Петербургский сыск. 1870 – 1874

Игорь Москвин

© Игорь Москвин, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Злодейское убийство. 1870 год

Святой праздник Благовещения в 1870 году приходился на пятницу Страстной недели. Никита Иванович Чернов, как истинно православный человек, свято соблюдая обычай русской старины, решил взять на себя обет и вместо птицы выпустить на свободу человека. С этой благородной целью он отправился в Литовский замок, двухэтажное мрачное здание из серого кирпича, потемневшего от петербургской погоды, что стояло на пересечении реки Мойки и Крюкова канала. После перестройки из казарм начало использоваться в качестве городской тюрьмы. Там Никита Иванович узнал об арестантах, которым хотел помочь по доброте душевной. Со старым человеком беседы вели учтиво, но недоумевали: зачем достойному человеку такие хлопоты? Ведь если человек посажен в камеру, то по закону, который хоть и суров, но справедлив. Но пришедший был настолько настойчив, что дошел до самого начальника тюрьмы, потревожив его в праздничный день, и, уладив все надлежащие формальности, взял на поруки отставного писаря Богрова, обвиненного в мелкой краже и сидящего лишь за неимением поручителя на сумму в пятьдесят рублей.

Богров был низкого роста тщедушный человек с бегающими глазами, которые начинали слезиться от дневного света. Худощавое лицо землянистого цвета выдавало болезненное состояние, да к тому же бывший арестант покашливал сухим кашлем, закрывая рот грязною рукою.

– Трогай, – распорядился купец извозчику, и постучал по спине, – на Большой Петербургской стороны.

Рядом с ним сидел притихший бывший арестант, нахлобучив шапку чуть ли не на глаза. Никита Иванович был доволен, что христианская душа обрела свободу в столь великий праздник и, проезжая у каждой церкви, он размашисто с удовольствием крестился.

Богров сидел тихо, словно мышь на амвоне, только тряслись плечи при кашле и бросал осторожные взгляды на поручителя. Мыслей не было, только урчало вечно голодное брюхо от постоянного недоедания.

Доехали быстро. Богров мигом оценил дом купца, глаза хоть болезненные, но загорелись огоньками. Может можно будет поживиться или кусочек отщипнуть от богатства Чернова. Странный старик, пронеслось в голове…

– Проходи, – указал Никита Иванович на резную дубовую дверь, – хоть и не царские хоромы, да свой угол. Разносолов не обещаю, но голодным не оставлю.

В столовой стояла добротно слаженная, кажется на века, мебель, посредине возвышался стол с толстой столешницей, на котором приютился начищенный до зеркального блеска самовар. Разносился запах горящих дров.

– Настя, – крикнул старик, – Настя. Где ж тебя, окаянную, носит. Вечно не дозваться.

– Да иду я, иду, – раздался из глубины дома ленивый женский голос, словно делал одолжение.

– Моя кухарка, – произнёс с улыбкой Никита Иванович, – хоть баба справная и готовит, дай Бог каждому, но с ленцой.

Из дверей вышла женщина лет тридцати, низкая, но по—бабьи привлекательная, здоровый румянец играл на круглом лице и без того чистые руки вытирала о фартук.

– Тут я, – выдавила она, словно ее никто не заметил.

– Накрой нам стол, – цыкнул на нее хозяин. Но сразу сменил тон на более ласковый, – человек настрадался, надо его приютить.

Женщина пристально посмотрела на Богрова, который съежился от ее холодного взгляда.

– Пошли, мил человек, скинешь свое арестантское, – сказал Чернов, – оденешься по—людски в Страстную Пятницу, – и добавил, – чай не сладко в остроге.

Через четверть часа мужчины сидели за столом. Богров с зачесанными назад волосами красовался в новой тёмно—синего цвета ситцевой рубашке и большом не по росту пиджаке. Перед ними дымились чашки с ароматным чаем, на скатерти стояли тарелки со свежим пахнущим пекарней хлебом, мясо с прожилками сала, порезанное крупными ломтями, кулебяки и сахар, порубленный мелкими кусками.

От обилия на столе у Богрова так заурчало, что, наверное, и хозяин услышал.

Настя при каждом приходе с подозрением смотрела на приведенного в дом, тревожно было на душе и от вида, и от взгляда бывшего арестанта.

– Прости, мил человек, но зелья в доме не держу, – старик негромко стукнул по столу и погрозил пальцем, – от него вся пагуба в жизни, через нее проклятую беды происходят. – Из глаз выступили слезы, но Никита Иванович смахнул их платочком и, словно не было мокроты, продолжил. – Как тебя угораздило в арестанты попасть?

Богров сперва перекрестился, а потом произнёс:

– Бес попутал, – снова перекрестился, – когда брюхо сводит, память отшибает.

– Что так?

– Я сам из Псковской губернии, подучился малость, на службу поступил, – Богров заметил, что старик жалостлив, поэтому на ходу начал сочинять, – матушка у меня больная, никого, кроме меня, не осталось. Сюда переезжать, сил нет. Так я деньги ей отсылал, а сам впроголодь, лишь бы ей не болеть. Так вот бес попутал и взял я казенные деньги, – он потупил взор.

– Я сам в детстве натерпелся, – перекрестился старик на образ в углу. – Ты грамотен?

– Я же писарем служил.

– Да, да, память моя старческая, – покачал головою, – возьму я тебя к себе, положу денег на житье, стол мой. Настёна хорошие щи готовит, что язык впору проглотить. Решено, после праздников к работе приступишь.

– Сумею ли?

– Сумеешь, сумеешь, не сомневайся.

– Никита Иваныч, с Вашего позволения дозволите мне сестру двоюродную посетить?

– Родственное дело – первейшая обязанность, – старик достал из кармана серебряный рубль, – не с пустыми же руками, вот тебе, – и протянул монету Богрову.

– Век не забуду, доброту Вашу.

– Иван Дмитриевич, там посыльный, – в открытой двери стояла жена, – в праздник и то покоя нет, – повернулась, показывая всем видом, что недовольна.

Помощник, теребя фуражку в руках, словно на цыпочках вошел в комнату.

Путилин, сидевший нога за ногу в кресле, оторвал взгляд от газеты.

– На Большом Петербургской купца зверски убили, – скороговоркой произнёс помощник.

Иван Дмитриевич, не говоря ни слова, медленно сложил газету и пошел в прихожую.

У входной двери толпились любопытствующие. Не каждый день богатых купцов жизни лишают, а здесь старика непьющего, помогающего обездоленным то копейкой, то едою, то платьем носильным.

Старик лежал поперек двери в большой луже крови, голова почти отделена от тела и держалась на широком лоскуте кожи. Застывшие удивленные глаза взирали на вошедших.

– Здесь кто—либо ходил? – не приветствуя сослуживцев, произнёс Путилин, склонившись над трупом.

– Нет, – ответил квартальный, – только Анастасия Попова, нашедшая убиенного и вызвавшая меня сюда.

– Хорошо, а где она?

– На кухне.

Орудие убийства лежало в стороне, это был топор с широким лезвием, оно почернело от заскорузлой крови, на деревянной части виднелись кровавые отпечатки.

– Протокол составили?

– Да, Иван Дмитриевич.

– Хорошо, – Путилин прошел по комнате. Что—то ему в ней было не так, но что он не мог уловить. Подошел к орудию убийства и поднял с пола, судя по отпечатку, рука большая, как лопата. Убийца наступил на кровь и оставил несколько следов. Сапоги изношенные с подковками. на правой щеке старика след от острого предмета, правый висок пробит, скорее обухом топора и последний удар нанесен был, когда хозяин дома уже упал на пол.

Иван Дмитриевич подозвал помощника и приказал зарисовать след, сам же направился в кухню. Там на стуле, положив непослушные руки на колени, сидела кухарка. Глаза просохли, она успокоилась, хотя иногда тяжело вздыхала и тогда открытым ртом набирала воздух, на мгновение замирала и едва слышно выдыхала, словно боялась потревожить спящего хозяина.

– Добрый день, – поздоровался начальник сыскной полиции.

Женщина посмотрела мутными глазами и едва что—то прошептала.

– Анастасия, как по батюшке?

– Никифоровна, – выдавила из себя кухарка.

Путилин снял шляпу и протер пальцем правой руки глаз.

– Анастасия Никифоровна, как не тяжело, но мне надо вас расспросить.

– Да, я готова.

– Когда Вы нашли несчастного?

– Поутру я в восьмом часу прихожу и начинаю готовить, Никита Иванович любит день начинать с каши на молоке, – женщина вытерла краем фартука выступившие слезы.

– Как проходите в дом?

– С черного входа.

– Он на ночь закрыт?

– Да, отпираю своим ключом. Сегодня, как обычно, прошла, приготовила.

– Хозяин по утрам встает рано?

– В шесть он на ногах, обычно до утреннего чая успевает сделать много дел, а сегодня в доме тишина. Ну, я и прошла в столовую, а там, там, – слезы ручьем полились из глаз. Путилин провел рукою по волосам, сколько он видел смертей, но никак не мог привыкнуть к женским слезам.

– Успокойтесь, голубушка, успокойтесь.

– Найдите этого изверга, с виду невинный агнец.

– Вы знаете убийцу?

Анастасия подняла глаза и посмотрела на Путилина.

– Никита Иванович, как православный человек истово соблюдал обычаи, поэтому собрался вместо птицы выкупить из тюрьмы человека, чтобы дать ему свободу. Вот и съездил, я не знаю куда, но вернулся с человеком маленького роста, со злющими глазами. Подарил ему рубашку, пиджак, дал денег.

– Это Чернов сказал Вам?

– Нет, – потупила взор женщина, – я слышала их разговор. Никита Иванович обещал устроить его к себе.

– А имени не слышали?

– Не довелось.

– Хорошо, а кто еще бывал у вашего хозяина?

– Кроме племянника никто.

– А племянник?

– Беззаботный господин, служит в армии подпоручиком. Гуляка и распутник, всё к дядюшке за деньгами приезжал.

– Ссорились?

– В последний приезд Никита Иванович грозился лишить его за гульбу наследства, но с того, как с гуся вода, все ему ни по чем.

– Где он служит?

Анастасия пожала плечами.

– Хорошо, – сказал Путилин, – спасибо.

На Офицерской в своем кабинете Путилин собрал агентов.

– Господа, сегодня, как вы уже знаете на Большом совершено злодеяние. Убит старый человек, о котором говорят только хорошее. Я считаю своим долгом в ближайшее время найти злодея, – Иван Дмитриевич прохаживал вдоль стола. – Вам, – он указал пальцем на агента, – предстоит узнать, кого взял на поруки несчастный старик, а всем вам предстоит его найти. Вы привезите ко мне племянника убиенного, – он взглянул на хронометр, – часам к шести. Все, господа, вы свободны.

Когда кабинет опустел, Путилин вызвал помощника.

– В описи отсутствует духовое завещание, – хозяин кабинета продолжал ходить вдоль стола, – чтобы в столь почтенном возрасте не подумать о продолжателе дела. Это крайне странно. Вот что, мне необходимо знать: у кого лечился почтенный старец.

– Понял, – помощник скрылся за дверью.

«Слишком просто получается, – думал Путилин, глядя в окно, – а по—другому не выходит. Вполне может быть, может быть».

Через час доктор Гроттен сидел перед хозяином кабинета. Он был полон сил, средних лет, сидел прямо, словно проглотил острую шпагу. Только глаза недобро блестели за стеклами пенсне.

– Я прошу прощения, Отто Францевич, за беспокойство, но обстоятельства складываются так, что мне необходимо с Вами побеседовать.

– О да, я к Вашим услугам, – доктор говорил без акцента, его предки давно переселились в Россию.

– Вы, наверное, уже слышали о несчастье, постигшем одного Вашего пациента.

– Это такое горе, бедный старый человек!

– Судя по капиталам, не так уж беден.

– Я не в том смысле, – возмутился Гроттен.

– Я тоже, но вернемся к нашему разговору. Господин Гроттен, Вам что—нибудь известно о духовном завещании?

– Конечно, – удивился доктор, – оно всегда лежало в шкатулке в спальне Никиты Ивановича.

– Вы знаете, что там было написано?

– Конечно, я же ставил под ним свою подпись, как свидетель, что Никита Иванович в полном рассудке и здравии. Его под диктовку господина Чернова писал коллежский асессор Макар Федорович Спицын, заверял второй подписью протоиерей Василий Яковлевич Виноградов.

– Когда была составлена духовная?

– Третьего дня я был по вызову у господина Чернова, он разнервничался после разговора с племянником, который ведет разгульный образ жизни. Постоянно в долгах, Никита Иванович взял заботу о его воспитании в память раноушедшей сестры, но господин Кислицын не исправим. Карточные долги, дамы, весь набор, как выражался молодой человек, истинного офицера.

– Что говорилось в завещании?

– Никита Иванович не был памятливым человеком, я думаю, завещание составлено в минуту раздражения. Он все свои капиталы завещал Александро—Невской лавре, он бы его уничтожил. В старом, написанном несколько лет назад, наследником становился племянник.

– Интересно, но не найдены ни старое, ни новое завещание.

– Не могу ничего сказать, – развел руками доктор.– Я рассказал все.

– Спасибо, Отто Францевич, и будьте любезны, подпишите протокол и прошу прощения за беспокойство.

Картина вырисовывалась, но не складывались некоторые штрихи.

– Иван Дмитриевич, – перед начальником сидел агент, – вот показания дворника соседнего дома, он видел, как господин Кислицын дважды в роковой вечер навещал дядю. Первый раз он приехал на извозчике и в раздражении, а второй тайком через задние дворы.

– Дворник хорошо его разглядел? Ведь было темно, да и освещение слабое?

– Нет, он уверен. С господином Кислицыным они сталкивались неоднократно.

– Как с арестантом?

– Его фамилия Богров Семен Яковлев, писарь обвинен в краже казенных денег, отбывал наказание в Литовском замке. Маленького роста, худосочный. Сейчас проверяем питейные заведения, трактиры.

– Если у нашего злодея появились деньги, то проверьте и дома терпимости. Может, забрел туда.

В шесть часов возмущенный подпоручик Кислицын ходил большими шагами по кабинету Путилина.

– Я не понимаю: зачем меня привезли в это гнусное заведение? У меня злодейски убили благодетеля, единственного близкого человека. Вы же творите безобразие, я напишу жалобу прокурору.

Иван Дмитриевич спокойно сидел на рабочем кресле, его занимали другие мысли, он рассматривал сапоги вышагивающего. По размеру, по крайней мере, на глаз, сходны, осталось подковку проверить, но это еще успеется.

– Господин подпоручик, Вы присядьте. Разговор предстоит нелегкий.

Кислицын заскрежетал зубами, но присел, снял перчатки вначале с левой руки, потом с правой, оперся на эфес сабли.

– Я Вас, милостивый государь, слушаю.

– Похвально, похвально.

– Я не понимаю: почему я здесь?

– Господин Кислицын, у Вас убит близкий родственник, которому Вы обязаны всем и который третьего дня лишил Вас наследства…

– Что за гнусная ложь! – Вскочил подпоручик. – Клевета!

Иван Дмитриевич устало смотрел на собеседника.

– Присядьте, легче будет разговаривать. Ваш дядюшка действительно переписал духовную в присутствии трех свидетелей.

– Это ни о чем не говорит. Дядя любил меня и просто хотел, чтобы я изменил свое поведение, поэтому решил меня проучить. А духовной уже нет.

– Откуда Вы знаете?

Офицер замер с открытым ртом, недоумевая, как проговорился.

– Я подскажу, – Путилин хитро прищурился, – Вы же вчера его взяли.

У Кислицына поникли плечи, он как—то на глазах стал меньше.

– Да, это я взял духовную, – деревянным языком произнёс подпоручик, и лицо его налилось красным цветом.

– Я знаю, – произнёс Иван Дмитриевич, – Вы взяли и старую духовную, и новую.

– Да, это я.

– Вы оставили следы на полу и Ваша рука приметная, остались от нее кровавые следы на рукоятке топора и Вас видели у дядюшки, которого вчера Вы навестили дважды. Один раз на извозчике, а второй раз тайком.

Офицер сидел, понурив голову.

– Уведите, – распорядился Путилин.

Пока Иван Дмитриевич допрашивал подпоручика Кислицына, нашли и Богрова в доме терпимости на Старопетергофском, где он сорил деньгами, словно получил долгожданное наследство.

– Садись, Семен Яковлевич, садись, в ногах правды нет.

– Благодарствуем, – улыбался хмурой улыбкой Богров.

– Где ты был вчера вечером? – Путилин начал рыться в бумагах на столе, вроде бы не обращая внимания на арестанта, но в то же время внимательно следил за сидящим напротив, тот облизнул губы и расплылся в улыбке.

