому именно занять заветный стул, потом бабка сдалась, подвинула ему шаткую табуретку, а сама церемонно опустилась на стул, — как на трон.

— Значит, слушай меня внимательно! — Она уставилась Андрею прямо в глаза совершенно сумасшедшим взглядом. Он подумал, что бабушка вряд ли дружит с головой, но делать было нечего, только слушать. — Я уж не знаю, что вы там с Инкой не поделили…

Бабка замолчала выжидательно, но Андрей явно не спешил удовлетворить ее любопытство, и она, вздохнув сердито, продолжила, теребя руками подол замызганного фартука.

— Короче, мужиков у нее то ли не было, то ли где-то в другом месте гуляла. Сюда не водила. Потом этот появился. Который муж у ней теперь.

— Про мужа не надо. Значит, больше никого? — безнадежно уточнил Андрей, поднимаясь со стула.

— Да ты сядь, сядь! — Бабка дернула его за рукав. — Что за народ! Недослушают и бежать. Уже перед самой их свадьбой встретила ее с каким-то. К ней шли. Лифт-то не работал, а я кошакам в подвал еду понесла. А они поднимались.

— Кошаки? — не удержался Андрей.

Бабка только зыркнула на него сердито и продолжила повествование:

— Вечер уже, поздно было. Даже не поздоровались! Раньше-то Инка завсегда здоровалась, а тут сделала вид, что меня не знает.

— Как он выглядел? — заинтересовался Андрей.

— Как выглядел? Ну, молодой, лет тридцать. Или нет? Может, и больше. Но вряд ли больше сорока. Тощий такой. Но мордатый. Одет хорошо. Пальто такое дорогое, черное, длинное. Знаешь, на кого похож? На судью, который по телевизору всякие дела разбирает, где еще баба толстая в очках всякие глупости говорит.

— Один раз только его видели?

— Один, один. Потом-то опять этот, жених ее, приходил все. А потом и вовсе здесь поселился.

— А когда это было, точнее не припомните?

— Ты что, милый, совсем того? — возмутилась бабка. — Прошло-то сколько времени. Одно могу сказать, это до пятнадцатого числа было. Потому что пятнадцатого у меня пенсия и я кошакам «Китикет» покупаю, а его дней на десять хватает. А тогда я кашу несла. Или суп, не помню. Но не «Китикет», точно. Потому что миска была, а не пакет, я еще боялась, что разолью. Так что ты, парень, молодец, что от Инки ноги сделал. Вот была б тебе женушка, ходил бы, рогами в дверях застревал. Она мне никогда не нравилась. В тихом омуте, сам знаешь…

Андрей уже хотел выйти, но услышал, как подъехал лифт, и остановился в прихожей. Лязгнул замок, дверь соседней квартиры хлопнула.

* * *

— А что ты сегодня так рано?

Инна выглядела, мягко говоря, плоховато, поэтому Денис отвел взгляд в сторону. И ответ прозвучал как-то неубедительно:

— К отцу ездил.

— И как он?

— Неважно. Давление высокое. Лежит. «Скорую» вызывали вчера вечером, предлагали в больницу — отказался. А ты как?

Он сел на диван и принялся лениво теребить узел галстука. Шевелиться лишний раз не хотелось.

— Да так. Тоже не очень. Голова кружится, тошнит.

— Может, к врачу надо?

— Недавно была. Все нормально. Просто токсикоз. Ужинать будешь?

— Дома поел.

— Да, здесь для тебя не дом, — вздохнула Инна, но осеклась и замолчала.

Денис подумал, что, раз скандал замер в зародыше, значит, последует просьба. И не ошибся.

— День… — нерешительно начала Инна, присаживаясь рядом на диван.

— Что?

— Детектив звонил…

— Сказал, что ни фига не нашел, пришлите денег на обратную дорогу.

— Да нет, как раз нашел.

— Ну и что? Выставил счет?

— У тебя плохое настроение?

— Да, — обрадовался Денис. — У меня плохое настроение. Поэтому сделай одолжение, избавь меня от россказней о твоей ненаглядной сестрице.

— День, надо бы за ней съездить…

— Ну, мать, ты даешь! Щас, только шнурки поглажу и поеду. Пусть твой детектив ее и привезет, если тебе так надо.

— Я его просила. Он отказался. Сказал, что у нее документов никаких нет, и вообще…

— И вообще — на кой ляд она тут сдалась?

— Денис, ну ее там найдут и убьют. — Инна явно приготовилась плакать.

— Ну и пусть. Я лично никуда не поеду. У меня на работе такие проблемы, что на полчаса не уйдешь.

— То-то ты сегодня в пять часов уже дома.

Денис демонстративно встал и отправился в спальню переодеваться. Натянул штаны от спортивного костюма, майку, сполоснул руки и решил по дороге к любимому дивану наведаться на кухню — перехватить что-нибудь на один зуб. Но тут его внимание привлек писк телефона: Инна набирала номер.

— Заказ авиабилетов? — спросила она. — Мне нужен один билет на завтра, до Адлера.

— Совсем сдурела? — Денис выхватил у нее трубку и положил на рычаг. — Что ты за цирк здесь устраиваешь?

— А что еще остается? — всхлипнула Инна. — Ты же не поедешь.

— Не поеду.

— Ну вот. А я ее там не брошу.

Денис уставился на нее тяжелым взглядом. Инна глаза отвела, принялась внимательно изучать царапину на ламинате.

— Все равно поеду, — тихо, но твердо сказала она.

— Я тебя дома запру и охрану из банка приставлю! — заорал Денис, окончательно выходя из себя. — Точно спятила! Ты же ребенка ждешь, дура плюшевая!

Инна положила руку на живот, постояла, постояла, а потом начала медленно сползать по стеночке. Денис едва успел ее подхватить.

— Так бы и врезал тебе как следует, — заметил он, укладывая Инну на диван. — Ладно сама дура, так хоть о ребенке подумай.

Инна лежала, глядя в потолок, слезы капали куда-то за уши.

— Ты прекратишь или нет? — устало поинтересовался Денис, понимая, что все равно сдастся, и прикидывая, сможет ли оставить банк на три-четыре дня.

* * *

— Тощий, но мордатый? — фыркнув, переспросил Кречетов. — Ну прямо чупа-чупс. Хорошие приметы. На телевизионного судью, говоришь, похож? Уже кое-что. Помнишь, как он выглядит?

— Ну… в общем, — кивнул Андрей. — И что, будем просматривать базы данных?

— Ага. А в поле поиска введем: «похож на такого-то гражданина». Подумать надо, где Полесова его могла подцепить. — Кречетов оттянул ворот свитера, задумчиво почесал кадык, натянул ворот на нос. — Все говорят, что она никуда не ходила, ни с кем не встречалась. Длинное дорогое пальто, если бабке это не примерещилось, плохо вяжется с поездками в метро. Думай, дорогой журналист, где она могла его подцепить.

— Да где угодно, — хмыкнул Андрей, — потягивая полупрозрачный, отдающий кислятиной кофе, которым его угостил Кречетов. — В той же налоговой, например. Туда частенько забредают типы в дорогих длинных пальто. Это мог быть какой-нибудь ее однокурсник, в финэке как раз учат на Ротшильдов. Это мог быть ее одноклассник. Взял да и приехал. Хучь с Будапешту, хучь с Москвы. Только не проси меня с фотографией судьи ехать в налоговую или к Маше Кирсановой. Не поеду.

Кречетов сурово вздохнул — видимо, это он как раз и собирался сделать.

— Ладно, сам съезжу, — буркнул он.

Телефон на столе изрыгнул хриплый, словно простуженный, звон. Кречетов снял трубку, послушал, сдвинув брови, и кивнул, словно говоривший мог его видеть.

— Посиди минутку, — сказал он Андрею и вышел из кабинета.

Андрей подошел к окну. По непобедимой солнцем луже важно разгуливал голубь, время от времени останавливаясь, чтобы попить воды. Наверно, ему кажется, что он отважный мореплаватель, подумал Андрей, вон как красуется. Голубь, несмотря на отсутствие поблизости голубиц, надувал шею, задирал башку и, наверно, издавал томные звуки — сквозь стекло слышно не было. Пробежала мимо собака, тявкнула лениво — голубь разом словно сдулся, стал вдвое меньше и суетливо отскочил в сторону.

Вот так и я, подумал Андрей. Надулся, перья распушил — посторонись, пресса прет. А на самом деле кто? Обычная мокрая курица. Еще несколько дней назад разыгрывал перед самим собой крутого, а теперь что? На одной чаше весов подозрение, что Инна пыталась убить свою сестру, на другой — его чувство вины перед нею. На одной жалость к Марине — на другой то, что он узнал о ней от Валерия Слободина. А в результате — желание отмахнуться от всего, спрятаться, и чтобы никто его не трогал больше.

* * *

Закончив разговор, Петр Спирин от души вмазал кулаком по столу.

Вот ведь понесла нелегкая Дениса куда-то. А неприятно ему будет узнать такое о своей бывшей пассии. Вроде и кончилось у них все давным-давно, но… Всегда неприятно, если твоя бывшая тебе подлянку кинула. А тут вырисовывается что-то чрезвычайно интересное. И чрезвычайно пакостное.

Начирикала тут ему птичка одна, что Шумская и Седлецкий когда-то вместе по одному делу свидетелями проходили. И были они тогда еще не то что несовершеннолетними, а вообще не подлежащими уголовной ответственности. В 89-м им обоим было по тринадцать лет. Продвинутые такие подростки, прогрессивные. И занимались эти детки вместе со старшими товарищами ни много ни мало промышленным шпионажем. А сцапали их на взломе локальной сети одного секретного объекта. Старшие ребята младших вообще отмазали они, мол, не при делах, просто так заходили, в компьютерные игры поиграть. Да и самих старших помотали и отпустили. Не существовало тогда статьи такой, по которой хакеров посадить можно было. А если учесть, что самому «пожилому» из всей компании восемнадцать исполнилось уже после ареста, то и подавно. Компьютеры, модемы конфисковали. А программы там были такие, что специалисты долго еще головы ломали. Вот вам и детишки.

Дальше. В конце декабря на счете Седлецкого в банке вдруг оказалась очень даже приличная сумма денег. Ну, приличная для него, сидевшего без работы и перебивавшегося случайными заработками. А именно пять тысяч долларов в рублевом эквиваленте. Получил деньги за какую-то халтуру? А за какую, спрашивается? За тот самый вирус, запущенный в их банк?

Если бы деньги на счет перевели откуда-то, можно было бы и поискать, и покрутить. Но увы. Сам Седлецкий их в банк и положил.

Дальше. Соседи заявили, что Седлецкий жил очень замкнуто, родители его умерли лет десять назад, гостей у него никогда не было. Кроме, разумеется, Веры Шуйской. По словам соседей, он дружил с Шумской еще со школы, и она регулярно наведывалась к нему домой все эти годы. Однако ночевать, похоже, никогда не оставалась. Потом Шумская надолго пропала (ясное дело, уехала в Париж работать), а в феврале появилась снова, и соседи слышали (стены-то картонные), как они долго спорили на повышенных тонах. То ли Шумская Седлецкого отговаривала от чего-то, то ли, наоборот, он ее уговаривал что-то сделать.

Интересно, откуда Денис узнал, что Вера наведалась в родные пенаты? Ох, и видок у него был, когда Пыльников о ней заговорил. Даже мент заметил, хотя и не сказал ничего. Неужели что-то между ними до сих пор осталось? Ну и дела!

Да, любопытная картинка вырисовывается. Денис женится, и сразу же после этого в сеть запускают вирус. А бывшая подружка — хакер со стажем, с детства подобными штучками балуется. И подружкин дружок тоже. В компьютере этого самого дружка, кстати, тоже на банк обиженного, находят наработки вируса, а на банковском счете — кругленькую сумму. Вера прилетает в Питер, ссорится с Пашей, а через какое-то время Пашу находят якобы покончившим с собой. Что они, спрашивается, не поделили? Пашу замучила совесть? Вряд ли. Скорее, он остался недоволен оплатой труда. Может, даже пригрозил обо всем рассказать.

Но сама Вера Седлецкого никак не могла убрать. Значит, кто-то еще с ней заодно.

«Кто-то»! Известно кто. Этот самый «кто-то» потихонечку через подставных лиц скупает акции банка и всячески мутит воду. Хитрый-то он хитрый, но Спирина не проведешь. Умывако, вот кто, сволота подзаборная, комсомолец хренов.

А если учесть, что он буквально с первых своих дней в банке начал строить куры Шумской… И что Дениса он яростно ненавидит…

Между прочим, Пыльников как-то рассказывал, что Вадик и к жене Дениса подкатывался, тогда еще невесте. Инна приехала к Денису в банк, потом они вышли, чтобы домой ехать, сели в машину, но Денис зачем-то вернулся, а она осталась его ждать. Пыльников курил у входа и обратил внимание, что Умывако прямиком к Денисовой машине намылился, морду в окно сунул и начал лясы точить. Только Инна его отшила. Что именно она сказала, Пыльников не слышал, но видел, что Вадик отскочил как ошпаренный.

Да, Верочка с Вадиком вполне могли скорефаниться на почве глубочайшей симпатии к Денису. Разорить банк его отца — неплохая шутка. Вадик скорее всего прибирает банк к рукам, а Вера получает глубокое моральное и, надо думать, материальное удовлетворение. Паша? Ну что ж, Паше просто не повезло.

Как бы там ни было, перспективы довольно мрачные. Пусть Денис сам решает, что говорить отцу и вообще, что делать дальше. Милиция и так в курсе. Будет ли Полесов-папа ворошить свои собственные связи — его дело. Он знаком с людьми, для которых прихлопнуть Веру и Вадика — как два пальца… об асфальт. Без таких знакомств нынче в бизнесе не выжить. Беда в том, что и у Вадика тоже есть такие приятели. И теперь вопрос в том, чей козырь старше.

* * *

С детективом еще пришлось поторговаться. Пронырливый парень с хитрым птичьим носом пытался выцыганить, как говорится, стулья против денег. Вы мне деньги, а я вам — сведения о вашей дорогой пропаже, наивно моргая, улыбался он.

Они встретились у станции метро «Московские ворота» — Денису это было по пути в аэропорт. Настроение и так было препоганое, а тут еще и ждать пришлось, пока этот пинкертон фигов соизволил явиться. Инна, добившись своего, вела себя так, словно это он, Денис, был ей чем-то обязан. Похоже, я в очередной раз лоханулся, подумал он. Эта дрянь использует меня как туалетную бумагу. И некого винить.

«И некого винить» — эти слова крутились в голове, как строчка из забытого стихотворения, пока совершенно не потеряли смысл.

— Денис Николаевич? — В окошко поцарапался тощий субъект в теплой вязаной кофте и узких темных очках. — Здравствуйте. Я Макаров.

Денис открыл дверцу, и детектив плюхнулся на пассажирское сиденье, источая сложный аромат мокрой псины, мятной жвачки и дешевого парфюма. Сняв очки, он пристально и выжидательно уставился на Дениса, который сдаваться без боя не собирался. Принцип оплаты они начали обговаривать еще накануне вечером, когда договаривались о встрече, но к соглашению так и не пришли. «Где гарантия, что вы меня не надуете?» — резонно интересовался Денис. «А где гарантия, что вы мне заплатите потом?» — столь же резонно парировал детектив по фамилии Макаров.

После долгих препирательств договорились на половинной предоплате. Вторую половину детектив должен был получить в том случае, если Марина Слободина действительно окажется там, куда он направил Дениса. Кисло улыбнувшись, Макаров спрятал полученные купюры в карман кофты и поведал, что «это чмо» работает уборщицей в соборе, а живет неподалеку в частной хибаре.

— В соборе? — недоверчиво переспросил Денис, припоминая все то, что говорила о сестрице Инна. — В смысле, в церкви?

— Ну да, — нетерпеливо кивнул детектив, сдувая с глаз длинные пряди сальных волос. — Кто ее еще возьмет на работу, спрашивается!

Высадив детектива у парка Победы, Денис открыл окно пошире в надежде избавиться от кошмарного запаха. В лицо полетела противная дождевая морось. Попавшийся навстречу рекламный щит собственного банка с широко улыбающимся господином показался гнусной насмешкой. Отчаянно захотелось плюнуть на все и улететь куда-нибудь на тропические острова. Или в Австралию.

Как же, как же, осклабился рекламный господин, размечтался. Хочешь, погадаю? Вместо дальней дороги в Австралию тебя ждут неприятности, денежные проблемы и прибавление семейства в лице крикливого карапуза и уродливой стервы. Про супругу лучше умолчим.

Далее все шло в том же ключе. Дождь продолжал моросить, место на стоянке нашлось самое поганое, рейс, разумеется, задержался на полтора часа. Истомившихся пассажиров стюардессы, злорадно улыбаясь, усаживали «на свободные места». Денису и здесь достался подарок — с видом на крыло, над топливным баком. Если что, мрачно подумал он, то гарантированно — в клочья. Даже испугаться не успею. Захоронят стакан протоплазмы.

Рядом шлепнулась нахального вида пышная молодуха с ребенком лет четырех.

— Хочу к окошку! — завопил мальчишка, мордатый, с недетским взглядом будущего хозяина жизни, привыкшего немедленно получать желаемое.

— Молодой человек! — возмущенно приподняла бровки молодуха — как же, не предложил сей секунд поменяться местами. — Вы слышите, ребенок хочет у окна сидеть.

Денис поморщился и отвернулся. Еще не хватало таким потакать. Пусть в хвост идет, там вообще ряда четыре свободных. Парень собрался реветь.

— Не надо, Виталик, не надо, крошечка! — принялась успокаивать его мамаша, зычно, на весь салон. — Это злой дядя, он детей не любит. У него, наверно, своих нет и никогда не будет.

Денис открыл было рот, чтобы ответить, но осекся. Сцепил зубы и отвернулся к иллюминатору. Самолет медленно прокрался на взлетную полосу, натужно взревел и тяжело вскарабкался в небо. Все три часа Виталик вертелся, голосил и пихал Дениса в бок. А когда принесли обед — печальную курицу с гречкой и чахлым помидором — умудрился опрокинуть Денису на колени горячий чай.

— Вы смотрели бы за ребенком, — зашипел Денис, отчаянно борясь с желанием отобрать Виталика у мамаши и надавать хороших плюх по мягкому месту.

Поросячьи глазки уставились на него из-за комковатого частокола ресниц.

— За своими смотри! — не слишком логично отрезала дамочка. — Тоже мне, указчик. Уселся у окна и еще возникает.

Не желая развивать тему, Денис скрипнул зубами, допил чай и плотно отвернулся к иллюминатору, пристально разглядывая пронзительно голубое небо и пухлую вату облаков.

Зато в Адлере небо нависало хмуро и низко, совсем как в Питере. Было тепло, но все так же мелко моросил дождь. Едва ли не у трапа за рукав начали хватать лихие джигиты, настойчиво предлагая такси до Сочи и недорогое жилье. Зверея от навязчивого сервиса, Денис отправился на остановку рейсового автобуса — из духа противоречия. Да и джигиты доверия не вызывали.

Забронированный накануне одноместный номер в гостинице «Жемчужина» был отвратительно дорогим и стандартно безликим. Окно выходило на склон оврага с вырубленными деревьями и стройкой в активной фазе.

Наскоро приняв душ, Денис решил сразу отправиться на поиски драгоценной… кем там она ему приходится? Невестки, золовки? Он плохо разбирался во всех этих генеалогических тонкостях. Родители, дети, бабушки, дедушки, дяди, тети — это еще понятно. А вот кто такой, к примеру, деверь или шурин? Яна, увлекающаяся семейной историей, пыталась ему это разъяснить, но безуспешно.

Спустившись на набережную, Денис пошел в сторону собора. Дождь кончился, море в нескольких шагах от него лежало сонное, ленивое, похожее на большую серую лужу.

Детектив объяснил, что хибару Марины надо искать рядом с собором и маяком. У «Фестивального» подняться наверх, а там рукой подать. Денис пытался уточнить дорогу у кого-то из фланирующих по набережной, но каждый раз натыкался на оттопыренную губу и пренебрежительное «мы не местные». Ну правильно, разве местным придет в голову прогуливаться неспешно вдоль моря? Не видели они его! В лучшем случае они тут работают.

Выяснилось, что к маяку просто так не подняться, надо идти в обход. Обнаружив с другой стороны концертного зала лестницу, Денис поднялся по ней, прошел через небольшой садик с фонтаном и оказался у церковной ограды. На фоне мрачного неба собор казался белоснежным. Картину портили грубо подстриженные платаны, зато на аллейке, ведущей ко второй церкви, поменьше, росли роскошные кипарисы и даже молодые березки.

Денис подумал, что в это время Марина, наверно, должна быть в соборе, если она действительно там работает. Он свернул за угол и остановился, словно налетел на какую-то преграду.

На скамейке сидели две женщины. Одна, постарше, в длинной сером платье, очень хмурая, что-то говорила, глядя себе под ноги. Вторая… Надо думать, второй как раз была Марина Слободина. Макаров дал Денису ее фотографию, мелкую и не в фокусе. Но ошибиться было трудно.

Н-да, такую «красавицу» трудно не заметить, мрачно подумал Денис. Интересно, что там происходит?

Женщина в сером платье поднялась и не оборачиваясь пошла к выходу. Марина сидела, низко опустив голову. Похоже, она собралась плакать. Уместно ли подойти к ней сейчас, когда она так расстроена?

Да в конце концов, рассердился Денис. Уместно, неуместно! Скажите, пожалуйста, какие нежности. Будет он тут еще ходить вокруг нее, реверансы делать!

— Простите, вы — Марина? — на всякий случай уточнил Денис, подходя поближе. Боже правый, до чего уродлива, подумал он, разглядев ее получше.

Девушка подняла на него глаза, полные слез, и испуганно кивнула.

— Значит, так. — Он сел рядом и отвернулся от нее, с преувеличенным вниманием разглядывая балкончик под самой крышей длинного белого здания рядом с собором. — Я — муж вашей двоюродной сестры Инны. Приехал за вами. Из Петербурга.

— Из Петербурга? — хриплым шепотом переспросила Марина. — У меня двоюродная сестра в Петербурге? Так, может быть, я была у нее? Зимой?

— У нее, у нее, — нетерпеливо поморщился Денис. — Вы там… повздорили. Вы ушли, и с вами случился какой-то несчастный случай.

— Вы сказали, ее, ну, мою сестру, зовут Инна?

Так вот почему это имя показалось ей каким-то… эдаким, непростым. И бывшую девушку Андрея так звали.

— Инна, Инна, — снова поморщился Денис. Он почему-то чувствовал себя непроходимым идиотом, злился на себя и на нее. И, прямо сказать, совершенно не представлял, как сможет привыкнуть к ней настолько, чтобы жить в одной квартире.

Нет уж, дорогая жена, с нами эта каракатица жить не будет! Говорят, что беременным женщинам надо смотреть исключительно на приятное и красивое, тогда и ребенок нормальный будет. Родственные чувства? Н-да… Это уже не родственные чувства, а патология, особенно если учесть, какие штуки Марина вытворяла в Питере. Говорят, что она память потеряла и ничего не помнит. Чрезвычайно удобно. Я не я и лошадь не моя. Кому я должен — всем прощаю. Нет и еще раз нет. Он согласен снять ей комнату, пусть даже квартиру однокомнатную, где-нибудь в Ульянке или в Купчино — ну, чтобы видеться пореже, денег давать, но не более того. А ведь еще надо как-то это чудище доставить в Питер. Самолет отпадает в полуфинале, значит, проводника убалтывать придется. И за что ему все это, спрашивается?

— Значит, так, — снова сказал он, чувствуя себя тупым попугаем. — Я за вами приехал. Поедем в Питер. Инна вас обыскалась, а вы здесь прохлаждаетесь. Детектива пришлось нанимать, чтобы вас найти. Сейчас идите, скажите кому там надо, что уезжаете, и вперед — собирать вещи. Если они у вас есть. Поезд в восемь вечера.

— Я… не поеду, — прошептала Марина, низко опустив голову, так, что пряди волос, выбившиеся из-под косынки, упали на глаза.

— Что?! — Денис не поверил своим ушам.

— Не поеду, — так же тихо, но твердо повторила она. — Я… лучше здесь.

— Не понял! — От возмущения у Дениса даже уши зачесались. — Это как это не поедешь? Тебе же как лучше хотят, а ты вы… делываешься, — он даже и не заметил, как перешел на «ты». — Всю жизнь будешь бомжихой без документов в церкви полы мыть?

— А чем плохо мыть полы в церкви?

— Ты совсем дура или притворяешься? — Денис вскочил со скамейки и встал перед ней. На них уже начали посматривать с интересом. — Или тебе так по башке шандарахнули, что мозги в трусы вытекли? Хватит мне уши крахмалить, пошли по-хорошему.

— А как по-плохому? Свяжете и запакуете? Отправите в багажном вагоне? — Марина откинула волосы с лица и посмотрела на него в упор, от чего Дениса сначала передернуло, а потом почему-то вспомнился соседский бульдог Гоша, страхолюдный, несчастный и очень трогательный. Он почувствовал, что ярость куда-то внезапно улетучилась.

— Хорошо, — Денис снова сел. — Объясни, пожалуйста, членораздельно, почему ты не хочешь ехать? Может, меня боишься? Или не веришь, что я муж твоей сестры? Может, думаешь, что я тот бандит, который тебя избил? Ну, мало ли, приехал закончить начатое. — Марина вздрогнула. — Так стал бы я тогда тебя уговаривать. Треснул бы в темноте по башке — и привет. Ей, башке твоей, думаю, много не надо, одного раза хватит.

Марина молчала. Денис снова начал заводиться.

— Я так не думаю, — наконец пробормотала она. — И не боюсь. Но в Питер все равно не поеду. Просто… Понимаешь, — она тоже перешла на «ты», — я тут слишком много о себе узнала… мягко скажем, неприятного. Я ведь ничего не помню о себе. И баба Глаша, ну, женщина, у которой я жила сначала, она умерла, так вот она говорила, что не нужно мне пытаться о себе узнать. Что Богу так нужно, чтобы я все плохое, что сделала в жизни, забыла и все сначала начала. А я, дура, ее не послушалась. Короче, мне и так хватит уже.

— Началось богословие, — скривился Денис. — Грехи, воздаяние… Тебе надо будет с моей сестрицей и ее мужем познакомиться. Те из церкви не вылезают. Будете вместе грехи считать и каяться.

— Да дело не в этом, — покачала головой Марина. — Я даже и не знаю толком, верю или нет. Ну а воздаяние… Вот оно-то точно есть. Как тебя зовут?

— Денис. Денис Николаевич Полесов.

Марина наморщила свой уродливый лоб, словно силясь что-то вспомнить, вздохнула.

— Так вот, Денис, ты извини и перед Инной за меня извинись, но я останусь здесь. Спасибо, что хотели помочь. Если б ты приехал вчера, я, наверно, поехала бы с тобой. Но вот прямо сейчас мне рассказали одну вещь… обо мне же.

— Эта тетка в сером платье?

— Да.

— И что же она тебе рассказала, если не секрет?

Марина дернула плечом и не ответила. Помолчала немного, облизала губы.

— Неважно. Просто эта вещь… Ну, это предел. Я понимаю, это все очень странно, это ведь я делала, но… Не знаю, мне трудно объяснить, но теперь мне кажется ужасным все, что я делала.

— Можно еще раз и по-русски?

— Если по-русски, то я не поеду, потому что больше ничего не хочу о себе знать. А там я точно что-нибудь еще узнаю, да такого… Если сама вспомню — это другое дело. А вот так узнавать о себе и потом от стыда с ума сходить… С тобой никогда так не было? Да откуда, конечно, не было.

— Ну почему же? — пожал плечами Денис. — Было. И не один раз. Утром просыпаешься, голова разламывается, во рту словно замполит нагадил, а рядом гоблин какой-то дрыхнет. Помнишь, что вроде накануне шел куда-то, коньяк покупал, а вот дальше — чернота. Потом, конечно, расскажут, какие подвиги насовершал, и не знаешь, куда деться, стыдоба страшенная.

— Это не то. Ты же не стал бы ничего такого делать, если б трезвый был. А тут мне стыдно за то, что я натворила в здравом уме и трезвой памяти. Словно я теперь вообще другой человек.

— Слушай, — с подозрением посмотрел на нее Денис. — А может, и правда, может, никакая ты не Марина Слободина?

— Хотела б я, чтобы это было так. Только слишком уж много совпадений получается. Мелких, конечно, но много.

— Скажи, пожалуйста, — Денис вдруг вспомнил их с Инной визит в милицию, — извини, конечно, за такой вопрос, но у тебя есть под левой грудью шрам от фурункула? Инна говорила, что он у тебя должен быть. То есть у Марины должен быть.

— Я… не знаю, — растерялась Марина, — никогда не обращала внимания. Там же не видно.

Растерянно моргая, она начала было расстегивать кофточку, но Денис схватил ее за руку.

— Ты что, с ума сошла? — прошипел он. — Иди в туалет!

Марина вскочила и быстром шагом, почти бегом, направилась к туалету, притаившемуся за белой загородкой. Через пару минут она вернулась, бледная и окончательно расстроенная.

— Есть, — сказала она. — Маленький белый шрамик.

* * *

Андрей ехал на встречу с известным композитором, живущим чуть в стороне от Садовой. Предстояло взять интервью и изваять медоточивую юбилейную статью. Композитора этого Андрей недолюбливал: и музыка слишком шумная, в стиле 20-х годов — эдакое хроническое «Время, вперед», да и сам мэтр с большими амбициями и капризами. Но что поделать — задание есть задание.

Машину ставить было некуда. Стопроцентно некуда. Вроде два шага от Невского, а такая дыра. Улочки узенькие, у тротуара не припаркуешься, хоть в подворотню заезжай. А там что? Двор-колодец, из одного окна можно легко в противоположное плюнуть. Если там пара машин уже стоит, третью не поставишь, придется выползать обратно задом, потому что не развернешься.

Он решил уже вернуться на Садовую, поставить машину там, а до дома композитора дойти пешком, но тут впереди мелькнул обширный и вполне пристойный «карман», где гнездилось с десяток машин и еще оставались свободные места. «Только для клиентов банка», — вещала грозная надпись на табличке под знаком парковки.

Андрей притормозил, взглянул на золоченую вывеску над входом.

Надо же, банк Инниных родственничков — свекра и мужа. А где же «Лексус»? Что-то не видать. Впрочем, это же парковка для клиентов, надо думать, для персонала есть отдельная, где-нибудь во дворе.

А что, если выдать себя за клиента? Поставит машину, зайдет в банк, потолкается там минут пять, а потом выйдет и отправится брать интервью. Мало ли какие дела могут у клиента банка быть поблизости? А потом вернется и снова в банк зайдет… минут на пять.

Припарковавшись с важным видом, Андрей кивнул торчащему на крыльце охраннику — мол, здрасте, я ваш — и вошел в банк. Послонявшись по полупустому операционному залу, проглядев рекламные постеры, он уже хотел выйти, как вдруг его окликнула высокая женщина в синем брючном костюме:

— Андрюшка, привет! Сколько лет!

Приглядевшись, Андрей хоть и с трудом, но все же узнал свою бывшую одноклассницу Настю Хованскую. Они не виделись лет десять, не меньше. Да, точно, десять — в последний раз на похоронах классной Ирины Петровны. За это время Настя несколько расплылась, обзавелась очками в тонкой золотой оправе и сменила прическу.

— Здорово, Настюха! — Он сгреб ее в охапку, да так, что Настя пискнула. — Ты здесь что?

— В смысле, что делаю? Работаю. В юротделе. А ты?

— Да так, просто зашел. Поставил тачку на стоянку, — Андрей понизил голос, — сделал вид, что клиент. Сейчас по делу пойду, тут недалеко. Представляешь, некуда машину приткнуть. Слушай, а ты когда заканчиваешь?

— Да часа через полтора. — Настя посмотрела на часы. — А что?

— Может, посидим где-нибудь? Или тебя дома ждут? Муж и семеро по лавкам?

— Ну, семеро не семеро, а ждут, — улыбнулась Настя. — Ничего, подождут малость, не умрут. Посидим часик. Тут рядом неплохое кафе есть, мы туда часто ходим. Знаешь что, давай-ка мы там и встретимся.

— Дабы не дразнить гусей? — фыркнул Андрей.

— Именно, именно. В общем, через дорогу и в сторону Невского. Через два дома. Если освободишься раньше, позвони, я, может, и сбегу. — Она продиктовала Андрею номер мобильного. — Все, давай, я побежала.

Настя пошла вверх по лестнице, покачивая полными бедрами, а Андрей вспомнил, как они с другом Генкой во втором классе сунули ей в ранец хомяка. Хомяк пол-урока просидел смирно, видимо, пригрелся и уснул, а потом Настя полезла за линейкой — и как завизжит. Мало того, она вскочила с ногами на парту, не прекращая визжать. У Андрея, сидящего за ней, аж уши заложило. Скандал был… Родителей вызвали к директору. Андрею как-то с рук сошло. Папа был в командировке, а мама только посмеялась. А вот Генку отец выдрал так, что несколько дней толком не сесть было.

Тогда Настя была длинная, тощая, с крысиными хвостиками и вечно короткими рукавами. Зато в старших классах стала примой. Кто только по ней не вздыхал. Андрей-то просто признавал, что «Аська — супер», а вот Генка с надрывом заявлял во всеуслышание, что или женится на Насте, или ни на ком и никогда. В результате у Генки на сей день уже третья жена (не Настя!) и в общей сложности пятеро отпрысков. А Настя сразу после школы выскочила замуж за выпускника Военно-медицинской академии и уехала с ним куда-то на Урал, а через несколько лет развелась и вернулась, поступила в университет на юрфак. Какое-то время их класс еще собирался иногда у Ирины Петровны, но после ее смерти эти встречи сами собой прекратились. Кроме Генки и еще двух-трех человек, Андрей ни с кем отношений не поддерживал.

Выдержав длительную и изощренную пытку композитором, Андрей наконец добрался до кафе. В полуподвальном помещении было темновато, поэтому Настю, сидящую за столиком в углу и рассеянно попивающую сок, он заметил не сразу. Она помахала ему рукой:

— Дюшка, иди сюда.

Заказали по салату, камбалу с грибами и белое вино. Болтали о том о сем, вспоминали школу, одноклассников, учителей, а потом Андрея словно за язык кто-то дернул:

— Кстати, я когда-то неплохо знал жену вашего шефа. Полесова.

— Надежду? — удивилась Настя. — А ты что, старухами увлекаешься? Она же на пенсии давно. Выглядит, конечно, дай бог, лет на тридцать, но это все пластика да косметика. Или подожди, может, ты младшего Полесова имеешь в виду? Так он не шеф, так, ерунда на постном масле, одни понты.

Андрей неопределенно кивнул, соглашаясь то ли с тем, что имел в виду Полесова-младшего и его супругу, то ли с тем, что «одни понты». Между прочим, он вспомнил, что Настасья всегда была не прочь хорошенько посплетничать. Вот ведь не знаешь, где найдешь, и не будем о том, где потеряешь.

— Честно говоря, по поводу мадамы Полесова-младшего ничего сказать не могу. — Настя задумчиво отпила вина, побарабанила по бокалу пальцами. — Видела ее всего один раз, да и то мельком. А у тебя что, с ней что-то было?

— Ну было, было, — признался Андрей. — Только это не для печати. А то понесешь на весь банк рассказывать.

— Кому это интересно? — хмыкнула Настя. — Да и что я, по-твоему, должна рассказывать? «Вот у жены Полесова «было» с моим бывшим одноклассником», так, что ли? Если бы ты еще был какой-нибудь популярной персоной, а то кто тебя знает-то? Мало ли что у кого с кем было. Ты хоть расскажи про нее, а то никто толком ничего не знает. У Полесова был бурный роман с нашей программисткой Верой, все думали, что поженятся, но Верка уехала в Париж работать, а Полесов стал дальше гулять. Он ведь тот еще кобель, ни одной юбки не пропустит. И вдруг хлоп — женился. Ни с того ни с сего. Они и знакомы-то были, говорят, месяца два или три всего. Так расскажи, что она из себя представляет?

— Честно говоря, я с ней лет семь не виделся. Встречались полгода. Она тогда в финэке училась. А что сейчас — даже и не знаю. Увидел тут недавно ее с мужем в магазине. Такая важная, с ума сойти. Думал даже, что ошибся. Да и она меня не узнала. Или не захотела узнать.

— Мне говорили, что она в налоговой работала, там Дениса и подцепила. Замуж вышла, теперь дома сидит. Вроде как ребенка ждет. Но мне кажется, он с ней еще наплачется.

— Почему? — Андрей аккуратно выбирал из рыбы косточки и делал вид, что это в данный момент интересует его больше всего на свете и что Инна Полесова — это всего лишь предмет для светского трепа.

— Ну, понимаешь, Дюшка, она такая… — Настя скривилась и как-то сложно колыхнулась всем телом, пытаясь объяснить таким образом, что из себя представляет Инна. — Короче, мужики к ней липнут, как будто кобели к течной сучке.

— Откуда ты знаешь? — возмутился Андрей, который ничего подобного за Инной не замечал. Впрочем, за семь лет многое могло измениться. — Ты же говорила, что видела ее всего один раз, да и то мельком.

— Ну да, — не сдавалась Настя. — Ну и что? Достаточно было. Это они еще женаты не были. Денис приехал с ней на машине, сам вышел и в банк пошел. Я как раз с обеда возвращалась. Смотрю, один наш мужичок, Вадик Умывако, шасть туда и начал ей баки заливать.

— И что?

— Да ничего, покрутился и ушел себе восвояси.

— Вот видишь!

— А что «видишь»? — возмутилась Настя. — Дело ведь не в том, что она из «Лексуса» вылезла и пересела в его занюханный «фольксваген», тем более она как раз и не пересела. А в том, что мужики к ней лезут, хотя чрезвычайной красивости я там не заметила. Девочка как девочка, симпатичная, но не более того.

— Н-да… — буркнул Андрей. — Слушай, ты говоришь, мужика этого Вадимом Умывако зовут?

— Да, а что?

А вот то. Вдруг этот самый Умывако ушел не просто так восвояси, а предварительно назначил ей рандеву? Вдруг это он и есть тот самый «чупа-чупс»?

— Да просто я как-то в Сочи отдыхал с одним Умывакой. Вот только не помню, как зовут. Вдруг он и есть? Тому сейчас должно быть лет тридцать пять, высокий такой, худой, лицо круглое.

— Ну, похоже. Вадику, если не ошибаюсь, тридцать шесть. Высокий, худой, но толстомордый. Он у нас член совета директоров. Хочешь, зайди как-нибудь, посмотри, вдруг и правда он. На втором этаже сидит, в конце коридора.

— Да на фига он мне сдался? — очень натурально удивился Андрей.

* * *

Последние сомнения рухнули. Я действительно Марина Слободина. А я иногда еще надеялась, что нет, не она. Шрам этот… Как я его раньше не заметила? Да он совсем крошечный. Сверху не видно, а в зеркало я себя не разглядываю. Волосы побыстрее заправить под платок и бежать от него подальше.

Когда этот… Денис сказал про шрам, я на секунду обрадовалась — нет у меня никакого шрама! А потом поняла, что просто этого не знаю. Шрамик от фурункула может быть совсем крошечный, такой, что пальцем проведешь и не почувствуешь. Просто пятнышко. Тем более я что, извращенка, лапать себя за грудь? Хотя и говорят, конечно, что надо периодически проводить самообследование, чтобы в случае чего вовремя заметить опухоль, но я даже не знаю как.

По счастью, в туалете никого не было. Я расстегнула застиранную кофточку, из которой выросла Наталья, подтянула наверх бюстгальтер. Грудь у меня, конечно, до пупа еще не свисает, но все равно, под ней — место укромное. Провела пальцем — ничего. Или нет… Что-то плотное, чуть-чуть. Не знала б — и в голову бы не пришло. Присмотрелась повнимательнее…

Круглое белое пятнышко размером с горошину.

В туалете и так было довольно темно, но тут у меня в буквальном смысле в глазах померкло. В ушах зазвенело, во рту появился привкус кислой ваты. Еще не хватало здесь в обморок упасть.

Кое-как переведя дух, я застегнулась дрожащими пальцами и вышла. Денис все так же сидел на скамейке с самым что ни на есть мрачным и недовольным видом. Похоже на то, что жена — моя двоюродная сестра Инна! — заставила его поехать за мной, а самому ему это сто лет не нужно. Ну, оно и понятно. Интересно, что же такое произошло между нами в Питере, что я оказалась неизвестно где, за городом, без вещей, документов и с проломленным черепом? Денис сказал, что мы с Инной «повздорили». Из-за чего, интересно? А не из-за этого ли красавца? Судя по тому, что я уже узнала о себе — да, точно, о себе! — не исключен и такой сценарий. И чтобы я поехала туда снова? Ну уж нет. И неважно, что я ничего не помню. Ведь они-то помнят. Да и я могу вспомнить. И что тогда?

Сказав Денису, что шрам есть, я села рядом с ним и даже вцепилась в скамейку руками. Если попробует увести меня силой, то только с ней. Да и по-любому силой не получится. Вон бабульки наши на нас посматривают с любопытством, вон сторож ходит, ждет, когда все уйдут, чтобы ворота запереть.

— Так что Инне сказать?

Похоже, Денис понял, что миссия его с треском провалилась. Да, приятного мало. Если, как он сказал, действительно пришлось частного детектива нанять, чтобы меня найти, это же какие деньги они ухлопали. Дорога, опять же, туда и обратно. И зачем только я им сдалась? Тем более, если мы с сестрой, как он сказал, «повздорили»? Я так и спросила, проигнорировав его вопрос.

— Зачем, зачем! — буркнул Денис недовольно. — Откуда я знаю. Это Инкина затея. Всплеск родственных чувств. Она ребенка ждет, а у беременных, как ты знаешь, бывают странности.

Подумав, он, похоже, сообразил, что сказал что-то не совсем тактичное. Смутился и даже порозовел слегка. Надо же, не разучился краснеть. И вообще, симпатичный парень, неглупый вроде, но какой-то инфантильный. Похоже, маменькин сынок. И при этом бабник. Не может не быть бабником — уж больно обаятельный. Интересно, кем он работает? Судя по одежде, зарабатывает немало. Одна ветровочка такая чего стоит.

Странно, а откуда я это знаю? Про инфантильных бабников и дорогие ветровочки? Ну, Финист Ясный Перец, из прошлой жизни, конечно. Как же Марине Слободиной не знать все про бабников и дорогие шмотки. Правда, судя по драному пальтишку, последний мой интерес был больше теоретическим. Неужели мне все такие жадные и бедные кавалеры попадались? Или я трахалась исключительно из любви к искусству?

— Подумай хорошенько, Инна — твой единственный шанс. Если ты вернешься в Питер, она и только она может подтвердить, что ты действительно Марина Слободина. И тогда ты получишь документы. Конечно, это все с большим скрипом будет происходить, но другого пути нет. Можешь ты это понять?

Я понимала. Прекрасно понимала.

Поехать. Получить новый паспорт. Вернуться сюда, разменять квартиру и как-нибудь жить дальше. Хотя… Стоп!

— Почему я для этого должна ехать в Петербург? — спросила я. — Ведь я была прописана здесь. Значит, и документы восстанавливать должна здесь, в Сочи.

— Во-первых, — тяжело вздохнул Денис, — Инна не может приехать сюда. Я уже сказал, она беременна, беременность тяжелая. А во-вторых, несчастный случай с тобой произошел в Петербурге. Значит, там в милиции тебе должны дать какие-то бумаги по этому поводу. Ну откуда я знаю, я не юрист, в конце концов. Инна тебя официально опознает, тебе дадут какую-нибудь справку, в больнице, наверно, тоже.

Я продолжала колебаться. Действительно ведь, единственный шанс. Надеяться на то, что я вспомню, как говорил питерский мент, что-то основательное, дающее возможность идентифицировать мою личность, — не приходится. Могу так никогда и не вспомнить. А тут есть человек, не просто человек, а двоюродная сестра, которая готова официально подтвердить, что я — это я.

Марина Слободина.

А если я не хочу быть Мариной Слободиной?

Что за глупости! Хочу, не хочу. Куда деваться-то? Бомжевать всю оставшуюся жизнь? Ведь не могу же я просто заявиться в милицию и сказать: «Здравствуйте, люди добрые. Я вспомнила, я — Марина Сергеевна Слободина, дайте мне скорее новые документы». А мне в ответ: «А чем докажешь?» И ничем я не докажу. Вот если б я была преступницей, меня хоть по отпечаткам пальцев опознали бы. Но если б это было так, меня опознали бы уже в Питере, банк данных-то по стране единый.

Денис с интересом наблюдал за мной. Похоже, первый шок от моего вида у него прошел, во всяком случае, первоначального отвращения на его лице уже не наблюдалось.

— Марина, решайся. Я понимаю… вернее, пытаюсь тебя понять, хотя это, извини, конечно, сложно. Давай начистоту. Инна мне о тебе рассказала. О том, как ты в декабре приезжала, что ты там делала. Я знаю, ты ничего этого не помнишь — и хорошо. Для тебя хорошо. Даю слово, она тебе ничего рассказывать не будет. Инна хочет… мы оба хотим тебе помочь. Когда установят твою личность, если не захочешь остаться в Питере, можешь вернуться сюда. У тебя ведь есть жилье, да?

— Муж… Бывший муж сказал, что согласен разменять квартиру, — кивнула я. — Если, конечно, будет официально установлено, кто я такая.

— Вот видишь. Поехали.

— Подожди, ты говоришь, что Инна рассказывала обо мне. Значит, ты меня не видел?

— Нет. Меня не было в Питере, когда ты приехала. Мы тогда еще не были женаты. Поженились в конце декабря. Ты тогда была в больнице. Но мы же ничего не знали.

Я перевела дух. Значит, с сестрой мы поссорились не из-за Дениса. Во всяком случае, мужа у собственной сестры я увести не пыталась. Если, конечно, он правду говорит. Мне ведь теперь все что угодно можно сказать, и я поверю.

— Вот что. — Денис хлопнул себя по колену, давая понять, что разговор подошел к концу. — У тебя есть время подумать до завтрашнего утра. Сегодня мы все равно на поезд вряд ли успели бы. А если ты все-таки не поедешь, я завтра улечу самолетом. Только не думай, что я буду тебя еще уговаривать. В конце концов, ты не коза, чтобы тебя на веревке тащить.

Он встал и, не попрощавшись, пошел к воротам. Немедленно ко мне подскочили Людмила с Валентиной, наблюдавшие за нами из окошка крестильни.

— Мариша, это кто был? — У Валентины аж глаза на лоб полезли от любопытства.

— Это был муж моей двоюродной сестры, — промямлила я. Хотелось плакать, но я держалась.

— И что? — Людмила дернула меня за фартук.

— Зовет в Питер.

— А ты что?

— Не знаю.

— С ума сошла?! — Валентина от возмущения чуть не подпрыгнула. — Не знает она, видали! Скоро Шура вернется и Лена тоже. Что делать-то будешь? Поезжай, не дури. Не чужие ведь. Тебе особо выбирать не приходится.

— Слушай, а что Сергевна-то тебе сказала? — перебила Людмила. — Она такая хмурая стояла, потом спросила, где ты. Ой, Мариш, что-то плохое у тебя по-женски, да?

Меня словно опять по голове стукнуло. Разговор с Денисом словно отодвинул известие о том, что я делала аборт, на второй план. Я сцепила зубы. Нет уж, слишком много всего сразу на одну мою отдельно взятую крепко контуженую голову.

— Ничего страшного у меня нет. Просто спайки после травмы, поэтому и боли, — буркнула я. — А в Питер все-таки поеду. С одной стороны, не хочется возвращаться туда, где несчастье произошло. Да и привыкать к новым людям опять. А с другой… И правда, выбирать не приходится. К тому же это единственный шанс официально установить мою личность и получить новые документы.

— Ну вот и правильно, — кивнула Людмила. — Когда ехать-то? Завтра? Так ты с утра не приходи, собирайся. Лучше подскочи к концу службы, к молебну. Как раз о путешествующих помолимся. А настоятелю я скажу. Пусть распорядится, чтобы тебе деньги заплатили. Продуктов возьмешь на дорожку.

Вернувшись к себе, я согрела на костерке воду, села на крылечке, выпила чаю с бубликом. На душе было так муторно, что хоть вой. Ехать в Петербург не хотелось отчаянно. И дело, разумеется, было не только в том, что я не хотела жить у чужих людей — я ведь совершенно не помню эту двоюродную сестру Инну!

И даже не в том, что я боялась вспомнить или узнать еще что-то пакостное. Ну, не только в этом.

«Несчастье», «несчастный случай»!

Меня, между прочим, там кто-то убить пытался. И я намереваюсь туда вернуться?!

Собирать мне было особенно нечего. Все мои пожитки уместились в ту самую сумку, с которой я приехала сюда в феврале. Сидеть без дела было просто невыносимо, спать не хотелось. Мысли в голову лезли самые препротивные. В таких случаях я шла бродить — по набережной, в парках, просто по улицам. Сделала так и сейчас.

* * *

— Ну вот и наш красавчик! — Кречетов выдернул из факса лист теплой, остро пахнущей бумаги, норовящей свернуться в рулон, и протянул Андрею. — Тут он, правда, не совсем «чупа-чупс», но с судьей сходство есть.

Андрей посмотрел на фотографию Вадима Умывако, которую переслали из паспортного стола.

— Кошмар! — усмехнулся он. — Прямо фоторобот какой-то. Черный, не в фокусе. Не думаю, что соседка его опознает.

— Ну и фиг с ней, если не опознает. — Кречетов вальяжно откинулся на спинку стула. — Я, Андрюха, сейчас тебе такое расскажу. Нет, конечно, всего рассказать не могу, сам понимаешь, дэ-эс-пэ, для служебного пользования, но в общих чертах… Я тебе поэтому и позвонил, тут такие новости, закачаешься. Сабельник банком заинтересовался полесовским. Не знаю уж почему, стукнуло ему что-то в голову. Да и Умывако этот еще — ну и фамилия, прости господи. Короче, прозвонил я тут во все адреса. Оказывается, в банчишке такие дела творятся! Кто-то его старательно банкротит, всеми возможными и невозможными способами, очень квалифицированно. Знаешь, сейчас такие молодцы есть, которые этим на жизнь зашибают — разрабатывают схемы разорения банка, фирмы.

— Да, слышал что-то, — кивнул Андрей. — Райдеры или рейдеры, не помню точно.

— Они самые. А вот зачем они это делают, знаешь?

— Ну, это и ежику ясно. Их нанимают, чтобы помогли разорить конкурентов.

— Да, но не только. Чаще хозяева нанимают их, чтобы свою собственную фирму грамотно обанкротить. Списать долги, отмыть деньги, открыть новую компанию. Но в данном случае получается совсем круто. Банк гробят изнутри, но хозяева в этом не заинтересованы.

— То есть? — не понял Андрей. — Это как?

— А вот так. Это делает кто-то из вторых номеров, желающих стать первыми. Излюбленная тактика всех узурпаторов. Развести бардак, все взбаламутить и под шумок встать к рулю. Банк-то акционерный. Совет директоров, то да се, и пошли господа Полесовы с котомкой за плечами.

— Почему? Ведь они тоже акционеры?

— Знаешь, Андрюха, я тут не Копенгаген, но знающие люди намекнули, что частенько в таких случаях бывшему рулевому вежливо предлагают продать акции и свалить по-хорошему. Покинуть судно. Думаю, и младший Полесов за компанию с папой полетит.

— Мне тут Настя, одноклассница моя, которая в этом банке работает — я тебе рассказывал, — действительно говорила, что у них какая-то фигня творится и банк на грани банкротства.

— Много там чего творится интересного, — многозначительно протянул Кречетов, дав понять, что всего рассказать не может. — Ну вот, к примеру, не так давно все до единого вкладчики банка нашли в почтовых ящиках листовочки. С логотипом банка, подписанные начальником отдела по связям с общественностью. Говорилось там примерно следующее. Мол, для банка начались тяжелые времена в связи с заведенным уголовным делом и крупной налоговой недоимкой. Вкладчиков слезно упрашивали не забирать свои вклады, но особо недоверчивым деньги обещали вернуть по первому требованию.

— И вкладчики толпой побежали забирать бабки? — фыркнул Андрей.

— А то! Примитивная психология. Даже если ты сегодня на все сто уверен в своем банке, то завтра, ломая ноги, побежишь за деньгами — только потому, что два твоих соседа пошли туда неторопливым шагом. И даже если люди сообразят, что листовки фальшивые, все равно деньги заберут — на всякий бякий случай.

— Так листовки были фальшивые? — сообразил Андрей.

— Ну ты даешь! — восхитился Кречетов. — Знаешь, не обижайся, но, похоже, у тебя вместо крови тормозная жидкость. Так вот, я сегодня консультировался с коллегами-экономистами, они уже давно этим банком интересуются. В общем, уже одного такого слива может быть достаточно, чтобы утопить небольшой банк, который капитально зависит от вкладов физических и юридических лиц. Запустили «уточку», и вот уже у дверей разъяренная очередь вкладчиков с плакатами «Верните наши деньги». Старший Полесов выступил по ящику с опровержением, не видел?

— Нет.

— Слушай дальше. Мне объяснили, что конкуренты уже лет восемь-десять так не поступают. Раньше, в начале девяностых — да, бывало. Разорить, а потом присоединить к себе или купить по заниженной цене. Но банковское дело такая вещь, что требует между партнерами взаимной вежливости.

— Это я знаю, — кивнул Андрей, — моя бывшая тоже в банке работает, в Москве. Она говорила, что такие фокусы могут здорово аукнуться. Как говорят в армии, инициатива трахает инициатора.

— Точно. Изнутри банк обычно банкротят, если имеется невозврат каких-нибудь крупных кредитов. Но с этим у них все в порядке. В политику никто из руководства тоже не лезет. Остается последний вариант. Физику помнишь? Про конвекцию?

— Ну…

— Это когда нагретые массы вещества становятся легче и поднимаются вверх, а более холодные и тяжелые опускаются вниз. Вот такие жадные и горячие пассионарии совершают революции.

— И ты думаешь, это Умывако?

— Очень даже вероятно. Он своих амбиций, говорят, не скрывает. К тому же Полесова-младшего ненавидит лютой ненавистью. Там и личное что-то есть.

— Инна?

— Не знаю, — недовольно скривился Кречетов. — Инна твоя еще… Надо поработать в этом направлении. Я тебе говорю, там много всего, вплоть до крутой уголовщины. В ходе разорительной кампании в банковскую сеть запустили вирус. Скорее всего сделал это бывший сотрудник банка, программист. Сотрудника потом нашли мертвым. Якобы самоубийство, но очень уж топорно обстряпанное. Завтра я встречаюсь с капитаном, который это дело ведет, и с начальником службы безопасности банка. Сдается мне, тут такой клубок намотан… И Инна твоя не зря с Умывакой этим встречалась, попомни мое слово.

* * *

Денис злился на себя страшно. Тоже мне, Санта-Клаус. Рассиропился, пожалел… бульдога Гошу. Ах, ах, она была такая плохая, и теперь ей так стыдно! Надо было сразу, как только девка сказала «не поеду», сделать ручкой и удалиться на второй космической скорости. Баба с возу… потехе час. Хотя это тут явно не к месту. С такой тешиться он не стал бы даже за очень большие деньги. И вообще не стал бы.

Теперь вот жди еще до завтра, что там мадам соизволит. А так позвонил бы Инке: твоя сестрица ехать в Питер не желает, насильно не повезу. И все дела. На самолет и домой. Хоть бы отказалась завтра. Он представил, сколько мороки предстоит, если Марина все-таки согласится, и даже застонал тихонько. Брать на свое имя два билета, желательно в СВ, договариваться с проводником, а потом еще и ехать с ней в одном купе двое суток. Мрак!

Инне он раньше времени звонить не стал и решил, что, если сама позвонит, разговаривать с ней не будет. Позвонил отцу, предупредил, что, возможно, задержится еще на день.

— Хоть на неделю, — мрачно усмехнулся Николай Андреевич. — Твое отсутствие или присутствие роли не играет.

— Даже так? — неприятно поразился Денис.

— Да уж вот так. Все очень плохо, Денис. Хуже не придумаешь. Правда, Петя кое-что предложил, но не знаю, не знаю… Как говорится, поздно пить боржоми, если почки отвалились.

— Умывако? — в лоб спросил Денис.

— А кто еще? Не Глеб же, он на такое не пойдет, а больше некому. Кстати, Глеб вообще-то держит нейтралитет, но Петр хочет его на нашу сторону перетащить. Есть у него к Терентию подходы. Если получится, тогда посмотрим. Нет — пиши пропало.

— Пап, наших с тобой акций хватит, чтобы другой банк организовать.

— Не все так просто… Ладно, Денис, у меня деньги на телефоне кончаются. Приедешь — поговорим.

Голос отца был таким тусклым и слабым, что Денису стало совсем не по себе.

— Как ты себя хоть чувствуешь? — спросил он, пока отец не отключился.

— Хоть… терпимо. Пока!

Денис отшвырнул телефон на кровать. Сидеть в номере было невмоготу. В ресторан пойти или по набережной прошвырнуться? Может, клюшку какую-нибудь снять на ночь? От этой мысли его передернуло, хотя раньше он непременно так и сделал бы. Курорт ведь!

Что, стал примерным семьянином, ехидно спросил он сам себя. Яночка бы порадовалась.

Просто тошно от всего, вот и все!

«А не сходить ли на концерт?» — вдруг пришло в голову. Почему бы и нет? Кто там сегодня в «Фестивальном»? А впрочем, не все ли равно?

Он успел к началу, купил дорогущий билет в первый ряд (дешевых не оказалось, хотя треть зала была пустой) и целый час мужественно выслушивал шутки сборной команды юмористов, казавшиеся тупыми до отвращения. Люди, визжащие и рыдающие от смеха, раздражали не меньше. Встать и выйти на глазах у всего зала казалось неприличным. Едва дотерпев до перерыва, Денис торопливо ушел. Прогуляюсь у моря, решил он, пивка попью и в гостиницу, спать.

На лестнице, ведущей к набережной, было почти темно и совершенно безлюдно. Из зала доносились взрывы хохота. Снова начал накрапывать дождь, с моря тянуло промозглой сыростью. Гулять здесь расхотелось. Денис поднялся по лестнице и свернул в парк. И тут же пожалел об этом.

Ни одного фонаря. Слабенький свет слева, там фонари вдоль улицы. Слабенький свет справа, снизу — там набережная. А впереди — чернильная темнота. Надо срочно выбираться отсюда, а то так можно и на неприятности нарваться.

Стоило только подумать об этом, как он услышал сзади шаги. Очень тихие, осторожные, кто-то шел за ним крадучись. Денис остановился и почувствовал себя псом с вздыбившейся на загривке шерстью. Хотелось убежать, но он напружинился и ждал. Как оказалось, зря, потому что шаги вдруг послышались совсем с другой стороны, уже быстрые, торопливые. Человек перестал скрываться, но удара Денис не ожидал и поэтому едва смог увернуться. Однако ухо мгновенно обожгло болью, по шее потекло.

Вот теперь он побежал. Не драться же в темноте с невидимым противником, с тенью, тем более если она не одна — нападавших явно было несколько. Впрочем, и бежать в темноте не легче. Он споткнулся, упал, инстинктивно почувствовал движение, и снова удар прошел по касательной.

Под руку попала какая-то ветка. Денис схватил ее, но она оказалась тонкой и короткой, такой не отобьешься, тем более от нескольких человек с кастетами — или что там у них: его задели по уху определенно чем-то металлическим. Он попытался встать, но его сильным толчком опрокинули обратно.

Как глупо! До чего обидно погибать из-за мобильника и пары сотен долларов, больше у него и нет ничего с собой. Кричать? Парк безлюден, никто не услышит, никто не поможет. Его обступили со всех сторон — четверо, пятеро? Он услышал смешок, несколько непонятных гортанных слов.

— Точно этот? — спросил хрипловатый голос с сильным акцентом. — Не ошиблись?

Щелчок зажигалки, чья-то рука поднесла огонек прямо к его лицу.

— Он, он, не сомневайся, — ответил держащий зажигалку и хихикнул. — Ну, лох, молись.

«Господи!» — так ярко и отчаянно вспыхнуло в голове, словно последняя надежда. Да какое там «словно» — действительно последняя.

— Армен, здесь кто-то есть, — настороженно сказал один из нападавших. — Кто-то в кустах.

— Проверь! — приказал тот, с акцентом. — Нам свидетели не нужны.

«Значит, точно убьют», — как-то отстраненно, почти равнодушно подумал Денис. Родителей жаль, сестру. Ребенка, еще не родившегося. Инну? Из-за нее все, между прочим. Да и вряд ли она так уж расстроится. Богатая молодая вдова.

Что-то прошуршало метрах в десяти от них.

— Смылся, падла. Кончай этого, а мы за тем.

Глаза Дениса уже привыкли к темноте, и он увидел, что его прижимает к земле низкорослый мужчина, фигурой напоминающий обезьяну — сутулый и длиннорукий. Воняющий потом, дешевым куревом и грязным бельем. Что у него в руке? Нож?

Денис попытался вырваться, но только заработал сильнейший удар ногой в живот. Смутно понимая, что подставляет под нож шею, он непроизвольно свернулся клубком. И вдруг услышал глухой удар, короткий стон, и на него навалилась тяжелая туша, лезвие в бессильно упавшей руке скользнуло по его щеке, но боли Денис не почувствовал.

— Скорее! — услышал он показавшийся знакомым шепот.

Его спаситель столкнул с него неподвижное тело, протянул руку. Она оказалась маленькой и теплой. Женской.

— Марина?! — с трудом выдохнул Денис.

— Да быстрее ты. Они сейчас вернутся. Сюда.

Она тянула его куда-то в самые заросли кустов, в темноту. И вдруг исчезла.

— Ты где? — испугался он.

— Осторожнее! — донеслось откуда-то из-под земли. — Давай сюда. Здесь люк.

Денис нагнулся и увидел прямо под ногами черную дыру.

— Прыгай. Только осторожно, — донеслось снизу.

Осторожно не получилось. Денис плюхнулся мешком, ушиб колено, ссадил ладони. Марину он не видел, но присутствие ее чувствовал. Она коснулась его руки и прошептала:

— Тихо стой! Не шевелись.

Наверху послышались голоса. Ругались явно по-армянски, добавляя для крепости русские матерные словечки. На секунду голоса стихли, а потом ругань полилась с удвоенной яростью — похоже, бандиты обнаружили своего товарища. Какое-то время сверху доносился топот и крики, потом все стихло.

— Ушли? — тихо спросил Денис.

— Кажется.

— Будем выбираться или подождем для верности?

— Мы здесь не сможем выбраться. Слишком высоко.

— И что? — чуть не заплакал Денис. И надо же было спастись от смерти только для того, чтобы оказаться в этой дыре. Сидеть тут до утра, а потом вопить, пока кто-нибудь не вытащит? Ну что ж, спасибо и на этом.

— Кстати, спасибо тебе, — буркнул он. — Откуда ты здесь взялась, скажи, пожалуйста?

— Случайно, — усмехнулась Марина. — Гуляла.

— Очень смешно.

— Я серьезно. Я часто тут гуляю ночью.

— И не боишься?

— Я?! Боюсь?! — фыркнула она. — Увидела, что ты идешь, а за тобой какие-то гопники крадутся. Кстати, когда ты ушел, ну, от собора, за тобой тоже кто-то следил.

— Что ты выдумываешь? — возмутился Денис, ощупывая ухо и щеку — они были в крови.

— Ничего я не выдумываю. Зверек какой-то стоял у ограды, курил. А когда ты вышел за ворота, пошел за тобой.

— Зверек?

— Ну, черный. Странно это все.

— Пожалуй. Слушай, а чем ты его?

— Да камнем. Пошуршала в кустах, палку бросила, они в ту сторону и понеслись. Я в темноте хорошо вижу. Говорят, после травмы бывает. Со мной и всякие другие странности бывают. Но это неважно.

— Слушай, — Денис пристально вглядывался в дыру над головой, — а что, если ты мне на плечи встанешь и попробуешь подтянуться? А потом мне какую-нибудь веревку принесешь или еще что-нибудь?

— Ну, давай попытаемся, — без энтузиазма согласилась Марина.

Она кое-как вскарабкалась ему на плечи, держась за его голову, от чего Дениса бросило в звенящую дурноту, и вытянула руки вверх.

— Никак.

Денис встал на цыпочки и попытался приподнять Марину, держа ее за икры.

— Все равно никак. Слушай, отпусти. Выйдем по-другому.

— Каким образом? — Денис поставил Марину на землю и перевел дух. Сердце отвратительно бухало, порванное ухо пульсировало и сочилось кровью.

— Пошли.

— Куда? — изумился Денис. — Ты что, с дуба рухнула?

— Здесь проход есть, а у маяка решетка на склоне. Только осторожно надо, а то сверзиться в темноте можно, там высоко и круто. Иди за мной. Учти, здесь страшно грязно, воняет и крысы бегают.

— Спасибо, обрадовала. Лучше б я не знал.

Марина шла медленно, держась рукой за стену узкого прохода и нащупывая дорогу перед собой. Денис плелся за ней. Под ногами противно чавкало, по стене сочилась вода, пахло плесенью и нечистотами.

— Фу! Что это?! — вскрикнул Денис, когда под руку попались какие-то сидящие на стене мелкие твари.

— Наверно, тараканы земляные проснулись, — беззаботно откликнулась Марина. — Их здесь должно быть море.

Денис глухо застонал.

— Откуда ты про эти катакомбы знаешь? — спросил он, лишь бы не молчать. Проход вел куда-то вниз, под ногами уже не чавкало, а плескалось, ноги промокли и замерзли.