– Не помню, вчера шлялся, где—то пил, с кем—то выпивал, не помню. После тюремной камеры захотелось свободу почувствовать.

– Так не надо было попадаться…

– Господин Путилин, как говорит наш многострадальный народ: «от сумы да от тюрьмы не зарекайся». Вот и я прошел и через это, и через то.

– Твой поручитель раньше был тебе знаком?

– Нет, – покачал головою, – я ему премного благодарен, обещался в работники взять.

– А на какие деньги гуляешь?

– Так благодетель мой на проживание выдал.

– А не много ли?

– Хозяин – барин.

– А случаем не знаешь племянника поручителя твоего?

– Не знаком мне.

– Придется тебе, Семен, искать нового поручителя.

– Что так? – в глазах лед и ни капельки любопытства.

– Господин Кислицын, – тяжело вздохнул Путилин, – совершил зверское злодейство, убил твоего благодетеля.

У Богрова, словно спали оковы, на лице промелькнуло облегчение.

– И здесь не Слава Богу.

Путилин поднялся из—за стола.

– Но придется тебе, Семен, задержаться у нас за воровство.

– Нет на мне вины, нет. Сам Никита Иванович дал мне денег, сам.

– А пальто?

– И пальто.

– Его господин Чернов шил для себя у дорогого мастера и только вчера первый раз надел.

– Он отдал мне, он.

– Ладно, – Иван Дмитриевич вызвал помощника, – уведите в камеру.

– В чем моя вина? – застыл вопрос Богрова в дверях.

Путилин сидел за столом и читал газету. В дверь заглянул помощник.

– Иван Дмитриевич, зачем Вы этого заморыша в камеру отправили?

– Убийца он.

– Как? Ему же топор было не поднять?

– Ошибаешься, он крепкий, руки у него словно железо, ухватит – не расцепишь.

– А офицер?

– Он не виновен. Наверное, проигрался и приехал к дядюшке денег просить, а тот прогнал, поэтому в первый раз он уехал злой, а во второй он решил у дядюшки потихоньку денег взять, благо знал, где лежат. Можно установить, что срок долга заканчивался вчера вечером. Он тихонько пробрался в дом, наступил в кровь, споткнулся и рукой схватился за топорище, а когда увидел убитого дядю, то смекнул, что наследство уплывет в Лавру. Схватил с испугу и деньги, и оба завещания. Ему признаться в воровстве, что честь потерять, он готов в Сибирь, чтобы не открылась его подлость. Новую духовную он, наверное, сжег. А этот заморыш, как ты говоришь, силен как бык и к тому же левша. У Богрова на правой руке приметное кольцо, он ударил старика кулаком, разодрал щеку до крови, потом ударил обухом, след остался с правой стороны, так мог ударить только левша, а уже потом, когда он упал и скорее всего начал кричать, убийца ударил по шее. Забрал деньги, которые в темноте нашел, запачкал в крови рубашку и не заметил, она же тёмная, так вот от рубашки след остался на подкладке пальто. Вот еще одна улика, тем более у Богрова ни одной раны на теле нет. Не могла кровь попасть на подкладку.

– А кто усмотрел?

– Миша, мы с тобой в сыскном служим или коврижками торгуем?

– Иван Дмитрич…

– Не слушай старика, ворчу не по делу. – Потом улыбнулся. – Вот тебе, Миша, и заморыш.

Будни сыска. 1870 год

В канун Нового года помещик Тамбовской губернии Петр Петрович Нестроев был обворован. Если бы вынесли из номера гостиницы, что на Моховой улице, где он соизволил остановиться, шубы, костюмы и иные безделицы, он не обратил бы особого внимания. Но, шутка ли, тридцать тысяч, привезенных на всероссийскую выставку, были не малой суммой, чтобы ею можно было пренебречь.

Дородный Петр Петрович неуклюже сидел на краешке резного стула, пожевывал от волнения длинный ус и поминутно смахивал со лба выступающий пот.

– Господин Путилин, ради Бога, помогите моему несчастью. Тридцать тысяч, тридцать тысяч, – тряс головою, причитая тонким голосом, обворованный провинциал, – я остался без гроша. Выставка проходит, а нужное мне не куплено. Господин Путилин, умоляю вас, найдите негодяя, покусившегося на чужое.

Иван Дмитриевич, начальник сыскной полиции столицы Российской империи, не слушал причитания помещика, в голове проносилось множество мыслей, но ни за одну из них он не мог ухватиться. Раззява стал жертвой «карманного путешественника», как их называли в сыскном отделении. Только место происшествия, по словам обворованного, найти невозможно.

– Прошу успокоиться, Петр Петрович, – Путилин поднялся из—за массивного дубового стола, голос хоть и не выдавал никаких чувств, но едва заметное раздражение сквозило в его словах, – объясните подробнее, когда вы заметили пропажу денег?

Нестроев, итак сидевший в неудобном положении, словно совестно отнимать время у занятого начальника сыскного отделения, вскочил и повернулся к хозяину кабинета, теребя в руках меховую шапку.

– Господин Путилин, в моей шубе, – он откинул меховую полу, показывая Ивану Дмитриевичу, – есть потайной карман, в котором я хранил кожаный кошель. Сегодня поутру обнаружил, что карман, извините, пуст.

– Скажите, а вечером вы проверяли – был ли кошель на месте?

– Нет, – потупился помещик и торопливо добавил, – по чести говоря, вспомнить не смогу. Вчера вечером за ужином я позволил себе немножко лишнего, – и развел руками, извиняясь за поведение.

– Понятно. В каких купюрах был ваш капитал?

– Там были тридцать билетов по тысяче рублей в процентных бумагах.

– Хорошо, вы не могли бы припомнить: в каких местах вы бывали?

– Господин Путилин, все время я провел либо на выставке, где я встречался с весьма почтенными господами, либо в гостинице, где не менее солидная публика.

– Сие прискорбное событие могло произойти только на улице, – рассуждал вслух Иван Дмитриевич, – до Нового года остаются считанные дни. Можно попробовать поймать вора, но потребуется ваша, почтенный, помощь.

– Я буду рад чувствовать себя полезным, – помещик, хоть и был удручен, но в глазах промелькнула надежда на счастливый исход.

– Попрошу вас, Петр Петрович, задержаться до праздников, – Путилин подошел к окну, – надеюсь, нам повезет и к празднику вор проявит себя.

В дверь раздался осторожный стук.

– Войдите, – громко произнёс Иван Дмитриевич, показывая Нестроеву, что тот может быть свободным.

Петр Петрович неуверенными шагами вышел из кабинета.

Пропустив его, перед Путилиным предстал помощник.

– Иван Дмитрич, прибыл посыльный из доходного дома на Фонтанке, там найден то ли убитый, то ли голова убиенного. Не поймешь толком, лопочет малый и беспрестанно крестится.

– Приведи его.

Помощник через несколько минут появился в кабинете с худощавым пареньком лет шестнадцати, тот стоял с выпученными глазами, действительно чуть ли не каждую секунду повторял «Свят, свят» и осенял крестным знамением.

– Как зовут тебя, малец? – обратился Путилин к испуганному пареньку.

– Семеном, Ваше Превосходительство, – чуть ли не вдвое сложился юноша, заикаясь то ли от природы, то ли от страха.

– Кем служишь при доходном доме?

– Посыльный, Ваше Превосходительство.

– Как добрался до нас? Только без Превосходительства.

– Бегом, ваше…

– Что стряслось—то? Пустое иль?

Путилин продолжал стоять у окна с небрежным видом, чтобы не нагонять дополнительного страха на молодца.

– Толком я не знаю, мне приказано бежать к вам, сказать, что убиенный найден в комнатах у барыни со второго этажа, и по—тихому вас привесть. Слава дурная заведению не потребна.

– Хорошо, – только и произнёс Иван Дмитриевич, натягивая черное пальто, – поехали.

Прибыли на место, на втором этаже толпилась любопытствующая публика. Сам хозяин, низкий толстый господин с лысой головою встретил начальника сыскной полиции.

– Иван Дмитриевич, беда—то в моем доме. Не ждал – не гадал, да послал Господь наш, – хозяин перекрестился, – испытание.

– Ладно, что стряслось? – перебил словесный поток Путилин.

– Иван Дмитриевич, дорогой, с полчаса назад из комнат, что занимает Дарья Николаевна, раздался такой крик, что кровь в жилах застыла. Меня позвали, я распорядился взломать дверь, ибо она была закрыта изнутри. Барыня стояла у окна и кричала, прямо таки визгом исходила и все пальчиком на кровать показывала, там под нею и обнаружилась голова. Барыню в соседние комнаты увели, а эти я приказал прикрыть и никого не пускать.

– Хорошо. А где барыня?

– Я провожу, – произнёс хозяин.

Барыня сидела в наброшенной на плечи цветной шалью. Волнение покинуло ее, и теперь спокойствие царило на лице.

– Добрый вечер, Дарья Николаевна, я – начальник сыскной полиции Путилин Иван Дмитриевич, прибыл для расследования происшествия.

При последнем слове в глазах женщины промелькнул испуг, но тут же был погашен ее показным безразличием

– Расскажите, что произошло?

Дарья Николаевна тяжело вздохнула.

– Я вернулась от графини Н., чтобы переодеться к посещению театра. Некоторое время я выбирала наряд и на свое несчастье уронила серьгу. Наклонилась, чтобы ее поднять и невольно бросила взгляд под кровать, – она закатила глаза, и чуть было не потеряла сознание, но, взяв себя в руки, продолжила, – там лежала голова, я не знаю отрезанная ли, но настоящая человеческая голова. Дальше, что было, я помню смутно, ибо мое сознание помутилось. Господа, увидеть это выше моих сил.

– Дарья Николаевна, когда Вы поселились в данном заведении.

– Три дня тому я приехала из Москвы.

– Спасибо, – Путилин попрощался и вышел из комнаты, где вжавшись в кресло, сидела испуганная женщина.

Иван Дмитриевич вернулся в комнату, где был обнаружен страшный предмет. Свечи давали яркий свет, что ни один угол не оставался в вечернем сумраке. Путилин распорядился отодвинуть в сторону кровать, вознамериваясь исследовать страшную находку. Служащие взялись за углы тяжелого спального предмета, с большим трудом отодвинули в сторону.

– Дела, – улыбнулся Путилин, – побольше бы таких голов и смотришь – злодеяния бы исчезли.

В мерцающем свете колеблющегося пламени на полу лежала не отрезанная голова, как показалось впечатлительной даме, а маскарадная маска.

– Иван Дмитриевич, дорогой, – хлопотал вокруг хозяин, – счастье– то какое. Слава Богу, я же думаю: как такое злодеяние может произойти в моем заведении, где обитает почтеннейшая публика.

– А кто здесь жил ранее?

– Я сверился по записям, – хозяин стоял в полупоклоне, – жил один московский баламут, сын купца первой гильдии. Он здесь изволил отдыхать от трудов праведных. Шутник известный.

– Вот и пошутил, – констатировал Путилин.

– Он уехал домой к батюшке.

– Отпишите купцу о проделках сына.

– Непременно, а вы, Иван Дмитриевич, не сердитесь за недоразумение. Какое счастье, какое счастье, – приговаривал обрадованный хозяин.

– Прощайте, господа, – произнёс начальник сыскной полиции и покинул доходный дом.

Иван Дмитриевич направился домой, предупредив помощника, чтобы к девяти утра тот собрал сыскных агентов. Впереди Новый год.

Тяжелым уставшим шагом Путилин поднялся на второй этаж, открыл дверь и, стараясь не шуметь, пошел в гостиную, где скинул пальто и шапку, опустился в глубокое кресло. Несколько минут сидел в задумчивости и незаметно задремал.

Утром не выспавшийся Путилин напутствовал агентов.

– Через два дня большой праздник, всякая преступная нечисть, какая она осторожная не была, захочет именно в этот повеселиться и покутить. Необходимо особенно увеличить бдительность, обо всем необычном докладывайте сразу. Меня интересует: кто заказывает дорогие кабинеты. Люди на эти дни становятся беззаботнее, этому тоже уделите внимание, – махнул рукою, мол, свободны и принялся за остывший чай.

Новый год приближался, а настроение – хоть в петлю лезь. Дел в производстве накопилось не то, чтобы много, но грех переступать черту с незавершенными. Вот обворованный провинциал, одних банковских билетов лишился на сумму тридцать тысяч, да не в деньгах дело, а в том, что карманник ходит на свободе и «потрошит» своих жертв. А Спиридонов второй раз из рук уходит, стареешь, брат, стареешь, – шептал Путилин, – хватка уж не та, мил человек.

В дверь протиснулась голова помощника, который как всегда забыл постучать, хороший малый да со своими причудами.

– Иван Дмитрич, – чуть ли не шепотом позвал начальника.

– Угу, – только и произнёс хозяин кабинета.

– Прибежал от трактирщика Пулова мальчонка, передает, что Пашка Спиридонов объявился, завтра съедет, а сегодня ночью будет на Петербургской стороне.

– Хоть одна хорошая новость, – потер руки от нахлынувшего чувства, – вечером устроим облаву.

Уже было темно, когда постучали в ворота. Там в глубине забегали, но открывать не спешили.

– Кого там, на ночь глядя несет, – раздался зычный голос.

– Полиция!

За воротами шум не прекратился, но никто не торопился отворить замок.

– Полиция! – повторно закричал один из агентов и начал барабанить так, что ворота затрещали. – Открывай.

– Кой черт, – распахнулись створки, и агенты повалили в снег молодого парня в темной рубахе. – Тише, тише, убьете черти, – кряхтел он, вырываясь из цепких рук. Полицейские, зная свое дело, кинулись искать Пашку, с ними во двор вошли понятые.

– Что надо? – парень был напуган. – Хозяин спит и не велел себя тревожить.

Путилин подошел вплотную к парню, скорее всего, бывшему здесь дворником, и, глядя в упор, спросил:

– Где Пашка Спиридонов?

На миг в глазах у спрашиваемого мелькнул испуг, но он тут же взял себя в руки.

– Какой Пашка? Мы добрых людей не прячем, а с ворами дел не имеем.

– А откуда знаешь, что он вор?

Парень на миг смутился, но выкрутился:

– Чай не на выселках живем, а в городе.

– Врешь?

– Истинный крест, – дворник перекрестился и поцеловал свой нательный крест.

– Проверим, если найдется, худо будет, ответишь за укрывательство.

– Барин, не стращай, нету тут никого.

Оцепили дом. Ни одна живая душа не могла проскочить, а осмотр дома ничего не дал и подвал обыскали, и дворовые постройки, и кладовые, и комнаты все. Пусто.

Путилин с досады сплюнул:

– Снова сбежал.

А здесь и хозяин со своими угрозами, честных людей тревожите, обыски самочинные устраиваете, вот жалобу на вас, вот до прокурора дойду и так поливал словесно.

– Все, – посетовал Иван Дмитриевич, – снова ушел.

– Не может быть, – сказал один из полицейских.

– Может через забор ушел?

– Нет, Иван Дмитрич, он где—то здесь, не мог уйти, оцепили так, что муха не пролетит.

– Хорошо, сделаем так, делайте вид, что уходите. Я попробую сыграть одну штуку.

Полицейские, понурив головы, уходили, словно побитые собаки. Сведения были настолько верные, что не верить им было нельзя. Да, незадача, пустышка, то ли ушел лихоимец, то ли хорошо спрятался.

Оставшись один, Путилин пошел по темным углам. Время от времени он произносил шепотом: «Можно выходить! Ушли окаянные.»

Как только сыщик подошёл к замеченной им в глубине двора мусорной яме, послышался едва слышный шорох, куча тряпья зашевелилась и выглянула взлохмаченная мужская голова. Скорее всего, преступник в темноте не смог опознать начальника сыска, а видел только его силуэт.

– Ушли? – тихо поинтересовался Пашка.

– Да выходи, – Путилин произнёс тихо в ответ, словно опасаясь, что его могут услышать за забором.

Сидящий в яме опасался из нее вылазить.

– Ушли?

– Да ушли! Вылазь, злой ушёл Путилин.

– Приятно его одурачить в третий раз, – тихий смех раздался из ямы и человек начал карабкаться наверх, Иван Дмитриевич подал руку и так под руку подвёл Пашку к воротам, где его уже ждали агенты.

Пашка только моргал удивлёнными глазами и рот открывал, словно рыба, выброшенная на сушу.

– Не буди лихо, – назидательно произнёс Путилин, – пока оно тихо, – и погрозил преступнику пальцем.

Потом подошёл к дворнику.

– Тебя тоже в участок?

Тот был ни жив, ни мёртв. Съёжился, словно на локоть стал ниже.

– То—то, в первый раз прощение тебе, но попадёшься во второй…, – так и не докончив фразы, вышел со двора.

Ночь вступила в свои законные права.

В полдень следующего дня первый раз за столько лет раздался стук и вошел помощник.

– Иван Дмитрич, – он прикрыл за собою дверь, – Иван Дмитрич, к Вам дама.

– Пригласи, – не поднимая глаз, Путилин произнёс и продолжил чтение документа.

В кабинет, нет, не вошла, а именно впорхнула особа, лицо которой было прикрыто вуалью, но разве можно скрыть молодость за темною сеткой.

Модный гардероб говорил о достатке, дама теребила в руках платок, выдавая тем самым сильное волнение, ежесекундно подносила его к лицу. Слышались негромкие рыдания.

– Сударыня, прошу вас, успокойтесь, – Путилин отложил в сторону документ, – не волнуйтесь.

Дама расправила стройный стан.

– Расскажите, в чем дело?

Было заметно, что она не знает с чего стоит начать и поэтому нервно сжимала батистовый платочек.

– Господин Путилин, я попала в страшную беду, – всхлип прервал ее слова.

– Прошу вас, вытрите слезы, возьмите себя в руки, так мы не доберемся до сути, – предложил стакан воды, от которого посетительница отказалась.

– Хорошо, хорошо, – вымолвила дама и, словно по мановению волшебной палочки, ее голос стал спокойным и приятным на слух.

– Иван Дмитриевич, мне стыдно, но я вынуждена просить помощи. Я в большой опасности.

– Расскажите, что за опасность. Не торопитесь, – хозяин кабинета встал из—за стола и присел на стул, стоящий напротив посетительницы. – Я внимательно слушаю.

– Дело в том, что меня хотят убить, – еле слышно выдавила дама.

– Как вас?

– Да.

– И кто этот негодяй?

– Мой знакомый поручик грозился убить меня сегодняшней ночью.

– Чем вызвано это, прямо скажем, странное желание?

– Несколько дней тому я призналась ему, что мне ужасно наскучил наш затянувшийся роман. Он был взбешен до крайности, последней каплей, толкнувший меня на разрыв, были приступы безосновательной ревности, сцены которой он устраивал в моем доме. И вот теперь до меня дошли слухи, что именно сегодня ночью он замыслил злодеяние. Я боюсь, мне страшно оставаться одной в доме.

– Сударыня, ведь у вас есть знакомые, у которых вы можете провести опасную ночь.

– Мне неловко, – дама опустила голову, – в обществе пойдут слухи. Моя репутация… Сделайте что—нибудь.

– Вы не знаете, где он может находиться в данное время?

– Не знаю, – честно ответила дама.

– Так, значит, сегодня вечером он обещал явиться на Вашу квартиру, чтобы свершить злодеяние?

– Да, – глухо вымолвила посетительница.

Путилин поднялся со стула, потирая рукою подбородок, прошелся по кабинету, обдумывая услышанное.

– М—да, ситуация, – снова присел напротив дамы, – я могу выставить агентов вокруг дома.

– Это будет скандал, и я не уверена, что поручик оставит меня в покое. Он может явиться сегодня, а может и в следующую ночь?

– Сударыня, я не располагаю таким штатом, чтобы каждую ночь нести караул подле вашего дома.

– Я понимаю, но помогите мне, я потеряла сон и вздрагиваю при каждом шорохе и стуке в доме. Скрипнет ступенька, мое сердце готово разорваться на части. Ветка скользнет по окну, я лечу к чулану, чтобы спрятаться.

– Чем же тогда я могу Вам помочь?

– Не знаю, – сжалась в комок посетительница. – Может быть, пришлете ко мне на квартиру агента, пусть побудет сегодняшней ночью моим телохранителем? Поручик, услышав мужской голос, ретируется и больше не будет меня беспокоить?

– Сомневаюсь, чтобы на безумца подействовал этот план.

Иван Дмитриевич вызвал помощника и тот пригласил дежурного чиновника. Путилин вкратце передал суть дела и поручил сопроводить даму домой, помочь в разрешении создавшейся ситуации.

После ухода дамы, переминаясь с ноги на ногу, в кабинете появился молодой агент.

– Иван Дмитриевич, есть известие, вчера в ресторане «Доротта» заказан самый большой и дорогой кабинет с ужином на десять персон, причем господин вел разговор непосредственно с хозяином, просил, чтобы остальная часть была закрыта для публики, но владелец не соблазнился большими деньгами и отказал.

– Добрая весть, – произнёс Путилин, – я думаю, это тот, кого мы разыскиваем.

Вечером, заехав за Нестроевым, Путилин с несколькими агентами направился в названный ресторан и занял соседний с заказанным кабинет. Было выпито несколько чайников чая, когда с улицы донесся шум. Подъехала большая компания.

Они вели, как дорвавшиеся до денег студенты, скинули шубы в фойе, со смехом поднялись в кабинет.

В потолок ударили пробки, и пенные струи вырывалась наружу, обдавая окружающих искрящимися брызгами игристого вина. Женские голоса перебивали грубый мужской говор.

Путилин смотрел на компанию сквозь отверстие в двери, имеющееся в каждом кабинете. Из компании он узнал молодого карманника, промышлявшего на галерее второго этажа Гостиного двора со стороны Невского проспекта.

– Петр Петрович, – спросил он у Нестроева, – Вы были в Гостином дворе перед пропажей денег?

– Да, – сказал провинциал.

– Случайно не со стороны Невского?

– Мне понравился вид, и я любовался проспектом.

– Понятно. Я покажу вам одного человека, видели ли вы его где—нибудь?

Нестроев посмотрел на веселящуюся компанию и с трудом признал карманника, который там, на галерее что—то ему рассказывал.

– Поздравляю, чудеса происходят на нашей земле, – улыбнулся Иван Дмитриевич, – это и есть искомый вор.

Дверь в кабинет резко отворилась. Игравший на рояли окаменел с растопыренными пальцами над клавишами, а танцующие пары застыли, словно куклы, заметив самого Путилина, за ним двух полицейских агентов и понятых.

– Господа, рад поздравить вас с Новым наступившим годом! – с улыбкой начальник сыска прошел к столу и окинул взглядом присмиревшую компанию, – я буду рад представить Вам господина, вот целую неделю ищет случая познакомиться с вами. Прошу любить и жаловать, господин Нестроев Петр Петрович, – и посмотрел в глаза к «карманнику», тот, молча, поднялся, подошел тяжелой походкой ближе и положил на стол кожаный кошель.

– Петр Петрович, это ваше?

Нестроев дрожащими руками схватил свою драгоценность.

– Да—да, и деньги здесь, – с волнением в голосе произнёс провинциал.

– Не обессудьте, господин хороший, но там не хватает двух тысяч, – сказал «карманник», – хотелось повеселиться, – и развел руки в сторону, – господин Путилин, заметьте, я отдал добровольно.

– Учту, всех в Сыскное.

Когда компанию увели, Петр Петрович чуть было не упал в ноги к начальнику сыска.

– Полно, вам, господин Нестроев.

– Без вас мне хоть в петлю полезай.

– Служба наша такая, будьте с деньгами поаккуратней. Жулья хватает везде, разрешите откланяться.

– Не побрезгуйте отужинать со мною, господин Путилин!

– Извините, Петр Петрович, но мне хотелось бы остаток ночи провести со своею семьею.

Направив агента к даме, над которой нависла смертельная опасность, Иван Дмитриевич направил туда же трех переодетых полицейских, чтобы наблюдали за домом. Напрасно они мерзли на морозе, ночь прошла без происшествий, а утром придя на службу, Путилин обнаружил принесенный пакет, в котором лежала сторублевая ассигнация и записка: «Покорнейше прошу передать агенту за беспокойство и усердие». Только спустя месяц полицейский признался, когда вошел в богатый дом он был поражен, что на две персоны сервирован стол.

– Прошу прощения, Дарья Николаевна, в котором часу может явиться Ваш поклонник?

– Какой поклонник? – удивилась дама.

– Да тот, что собирался Вас убить?

– Не знаю я никакого поклонника! – с улыбкой произнёсла хозяйка.

– Как не знаете? – остолбенел агент.

– Я пошутила, сидела в одиночестве, а сегодня праздник, вот и решилась прийти к Путилину разыграть сценку. Сочинила историю. Правдива ли была?

– А вы часом не актриса?

– Нет, Бог миловал.

– Но Вы же могли взбудоражить весь сыск…

– Что за удовольствие Вам разбираться в шутке бедной женщины. И знаете, – она улыбнулась, – не поверю, что Вам неинтересно находится в моем обществе.

Возразить было трудно.

Пороки человеческие. 1871 год

Весь день тяжелые тучи медленно плыли по небу, только под вечер пошел мелкий моросящий дождь. С улиц и без того пустых начали исчезать последние прохожие, остались только спешащие по делам или возвращающиеся домой, иногда пробегала фыркающая лошадь, понукаемая извозчиком.

Ванька, посыльный при купце Феропонтове, быстрым шагом, иногда переходящим в бег, спешил выполнить поручение. Обувка промокла насквозь, он чувствовал при каждом шаге неприятную мокроту. На Верейской улице он наткнулся на лежащего на земле человека и грохнулся в лужу, вымочив единственные штаны. На глаза накатились слезы.

– Ты чего, – только и сумел произнёсти он, шмыгая носом.

Обидно споткнуться о пьяницу в такой непригожий день.

– Домой бы шел, – он потряс за плечо лежащего, – дома небось теплее.

Человек не отвечал, только в распахнувшемся вороте показался глубокий разрез на шее, из которого уже перестала течь кровь.

Ванька отпрянул и заверещал детским неокрепшим голосом.

В прихожей раздался звон колокольчика. Шаркающей походкой, бранясь вполголоса, прошла Глаша,.

– Кого черти принесли, на ночь глядя?

Хотя до ночи было еще далеко, в сентябре не так рано темнеет, как петербургским зимним вечером.

– Иван Дмитрич, – раздался зычный Глашин голос, – Иван Дмитрич, помощник пожаловал по Вашу душу.

– Зови, – раздался хриплый голос хозяина квартиры.

Сам он поднялся с кресла и прохаживался по кабинету, в ожидании помощника. Тот не заставил себя ждать, он не мог привыкнуть к домашнему виду своего начальника, в особенности его веселил халат, в котором Путилин выглядел мелким помещиком, не знающим какое занятие найти себе на вечер.

Вошедший поздоровался и остановился на пороге.

– Здравствуй! – ответил на приветствие Путилин.

– Иван Дмитрич, на Верейской найден убитый, а на Екатерингофке утопленница.

– Веселый воскресный вечер, – произнёс хозяин дома и громко произнёс, – Глаша, где мой сюртук?

– Несу, несу, – раздался ворчливый женский голос, – куда на ночь глядя, неужто до утра не потерпеть, – она несла на вытянутых руках требуемую вещь.

– Не ворчи, – строго цыкнул Иван Дмитриевич, но по его лицу было видно, что он давно привык к ее постоянному бормотанию.

Уже сидя в коляске, Путилин спросил:

– Что за спешка такая?

– На Верейской, у четвертого дома найден убитый, я сам там не был, а со слов околоточного знаю, что горло перерезано от уха до уха. Его мальчонка нашел, бежал то ли с поручением, то ли домой, не знаю.

– Хорошо, – Иван Дмитриевич поднял воротник и пробурчал себе под нос, – однако ничего хорошего, – до места просидел в раздумье, опершись на трость, которую носил для солидности.

Моросящий дождь стал слабее, но заставлял поеживаться от холода. Михаил, помощник Ивана Дмитриевмча, открыл свой зонт, когда вышел из коляски на скользкую брусчатку.

Убитый лежал у стены, рядом валялся картуз. Лицо выражало спокойствие, словно смерть настигла его мгновенно, и он не успел понять, что душа покинула бренное тело.

Путилин опустился на корточки и взглянул на рану, повернув голову из стороны в сторону.

– Убийца подкрался сзади, рана больно тонка, скорее всего бритвой, – рассуждал он, шепча себе под нос, – слева направо, значит убийца правша. В карманах деньги, часы на цепочке. Ничего толком не взято. Кто он? – указал рукой на покойника.

– Глеб Данилов Петров, – ответил околоточный и добавил, – тут рядом в доходном доме Кулакова с женой проживает… проживал, – снял фуражку, перекрестился, – мясником был в лавке купца Смирнова на Гороховой.

– Так, кто его нашел?

– Ванька, посыльный при купце Феропонтове, испугался убиенного, у нас в околотке сидит сердешный, трясется, как осиновый лист. Оно и понятно, не каждый день убиенных находит, – снова рука сотворила крестное знамение.

– Хорошо, поговорим с нашедшим покойника. Потом посетим безутешную вдову, – спрятал лицо за воротником.

Ванька был лет десяти с задранным к верху маленьким носом, который беспрестанно утирал промокшим рукавом. Глаза просохли от слез, но на лице остались грязные следы.

– Здравствуй, – улыбнулся Путилин и присел на свободный стул, вытирая носовым платком руки, – как тебя зовут?

– Ванькой, – серые глаза с испугом смотрели в лицо начальника сыска.

– Стало быть, Иван, – произнёс Иван Дмитриевич, – вот что, расскажи теперь мне о своей страшной находке.

Мальчонка поежился и, не поднимая глаз, посмотрел на свои руки.

– Было так, – начал он свой рассказ, – бегу по поручению хозяина, хотелось побыстрее вернуться и к горячей печке прислониться, ведь дождь так и поливал, а у меня обувка прохудилась, – он показал на ноги, – замерзли—то мои кормильцы, вот я больше на дорогу поглядывал, а на Верейской из подворотни выскочил и об… об…, – мальчишка запнулся.

– Дальше.

– Об него и споткнулся, – он поднял голову, – я—то сперва подумал пьяный валяется и тормошу его, мол домой иди, там лучше, чем в луже спать, а у него… него… —мальчонка заплакал, вытирая грязными руками лицо.

– Ясно, – Путилин поднялся, большего ждать не приходилось, распорядился, чтобы мальчишку отвели домой, – теперь к убиенному на квартиру.

– Да тут недалече, – ответил околоточный, – через пять домов.

– Что ж, проводи, – Иван Дмитриевич надел шляпу, – хорошо бы и с соседями поговорить, – сказал, выходя на дождливую улицу.

Квартира убитого, где он проживал вместе с женою, находилась на третьем этаже.

Поднимаясь по лестнице, Иван Дмитриевич уже немного знал о семейной жизни несчастного, у входа сумел поговорить с дворником– татарином, который по секрету поведал, что к молоденькой женке убитого Варваре Тихоновне ходил юркий поляк и только в то время, когда мясник был занят своей работой, чем там они занимались он не знает, но у них, мусульман, за такие дела камнями бьют.

Дверь была открыта. Путилин прошел через небольшой коридор в светлую маленькую комнату. Хозяйка сидела на стуле. Только осунувшиеся лицо говорило, что на ее плечи свалилась нежданная беда.

Иван Дмитриевич поздоровался.

Хозяйка сидела, словно каменная статуя, в ответ не проронила ни слова, казалось, что даже перестали двигаться ее ресницы.

Начальник сыска остановился, внимательно осматривая столовую комнату, присмотрелся к недорогой мебели. Казалось, что хоть и обставлено без излишней роскоши, но с каким– то привитым только воспитанным в строгости женщинам уютом. Путилин молчал, изредка бросал взгляды на женщину, тяжело разговаривать с родственниками убитых, но мог появиться маленький след, чтобы хотя бы тронуться с места на пути поиска истины.

Только через четверть часа женщина произнёсла первые слова.

– Ему было больно?

– Что? – Иван Дмитриевич хотя и ожидал, но все таки вздрогнул от неожиданности. – А? Нет, нет, он не почувствовал боли.

– Мне сказали, что его убили посреди улицы, – ее глаза начали оживать, руками теребила складки синей юбки, – что сделали с Глебом Даниловичем?

– Могу сказать, что для вашего супруга столь печальное событие прошло незаметно.

– Бедный Глеб Данилович, бедный Глеб Данилович, – Варвара Тихоновна не причитала, а вела себя довольно спокойно, только тихонько шептала.

– Варвара Тихоновна, – в первый раз обратился начальник сыска к женщине, – Вы не знаете, куда направлялся ваш супруг?

– Сегодня с утра он был в лавке у господина Смирнова, вернулся, как раз часы стучали третий раз, – она указала рукой на стену, где отмеряли бег «ходики» с массивными гирьками, – но пришел посыльный…

– Вы его знали?