— Упала ночью в люк. Гуляла и упала. Там крышка должна была быть, но ее, наверно, кто-то на металлолом сдал. Тоже думала, что буду сидеть до утра, а потом на помощь позову. У меня спички с собой были. Дай, думаю, посмотрю, куда лаз ведет, хуже не будет. Вот и выбралась. А потом уже мне рассказали, что тут под городом такие ходы проложены! Некоторые еще с основания города, когда тут форт был. В Сочи даже местные диггеры есть, которые все эти подземелья облазали. Говорят, существуют подземные ходы и к бывшей даче Сталина, и на вершину Батарейки, где обзорная вышка, и даже через весь город, под Виноградной горой и прямо к Бочарке, где президентская дача. Не знаю, может, и правда. Тут справа будет боковой ход, довольно сухой и широкий, но он решеткой закрыт.

Дальше ход шел вверх, снова стало посуше, но теперь под ногами отвратительно хрустели тараканы, и Денис благодарил Бога за то, что ничего не видит. Кстати, Бога, наверно, все-таки надо бы и за кое-что другое поблагодарить, вздохнул он. Янке рассказать — не поверит. Хотя нет, наоборот поверит. «Вот видишь!» — скажет многозначительно. И пожалуй, будет права.

— Ну вот и пришли.

Марина остановилась. Впереди забрезжило светлое пятно.

— Внизу набережная. Вылезай осторожно. Сразу хватайся за ветки и лезь наверх. Если свалишься, костей не соберешь.

Изрядно поцарапавшись и порвав рукав ветровки, Денис выбрался на ровное место.

— Живой? — поинтересовалась Марина.

— Частично. — Он покачал отчаянно гудевшей головой. — Малость штормит, как с бодуна. Как бы мне теперь до гостиницы добраться?

— Для начала не мешало бы вымыться и вообще привести себя в порядок. К тому же где гарантия, что тебя снова не поймают? Нет уж, пойдем сейчас ко мне, переночуешь, а утром пойдешь в гостиницу. Утро вечера мудренее.

* * *

Андрей уже второй час сидел за компьютером. Одинокий и многозначительный заголовок «Завтра может быть поздно» сменялся на экране монитора морским пейзажем, потом вместо него появлялся чудовищно зубастый мачо в костюме летчика и предлагал зарегистрировать пиратский скринсейвер, обещая после оплаты новые слайды невероятной красоты и гарантию своего непоявления впредь. Статья об экологической опасности, грозящей памятникам архитектуры, должна была быть готова к завтрашнему дню, но дальше заголовка дело так и не продвинулось.

Он пытался свести все, что знал о Марине и Инне, как говорится, в один файл, но монтировалось плохо. Некий Вадим Умывако решил прибрать к рукам банк. То ли просто от жадности, то ли из личной неприязни к Полесовым, а может, решил совместить приятное с полезным. Кречетов сказал, что там было что-то личное. Девицу не поделили? Может, Полесов когда-то увел у него подружку, а тот затаил обиду? А Инна? Были они с Умывакой знакомы раньше или нет? На людях, говорят, она на него фыркнула — но, может, только для вида? Потому что буквально через пару-тройку недель он вместе с Инной шел к ней домой. Именно в тот момент, когда Полесов находился в командировке.

А что, если они вдвоем всю эту кашу с банком заварили?

Все равно непонятно. Зачем тогда Инне понадобилось за Полесова замуж выходить, беременность изображать?

А Марина? Тут, похоже, все линии сходятся.

Допустим, она застукала сестру с Умывакой и начала ее шантажировать. Или же как-то пронюхала об их банковских шалостях? Достаточно веский повод, чтобы ее убрать.

И все-таки, все-таки… Мелкие проблемы в банке начались… Ну да, примерно в то время, когда Полесов познакомился с Инной.

А что, если они не случайно познакомились? Что, если так было задумано? Выгорит с банкротством или не выгорит — это еще бабушка надвое сказала. Не выйдет, так Инка обдерет Полесова, как липку. Беспроигрышная лотерея.

Чай давно остыл, стал противным и почему-то пах хозяйственным мылом. Андрей поморщился и отодвинул чашку. Чем он, собственно говоря, занимается? Работать надо, денежки зарабатывать, репутацию, а не изображать Эркюля Пуаро. Случайно, не случайно… Сколько уже раз он зарекался лезть в это дело — и вот, пожалуйста, снова.

Андрюша, тебя это касается? Нет? Вот и сиди на попе ровно.

Да-да, сиди, высиживай геморрой.

Чего?!

Он вскочил и яростно забегал по комнате взад-вперед, от окна к двери и обратно. Заглянула мама, пожала плечами, ушла обратно на кухню.

Андрей никак не мог понять, с чего он так бесится, и от этого злился еще больше. Просто наваждение какое-то! Стоит ему только принять ответственное решение — забить на всю эту историю… сваи, — тут же объявляется Володя Кречетов, и начинается новый виток.

В конце-то концов, он им что, нанялся? Он что, внештатный сотрудник милиции? Купился, идиот, на предложение статью написать. Ну да, злой был на Марину, на Инну, на себя, на весь белый свет.

Вот ведь влип, как муха в паутину. И никак не получается от всего этого отделаться. Легко сказать: махни, мол, рукой и жди, куда кривая вывезет. Формально он ничего не выигрывает и не теряет, чем бы все это ни кончилось. Так, любопытствующая сторона. Даже если и напишет в конце концов статью. А ведь не отпускает, никак не отпускает, хоть тресни!

* * *

Похоже, мы проспали все на свете. Даже колокол церковный меня не разбудил. Солнце стояло высоко, пылинки танцевали в его лучах, рисующих ромбы на полу. Часов у меня не было, а хозяйкины давно стояли — села батарейка. Но, судя по всему, было не меньше девяти.

Денис спал на «моей» кровати, как-то очень трогательно, по-детски положив руку под щеку. Надо было его разбудить, но почему-то стало жаль. Я сидела в скрипучем кресле, где провела, свернувшись калачиком, всю ночь, и смотрела на него.

Странное это было ощущение. Вчера я спасла ему жизнь. Точно так же, как Андрей — мне. И теперь, только теперь, я, пожалуй, понимала, почему Андрей звонил в больницу, приходил ко мне, пытался помочь. Наверно, когда спасаешь человеку жизнь, между ним и тобой возникает какая-то таинственная связь, которую не можешь и не хочешь оборвать. И дело тут не в благодарности. Мне, к примеру, совершенно не нужна благодарность Дениса, и я даже не знаю, испытывает ли он ее по отношению ко мне. Может быть, да, а может, и нет, не знаю. Может, он, наоборот, из тех, кто терпеть не может оставаться кому-то должным.

Я подумала, что теперь просто не могу забыть его, вычеркнуть из своей жизни. За одну эту ночь он стал мне… небезразличен. Не как мужчина, нет. Я даже не знала, как обозначить для себя это чувство. Дружеское, материнское? Отчасти да, но только отчасти.

Что-то такое я читала об обычаях какого-то дикого племени. Если человек спасал жизнь другому, он становился должником спасенного. Да-да, именно так, а не наоборот. Он взял на себя смелость вмешаться в чужую судьбу, изменить ее ход и поэтому оставался в долгу до тех пор, пока этот же человек или кто-то другой не спасал жизнь ему. По этой странной логике Андрей перестал быть моим должником и мог дальше жить спокойно. Зато теперь я в долгу у Дениса?

Вот ведь глупость!

Или не глупость?

А по какой такой логике я тогда влюбилась в Андрея? Ах-ах, принц-герой? Или это просто гипертрофированное чувство благодарности? Ничего, думаю, Денису это не грозит, он-то в меня точно не влюбится. И слава богу.

От одной мысли об Андрее стало одновременно хорошо, больно и тоскливо — как всегда. Я старательно запрещала себе о нем думать, но это было равносильно попыткам не думать о белой обезьяне. И иногда все-таки прорывалось: вот если бы… Если бы вдруг на меня незнамо откуда свалилась куча денег и я смогла бы сделать пластическую операцию… После таких мечтаний становилось совсем кисло. Лучше уж не мечтать совсем. Или мечтать о том, что стопроцентно нереально. Полететь в космос, например. Только зачем мне, спрашивается, лететь в космос? И зачем мечтать о том, что сто лет не нужно?

Денис пошевелился, открыл глаза и уставился на меня, недоуменно моргая. Похоже, он никак не мог сообразить, кто я такая и как он здесь оказался. Потом наконец вспомнил вчерашнее, взгляд его прояснился. Он сел на кровати, дотронулся до распухшей мочки уха, поморщился.

— Доброе утро, — смущенно пискнула я.

— Да-а… — протянул Денис. — О-фи-геть! Похоже, мне это не приснилось.

— Не приснилось, — кивнула я. — Сколько времени?

Денис посмотрел на часы. Оказалось, без десяти десять. Служба должна была вот-вот закончиться. Словно в ответ, раздался звон колокола. Молебен мы проспали, но за деньгами надо было сходить. Копейки, конечно, но лишними не будут. Для меня, во всяком случае.

— Ты куда? — удивился Денис.

— Схожу в храм ненадолго. Надо предупредить, что уезжаю, деньги получить. Да и булочку какую-нибудь принесу с кануна, а то у меня только чай и сушки, нечем даже позавтракать.

— Какие еще булочки?! — возмутился Денис. — Ты за кого меня держишь? Пойдем сейчас в гостиницу, там и поедим. Не хочешь в ресторан, закажем завтрак в номер.

— Но предупредить-то все равно надо!

— Ладно, иди. Только побыстрее.

Я попрощалась со всеми, получила у бухгалтера деньги. Настоятель благословил меня на дорогу. По счастью, мне не пришлось целовать ему руку. Хотя… После того как я поцеловала икону Богоматери, что-то во мне изменилось. Гордость и брезгливость словно улеглись, тихо ворча. Наверно, и руку священнику я смогла бы теперь поцеловать.

Бабушки хотели дать мне пакет с продуктами, но я отказалась. Денис все равно стал бы надо мной смеяться, а выбрасывать продукты, которые люди принесли в церковь, чтобы помянуть умерших, — нет, на это у меня рука не поднялась бы.

Уже подходя к воротам, я почувствовала какую-то тяжесть в груди. Постояла, глядя на белые стены и темно-коричневые, как шляпка боровика, купола. И с удивлением поняла, что мне будет не хватать этого пахнущего воском и ладаном полумрака, ликующего возгласа дьякона «Восстаните!», шороха отодвигаемой завесы у Царских врат, «Свете Тихий»… Всего этого, что так недавно вошло в мою жизнь и сначала не вызывало почти ничего, кроме глухого раздражения.

Я подняла руку и неловко перекрестилась. Впервые потому, что захотела, а не потому, что на меня смотрели и я вроде бы должна была это сделать.

* * *

Вчера он уснул как убитый, едва донеся голову до подушки, и даже не успел подумать, где будет спать Марина. Похоже, она не ложилась. Другой кровати в этой кошмарной хибаре просто не было. Или устроилась в этом омерзительном кресле?

Денис вообще-то не был слишком брезгливым, но здесь ему было просто тошно. Запах пыли и сырости, черная плесень на облупившемся потолке, отставшие от стен обои. Ничего удивительного, море в двух шагах, слышно, как ворчат разгулявшиеся за ночь волны. Вчерашняя унылая серость сменилась ярким солнцем и яростным ветром, под напором которого убогая изба вздрагивала и скрипела.

Скорей бы уж Марина вернулась. Свалить отсюда поскорее.

Ухо и щеку саднило. Марина вчера промыла их, но даже продезинфицировать было нечем. У хозяйки нашлись остатки какого-то вонючего одеколона, но Денис заявил, что скорее согласится умереть от заражения крови, чем от отравления химикатами. Одежда была просто в безобразном состоянии. Ветровка порвана, джинсы на колене тоже. А уж запачканное все было настолько, словно он принимал одетым грязевую ванну. Впрочем, валяться в луже, а потом пробираться по канализационным коллекторам — чему тут удивляться!

Марина, наверно, удивилась бы, узнав, что Денис тоже думал о благодарности и о том, что он теперь ее должник по гроб жизни — вопреки обычаям того странного дикого племени. Конечно, она была права, его благодарность не простиралась настолько, чтобы влюбиться в нее, но он решил, что теперь сделает для нее все, что только сможет.

В эти возвышенные размышления, однако, ворвалась сермяжная проза жизни. Вчера он воспользовался для естественной надобности кустами, но повторить это при свете дня показалось ему просто неприличным. Тем более при наличии рядом «удобств». Страшных, конечно, как на провинциальной бензозаправке, с дырой в трухлявом полу, но что делать.

Закончив свои дела и вздрагивая, как чистоплотный кот, залезший в грязь, Денис уже хотел открыть дверь туалета, но услышал совсем рядом голоса.

Те самые. Вчерашние.

Во рту моментально пересохло, а сердце упало в желудок и забилось там так, что начало тошнить.

Они его нашли. И неважно теперь, как именно. Почему-то пришло в голову, что сейчас они ворвутся в туалет и… утопят его в этой вонючей яме. Пожалуй, только теперь он понял, что значит «непостыдная смерть», которой так просят у Бога христиане.

— В гостинице его нет, — сказал голос без акцента, тот самый, который посоветовал ему молиться.

— И где же он? — поинтересовался тот, кто был за главного, как там его, Армен, что ли.

— Не знаю. С вечера не возвращался. Ключ на месте.

— Ничего, найдем. Вещи его там, не съехал. Позвони ребятам, пусть сидят и ждут. Упустят — закопаю в пуп земли.

Денис непроизвольно сглотнул. Что же получается, они сюда не за ним пришли? А зачем тогда?

— Козы этой драной тоже нет, — пожаловался третий голос, незнакомый.

— В церкви, наверно. — Армен звучно харкнул и сплюнул. — Подождем… твою мать. Вернется, никуда не денется.

Выходит, им нужна Марина. Вчера в темноте они ее все-таки разглядели. Как-то узнали, где живет. Разыскать человека с такой специфической внешностью не проблема. Тут ее, наверно, все знают. Надо было им раньше уйти. Разоспались. Хотя ведь и в гостинице его ждут. Марина вчера говорила, что за ним еще у собора следили. Но зачем, зачем? Чтобы ограбить?! И теперь разыскивают, в гостинице сидят, поджидают. Или чтобы отомстить за друга? Нет, тут что-то явно не так.

Стоп! А что, если все дело в Марине? Если это как-то связано с той, питерской попыткой ее убить? Что, если противный детектив Макаров не только ему сообщил, где она?

Тогда зачем хотели убрать его? Чертовщина какая-то получается. Чтобы не путался под ногами? Да ну, ерунда!

Он осторожно приоткрыл дверь и посмотрел в щель. По дорожке к дому шли трое. Высокий плотный блондин в спортивных штанах и клетчатой рубашке, молодой прыщавый парень, почти подросток, и коренастый коротко стриженный армянин. Блондин и армянин, постояв минуту на крыльце, вошли внутрь, прыщавый остался во дворе. Поозирался вокруг и спрятался за бочку с дождевой водой.

Денис, лихорадочно пытавшийся сообразить, как быть дальше, вдруг вспомнил, что его ветровка осталась лежать на кровати. И они в два счета сообразят, что он вместе с Мариной. Хорошо хоть паспорт и кредитка здесь, в кармане рубашки.

Пожалуй, остается только одно. Выбраться как-нибудь отсюда и перехватить Марину по дороге. Реально? По дорожке у забора он пройти не сможет — увидят из дома, а еще раньше прыщавый. Конечно, он может осторожно выйти, перелезть через забор на соседний двор, а оттуда, если не загрызет собака и не поймают хозяева, выбраться на улицу, ведущую к собору. Вот только с Мариной он может разминуться. Прошло уже минут сорок, ей давно пора вернуться.

Не успел он толком подумать об этом, как услышал шаги — по дорожке шла Марина. Дальше все произошло мгновенно. Прыщавый выскочил из-за бочки, заломил ей руку за спину, одновременно зажимая рот. Из дома вышли блондин с армянином, который сказал что-то непонятное. Прыщавый довольно засмеялся, и все трое вошли внутрь, утащив за собой Марину.

Денис на мгновение представил, как врывается в дом, по-суперменски расшвыривает всех и уводит Марину. Представил — и остался стоять в вонючем туалете.

Это что же, я, выходит, трус? — неприятно поразился он.

Нет, просто надо смотреть на вещи реально. Их трое, а я один. У них как минимум ножи и кастеты. Они в доме — значит, в гораздо более выгодной позиции. Звать на помощь? Никто с ним не пойдет. Звонить в милицию? Но мобильник… Ну да, остался валяться в парке, если никто не подобрал.

Баран, они там ее сейчас убьют и спокойненько уйдут, а ты потом будешь всю жизнь мучиться, реалист хренов.

Больше уже не размышляя, Денис вышел из туалета, подобрал камень и швырнул в окно — как Марина вчера. Раздался звон разбитого стекла. Денис подбежал к крыльцу и встал так, чтобы его нельзя было увидеть из окна.

Через секунду дверь приоткрылась, показалась испуганная физиономия прыщавого. Он вышел на крыльцо, огляделся по сторонам, пожал плечами и уже повернулся, чтобы вернуться в дом, но Денис одним махом взлетел на ступеньки и ударил его ногой под колено. Парень с воплем рухнул на колени. Денис рванул его за ворот, поднял и приставил к шее сорванную с двери туалета ржавую задвижку. При желании ею вполне можно было проткнуть горло, но достаточно было и того, что прыщавый почувствовал у шеи металлический холодок. Прикрываясь им, как щитом, Денис вошел в комнату.

Марина, сжавшись в комочек и прикрывая голову руками, сидела на корточках в углу. Рядом с ней стоял блондин. Армянин расположился в кресле. Увидев Дениса, он вскочил.

— Стоять! — крикнул Денис. — Или он покойник.

— Ну и хрен с ним! — хмыкнул Армен. — Мочи его, а мы — девку. А потом с тобой разберемся.

Блондин загоготал и рывком поднял Марину.

— Армен! — жалобно заблеял прыщавый.

Все получалось совсем не как в детективе. Он ничего не сможет сделать. Вчера повезло, но не может же везти вечно.

Денис продолжал стоять, держа задвижку у шеи дрожащего от страха парня, и вдруг, по какому-то наитию, не размышляя, резко толкнул его вперед — прямо на Армена. Тот не удержался на ногах и вместе с прыщавым полетел на пол. Денис схватил табуретку и ударил ею растерявшегося блондина, который рухнул на куча-малу сверху.

— Быстрее! — Он потащил Марину к двери.

Ее уговаривать не пришлось. Откуда только прыть взялась. Они перемахнули через невысокий плетень на соседский двор, даже не заметив заходящуюся лаем собаку на привязи, распахнули калитку и проулком выбежали на улицу. Если у них и была фора, то минимальная.

Денис на секунду приостановился, раздумывая, куда лучше бежать — вверх, к собору или, наоборот, вниз.

— Куда ты? — заорал он, увидев, как Марина бросилась наперерез карабкающейся в гору маршрутке.

— Садись! — Маршрутка притормозила, и Марина распахнула дверцу. — Да быстрее же!

Едва Денис захлопнул дверцу и такси тронулось, появились их преследователи.

— Черт, они нас видели! — застонала Марина.

— Оплату передаем! — потребовал водитель.

Пассажиры смотрели косо и подергивали носами.

Марина-то перед выходом из дома переоделась, а вот Денис выглядел не лучшим образом. Да и пахло от него после вчерашней прогулки по канализации отнюдь не розами. Впрочем, вдвоем они теперь смотрелись как нельзя более гармонично. Сладкая парочка — жук и жаба.

— Это нам еще повезло, — прошептала Марина. — По этой улице маршрутки редко ходят, почти все по Курортному. Что делать-то будем?

Денис открыл рот, но ответить не успел, потому что посмотрел в заднее окно и увидел белую «Волгу», которая отчаянно лавировала в плотном потоке машин, пытаясь подобраться поближе. Он толкнул Марину в бок и показал пальцем на «Волгу».

— Думаешь, они? — побледнела Марина.

— Не знаю. Но думаю.

Несмотря на отчаянные попытки, «Волга» отставала на пять машин. Но впереди была Театральная площадь, часть машин сворачивала влево, и колонна редела.

— Если кто-то захочет выйти, нам труба, — скрипнул зубами Денис.

Однако перед поворотом «Волга» застряла на светофоре, и маршрутка вырвалась вперед.

— У лестницы остановите! — завопил Денис, едва они пересекли площадь у Зимнего театра.

Он выдернул Марину из маршрутки едва ли не на ходу и через три-четыре ступеньки запрыгал вниз по лестнице, волоча ее за собой.

— Думаешь, они не видели, что маршрутка остановилась? — задыхаясь, спросила Марина.

Денис не ответил. Он продолжал нестись вниз, таща Марину и судорожно размышляя, куда дальше. Не в гостиницу же, где сидят и ждут. Там, конечно, люди, охрана, но… Нет, сейчас надо уйти подальше отсюда.

— Что с той стороны?

— Где?

— За мостом.

Они находились на дне глубокого оврага. Наверху через него проходил мост. Справа — гостиница «Жемчужина», за ней набережная. Овраг уходил далеко влево, по склонам лепились какие-то дома, гаражи.

— Там… Там улицы. Дальше кладбище. Это Верещагинская балка.

— Ты знаешь эти места?

— Да. Я там жила у бабы Глаши. Когда зимой сюда приехала, — задыхаясь, ответила Марина.

— Там можно спрятаться?

— Вполне

— Тогда туда.

Они пронеслись мимо входа в гостиницу, мимо парковок, перебежали дорогу, едва не угодив под такси. Побыстрее убраться отсюда, затеряться в этих кривых узких улочках!

— Смотри! — Марина дернула Дениса за рукав.

Обернувшись, он увидел стоящую у въезда на парковку «Волгу». Из нее выбирались трое.

— Блин! — не останавливаясь, простонал Денис. — Значит, все-таки видели, как мы вышли. Быстрее, Марина!

Они свернули раз, другой, нырнули в проулок, круто идущий вверх.

— Денис, я не могу! — пыхтела сзади Марина.

— Можешь! — Он схватил ее за руку и потащил за собой. — И не ори, пожалуйста. Стой! Замри!

Денис прыгнул в густые заросли и больно прикусил язык, чтобы не заорать в голос, — кусты оказались ежевичником. Марина только сдавленно пискнула. Снизу, оттуда, где они свернули в проулок, раздался топот.

— Мимо пробежали. — Страдальчески морщась, Марина лизнула длинную царапину на руке.

— Тихо! Давай сюда!

Сдавленно матерясь сквозь зубы, Денис отвел в сторону ежевичные плети, густо поросшие колючками, и Марина пролезла через дыру в заборе. Он последовал за ней.

— Ни фига себе центр города! — присвистнул он, оглядевшись вокруг.

По сравнению с тем местом, где они оказались, прежнее жилище Марины смело можно было назвать дворцом, стоящим в парке. Грязь, мусор и бурьян по колено. Выше — покосившийся домишко, крытый толем, явно необитаемый. Рядом с ним, похоже, начиналось некогда строительство: была выкопана яма, валялось несколько бетонных блоков. Судя по их внешнему виду, времени с тех пор прошло немало.

— Осторожно, здесь стенка подпорная внизу.

Денис неловко повернулся, поскользнулся и, возможно, ухнул бы вниз метров с пяти, если бы Марина не ухватила его за рубашку. Жалкие кустики над обрывом вряд ли смогли бы его остановить.

Выбрав местечко посуше и почище, они сели на траву.

— Мы здесь, как крысы в ловушке, — заметил Денис, жестоко страдая от невозможности закурить. — Если они нас найдут, то можно хоть обораться, никто на помощь не придет.

— Боюсь, что и в другом месте нам вряд ли кто-нибудь помог бы, — пожала плечами Марина. — Посмотрели бы с интересом, вот и все. Ну, может, в милицию позвонили бы по мобильнику. Вряд ли бы это нас спасло.

— Я чувствую себя махровым идиотом. Бежать от кого-то в незнакомом городе, прятаться в трущобах. Между прочим, я вообще ничего не понимаю. Кому мы понадобились, спрашивается? Ну ты — еще ладно. С натяжкой можно предположить, что тебя нашли те, которые хотели в Питере убить. Но я-то им на кой ляд сдался, а?

— Не знаю, — с отчаянием пробормотала Марина. — Я сама ничего не понимаю. Думаешь, весело знать, что тебя хотят убить, и не иметь ни малейшего представления, кто и за что?

— Думаю, что нет. А точнее, уверен. Потому что сам не знаю, почему меня хотят убить. Ты точно уверена, что за мной еще вчера следили, у церкви?

— Ну… Я не знаю точно. — Марина наморщила лоб и стала еще уродливей, но Денис не обратил на это никакого внимания. — Но думаю, что да. Я того черного толком не разглядела, кажется, похож на того, который сегодня…

— И вчера вечером. Это тот же самый. Они его называли Арменом. Я его по голосу узнал. Слушай… — Денис замялся, не зная, стоит ли говорить. — Да нет, ничего.

— Говори!

— Понимаешь… Я тебе обещал, что не буду ничего рассказывать… ну, плохого… о тебе.

— Говори! — Марина вцепилась пальцами в его запястье.

— В общем… Инна рассказывала, что в тот вечер, когда тебя… Ну…

— Да не нукай ты! Когда меня пытались убить. Ну!

— Ты пришла домой с каким-то… черным. Сказала, что он останется ночевать. Инна вас выгнала. Вот и все.

Марина сжала виски руками и застонала.

— Да, говорят, что все мои любовники были исключительно кавказской национальности. С ума сойти можно! Поверить не могу. Сейчас мне кажется, что я махровая националистка. Ты думаешь, это как-то связано? Ну, тот, в Питере, и эти?

— Откуда я знаю. Может быть. Но я-то тут каким боком, а?

Марина только хныкнула тоненько в ответ.

— Ладно, не скули. Давай думать, что дальше делать. Не сидеть же здесь остаток жизни. В гостиницу нельзя. Сразу на вокзал? Или в милицию — огородами? Спасите, дяденьки менты, за нами гонится армянская мафия. Если все так серьезно, то и у вокзала нас будут караулить. А мне еще деньги надо с карточки снять. Скажи, здесь есть хоть один человек, к которому ты могла бы обратиться за помощью?

— Пожалуй, — с надеждой кивнула Марина. — Это на том склоне Батарейки, у мемориала. Минут за пятнадцать дойдем.

— Кто это там у тебя?

— Кира. Ну, та женщина, которая мне жилье нашла. Она с бабой Глашей дружила.

— Тогда пошли.

* * *

Дверь нам открыла Наталья.

— Марина? — спросила она неуверенно, хлопая глазами. Можно подумать, меня можно с кем-то перепутать! — Мам!

Из кухни появилась Кира, вытирая испачканные мукой руки о голубой фартук.

— Марина? — протянула она с точно такой же интонацией.

Только сейчас я сообразила, что мы похожи на парочку оборванцев, решивших прогуляться за пределы родной помойки.

— Да проходите! — первой опомнилась Кира. — Наташка, что ты стоишь. Найди им чистые полотенца и что-нибудь переодеть.

— Да не надо. — Денис начал слабо сопротивляться, но Кира махнула на него рукой.

— Надо! Откуда вы только взялись — такие красивые? Что случилось-то? Хотя нет. Не рассказывайте. Вот помоетесь, поедите, тогда расскажете. Или вы торопитесь?

Торопиться нам было в общем-то некуда. Пока Денис мылся, я сидела на кухне, примостившись на краешке табуретки. Кира хлопала дверцей холодильника, гремела кастрюлями и только поинтересовалась между делом:

— Что за парень-то?

— Муж двоюродной сестры.

— У тебя сестра нашлась?

— Да. Он за мной приехал. А тут…

В этот момент Денис, одетый в старые джинсы и рубашку Натальиного мужа, вышел из ванной.

— Иди, — оборвала меня Кира. — А то борщ остынет.

Мытье оказалось настоящим мучением. Царапины и синяки саднило. К тому же теперь я постоянно ощущала этот проклятый шрам от фурункула.

Натянув на себя серую трикотажную юбку и застиранную полосатую кофточку, я вышла из ванной. На столе исходили паром тарелки с огненно-красным борщом, посыпанным зеленью. Денис сидел, вжавшись в щель между столом и холодильником, и крутил в руках ложку.

Рассказывали мы с ним, перебивая друг друга. Сейчас, в этой уютной кухоньке с солнечно-желтыми занавесками, все произошедшее казалось каким-то нереальным, словно и не с нами было. Словно мы приключенческий фильм пересказывали. Кира с Натальей только головами качали.

— Армен, говорите? — насторожилась Наталья, когда Денис невзначай упомянул имя того, с акцентом. — А как он выглядел?

Когда мы как могли описали его, она с тяжелым вздохом покачала головой.

— Да, ребята… Если этот действительно тот Армен, о котором я думаю, вы здорово попали.

— Это что, местный криминальный авторитет? — спросил Денис.

— Не авторитет, но отморозок. Совершенно безбашенный.

— А ты откуда его знаешь? — прищурилась Кира.

— Ма, да это же Огулян из нашего класса. Не помнишь, что ли? У него еще старший брат в милиции. Покрывает его, отмазывает на раз. Да без него ни одна разборка не обходится. Каждой дырке тампакс.

— Наталья!

— Да ладно тебе, мам! Сколько раз его уже забирали, и что? Извинятся и отпустят. Честно говоря, я не понимаю, какого лешего вы ему сдались? Разве что его кто-то на вас натравил? Но зачем?

— Если бы все дело было только во мне… — Я закусила губу. — Можно было бы подумать, что это я ему чем-то насолила. Я же ничего не помню. Но почему они следили за Денисом?

— А они действительно следили? Ты уверена? — деловито уточнила Кира.

— Мне так показалось. — Я пожала плечами.

— Не показалось, — поморщился Денис. — Утром я слышал, как они говорили обо мне. Мол, в гостиницу я так и не вернулся, там меня ждут. Если они просто решили ограбить лоха, который с дури поперся ночью через парк, как тогда узнали, где я живу? И потом, я вспомнил, они же ведь мне в лицо светили, чтобы проверить, не ошиблись ли. И Армен этот спрашивал: точно он? Скорее, наоборот — они охотились за мной и как-то узнали, что это именно Марина им помешала. Не знаю уж как. Разглядели в темноте? Трудно сказать. И все-таки я не понимаю, чем я им помешал?

— А что, если кто-то очень не хочет, чтобы вы привезли девушку в Петербург? — подал голос Кирин свекор, которому места в крохотной кухоньке не хватило, и он робко топтался на пороге.

— А что, дедушка дело говорит, — выпятила губу Наталья. — Может такое быть?

— Да ну! — отмахнулся Денис. — Ну и убивали бы ее тогда, я-то при чем? Не я — так кто-то другой за ней приехал бы.

— А вдруг она вам что-то сказала такое, что вам знать не надо? — не сдавался дед.

— Да я же не помню ничего! — возмутилась я.

— Ну, это вы так говорите! А вдруг помните? Вдруг вспомнили? Тогда действительно надо убирать вас обоих.

— Почему только нас? Она же не только со мной общалась.

— Но из Питера-то только вы! А вдруг в этом все дело?

У меня в животе словно паук мохнатый зашевелился. Показалось вдруг, что вот сейчас, сейчас… Сейчас что-то щелкнет, вспыхнет свет, и я все вспомню. И даже вроде уцепилась за кончик какой-то мысли…

И тут в комнате заплакал сынишка Натальи. Мысль ускользнула, так и не оформившись. Я чуть не взвыла с досады.

— Что же делать-то? — пробормотал Денис.

— Да… — Наталья вернулась с ребенком на руках. — Вот что. Что делать, не знаю, а из города вам будет выбраться сложно. Аэропорт отпадает, вокзал отпадает, там вас точно ждать будут. Эх, раньше до Новореса, ну до Новороссийска, «Комета» бегала. Там сели бы на поезд.

— А если автобус? — предложила я. — Междугородный?

— Если Армен свистнет брату, то будет «всем постам». Придумают, что вы партию наркотиков везете или еще что. Все автобусы на выезде будут останавливать и проверять. Извини, Марина, не хочу тебя обижать, но с твоей… внешностью никаких особых примет больше не надо.

Я сцепила зубы и промолчала. Что говорить-то? Она права. Хоть пешком иди.

— А что, если я их на машине до Туапсе довезу? — предложил дедушка. — Не будут же каждую машину останавливать.

— А если будут?

— А я их обходными дорогами. Главное, мимо Мамайки проскочить.

Кира, Наталья и дедушка Владимир Петрович долго еще обсуждали — стоит или не стоит. Мы с Денисом сидели молча, изредка поглядывая друг на друга. Наконец решили — нужно рискнуть. А что еще иначе остается? Звонить в Питер и просить у отца Дениса батальон охраны?

— Вы не забывайте, — многозначительно добавила Кира, — если вы того мужика в парке действительно убили или покалечили, вас искать будут на вполне законных основаниях, никакая милиция не поможет, наоборот. Может, еще и в Питере проблемы будут. Они ведь знают, кто вы, — повернулась она к Денису.

Решили выехать ночью. Конечно, пробираться «обходными дорогами» в темноте было опасно, но Кира успокоила:

— Дедушка у нас сумасшедший краевед, все тропинки в горах исходил. И машину водит, как каскадер. Не бойтесь.