– Нет, лет десяти – двенадцати мальчик, он сказал, что хозяин просит быть снова в лавке в половину седьмого, товар должны привести. Глеб Данилович не любил опаздывать, начал одеваться без четверти и ровно в шесть, с последним ударом вышел из квартиры

– Благодарю, – Путилин задумался и спустя минуту спросил, – вы узнаете посыльного?

– Нет, не знаю, – женщина потерла рукой лоб, – я видела его только мгновение. Боюсь не смогу узнать.

– Хорошо.

– Иван Дмитриевич, – помощник ждал под навесом у входной двери, – полюбовника жены убитого зовут Бронислав Станкевич, проживает в доме Моргана, здесь рядом на Можайской.

– Любопытно, – вздохнул Путилин, воскресный вечер был испорчен, так хотя бы с пользой для дела нужно провести, – что ж, веди.

Впереди шел околоточный, показывая дорогу.

– Ваше Высокоблагородие, здесь можно дворами.

Иван Дмитриевич только кивал, не говоря ни слова.

Через десять минут поднимались по лестнице, отряхивая верхние уборы.

– Здесь они и проживают, – указал рукою на дверь.

Глухо прозвенел колокольчик, и дверь приоткрылась, сперва, маленькой щелью, но затем показалось лицо мужчины с короткой бородой.

– Добрый вечер, – произнёс начальник сыска, – нам нужен Бронислав Станкевич.

– Проходите, – сказал открывший дверь, заметив форму полицейского, – Броня дома.

Бронислав оказался высоким стройным молодым человеком с густыми черными волосами, аккуратно причесанными. Домашняя одежда выглажена до последней складочки, казалось, что этот человек не терпит неопрятности, педант до мозга костей. Помощник по выражению лица понял указание начальника и удалился разговаривать с родственниками Бронислава.

– Присаживайтесь, господа, – Станкевич развалился в кресле, закинув ногу за ногу, – чем могу быть полезен столь именитым гостям?

Путилин осмотрелся и присел на стул с прямой резной спинкой.

– Господин Станкевич, не будете, так любезны, рассказать, как вы провели сегодняшний вечер?

– Сегодняшний вечер? – брови молодого человека приподнялись, но в них Иван Дмитриевич заметил промелькнувшую искру не то интереса, не то насмешки. Путилин так и не сумел ее уловить. – А в чем собственно дело?

– Хотелось бы услышать сперва ваш ответ, а уж потом я поясню, чем вызван мой повышенный интерес к вашей персоне.

– Даже так? – Бронислав улыбнулся. – Сегодня я целый день провел дома, читал, немного писал, общался со своей семьей.

– Вы не выходили на улицу?

– Да, – глаза молодого человека блестели, словно он затеял опасную игру, – сегодня неподходящая погода для прогулок.

– Не расскажите: в каких отношениях вы находитесь с Варварой Тихоновной Петровой?

– Господа, а вам не кажется, что этот вопрос является бестактным и касается чести замужней дамы? – наигранные нотки возмущения звучали в словах молодого человека. – И по какому праву вы спрашиваете об этом?

– Прошу прощения, господин Станкевич, – спокойный тон Путилина, казалось, охладил пыл поляка, – но я спрашиваю не ради праздного любопытства, а по служебной надобности.

– Вы врываетесь в личную жизнь.

Иван Дмитриевич развел руками.

– Объясните же наконец, в чем дело?

– Хорошо, – тяжело вздохнул начальник сыска, пристально всматриваясь в лицо молодого человека, и отчеканил, – час тому назад муж вышеозначенной особы был убит на соседней улице.

Станкевич вскочил с кресла, лицо выражало растерянность, но в глазах был виден только холодный взгляд.

– Как убит? Не может быть! – он прошелся по комнате, – этого не может быть!

– Успокойтесь, – начальник сыска внимательно наблюдал за Брониславом, – присядьте и ответьте на ранее заданный вопрос: в каких отношениях вы с вышеназванной особой?

– Мы молоды, – покраснел молодой человек, – в очень близких отношениях. Вы понимаете?

– Да.

– Вы думаете, что это я…, – Станкевич выдержал театральную паузу и закончил, – его убил.

– Нет, – горькая улыбка появилась на губах Путилина, – я должен провести дознание и установить злодея, отнявшего жизнь у ближнего.

– Да, да, но причем здесь я? Мы с Варварой любим друг друга, но волею судьбы она принадлежит другому, но это не значит, что я готов пойти на преступление.

– Я так не утверждаю, мне надо найти истину. Когда вы виделись последний раз?

– Три– четыре дня тому.

– Спасибо, господин Станкевич, если вы мне понадобитесь, я пришлю за вами.

– Да, да.

– Разрешите откланяться, – Путилин церемонно поклонился.

Иван Дмитриевич тяжело спускался по лестнице, помощник ждал внизу.

– Чем обрадуешь?

Помощник почесал затылок.

– Родные говорят, что весь день был с ними, никуда не отлучался, только…

– Что только?

– Муж сестры говорил, что с Брониславом у них вышел маленький конфуз. Молодой человек заперся в туалетной комнате и довольно много времени там провел.

– Это что—то.

– А у вас какие новости? – поинтересовался помощник.

– Странно то, что у столь ухоженного человека, следящего за своим гардеробом и своей внешностью, на нижней части домашних брюк пятна уличной грязи.

– Он? – поинтересовался собеседник.

– Может быть, может быть, пока не будем бросаться за ним, как гончие, но из виду не упустим. Пока найди—ка мне мальчишку– посыльного, хотя я думаю уже поздно.

– И мальчишку?

– Скорее всего, – невесело голос звучал Путилина, он надел шляпу, – найди.

Сам Иван Дмитриевич отправился с околоточным, вначале они осмотрели черную лестницу, потом прошлись по проходным дворами, было уже поздно, когда он вернулся к себе домой. Забылся сном только под утро, одолевали мысли.

Хотя, вроде бы, и не спал. Но вполне бодрый утром вошел в свой кабинет с большим портретом Государя на стене. Тревожно было на душе от предчувствия чего—то нехорошего, хотя столица всегда преподносит постоянные сюрпризы, вот снова в Парголове продолжаются злодеяния. Пора взяться всерьез за вновь образованную шайку. Обер—полицмейстер генерал—лейтенант Трепов учинил недавно нешуточный разнос, что не только кровь стыла, но и шкура задубела от обидных слов, а здесь новое убийство.

Дверь приоткрылась и в ней показалась голова помощника.

– Выдеру тебя когда—нибудь, – пробурчал Путилин, сознавая, что своего верного подчиненного не изменить, все равно стучать не будет.

– Иван Дмитрич, – голос дрогнул, – мальчонку нашли.

– И?

– Нашли в подвале.

– Горло?

– Да, – помощник понимал начальника с одного слова.

– Поехали.

Щуплый ребенок в поношенном кургузом пальтишке лежал в темном углу подвала, заваленного всяким ненужным жильцам хламом. Улыбка на лице была по—детски беззаботной, не предвещающей трагического конца, только остекленевшие глаза упрямо смотрели в низкий потолок. Горло перерезано чуть ли не до позвоночника молниеносным движением, когда ребенок его не ожидал. В руке зажат серебряный рубль, заплаченный за работу посыльным. Крови натекло много, казалось, пол покрасили в черный цвет.

– Жалко ребенка, – Путилин, сняв шляпу, перекрестился, – чего его понесло сюда?

– Иван Дмитрич, скорее всего он знал своего убийцу.

– И знал, и доверял, свидетель ему не нужен был. Узнали: кто он?

– Нет, не местный. Даже околоточный его не знает, попробуем найти.

Начальник сыска потер переносицу пальцами.

– Вот что, узнай, – он прошептал на ухо помощнику новое задание, чтобы не услышали окружающие.

Только вечером помощник, мокрый от льющего на улице дождя, но радостный и с чувством полностью выполненного задания не вошел, а прямо таки влетел в кабинет Путилина.

– Иван Дмитриевич, вы правы, я нашел родителей мальчика там, где вы сказали.

– Сначала присядь, – улыбнулся начальник сыска, – и докладывай по очереди.

– Так, – выдержал паузу помощник, – мальчишку звали Семеном, одиннадцати лет, прислуживал в трактире на 3 линии.

– Как я и предполагал.

– Вчера он отпросился у хозяина в полдень и не вернулся.

– И больше не вернется, – устало добавил Путилин.

– Иван Дмитриевич, привезти супостата?

– Нет, – повертел в руках сложенный листок бумаги, – я сам поеду.

Через полчаса Путилин сидел на том же стуле в квартире Станкевича, что и вчера, только у Бронислава поубавилось скрытой радости и в глазах не блестели озорные искры. Взгляд стал серьезнее, лицо осунулось, словно тяжкий груз давил на поникшие плечи.

– Я вас слушаю, – произнёс молодой человек, утопая в кресле.

– Господин Станкевич, вы сказали, что вчера целый день провели дома?

– Это так.

– А как вы объясните, что в половину четвертого вас видели во дворе 2 дома по Верейской? – Путилин намеренно назвал другой дом и другую улицу, не тот, где был найден мальчик.

– Не может быть, – улыбка скрасила губы Бронислава, напряженность исчезла на его лице, и он пожал плечами, – мои родные подтвердят, что я провел вчерашний день исключительно дома.

– Хорошо, а вечером в шесть часов?

– Простите, но я говорил, что никуда в течении дня не отлучался, тем более вечером, еще я говорил, что на меня дождь наводит меланхолическое настроение, – молодой человек не выдавал своего волнения.

– Я понимаю, – склонил голову Иван Дмитриевич и поднес к груди руку, – но поймите, служба. Я вынужден искать преступника, именно поэтому мне приходиться задавать множество вопросов.

– Что ж, я готов повторять свои ответы, – снисходительные нотки появились в голосе Бронислава и он с сарказмом продолжил, – если того требует ваша служба.

– Ценю ваше понимание.

Молодой человек свысока смотрел на сидящих перед ним.

– Еще несколько вопросов.

– Извольте.

– Скажите, господин Петров знал о вашей связи с его женой?

– Я думаю, – Бронислав задумчиво уставился на шляпу Путилина, – можно сказать, что скорее всего, догадывался да и соседи могли нашептать.

– Это вас не беспокоило, ведь вы компрометировали замужнюю женщину?

После недолгого молчания молодой человек произнёс.

– Мы с Варварой были ослеплены любовью.

– Но соблюдали осторожность?

Его взгляд впился в начальника сыска и прямо таки обжег появившейся ненавистью.

– Вы не ответили?

– Я не хотел принести Варваре неприятности.

– Господин Петров ссорился с женой.

– Она не говорила, но насколько я знаю, он всегда был с нею довольно любезен и никогда ни в чем не упрекал.

Путилин поднялся.

– У меня больше нет вопросов.

Молодой человек вскочил на ноги, по лицу мелькнула тень облегчения.

– Я надеюсь, что больше вопросов ко мне не возникнет. Видите ли мои родные и соседи с недоверием начали смотреть на меня, подозревая во всех смертных грехах.

– Не найдется ли у вас времени проехать со мною но Офицерскую, подписать некоторые бумаги?

– Если это необходимо, то я готов, только накину сюртук и пальто.

Через несколько минут они ехали в пролетке. Дождь прекратил свое неистовое падение к земле.

Молодой человек сидел прямо, только глаза устало смотрели на остающиеся позади дома.

– Господин Станкевич, а Семен, остался таки, жив, – Путилин внимательно смотрел на Бронислава, тот вздрогнул, побледнел и прошептал:

– Не может быть, я же сам видел… – молодой человек понял, что невольно себя выдал, от досады прикусил нижнюю губу до крови.

Путилин отвернулся.

– Иван Дмитрич, – помощник сидел напротив с удивленными глазами, – я понимаю многое, но, чтобы человек по собственной воле признался в преступлении, когда о его невиновности говорят окружающие?

– Нет ничего проще, – устало произнёс начальник сыска, – ты всего не знаешь.

– Но, Иван Дмитрич, расскажите.

– Хорошо. Помнишь, мы приехали на место преступления, в карманах убитого ничего не было взято. Значит, ограбление отпадает. Убийца шел позади. Удар нанесен правой рукой слева направо бритвой, никто не прикоснулся к одежде, ведь убийца опасался, что капли попадут на него, ведь кровь брызнула ручьем. Он сразу же сбежал, значит. не мог в каком– либо месте ни отстирать, ни выбросить одежду, ибо не должен привлекать внимания сменой гардероба. Потом таинственный мальчишка посыльный, которого хозяин лавки в глаза не видел. Убийца должен был выманить господина Петрова к определенному часу, чтобы тот следуя своим ежедневным маршрутом, в определенный час был в определенном месте.

– Понятно, а дальше наш пострел везде поспел.

– Так точно, он и пошел в туалетную комнату, чтобы исчезнуть с глаз родных, но чтобы они подтвердили, да, были вместе, чай пили, обедали, в карты играли, но это не важно. Здесь мне помог конфуз с мужем сестры, а дальше пока ты разговаривал с родными нашего душегуба, я рассмотрел пятнышки грязи на его образцово—чистых домашних брюках. Поэтому он стал в подозрении номером первым. Он рассчитывал, что мы придем к нему не скоро либо вообще не придем. Если даже мы и сможем узнать о связи жены господина Петрова, не пойдем же мы, на ночь глядя, спрашивать его об этом. Кстати мы с околоточным прошли тем маршрутом, которым Станкевич бежал для исполнения своего замысла. Он действительно выбрал удачное место, его никто не мог увидеть.

– А посыльный?

– Он к этому времени уже был мертв. Я послал тебя на Васильевский остров только с одной целью, узнать о мальчике. Убийца не мог нанять местного, значит только в том месте, где его знают и есть маленькие половые. В том трактире наш молодой человек обедал. Шепнул мальчику, что тот может заработать целковый. Никто родных не спрашивал, исчезал ли наш убийца между тремя и четырьмя часами.

– Жалко мальчонку.

– Да, жаль.

– Станкевич вроде бы воспитанный молодой человек, что толкнуло его на преступление? Любовь?

– Нет, дорогой мой, элементарная жадность, наш душегуб от влюбленной в него женщины узнал, что господин Петров месяц назад стал единственным наследником двоюродного дяди, умершего бездетным и сколотившим неплохой капитал, это я узнал пока ты искал мальчика. Так что все просто, золото пожирает человеческие души, а жадность один из неисчезающих пороков…

Женское счастье. 1872 год

Егор Емельянов скрежетал зубами, выслушивая приговор в петербургском столичном съезде мировых судей. «Семь дней заключения за что? За этого прыщавого студента? Семь дней! – он качал головой. – За нанесение побоев, – передразнивал, неслышно бормоча губами, – умеют выражаться господа, недаром повыучивались в университетах заумным словам. А что я сотворил? Ну, врезал этому! Побои, побои! Семь деньков в каталажке, семь!» Злость душила Егора. Не покажешь же господам судьям свое недовольство, не то за неуважение еще денечков накинут, а это ему не к чему, и так хозяин бани будет недоволен, неровен час выставит за дверь, а дома молодая жена. Ох, плохо все, плохо.

Неделю назад Егор, служащий в банях Соловьёва, устроил потасовку со студентом Смирнитцким. Особой– то причины и не было, слово за слово, и в дело пошли кулаки, а Емельянов – человек горячий, становился невоздержанным, когда задевали. Хозяин ему работу дал за исполнительность и за то, что не потреблял проклятого зелья, даже разрешил жить при банях.

Вчерашним днем Егор должен был явиться в съезжий дом для отбытия наказания, но накануне, неожиданно с досады впервые загулял перед недельной отсидкой и явился только вечером следующего дня после напоминания околоточного Степана Андреевича. Да и то только часов в десять пришел в управление второго участка, где был посажен в камеру после заполнения необходимых при этом бумаг. Егор был возбужден, глаза бегали и все твердил, что жена проводила его и сидит в коридоре, но сей факт полицейских не интересовал, а вот волнение взяли на заметку.

А наутро в Петровском парке на берегу речки Ждановки заметили плывущую одежду, когда же достали, обнаружили утопшую женщину крепкого сложения, по виду лет двадцати, которая была опознана присутствовавшими при осмотре, как Лукерья Емельянова. При вскрытии тела в анатомическом театре выяснено, что смерть последовала в результате удушения, только потом брошено в речку, дабы усмотрено было самоубийство.

Иван Дмитриевич стоял у окна и опирался на подоконник, окидывая рассеянным взглядом раскинувшуюся перед ним Офицерскую улицу. Сентябрь выдался в этом году солнечным, осень не спешила вступать в свои права, петербургская слякоть была впереди.

Начальник сыска повернулся и сел за рабочий стол, начал внимательно просматривать новые распоряжения обер– полицмейстера.