Нас с Денисом уложили хоть немного поспать, а Владимир Петрович на свой страх и риск отправился на разведку к домику Кириной сестры. Вернувшись, он доложил, что, похоже, там действительно кто-то есть. Конечно, он не стал заходить даже во двор, просто прошел мимо и пригляделся. Вроде никого, а тянет куревом. Потом он еще зашел в гостиницу и обнаружил в холле старательно читающего газету молодца кавказской национальности. И при этом очень непрофессионально из-за этой газеты выглядывающего.

* * *

— Куда она делась, спрашивается? — Денис снова и снова нажимал кнопку звонка. — Черт, надо будет сразу же новые замки поставить. Ключи-то в гостинице остались.

Марина стояла, прижавшись к стене. Вид у нее был такой, словно вот-вот умрет.

— Да не бойся ты! — Денис ободряюще похлопал ее по плечу. — Все будет хорошо. Слушай, может, ты посидишь на скамеечке… или в кафе пойдешь, кофейку попьешь. А я к своим смотаюсь за ключами. На машине туда и обратно, быстро. Вот черт, машина-то на стоянке у аэропорта осталась! Ну ничего, на такси. За полчаса обернусь.

— Я… посижу, — вздохнула Марина.

Денис посмотрел на нее с беспокойством. Выглядела она хуже не придумаешь. Он не знал, что нужно сказать, что сделать, чтобы она хоть немного успокоилась, и от беспомощности злился. Как будто больше не из-за чего!

До Питера они добрались без особых приключений. Всего за четыре часа Владимир Петрович довез их до Туапсе. Посты ДПС объезжали по проселкам, а если встречные машины моргали фарами, предупреждая о затаившейся на трассе милицейской машине, Марина тут же ныряла на пол между сиденьями. Их так ни разу и не остановили.

В Туапсе с Владимиром Петровичем распрощались. Денис нашел банкомат, снял с карточки деньги, на вокзале купил на свое имя два билета в СВ до Ростова. Так посоветовала Кира: не болтаться на вокзале, а ехать на первом же проходящем поезде до какого-нибудь крупного города, чтобы там пересесть на ближайший московский. Проводник за тысячу рублей сделал вид, что Марину не заметил. Точно так же, как и следующий, в поезде Кисловодск — Москва. Почти всю дорогу она лежала на своей полке, свернувшись клубочком, и молчала.

Денису разговаривать тоже не хотелось, и он делал вид, что спит. А на самом деле напряженно думал. Действительно ли вся эта свистопляска разыгралась из-за Марины? Или все-таки дело в нем? Два и два никак не складывалось. То вспоминался пронырливый детектив Макаров в воняющей псиной кофте. Он-то уж точно знал, что Денис отправился в Сочи за Мариной. Потом в голове настырно крутился рассказ Инны — о том, как Марина заявилась к ней с неким кавказским кавалером. А еще — до кучи — он думал о разговоре с отцом. О том, что в банке все так плохо, что боржоми пить уже поздно.

Да черт с ним, с банком, уговаривал себя Денис. Неприятно, конечно, но не смертельно. Он давно уже для себя это решил. Любой бизнес — минное поле, а уж банковское дело и вовсе веселые горки. Продать правлению свои акции и сделать ручкой. Найдется, куда себя приложить. Отца вот только жалко, он столько трудов в банк вложил.

В Москве пересели на ночной поезд до Питера. Проводник пытался скандалить. То ли Денис ему мало денег предложил, то ли боялся проверок. Еле уломал. На это ушли последние силы. Не спалось. Раздражение и нехорошие предчувствия струились, как ядовитый дым, и собирались в черные клубы над головой. Марина тоже не спала. Она лежала, отвернувшись к стене, и Денис слышал ее тихие вздохи, похожие на всхлипы.

Поезд пришел в Петербург в начале девятого утра. В начале десятого Денис позвонил в дверь своей квартиры. За дверью стояла тишина.

— Не случилось бы чего! — забеспокоился он.

Они вышли на улицу и чуть не столкнулись с Инной, которая шла к крыльцу, весело помахивая сумочкой. Увидев Дениса и Марину, она остановилась — словно наткнулась на что-то. Лицо ее изменилось, да так, как будто она увидела привидение.

— Т-ты?! Н-но… — Она даже заикаться начала от удивления. — Почему ты не позвонил?

— Где ты была? — нахмурился Денис.

— У врача. Анализы сдавала.

— А почему не на машине? Где Олег?

— Но ведь здесь же совсем рядом. Погода хорошая. Мне надо больше на воздухе бывать. Зачем лишний раз Олега гонять?

— Интересно, а за что я ему деньги плачу? Чтобы он сидел дома и играл в компьютерные игры?

— Денис, что случилось? — Бросив на Марину короткий и острый, как бритва, взгляд, Инна подошла к Денису поближе. — Почему ты в таком виде?

— Потом расскажу. Пойдем.

Он повернулся и краем взгляда увидел сворачивающую на проспект знакомую машину. Да нет, показалось. Мало ли похожих машин! И правда, что тут может делать Вадик Умывако?

Они поднялись на пятый этаж. Чуть запнувшись на пороге, Марина вошла в квартиру. Вошла и остолбенела.

— Проходи, что встала? — довольно резко сказала ей Инна.

Денис посмотрел на нее с недоумением.

— Дай ей хоть тапки. Покажи, где что. Она же ничего не помнит. А ты не бойся. Дрожишь, как заяц.

Инна, буркнув что-то себе под нос, бросила ей потрепанные тапки.

— Где ваши вещи? — спросила она.

— Нет никаких вещей, — отрезал Денис. — Пропали.

Он понял, что совершенно не хочет ничего рассказывать Инне. Ничего о том, что произошло в Сочи. И, скорее всего, не расскажет.

— Как это пропали?

— Неважно. Пропали, и все.

Инна сцепила зубы, ее ноздри нервно подрагивали. Марина переводила взгляд с ее лица на лицо Дениса и обратно. Пожав плечами, Инна молча ушла в спальню. Марина опустила голову.

— Не обращай внимания! — криво улыбнулся Денис. — Вообще ни на что не обращай внимания.

— Зачем ей надо было, чтобы я приехала? — очень тихо, чтобы не услышала Инна, спросила Марина. — Я же вижу, она… Или ей просто противно меня видеть… такую?

— Перестань! Она всегда так. Пыхтит непонятно из-за чего. А уж как забеременела — и вовсе. По двадцать раз за час настроение меняется.

— Меня обсуждаете?

Дверь спальни резко распахнулась. Похоже, Инна стояла и слушала их разговор. И если раньше она хоть как-то пыталась соблюсти приличия, то сейчас ее лицо исказилось от ярости. Марина покраснела и едва сдерживала слезы.

— Да прекратишь ты или нет? Какая муха тебя укусила? — не вытерпев, заорал Денис.

— Заткнись! — Инна прошипела это с такой ненавистью, что Денис замер с открытым ртом, а Марина вжалась в стену.

С минуту Денис с Инной смотрели друг на друга. У него безумно чесались руки — так хотелось отвесить ей хорошую оплеуху. Вдруг Иннино лицо как-то жалко перекосилось.

— Простите меня, — прошептала она, зажмурившись. — Денис, прости, пожалуйста. И ты, Мариш, прости. Я… Что-то со мной не то.

Она всхлипнула и ушла обратно в спальню. Денис пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство.

— Я просто между молотом и наковальней, — глядя себе под ноги, пробормотала Марина. — Там меня ищут, чтобы убить. А здесь я никому не нужна.

— Прекрати! Пошли на кухню. Сейчас сварим кофе, перекусим, потом сполоснешься и спать ляжешь.

— Я не хочу спать.

— Сделай милость, не капризничай! — повысил голос Денис. — Вы что, сговорились? Не хочешь спать, тогда сходи и купи себе все что нужно. Денег я тебе дам.

— Я что, буду сидеть на твоей шее?

— Да черт бы вас всех побрал! — Денис стукнул кулаком по входной двери и зарычал от боли. — Все, хватит. Пошли кофе варить. Или я за себя не ручаюсь.

* * *

Кто бы знал, как мне не хотелось заходить в эту квартиру, встречаться с сестрой. Из-за моего… неприглядного поведения, из-за ссоры с ней? Наверно. Но не только. Я знала, точно знала: было что-то еще. Я-то этого не помню, а Денис и Инна — помнят. А мне, скорее всего, не скажут. И будет это «нечто» — как змея в темноте. Ее не видишь, но знаешь, что она здесь. Подползет и ужалит.

Когда оказалось, что Инны нет дома, я почувствовала какое-то глупое облегчение. Как школьник, узнавший, что ненавистную контрольную перенесли на другой день. Хоть ненадолго оттянуть этот кошмарный момент встречи. Да, я не хотела ее видеть, что тут скрывать. И зачем я только приехала сюда? Впрочем, разве у меня был выбор?

Может, позвонить Андрею?

Да на кой ты ему сдалась!

Впрочем, и телефона у меня нет. И слава богу.

Я готова была сидеть в кафе или на лавочке у парадного хоть целый день, но только мы вышли из дома, как увидели Инну. Я сразу поняла, что это она.

Я разглядывала сестру исподтишка, стараясь не поднимать глаза. Да, это лицо я определенно уже видела. Я знала его. И было в нем что-то… что-то такое, от чего сердце подкатилось к горлу и заскакало обезумевшей лягушкой. Мне стало страшно. Так страшно, как не было даже в Сочи, когда бандиты затащили меня в дом и чуть не убили.

Странно, почему она так удивилась, увидев нас? Не просто удивилась — обомлела. Остановилась, словно на стену налетела. Не ждала? Но почему? Или не ожидала увидеть меня такой уродиной?

Мы поднялись в квартиру. В прихожей пахло чем-то очень знакомым. Этот запах был… теплым, пушистым, жемчужно-голубым. Только вот к нему примешивались какие-то темные струйки, которых здесь никак не должно было быть. Я потрясла головой, отгоняя наваждение. Откуда мне знать, что здесь должно быть, а чего не должно. Ну да, я здесь бывала, определенно. Но это еще ничего не значит.

Инна старательно меня не замечала, а потом устроила какой-то непонятный скандал. Я чувствовала волну враждебности, идущую от нее, и снова задавала себе вопрос: зачем я ей понадобилась? Зачем она нанимала частного детектива, отправляла за мной Дениса?

Я вообще чувствовала себя, словно в начале тяжелого гриппа: в ушах звенело, в тяжелой голове бухал кузнечный молот, ноги подгибались, тело ломило, а перед глазами все плыло. Как бы не упасть в обморок!

Денис сварил кофе, сделал бутерброды.

— У нас была домработница, — словно извиняясь, сказал он. — Но Инка ее уволила.

— Похоже, я буду вместо нее? — спросила я и прикусила язык.

Денис нахмурился:

— Мне бы не хотелось. Послушай, я думаю купить тебе однокомнатную квартиру. Потом у… у нас есть хороший знакомый, пластический хирург. Я попрошу его посмотреть тебя. Насчет работы… подумаем. Боюсь, мне придется начинать какое-то новое дело, но ничего, с голоду не помрем.

Мне бы радоваться, а я почувствовала какую-то тоскливую занозу в сердце. Молчи, дура, вопил какой-то голос, но я все равно выдавила — словно назло:

— Ты делаешь это потому, что чувствуешь себя обязанным? Не стоит. Ты ведь тоже меня спас. Так что мы квиты.

— Господи, ну почему все бабы такие дуры? — обхватив голову руками, застонал Денис. — Ну почему ты думаешь, что делать добро можно только по обязанности? Дашь на дашь! Или ты сама такая?

Я почувствовала, что стремительно краснею. Ведь он прав. И хоть я как раз и не такая, но почему-то о других думаю именно так.

Стоп! Это я-то не такая? Я, Марина Слободина, — не такая?!

Ничего не понимаю.

Мы выпили кофе, Денис вымыл чашки, буквально оттащив меня от раковины.

— В гостях посуду не моют.

— Но…

— Никаких «но». Считай, что ты в гостях. Сейчас я поеду в банк, узнаю, как там дела обстоят. А завтра займемся твоими делами. Я с юристами поговорю, как лучше все это провернуть, чтобы не затягивать. Риелтору позвоню, который мне квартиру подбирал.

Он быстро принял душ, оделся и уехал. Дверь хлопнула, воцарилась тишина. Меня снова зазнобило.

Открылась дверь спальни. Инна стояла на пороге и смотрела на меня. На ней был ярко-синий шелковый халат, и на его фоне лицо казалось мертвенно-бледным. Медно-рыжие волосы стянуты в хвост, корни предательски темнеют. Пальцы, вцепившиеся в косяк, мелко подрагивают.

— Извини, — наконец сказала она, когда молчание стало уже невыносимым. — Меня иногда заносит. Тебя это не касается.

Я как-то непроизвольно дернула плечом. Инна закусила губу.

— Может, кофе попьем?

— Мы уже попили.

— Да? — вскинула брови Инна. — Ты варила или Денис?

— Денис.

— С ума сойти. Какая галантность. Ладно, иди сюда.

Она прошла мимо меня и открыла дверь в небольшую комнату.

— Будешь жить здесь. Прислуги у нас сейчас нет, так что постель сама застелешь.

Меня обволакивали все те же жемчужно-голубые волны. Я растворялась в них, плавилась… Кактусы на окне. Я всегда любила кактусы. Подождите, тогда, зимой, один из них цвел. Большими красными цветами с мохнатыми желтыми тычинками. Да, вот он. Только какой-то заморенный, жалкий.

Я внимательно оглядела комнату. Да, я помнила и эту тахту с зеленым покрывалом, и шкаф, и ковер. Вот только себя в этой комнате никак не могла вспомнить. Мне показалось вдруг, что я иду по тонкому-тонкому льду над черной водой. Вот-вот лед треснет, и вода хлынет, и…

Нет, ничего не происходило.

Инна по-прежнему наблюдала за мной. Я чувствовала ее пристальный взгляд, холодный и тяжелый. Она словно пыталась рассмотреть, что у меня внутри, угадать мои мысли.

— Ты… совсем ничего не помнишь? — спросила она напряженным голосом.

— Почти ничего.

— Что значит «почти»? Значит, что-то все-таки помнишь? Как ты была здесь? Как ушла отсюда? Что произошло дальше?

— Нет, этого не помню. Да, я помню эту квартиру. Тебя… Вернее, твое лицо. Очень смутно, как в тумане. И больше ничего.

Инна слегка покачала головой, словно сомневаясь, стоит ли мне верить.

— Скажи, у тебя есть какие-нибудь мои фотографии? Мне так хочется узнать, как я выглядела раньше.

— Нет. Были какие-то детские, но куда-то пропали во время переездов. — Инна села на тахту, а я осталась стоять у двери. — Как ты выглядела? — Она снова пристально посмотрела на меня, усмехнулась. — Извини, но красавицей тебя трудно было назвать.

— Значит, мы совсем с тобой не похожи?

— Абсолютно. Разве что габаритов примерно одинаковых. Ты же таскала мои вещи.

Она снова посмотрела на меня в упор, явно ожидая реакции. Я отвернулась. Интересно, Денис всерьез полагал, что Инна не будет мне ничего рассказывать о… ну, о том, что произошло между нами?

— Значит, поживешь пока здесь. Поможешь мне.

В ее интонации не было вопроса или хотя бы просьбы. Утверждение, приказ — поможешь!

— Но Денис… — робко заикнулась я.

— Я не знаю, что там тебе наобещал Денис, — резко перебила меня Инна, — он, знаешь ли, слишком много на себя берет. Видали барина! Да ты благодарна должна быть по гроб жизни, что тебя из помойки вытащили, несмотря на то что ты тут натворила.

«По гроб жизни». Вот так.

Мне безумно захотелось встать и уйти. Вот только куда?

Ничего. Я потерплю. Главное — восстановить документы. Уеду обратно в Сочи. Валерий обещал разменять квартиру. Хотя нет, это опасно. Да в конце концов! Главное — паспорт. Найду работу, сниму хоть угол какой-нибудь. Мне теперь, наверно, уже ничего не страшно. И у Дениса ничего просить не буду. Вот только не хватало еще встревать между ним и Инной. Я тут и так уже накуролесила, хватит.

Инна вышла и вернулась через несколько минут со стопкой постельного белья. Не говоря ни слова, бросила ее на тахту и закрыла за собой дверь. Механически застелив постель, я накрыла ее пледом и легла, подтянув колени к животу. Незаметно подкрался сон — рваный и путаный. В нем я бродила по каким-то бесконечным темным коридорам и искала Андрея. Искала и никак не могла найти.

* * *

— Что за хрень? — Денис отшвырнул бумагу. — Они что, совсем одурели?

— Возможно. — Николай Андреевич пожал плечами и выдвинул очередной ящик стола. На стуле стояла большая картонная коробка, в которую он складывал свои вещи. — Возможно, что и одурели. Но я подписал. И тебе советую.

— Но ты же говорил…

— Мало ли что я говорил. Ничего не вышло. Против лома нет приема, если нет другого лома. А наш ломик оказался слабоват. Терентий играет в Швейцарию. Так и сказал, что ни на чьей стороне и вмешиваться не будет. Да и на Гестапыча я зря надеялся, выходит. Он предлагал… Да неважно уже.

— Что предлагал? — настаивал Денис.

Отец отвел взгляд.

— Предлагал… через Шумскую их достать.

— Что?!

— Ну… отловить ее в Париже и…

— Совсем с ума сошли?

— Да вот я тоже так подумал. Даже если она и при чем, скорее всего использовал ее Вадька и выбросил. Как и Седлецкого.

— Так значит, Седлецкого точно?..

— А ты сомневаешься? — Николай Андреевич невесело усмехнулся и аккуратно поставил в коробку большую керамическую кружку с ухмыляющимся крокодилом — подарок жены, с которым не расставался уже лет пятнадцать. — Только вот доказать это вряд ли удастся. Мы с Петром и с Пыльниковым пытались раскрутить дело об умышленном банкротстве, но мне намекнули, что все обратно ко мне и вернется. То есть я же буду и виноват. И ты, возможно, со мной за компанию. Так что подписывай, собирай вещички и оформляй продажу акций. И не говори, что это для тебя неожиданность.

— Да уж, конечно, не неожиданность, — фыркнул Денис. — Только вот продавать акции за такую цену я не буду.

— А куда ты денешься? Ты что, наивно полагаешь, что тебя уговаривать будут? Все это затеяно, чтобы убрать нас. И поэтому Вадик со товарищи ни перед чем теперь не остановятся. У меня мама, Яна, у тебя Инна. Беременная, между прочим. Как говорится, если насилия не избежать, расслабься и получи удовольствие.

— И в чем ты тут видишь удовольствие?

— В том, что мы можем уйти живые, здоровые и с денежкой.

— Это ты называешь денежкой? — не сдержавшись, Денис завопил в голос.

— Не ори! — Николай Андреевич покосился на дверь. — Разумеется, это не денежка, а так, гроши. Но надо уметь проигрывать. Акела, как говорится, промахнулся. Вадькины… черлидеры оказались посильнее наших. Ты пойми, я же не мафиози, не вор в законе, как Терентий. Я просто старый партфункционер, которому посчастливилось ухватить бесхозный кусок и на первых порах не подавиться. Из нашей породы только единицы еще на плаву, да и то лишь те, за кем есть рыбешка позубастей. Сейчас время молодых хищников, которым советского пирога не досталось. Передел собственности, передел влияния. А ты, Денька, не хищник.

— Да, я тень своего папы, — горько усмехнулся Денис.

— Ты жалеешь об этом? Зря. Кто быстро ест, тот часто давится.

— Пап, даже по самым скромным прикидкам, наши акции стоят втрое больше.

— Не начинай сначала. Я бы ушел, даже если бы мне вообще ничего не дали. Коленом под зад — ступай с богом, Андреич.

— Не боец ты, папа, не боец. — Денис достал ручку и со вздохом подписал соглашение о продаже акций.

— Не боец, — согласился отец. — Зато рассчитываю умереть в своей постели.

* * *

— Я разговаривал с юристом. Оказывается, все не так просто.

От его слов потянуло зеленоватым мятным дымком. Я еще не знала, что Денис скажет дальше, но рот наполнился кислой слюной, а где-то за переносицей закипели слезы.

— Процедура будет длинная и противная. С одной стороны, тебя не признавали умершей, нет ни свидетельства о смерти, ни могилы. Это плюс. Ты даже не признана без вести пропавшей, не объявлена в розыск — это тоже плюс. Но на этом плюсы кончаются. Нет возможности твоей идентификации по фотографиям или отпечаткам пальцев. На фотографии свои, сама понимаешь, ты мало похожа. А отпечатков твоих пальцев нет в милицейской базе. Нет, все-таки я за то, чтобы у всех людей при получении паспорта пальцы брать для картотеки. Вот были бы где-нибудь твои пальчики — никаких проблем сейчас не стояло бы.

— А как же ваши показания? — не поднимая глаз от пустой чашки, спросила я. — Их недостаточно?

— К сожалению, нет. Смотри сама. Инна скажет: да это моя двоюродная сестра Марина. А ее спросят: а как вы, уважаемая, можете это доказать? И что она ответит? Пальто, мол, на ней было Маринино.

Денис только что вернулся из банка. Я проснулась, услышав его шаги. Он поговорил о чем-то с Инной и, осторожно постучавшись, заглянул в комнату.

— Марин, пойдем чай пить.

Я вышла на кухню. Инна, все в том же синем халате, сидела за столом и меланхолично помешивала ложкой чай.

— Ты так и не переоделась? — удивился Денис. — Ин, ну ты что же не дала ей одежку какую-нибудь? Она же в этой юбке кошмарной уже третьи сутки безвылазно.

— От меня… пахнет? — спросила я.

— Нет, но…

Инна, сердито прищурившись, встала и ушла в спальню. Вернулась она через пару минут, держа в руках серый спортивный костюм, полотенце и белье в нераспечатанном пакете.

— Иди хоть душ прими, — процедила она сквозь зубы.

Я встала и послушно отправилась в ванную.

Пунктир. Душ — да, моя рука помнит этот гибкий металлический шланг. Вешалка для халатов и полотенец — да, помню. Зеркальный шкафчик над раковиной — да помню же, помню! Вот здесь в уголке на зеркало наклеена картинка — оскаленный леопард. Наклеена потому, что под ней трещина.

Я осторожно подцепила ногтем краешек картинки. И правда — трещина.

Когда я вышла из ванной, Инна сидела за столом все в той же безразличной позе и вертела в руках чайную ложку. Денис поставил передо мной чашку с чаем, пододвинул блюдо с пирожными. А потом начал рассказывать о своем разговоре с юристом.

— Выходит, я зря сюда приехала? — Мною вдруг овладело какое-то странное безразличие, а слезы высохли, так и не выступив.

— Приехала ты по-любому не зря, — возразил Денис. — Другого выхода не было.

Инна насторожилась:

— Что значит, другого выхода не было?

Я посмотрела на Дениса. Он что, ей ничего не рассказал? Похоже на то. Но почему? Странно. И все-таки если не рассказал, то и мне не стоит.

— А то и значит, — улыбнулся Денис. — Значит, что у нее нет другой возможности официально установить свою личность и получить документы.

Он скользнул по мне вроде бы безразличным взглядом, но я прочитала в нем: «Молчи! Так надо». Плохо только, что Инна тоже заметила этот взгляд, и лицо ее стало словно армированным. Не говоря ни слова, она встала и ушла, но я готова была на что угодно спорить: она стоит у двери спальни и подслушивает — как тогда, когда мы разговаривали в прихожей.

— Понимаешь, Марин, показания Инны — это только слова. Доказательств, что ты это ты, нет никаких. Если бы не твоя потеря памяти, все было бы гораздо проще.

— А что, память не может ко мне вернуться?

— Да может, конечно, но…

— А шрам? Ну, от фурункула?

— А что шрам? Это опять же только слова Инны: мол, у Марины был под грудью шрам.

— Я ничего не понимаю! — От досады и разочарования мне хотелось кричать во всю глотку. — Ну почему такая глупость везде? Ну почему я должна доказывать, что я — это я? В чем я виновата, скажи, пожалуйста!

— Успокойся! — Денис погладил мою руку. — Ты ни в чем не виновата.

Возможно, он и сам не хотел этого, но скрыть сомнение не смог. Пробежала по лицу легкая-легкая тень. Ну что ж, я теперь всю оставшуюся жизнь буду получать пинки и оплеухи. И не зря.

— И что же мне теперь делать? — прошептала я.

— Надо начинать судебную процедуру. Для начала встретимся со следователем, который вел твое дело.

— А следователь зачем?

— Видишь ли, если бы того, кто пытался тебя убить, нашли и он подтвердил бы, что его жертва — Марина Слободина… Или хотя бы опознал тебя по фотографии, по прежней фотографии. Тогда все было бы, думаю, проще.

Но я только головой покачала. Если честно, то на подобный исход я вообще не рассчитывала. Почему? Не знаю. Не рассчитывала — и все.

* * *

Уже давно пришла весна, а Андрею казалось, что жизнь прочно застряла где-то в самой середине зимы, растеклась каплями подтаявшего снега по оконному стеклу и снова застыла тонкой наледью. Ничего не происходило. Да и что могло произойти?

Он просыпался утром, заученно маршировал по новому дню и провожал его, не успев ни обрадоваться, ни огорчиться. Ему казалось, что все кругом живут, и лишь он один — существует. И наверно, он здорово удивился бы, узнав, что вот так, бездумно и механически обрывая лепестки жизненной ромашки, проводят свои дни многие и многие.

А что, собственно, со мной может еще произойти, думал Андрей, сидя за стойкой бара и потягивая «троечку». Ну хорошо, сдадут дом, я отремонтирую и обставлю квартиру, переселюсь туда. Может быть, заведу кота, чтобы не было так одиноко. Карьера? Какая там у меня может быть карьера? Смешно!

Женщины его интересовали мало. Нет, конечно, в монаха он в одночасье не превратился, организм, как говорил отец, «фунциклировал», и желания никуда не пропали. Однако, разглядывая с интересом очередную пару стройных ног, едва прикрытых у основания набедренной повязкой, он явственно понимал, что помимо вполне понятного мужского волнения испытывает куда более стойкое раздражение.

Кречетов ему больше не звонил, что Андрея в общем-то вполне устраивало. Инна, Марина… Забыть все это. Забыть! Не было ничего. Вот так. Все в порядке. Только непонятно, откуда эта мутная тоска.

— Андрюх, ты там уснул, что ли?

Андрей вздрогнул от неожиданности.

В бар этот недалеко от работы его затащил Митька Зеленый, фотокорреспондент. На днях Митькины работы заняли на какой-то престижной фотовыставке второе место с солидным денежным призом, что они сейчас и праздновали. Вернее, праздновал Митька и еще двое их коллег, а Андрей просто сидел тихонько и пиво потягивал. Ему вообще не хотелось идти в бар, но и отказаться было неудобно.

— Андрюх, ты в последнее время смурной такой, жуть, — попытался растормошить его Митька. — Посмотри по сторонам! Весна на дворе. Девчонки во какие ходят. Вон, смотри, какая цыпа!

Лениво скосив глаза, Андрей чуть не упал с высокого табурета. В бар вошла Инна, сопровождаемая высоким худощавым мужчиной. Остановилась на пороге, быстро обежала глазами зал. Андрей поспешил отвернуться, но мужчину все же узнал. Вадим Умывако собственной персоной.

Теория вероятности тут явно не работала. Питер не деревня в три двора, где возможность встретить на улице знакомого стремится к абсолюту. Огромный город, миллионы жителей, в конце концов, общепит на каждом шагу. Совпадения… Он не верил в совпадения. Не может быть таких совпадений! Чтобы он нашел на дороге избитую женщину, оказавшуюся двоюродной сестрой Инны. Чтобы потом встретил случайно саму Инну. И потом, и потом… Нет, у этих совпадений могли быть только два объяснения. Либо все подстроено — что совершенно невероятно, либо это промысел той силы, что движет миром. В последнее Андрей хоть и со скрипом, но все же начинал верить.

— Митьк, эта баба… Ну цыпа которая. Посмотри, что она делает, — процедил он сквозь зубы, старательно глядя в кружку. — Да осторожней, не пялься, как идиот!

Митька слез с табурета, потянулся со всей своей стодвадатикилограммовой грацией и медленно пошел через зал к холлу — якобы в туалет. Постоял там, поглядывая из-за занавески, и вернулся.

— Она сидит с мужиком за столом и разговаривает. Только и всего. Ты ее знаешь?

— В мою сторону не смотрела? Как думаешь, не заметила меня?

— Да вроде нет, — пожал плечами Митька. — Слушай, что за дела, а? Это что, твоя?

— Не моя. Но зато знаю, чья.

— Слышь, у меня фотик в машине. Хочешь, компру сделаем?

— Ну ты папарацци! — усмехнулся Андрей. — Компру я и телефоном могу сделать. Нет, лучше проследить, куда они поедут.

— Сделаем! — Митьку так и разрывало от азарта, как молодого сеттера в начале охоты. — Пошли в тачку. Мужики, — повернулся он к сослуживцам, — у нас тут с Андрюхой дельце одно наклюнулось, вы уж не обессудьте.

— Ты же выпил.

— Ха, мне эти две кружки — что слону дробина. Запах только если. Так ничего, «антиполицая» сожру. Давай, осторожно. Я тебя прикрою, чтобы не заметили.

Они вышли из бара и сели в Митькин «Москвич», припаркованный недалеко от входа. Андрей который уже раз поражался Митькиному стремлению влезть в любую подвернувшуюся авантюру, просто так, без какой-либо для себя выгоды. Настоящий Портос: «Дерусь потому, что дерусь». Впрочем, Андрей и сам не знал, с чего его вдруг укусило следить за Инной. Только что ведь сидел и рефлексировал на тему «забыть».

Инна вышла из бара минут через пятнадцать, когда Митька уже весь извертелся от нетерпения. Осмотревшись по сторонам, она медленно пошла по улице.

— Ну что, за ней? — Митька потер пухлые ладошки и тронулся с места.

Минут через пять они оказались у тыльного входа в «Пассаж». Здесь Инна остановилась, снова огляделась и вошла внутрь.

— Ну вот и все, — разочарованно протянул Митька.

— Подожди здесь!

Андрей выскочил из машины, вбежал в длинный центральный проход универмага и издали увидел черное пальто и ярко-красный шелковый шарф Инны. Прибавил шагу и оказался почти у нее за спиной.

Приглушенно запел сотовый. Инна остановилась, достала из сумки трубку.

— Твою мать! — сквозь зубы прошипела она, выслушав звонившего. — Хорошо, я сейчас подойду к выходу… Нет, к заднему.

Андрей отошел к лестнице, пропустил Инну и снова пристроился сзади. У выхода ее поджидал Умывако. Инна, сказав что-то недовольное, взяла у него то ли кошелек, то ли косметичку, в общем, какой-то предмет, видимо забытый в баре. Вадим наклонился и хотел поцеловать ее, Инна увернулась, но потом засмеялась и подставила щеку. И тут…

— Инна!

Умывако отпрянул в сторону, Инна резко повернулась, а Андрею показалось, что он сходит с ума. Или это белая горячка? Но ведь он выпил-то всего одну кружку пива!

Нет, никакая это не «белочка». И с ума он не сошел. Хриплый, срывающийся голос действительно принадлежал Марине, которая стояла в двух шагах от него, обвешанная какими-то пакетами, и с недоумением смотрела на сестру.

Андрей нырнул за чьи-то обширные спины, а когда толпа схлынула, Умываки уже не было. Инна с Мариной быстро шли к главному входу. Он бросился за ними, но, когда выскочил на Невский, они словно в воздухе растаяли.

Позвонив Митьке и дав отбой, Андрей спустился в метро. Машину он, зная, что придется пить, оставил в гараже у дома. Всю дорогу, и в метро, и в маршрутке, перед глазами стояла одна и та же картина.

Марина, которая слишком поздно сообразила, что не стоит обнаруживать свое присутствие в столь щекотливый момент. И Инна. Вернее, взгляд, которым она наградила свою кузину. Испепеляющий, полный ненависти. Если бы взглядом можно было в буквальном смысле испепелить, от Марины не осталось бы даже кучки золы.

Он не знал, как здесь, в Петербурге, оказалась Марина, не знал, как она встретилась со своей двоюродной сестрой, но остро и мучительно чувствовал, что ей грозит опасность. И не представлял, где ее теперь искать.

* * *

Угрюмый краснолицый Олег привез нас с Инной к «Пассажу» и отъехал куда-то, где можно припарковаться.

— Держи! — Инна протянула мне плотненькую пачку купюр, пятисотенных и тысячных. — Можешь хоть все сразу потратить.

Она была бледная, хмурая и почему-то сильно нервничала, хотя и пыталась этого не показывать. Я знала, что ехать со мной за покупками ей не хотелось, но Денис ее буквально заставил. Когда мы уже вышли из дома, она вспомнила, что забыла что-то, и вернулась. Минут десять я провела в ее голубом «опеле», вызвавшем у меня очень странные чувства. Он одновременно нравился мне — и не нравился. Олег, бросив на меня короткий взгляд, дернул губой и достал из кармана какую-то электронную игрушку, которая тут же тоненько запищала под его пальцами. Пришла Инна, и мы поехали.