– Иван Дмитрич, – прилизанная голова помощника заглядывала в открытую дверь, и, как всегда, без стука, – на Ждановке утопшую выловили, сперва показалось, что себя сама жизни лишила, но доктор говорит иное, помогли женщине.

– Хорошо, – встал из—за стола, – проедемся в анатомический театр, поговорим с доктором. Сейчас спущусь.

Через полчаса Путилин стоял с нахмуренным лицом около металлического стола, на котором лежало тело молодой красивой женщины.

– …после пребывания в воде след от тонкого шнура на шее потемнел, – объяснял медик, – в легких не найдено воды, а это означает, сперва женщина была задушена, а уж потом брошена в воду…

Только на улице начальник сыска надел шляпу.

– С чего начинать? – поинтересовался помощник.

– Как всегда, с опросов, – пожал плечами Иван Дмитриевич.

– Так куда же направимся первым делом?

Путилин на миг задумался, рукой снял с плеча несуществующую пылинку.

– Где жила утопленница? При банях? Значит туда и поедем, начнем выяснять… – он посмотрел на небо, – хороша– то погодка, совсем не петербургская. Ни единого облачка, благодать, – причмокнул с последним словом. – Хотя, – Иван Дмитриевич провел рукою по щеке, – где ранее проживала наша утопленница?

– В доме артельщика Одинцова комнату делила с Суриной, – помощник порылся в карманах и достал маленькую книжицу для записей, полистал ее и, найдя нужную страницу, произнёс – да, верно, она проживала у артельщика Одинцова в Ждановском переулке с Аграфеной Суриной, двадцати двух лет.

– Аграфена говоришь? – Путилин задумался. – Вначале к ней, а мужа известили о смерти жены?

– Я просил до Вашего приезда не сообщать.

– Это верно.

Иван Дмитриевич замолчал, помощник стоял тихонько, казалось, что дышать стал тише, не тревожа мыслей начальника.

При доме артельщика, где ранее проживала утопленная женщина, была большая прачечная, где занимались глажкой белья и Аграфена, и Лукерья. Околоточный Григорьев уже ждал, прохаживаясь вдоль дома, как будто знал, что начальник сыска именно сюда приедет опрашивать соседей.

– Здравия желаю! – вытянулся во фрунт Степан Андреевич.

– Здравствуй, – произнёс Путилин.– Уже знаешь, что Емельянова была убита?

– Никак нет, – околоточный бросал удивленные взгляды то на Ивана Дмитриевича, то на его помощника.

– Теперь знаешь, – начальник сыска пошел вдоль дома, на шаг сзади тяжело ступал грузный околоточный. – Расскажи—ка мне про Лукерью.

– Лукерья, – Степан Андреевич кашлянул, – баба справная… была, разговаривала мало, все молчком, жила тихо с сестрою, с парнями не путалась, хотя из себя видная, на лицо красивая. Обвенчалась с Егором месяц тому, но вышла нехорошая история после их обручения, – Григорьев пожевал ус.

– Говори, не тяни.

– На следующий день после обручения к батюшке явилась Аграфена Сурина и заявила, что два года состоит в связи с Емельяновым и имеет препятствие ко вступлению его в брак с другой. Священник сразу оповестил Егора и сказал, что не будет совершать обряда, пока они с Аграфеной не придут к согласию. Жених пятидесятью рублями серебром, взятыми у приказчика Сазонова, откупился от Суриной.

– А дальше?

– Батюшка совершил обряд, через неделю Лукерья перешла жить к Егору, тот при банях Соловьёва в услужении, а ночью за сторожа, но последнее время Егор ходил очень уж недовольный – чем не знаю, в душу—то не влезешь.

– В трактиры он ходил?

– Нет, зелья не потреблял.

В большой комнате, куда они прошли, стояло множество чанов, над которыми клубился белый пар, в следующей десяток женщин гладили белое белье, здесь же ровными рядами лежавшее на вычищенных до блеска столах. Стоял запах свежести.

– Которая из них? – обратился Путилин к околоточному.

– Вон та в углу, – кивнул Григорьев на статную молодую женщину в белой сорочке со следами усталости на лице, – и есть Аграфена Сурина.

Женщина подняла глаза и с испугом посмотрела на вошедших. Околоточный кивнул ей головою и поманил к себе. Аграфена вытерла о подол юбки руки и неторопливым шагом подошла.

– Степан Андреич, что за надобность привела? – посмотрела на господина в дорогом пальто, хотела улыбнуться, но улыбка вышла какой—то вымученной, настороженной.

– Вот гостей к тебе привел. Хотят пораспрашивать тебя.

– Это ж с удовольствием, ежели обо мне, – глаза холодно блестели, отделяясь от пришедших заведомо непроницаемой стеной.

– Где же можно присесть?

– У Одинцова кабинета есть, там и чаем угоститься можно.

– Не до чая, – отрезал Путилин, – веди.

Через минуту Иван Дмитриевич сидел рядом с большим столом хозяина. Напротив, на краешке стула, как птица на жердочке, приткнулась Аграфена, понурила голову и разглаживала руками юбку, выдавая волнение.

Помощник Путилина показал присутствующим в комнате околоточному и хозяину, мол, надо выйти, чтобы Иван Дмитриевич побеседовал с женщиной с глазу на глаз.

– С утра до вечера размахивать утюгом не тяжело?

– Мы привычные, – собеседница замолчала.

– Не буду лукавить, – голос начальника сыска хоть и звучал тихо, но в нем звенели металлические нотки, – твоя соперница, – Аграфена подняла голову, – утонула в Ждановке и не просто утонула, а ей помогли. Я должен найти убийцу и не остановлюсь ни перед чем, чтобы злодей был наказан.

– Я… – женщина не всхлипнула, не округлила глаза и даже не вздрогнула от новости, а просто поднесла руку к сухим глазам, тяжело вздохнула и почти шепотом, но выговаривая каждое слово, произнёсла, – я знаю, кто лишил Лукерью жизни.

– Это Егор?

– Да.

– Что вчера случилось?

– Не вчера, а давно. Два года мы с Егором сожительствовали, не скажу, что счастливо, бивал он меня иногда, то ли из ревности, то ли по еще какой причине, но лицо приходилось прятать, а два месяца тому повздорили мы серьезно. Он взял да Лукерье и предложил обвенчаться, чтобы мне побольнее сделать, а та и ухватилась за такого жениха. Деньги у него водились, не последний человек у Соловьёва. Вот они месяц назад и решили к батюшке пойти, а я со зла помешать им решила, так Егор от меня откупился. На что мне его деньги, так, баловство с моей стороны, а через неделю после венчания он мне в ноги бросился, мол, бес попутал и снову предложил полюбовницей его стать. Ну мы и согрешили в Зоологической гостинице, что у Мытного перевоза. Егор же житья Лукерье не стал давать, со студентом он потасовку учинил по этой же причине. А вчера, когда пошел в съезжий дом, так и жену с собою взял, чтобы проводила, и там в парке…

– Аграфена, мне правда нужна, – Путилин такого хода событий и ожидал, но что—то ему не нравилось, – ты сама видела, как Егор утопил жену?

– Я рядом не была, а стояла у дома Этингера.

– Хорошо, а дальше что было?

– Егор ко мне побежал, я испугалась и убежала к себе домой. Боязно стало.

– Как он ее убил?

– Руками задушил, она даже не крикнула, потом бросил в воду, там не глубоко и берег хоть не высокий, но крутой.

– Хорошо, Аграфена, который был час?

– Уже темнеть начало.

– Так, Аграфена, никому ни слова.

– Я буду молчать. А что ему будет?

Взгляд Путилина был красноречивее слов.

– Иван Дмитрич, – прошептал на ухо помощник, – здесь сестра убиенной проживает.

Сестра Лукерьи была молодой девушкой лет семнадцати с толстой длиной косой и румянцем на щеках, только краснота глаз говорила, что недавно слезы текли по ее лицу.

Путилин отвел девушку к единственному окну в небольшой комнате.

– … Не хорошо после венчания они жили, – говорила девушка, смотря в глаза расспрашивающего, – прожили – то только месяц, а Егор совсем начал сестру изводить, все укорял, что, мол, порченной он ее взял, а она девицею была, простыня в крови после первой ночи, но он и слышать не хотел, последнее время твердил, что иди мол, не хочу с тобою жить, когда он ее увидел в непотребном виде с хозяином. Она только слезой в ответ умывалась, вот и провожать заставил, как будто не на неделю, а на долгие годы уходит. Не послушала бы она его, – по щекам потекли две соленые полоски.

– Значит, жизни не давал сестре, а почему она согласилась на венчание?

– Так он непьющий, с руками, а что бабе надо, чтобы мужик достаток в дом приносил, а там и слюбится, – отерла рукавом слезы. – Не век же в одиночестве, да и детишек она любила, – слезы высохли и блеснули глаза.

– Если она девицей была, что же сразу связалась после замужества с хозяином?

Сестра помолчала и ответила:

– Так ведь Егор снова спутался с Аграфеной, клялся Лукерье до венчания, что из сердца вырвал, ан нет. Мешала сестра Аграфене, мешала.

– Хорошо, – кивнул Путилин.

– Пока Вы с сестрою беседовали, – произнёс помощник, когда спускались по лестнице, – я с кухаркой господина Одинцова. Интересное мне рассказала.

– Веди, – только и произнёс Иван Дмитриевич.

На большой кухне маленькая толстая кухарка терялась среди двух печей, в руках теребила белое бумажное полотенце.

– Расскажи господину Путилину, что мне говорила.

– Я– то что, – звучал приятный мелодичный голос, – с утра, как приступила Аграфена к работе, я несколько раз ходила в гладильню, а она в большом волнении, точно помешалась. Не раз за утро у меня, да и не только у меня спрашивала, не видели ли сегодня Лукерью. Она не пришла с утра, как всегда. Потом уж спрашивать начала, не выловили ли утопленницу из речки.

– Сама спрашивала?

– Сама, только потом, когда Лукерью в часть повезли, и мы узнали об утопшей, Аграфена спокойной стала, даже бровью не повела, словно заранее знала о смерти. Я же возьми и скажи: «Не ты ли с Егором утопили?». Она и отпираться не стала, видела, говорит, как Егор ее у воды тискал.

– Занятно, – произнёс Иван Дмитриевич, – значит, Егор помог жене.

– Он, окаянный, он, – кивала кухарка, – как оженились, так ей, бедняжке, и житья не стало, ведь только с месяц она к нему переехала.

Вышли на улицу.

– Теперь покажи– ка мне, – сказал Путилин, – где дом Этингера и где найдено было тело.

– Хорошо.

Иван Дмитриевич шел молча. Только считал шаги. Оказалось, что от дома Этингера, где стояла Аграфена до места, где нашли утопленницу, было двести с гаком шагов. Тропинка вилась вдоль речки среди невысокого кустарника, к тому же вечером, когда начинало смеркаться, парк пустел.

– Иван Дмитрич, что мы ищем? – спросил помощник. – Дело и так ясное. Муж избавился от постылой жены, – пожал плечами.

Путилин остановился.

– Дело ясное, как ты говоришь, но слишком оно складывается просто. Муж убивает жену в первый месяц семейной жизни, есть о чем подумать. И зачем выдавать Аграфене Емельянова, если они вновь сошлись, ей же только на руку смерть соперницы. Она должна защищать всеми силами своего суженного, ан нет, она его выдает со всеми потрохами, как телка на базаре. Если же она повинна, то зачем спрашивать в гладильне об утопленнице, когда она еще не была найдена? Вот сестра вроде бы защитницей Лукерьи выступает, но тут же, нехорошее рассказывает и Аграфену невзначай к убийству пристегивает. Все запутано в клубок, его—то нам надо распутать.

– Но… а как же рассказы?

– Пока не знаю, но надеюсь, – Иван Дмитриевич лукаво подмигнул помощнику, – с твоей помощью докопаемся до истины.

Второй участок располагался на Малом проспекте, недалеко от Петровского парка. Крепкое двухэтажное здание с крыльцом в три ступени и металлическим узорным над ним навесом.

Ивана Дмитриевича встретили у входа, были наслышаны о приходе начальника сыскной полиции. Предоставили для разговора большой кабинет с двумя окнами, выходящими на проспект.

– Здравствуй, Егор! – приветствовал Иван Дмитриевич, занимая чужой стол.

– День добрый! – вошедший мял в руках картуз, робея перед высоким начальством.

– Присаживайся, – Путилин указал на стоящий у стола деревянный стул.

– Покорнейше благодарю, – произнёс Егор.

– Какие пожелания?

– Что? – он удивился. – Первый день моего ареста. Не привычный я к решетчатым окнам.

– Человек всегда свободы хочет, не надо было с кулаками бросаться на посетителей.

– Так слово – серебро, молчание – золото. Вот свое золото я и упустил.

– Хорошо, кто тебя вчера до участка провожал?

– Так жена моя Лукерья, ведь на целых семь дней лишили меня семейного счастья.

– Не страшно ее, на ночь глядя, одну домой отпускать?

– Привычная она, вечером от артельщика возвращается, и ничего.

– Да ничего, – Иван Дмитриевич пристально смотрел в глаза Егора. – Вчера Лукерья утонула.

– Как? Как утонула? – Егор вскочил со стула, было видно, что на лице появилось неподдельное удивление.

– Стал ты вдовцом, Егор. Поведай о вчерашнем дне.

Емельянов побледнел, в глазах светилось непонимание.

– Как же так. Она сама?

– Рассказывай.

– Вчера с утра я должен был явиться в арестантскую, но только к вечеру все дела сделал да Степан Андреич, наш околоточный, приходил и грозился добавить к неделе еще парочку деньков. Вот я вечером и пошел.

– Так, а где Лукерья была?

– Как хорошая жена, пошла меня провожать.

– Что за крики были у тебя в комнате?

– Дак, не хотела она идти, вот и пришлось ей кулаком внушить, что убоится жена мужа своего.

– А дальше?

– Пришли в участок.

– Какой дорогой шли?

– Через парк там ближе.

– В парке ты не скандалил?

– Нет, она шла за мною, как привязанная, все молчала.

– Хорошо.

Когда Емельянова увели в камеру, Путилин спросил у околоточного:

– В котором часу пришел Егор?

– В бумаге указано десять часов.

– Так, а жену его видел?

– Никак нет, не обратил внимания, хотя, – Степан Андреевич задумался, – в коридоре женщина была. Я видел ее мельком, молодая с цветным платком на плечах.

– Не признаешь?

– Нет.

– Так, – Иван Дмитриевич задумался.

На улице Путилин резко остановился, словно вспомнил что—то важное, похлопал рукою по лбу.

– Ну и ну, – произнёс, качая, головой, – вот такого поворота я не ожидал. Пошли, мне надо увидеть Аграфену. К ней возникли вопросы.

– А кто убийца? – помощник прищурился в ожидании ответа, зная Ивана Дмитриевича не первый год.

– Потом узнаешь, – быстрым шагом шел в сторону парка, – потом узнаешь.

Аграфена гладила простыни, когда к ней подошли. Глаза задумчиво смотрели на дымок, тянущийся из утюга.

Она вздрогнула, увидев Путилина, и закрыла лицо руками.

– Простыню сожжешь, – проговорил Иван Дмитриевич и поставил утюг на подставку, подошел ближе и что—то тихо ей прошептал, Аграфена кивнула в ответ. Он вновь что—то спросил, она снова кивнула.

– Теперь картина ясна, – произнёс начальник сыска, – только не пойму причины, толкнувшей ее на столь ужасное преступление.

– Это Аграфена? – сказал помощник.

– Когда женщина совершает преступление – это гнусно, – Путилин говорил, словно не слышал слов собеседника, – но когда и жертва – женщина, это становится ужасней во сто крат.

– Ее арестовать?

– Кого ее? – нахмурил брови Иван Дмитриевич.

– Аграфену, – удивился помощник.

– Зачем?

– За убийство.

– Ах вот что, – Путилин рассмеялся, – нет, голубчик, бери сестрицу убиенной, и на Офицерскую. Я сам скоро туда подъеду, только задам один вопрос нашему вдовцу.

Со стены грозно взирал на сестру убитой Государь Император, под ним, подперев рукою щеку, сидел на своем излюбленном кресле хозяин кабинета, грустным взглядом смотрел на зардевшееся румянцем лицо.

– Дарья, – обратился к девушке, – мне все известно.

Сидевшая даже не вздрогнула, только покраснела.

– Не пойму одного, зачем сестру жизни лишать?

– Если бы не она, Егор был бы мой, – наконец послышался ее голос.

Путилин покачал головой.

– Сестра ведь, родная сестра.

– Она мешала моему счастью.

– А где шнурок?

– В комнате Аграфены.

– Понятно.

Дарью увели, помощник присел на стул, где до него сидела девушка.

– Иван Дмитрич, я не понимаю, как Вы догадались?

– Знаешь, девушка слишком молода, продумала многое, да не все. Действительно Лукерья провожала мужа в участок, а посодействовала этому сама же Дарья. Она же вызвала Аграфену из дома, будто Егор ее ждет у дома Этингера в десять часов, в сумраке не видно, кто душит, тем более, что она одела Егоров картуз, сама накинув шнурок на шею сестры, ее задушила. Аграфена испугалась и самого убийства, и за Егора, убежала. Ее вечером видели растрепанной и словно бы помешанной, да и утром она подлила масла в огонь своим поведением и расспросами. Тем более шнурок, помнишь, нам доктор говорил, что на шее тонкий след, найден в комнате у Аграфены. Дарья рассчитывала, что Аграфена со зла расскажет про Егора, но кто поверит женщине после его уходов от нее и их сожительства.

– К чему все это? – удивился помощник.

– Как не странно, но Егор сошелся с нею недели две назад, и Дарья возомнила, что сразу двух убьет зайцев – сестру, сделав Егора вдовцом, и Аграфену, посадив ее за убийство. Подозрительным было, что в конце нашего первого с ней разговора, она начала оговаривать Аграфену.

– А вдовец?

– Что ему, если женщины к нему липли, словно мухи. Каждая из них хочет счастья только самой себе, маленького женского счастья.

Жертвы поневоле. 1873 год

Экипаж остановился, улицу перегородила телега. Крестьянин с испугу бегал вокруг лошади и создавал больше сутолоки, чем стремления побыстрее освободить проезд.

– Я его, – поднялся со скамьи экипажа городовой, присланный в качестве посыльного из 3 участка Спасской части.

Иван Дмитриевич удержал полицейского, положив руку на плечо.

– Вот, что, голубчик, расскажи еще раз, что стряслось.

– В седьмом часу, – городовой, чувствуя неудобство сидения перед начальником сыскной полиции, порывался встать, но не имел возможности, поэтому краснел, словно девица, – ко мне подбежала женщина и рассказала, что в чайной Ащихмина совершено убийство. Я, согласно инструкции, осмотрел комнату, в ней убитая женщина и три ребенка, занял пост у дверей чайной, чтобы туда никого не пускать и послал за приставом и доктором. Господин Крутулевский прибыл первым.

Это доктор, – уточнил Путилин.

– Так точно, он осмотрел трупы и распорядился отправить двух детей в больницу, так как они еще дышали.

– Далее.

– Вслед за доктором прибыл господин пристав.

– Константин Кириллович?

– Так точно, господин Галатов и ихний помощник.

– Если не ошибаюсь Людомир Карлович? – Путилин всегда держал в голове не только фамилии, чин, но и имя и отчество не только приставов. но и их помощников, а иной раз и фамилии делопроизводителей.

– Ваша правда, – произнёс городовой, но тут же себя поправил, – так точно, Ваше Превосходительство, – полицейский присвоил Ивану Дмитриевичу следующий чин по табелю о рангах.

– Я же, голубчик, тебе сказал называть меня Иваном Дмитричем, – Путилин смотрел на суетящегося крестьянина, справившегося с лошадью и теперь сворачивающего в маленький переулок.

«Опять застрянет!» – мелькнуло в голове начальника сыскной полиции, но он тут же посмотрел на робевшего городового.

– Так точно, Ваш… Иван Дмитриевич, – полицейский выговаривал четко каждое слово.

– Какой год в полиции?

– Шестой. Ва… Иван Дмитриевич.

– Из отставных?

– Так точно.

– Всякого пришлось повидать на прежней службе?

– Не без того, – улыбка вышла на лице вымученной, – когда на армейской службе кровушка льется, то привыкаешь, а тут. – он хотел махнуть рукой, но сдержался, не посмел в присутствии статского генерала.

– Здесь тоже война, – Иван Дмитриевич помял пальцами переносицу, – только жизнь стоит дешевле, за медный грош иной раз горло режут.

Городовой молчал.

С Гороховой извозчик свернул на Садовую.

Над крышами домов поднялось солнце и не предвещало несчастья, редкие облака лениво ползли по небу, день обещал быть светлым и теплым, все—таки май подходил к концу.

В Апраксином переулке напротив чайной Ашихмина толпилось десятка два любопытных, в пол голоса переговаривающихся между собой. Убийство обрастало несуществующими подробностями и становилось более кровавым и жестоким. Три полицейских стояли у входа, не позволяя любопытствующим заглядывать в чайную через открытую дверь, но было видно только темное помещение.

Первым с подножки экипажа спрыгнул помощник Путилина Жуков, любопытно было другое, что за всю дорогу словоохочий Миша н произнёс ни слова, словно в рот воды набрал. Не иначе, либо не проснулся, либо приготовился к кровавой картине.

Вслед за помощником спрыгнул городовой, Путилин спустился степенно, как подобает большому чиновнику и, размахивая тростью, направился в чайную.

– Кто это приехал? – раздался тихий голос в толпе.

– Начальник сыскного.

– Иш ты!

– Сам Путилин, значит, дело нешуточное.

– Вот те на…

Дальше голосов Путилин не слышал, а шагнул в темную комнату.

– Иван Дмитрич, – раздался хриплый голос майора Галатова, – день добрый, – он кашлянул и протянул руку для приветствия.

Путилин почувствовал крепкое пожатие пристава, рядом с ним стоял моложавый человек в отутюженном кителе.

– Капитан Бирон, – представился он.

– Людомир Карлович, а ведь мы заочно знакомы по делу на Садовой, – произнёс Иван Дмитриевич, пожимая руку помощнику пристава, который не подал виду, что ему приятно, сам начальник сыскной полиции знает его не только фамилию, но по имени, отчеству. – Мой помощник Жуков, представил спутника полицейским.– Что стряслось? – Путилин тяжело вздохнул, давая понять, что приехал не ради знакомства.

– Убийство, – коротко выдавил из себя пристав и с таким шумом втянул в себя воздух, что казалось, разразится гневной тирадой в адрес не пойманного пока преступника, а уж потом начнет докладывать, но он сразу перешел к изложению сути, – в шесть часов. Когда пришли первые посетители, Лука Шамов, это работник чайной, затопил печь и поставил самовар, после этого постучался в хозяйскую дверь, ему никто не ответил, как говорит почувствовал что—то недоброе. Заглянул и поднял крик, но он сам здесь, так что расскажет подробнее.

– Сколько убитых?

– Хозяйка Прасковья Андреева Ашихина, двадцати девяти лет, нянька Александра Васильева, одиннадцати, дочь Ашихиной Авдотья, двух с половиной лет, отвезена в больницу, ей нанесена рана в голову, не пострадал только сын Петр, но ему полгода и проснулся только от криков Шамова.

– Любопытно, а где же хозяин чайной?

– Иван Павлов Ашихин, крестьянин Курской губернии Щигровского уезда, деревни Большие Змеинцы еще в начале апреля выбыл из столицы.

– Уже проверили?

– Журналы—то под рукой, – удивился пристав.

– Что—нибудь пропало?

– Не представляется возможным выяснить, работник не знает, говорит, в хозяйскую комнату никогда не захаживал.

– Эта Васильева всегда жила в хозяйской комнате?

– Лучше спросить у Шамова.

– Хорошо, хотелось бы взглянуть на место, где произошло злодеяние.

– Я провожу. – вызвался помощник пристава.

– Иван Дмитрич, увольте. – приложил руку к груди майор Галатов, – второй раз нет особого желания смотреть на ужасную картину.

Перед тем, как войти в комнату, Путилин скинул легкое пальто, чтобы не мешало, оставил при входе трость и вошел. Первым делом перекрестился на висевший в углу Лик Спасителя, перед которым вился тоненький, едва видимый, огонек лампадки.

Комната, хотя и была небольшой, но в ней помещалась хозяйская кровать справа у окна, подле нее люлька, в которой, видимо. спал самый маленький, по другую сторону кровать няньки, которая спала с дочкой Прасковьи.

Ашихина лежала на полу, смотря в потолок единственным уцелевшим глазом, вместо лица сплющенная маска, создавалось впечатление, что били чем—то плоским и тяжелым, только на виске зияла рана со вдавленными внутрь костями. Иван Дмитриевич склонился над убитой, нахмурился и потом недоуменно покачал головой, присматриваясь к нанесенным ранам.

– Она убита не сразу, – Путилин обернулся, у двери стоял доктор Крутулевский, поправляя очки. – Она после первого удара вскочила, может, хотела крикнуть, но убийца ей не дал. Поторопился нанести следующие. Здравствуйте, Иван Дмитрич.

Начальник сыскной полиции кивнул в знак приветствия.

– И сколько было таких ударом?

– Судя по состоянию лица, то не менее пяти, я думаю, а вот девочке, – доктор указал рукой на няньку, – хватило одного.

– А дети?

– Младший, видимо. Спал, так что трагедия его не коснулась, а вот второй девочке достался тоже один удар. Не знаю, может, она заплакала, а может убийца имел другие виды, но тоже ударил один раз. Удар получился вскользь, девочка лишилась чувств и к ней этот… больше не притронулся.

– Вы имеете предположение, чем могли быть нанесены такие раны.

Крутулевский с минуту подумал, потом покачал головой:

– Увы, не могу предположить, но что—то тяжелое, плоское и острым краем.

– М—да.

– Иван Дмитрич, мое дело лечить или устанавливать причину смерти, а уж ваше, – доктор горько улыбнулся, – простите, искать.

– Вы правы, господин Крутулевский.

– Найдете?

Путилин, подошедший к девочке, склонился над ней, потом поднял на доктора глаза:

– Простите?

– Разыщите этого зверя?

– Надеюсь.

– М—да, – теперь произнёс Крутулевский, – что за времена, даже детей и тех не жалеют.

Иван Дмитриевич уже не слушал доктора, а рассматривал голову девочки, потом обернулся что—то прикинул, сделал два шага к трупу Прасковьи, опять вернулся к кровати девочки. Нахмурился, почесывая щеку.

– Вполне, может, быть, вполне, хотя… – и направился к выходу из комнаты.

У двери стоял Жуков. Он не решился мешать начальнику, а еще более его испугал смотрящий среди кровавого месива на лице глаз Прасковьи. Казалось, он молил, чтобы сыскные агенты нашли злодея, покусившегося на жизни несчастных женщин.

Уже у двери Иван Дмитриевич обернулся и осмотрел комнату внимательным взглядом. В комнате не было беспорядка, обычно остающегося после вора, которому помешали хозяева. все вроде бы стояло на своих местах.

«Значит, залез кто—то свой, знавший где, что может лежать, – мелькнуло в голове и засело занозой. – значит, свой. Надо бы мужа проверить, хотя… Здесь что—то не сходится? Своих детей, что ли?»

– Иван Дмитрич, – произнёс почти шепотом, видимо, боялся нарушить смертельный покой Жуков, – там Шамов, будете его расспрашивать?

– Непременно. Миша, непременно, – сказал, не выходя из задумчивости, – каков он из себя?

– Маленький, щуплый, лет двадцати с гаком.

– Ладно, Миша, пошли, – и с иронией добавил, – расспрашивать твоего Шамова.

Луке Шамову была двадцать два, в этом Жуков не ошибся. Он на самом деле оказался невысокого роста, слегка сутулился и, казался из—за этого ниже ростом. Ивану Дмитриевичу сразу не понравились бегающие глаза трактирного слуги, словно он напакостил и теперь боится, чтобы не вышло наружу.

У открытой двери в комнату Шамова стоял полицейский. Сам же хозяин сидел на незастеленной кровати, сложив руки на коленях и смотрел в одну точку, словно был занят размышлениями о чем—то важном и одному ему ведомом, когда вошел Иван Дмитриевич, Лука сразу в нем определил самого главного, хотя на 3 участке Спасской части главнее его благородия господина Галатова быть не могло.

Шамов чуть ли не вдвое сложился и, смотря взглядом преданной собаки, смотрел на Путилина откуда—то снизу с едкой улыбкой на бледных губах.

– Здравствуй, Шамов! – Ивану Дмитриевичу никогда не нравились вот такие субъекты, в глаза улыбающиеся и стремившиеся угодить во всем, но стоит повернуться к ним спиной, а еще лучше не поворачиваться.

– Здравия желаем, Ваше Превосходительство!

«Что им так „Превосходительство“ хочется мне приклеить? Далеко еще!»

Путилин осмотрелся. Комната была небольшой, что в длину, что в ширину, сажень с аршином. Веяло уютом, кровать, правда, сейчас не застеленная, сундук, деревянная табуретка возле стола.

– Давно в столице?

– Третий год.

– Да, садись, – махнул рукой Путилин, – меня тоже ноги не держат, – и опустился на табурет, – тебе—то после той крови, – он кивнул куда—то за спину, – не сладко. Видно. Перед глазами хозяйка и стоит?

– Ваша правда, – Лука вслед за начальником сыскной полиции присел на край кровати, словно птица на ветку, – не перенесть такого. – он перекрестился. – чур меня от такой беды. Бедный Иван Палыч, как бы разума не лишился или того хуже, руки на себя не наложил. Любил он Прасковью и детишек.

– А что уехал он?

– Дак, хозяйство у них там, пригляд нужен.

– Значит, хозяйкой Прасковью оставил?

– Так точно, Прасковью.

– Сможешь посмотреть, что пропало из хозяйской комнаты?

– Никак невозможно, – покачал головой Шамов, – мы туда ни ногой.

– Понятно. Когда Ашихин уезжал, деньги хозяйке оставил?

– Не могу знать.

– А может краем уха слыхал?

– Ваше Превосходительство, звиняйте, но под дверями не стоял, не слушал.

– А сам, как думаешь?

Шамов на миг задумался и по лицу скользнула тень, не иначе начал припоминать.

– Дак, Иван Палыч, не в первый раз домой ездит, тогда триста рублей оставил, а нынче… Не знаю, может, столько же, не знаю. – и покачал головой.

– Скажи, сам ты спал, когда хозяйку убивали?

– Совершенная правда.

– И ничего не слышал?

– Истинный крест. – и он торопливо перекрестился, – не слышал устал больно за вчерашний день.

– Когда Прасковья спать отправилась?

– Ближе к двенадцати, дите малое грудью покормила и спать легла.

Иван Дмитриевич отметил слова Шамова.

– Сам—то в родные края не собираешься?

– В корень зрите, Ваше Превосходительство, мне на днях письмо пришло, – Лука робко поднялся и подошел к сундуку, скользнул незаметным взглядом по Ивану Дмитриевичу и только после этого открыл крышку, покопался в глубине и вытащил руку со сложенным листом бумаги, посмотрел на него и протянул Путилину.

Иван Дмитриевич развернул сложенное письмо и углубился в чтение.

– Значит, тебе следует явиться домой для явки к отбытию воинской повинности?

– Так точно, жребий на меня указал.

– И когда собирался?

– Дак, на днях. Вот и хозяйку предупредил, бедная Прасковья, – посетовал Лука и покачал в головой, мало что языком не цокнул.

– Ты понимаешь. Что преступление зверское, поэтому вынуждены обыск учинять во всей чайной.

– Так точно, – Шамов вжал голову в плечи, – ежели надо, то разве ж я против, – и украдкой посмотрел на сундук, Иван Дмитриевич заметил этот взгляд.

Обыск в чайной ничего не дал, никаких следов присутствия посторонних людей. Миша то ли по наитию, то ли от того, что ничего существенного не найдено. заглядывал в чаны для кипятка и в одном из них нашел утюг со следами крови. За образом Спасителя нашлись и деньги – двести девяносто три рубля. Оставленные Ашихиным жене. В сундуке же Шамова, на самом дне найдены были две пары серег, три кольца и цепочка, все золотые, завернутые в чистую тряпицу, следов крови ни в сундуке, ни рядом, ни на одежде обнаружено не было.

– Ну, давай, Лука, рассказывай, как в твоем сундуке хозяйские вещи оказались. – Иван Дмитриевич кивнул на лежащие в тряпице золотые вещи.

– Ну, я…

– Не тяни. Говори, как есть.

– Я, – и умолк, словно собирался с мыслями или просто нечего сказать.

– Могу за тебя поведать, как дело было.

– Не я это, не я. Не мог на душу грех такой взять, крови на руках моих нет. – он протянул к Ивану Дмитриевичу, видно, хотел показать, что они чисты.

– Так хочешь, чтобы я рассказал, как дело было? – Настойчиво произнёс Путилин, прерывая Шамова.

– Не я, не я, – продолжал, как заведенный, повторять Лука, на глазах выступили слезы, губы дрожали и еще больше он побледнел.