В машине пахло недорогим мужским одеколоном — от Олега. А еще горьковатыми духами Инны, немного бензином и хвойной отдушкой. Но я почему-то была уверена: здесь должно пахнуть совсем по-другому. Нервозность Инны передалась мне, руки заходили ходуном, словно никак не могли припомнить, какое же механическое движение они проделывали вот в таких ситуациях. Наконец автоматизм сработал, и я немного успокоилась. Зато Инна, похоже, начала волноваться еще больше. И косые взгляды, которые она бросала в мою сторону, ничего хорошего не предвещали.

— Ты разве не пойдешь со мной? — спросила я, пряча деньги в кошелек, который вместе с сумкой дала мне Инна.

— Нет, — отрезала она. — Я не люблю ходить по магазинам с кем-то. И не люблю, когда кто-то ходит со мной. Как там у индейцев? «Я ловлю на этой стороне реки, ты ловишь на той стороне, а посередине никто не ловит». Встретимся… — Она посмотрела на часы. — Встретимся здесь в семь часов. Хватит тебе полтора часа?

Мы разошлись в разные стороны, и я принялась старательно тратить деньги. Сначала мне было неловко, потом вошла во вкус. И даже взгляды продавщиц уже не слишком смущали. Все-таки к реакции на мою внешность я более или менее привыкла. Правда, вот пренебрежение, с которым они оглядывали простенькую серую курточку, извлеченную из недр Инниного шкафа… Пренебрежение это заставляло вспомнить фильм «Красотка» с Джулией Робертс в главной роли.

Да, здесь здорово все изменилось. Раньше это был вполне рядовой универмаг с рядовыми товарами, а теперь… Бутик на бутике.

Стоп!

Откуда я знаю, что здесь было раньше?! Не несколько месяцев назад, а раньше? Выходит, я уже и в прежние годы бывала в Питере? А почему бы и нет? Надо будет спросить у Инны.

Нужные покупки я сделала быстро, пакеты оттягивали руки. Я устала, разболелась голова. Выйти, поискать Олега? Но ведь мы с Инной договорились встретиться здесь, у выхода.

Где-то тут было кафе. Присесть, выпить стаканчик сока, съесть пирожное. Денег оставалось еще прилично, можно себе позволить. Надо же, с какой легкостью я трачу чужие деньги!

Но кафе я так и не нашла. Прошла по галерее и спустилась вниз. Нет, определенно надо выйти на улицу. От духоты меня начало мутить. Еще не хватало грохнуться здесь в обморок. До главного входа было далеко, и я поспешила к противоположному. И вдруг увидела у дверей черное пальто и красный шарф.

— Инна! — завопила я, бросившись к ней, даже не подумав, что это может быть и не она.

Но это была она. Она — и не одна. Высокий худой мужчина с блестящими залысинами, наклонившись, целовал ее в щеку.

Пробежав по инерции еще пару шагов, я остановилась, глупо открыв рот. Инна молча смотрела на меня и была похожа на разъяренную кошку. Мне даже показалось, что я вижу прижатые уши, сощуренные глаза, оскаленные клыки и выпущенные когти.

А еще мне показалось… Наверно, я совсем спятила, но мне показалось, что где-то рядом, совсем рядом стоит Андрей. Я беспомощно огляделась по сторонам.

Разумеется, никакого Андрея. Да и тот, мордатый с залысинами, исчез как по волшебству. Впрочем… Я узнала его. Я видела его. Я видела его… в квартире Инны. В тот самый день.

Мне стало так страшно, что голова сама собой перестала болеть, а ноги заледенели, словно я шла по снегу босиком.

Инна схватила меня за руку и потащила к выходу. Ее ногти впились мне в запястье, но я почти не чувствовала боли.

— Шпионить за мной вздумала, сука? — прошипела она.

— Я… не… — забормотала я, но Инна еще сильнее сжала мою руку, и я замолчала, с трудом сдерживая слезы.

Мы вышли на Невский, свернули за угол, нашли Олега и отправились домой. Всю дорогу Инна молчала — мрачнее тучи. Однако у самого дома ей удалось что-то сделать со своим лицом, оно стало спокойным и даже вполне веселым.

— Только попробуй открыть рот, — сказала она мне в лифте, улыбаясь какой-то змеиной улыбкой. — Сильно пожалеешь.

Денис был уже дома.

— За покупками ездили? — спросил рассеянно. — Ну и молодцы.

Поздно вечером, когда я уже лежала в постели, дверь тихо приоткрылась, и в комнату проскользнула Инна.

— Не спишь? — прошептала она и присела на край тахты. — Не притворяйся, знаю, что не спишь. Ты извини, я погорячилась. Понимаешь, я просто не ожидала… Это мой старый знакомый, я его случайно встретила. А Денис… Он здорово ревнивый. Узнает — такое начнется.

Я молчала. Ее голос был… ярко-красным, как ее шелковый шарф, с буро-зелеными полосами. Он был липкий и холодный, как болотная грязь. От него пахло потом, какой бывает от страха, и кошачьей мочой.

Она врала.

Инна встала и исчезла так же тихо, как и появилась. Мне не спалось. Часы на стене громко и сочно цокали стрелками. По проспекту изредка пробегали запоздалые машины, вслед за ними по потолку ползли полосы света.

Страх клубился, как дымок. Он был вокруг меня, просачивался в щель под дверью, обволакивал, дурманил. Противно холодея, я прислушивалась к ночным шорохам. Казалось, что Инна дождется, когда я усну, придет и задушит меня.

Я пыталась отогнать эти мысли. Что за глупости! Это все страх, который не дает мыслить здраво. Но горький сок паники все сильнее заполнял рот. Я чувствовала опасность, как дикое животное — всем существом. Хотелось встать, одеться и тихо уйти. Куда угодно, подальше отсюда. Найти Андрея! Ведь не зря он почудился мне в «Пассаже»!

Я села на постели, но тут же снова укрылась одеялом с головой. Потому что подумала: Инна услышит, что я пытаюсь уйти, и тогда мне точно не выбраться отсюда живой.

И вдруг совершенно неожиданное сожаление бросило меня в жар.

Я жалела о том, что икона, подаренная мне бабой Глашей, осталась в Сочи, в домике Кириной сестры. Что бы я сейчас только не отдала, лишь бы икона эта оказалась здесь, на стуле рядом с тахтой.

— Дорогой… Николай Чудотворец, — прошептала я и запнулась. Разве к святому можно обращаться «дорогой»? А как нужно? Откуда я знаю! — Святой Николай Чудотворец! Помоги мне… пожалуйста.

Ну и молитва! Даже если святые действительно есть, если они действительно кому-то помогают, как утверждали баба Глаша, Кира и церковные бабушки, вряд ли ему понравится такая глупая просьба. Тем более на иконах он такой строгий.

* * *

Денис вышел из ванной и увидел в прихожей Марину. Полностью одетая, она, стараясь не шуметь, вынимала из шкафчика свои сапоги.

— Куда это ты собралась?

Марина вздрогнула и уронила сапог. Дверь спальни открылась, появилась Инна. Ни слова не говоря, стала на пороге и уставилась на Марину.

— Я… еще не все купила вчера, — пробормотала Марина, глядя в пол. — Ты меня не подвезешь?

— Так ведь рано еще, — удивился Денис. — Вызовите Олега, съездите с Инной. Честно говоря, мне страшновато тебя одну отпускать.

Инна еле слышно хмыкнула.

— Я не люблю вместе с кем-то по магазинам ходить, — заупрямилась Марина.

Инна хмыкнула снова.

— Да перестань ты хрюкать! — разозлился Денис. — Марин, а ты перестань выделываться! Не хочешь с Инкой, пусть она вызовет Олега, поедешь с ним. Все. Одну я тебя не отпущу.

Инна хотела что-то сказать, но в этом время запищал его сотовый. Денис достал трубку, посмотрел на экранчик. Номер не определялся. Пожав плечами, он поднес трубку к уху.

— Ты?! — изумился он, услышав знакомый голос. — Послушай, перезвони мне минут через десять, ладно?

Инна, закусив губу, напряженно прислушивалась. Когда Денис закончил разговор, она состроила жалобную гримаску.

— Дениска, я хотела сегодня окна помыть. Грязные такие, просто ужас. Пока погода хорошая. А то пойдут дожди…

— Ну и что?

— Так одна я не могу. А если Марина уйдет…

— Помоете завтра.

— А если дождь? Обещали ухудшение погоды.

— Ну, помоете потом, когда снова будет улучшение, — начал злиться Денис. — Велика важность. Приспичило тебе, да? Послушай, — повернулся он к Марине, — тебе срочно нужно за покупками? Может, вымоете эти чертовы окна? А то ведь она будет ныть неделю.

— Хорошо, — помолчав, тихо сказала Марина и снова уставилась в пол.

Инна торжествующе улыбнулась. Денису от этой улыбки стало как-то не по себе, и он поспешил уйти. Даже не позавтракав.

К черту этих баб! Пусть разбираются, как хотят. Одной спозаранку приперло шмотки покупать. Видали? Дорвалась! Фотомодель! А другой это поперек горла. Нет, представьте себе, надо окна мыть. Денег жалко? Или она специально Маринку хотела разыскать, чтобы издеваться над ней? Отомстить за те ее фокусы?

Нет, к черту! Все к черту! Потому что…

Потому что снова запищал мобильник. Денис как раз подходил к стоянке. Руки задрожали так, что он едва не уронил трубку.

— Верка, откуда ты взялась?

— Приехала на конференцию по новым финансовым программам. В Москву. Узнала, что у вас в банке творится, и сорвалась на два дня раньше. Все равно там скука смертная, ничего нового, одно название. Полечу отсюда чартером.

— Ты где?

— У мамы.

— Приедешь? — Его голос предательски дрогнул. — Ко мне? Ну, туда, где мы?..

— Нет, День, лучше на нейтральной полосе, — усмехнулась Вера. — Давай в той гадкой мороженице.

— А почему не в Макдоналдсе? Во сколько?

— В двенадцать нормально?

До двенадцати еще предстояло дожить. Денис сел за руль и не сразу вспомнил, куда собирался ехать. В банк? К отцу? Почему-то было тяжело дышать. Цветов надо бы купить. Господи, какие цветы?! Еще пару недель назад ему казалось, что время течет мимо, омывая его, как пустынный остров. Теперь он буквально физически чувствовал, что время пошло сквозь него, и от этого было больно. Больно и страшно. Ему хотелось отбросить все. Все эти разговоры о Вере, Седлецком, Умываке, все сомнения и подозрения. Чтобы ничего не было. Только тот день, когда они встретились у Казанского. Но… Инна, ребенок? Как с ними быть?

Денис от досады стукнул кулаком по рулю, попал по клаксону, «Лексус» обиженно бибикнул.

* * *

Дверь за Денисом закрылась. Я по-прежнему стояла как дура с сапогом в руке. Инна улыбалась по-змеиному, потом что-то сотворила с лицом, и оно вдруг стало сладким и приветливым.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Помоем окна, а потом позвоним Олегу. Поедешь одна. Ты же не маленькая, чтоб тебя за руку водить.

Мне хотелось заорать, ударить ее и убежать. Я боялась ее и ненавидела. Но змеиная улыбка Инны сделала свое дело. Словно загипнотизированная, я положила сапог и пошла в комнату переодеваться в спортивный костюм. Глупости, бубнил в голове какой-то сонный и ленивый голос блекло-розового оттенка, глупости. Ты все придумала. Ничего опасного тут нет. Никто не собирается тебя убивать. Это те хотели, которые привезли тебя в лес. И потом пытались добить в Сочи. Но не Инна же!

Она вышла на кухню почти в таком же спортивном костюме, как и я, только поновее и другого цвета. Мой был серым, а ее — цвета морской волны.

— Ну вот, — все так же сладко пропела она. — Сейчас позавтракаем — и за дело.

Я тупо жевала. Все тело охватила какая-то ватная слабость и истома. Словно во сне, когда видишь опасность и не можешь от нее убежать, потому что ноги не слушаются, когда хочешь защититься, но руки лишь слегка касаются противника.

После завтрака я так же тупо вымыла посуду. Инна в этом время намечала фронт работ.

— Начнем с гостиной, — заявила она, выгребая из кладовки какие-то тряпки, губки и бутылочки.

Я безропотно принесла в гостиную ведро воды и убрала с подоконника цветы.

— Значит, так. — Инна посмотрела меня. — Я буду мыть вот эту половину, внизу и изнутри, а ты — ту. Потом заберешься на подоконник, помоешь верх и снаружи. У тебя как, голова не кружится?

Я неопределенно дернула плечом. Что толку было объяснять, что голова у меня кружится и болит очень часто. Не только от высоты, но и от духоты, а то и просто так, безо всякой видимой причины.

Работали молча. Причем Инна, как мне показалось, только делала вид, что моет, а на самом деле просто размазывала по стеклу грязь. Зато за мной наблюдала весьма старательно.

— Эй, вон там еще разводы! — покрикивала она голосом старшины-самодура.

Со своей половиной она управилась быстро и теперь стояла у меня над душой, тыкая пальцем в мифическую грязь.

— Может, тебе пойти в спальне помыть? — предложила я, но Инна только гневно фыркнула в ответ. Ну, ясно, гораздо интереснее вот так мне нервы мотать.

Закончив с низом, я кое-как вскарабкалась на узкий подоконник, вымыла верх и открыла окно. Посмотрела вниз. Голова, разумеется, сразу закружилась, и я вцепилась в створку, которая открывалась в комнату. Подоконник был узким и к тому же здорово мокрым. Конечно, можно было слезть и низ вымыть, стоя на полу, но потом все равно пришлось бы забираться обратно. Присев на корточки, я осторожно мыла нижнюю половину стекла, а Инна, точно так же на корточках, протирала тряпкой батарею.

Толчок был совершенно неожиданным, но, видимо, подсознательно я ждала чего-то подобного, поэтому вцепилась в створку двумя руками, прижавшись спиной к раме второй, закрытой створки.

Инна смотрела на меня, оскалившись по-волчьи. Мне даже показалась, что глаза ее светятся противным гнилушечным отблеском. Она рванула на себя вторую створку, мои ноги соскользнули с подоконника, и, лишившись опоры, я повисла над улицей, держась только за металлическую ручку. Инна приблизилась с намерением столкнуть меня вниз, и ей конечно же удалось бы это сделать, но тут я каким-то чудом подтянулась и ударила ее коленом в лицо. Инна отшатнулась, а я забросила ноги вовнутрь, разжала руки и мешком свалилась в комнату.

— Ах ты, сука! — прошипела Инна и вцепилась в меня.

Не знаю, сколько времени мы с ней боролись, награждая друг друга пинками и оплеухами. Время словно остановилось. Но Инна была сильнее, и ей удалось швырнуть меня животом на подоконник. В глазах потемнело, и я поняла, что сейчас она все-таки скинет меня вниз. И тут, совершенно неожиданно для себя, я завопила: «Господи!!!» — даже не знаю, вслух или про себя. На мгновение повеяло знакомым — золотисто-зеленым, виноградным…

Я изо всех сил цеплялась за подоконник, Инна, стоя рядом, толкала меня вниз. Я ударила ее ногой, она потеряла равновесие, наклонилась вниз. Руки ее скользнули по мокрому подоконнику, и… Я даже не поняла толком, как все это произошло. Крик — и где-то там, внизу глухой удар.

Я сползла с подоконника и села на пол. По спине стекали струйки пота, язык пересох и царапал рот. Стены комнаты завертелись каруселью, придвинулись, все расплылось… А потом стало странно четким. Как будто я была близорука и вдруг надела очки.

Я вспомнила!

Вспомнила их лица и тот первый, неожиданный удар. И белую точку, похожую на тонущие в пруду игрушечные часы. И холод. И боль…

Я вспомнила все!

Ноги тряслись, но я больше уже ничего не боялась.

Выглядывать в окно я не стала. Конечно, вряд ли кто-то видел нашу борьбу. Она не зря выбрала именно окно гостиной. Напротив не было ни одного дома, а-снизу трудно разглядеть то, что делается на пятом этаже. Но все же высовываться не стоило.

Я пошла на кухню, забралась на подоконник и осторожно выглянула из-за занавески.

Она лежала на асфальте лицом вниз, похожая на сломанную куклу. Вокруг головы расплывалась темная лужа. Рядом толпились люди.

Времени у меня оставалось мало. До приезда милиции я должна была уйти отсюда.

Господи, ведь Ты же есть! Теперь я знаю это точно. Сделай так, чтобы менты, как обычно, не торопились с выездом на труп. Они ведь никогда не торопятся. Года два назад у детского садика убили женщину, труп лежал там три часа, мимо него шли родители с детьми, и никто не торопился. Ведь менты, когда приедут, не будут церемониться или ждать, когда хозяева вернутся с работы, просто взломают дверь, и все. Вдруг там убийца притаился! Да и вообще — надо же все осмотреть и запротоколировать!

Я быстро оделась, взяла деньги, какие могла найти, документы, ключи, телефон и вышла из квартиры, захлопнув дверь. Выход из парадного довольно далеко от того места. Я выйду и сразу сверну за угол, во двор. Вряд ли кто-то обратит на меня внимание. На всякий случай я надела темные очки и повязала голову платком.

У меня не было сомнений, куда ехать. Конечно, к Деду. Только он один мог мне помочь. Но прежде надо было позвонить Андрею. Я не помнила его телефон, но знала, в какой газете он работает. Ничего, найду. Только сначала уйду отсюда подальше.

* * *

— Понимаешь… — Денис говорил лихорадочно, сбивался, забегал вперед, возвращался назад, повторял одно и то же и никак не мог взять себя в руки. — Так все совпало. В тот день… Ну, когда я тебе письмо написал… Нет, накануне. Тогда я точно решил, что ухожу от Инны. Да, я тебе обещал, но… Я понял, что не хочу и не могу с ней жить. И как раз в этот момент я узнаю, что кто-то заслал нам вирус и что этот кто-то — явно из своих. Пыльников сказал, что это могли сделать только ты или Седлецкий. Потом я вспомнил, как ты говорила… Ну, что сама сочиняла вирусы. И… — Он вздохнул. Вера грустно улыбалась, не глядя на него. — В общем, сразу же после этого я узнаю, что Инна ждет ребенка. Вот.

— Интересно, а что для тебя было более весомо — ребенок или твои подозрения?

Денис закусил губу и не ответил.

— Потом Седлецкого убили, — продолжил он, помолчав. — Имитировали самоубийство. А я узнал, что у тебя с ним были давние… отношения. Что вы по одному делу проходили… свидетелями. Что ты его в наш банк рекомендовала. Что он в тебя влюблен был, письма тебе в Париж писал. И что ты с ним виделась, когда зимой прилетала.

— Понятно… — Вера помешала ложечкой остывший кофе. — Ты решил, что я в этом замешана. Наверно, этого он и добивался.

— Ты Умываку имеешь в виду?

— А кого же еще? Удивительно, как эти комсомольские мальчики умеют интриги плести. Мало ему было у вас банк отобрать, надо ж еще и нагадить так, чтобы вы со всех сторон в дерьме оказались. А что следствие? Ну, по убийству Паши?

— Да ничего следствие. Ни мычит, ни телится. Все чистенько, ни следочка.

Вера опустила голову и покусывала кончик длинного ногтя на указательном пальце. Денису показалось, что ей хочется что-то сказать, но она сомневается, стоит ли.

— Ладно, слушай, — наконец решилась Вера. — Конечно, я должна была рассказать тебе обо всем еще тогда. Может быть, ничего тогда и не произошло бы. И Пашка бы остался жив. Но я побоялась. Да и Пашку пожалела. Он ведь обещал нырнуть на дно, затаиться, как мышь… Мы с ним действительно с детства дружили, в один детский сад ходили. В школе, правда, в параллельных классах учились. Он уже тогда был в меня влюблен.

— А ты?

— А я его просто жалела. Да и интересно с ним было. Мы ведь оба были на компах помешаны. У меня папа в ЛЭТИ преподавал, у него мама программисткой была. Помнишь тогдашние компьютеры? Персоналок еще не было. На работе у отца — огромные шкафы размером с комнату. Накопители — размером с бочонок. Перфокарты, распечатки… Я там могла целыми днями просиживать. Папа меня брал с собой лет с пяти-шести. Мы с Пашкой еще в детском саду начали об ЭВМ разговаривать. Все нас считали сумасшедшими. В восемьдесят седьмом мы с ним прибились к таким же чокнутым, только постарше. Ну, как говорят, дураки друг друга по запаху узнают. Нашли подвальчик заброшенный, в порядок привели, выдали себя за кружок «Умелые руки». Тащили откуда можно всякие детали, что-то покупали, что-то выпрашивали. Собрали две персоналочки, третью отремонтировали списанную, модем добыли. Пашка написал программу, которая выявляла другие модемы. Комп сам набирал произвольные номера. Если там был обычный телефон, просто разрывал соединение, если стоял модем, номер заносился в базу данных. Зачем? А так, на всякий случай. Ну, кто-то о наших упражнениях прознал. Пришел к нам однажды дядечка и попросил забраться в базу данных одной конторы. Очень настоятельно попросил. Так настоятельно, что отказаться было бы попросту самоубийством. Вот так мы и стали хакерами. Ты представляешь, что такое подобрать код доступа? Генератора случайных чисел еще не было. Подбирали вручную, как взломщик — код сейфа. Я свой метод изобрела. И взломала-таки! Потом другие заказы пошли. Деньги появились. Тратили их, разумеется, на новые детали, запчасти, оборудование. Вроде, с одной стороны, и понимали, что чем-то незаконным занимаемся, а с другой — все это была… игра. Вот и доигрались в конце концов. Заказали нам один армейский объект. На нем и погорели. Старшие нас с Пашкой отмазали. Вызывали как свидетелей, мы только глазами хлопали, мол, не знаем ничего, играли в игрушки. Папа со мной на допросы ходил, я же несовершеннолетняя была, меня нельзя было без родителей допрашивать. Ну, ему-то я все, конечно, рассказала. Думаешь, попало? Ничего подобного. Знаешь, как он мною гордился! Занял денег, где мог, и купил мне компьютер, представляешь? С друзьями мы как-то разошлись, все больше у меня вдвоем сидели. Школу закончили, в институты поступили. Пашка мне предложение сделал, я отказала. Существа мужского пола я вообще в нем не видела. С таким же успехом можно было выйти замуж за собственный компьютер. Да и характер у него был… тот еще. Потом у него все погано складывалось, родители умерли, с работой не клеилось. А нам в банке программист был нужен. Но, как ты знаешь, он и здесь не прижился. А потом…

Вера замолчала. Похоже, рассказывать об этом ей было непросто. Денис терпеливо ждал. Впрочем, он примерно представлял, что она скажет, и не ошибся.

— В феврале меня отправили по делам банка в Москву, — прокашлявшись, продолжила Вера. — Сопровождать одного господина, который ничего не понимал в компьютерах, а надо было. Как раз в это время Пашка прислал мне очень странное письмо. Я ничего не поняла, но забеспокоилась. Я ведь все время боялась, что он вляпается в какие-нибудь неприятности. Он же такой… был, за копейку мог продаться, не подумав о последствиях. Выкроила, как и сейчас, три дня, прилетела. Встретилась с ним. Короче, он рассказал, что Умывако предложил ему написать такую программку, чтобы, как он выразился, «немного пощипать банк». Пашка тогда без работы сидел, да и обижен был, что его уволили. Ну и согласился. А потом вдруг посчитал, что продешевил. Вздумал Вадика шантажировать. Я уговаривала не делать этого, он вроде согласился…

— Значит, не согласился, — вздохнул Денис. — Да, лучше бы ты все мне рассказала. Странно только, что Вадик не почесался все это поинтереснее обставить. Чтобы, к примеру, меня заподозрили в убийстве. Или тебя.

— Меня? — усмехнулась Вера. — Да нет, вряд ли. Я же далеко.

— А вдруг ты — организатор?

— Ты серьезно так думаешь?

— Нет, я думаю за Вадика. Впрочем, Гестапыч подумывал об этом, но решил, что в худшем случае он тебя просто использовал. Мы думали даже дело возбудить об искусственном банкротстве, но… Оказалось, что себе дороже. Мы с папой тоже ведь не белоснежные ангелы. А так все наши грешки выплыли бы на поверхность.

— Что ты будешь делать дальше?

— В смысле? — не понял Денис. Или сделал вид, что не понял?

— С работой?

— Еще не знаю. Обсудим с отцом. С голоду не помрем.

— А не пора вылететь из-под папиного крылышка?

Денис смутился. Об этом он думал, и не раз. Похоже, действительно подзадержался в мальчиках на побегушках.

— Давай лучше о нас с тобой поговорим, — перевел он разговор на другую тему. На ту, которая интересовала его гораздо больше.

— А что о нас? — пожала плечами Вера. — Ты же все решил. У тебя ребенок скоро будет.

Она старалась выглядеть спокойной, но не очень получалось. Подрагивающие руки и напряженное лицо выдавали ее волнение.

— Вера…

— Что «Вера»? Впрочем… Ты уверен, что это твой ребенок?

— То есть? — нахмурился Денис.

— Пашка говорил, что видел твою Инну с… Вадиком.

— Что?! — Денис даже привстал от ярости и изумления. — С Умывакой?!

— Да. — Вера опустила ресницы. — Он видел их в начале декабря. В каком-то баре. Правда, он не уверен был. Сказал, что девушка с ним была, похожая на твою Инну.

— А откуда он знает Инну? Его же уволили еще до того, как мы с ней познакомились. Откуда он вообще знает, на ком я женат?

— Пашка сказал, что встретил вас в каком-то медицинском центре.

Денис напряг память. Пожалуй, что и так. Они с Инной приходили к Печатникову, и кто-то кивнул ему в коридоре, он даже и не сообразил, кто это был. В начале декабря? Он как раз был в Москве. А после этого… Да, после этого Инна так странно изменилась. Он тогда еще убеждал себя, что все это ерунда, капризы инфантильного мальчика, не желающего расставаться с холостяцкой жизнью. И машина Вадика, которая примерещилась ему несколько дней назад у их дома…

Он ошарашенно потряс головой. С ума сойти можно! И Марина тут еще…

И в этот момент ему в голову пришла совершенно дикая мысль. А что, если Марина как-то узнала об Инне и Вадиме? Увидела их, к примеру? За что и поплатилась? Что, если Седлецкого убили потому, что он начал шантажировать Умываку тем, что знает об их с Инной… знакомстве?

Что, если они с самого начала были в сговоре? Но зачем тогда она вышла за него замуж?

Денис снова вспомнил, как они с Инной познакомились. Неужели она такая актриса?

Нет, не может быть.

Но ведь она так всегда настойчиво интересовалась его делами в банке. Все время пыталась забраться потихонечку в его компьютер. Когда приезжали к родителями, неизменно заговаривала с отцом о работе.

А еще…

Она так настойчиво отправляла его в Сочи за Мариной. Какие концерты устраивала, как била на жалость! Частного детектива сама нашла. И какое у нее было лицо, когда она увидела их с Мариной у парадного. У нее даже губы побелели, словно перед ней выросло привидение.

Вот оно что! Они не должны были вернуться. Их там обоих должны были убить. И никто не связал бы эти два случая. Его просто убили при ограблении. А Марину… Марину нашел тот, кто хотел от нее избавиться в Питере. Только и всего.

Нет, не может быть, повторил он про себя. Этого никак не может быть. Седлецкому показалось. А он тут сразу придумал невесть что. Это просто паранойя какая-то.

Но кто же тогда мог его заказать? Кому это выгодно?

Только жене, которая получит все его имущество. И Вадику. Не зря же ведь собрание акционеров состоялось именно в тот момент, когда он уехал в Сочи. Мало ли как он мог себя повести на этом собрании. Откуда Вадиму знать, может, у него такие козыри в рукаве, что пойдут клочки по закоулочкам. А так — все гладко. Один владелец устранен, а другой, скорбящий по убитому сыну отец, — тем более не противник.

Ему стало жарко, он налил в стакан минералки и залпом выпил. Вера с беспокойством наблюдала за ним.

— Все сходится! — пробормотал Денис. — Нет, не может быть…

В этот момент раздался звонок его мобильника. Денис посмотрел на экран. Номер был ему не знаком.

— А кто вы такой? — поинтересовался он, выслушав собеседника, который говорил нечто странное. — Кто?!

Отключившись, Денис положил на стол несколько купюр, наклонился и поцеловал удивленную Веру.

— Прости, мне нужно срочно уйти, — сказал он жестким, словно армированным голосом. — Что-то случилось. Я позвоню тебе.

* * *

Андрей ждал Дениса, припарковавшись у японского садика на Литейном. Он не слишком хорошо помнил Дениса в лицо, все-таки видел его только один раз, да и то мельком. Но уж «Лексус» вряд ли спутал бы с какой-нибудь другой машиной. Приемник выплескивал какой-то заунывный, похожий на дождь, рэп. Андрей задумчиво постукивал по рулю в его ритме. Он с трудом представлял, как будет объяснять ситуацию Денису. Ни один из пришедших ему в голову вариантов не годился. Оставалось положиться на известную русскую надежду: авось. Авось как-нибудь все само сложится. Как Тамара говорила, будем исходить из контекста.

Денис появился минут через двадцать. Забыв о том, что с Невского нет левого поворота на Литейный, Андрей не рассчитывал, что он приедет со стороны набережной, и вздрогнул от неожиданности, услышав сзади сигнал и увидев сидящего в серебристом «Лексусе» Дениса.

Выбравшись из машины, Андрей подошел к «Лексусу». Сидящий в нем мужчина, разумеется, тот самый, которого он видел у «Ленты», нагнулся к приоткрытому окну.

— Это вы мне звонили? — спросил он встревоженно.

— Я. Разрешите?

Поколебавшись пару секунд, Денис открыл дверь:

— Садитесь.

Он смотрел на Андрея напряженно, слегка нахмурившись.

— Вспоминаете, где могли меня видеть? — Андрей решил прийти ему на помощь. — Зимой, у «Ленты» в Озерках. Вы были с женой. Я окликнул ее, она меня не узнала. Вернее, сделала вид, что не узнала.

— Теперь вспомнил, — кивнул Денис. — Внешность у вас…

— Я знаю, незапоминающаяся. Но не настолько, чтобы и она забыла.

Денис нахмурился еще больше.

— Вы собирались рассказать мне что-то важное. Насчет Инны и Марины. Рассказывайте. А то, что у вас с Инной был… роман, я еще тогда догадался. Уж слишком старательно и нервно твердила, что вы обознались, что она вас первый раз в жизни видит. Кстати, если хотите курить, курите.

Андрей закурил, предложил пачку Денису, но тот отказался. Затянулся пару раз покрепче, выбросил сигарету в окно, вздохнул глубоко и начал рассказывать. К их с Инной отношениям возвращаться не стал — все равно Денис в курсе. Начал с того, как нашел на дороге полумертвую Марину, как привез ее в больницу и старался помочь потом.

— Вы знали, что она двоюродная сестра Инны? — Денис, похоже, не слишком удивился его рассказу.

— Откуда? — пожал плечами Андрей. — Это я уже потом узнал, когда вы с ней сами в милицию пришли. Дело в том, что с оперативником мы вроде подружились немного. Он знал, что я хотел Марине помочь, вот и держал меня в курсе дела. Насколько это было можно.

— Странное совпадение.

— Каких только совпадений в жизни не бывает. В последнее время я всерьез поверил, что случайное — частный случай закономерного. Просто закономерность не всегда видна. Слушайте дальше.

Он рассказал о том, как у следователя возникли подозрения, что Инна причастна к покушению на свою кузину. Кратко пересказал свои беседы с подругами Инны, с начальником, соседкой, со своей бывшей одноклассницей Настей.

— Значит, все-таки Умывако. — Денис сжал челюсти так, что под кожей проступили некрасивые бугры. — Значит, Седлецкий не ошибся.

— Седлецкий — это убитый программист? — уточнил Андрей, которому очень не хотелось приступать к следующему «номеру», и поэтому он тянул время.

— Вы и об этом знаете? — усмехнулся Денис. — Да, это он. В общем, все сходится. Полчаса назад я как раз думал об этом. Как раз когда вы позвонили. Все сходится. Пазл такой. Подобрались все кусочки, и получилась любопытная картинка.

Ой ли, с горечью подумал Андрей. Говорить или нет?

Нет. Лучше пусть узнает все сразу. Конечно, он обещал, но…

— Интересно, что я должен дальше делать? — спросил Денис то ли Андрея, то ли самого себя. — Идти к этому самому… лейтенанту, как его? Или самому свернуть ей шею? Или ему? Или обоим? Она, между прочим, беременна. От кого, интересно?

Андрей хотел ответить, но прикусил язык. Не время.

— Вам надо поговорить с ней.

— С кем? С Инкой? — Денис в недоумении выпятил нижнюю губу. — О чем? Господи, о чем мне с ней теперь говорить?!

— Я вас прошу…

— Вы ее адвокат? По старой дружбе? — с сарказмом поинтересовался Денис. — Вот что, уважаемый…

— Подождите, — остановил его Андрей. — Я говорил вам по телефону, что должен сказать что-то очень важное.

— А разве вы не все сказали?

— Нет. Считайте, что и не начинал еще.

— Так в чем дело? — Денис рассердился не на шутку. — Или говорите, или…

— Нет. Вы должны увидеться с… ней.

— Зачем?

— Это важно.

— Да что вы заладили, как попугай — «нужно», «важно». Пусть катится к черту!

Андрей колебался. Он видел, что Денис совершенно не расположен разговаривать с женой и что убедить его вряд ли удастся.

— Марина… погибла, — наконец решился он.

— Что?! Как?!

Денис побледнел, его рука дрогнула, и он уронил сигарету, которую собирался закурить.

— Инна вам все расскажет.

— Хорошо. Где она?

— Здесь, рядом. В клинике.

— У Печатникова?

— Да.

— Что она там делает?

Но Андрей не собирался больше отвечать на его вопросы.

— Поехали, — коротко сказал он, вылезая из машины.

Свернув на Кирочную, Андрей проехал несколько кварталов и остановился у сверкающего гладким белым мрамором крылечка. Выйдя из машины, он подождал отставшего на светофоре Дениса.

Вместе они поднялись на белоснежное крыльцо и вошли в зеркальную дверь. Колокольчик над дверью мелодично звякнул. Молоденькая девушка за стойкой заученно улыбнулась:

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Нам нужен Геннадий Петрович, — отодвинув Андрея, Денис шагнул к стойке.

— Геннадий Петрович сейчас занят, — прощебетала девушка, продолжая улыбаться. — Подождите, пожалуйста, в холле. Когда он освободится, я вам скажу.

— Ты что, не поняла? Нам. Нужен. Печатников. Немедленно. — Лицо Дениса покраснело, да и вообще выглядел он довольно устрашающе.

— Секундочку, — испуганно пискнула девица, сняла трубку и набрала номер. — Геннадьпетрович, тут к вам пришли, говорят, очень срочно… Вы Полесов? — Она подняла глаза на Дениса, тот кивнул. — Да, Геннадьпетрович… Хорошо. Идите по коридору до самого конца, — положив трубку, сказала она, не глядя на них. — Слева будет десятая комната.

Глядя с улицы, трудно было бы предположить, что клиника Печатникова занимает такую большую площадь: нарядное крылечко было зажато между магазином и мрачного вида подворотней. Однако коридор уходил в глубину здания не на один десяток метров. Андрей подумал, что, скорее всего, клиника представляет собой несколько бывших коммунальных квартир, соединенных вместе.

Они остановились в дальнем конце перед белой дверью с цифрой «10» на зеленой табличке. Кроме них в коридоре никого не было. Лампа дневного света противно пищала, действуя на нервы. Денис посмотрел на Андрея, не решаясь войти, и тот, поморщившись, постучал. Не дождавшись ответа, толкнул дверь и вошел. Денис — за ним.

Сначала ему показалось, что в палате — а это была именно одноместная палата, а не кабинет — никого нет. Кровать, застеленная голубым покрывалом, стул, тумбочка, узкий шкаф, стеклянный столик. Он уже хотел сказать что-то Андрею, как вдруг увидел у окна невысокую женскую фигуру, полускрытую шторой. Женщина, одетая в джинсы и серый свитер, ссутулившись, стояла спиной к ним и смотрела в окно. Наконец она медленно повернулась.

— Марина? — удивился Денис. — Но мне сказали, что… что ты погибла. И что я должен поговорить с Инной.

— Денис, — Андрей тронул его за плечо, — это и есть Инна.

* * *

Он смотрел на меня, растерянно моргая, и мне стало жаль его. Как тогда. В то утро, когда, наплакавшись за ночь, опаздывая на работу, я вышла из дома и увидела его сидящим на скамейке. Он был такой жалкий — мокрый, дрожащий, несчастный. Я не могла поверить — он что, сидел здесь всю ночь?! Ждал меня?!

Столько лет прошло, а я все еще, наверно, любила Андрея. Сначала ждала и ругала себя. Потом злилась, ненавидела, презирала… Оправдывала… Прощала…

«Зря ты так, — сказала мне его мама. — Андрюшка не трус, но очень нерешительный. Его надо было плавно подвести к тому, чтоб он сам решение принял, а ты так резко все повернула. Он очень переживает». — «Мне что, пойти извиниться? — вскипела я. — Он же знал, что я беременна. И ни слова не сказал. Понимаете? Ни слова!» — «Хочешь, я поговорю с ним?» — «Не вздумайте! Или он сам придет, или…»

Получилось «или». Он не пришел.

«Да что ты в нем нашла? — возмущалась Машка. — Скотинус вульгарис. Обычный козел. Ну ничего в нем нет, ничегошеньки. Пройдешь мимо и не заметишь. Пустое место. Ничтожество».

Что я в нем нашла? Да откуда я знаю. Редактор заурядного бульварного листка. Намного старше меня, ничем не привлекательный внешне. Богатый? Нет, скорее наоборот. Умный? Скажем, неглупый, но не более того. Обаятельный? Особо не замечала. В общем, совершенно не принц на белом коне. Тогда почему же я его любила? Ведь я ничего не придумывала, не окружала его мерцающим флером, не надевала на него красивый костюм, который можно было бы слепо любить. Но… Он словно пророс сквозь меня и навсегда остался моей частицей.

Да, сначала я ждала. И если бы он пришел, позвонил, я не сказала бы ни словечка упрека. Но чем больше времени проходило, тем призрачнее становились надежды. Родители были еще в Будапеште, и я не торопилась их «радовать». Правда, Деду, моему любимому крестному, я все-таки рассказала. Он предлагал отвести меня к хорошему врачу, сокрушался, что я испортила себе жизнь. Я отказалась наотрез.

А потом меня толкнули в метро, я упала на лестнице, ребенка потеряла. Начались осложнения, женские проблемы. Через год, после длительного и страшно болезненного обследования мне сказали прямо: такие спайки оперативно не лечат, и мой единственный шанс родить ребенка — экстракорпоральное оплодотворение.

Я ненавидела весь свет, а в первую очередь Андрея. Если б тогда он попался мне на глаза… Слава богу, что не попался.

Когда ярость и отчаяние схлынули, я поняла, что могу жить дальше. Машка говорила о том, что клин клином, что «новая встреча — лучшее средство от одиночества» и прочие вполне разумные вещи. Я пробовала — не получалось. Чувство к Андрею удалось загнать глубоко, и оно уже не мучило меня. Но полюбить снова я не могла. Просто не получалось. Маша пыталась знакомить меня с кем-то, тащила в ночные клубы, в гости к своим многочисленным знакомым. «Ты просто боишься снова обжечься, — говорила она. — Но ведь не все же такие». — «Мне не нужен мальчик, чтобы просто перепихнуться, — отвечала я. — А кому нужна бесплодная жена?» — «Вот дура! — злилась Машка. — Тебе же сказали, шанс есть. Впрочем, даже если б и не было. Сколько семейных пар живет без детей. Усыновить можно». Я только головой мотала, и в конце концов она оставила меня в покое.

Время шло. Я окончила с красным дипломом институт, устроилась на работу в налоговую. Родители, вернувшись из Венгрии, перебрались в Москву. Звали меня к себе, но я неизменно отказывалась. У мамы была просто навязчивая идея поскорее выдать меня замуж и нянчить внуков. Каждый наш телефонный разговор заканчивался одинаково: «Иннуля, тут есть один молодой человек… Очень перспективный. Я так хотела бы вас познакомить. Может, возьмешь недельку за свой счет, приедешь, а?» Я неизменно отказывалась. О том я им так ничего и не рассказала. Дед тоже молчал, как партизан. А потом мама с папой погибли, и я осталась совсем одна. Последняя жена Деда меня невзлюбила, и я почти перестала у него бывать. Машка познакомилась со своим Ариком, и ей стало не до меня. Только с Ларисой я и общалась, да и то в основном на работе.

— Как этот мальчик на тебя пялился! — усмехнулась Лариса, когда за молодым человеком, пришедшим оформлять налоговый вычет, закрылась дверь. — Я думала, он шею вывихнет. Или глаз сломает. Сидит передо мной, а сам все в твою сторону косится. Дуня, примечай. Замдиректора банка. Или кто он там? Вице-президент? Сам черт ногу сломит, везде по-разному называют. Короче, второе лицо в государстве. Квартирку прикупил за триста штук. Холост, что характерно. И тридцатник всего.

— Ну и что?

— Как что?

— Мне что, побежать за ним? «Молодой человек, говорят, вы не женаты и на меня смотрели. Может, нам того-этого, чай, кофе, потанцуем?»

— Ну ты и дура! — фыркнула Лариса. — Он ведь еще раз придет. Он придет, а я выйду. А ты займешься… его бумагами. И им самим.

— Да я его и не рассмотрела.

— Зато я рассмотрела. Реальный мальчик. Жаль, что не на меня пялился. Уж я бы…

Я посмеялась и занялась своими делами. А потом понесла бумаги на подпись начальству и увидела его сидящим в коридоре. И сразу поняла, что он ждет меня.

Почему я согласилась встретиться с ним? Ну уж, разумеется, не потому, что он только что «прикупил квартирку за триста штук». Просто давно никто не смотрел на меня с таким восхищением и надеждой. Мы пошли в пивной бар и играли там в настольный футбол. Точно такой же, какой был когда-то у Деда, — я играла в него с папой. И все было хорошо. Пока мы не остановились на моем крыльце. Он, конечно, ждал, что я приглашу его к себе. Наверно, привык именно к такому завершению свиданий. А я не могла вот так — сразу…

Полночи я ревела в подушку. Потому что я — не такая, как все. Белая ворона. И из-за этого останусь одна. И потому что уже семь лет никак не могу забыть человека, которого любила.

Увидев на скамейке Дениса, я не поверила своим глазам. А потом меня затопила жалость. Жалость и нежность. Совершенно материнская нежность. Как будто за одну ночь я стала намного старше. И он — мой маленький, глупенький сыночек. Сыночек, которого на самом деле у меня никогда не будет…

А потом начались сомнения. Можно ли построить семью на жалости и снисхождении? Может быть, и можно. Только мне не хотелось этого делать. Я видела его инфантильность, поверхностное, слишком легкое и потребительское отношение — как к людям, так и к жизни в целом. Меня это раздражало, но я старалась не показывать виду. Его родители отнеслись ко мне сдержанно, если не сказать безразлично, а сестре я точно не понравилась. Да и Дед был от моего выбора не в восторге.

— Ты не поторопилась? — буркнул он, разглядывая мою родинку. — Какой-то он… Извини, конечно, но мне он напоминает годовалого сеттера. На вид взрослая собака, а мозги щенячьи. Поумнеет или нет — вопрос.

— Откуда вы знаете? — возмутилась я. — Вы же едва парой слов обменялись.

— А мне и не надо было с ним разговаривать, чтобы понять. Взгляд выдает. Ему, похоже, крупно везло по жизни. Все само шло в руки, и никакой ответственности. Да?

Я покраснела. Дед попал в точку. Об этом я и сама не раз задумывалась. Впрочем, было кое-что еще. Наверно, я поняла это только потому, что сама постоянно сравнивала его с Андреем. Так вот, он тоже меня все время мысленно с кем-то сравнивал. Может, даже и неосознанно. Я, конечно, могла бы спросить его — что в этом такого? Но… не могла. Потому что сама выдвинула жесткие условия: никаких разговоров о прошлом. Думала, так будет лучше. Оказалось, перехитрила самое себя.

Когда он собрался в Москву, я втайне обрадовалась. У меня появилось время все хорошенько обдумать. Да, мы подали заявление и начали готовиться к свадьбе, но еще не поздно было ее и отменить. Стыдно? Да. Но все же, наверно, лучше было перетерпеть эту неловкость, чем через месяц понять, что ошиблись, и через год развестись.

Но подумать не удалось. На следующий день после отъезда Дениса мне позвонила Марина.

Позвонила с вокзала и жалобно попросилась на постой. На пару дней. В общем, дайте попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде. Мы не виделись двенадцать лет. И у меня не было никакого желания видеть ее снова. Воспоминания от той поездки в Сочи остались самые неприятные. В конце концов наши отцы поссорились, да так, что вообще перестали общаться. Ни разу больше друг другу не позвонили, не написали. Удивительно, обычно близнецы — а наши с ней отцы были близнецами — жить друг без друга не могут, но папа и дядя Сергей почему-то с детства не слишком дружили. А Маринка страшно злилась, что мы с ней похожи как две капли воды. Ее настолько это бесило, что она даже из дома вместе со мной выходить не хотела.

Заявившись ко мне, Марина с первой минуты повела себя так, словно я ей что-то была должна. Главной ее претензией было: у тебя все хорошо, а у меня все плохо. Ее бестактность и бесцеремонность здорово действовали мне на нервы. Она расхаживала по квартире, хватала все подряд, расспрашивала, что сколько стоит, и время от времени поглядывала на меня, как революционный матрос на буржуазию. На следующий день она явилась домой за полночь, пьяная и в моем платье. Мне хотелось взять ее за шкирку и вытолкать вон. На свою беду я этого не сделала. Отложила разговор до утра, поскольку Марина явно была не в том состоянии, чтобы взывать к ее совести.

Однако утром, когда я уходила на работу, она еще спала. Вернувшись, я снова обнаружила пустую квартиру, а заодно отсутствие своей шубы, сапог и некоторой денежной суммы. Закипев, как самовар, я решила, что вот теперь все, теперь я погоню ее пинками до самой Антарктиды. Но, к моему великому удивлению, Марина пришла домой в девять часов, трезвая и в слезах. Попросила прощения, вернула деньги и обещала клятвенно, что больше — ни-ни!

«Инночка, миленькая, — рыдала она, — только не выгоняй меня, прошу тебя! Мне некуда идти. Валерка выгнал меня из дома, угрожал убить. Я боюсь в Сочи возвращаться. Я устроюсь на работу, сниму комнату. Пожалуйста!»

Я дрогнула. И разрешила ей остаться. Маринка переменилась, как по волшебству. Каждый день я возвращалась в вылизанную до блеска квартиру, пахнущую хоть и не особо вкусным, но все же ужином, после которого моя сестрица старательно мыла посуду. Она стала до невозможности милой и предупредительной. И еще более любопытной. Она расспрашивала меня обо всем — о моем детстве и о родителях, о школе, институте, друзьях и подругах, работе. О Денисе. Особенно о Денисе. «Зачем тебе это?» — удивлялась я. «Интересно, — вздыхала она. — У меня же ничего нет. Так хоть за тебя порадуюсь».

Впрочем, я сомневалась, что она за меня радуется. Иногда я ловила ее взгляды, явно не рассчитанные на то, что я их замечу. Ловила — и мне становилось не по себе, такая в ее глазах плескалась зависть и ненависть.

Через неделю я снова в кровь натерла родинку под грудью.

«С ума сошла! — сказала Марина. — Надо немедленно удалить. Одна моя родственница так вот себе рак нажила». «Онколог сказал, что нельзя», — возразила я. «Пошли ты его на фиг, этого онколога!»

Испугавшись, я поехала к Деду.

«М-да… — сказал он. — Все гораздо хуже, чем я думал. Пойдем!» «А как же онколог?» — вяло трепыхалась я. «Оставить в данном случае опаснее, чем удалить, — объяснил он, позвякивая какими-то железками. — Не бойся. Немного поболит, будешь марганцовкой черной прижигать. Останется маленький шрамик, никто и не увидит».

Марина ахала, охала, сочувствовала и, разумеется, расспросила во всех подробностях. А на следующее утро я увидела в раковине кристаллики марганцовки, потекшие фиолетовыми струйками.

«Извини, случайно рассыпала», — смутилась Марина. «Аккуратнее, а то ожог будет», — предупредила я. «Знаю», — фыркнула она.

В тот день я собиралась поехать в Гатчину, навестить знакомую, с которой не виделась уже много лет. Когда-то мы с ней вместе отдыхали на турбазе, подружились, часто болтали по телефону, но встречались очень редко. А тут она сама позвонила, попросила приехать. Я предупредила Марину, что переночую у Оксаны и вернусь только к обеду. Но в пятницу днем Оксана позвонила мне на работу и сказала, что срочно выезжает в командировку. Я побродила по магазинам, перекусила в кафе и подъехала к дому в начале десятого.

На вешалке висело черное мужское пальто. Сначала я подумала, что это Денис вернулся раньше времени, но пальто было явно не его. Ну вот, усмехнулась я, стоило мне сказать, что не приду ночевать, и сестричка тут же притащила кавалера. И где она его только подцепила? Пальтецо-то недешевое!

Я вошла в комнату и остолбенела.

Маринка сидела на коленях у того самого типа, который пытался познакомиться со мной, когда мы с Денисом заезжали в банк. На редкость противного, с липким, раздевающим взглядом и кривой усмешкой. Денис сказал, что его зовут Вадим, фамилию я не запомнила — какая-то странная. А еще сказал, что Вадим этот — редкая сволочь, так и норовит какую-нибудь гадость сделать.

«Привет, Инночка!» — сказал Вадим, развеивая мои сомнения — не ошиблась ли я.

Я молчала. Марина смотрела на меня, улыбаясь какой-то странной улыбкой, больше похожей на оскал. Она встала с его колен, прошла по комнате и оказалась у меня за спиной.

«Убирайтесь отсю…»

Договорить я не успела — удар обрушился сзади. Погружаясь в темноту, сквозь боль и шум в ушах я слышала их разговор:

«Что ты сделала, идиотка? Мы же договорились увезти ее за город!» — «А кто виноват, что она приперлась? Она не должна была видеть нас вместе!» — «Мне вообще не надо было сюда приходить. Ладно, сейчас завернем ее в ковер, отвезем в Юнтоловский заказник и утопим в болоте». — «Это далеко?» — «Прилично». — «Неужели поближе нельзя? Вот остановят нас с трупом…» — «Может, вообще во дворе бросим? Ты что, совсем дура?» — «А если ее все-таки найдут и опознают?» — «Не опознают».

Что-то взорвалось прямо у меня перед глазами, а потом боль стала багрово-черной и захлестнула меня с головой…

* * *

— А почему, собственно, я должен тебе верить?

Денис смотрел на Инну в упор.

— Можешь не верить, — пожал плечами Андрей. — Тебе же хуже.

— А ты вообще молчи! — взорвался Денис, даже не заметив, что они вдруг перешли на «ты». — Откуда мне знать, что все это не выдумка? Если И… Если моя жена погибла, теперь вы можете придумать, что угодно. Может, это ты как раз ее из окна вытолкнула, а теперь паришь мне мозги?

— Пойми, Денис, — мягко заговорил появившийся неизвестно откуда Печатников, — если сделать все, как положено, начнется такая карусель… Доказать, что это Инна, можно, но оформить все это дело официально будет очень сложно и муторно.

— Докажите сначала мне! Только учтите, всякие там факты биографии меня не убедят. Мало ли что Инна могла тебе рассказать. Или вот он.

— Марина все фотографии уничтожила — свои и своего отца. А одна осталась, она о ней не знала. На ней наши отцы и мы с ней — еще маленькие. Это фотография у папы была в рамке, а после той поездки в Сочи, он хотел ее убрать, но никак было не вытащить, и тогда поверх нее вставили мамину фотографию. Она в спальне стоит.

— Ерунда, — упрямо дернул плечом Денис. — Ты просто могла найти эту фотографию. Придумай что-нибудь еще.

Инна закусила губу.

— Ну хорошо, — вздохнула она. — В маленькой комнате под нижним ящиком стола лежит папка. Там фотографии, письма. Его, — кивок в сторону Андрея. — А еще… Моя карта обменная, из женской консультации. Ну, по беременности.

Денис замер с открытым ртом, Андрей свекольно покраснел.

— Все равно не верю! — Денис пришел в себя первым. — Ты и папку могла найти.

— Да в конце концов! — разозлилась Инна. — Станиславский нашелся. У меня положительный резус, а у нее отрицательный. Хочешь — можешь проверить. Вот Геннадий Петрович у меня кровь на анализ возьмет, а Андрей попросит своего знакомого мента сделать запрос в Сочи, в роддом. В обычной карточке из поликлиники группы и резуса может и не быть, а там точно есть. Марина в роддоме была — аборт делала.

Денис сел на кровать и обхватил голову руками.

— Я идиот! — простонал он. — Я с самого начала чувствовал, что тут что-то нечисто, но чтобы до такой степени… Индийское кино. Джимми, Джимми, Ачи, Ачи! Геннадий Петрович, скажите, вы бы на моем месте догадались? Вот приехали бы вы из командировки, и вдруг вам показалось бы, что жена у вас какая-то не такая. Как-то странно изменилась. И внешне, и привычки, и манеры. Вы подумали бы, что это не она, а другой человек?

— Нет, конечно! — фыркнул Печатников. — Что угодно подумал бы. Что она заболела, влюбилась, рехнулась — да, но чтобы ее подменили… Нет, и в голову бы не пришло. Это же жизнь, а не Голливуд.

— Вот вам и Голливуд. На то и расчет был. Никто и не догадался. С работы она на следующий день уволилась, со знакомыми не виделась. А я… Баран слепой! Нет, хватит, завтра же пойду очки закажу.

— Дело не в очках, — грустно улыбнулась Инна. — Не обижайся, но уж слишком ты на себе самом зациклен.

Денис нахмурился, но промолчал. Подумав, он повернулся к Печатникову:

— Что делать-то будем? У вас, похоже, уже план имеется?

— Слушай внимательно, парень. — Печатников оседлал стул лицом к спинке и покачивался на нем, пристально глядя на Дениса. — Стонать и ахать времени больше нет. Сейчас надо действовать быстро. Если повезет, то проскочим и обойдемся без больших проблем. Сейчас ты поедешь домой и оттуда позвонишь своему участковому милиционеру. Скажешь, что только что узнал: из окна твоей квартиры выпала родственница жены. А может, тебя даже в квартире кто-то ждать будет.

— Как это родственница? — не понял Денис.

— А вот так. Она упала головой вниз. Инна видела. Значит, лицо должно быть всмятку. Ты говоришь, что это двоюродная сестра Инны. Тебя отправляют… не знаю куда. Наверно, к следователю или к операм, неважно. Главное, что тебя отвезут в морг на опознание.

— А она точно… погибла?

— Точнее некуда, — мрачно ответила Инна. — Живым лицо тряпками не накрывают.

— Так вот. Ты, Денис, должен официально опознать труп. Заявишь, что это Марина Сергеевна Слободина, за которой ты ездил в Сочи. Девушка мыла окно и выпала. Несчастный случай.

— А… Инна?

— А Инна уже несколько дней находится в моей клинике. Я делаю ей… ну, скажем, блефаропластику — подтяжку век. А на самом деле постараюсь восстановить лицо. Ну хоть как-нибудь для начала, а там видно будет.

— Не получится, — покачал головой Денис. — Они вчера вдвоем по магазинам ездили. Олег их возил, наш водитель.

— Хорошо, тогда она легла в клинику вчера вечером. А Марина осталась одна, решила сделать приятный сюрприз — помыть окна. Но поскольку после травмы страдает головокружением…

— А как же вскрытие? Где следы старых травм? А беременность? Да и отпечатки пальцев…

— Не смеши! — Печатников качнулся на стуле так, что тот затрещал. — Какое вскрытие? Это же не криминальный труп. И не загадочная болезнь. Разве что ты сам будешь настаивать на вскрытии. А я думаю, ты вряд ли будешь настаивать.

— Беременности там никакой быть не может, — добавила Инна. — У нее бесплодие после аборта. Просто она тебя, наверно, в очередной раз развела.

— Еще как развела, — подтвердил Андрей и рассказал об услышанном через дверь телефонном разговоре.

— Понятно, — криво усмехнулся Денис. — Поняла, что я могу с крючка сорваться. Мне кто-то анонимку прислал, что знает о моей встрече с другой женщиной. Фотографии. Денег требовал за молчание. Я не дал. Тогда фотографии прислали Инне. То есть Марине. Она орала, орала, а когда поняла, что мне до одного места, заявила, что, видите ли, меня прощает. Я так думаю, что это она сама все и организовала. Следила за мной, а попутно решила еще и денежек срубить на булавки. Когда не получилось, решила, что я человек порядочный, беременную жену не брошу, вот и устроила спектакль. А я в очередной раз купился, как лох. Нет, что ни говорите, а актриса она, конечно, изрядная. И все-таки… Отпечатки пальцев все могут испортить.

— Да не будет никто никакие отпечатки снимать, — поморщился Андрей. — Ты боишься, что их сравнят с теми, которые у Инны брали в больнице? Кому охота возиться? Опознали, закопали, дело списали в архив. Все! Я тут недавно такой материал читал, как раз на эту тему. Сколько таких случаев каждый год. Вот точно так же опознали, зарыли, а потом выясняется, что похороненный гражданин жив-здоров. Кого там под его фамилией в гроб положили — неизвестно. А у него проблем — полные штаны. Поди докажи, что жив, если свидетельство о смерти — вот оно. На самый худой-расхудой конец Кречетов поможет.

* * *

— Ну, как все прошло? — глядя в монитор, спросила Вера.

— Нормально, — буркнул Денис. — Приехал ее муж из Сочи. Андрей, оказывается, с ним знаком, был у него как-то. Вот он ему все и рассказал. Неплохой, кстати, мужик оказался этот Андрюша, не зря Инка в него влюблена была. Поехали мы с мужем Марининым вместе в морг, он подтвердил, что да, это его бывшая жена. Про шрам я ему по дороге рассказал. Очень убедительно получилось. Так что все, дело уголовное возбуждать не стали, похороны послезавтра.

— Вам ее еще и хоронить?

— Придется, — поморщился Денис. — Куда деваться-то? Все будет очень и очень скромно.

— Как Инна?

— Пока еще трудно что-то говорить. Печатников сказал, что в точности лицо, конечно, восстановить не сможет, слишком травмы серьезные. Придется ей всю жизнь носить длинную челку и тональный крем накладывать в палец толщиной. Кстати, сейчас она еще страшнее, чем была. Впрочем, Андрею на это наплевать, он от нее не отходит. Да, а ты что надумала?

— Я? — Вера развернула кресло и задумчиво посмотрела на Дениса. — Пожалуй, я задержусь на недельку-другую. У меня еще за тот год отпуск не отгулян. Начальство, конечно, не в восторге, но разрешило, куда оно денется.

— Здорово! Слушай, а давай после похорон поедем куда-нибудь на пару дней?

— Не торопись, — загадочно улыбнулась Вера. — У меня тут идейка одна родилась.

— Мадам, вы меня пугаете.

— Не боись, парень! Скажи мне вот что, Умываке нашему так все и сойдет с рук?

— А что ты предлагаешь? Если его не трогать, все плавно сойдет на нет. По банку не в наших интересах рыпаться, ты прекрасно это знаешь. У Павла в квартире, надо думать, был не он лично. Много у нас раскрывают заказных убийств? А с Инной… Тут так все завязано, что малейший неосторожный шажок — и подставим ее. Андрей старлею тому все-таки рассказал, в чем дело, и тот согласился, что высовываться не стоит.

— Ага, — кивнула Вера. — Значит, законными методами тут ничего не сделаешь. И все-таки мне очень хочется умыть Умываку. Но без твоей помощи я не справлюсь. Скажи, на сколько он вас с отцом нагрел на акциях?

— Ну… — задумался Денис. — Если грубо, то на лимон-полтора.

— Терпимо. Только стоить это все будет недешево. И побегать придется. Готов?

— На что?

— Ну и тупой же ты! — рассердилась Вера. — Во-первых, вернуть бабки, во-вторых, утопить Вадика.

— Ну… — задумался Денис. — А что для этого надо?

— Все я тебе, конечно, не скажу, но… В идеале такое дело готовится несколько месяцев, а мы, думаю, и за неделю управимся. Только нужен номерной счет за границей. Желательно в офшоре. И еще желательно, чтобы на нем было не слишком много денег, потому что если что-то пойдет не так, счет заморозят. Возможно, навсегда.

— Есть такой счет. Там долларов двести лежит.

— Отлично. Так… — Вера задумалась на какое-то время. — Я сейчас набросаю списочек, что нам надо будет сделать и сколько это будет стоить. Думаю, тысяч в тридцать уложимся.

— Тридцать тысяч долларов?! — вытаращил глаза Денис.

— А ты как думал? Скажи спасибо, что не евро. Да и потерять можно, если не повезет. Затратное дело, между прочим. В одиночку не делается. А людям надо платить.

* * *

Вера без конца с кем-то созванивалась, носилась по городу, договаривалась. Она похудела, глаза ее лихорадочно блестели. Денис, похоже, несколько действовал ей на нервы, потому что она без конца на него покрикивала. Ничего удивительного — он же ничего не понимал и задавал дилетантские вопросы. За неделю они, конечно, не управились, но через десять дней все было готово.

По неизвестно где добытому поддельному паспорту Вера сняла однокомнатную квартиру на Ржевке, куда Денис привез компьютер, небольшой генератор на случай внезапного отключения электричества и еще какую-то неизвестную ему аппаратуру.

— Ну что, готов? — Вера посмотрела на часы. — Без пяти минут пора.

— А тебе не страшно?

Вера презрительно фыркнула.

— В первый раз было страшно. И потом, когда в прокуратуру таскали. А сейчас… Чего бояться-то? Свое забрать и гада наказать.

— А если взлом все-таки обнаружат?

— В нашем банке? Маловероятно. Пыльников ведь ушел? Ушел. Да и он скорее всего промухал бы.

— Ну а все-таки? — настаивал Денис.

— Хватит кудахтать. Пора.

Вера забарабанила пальцами по клавиатуре. Денис стоял у нее за спиной и смотрел, вытаращив глаза, на экран монитора, где бежали колонками какие-то цифры.

Время тянулось бесконечно. При каждом шорохе Денис вздрагивал, готовый схватить куртку и бежать сломя голову. Как противно все-таки быть трусом, думал он, нервно обкусываю кожу вокруг ногтей.

— Ну вот! — Вера откинулась на спинку стула и перевела дыхание. — Я свое дело сделала. Не буду рассказывать технические подробности, но денежки ваши тихонечко утекли за границу. И найти их уже невозможно. А через какое-то время ты сможешь их отмыть. Ну, это уже другой вопрос, профессор. Конечно, схема устарелая, так в принципе давно не делают, но в данном случае это именно то, что доктор прописал. По-другому за десять дней банк не грохнуть. У меня здесь нет болванок ключей. И потом надо подключаться к какой-нибудь высокоскоростной линии, а на них обычно стоит зверская аппаратура слежения. Малейший скачок нагрузки — значит, кто-то влез. Так что лучше по старинке. Кстати, не так давно московские коллеги по заказу одной коммерческой структуры таким же способом взломали некий австрийский банк и заблокировали его сеть на сутки.

Денис посмотрел на Верино сияющее лицо и подумал, что для нее компьютеры всегда будут на первом месте, даже и не стоит пытаться составить им конкуренцию. Впрочем, наверно, это и неплохо. Инна была права, для него на первом месте всегда был он сам. Разве нужна ему такая всепоглощающая женская любовь, на которую он не сможет ответить тем же?

— Да, — спохватился он. — Ты же говорила, что мы не только деньги вернем, но и Вадика утопим.

— А то! — беззаботно рассмеялась Вера. — Думаешь, это дело останется без последствий? Разложить банк на полтора лимона — не шутка.

— Но Вадик…

— Разумеется, Вадик. А кто же, я, что ли? Начнут разматывать ниточку и выйдут на него.

— Ты хочешь сказать, что…

— Именно, — хитро улыбнулась Вера, наматывая на палец прядь волос. — Ему придется здорово попотеть, чтобы доказать, что он ни при чем. Только вряд ли получится. Фактически взлом сети шел через его рабочий компьютер.

— Но как тебе это удалось?

— Дениска, ты даже не чайник, — презрительно сморщилась Вера. — Ты ламер и лузер, что означает крайнюю степень чайниковости. А ламер…

— Знаю. Ламер маст дай.

Засмеявшись, он обнял Веру и спрятал лицо в ее волосах.

* * *

Рождественский сочельник. Жаль, не видно первой звезды — пушистыми хлопьями падает снег. Ничего, так тоже здорово. Очень красиво.

Вчера Кира прислала нам с оказией посылку к празднику. Душистые абхазские мандарины, зеленые «огурчики» фейхоа, шоколадная хурма-королек. А еще — та самая икона-складень, которую мне подарила баба Глаша. Я и представить себе не могла, как обрадуюсь ей.

— Давай на полку поставим, — предложил Андрей.

Но я не согласилась. Поставила на тумбочку рядом со своей кроватью. И решила, что теперь буду каждый день молиться на ночь. Ну хоть как-нибудь, хоть понемногу.

А сегодня утром я пошла делать УЗИ. И не потому что на что-то надеялась, а чтобы сразу отсечь эти надежды.

— Ага, вот оно, яичко, — удовлетворенно кивнула пожилая врачиха, повозив по моему животу холодной железякой. — Славненько прицепилось. Значит, пишем шесть недель.

Взглянув на мое вытянувшееся лицо, она перестала улыбаться и вздохнула:

— На аборт?

— Н-нет, — выдавила я. — Но… откуда?

Врачиха снова заулыбалась.

— Вы знаете, — зашептала она, — я, конечно, точно утверждать не могу, но мне говорили, что для этого дела обычно нужен мужчина.

Я фыркнула.

— Имеется мужчинка? — деловито поинтересовалась врачиха. — С прибором? Ну вот, значит, оттуда.

— Просто у меня после выкидыша было воспаление и спайки. Мне сказали, что детей никогда не будет.

Выпятив недоверчиво губу, врачиха снова повозила по моему животу трубкой.