– Ты, значит, эти вещи украл в надежде, что Прасковья сказать не сможет, что пропало, а тебе они пригодятся, деньги всегда нужны.

– Правда ваша. – Шамов поднял глаза и посмотрел на Путилина, – так оно и было, но не убивал я никого, не убивал, хотел украсть, – он кивнул на стол, – подумал на убивца спишут.

– А почему в сундук спрятал?

– От глупости своей и жадности.

– Значит, ты ничего не слышал.

– Ваше Превосходительство, ей богу, ничего не слышал, устамши был. Вот без задних ног, как сурок да утра и… Провалился в яму.

– Понятно, а скажи. – Путилин прищурил хитро глаз, наклонился к Шамову и слащавым голосом произнёс. – а не ходил ли кто к Прасковье в отсутствие мужа?

Лука захлопал глазами, соображая, что сказать, облизнул языком сухие губы.

– Хозяйка – баба справная была, – но потом тихим голосом добавил, – замечал я за нею хитрецу, но чтоб открыто, дак, никто не ходил. Подозрения у Ивана Палыча были на этот счет, но он, человек замкнутый. лишнего слова не вымолвит.

– Значит, ты не видел, но подозрения имел. Так я понимаю?

– Совершенно верно.

– Мог и муж сделать вид, что уехал? – Иван Дмитриевич подталкивал Шамова к этой мысли.

– Чужая душа – потемки, – у Луки горели глаза и на губах проступала улыбка, – со свечкой по ней не пройдешься.

– Верно ты сказал, голубчик, верно, по чужой душе, как по чайной со свечной не побродишь. Искать надо Ивана. Миша, – Путилин повернул голову к Жукову, – ты телеграфировал в Курскую губернию, не выезжал ли Ашихинин в столицу? – и подмигнул помощнику, тот понял и произнёс:

– Иван Дмитрич, с минуту на минуту ожидаем.

– Как придет, сразу же неси мне.

Пристав порывался что—то сказать, но увидев укоризненный взгляд Путилина, прекратил делать попытки.

Миша вернулся через минуту и протянул лист бумаги Ивану Дмитриевичу, который поднялся со стула. Лука вытягивал шею, видно, глодало любопытство.

– Вот и все, Константин Кириллович, убийца нам известен и можно выписывать постановление об аресте.

– Ашихин? – Удивленно произнёс майор Галатов.

– Отчего же? – Улыбнулся Иван Дмитриевич, – вот он перед вами, – и указал рукою на Шамова, у которого от удивления открылся рот и он не мог произнёсти ни слова.

Пристав тоже изумился.

– Как?

– Я могу поведать, как дело было, или сам сознаешься, Лука?

Шамов вскочил с места и закричал тоненьким голосом:

– Не виновен я, не виновен, напраслину на меня возводите, Ваше Превосходительство, не виновен.

– Сядь! – рявкнул Путилин на Шамова, который от неожиданности и резкого окрика опустился на скамью, если бы ее не было, наверняка упал бы, но так и остался с раскрытым ртом.

– Не понимаю, Иван Дмитрич.

– Поведать, Шамов?

Лука только тяжело дышал и исподлобья смотрел на Путилина.

– А дело было так, – Иван Дмитриевич сощуренными глазами смотрел на убийцу, – вчера Шамов получил из дому письмо, в котором его извещали, что необходимо вернуться для явки к отбытию воинской повинности, но на поездку денег не было, при Луке не найдено ни полушки, а ехать надо. Вот он и задумал добыть преступным путём, так, господин Шамов, – последние слова Путилин произнёс с ирониею. – Хозяйка, как обычно закрыла чайную около двенадцати часов, уложила детей и пошла спать сама. Лука лег в своей комнате, когда все стихло, ну я думаю, часа в два—три, вот он зажег свечку, взял утюг и направился в комнату хозяйки. Наверное, он знал, что деньги Прасковья хранит под матрацем.

– Но ведь деньги найдены за образом? – вставил майор Галатов.

– Вы совершенно правы, за образами. Ведь если бы там их нашли. то подумали. что никто не собирался грабить женщину или попросту убийца денег не нашел и скрылся, почувствовав опасность,

– Это так, но, – хотел продолжить пристав.

– Минутку и вы все поймете. Лука вошел в хозяйскую комнату, – Шамов с неподдельным интересом слушал Путилина, – вероятно, начал шарить под подушкой или матрацем, это не столь важно, но от шороха проснулась Прасковья и, вероятно, просила «Кто тут?», – при этих словах Шамов вздрогнул, – но получила удар утюгом, видимо, захрипела и он, – указал рукой, не сводя взгляда с лица трактирного работника, – начал бить беспорядочно, поэтому она упала рядом с кроватью. Потом от шума заплакала девочка и получила по голове вскользь, поэтому—то и осталась жива. Нянька тоже проснулась. Подняла голову, чтобы успокоить ребенка, но первый удар оказался смертельным. Потом Лука положил деньги за икону, это сделала не Прасковья, в темноте убийца не заметил, что на купюрах оставил кровь. Хозяйка к тому времени была мертва. Понимаете теперь, Константин Кириллович?

– Да, – тихо произнёс он и с ненавистью посмотрел на Шамова, – на войне.

– Константин Кириллович, он не уйдет от наказания, – потом обратился к Луке, – рассказывать далее?

– Не я это, не я.

– Ладно, что препираться? Поведать. Что было потом? А дальше все просто, утюг спрятан и Лука пошел спать. А утром, услышав первых посетителей, он засуетился, разжег печь, поставил самовар и пошел будить хозяйку, ведь свидетельницы говорят, что он при них постучал в дверь. Обернулся и пожал плечами, мол, не знает, что так заспались все в доме. Привлек внимание криком, когда отворил дверь, и послал женщину в участок.

– А зачем прятать золотые украшения в сундук?

– Лука, скажешь?

Шамов молчал.

– Для отвлечения внимания, разве можно заподозрить того. Кто так безыскусно спрятал вещи. Конечно же нет, вот он и рассчитывал на такой исход и любовника никакого не было, это я ему подсказал такой ход, вот он и ухватился за него. Константин Кириллович, можете арестовывать его, я думаю достаточно улик против него. Да, проверьте задний двор, так наверняка. его нижнее белье со следами крови, далеко спрятать он не мог, так, Лука?

– Черт всезнающий, – прохрипел Лука, – дьявол.

– Вот вам и подтверждение. В сущности женщин жалко, стали жертвами поневоле.

Зловещая находка. 1873 год

Последний майский день начал свой бег с безоблачного неба и ярких лучей восходящего солнца.

Сходни пели глухим надсадным скрипом и прогибались под тяжестью, вереница людей медленными шагами поднималась на барку с мешками на плечах. Парнишка давно привык к тяжестям, с малых лет прибился к артели, благо Господь не обидел молодецкой удалью и силой. Скинул с широких плеч на подставленные руки мешок, отер лицо тряпицей и замер. По каналу плыло что—то обернутое холстиной.

– Глянь, – позвал он старшего артельщика, – что там в воде?

– Багор, быстро, – крикнул тот.

Только на третий раз сумел подцепить за веревку, завязанную с одного конца. Подтянул к берегу холстину, оказавшуюся тяжелым мешком. Чудно. Веревку пришлось перерезать, затянулся узел так, что невозможно было развязать. Но потом, когда разрезали и зеленую сатиновую юбку в красный горошек, вздрогнули даже отчаянные артельшики – перед ними лежало мужское тело без головы, рук и ног.

Начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин прибыл с тремя агентами на место неожиданной находки к Ново—Каменному мосту через полчаса. Он много повидал на своем веку и душегубов, и убиенных, но впервые столкнулся с таким зверством. Человека могли убить, покалечить, но чтобы на куски…

Тело после осмотра было отвезено в анатомический театр для изучения.

– Если мешок плыл по течению, – говорил Иван Дмитриевич своему помощнику Михаилу Жукову, смышленому молодому человеку двадцати пяти лет, – проверьте все подходы к каналу, здания на набережной. Опросите городовых на окрестных улицах. Выясните: не проплывало ли какое судно сегодня ночью, опросите всех артельщиков, обойдите все баржи и суда, да и распорядись агентам, чтобы посетили мануфактурные лавки на предмет продажи сатина такой расцветки.

Сам же Иван Дмитриевич вслед за доктором поехал в анатомический театр.

– … Иван Дмитриевич, – развел руками доктор, производивший вскрытие, – нового ничего сказать не могу. На теле нет ни приметных пятен, ни родинок, ни шрамов. Чист, аки младенец, только могу одно добавить, что убиенный был невысокого роста, рыжеват и возраста от тридцати до сорока лет и судя по внутреннему состоянию печени очень любил водочкой побаловаться.

– Спасибо и на этом, – Путилин был обескуражен. Если в ближайшие дни не обнаружится пропавший с рыжеватыми волосами, то…? А если он к тому же и не местный?

Только в коридоре начальник сыска вздохнул полной грудью, не нравился ему насквозь пропитанный неприятными запахами воздух. Неуютно он себя чувствовал в царстве смерти.

В кабинете Путилина выстроились агенты, сам же хозяин прохаживался вдоль ряда агентов и казалось рассеянно выслушивал доклады.

– Ночью через Обводный не проходили ни суда, ни барки, ни баржи. Только с ранним утром артели грузчиков приступили к работе.

– Городовые, несшие службу от Борового моста и вниз по течению, ничего подозрительного не заметили.

– В притонах и сомнительных местах вдоль канала и за ним в сторону Купчина, Красного села никаких случаев рукоприкладства замечено не было.

– В мануфактурных магазинах сатин, из которого сшита юбка, не продавался. Продавцы не помнят такой расцветки.

С минуту Иван Дмитриевич постоял, заложив руки за спину.

– Значит, никто ничего не видел, никто не пропадал, никто не продавал. Плохо, – вздохнул Путилин, – нет ни одного кончика, чтобы начать распутывать клубок. Наш убиенный был умерщвлен ночью, он рыжеват и без особенных примет. Скорее всего о его пропаже будет известно через несколько дней. Употребите их на поиски рыжего мужчины, возрастом лет до сорока. Его бросили в воду, видимо, с часу до трех ночи, когда темнеет в наших краях, в остальное время более светло и не могли злоумышленники, их я думаю было не менее двух, принести опасный для них мешок открыто. Они должны были таиться. Опросите снова городовых, чьи участки прилегают к Обводному от Борового моста и до Невы. Пусть припоминают все, важна любая мелочь. Кого они видели, что заметили. Все подозрительное брать на заметку.

На следующий день Путилин был вызван в департамент.

За столом сидел глава полицейского ведомства столицы Российской Империи, просматривая циркуляры, присланные из канцелярии Его Величества, когда адъютант доложил о приходе начальника сыскной полиции. Кивнул, пусть заходит.

– Что творится в городе? Что за вандализм? Не столица, а притон убийц! – его лицо побагровело, днем состоялся неприятный разговор с Государем, которому недруги главного полицейского чина в красках доложили о зловещей находке у Ново—Каменного моста. Теперь молния, вылетевшая из уст царя, продолжила полет, нацеливаясь по нижестоящим на служебной лестнице, первым на ее пути оказался начальник сыскной полиции. – Вам неделя на поимку злоумышленников, неделя, – кричал обер—полицмейстер, – я повторяю, неделя… Через неделю, – он выделил это ставшее вдруг ненавистным слово, – я жду Вас с докладом о пойманных душегубах. Сударь, Вы свободны, – взял дрожащей рукой бумагу и сделал вид, что начал читать.

Путилин вышел, осторожно притворив резную дубовую дверь, и платком вытер высокий лоб.

– Суров, – только и сумел произнёсти Иван Дмитриевич.

Путилин вернулся от обер—полицмейстера мрачнее тучи, хоть и не кричал, не топал ногами, но сотрудники чуть ли не на цыпочках проходили мимо кабинета, в котором он расхаживал от окна к стене, от стены к окну. Через час после неприятного разговора дальше по течению Обводного канала у Варшавского моста был найден второй мешок, как потом оказалось с не менее зловещей находкой – головой, руками и ногами.

Голова сохранилась хорошо, присутствовали и особые приметы – рыжая аккуратная бородка и волосы.

– Иван Дмитрич, – Жуков уже без боязни заглянул в кабинет, лицо его сияло.

– Что тебе?

– Иван Дмитрич, – он вошел и закрыл дверь, – напротив Варшавского найден второй мешок.

Путилин на мгновение замер, обдумывая услышанное.

– Голова? – только и сумел произнёсти.

– Не ясно, но мешок похож на найденный у Ново– Каменного, – послышалось в ответ.

Потом, словно безусый юноша, схватил торопливо шляпу, трость и выскочил из кабинета. Вслед за ним большими шагами шел помощник.

Городовой, оповещенный о необычной находке, выловленной из канала, запретил развязывать мешок и сразу же известил участкового пристава, а тот по инстанции доложил на Офицерскую.

Путилин тростью тронул мокрую холстину.

– Брат—близнец вчерашнего, – потом велел, – режь веревку.

На камни набережной из мешка извлекли белую женскую блузку с большими перламутровыми пуговицами, на которой выделялись потемневшие пятна, а уже в ней взору предстали руки, ноги и голова. Действительно волосы и аккуратная бородка хоть и были мокрыми, темного цвета, но угадывалось, что человек при жизни был рыжеватым. На затылке сияла большая рана, скорее всего следы оставил топор.

– Голову на экспертизу, – распоряжался Путилин, – туда же художника, пусть сделает портрет для показа родственникам пропавших, показать городовым. Пусть посмотрят: проживал ли этот мужчина на их участках? Да, и предупредить обязательно приставов, пусть присылают родственников и знакомых на опознание в Обуховскую больницу, куда завтра перевезем голову.

– Не пойму, – произнёс после недолгого молчания помощник, – как можно было вот так разрубить, как барана на куски?

– Я думаю – дело было проще, чем ты думаешь. Убийцы, скорее всего две женщины, одна бы не управилась, но возможно и одна или здоровый мужчина. Наш рыжий не ожидал такого поворота событий, ведь били сзади и видно не один раз. Видимо убитый сильно кому—то насолил. Да и нести—то не приятно и тяжело такую ношу, вот и изрубили, чтобы и неприметно, и тяжесть поменьше была, а может чтобы невозможно было опознать. Ясно: они живут в близи от канала, надо проверить жилые дома от Ново—Каменного до Невы. Далеко нести бы не стали, опасно, вдруг кто заметит.

– И то верно, – Жуков поморщился, – фу, страсть какая. Неужели бабы?

Иван Дмитриевич только пожал плечами.

– Я в театр, возьму портрет, потом сам проверю дома, – сказал помощник.

– Хорошо, хотя проверь не до Невы, а в первую очередь до Екатеринославской улицы, дальше идут казармы, сомневаюсь, чтобы убийство произошло там, – Путилин, не думая долго, отмел в сторону пришедшую мысль, – нет, до Екатеринославской. Жду с хорошими новостями, а я кое—что проверю.

Вечер, десятый час пошел, а солнце не дает покоя, светит в окна, словно и не собирается опускаться за горизонт.

Первый из отпущенных дней катится к закату, но не это главное. Иван Дмитриевич чувствовал, что след найден, что убиенный из местных и при том жил на пересечении набережной Обводного канала и Предтеченской улицы. Там четырехэтажный дом, прекрасный выход к воде. Путилину самому хотелось проверить свое предположение, но он сдерживал себя, всецело полагаясь на дотошного помощника. Тот землю рыть будет, зубами грызть, но докопается до истины. Хорошая смена растет, хорошая, улыбнулся начальник сыска, есть кому передать охрану городского спокойствия.

Помощник и сопровождающий его агент появились перед очами Путилина без четверти десять. Лица у обоих хоть и уставшие, но довольные, без слов говорили об удаче.

– Иван Дмитрич, – от расплывшихся в улыбке губ сквозило удовольствие от хорошо выполненного задания, Михаил, не спрашивая позволения, не опустился, а прямо таки шлепнулся на стул. Мгновенно осекся, когда увидел строгое лицо начальника, вскочил, едва не растянувшись во весь свой саженый рост.

Строгое лицо не могло погасить блестящих глаз, Путилин уже не скрывал за суровой маской своего любопытства.

– Садитесь, – кивнул он, – и по порядку.

– Иван Сорокин, тридцать два года, – начал доклад помощник, – уличный торговец на Обводной набережной. Его опознал околоточный участка, на котором он проживал. Говорит, как о работящем и спокойном господине. Три года как женат на Альбине Петуховой из Новгородской губернии.

– Хорошо.

– Жену тревожить не стали, хотели посоветоваться сперва с Вами.

– Я думаю, завтра часам к десяти везите ее в анатомический на опознание, там и поговорим. Может клубок и начнет распутываться. В каком доме проживали наши супруги?