— Ерунда какая, — проворчала она, глядя на экран. — Какие еще спайки? Ничего нет. Все чистенькое и здоровенькое. Красивая девочка, здоровое пузико.

Я усмехнулась. Видела бы она меня еще полгода назад, до того, как Дед после пяти операций сделал меня похожей на прежнюю Инну. Только похожей — не прежней. Мой тональный крем стоит целое состояние, а прическу я теперь вряд ли когда-нибудь смогу поменять. К счастью, у меня не так много знакомых, которые удивлялись бы моему резко подурневшему лицу и возмущались неудачной операцией. Дед сказал: «Вали на меня, как на мертвого. У меня слишком хорошая репутация, чтобы эта «неудача» ей повредила». Наверно, врачиха просто подслеповата. Или из тех, кто даже самой страшной уродине говорит: «Ты моя красавица».

— Весной у меня были сильные боли. И на УЗИ нашли спайки.

— Бывает, — врачиха пожала плечами. — Редко, но бывает. Рассосались. Может, поэтому и боли были.

Словно в тумане я увидела Младенца, с нежностью прильнувшего к Материнской щеке, и Его крохотную трогательную пяточку, к которой прикоснулась губами, вспомнила резкую боль, вспыхнувшую в животе…

Снег шел все гуще, за сплошной белой пеленой не видно было даже соседнего дома. Я положила руку на живот. Время летит быстро. Пройдет несколько лет. Снова наступит Рождественский сочельник, вот так же будет идти снег. И мой сыночек попросит рассказать ему на ночь сказку. Поскольку все сказки уже будут рассказаны по сто раз, я начну что-то придумывать:

— Жил да был Финист Ясный…

— Перец! — перебьет меня мой продвинутый ребенок. — Надоело. Расскажи другую!

И тогда я, может быть, расскажу ему сказку о принцессе и двух принцах. И о злой колдунье, которая заколдовала принцессу и сама превратилась в нее, а потом вышла замуж за одного из принцев. И о том, как второй принц спас меня… то есть принцессу от смерти.

А может, и не расскажу. Какая же это сказка?

Мороз-Воевода

(Рассказ)

Он посмотрел на часы. До полуночи оставалось всего двадцать минут. Юля давно должна была вернуться. Что-то случилось? Или у нее изменились намерения? Сидит у себя в номере и думает… о своем бывшем. А может, просто посмеялась над ним и пошла с соседкой на новогодний вечер. А он торчит тут как идиот перед бутылкой шампанского, уши развесил, слюни распустил.

Или все-таки пойти поискать ее?

Кирилл еще раз обозвал себя идиотом, подумал, что все-таки сорока его обманула, и вышел в коридор.

Свет притушен, никого. Он дошел до Юлиного номера, постучал. За дверью было тихо. Нажал на ручку — закрыто. Значит, правда, на дискотеку ушла. И зачем только было ему голову морочить?

Он вернулся к себе, оделся, взял со стола бутылку и пошел к лестнице. Сейчас только заглянет в бар, убедится, что Юля там, и пойдет в лес. Сядет на поляне на пень, дождется двенадцати, откроет шампанское, напьется и будет бродить по лесу в темноте, пока не замерзнет. Совсем. Мороз, блин, воевода! Да кому ты нужен, придурок! Жена ушла, Снегурочка тоже… бросила. Ну и фиг с ними.

Он спустился на один пролет и увидел на площадке лежащую женщину. Знакомая серебристо-серая дубленка, видимо, наброшенная на плечи, прикрывала голову. Вниз по ступенькам стекал тонкий ручеек крови…

— …Ну, вот ваш номер. — Горничная открыла дверь и посторонилась, пропуская Кирилла вперед. — Дверь балконная не заклеена, так что, может, дуть немного будет. Зато выйти сможете, видом полюбоваться. Вид у нас здесь красивый.

За окном темнел хвойный лес, но спорить Кирилл не стал — какая разница.

— Телевизор, холодильник — все работает. Телефон местный, списочек номеров на тумбочке. Городской телефон в холле, по нему можно и в другой город позвонить. Белье застелено, меняем два раза в неделю. Если что понадобится — звоните.

Пока Кирилл думал, стоит ли дать ей чаевые, горничная выскользнула из номера, прикрыв за собой дверь.

Поставив сумку на ковер, он сел на кровать и огляделся. Светлый платяной шкаф, синее кресло-качалка. На тумбочке маленький телевизор с комнатной антенной, в углу холодильник. Вот и вся обстановка. Плотные сине-зеленые шторы на окнах — от них в номере как-то мрачно и не слишком уютно. Впрочем, не только от штор. Еще не было четырех часов, а за окном уже смеркалось. Конец декабря — самые короткие дни года. Послезавтра — Спиридон-солнцеворот. Солнце на лето — зима на мороз.

Вот так… Замрет солнце, словно в раздумье, на сутки, а потом покатится к лету. Будет с каждым днем все дольше и дольше на небе красоваться. А все вокруг — радоваться. И расцветать потихоньку. Только вот ему, Кириллу, радоваться нечему. Солнце — пусть себе на лето разгорается. А ему лучше замереть в этом шатком равновесии. Лишь бы хуже не было. Так, как все эти полгода.

Странно, но у него даже предчувствий никаких не было. Все хорошо, все как всегда. Когда воздух есть, его не замечаешь. Дышишь себе и не задумываешься о нем. Разве что поворчишь иногда: какой-то он, воздух этот, не такой, озону бы грозового, свежести морской или там ароматов восточных. А исчез — и задохнулся. В тот самый момент, когда Маша пришла с работы, накрыла стол к ужину, села и сказала, что подала заявление на развод.

Он сначала подумал, что ослышался. Потом спросил глупо: «Почему?»

«Потому что не могу так больше».

«Как — так?»

«А вот так — никак».

Они прожили вместе четырнадцать лет. Особо страстной любви вроде и не было никогда. Встретились, понравились друг другу, поженились. Детей так и не завели. Сначала пытались лечиться, потом рукой махнули — нет, ну и не надо. И жили в общем-то каждый своей жизнью — спокойно и удобно. Сидели перед телевизором, ходили в гости, ездили отдыхать. И с интимом, кажется, все в порядке было. На женщин красивых Кирилл посматривал с интересом, но даже в мыслях ничего эдакого не допускал — считал супружескую неверность делом грязным и крайне непорядочным, так уж воспитали.

И вдруг — гром среди ясного неба. Ему и в голову не приходило, что Маша может быть чем-то недовольна. Всегда спокойная, улыбающаяся… Обычно она ему уступала. Но только не в этот раз. Как ни уговаривал, ни упрашивал — все равно собрала вещи и ушла. Не к кому-то другому — к родителям.

И жизнь кончилась. Ну, если и не кончилась, то остановилась. И так не слишком яркая и богатая событиями, она стала совершенно тупой и никчемной. Звонок будильника — и одна мысль: как прожить этот день, унылый и бесконечный, что бросить в темную, сосущую пустоту, прочно обосновавшуюся в душе. Иногда подступало отчаяние, острое, как битое стекло, и тогда хотелось умереть. Заснуть и не проснуться. Впрочем, засыпалось тоже с трудом — под кроватью прочно обосновалась бессонница, похожая на лисицу с мелкими зубами.

Наверно, он тосковал даже не по Маше, а по прежней жизни, которая никогда не вернется. По тихой, уютной жизни, похожей на разношенные домашние тапочки. Друзья говорили: хватит уже дурью маяться, найди себе нормальную женщину. Ты сейчас самый ценный кадр — тридцать пять лет, без жилищных и материальных проблем, даже алименты платить не надо. Посмотри в зеркало, красавец какой: высокий, стройный. Глаза синие, брюнет с благородной проседью. Он пытался искать — не получалось. Да и не хотелось. Хотелось покоя и тишины, а были только боль и смятение.

А потом вдруг пришла желанная тишина. Было ни хорошо и ни плохо — тихо. И он боялся спугнуть эту тишину. Взял отпуск и перед самым Новым годом уехал на Валдай. В крохотный пансионат на берегу петлистой речушки. Посреди дикого леса. Знакомый ездил, сказал, что помереть со скуки можно. То, что нужно.

Тишина внутри, тишина снаружи — он лечился ею. Видеть никого не хотелось. Завтрак, обед, ужин — вот и все общение. Необременительное. Столик на троих, соседи — старички-супруги. «Доброе утро — разрешите — передайте, пожалуйста — всего хорошего — спокойной ночи».

В первую же ночь выпал снег, которого уже и не ждали. Он падал медленно и мягко, огромными пушистыми хлопьями, к утру мрачный еловый лес за окном стал парадно-белым. Потом ударил мороз. Не просто какой-то там жалкий морозец, а самый настоящий морозище. Поверх снега лег похожий на крупную соль иней. Уставшее за год ленивое солнце подслеповато щурилось.

Кирилл плохо ходил на лыжах, а санки и прочую ерунду для катания с гор и вовсе презирал, считая детской забавой. Ему нравилось просто гулять по лесу. Вокруг главного корпуса был устроен терренкур, несколько дорожек уходили далеко в чащу, вот по ним он и бродил два раза в день. Это был настоящий ритуал.

Позавтракав, он натягивал куртку-аляску, теплые сапоги, меховую шапку и медленно шел среди заснеженных елей, наслаждаясь терпким морозным воздухом — и одиночеством. Изредка попадался кто-то навстречу, кивал ему, и Кирилл кивал в ответ — как милостивый хозяин здешних мест. «Мороз-Воевода дозором обходит владенья свои», — вспоминал он. Ему на самом деле нравилась эта игра — представлять себя властелином здешних лесов, снега, солнца.

После обеда он снова отправлялся в лес и бродил, пока снег не начинал маслянисто розоветь. Возвращался в сумерках, отогревался в качалке под теплым пледом, пил кофе. После ужина смотрел телевизор, читал и ложился спать. Сон приходил сразу же — глубокий и спокойный. В пансионате по вечерам показывали кино, устраивались танцы, был бар, бильярд, но его это не интересовало.

На пятый день своего затворничества Кирилл встретил на прогулке девушку, которую прежде не видел, — наверно, только что приехала. Она шла навстречу, засунув руки в карманы серебристо-серой короткой дубленки с капюшоном. Щеки на морозе раскраснелись, снег скрипел под белыми сапожками. Он кивнул ей — здесь так было принято, все раскланивались со всеми, как на водах в позапрошлом веке. Она улыбнулась — радостно, словно хорошему знакомому, и он не смог не улыбнуться в ответ. «Надо же, какая Снегурочка!»

Потом Кирилл встречал ее в столовой, в лесу, и они обменивались улыбками. Девушка, как и он, гуляла всегда одна, и почему-то ему показалось, что она тоже играет в эту немного смешную и немного стыдную — никому ведь не расскажешь, не поймут! — игру. В Мороза-Воеводу. С этого момента он словно начал играть вместе с ней. И в улыбку приветственную вкладывал вот что: в лесу нашем все в порядке, ели заснежены, сугробы никем не потревожены, только солнце, ветер и мы с тобой. Снегурочка — так он звал ее про себя — улыбалась, забавно морща нос и щурясь от снежного блеска, и ему хотелось думать, что она отвечает ему: да, все у нас в лесу отлично.

Утром в канун Нового года Кирилл проснулся и загрустил было. Вспомнилась Маша, елка, красиво упакованные подарки; вернулась много раз пережеванная мысль о том, что всего этого больше не будет. И вдруг кто-то постучался в балконную дверь снаружи.

«Снегурочка!» — мелькнула шальная мысль.

Уцепившись когтями за карниз, в окно заглядывала большая нарядная сорока. Она наклонила голову и смотрела на Кирилла задорно поблескивающим глазом.

Он вскочил с постели, раскрошил в руке оставшуюся с вечера булочку, осторожно подошел к балконной двери. «Только не улетай, пожалуйста!» Сорока уселась на ближайшем дереве и с интересом наблюдала за ним. Высыпав крошки, Кирилл вернулся в комнату. Сорока, подумав, слетела на балкон, поклевала, весело стрекотнула и скрылась в лесу.

Счастье, невыносимо яркое, как солнечный зимний день, накрыло его с головой. «Разве так бывает? — блаженно улыбаясь, спросил он то ли улетевшую сороку, то ли… Снегурочку? И добавил: — Сегодня я обязательно с ней познакомлюсь».

Но на завтраке Снегурочка не появилась, и Кирилл забеспокоился.

А вдруг она уехала? Завтра же Новый год. Побыла немного, отдохнула и уехала домой. Праздновать с семьей. Или с любимым человеком.

Впервые за неделю солнце спряталось за низкие тучи. Подул теплый ветер. Снег присыпало мелким лесным мусором. Больше не хотелось играть, и чаша весов качнулись в хорошо знакомую сторону темной тоски. Сорока, предчувствие счастья… Все обман.

Влажный снег сочно, как антоновское яблоко, хрустнул под чьей-то ногой. Кирилл поднял глаза.

— А знаете… — сказали они одновременно и засмеялись.

— Я подумала, что вы уехали, — сказала Снегурочка. — Пришла на завтрак, а вас нет.

— А я подумал, что вы уехали. Хотя… Все правильно, я на завтрак опоздал. С сорокой беседовал. Ко мне сорока на балкон прилетела, я ее крошками кормил.

— Правда? — удивилась Снегурочка. — К нам она тоже сегодня прилетала. Уселась на перила и стрекотала. Я почему-то подумала, что сегодня что-то хорошее должно произойти.

«И произошло!» — подумал Кирилл.

Снегурочку, как выяснилось, звали Юлей. Была она почти на десять лет младше Кирилла, а в пансионат приехала, как выразилась, «зализывать раны». «И вы тоже?» — удивился Кирилл.

Они гуляли, пока не замерзли, а после обеда, изменив традиции, долго сидели в баре за чашкой кофе. Новый год решили встречать вдвоем, в номере у Кирилла. Юля жила в двухместном с довольно неприятной соседкой.

— Я специально купила путевку в двухместный, чтобы не оставаться одной. Думала, веселее будет, а получилось… — вздохнула она.

Кириллу казалось, что он знал эту девушку всегда. «Банально, — он пытался охолодить себя сам. — Если женщина нравится, всегда кажется, что знал ее всю жизнь».

Договорились встретиться в одиннадцать. Но Кирилл уже в десять накрыл на стол и ходил по номеру, не в силах усидеть на месте. Как ребенок в ожидании Деда Мороза. Предвкушение перемен покалывало иголочками, как шампанское. Он ничего не загадывал, но почему-то был уверен: все сложится замечательно. Юля не рассказала ему, какие именно раны приехала зализывать на Валдай, но он понял так, что в данный момент у нее никого нет. Они друг другу понравились. Как там пелось в старой песне: «Новая встреча — лучшее средство от одиночества»?

Юля пришла сказочно красивая, в нарядном голубом платье. Светлые вьющиеся волосы, голубые глаза — и правда, Снегурочка. Принесла еловую ветку с маленьким стеклянным шариком.

— Утащила с елки в холле, — озорно усмехнувшись, призналась она и вдруг закусила губу. — Кирилл, я совсем забыла. Я сейчас быстренько сбегаю к себе и вернусь. У меня там… В общем, что-то вкусное. Пригодится к столу.

Юля сорвалась с места и выскользнула в коридор. Словно и не было…

Сжав зубы так, что в висках противно хрустнуло, Кирилл спустился на несколько ступенек, приподнял дубленку, пощупал пульс на шее…

Лежащая на площадке женщина была полнее Юли, вместо голубого платья на ней была длинная синяя юбка с белой блузкой. Кровь текла из-под коротких рыжеватых волос. В общем, не Юля, а ее соседка.

Невольный вздох облегчения — и сразу же мороз по коже: а где же тогда Юля? Почему на соседке Юлина дубленка? Что произошло? Упала? Столкнули? Кровь еще даже не начала запекаться, значит, все произошло совсем недавно. Его номер почти рядом с лестницей, но ни криков, ни шума он не слышал. Правда, телевизор работал, но совсем тихо.

Прикрыв женщину дубленкой, Кирилл поднялся обратно на свой этаж и спустился вниз на лифте. В холле развязно подмигивала разноцветными лампочками елка, из бара доносилась музыка. Он подошел к дежурной, уныло сидящей за стойкой ресепшена, и без лишних реверансов сообщил о мертвой женщине на лестнице. Реакция почтенной дамы с лакированной башней на голове его, мягко сказать, поразила. Невозмутимо, словно трупы в пансионате были самым обыденным делом, она отчеканила:

— Молодой человек, давайте не будем портить людям праздник. Подумав, добавила: — Давайте подождем пятнадцать минут до Нового года, а там уже будем думать, что делать.

Но подождать не удалось. С лестницы раздался дикий визг, и какая-то женщина, щедро обмотанная елочной мишурой, вывалилась в холл:

— Там, там… Убили!!!

Из бара, забыв про шампанское в бокалах и президента в телевизоре, валом повалил народ. Еще бы, Новый год — он каждый год бывает, а убийство — дело такое, нечастое. Началась суета, шум, беготня. Кирилл заглянул в бар — никого. Куда же делась Юля? Он забеспокоился не на шутку.

Милицию попытались вызвать, но, как выяснилось, раньше утра ее можно было не ждать. Зато появился крепенький лысоватый парень не слишком интеллектуального вида — видимо, местный секьюрити.

— Кто нашел? — сурово вопросил он.

— Вот он! — Палец дежурной торжествующе нацелился в Кирилла, который почувствовал себя Хомой Брутом перед Вием.

— А еще, а еще, — зачастила похожая на злобную моську старушонка, — он хороводился с девкой, которая ходила в этой дубленке, я точно помню. Она с этой, с убитой, в одном номере живет.

— И где девка? — заинтересовался секьюрити.

— Не знаю, — буркнул Кирилл. — Нет ее нигде. В номере нет, в баре тоже нет.

Вокруг него как-то сразу образовалась полоса отчуждения. Секьюрити почесал залысины и принял решение:

— Пожалуй, придется мне вас запереть на всякий случай. Пока милиция не приедет.

— С какой такой стати? — возмутился Кирилл. — Не имеете права.

— Да??? — глумливо изумился секьюрити.

Среди уже начавших праздновать мужчин моментально нашлись добровольные помощники, и через несколько минут Кирилл, изрядно помятый, сидел под замком в какой-то скверно пахнущей каморке на первом этаже. Орать и возмущаться было бесполезно, оставалось ждать милицию, но для порядка он все же постучал в дверь и подергал решетку на окне.

Вот это влип! А что, и разбираться не станут. Повесят на него убийство, поди доказывай, что не верблюд. Конечно, он не врач, да и женщину погибшую видел только мельком, но даже если она сломала шею или разбила голову, самостоятельно упав с лестницы, кто мешает заявить, что ей помогли упасть? Кто помог? Как кто — вот он, Кирилл Воеводин, сидит в чулане, пойман и обезврежен.

А Юля? Куда она все-таки запропастилась? А что, если?.. Если это ее рук дело? Ну, мало ли что между двумя женщинами произойти могло? Увидела, например, что соседка ее шубку решила на время позаимствовать. Ссора, случайный толчок… Лестница — дело такое, особенно когда ты на высоких каблуках. Испугалась и убежала. Куда только? На мороз раздетая?

Вот скажи, Кир, почему тебе вечно всякие гадости в голову лезут, а? Почему твой племянник четырехлетний, увидев на заборе букву «X», спрашивает: «Это значит Христос воскресе?», а ты сразу совсем другое думаешь? Странный вопрос, потому что у взрослого дяди голова всяким дерьмом набита так, что из ушей прет.

Кто-то тихонько поскребся в окно. Или послышалось? Нет, снова шорох. Он подошел, присмотрелся. Ничего не видно, свет мешает. Выключил, снова вернулся. Какая-то темная фигура, лица не разобрать. Юля? Нет, мужчина вроде. Рукой махнул, кажется, палец ко рту поднес: мол, тихо. Кирилл пожал плечами — и дальше что?

Фигура за окном исчезла. Прошло несколько минут, и он услышал осторожные шаги в коридоре. Замок щелкнул, дверь приоткрылась.

— Выходи! — прошептал невидимый спаситель. — Только тихо. И быстро.

Не успел Кирилл задуматься — а стоит ли бежать из-под замка, не будет ли потом хуже, как уже оказался в коридоре. Невысокая темная фигура манила его в сторону подвальной лестницы. Прижимаясь к стене, ступая на цыпочки, он направился к едва различимому силуэту. «Как в тупом боевике», — промелькнула мысль.

Когда Кирилл оказался на грязной подвальной лестнице, человек в черной куртке стоял внизу, у обитой металлом двери, и снова манил его. Это уже напоминало не боевик, а какой-то мистический триллер. Что он в подвале-то забыл?

— Не бойтесь, — тихо сказал спаситель. — Спускайтесь. Она здесь.

— Юля?

— Да.

— А что она тут делает?

— Сейчас все узнаете.

«Вот так вот лохов и разводят», — с тоской подумал Кирилл. И медленно начал спускаться. Потому что когда кругом театр абсурда, приходится действовать по наиболее логичной схеме. Даже если ничем хорошим это не кончится.

Продолжая наращивать саспенс, человек в черном ждал его за дверью в конце низенького коридорчика, по стене которого тянулись толстые потные трубы. Здесь было достаточно светло, и Кирилл смог наконец разглядеть его. Невысокий, смуглый, темноволосый, с восточным разрезом глаз. Лицо жесткое, словно армированное.

Наконец Кирилл очутился перед дверью с грозной надписью «Бойлерная. Не входить!». Его провожатый толкнул дверь, и они шагнули внутрь.

В крохотной комнатке стоял большой паровой котел, что-то тихонько шипело. Трубы, краны, циферблаты. Вспомнилось зачитанное некогда до дыр «Сияние» Стивена Кинга.

Юля лежала на полу рядом с котлом. Рот заклеен скотчем, руки и ноги плотно замотаны. Платье порвано, волосы растрепаны, на скуле багровая ссадина. Увидев Кирилла, она замычала, замотала головой. Кирилл бросился было к ней, но дуло пистолета остановило его рывок.

— Спокойно, — ласково сказал человек в черном. — Учти, здесь очень хорошая звукоизоляция. Можно взорвать фугас — никто не догадается.

— Это ты убил Юлину соседку?

— Делов-то, — усмехнулся человек в черном. — Она пыталась возражать против моей беседы с дамой. Оказалась, как говорится, не в том месте и не в то время. Каблуки, длинная юбка… Хватило маленькой подсечки. Даже рук пачкать не пришлось.

— Кто ты вообще такой? — Кирилл пытался хорохориться, но получалось плохо. Это перед телевизором хорошо воображать: да я бы на месте этого идиота…

— Слушай внимательно, гнида! — человек в черном приблизил лицо, а заодно и пистолет к самому лицу Кирилла. — Эта женщина — моя. А если не моя — значит, ничья. Понял? Я ее долго искал, когда она удрала. Как видишь, нашел. Я последний раз тебя спрашиваю. — Он повернулся к Юле и резким движением сорвал скотч с ее рта. — У тебя еще есть шанс вернуться и все исправить. Да или нет?

— Нет. Лучше сдохнуть.

— Желание дамы — закон. Смотрите сюда. Вот это — автоматический контроль давления в котле. Я его отключаю. А этот проводочек — сигнализация. Если автоматика не срабатывает, а давление поднимается до критического, у смотрителя звенит звоночек. Только сегодня он не прозвенит. Примерно через пять часов котел разнесет к ядрене матери. И вас заодно. Я уже буду далеко. А у вас еще останется время поболтать. Напоследок.

— Скотина тупая, — с ненавистью сказала Юля. — Ты даже убить не можешь нормально. Все из фильмов да из книг.

«Не зря я Кинга вспомнил, — подумал Кирилл. — Там тоже котел взорвался в конце концов».

Человек в черном подошел к Юле и наотмашь ударил ее по лицу. Она вскрикнула, из губы потекла кровь. Кирилл дернулся вперед, но получил мощный удар под дых, отлетел, ударился головой о стену и потерял сознание. А когда очнулся, его рот был заклеен, а ноги и руки за спиной были туго стянуты скотчем, как у Юли.

— Просто пристрелить вас — это слишком скучно. Всего хорошего!

Дверь захлопнулась.

Кирилл посмотрел на Юлю — она снова лежала с залепленным ртом. Он огляделся, но не увидел в комнате ничего острого, обо что можно было бы перетереть скотч. Руки начали неметь.

Он попытался вытолкнуть через плотно сжатые под скотчем губы тонкую струйку слюны. С трудом оттянул нижнюю челюсть вниз и начал протискивать сквозь зубы язык. От напряжения в ушах зазвенело, показалось, что вот-вот что-то лопнет внутри.

И все-таки ему удалось облизать губы. Он начал свирепо гримасничать, стараясь, чтобы скотч с внутренней стороны подмок и начал отклеиваться. На это ушло минут двадцать, не меньше. Содрав нашлепку о плечо, Кирилл подполз к Юле и наклонился над ней, пытаясь зубами подцепить уголок скотча на ее губах. Мельком подумал, что это напоминает какой-то совершенно невероятный поцелуй, но сейчас ему было не до эротических мыслей. Наконец он сорвал скотч. Юля заплакала.

— Кирилл, прости! Все из-за меня. Мне надо было тебе сказать, а я испугалась. Понимаешь, мы с ним два года прожили вместе. Сначала все хорошо было, а потом… Я не знаю точно, но, кажется, он начал какие-то наркотики принимать и совсем бешеный стал. Я хотела уйти — он меня избил и запер. А я все равно удрала. Сначала у подруги жила, потом она мне этот пансионат предложила: дешево, тихо и далеко. И она же, наверно, меня Артему и сдала. Иначе откуда он узнал, что я здесь? Я когда елку в вазу ставила, зачем-то на балкон посмотрела и вдруг увидела, что он там… Стоит и на нас смотрит. Сначала подумала, мерещится. А он мне рукой машет — чтобы я на улицу вышла.

— И ты побежала, — не удержался Кирилл.

— Я за тебя испугалась. Он же совершенно… в голову убитый. Подумала, может, уговорю его оставить меня в покое. Дура наивная. Если он сюда приехал, так точно не для того, чтобы красиво попрощаться.

— А твоя соседка?

— Оля? Она за мной вышла. Я ведь к себе забежала за дубленкой. Оля как раз в бар шла. Я впереди, она сзади. А Артем… Он уже на лестнице был. Схватил меня в охапку, потащил вниз. Оля хотела вмешаться, ну и… Он ее толкнул.

— А почему она под твоей дубленкой оказалась?

— Я ее на плечи накинула, а когда он меня схватил, она, ну, дубленка, упала. Оля подняла и в руках держала. Ну, так и получилось, что когда она по лестнице скатилась, оказалась под дубленкой… Кирилл, что мы делать-то будем?

— Орать бесполезно. Можем, конечно, попробовать, но сомневаюсь.

Они попробовали звать на помощь, но только голоса сорвали. Кирилл на коленях добрался до двери и принялся колотить в нее ногами. Прошло минут пятнадцать или больше, но никто так и не пришел.

— Спасение утопающих, как известно… Давай сюда руки.

Он принялся грызть скотч, то и дело касаясь губами тонких Юлиных запястий. И вдруг понял, что здорово завелся. Разозлился на себя, начал грызть сильнее, отплевываясь от отвратительного привкуса, — и чаще «целовать» Юлины руки. Такой вот замкнутый круг. Похоже, она понимала, что с ним происходит, потому что старательно прятала улыбку.

Потом уже Юля рвала и разгрызала скотч на его руках, а он уже не сердился, а млел, как кот, нализавшийся сметаны. Неслабая у них получалась любовная игра. Во всяком случае, очень даже оригинальная. И смертельная опасность рядом, буквально в паре метров — очень даже возбуждающе. Вот, кстати, что с котлом-то делать?

— Не получится у нас боевика, — притворно вздохнул Кирилл. — Там все за секунду до времени «Ч» благополучно разрешается, а у нас несколько часов в запасе.

— А ты знаешь, как с ним обращаться? — Похоже, Юля его оптимизма не разделяла.

Кирилл походил рядом с котлом взад-вперед, посмотрел на него внимательно. Что же этот псих поганый тут с ним делал? Что-то отключил, какой-то проводок оборвал. Проводок оборванный — вот он. Даже если и удастся его как-то скрутить да скотчем, с себя снятым, закрепить, — как узнать, что контакт есть? Да и смотритель, скорее всего, того… Напраздновался и спит. Как-то Кириллу слабо верилось в то, что обитатели пансионата, увидев тело Юлиной соседки, вдруг впали в мировую скорбь и разошлись по номерам. Скорее всего, еще активней набросились на запасы бармена.

Значит, надо или эту чертову автоматику как-то подключить или вручную давление сбрасывать. А как? Спросите чего полегче. Все его знания относительно паровых котлов базировались исключительно все на том же Стивене Кинге. Там вроде вентиль какой-то поворачивали. Или нет?

Впрочем, никакого вентиля он все равно у котла не обнаружил. Только какие-то кнопки, трубки. Нажать все подряд методом научного тыка? Нет уж, спасибо.

Положение становилось совсем несмешным. Он нашел какой-то циферблат со стрелкой. Стрелка колебалась делений за пять до красной черты. Что бы это значило? Уже начинать молиться — или, может, еще можно анекдот рассказать?

— Послушай, да он просто маньяк какой-то! — С досады Кирилл чуть не треснул кулаком по котлу. — Ну, решил он нас с тобой убить, ну так и убил бы. Зачем других людей впутывать? Не думаю, конечно, что весь пансионат в клочья разнесет, но наверняка еще кто-нибудь пострадает.

— Думаешь, ему есть до этого дело? — всхлипнула Юля. — Маньяк самый настоящий. Только не спрашивай, где мои глаза были. Так бы и отлупила себя за дурость.

Стрелка тем временем подпрыгнула еще на одно деление.

— Господи! — простонала Юля. И вдруг глаза ее расширились. — Смотри, Кирилл! Это что? Не автоматический контроль?

Она показала на кнопку, под которой красовалась полустертая надпись «machine check».

— Ты умница! — заорал Кирилл и едва сдержался, чтобы не сгрести ее борцовским захватом. — Я бы безуспешно искал какой-нибудь «automatic control».

Он нажал на кнопку. Сначала ничего не произошло, потом где-то глухо зашипело, и стрелка манометра опустилась сразу на несколько делений.

— Теперь бы еще выбраться отсюда, — вздохнула с облегчением Юля.

Выбраться не удалось. Когда утром навестить котел явился заспанный смотритель, он обнаружил Юлю и Кирилла спящими на полу — в уютном тесном объятье. Его вопли можно было сравнить разве что с трубой архангела в судный день. И даже рассказ о маньяке, убившем женщину и запершем их в бойлерной, смотрителя не слишком утихомирил.

Потом пошли объяснения с мрачным милиционером и не менее мрачным следователем, составление протоколов, осмотр их номеров. Кирилл невольно вздрогнул, увидев оставшиеся от вчерашнего сорочьего завтрака крошки, втоптанные в снег мужскими следами.

Они решили уехать.

— Пока еще придурка этого поймают, — сказал Кирилл голосом, не терпящим возражений. — Придется тебе у меня пожить, наверно.

Юля не ответила, только пожала плечами.

Автобус до ближайшей железнодорожной станции шел только вечером, поэтому они, собрав вещи, сидели у Кирилла в номере. Хотелось погулять на прощанье, но от мысли, что, возможно, рядом бродит психопат с пистолетом, становилось не по себе.

— Печально это все, — грустно сказала Юля. — Оля из-за меня погибла. И вообще…

— Не надо себя винить. — Кирилл обнял ее за плечи. — Это все он. Конечно, печально. Но… Нет худа без добра, прости за банальность. Если бы ты от него не удрала сюда, мы бы не встретились.

Он подошел к балкону, посмотрел на ельник. И все-таки решился.

— Знаешь, ты будешь смеяться, но я гулял по лесу и все время про себя повторял: «Мороз-Воевода дозором обходит владенья свои». И представлял, что это я — Мороз. А фамилия моя, между прочим, Воеводин. Ну вот, я же говорил, будешь смеяться.

Он обернулся. Юля улыбалась, прикрыв лицо ладонью.

— Еще бы. Хочешь верь, хочешь нет, но моя фамилия — Морозова.

И счастья в личной ЖЖизни…

(Рассказ)

Пост, сходный с описанным, действительно не так давно был вывешен в «Живом Журнале» (ЖЖ). Все никнеймы (имена) в этом рассказе вымышлены, их возможные совпадения с никами настоящих пользователей ЖЖ случайны.

Еще вчера в это время у меня было все. Ну, или почти все, что нужно женщине для спокойной счастливой жизни с большими перспективами. Интересная, высокооплачиваемая работа. Квартира, пусть и не своя собственная, но большая и в центре. Хорошая компания. А главное — любимый мужчина, которого я считала без пяти минут мужем и строила относительно него далеко идущие планы.

Сегодня утром, часов так в десять, все рухнуло. Я вломилась к любимому мужчине в кабинет — я разве не сказала, что он по совместительству мой начальник? — и застукала его в страстном объятии с секретаршей. Банально до пошлости.

Дальше мы оба повели себя неправильно. Если б он начал смущенно оправдываться и валить все на «попутавшего беса» или коварную соблазнительницу Наташку, если б встал на колени и попросил прощения… Если б я застыла молча с видом оскорбленной добродетели… Но я от неожиданности начала громко и не совсем пристойно выражаться. На что он внятно послал меня по известному адресу. Куда я и отправилась, послав его предварительно еще дальше.

Пока я дрожащими пальцами выковыривала из упаковки таблетку «персена», мне позвонила начальница отдела кадров и пригласила забрать трудовую. Можно было, конечно, и в суд подать, но… В общем, вот так в одночасье я осталась без почти мужа и без работы.

Квартира? Ну да, я могла там жить еще целый месяц. Мы снимали ее, поскольку мой любезный — кстати, его зовут Анатолий — в свое время ушел ко мне от жены, щедро оставив ей все нажитое… непосильным трудом. Похоже, мне еще не раз предстояло вспомнить частенько изрекаемые мамой слова: «На чужом несчастье счастья не построишь». Анатолий ей категорически не нравился.

Оставались вроде еще друзья? Увы. Мужская часть компании дружила не столько со мной, сколько с Анатолием. Впрочем, я звала его Толиком. Он был на семь лет старше меня, в ноябре ему стукнуло тридцать два. Для подчиненных — официально, конечно, — он был Анатолием Сергеевичем. Строгие костюмы, очки в золоченой оправе, светлые волосы, залысины на лбу, небольшое пузцо. И все равно — такие до старости остаются Толиками, Аликами и Славиками.

Странно, а ведь еще вчера я его любила. Впрочем, что странного? Это я так пыталась себе доказать, что любить Толика в общем-то и не стоило.

Так о чем это я? Ну да, о подругах. Подруги у меня, конечно, остались. Но это были, к сожалению, не совсем подруги. Точнее — Настоящие Подруги, которые существуют в первую очередь для того, чтобы порадоваться твоему несчастью.

За вещами Толик прислал своего шофера. Перебирая все свои лексические закрома, я комом затолкала дорогие испанские рубашки и английские галстуки в сумки, накидав сверху нечищеные ботинки. Скрупулезно собрала бритвенные принадлежности и всякие безделушки.

— Алена, Анатолий Сергеевич еще просил забрать украшения, которые он вам подарил, — виновато сказал шофер. Похоже, ему было здорово неловко.

Услышав это, я застыла, словно меня ударили в живот. Кажется, даже с открытым ртом. Потом мне наконец удалось вдохнуть, и я остервенело принялась кидать в сумку кольца, цепочки и браслеты. За ними последовало мантр из норки, пара вечерних платьев, ополовиненный флакон духов и омерзительные стринги из красного тюля. Шофер покраснел в тон стрингов.

Высоко держа голову, я помогла ему занести сумки в лифт, вернулась в квартиру и дала волю слезам. Потом достала бутылку коньяка и решила напиться до полной невменяемости — все равно ведь утром на работу мне идти не надо. Но осуществить эту затею было не суждено. Потому что я наткнулась глазами на ноутбук.

Ноут я подарила Толику полгода назад на день рождения. Угробила всю зарплату, да еще и в долги залезла. Он давно такой собирался себе купить, но я его опередила. Ох, как же он был доволен! Разве что в постель с собой не брал. Сидел за ним каждый вечер до поздней ночи. Я уже спала давно, а он все по Интернету бродил. Сначала Толик пытался и меня к своим забавам приобщить, но я как-то не прониклась. Мне вполне хватало компьютера на работе. Целый день сплошная 1С-Бухгалтерия. Интернетом пользоваться я умела, но залезала туда только по крайней необходимости, за какой-нибудь крайне нужной информацией.

А вот фиг тебе, мстительно подумала я. Раз пошла такая пьянка, — отдавай мои игрушки и не писай в мой горшок! — ноут я тебе не верну. Ты свои подарки потребовал назад, как последняя жадная свинья, и я с тобой так же поступлю. Мало того, я сейчас туда залезу и посмотрю, что там есть. Вот. В конце концов, почему я должна быть святее папы римского?

Я включила ноутбук и принялась открывать хранящиеся в нем документы — один за другим. Ничего интересного. Ни любовной переписки, ни порнокартинок, ни даже секретов государственной важности. Музыка, видеоклипы, игрушки глупые. Может, в интернетовское «избранное» заглянуть, узнать, наконец, где он зависал по ночам?

Бывают такие случаи, когда подглядывание или подслушивание спасает человеку жизнь. А бывает — наоборот. Или просто оказываешься по уши в дерьме и думаешь: и зачем меня только туда понесло, а?

Первая ссылка в длинном столбике носила загадочное название «LJ». Мне показалось, что эту аббревиатуру я где-то уже слышала, но что это, так и не сообразила. И недолго думая кликнула на ссылку мышкой. Лучше бы я этого не делала.

Открылась страница, и я поняла, что это Толин блог. То есть виртуальный дневник. Теперь я вспомнила, что такое LJ, или, по-русски, ЖЖ — «Живой Журнал», один из самых популярных блогов. Толик, помню, взахлеб нахваливал ЖЖ, вознося его в ранг величайших достижений человечества, а я никак не могла понять, в чем же прелесть этого публичного обнажения. Он упирал на общение, поиск единомышленников, самовыражение и прочую чушь.

— Ну объясни мне, пожалуйста, — удивлялась я, — в чем тут самовыражение и где тут общение? Сначала ты пишешь, что кругом сплошные идиоты, и получаешь сто комментариев типа «ага», «точно», «согласен».

— Никто не пишет «согласен», пишут «+1», — возражал Толик.

— Ну ладно, пусть «+1». Потом ты идешь в журнал к другому страдальцу, читаешь у него, что кругом сплошные идиоты, и тоже пишешь ему «+1».

— Ты ни черта не понимаешь!

Конечно, где нам, дуракам, чай пить!

Еще больше раздражал меня ЖЖ-шный жаргон. Все эти «лжеюзеры» и «юзвери», «юпики» и «аватарки», «френды», «аффтары», «зачоты» и «ужоснахи». А чего стоил один вездесущий «медвед» с своим «преведом»! Все эти словечки Толик употреблял постоянно, полагая, что это жутко смешно.

Я никогда не заглядывала раньше в Толин журнал, полагая, что читать чужие дневники — все равно что подглядывать в замочную скважину чужой спальни. Пусть даже дневник этот вывешен на всеобщее обозрение. И он настолько привык, что я не лезу в его дела, что даже паролей никаких никуда не ставил. Вот так — щелкни мышкой и читай, что хочешь.

В общем, никогда не читала, а сейчас взяла и прочла.

«Френды, вот такая хрень. Решил выставить на аукцион свою подружку. Достала — дальше ехать некуда. Но баба хорошая, чеслово. И на мордаху, и фигурой. И в постели — просто зверь. Хотя и не первой свежести — уже четвертной…»

Дальше подробно расписывались все мои достоинства, едва упоминались недостатки и выводилась стартовая цена — с учетом затраченных на меня в течение двух лет совместной жизни средств и амортизации. Ни много ни мало две тысячи долларов.

«У меня потемнело в глазах» — звучит достаточно банально, но у меня действительно потемнело в глазах и мерзко зазвенело в ушах, как будто влезла на велотренажер после трех дней жесткой разгрузочной диеты. Не хватало только в обморок грохнуться. Слезы лились тихо, без всхлипов, и я их просто не замечала. Никогда раньше не думала, что душевная боль может быть такой реально острой, словно меня перепиливали пополам тупой пилой.

Наивно надеясь, что стала жертвой галлюцинации, я перечитала эту запись. И только тут обратила внимание на дату. Три дня назад! Это просто в голове не укладывалось. Он выставлял меня на аукцион — как ненужную вещь! — и тут же садился за приготовленный мною ужин, строил планы на выходные, ложился со мной в постель… Это ж какой сволочью надо быть!

Робко шевельнулась надежда: а может, это шутка? И сразу вспомнилась девочка из старого фильма «Розыгрыш», которая попыталась встать на пути непоправимых слов, лавиной сметающих все на пути: «Это ведь просто шутка, розыгрыш? Ну скажи им, пожалуйста!»

Нет, Алена, это не шутка. И не розыгрыш. Это Толик. Которого ты имела несчастье воспринимать слишком всерьез. И благодари Бога, что все вышло именно так. Что он продает на Интернет-аукционе надоевшую подружку, а не жену.

Глубоко вонзив ногти в ладонь, я открыла комментарии, которых оказалось почти полторы сотни. Кто-то принял этот пост за не слишком умную или совсем даже тупую шутку, кто-то называл Толика (носившего в ЖЖ гордое имя berkut75) кретином, бараном и прочими сочными эпитетами. Но немало было и тех, кто откровенно веселился или выспрашивал обо мне всякие пикантные подробности. Последним Толик с готовностью отвечал. Захотелось встать под обжигающе горячий душ и долго-долго тереть себя мочалкой. Чтобы даже гипотетических следов его лап на моем теле не осталось. Только вот как бы еще смыть эти следы из памяти?

Впрочем, это было еще не самое страшное. Нашлись такие, кто на полном серьезе высказал намерение поучаствовать в аукционе. Им Толик ответил, что торги будут проходить подзамочно, для ограниченной группы. Начнутся они 17 апреля в 23.00 по Москве, окончание регистрации участников за час до начала аукциона.

17 апреля — это сегодня. Похоже на то, что утренняя сцена в кабинете была тщательно срежиссирована. И правда, ведь я каждый день в это время прихожу к нему с бумагами.

Я посмотрела на часы. Половина девятого вечера. У меня оставалось полтора часа, чтобы разобраться во всей этой ЖЖ-шной механике, завести себе журнал и подать заявку на участие в аукционе.

Нет, я не сошла с ума. Просто мне стало страшно.

Что сделает человек, который выиграет торги? Придет ко мне домой и скажет: «Извините, я тут вас на аукционе приобрел»? Вряд ли. Каких только психопатов не копошится в Интернете. Скорее всего, придумают какую-нибудь гадость поинтереснее. А я буду сидеть и ждать? Ну уж нет.

Правда, была мысль пойти в милицию, но я отмела ее в полуфинале. Просто представила, как надо мной посмеются и пошлют… в далекую страну, преимущественно лесом. Где, скажут, тут написано, что это именно вас продают на аукционе. И правда, моих паспортных данных в этой записи не наблюдалось.

В общем, я решила выиграть эти торги (а что, собственно, мне мешало это сделать?) и потом посмотреть Толику в глаза. Заявив, что angry_fox (так я решила себя назвать) — это я. О том, что Толик после этого может с дури присудить победу другому финалисту, я старалась пока не думать.

Зарегистрироваться в «Живом Журнале» оказалось делом непростым. Во всяком случае, для человека, лучшим определением которому будет обидное словечко «лузер». Ведь я самый настоящий компьютерный «чайник», который за рамками освоенной для работы программы не может сделать ни шагу. Но ярость и страх, видимо, стимулировали мою умственную деятельность, и всего лишь через полчаса я стала обладателем девственно пустого журнала с оптимистическим и жизнеутверждающим названием «Я порву эту тварь на британский флаг». Разумеется, я просто хорохорилась и пыталась себя подбодрить.

Вдохнув поглубже, я написала комментарий к посту Толика: «Хочу принять участие в аукционе». И тут же получила ответ: «Велкам, angry_fox, обновите страницу моего журнала». Интересно, где это он за компом сидит? Впрочем, мне-то какая разница теперь?

Обновив страницу, я увидела запись, которую раньше не могла видеть. Она была помечена значком-замочком. Прочитать ее мог только тот, кого berkut75 добавил в особую группу. Вверху красовались несколько моих самых удачных фотографий, причем одна из них в обнаженном виде. Это был еще один удар. Я вообще не люблю фотографироваться и тем более никогда не позировала для фото в стиле ню. Похоже, Толик щелкнул меня исподтишка. Или раздел в фотошопе[6].

Под фотографиями Толик поместил правила аукциона: «Начало торгов — 23.00 17 апреля 2007 года. После появления на странице комментария с очередным предложением у остальных участников имеется пять минут для повышения ставки. Жалобы на погрешности в работе Интернета не принимаются (смените провайдера). Общение с победителем будет продолжено приватно по электронной почте».

До начала оставалось еще минут сорок, и я решила основательно подготовиться. От переживаний у меня прорезался зверский аппетит. Я приготовила большую тарелку бутербродов, достала пакет сока и отнесла все к компьютеру.

В последний момент я все же струсила и решила просто позвонить Толику. Сказать, что все знаю, и пригрозить знакомым полковником ФСБ. Никакого знакомого полковника у меня, конечно, не было, но зато я знала, что Толик малость трусоват. Однако из затеи этой ничего не вышло. Его мобильник был недоступен. У родителей Толик не появлялся.

В 23.00 я обновила страницу. Первый комментарий (или «камент») написал сам Толик: «Поехали». И поставил улыбающуюся рожицу-смайлик. Через несколько секунд появились сразу два комментария. Ставку повысили сначала до 2010 долларов, потом до 2015. Для разгону — помаленьку. Торговались субъекты с никами crazy_drum и alexxy_cat.

Я решила пока выжидать. Главное — не думать, что человек, которого я любила и от которого хотела родить детей, с которым наивно надеялась дожить вместе до глубокой старости и даже лежать потом в одной могиле, в эту самую минуту продает меня, как кусок мяса.

Подключился некто chip_and_dale999. Он добавил еще десять баксов. Итак, претендентов на мою шкуру пока было трое. Себя я, разумеется, не считала, хотя рассчитывала все же сохранить ее за собой.

Crazy_drum и alexxy_cat мелко суетились, подбрасывая по пять долларов. Стоило им чуть замяться, chip_and_dale999 повышал ставку стабильно на десять долларов. Таким макаром моя цена подскочила на целых 200 зеленых. Но тут в игру вступил еще один претендент, посолиднее, с ником, который я не решусь воспроизвести из-за крайней его непечатности. Он оценил меня в две с половиной тысячи.

Остальные претенденты на мою персону замешкались, и тогда я решила, что буду играть по-крупному. Пусть Толик лопнет от жадности. В конце концов полковником ФСБ я смогу его припугнуть и потом. Когда он уже приготовит под бабки корзину. Большую-преболылую. Я даже немного повеселела, представив, как эта сволочь обломается.

«2600», — написала я.

«2605», — тявкнул crazy_drum.

«2610», — не отставал alexxy_cat.

«3000», — припечатал Хрен (так я обозначила лже-юзера с неприличным ником).

Когда перевалило за полночь, я стоила уже почти пять тысяч. Crazy_drum отвалился, послав на прощание Толика очень далеко и надолго. Alexxy_cat по-прежнему повышал ставку на пять долларов. Chip_and_dale999 молчал. Хрен оперировал сотнями. Я не отставала. Даже какой-то гаденький азарт появился.

Час ночи. Alexxy_cat последовал за crazy_drum’oм, зато проснулся chip_and_dale999 — все с теми же десятью долларами. Нас осталось трое. Восемь с небольшим тысяч долларов. Обычно в это время я уже спала без задних ног, но сегодня сна не было ни в одном глазу.

Половина второго. Хрен начал задумываться и пропускать ходы. Играли я и chip_and_dale999. Он десять, я сто, он десять, я опять сто. На десяти тысячах Хрен выбросил последнюю сотню и раскланялся.

Одиннадцать тысяч. Двенадцать. Пятнадцать. Он что, маньяк? Или просто дурака валяет? Хотелось бы верить, что этот chip _and_dale999 — обыкновенный придурок. Может, даже подросток. А если нет?

Я лихорадочно пыталась вообразить самый худший вариант развития событий. Допустим, он победил. И что? Вот он отдает Толику деньги и получает в обмен адрес. Возможно, ключи от квартиры. Приходит… Дальше что? Насилует, убивает, съедает? Фу, глупость какая. Для этого не надо отдавать такую сумму. На мне клином белый свет не сошелся. По улицам ходит сколько угодно симпатичных женщин. С некоторыми можно познакомиться за пять минут. И делай с ней… ну да, «что хошь».

А если он меня торгует для борделя? Чтобы продать меня туда. Или для своего собственного. «Я за тебя заплатил, будь добра одним местом отработать». Тоже глупость. Сколько угодно девчонок крадут для публичных домов. Или обманом завлекают. А многие туда идут добровольно. И потом, старовата я уже для борделя. Там совсем юные ценятся.

Хватит, Алена, как бы там ни было, он проиграет. В конце концов ему надоест. Или захочется спать. Или в туалет. Мне тоже хотелось в туалет, но я держалась. В конце концов, даже если со мной и случится конфуз, никто не узнает. Я не корову проигрываю в данном случае, а себя, так что можно и потерпеть.

Три часа. Двадцать две тысячи сто десять долларов. Chip не сдается. Рейнджер фигов. Точно: маньяк.

Половина четвертого. Двадцать две тысячи пятьсот пятьдесят. Минута, две, три… У меня по спине побежали струйки пота. Раз за разом я нажимала на кнопку «Обновить», но экран не менялся. Четыре минуты.

Мамочка! Я сжалась в комочек.

Пять минут.

Комментарий.

«Angry_fox, вы выиграли. Напишите мне на мыло».

Умойся, chip_and_dale999! Умойся, Толик!

Я вскочила со стула, протанцевала вокруг него круг вальса и уже хотела написать Толику на электронную почту, как вдруг сообразила, что письмо мое получит не только он, но и я сама. Мне-то что, а вот он удивится, получив послание от самого себя. Пришлось мне срочно завести себе отдельный почтовый ящик.

Как я и думала, Толик предложил мне встретиться. И не где-нибудь, а в банке. И правда, если пересчитывать пачки денег, к примеру, в метро или в кафе, это явно привлечет нездоровое внимание. А в банке — самое нормальное дело. Он обещал мне за деньги — я угадала! — адрес и ключи от квартиры. А дальнейшее — «не мое дело». Ну разумеется, не твое, скотина! Тебе абсолютно наплевать, что за кретин готов заплатить такие бабки за твою бывшую невесту и что этот кретин будет с ней делать.

На следующий день в оговоренное время я приехала в филиал банка, где Толик держал свои накопления. Я увидела его еще с улицы, через окно. Он сидел за столиком в зале, и вид у него был чрезвычайно самодовольный. Костюмчик с иголочки, зализанные жидкие волосенки, очочки. И как я могла любить такое ничтожество? Впрочем, Алена, не надо лукавить. Любовь не лампочка, чтобы раз — и выключила. И больнее всего от того, что человек, которого по инерции все еще продолжаешь в глубине души любить, оказался мерзавцем. От того, что все вышло именно так.

Войдя в банк, я заметила чуть поодаль две знакомые физиономии — шофера Толика и охранника. А как же, кто б сомневался.

Меня мелко трясло и даже слегка подташнивало. Сделав пару глубоких вдохов, я стиснула зубы и подошла к Толику.

— Ну, здравствуй, berkut75, — сказала я.

Он уставился на меня, как на привидение. Даже головой потряс слегка: мол, не может быть. Откуда эта дрянь знает мой ник?

— Что смотришь, как баран? Angry_fox — это я. Так что скатай губу обратно, пока не наступил. Я сама себя купила. Только платить, как ты понимаешь, не собираюсь. И учти, у меня есть знакомый полковник ФСБ, так что…

— Нас…ть мне и на тебя, и на твоего полковника, — очнувшись, прошипел Толик. Его и без того небольшие глаза под очками сощурились и превратились в два минуса. — Думаешь, выиграла, сука? Ошибаешься.

Он резко встал, махнул рукой свите и направился к выходу. Шофер едва заметно кивнул мне, а охранник сделал вид, что не заметил. Хотя раньше едва до земли не кланялся, завидев за километр.

Мне стало совсем кисло. И страшно. Похоже, я его недооценила. Или пугает? А если нет? Если он действительно натравит на меня chip_and_dale'a, предварительно стряхнув с него деньги? Ну, допустим, замки я сменю сегодня же. И буду сидеть в квартире безвылазно? А мне, между прочим, надо новую работу искать. И новое жилье. Не к маме же возвращаться. Через Интернет? Но ведь все равно надо будет из дома выходить — на собеседование, квартиру посмотреть. Да и продукты мне ни один почтовый голубь не принесет.

На всякий случай я сняла с карточки все деньги, накупила побольше еды, поменяла замки и забаррикадировалась дома. Весь этот день и следующий просидела перед телевизором, вздрагивая от каждого шороха. Вечером позвонила моя несостоявшаяся свекровь. Попросила позвать Толика.

— Он здесь больше не живет, — рявкнула я.

— Аленочка, я волнуюсь. — Анна Павловна почти рыдала. — Я его нигде не могу найти, уже второй день. На работе его не было, мобильник не отвечает.

— Наверно, у новой бабы, — ядовито сказала я и положила трубку.

Интересное кино! Толик никогда не отключает мобильник и, как настоящий трудоголик, ни в коем случае не мог наплевать на работу. Ни при каких обстоятельствах.

Енотский царь! А если он действительно встретился с этим самым Чипом и Дейлом, которые спешат на помощь? И?.. Нет, с ним же шофер и охранник. И все равно было не по себе. Покопавшись в памяти мобильника, я нашла телефон шофера Гены. «Абонент временно недоступен».

Я включила ноутбук и нашла журнал этого самого chip_and_dale'a. Абсолютная пустота. Ни одной записи, на странице личной информации тоже ничего.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Зазвонил телефон. Я дернулась, как от удара током. Осторожно подняла трубку. Тишина.

— Перезвоните, вас неслышно, — жалобно пискнула я и тихо заплакала.

Зашумел лифт. Клацнул, остановившись на нашем этаже. Шаги. Тяжелые мужские шаги. Все ближе. Звонок в дверь.

Зажав рукой рот, чтобы не завопить, я на цыпочках подкралась к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стоял незнакомый мужчина в черном. Огромный, как танк.

Я опустилась на корточки, прижалась к стене и заскулила про себя: «Никого нет дома. Совсем никого».

Мужчина позвонил еще раз. И еще раз. Я зажмурилась и попыталась молиться.

Шаги. Загудел лифт. Клацнул. Уехал. Я вздохнула с облегчением. Меня трясло.

Всю ночь я не спала, хотя и пыталась уговорить себя, что бояться нечего. Пятый этаж. Последний, но на окнах решетки — чтобы не забрались с крыши. Дверь металлическая, страшно навороченная. Сердечники замков я сегодня поменяла. Конечно, неоткрываемых замков нет, но с этой дверью, чтобы взломать, придется здорово повозиться. И бесшумно точно не получится. Я услышу и успею позвонить в милицию. А еще в пожарную часть, в «скорую», в МЧС и в газеты. Убить или украсть себя тихо я не позволю.

С семи утра я топталась в прихожей, одетая и готовая к выходу из дома. Площадка хорошо просматривалась в глазок — на ней никого не было. Около восьми открылась дверь напротив. Сосед шел на работу. Я моментально выскочила из квартиры и села в лифт вместе с ним. В парадном никого не было, мы вышли из дома и вместе дошли до трамвайной остановки.

В милиции мне, разумеется, не обрадовались. И даже не очень хотели слушать. Тем более я совсем не хотела общаться с дежурным, а требовала отвести меня к какому-нибудь серьезному оперативнику. Наконец утомленный моими воплями дежурный сдался и отвел меня к какому-то капитану.

Пухлощекий капитан, которого я оторвала от чая с бутербродом, тоже был мне не рад. Но все же указал на стул. Я скомканно изложила предысторию и только начала рассказывать об Интернет-аукционе, когда капитан жестом остановил меня и включил компьютер. Пока он загружался, я досказала остальное.

— Ник вашего жениха в «Живом Журнале» скажите.

Он открыл журнал Толика, прокрутил страницу мышкой и хмыкнул.

— Подойдите сюда.

Я обошла стол и посмотрела на экран. Последняя запись была датирована началом апреля. Никаких следов не только подзамочного аукциона, но и того поста, в котором Толик выставлял меня на продажу.

— Если эта запись и была, — сказал капитан, выключая компьютер, то ваш жених ее стер или убрал под замок. Извините, но боюсь, ничем не могу вам помочь.

— Как? — ахнула я.

— А на каком основании? С чего вы взяли, что ваш жених, — от этого словосочетания меня в очередной раз перекорежило, — взял деньги у другого претендента на ваше… ваш организм? Что этот претендент что-то с ним нехорошее сделал? Что к вам приходил? Это все ваши слова, ничем не подкрепленные.

— Ну да, все правильно, — вздохнула я. — Когда вас убьют, тогда и приходите. Так?

— Ну зачем же так? — фальшиво возмутился капитан. — Вы, конечно, можете заявление написать, но…

— Но в возбуждении уголовного дела будет стопроцентно отказано?

Капитан пожал плечами, и я поспешила уйти. Что тут еще скажешь?

Домой я шла, как неопытный шпион, пытаясь установить, нет ли за мной хвоста. Озиралась, смотрела в витрины, останавливалась якобы завязать шнурок. Никто за мной не шел, и я слегка приободрилась, но когда уже подходила к парадному, вдруг услышала вопль:

— Але-о-о-она!

Обернувшись, увидела в дальнем конце двора высоченную фигуру мужчины в черном и припустила со всех ног. К счастью, лифт стоял внизу. Лихорадочно вытащила из сумки ключи. Открывая дверь, услышала топот бегущих по лестнице ног. Только успела закрыться в квартире — звонок. Один, другой. Заглянула осторожно в глазок — можно было и не смотреть. Стоит, ждет у моря погоды.

Позвонить в милицию? Да я, собственно, только что оттуда. Ну и что, скажут мне, это, наверно, поклонник ваш настойчивый.

Все, больше я из дома не выйду. Буду сидеть, пока не помру. И никто мне не поможет.

Лифт загудел и уехал вниз. Я выглянула в глазок — никого. Только отошла от двери — снова звонок. Я так и подпрыгнула. На цыпочках подкралась к двери, прилипла к глазку. Соседка.

Я осторожно приоткрыла дверь на цепочку.

— Ален, смотри, какие тебе цветы оставили, — она держала в руках огромный букет темных роз. — В ручку двери были просунуты. Он же звонил, звонил, а ты не открыла.

— Он? — тупо переспросила я, осторожно взяв розы — как гранату без чеки.

— Ну да, парень в черной рубашке. Звонил, звонил, потом засунул цветы в ручку и пошел вниз. Грустный такой. Я в глазок видела. Слушай, а вы что, с Толиком разошлись?

— Угу, — кивнула я и захлопнула дверь.

Интересное кино! Этот chip_and_dale999 — кто же еще! — теперь за мной ухаживать будет? И что он все-таки сделал с Толиком?

А что, если… поговорить с ним? Ну, вот так вот взять и спросить в лоб: что вам от меня надо, милейший? Сразу в койку или сначала поговорить? А может, он вообще из пушки в голову убитый и подумал, что Толик меня в рабстве держит? Сделал вид, что меня покупает, а сам пришел на встречу и?.. Заодно и насчет Толика выясню.

В общем, я, как говорится, исполнилась решимости, а заодно приготовила — на всякий случай! — перцовый баллончик и большой кухонный нож. Конечно, баллончик в закрытом помещении не лучший вариант, но ничего, прочихаюсь.

Прошел день, второй. Chip не шел. Я не знала, что делать, — нервничать или вздохнуть с облегчением. Поэтому с успехом чередовала оба этих занятия. На третий день раздался телефонный звонок.

— Алена Андреевна? С вами говорят из управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Майор Игнатьев. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Ну вот, и знакомый из ФСБ объявился, хмыкнула я. Не полковник, но почти. Только вот из ФСБ ли?

— А откуда я знаю, что вы из ФСБ? — поинтересовалась я.

— Резонно, — усмехнулись на том конце провода. — Можете узнать по 09 наш контактный телефон и перезвонить. Попросите майора Игнатьева, мне дадут трубку. Или приезжайте сами, я вам пропуск закажу.

Заманчиво, конечно. А если chip меня по пути перехватит? Я хоть и решила с ним поговорить, но все же ФСБ предпочтительнее. Может, попросить в наглую, чтобы за мной машину прислали? А если это все-таки не ФСБ и на машине меня отвезут… лучше не думать куда?

— Хорошо, заказывайте пропуск. Я приеду. Прямо сейчас. Минут через двадцать.

Наскоро приведя себя в порядок, я осмотрела в глазок площадку (пусто!) и позвонила к соседке. Выслушав мой маловнятный рассказ о назойливом поклоннике, она согласилась проводить меня до автобуса.

Предосторожность оказалась излишней. Похоже, chip махнул на меня рукой. Или очень хорошо замаскировался, не желая подходить.

В Большом доме мне выдали пропуск и даже проводили до нужного кабинета. Я постучала, открыла дверь и…

За столом сидел тот самый субъект в черном.

— Э-э-э-э… — глупо сказала я. — Здравствуйте.

— Проходите, Алена Андреевна, — весело пригласил он. — Если гора не хочет открывать дверь Магомету, приходится приглашать гору к себе. Да, это я к вам приходил. И звонил. Майор Игнатьев, Алексей Иванович. Он же chip_and_dale999.

— Э-э-э-э… — снова проблеяла я и подумала, что он наверняка принял меня за олигофрена в стадии дебильности. И правда, разве нормальных женщин продают с аукциона? Но как?..

Видимо, последние слова я сказала вслух.

— Как? — переспросил майор chip. — Очень просто. Да вы присаживайтесь. Чай, кофе?

— Потанцуем? Ой, извините. Кофе, если можно.

Майор рассмеялся и вдруг показался мне очень симпатичным. Очень высокий, плечи широкие — такие мужчины мне всегда нравились. Густые темные волосы, серые глаза. И почему он показался мне страшным?

Блестящая кофеварка выплюнула в чашку порцию эспрессо, которая немедленно оказалась у меня перед носом в сопровождении сахарницы, блюдца с лимоном и коробки конфет. По контрасту я вспомнила свой поход в милицию и беседу с капитаном, который так мне и не представился.

— Дело в том, что за Егоровым мы давно уже наблюдаем. Поскольку подозреваем его в очень неприятных делах. Но он скользкий, не за что было ухватиться. Примерно месяц слушали его телефонные звонки, читали электронную почту, блог. Ну, я и наткнулся на ту запись, об аукционе. Решили, что это будет неплохим поводом для задержания. Торговля людьми, статья 127-1 Уголовного кодекса.

— Но ведь он удалил ту запись.

— А скриншоты[7] на что? Плюс переписка по электронной почте. Мы решили, что надо выиграть этот аукцион, договориться о встрече и взять на передаче денег.

— А почему же не выиграли?

— Компьютер глюкнул, — махнул рукой майор. — Завис. Пока перезагружал, уже все. Победили вы.

— А как вы узнали, что это я?

— Нетрудно было догадаться. Не мог же Егоров сам с собой торговаться. Angry_fox писал комментарии с его компьютера. И письмо по электронной почте тоже пришло с его компа. На комп некой Натальи Черновой. Знаете такую?

— Еще бы! — фыркнула я. — Это его секретарша. Я так и думала, что он у нее.

— А кто еще, кроме вас, мог писать с его компа? Да… Купить саму себя с аукциона — это сильно, ничего не скажешь.

— Не издевайтесь, пожалуйста, — попросила я и заревела, размазывая тушь по щекам.

Майор тут же бросился меня утешать и даже пожертвовал свой ослепительно белый носовой платок.

— В общем, все получилось, как мы и рассчитывали. Вы встретились со своим… другом. Бывшим другом. После чего он написал мне по электронной почте и предложил забрать вас по последней предложенной мною цене. Мы встретились. Вот и все. Он у нас. И очень разговорчивый.

— Нет, не все, — возразила я, глядя в зеркальце и оттирая черные потеки. — А цветы зачем?

— Ну, цветы… — смутился майор. — Как вам сказать? Просто… Ну, не знаю. Я когда все это прочитал… Я еще ни разу вас не видел и ничего о вас не знал, но почему-то очень захотелось с вами встретиться. Потом увидел ваши фотографии.

Я вспомнила, что одна из них была очень даже откровенной, и покраснела.

— Ну а потом увидел вас и в реальности. Когда вы встретились с Егоровым в банке. Вот тогда окончательно решил использовать служебное положение и попробовать с вами познакомиться.

— Ну а я так и подумала, что вы и есть Чип и Дейл. И заподозрила в самых жутких намерениях. Это ж каким придурком должен быть человек, покупающий женщину с аукциона!

— Согласен, — кивнул майор. То есть Алексей. — А теперь, раз все наконец выяснилось, может быть, вы согласитесь со мной поужинать?

— А почему бы и нет? — подумав немного для приличия, ответила я.

Кто знает, что из этого выйдет? Может, и ничего. А может… Может, мы будем рассказывать на старости лет внукам триллер про то, как дедушка чуть было не приобрел бабушку на Интернет-аукционе. А они не поверят. Ну и правильно сделают.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

У нас есть пальто (фр.).

2

Для сумки (фр.).

3

Неплохо. Хорошо (фр.).

4

Компьютерная программа «Антивирус Касперского»

5

От англ.: to undelete — восстановить стертое.

6

Компьютерная программа для обработки изображений.

7

Изображение, полученное компьютером и показывающее в точности то, что видит пользователь на экране монитора.

Content

Татьяна Рябинина
Полет бабочки. Восстановить стертое

Мороз-Воевода

И счастья в личной ЖЖизни…

Примечания