– На пересечении Предтеченской и Обводного.

– Понятно, – задумчиво улыбнулся Путилин.

Следующим утром Иван Дмитриевич прохаживался по широкому светлому коридору в ожидании приезда женщины и помощника, посланного за ней.

Альбина оказалась низенькой с круглым, словно полная луна, лицом. Бледные щеки говорили о проведенной без сна ночи, а воспаленные глаза свидетельствовали о слезах, оросивших опустевшую подушку. На плечи был накинут черный плат, словно она уже предчувствовала, что стала вдовой.

– Доброе утро, сударыня! – поздоровался Иван Дмитриевич.

Она только кивнула в ответ.

– Вы готовы к столь прискорбному событию?

– Да, – выдавила она осипшим голосом, – после двух бессонных ночей я готова ко всему.

– Мой помощник предупредил вас о…, – Путилин запнулся, подбирая слова, – жестокой находке.

Она подняла глаза на начальника сыска, в них были и грусть, и страх, и предчувствие неизбежной трагедии.

– Посмотрите, – он протянул рисунок, сделанный художником с головы. На нем на белый свет взирал открытым взглядом довольно молодой мужчина.

– Это мой муж Иван, – она осторожно взяла плотный лист бумаги, словно боялась обжечься. – Где он?

– Сударыня, успокойтесь, – Иван Дмитриевич передал рисунок помощнику, – сия процедура хоть и неприятна, но позволит нам установить истину. Пройдемте, только прошу, не надо слез.

Голова лежала изрубленным затылком на металлическом столе, до подбородка прикрыта белой простыней, под ней лежало свернутое одеяло и создавалось впечатление, что лежит целее тело.

Женщина охнула и с дикими глазами отшатнулась в сторону, бессмысленный взгляд скользнул по лицу и остановился на мнимом теле. Альбина попятилась назад.

– Господи! Ваня! Что с тобой сотворили? – женщина забилась в рыданиях, в руках появился белый платок, и она прожала его к лицу, чтобы не видеть мелового лица мужа. – Это мой Ваня! Это мой Ваня! – только и могла она повторять сквозь всхлипы и рыдания.

Ее увели. Путилин заранее договорился о том, чтобы побеседовать с новоиспеченной вдовой в отдельной комнате.

Стакан дрожал в руке женщины, она расплескала половину поданной ей воды.

– Сударыня, Вы готовы к разговору?

– Да, – едва слышно проговорила она, – я два дня лила слезы в ожидании мужа, предчувствовала, что добром не закончится.

– Извините, что не закончится?

– Он, нагруженный извозчичьими торбами, кнутами и рукавицами, уходил торговать вдоль канала до строящегося Морского канала, а там места нехорошие, слишком много там нехороших людей.

– Как часто он уходил на торговый промысел?

– Почитай каждый день. Как он говорил, что, мол, волка ноги кормят. С восходом солнца он на ногах.

– Так, – провел рукою по выбритому подбородку, – а два дня тому.

– Вышел из дома, как всегда, – женщина смотрела на подол платья, не поднимая глаз, только платок дрожал в руке, – я ему блинов напекла, он почайовничал и с того часа больше я Ивана не видела, – опередила очередной вопрос Путилина.

– С вашего позволения хотелось бы провести обыск в вашей квартире на предмет выявления дополнительных улик, которые могут пролить свет на столь запутанное дело, а может, и нет? Вы не против?

– Я? – Маленькая заминка в словах и промелькнувшая искра настороженности, – не против, только найдите этих изуверов.

– Постараемся сделать все, что в наших силах.

– В последнее время к вам никто не приезжал?

– Вообще—то нет.

– Нет или да?

– Да, из моей деревни Ирина Кузьмина, мы вместе росли, но она здесь чуть ли не с год живет.

– А к Ивану?

– Нет, он приехал из Псковской губернии и не любил, когда приезжали навестить родственники и знакомые.

Квартира Сорокиных была хоть и бедно обставлена, но все в ней сияло чистотой, не новые скатерти, но чистые, накрахмаленные, словно их застелили в ожидании прихода агентов сыскной полиции. Пока проводился обыск Путилин поговорил с Ириной Кузьминой, девицей двадцати пяти лет. Грубоватый облик не вязался с мягким приятным голосом.

– Давно приехали в столицу?

– Почитай год.

– Где проживаете?

– В этом же доме.

– Чем зарабатываете на жизнь?

– Я – швея, вот сегодня Альбина попросила, чтобы с дитём понянчилась, пока она к вам ездила.

– Вы знали ее мужа?

– Ивана что ли? Знала, а как же. Я ж частенько у них бывала, мы с одной деревни с Альбиной.

– Как они жили? – тихим голосом спросил Путилин.

– Да как мужик с бабой живут? Чтобы ссоры были, то я не видала, – она пожала плечами, стараясь не смотреть на Ивана Дмитриевича, а все себе под ноги, – но дитё он шибко любил, вечерами с рук не отпускал, все нянчился. А так. Вином Иван не баловался, как наши деревенские, ну там как всякий мужик потреблял, не без этого. Что добавить? Да, пожалуй, и нечего.

– Хорошо. А когда в последний раз встречали Ивана?

– Да в тот вечер, когда он сгинул.

– То есть позавчера? И где?

– Шел, как всегда, в чайную на Тамбовскую.

Путилин отметил это «как всегда».

– И часто туда захаживал?

– Нет, – поняла свою ошибку женщина.

– А что ищете? – бесцеремонно спросила Ирина.

Путилину не понравился вопрос, но сквозь улыбку он сказал:

– Следы преступления.

Собеседница вздрогнула.

– Иван Дмитрич, – подошел Жуков и шепотом произнёс, – слишком чисто, словно вымыли перед нашим приходом, даже полы отскоблили.

– Я думаю здесь искать больше нечего, – Путилин сжал губы, – у меня есть другие мысли. Топора не находили?

– Нет, – покачал головою помощник.

– Ну и ладушки.

В кабинете были двое – хозяин и его помощник Михаил Жуков, на них сурово со стены взирал Его Величество Император Российский, напоминая о проходящих днях и угрозах обер—полицмейстера.

– Иван Дмитрич, Вы говорили о двух женщинах…

– Я знаю, – резко перебил Путилин, – все наличествует и подозреваемые, и дом возле воды, но связать воедино, а я пока не могу, что побудило на такое зверство. Вот что, голубчик, проверь чайную на Тамбовской. Часто ли там бывал наш убиенный? Проверь и скобяные лавки близь от места жительства убиенного: не покупал ли кто топор в последние дни. В особенности женщины. Потом юбка и блузка. Иди, Михаил, – махнул рукой, – иди.

Сам же Путилин отправился в артели извозчиков, полдня потратил на опросы о Сорокине. Ни один из опрошенных не отозвался об убиенном ни одним хорошим словом. «Негодный человечишка» были самые лестные слова. Поговаривали, как он похвалился, что жена, как шелковая, приучил ее к изрядному послушанию кулаком и плетьми, которых у него было в достатке в продаже, хотя продавал мало, но деньжата водились. Ребёнка, вообще, не замечал, относился к нему не как к родному, а как к пасынку.

Иван Дмитриевич воротился в свой кабинет в отвратительном расположении, с одной стороны давила неделя, данная ему на раскрытие убийства обер– полицмейстером, с другой – несчастная женщина, теперь он не был уверен в ее виновности, хотя многое говорило об этом. Подробности семейной жизни вносили сумбур в рассуждения.

Через полчаса после Путилина явился Жуков с отсчетом о проделанном.

Чай в стакане давно остыл, начальник сыскной полиции позабыл о нем и от рассеянности едва не столкнул на пол.

– Рассказывай.

– На Курской улице в лавке Игнатьева третьего дня женщина купила топор, торговец очень уж был удивлен, когда она попросила заправить и без того острое лезвие, поэтому ее и запомнил, привередливая попалась покупательница. Я тайком показал Сорокину, он ее не признал. Потом я показал ему Ирину Кузьмину, а вот про нее он сразу же сказал. «Она, – говорит, – она!»

Иван Дмитриевич оживился, провел рукою по лицу.

– Так– так, а дальше?

– Оказывается, наш покойник посещал не только чайную, но и любил вечерком посидеть за графинчиком беленькой в трактире «Муром» на Малом проспекте, хотя есть питейные заведения поближе, и не стеснялся захаживать в дома терпимости. В окрестных его прекрасно знали, хотя дома ждала молодая жена.

Помощник видел, что начальника что—то беспокоит.

– Про юбку и блузку разузнать не удалось, – развел руками докладывающий.

– И на том спасибо.

– Убийцы они или нет.

– А вот это вскорости станет известно.

– Не сомневаюсь.

– Только навестим госпожу Сорокину.

– Может привести ее сюда?

– Не надо.

Альбина даже не встретила их, а только громко сказала, что дверь не заперта.

– Доброго вечера вашему дому, – поприветствовал хозяйку Иван Дмитриевич и через плечо сказал помощнику, – приведи ее.

Через несколько минут в комнату вошла Ирина, ее глаза горели недобрыми огоньками, сама будто бросала вызов Путилину своей независимостью. Помощник понял, что надо оставить начальника одного с женщинами.

– Не знаю с чего начать, – пожевал губу Иван Дмитриевич, – но мне многое известно.

– И что же? – прошипела Ирина.

– Многое, – просто ответил начальник сыска, не повышая голоса, – в особенности об издевательствах господина Сорокина.

– Тоже тайна, – съязвила Ирина.

– Почему мне сразу не сказали об этом?

– Какая вера жене, – наконец раздался голос Альбины, – если она должна быть покорна воле мужа да и не говорят плохо о покойнике, хотя как не страшна была его смерть, – она посмотрела Путилину в глаза, в ее словах не было ни злобы, ни отчаяния, ни каких чувств, полнейшая пустота, – я рада, что он умер. Я устала от страха быть выгнанной на улицу, хотя это уже было, он выставлял меня за дверь, а несколько дней назад он пришел домой пьяным, если бы поднял руку на меня, я стерпела бы, но он схватил ребенка и бросил об пол. Наверное, ангел сберег нашего сынишку, он не пострадал, только сильно испугался, но даже не заплакал. В ту минуту мне хотелось его убить, но ужас сковывал меня. Я – женщина, я – слабая женщина. Это Иван был негодяем! – произнёсла сквозь слезы Альбина.

– Зачем вы купили топор? – он обратился к Кузьминой.

– Так Иван просил купить, он же приказал хорошо заточить.

– На что он ему был нужен?

В ответ Ирина только пожала плечами.

– Понятно, – Путилин снова обратился к Кузьминой, – у Вас есть зеленая сатиновая в горошек юбка?

– Да, – искренне удивилась она. – Юбка старая, лежит на дне сундука и одевала ее в последний раз с полгода назад.

– Вас Иван видел в ней?

– Наверное, в первое время я ходила в том, то привезла с собою из дома.

– Кто мог ее взять?

– Не знаю.

– Я, – подала голос Альбина, – меня заставил взять юбку и блузку Иван.

– Для чего?

– Я не знаю. Я его боялась, и мне было страшно сделать что—то не так. Я боялась за сына.

Путилин вернулся к себе в кабинет задумчивым и рассеянным, присел за стол, не снимая шляпы, начал барабанить пальцами по поверхности стола.

– Иван Дмитрич, Иван Дмитрич, – рядом стоял Михаил Жуков, но начальник его не замечал, пока в десятый раз стоящий рядом громко не кашлянул.

– Да, да, – Путилин отвлекся от мыслей, – что тебе?

– Какие будут распоряжения, Иван Дмитрич?

– Присаживайся, – показал рукой на стул.

– Какие будут распоряжения? – повторил вопрос помощник.

– Пока надо подумать, – опять углубился в размышления, потом снова взглянул на собеседника. – Оказывается, наш покойник попросил купить топор Кузьмину, а украсть юбку у нее же свою супругу. Может быть это и ложь, но я склонен верить этим женщинам, хотя… Вот когда я пойму для каких целей Сорокину это было нужно, приблизимся к убийце.

Жуков едва дышал, боясь даже тихим своим сопением отвлечь начальника от размышлений.

– Ясно одно, – поднял голову Путилин, – наш убиенный не так прост, как хотел казаться. В его желании, чтобы за некое преступление пострадала Кузьмина, для этой цели и похищение ее одежды, и просьба о покупке топора. Только почему он поручил жене? Значит ли это, что она должна замолчать вовеки? Наверное, да. Но не сходится.

– Он хотел избавиться от семьи?

– Может быть, – в словах чувствовалось, что Иван Дмитриевич получил в руки маленькую ниточку. – С кем встречался наш покойник в питейных заведениях? Кроме случайных собутыльников, у него должен быть сообщник. Не дает мне покоя… Таится за всем этим что—то крупное.

Утром, едва солнце блеснуло первым лучом, Иван Дмитриевич вошел в кабинет и, не снимая шляпы, принялся рассматривать бумаги месячной давности. Только вчера поздно ночью пришло одно соображение, которое хотелось проверить. Полночи он не мог заснуть, ворочался с боку на бок, не давали покоя мысли и вот сейчас он проверял себя.

Месяц тому в Псковской губернии в деревеньке Семеновцы Порховского уезда близь станции Дно было совершено зверское убийство десяти человек. Вся семья торговца Семенова – он сам, его сын, сноха – были зарублены топором, а шестеро детишек и работник, живший у них, зарезаны. В доме беспорядка не было, словно убийцы знали все тайники местного богатея.

Путилин после проверки бумаг устало опустился на кресло. В бумаге значилось имя убитого работника Василий Сорокин, двадцати четырех лет.

Теперь можно начинать следствие не с нуля, а с маленькой единички, есть от чего двигаться. Случайное совпадение? Оба из одной деревни, братья? Родственники? Однофамильцы? Иван да Василий, Василий да Иван. Что ж придется навестить Псковский край и там из первых рук все разузнать.

В восемь часов сотрудники в ожидании указаний собрались в путилинском кабинете.

После приветствия Иван Дмитриевич выдержал паузу.

– Господа! Я хотел бы, чтобы сегодняшний день вы употребили для получения сведений о нашем покойнике, то есть об Иване Спиридоновиче Сорокине. Мне доподлинно известно, что он замешан в преступные дела, доказательств пока не имею, только умозаключения. Каждый из вас получит задание, жду с отсчетами вечером после девяти часов.

В полдень Путилин поднимался по лестнице, ведущей к квартире Сорокиных. Дверь отворила сама хозяйка, аккуратно причесанная и в накинутом на плечи черном плате.

– Проходите, – вместо приветствия произнёсла безучастная вдова и, не дожидаясь ответа, прошла в комнату, где махнула рукой, указав на стул, – присаживайтесь, раз пришли, – голос звучал глухо, без какой бы то ни было интонации.

– Спасибо, – осмотрелся Иван Дмитриевич, хотел положить шляпу, но присел, держа ее в руках.

– Я вас слушаю.

– Наверное, вам неприятен разговор о муже, но я вынужден побеспокоить Вас еще раз, чтобы уточнить некоторые обстоятельства.

– Ваше право, господин Путилин, ваше право.

– Альбина, скажите, господин Сорокин рассказывал о своей семье, откуда родом?

– Он был немногословен, но за годы прожитые с ним… У него в деревне, откуда он приехал, осталась мать и младший брат. Не знаю, но то ли Василий, то ли Викентий, не могу сказать. В Петербург Иван приехал к сестре задолго до нашего обручения, которая его позвала к себе, мол, здесь можно больше заработать, но я ни разу не видела ее.

– Хорошо. А часто из дома отлучался Иван Спиридонович?

– Не часто, но бывало, хотя больше одной ночи не отсутствовал. Говорил, что ездит по окрестным деревням для закупки товара.

– К нему кто—нибудь приходил?

– Нет, он гостей не жаловал. Только один раз появился неприятный человек за эти годы.

– И когда?

– Не знаю, – провела рукою по волосам, вспоминая, – недели две тому будет.

– Какой из себя?

– Что сказать? Тепло было, а он в теплой одежде, правда, без шапки, но взгляд какой—то не людской, а звериный, навроде хищника. Глазки такие маленькие и колючие, я запомнила это потому, что они с Иваном пошептались в коридоре и пришедший быстро ушел.– она замолчала, словно что—то вспоминала, Путилин ее не торопил, – вот еще, над глазом, – она провела левою рукою по лбу, – рваный шрам.

– Большой?

– Нет, с мизинец.

– Долго они разговаривали?

– Минут с пять, но Иван после разговора был очень сердит.

– Сестра где проживает?

– Где—то на Васильевском, вот точнее сказать не могу, не знаю.

– Спасибо, Альбина, – Иван Дмитриевич поднялся со стула, – за беседу.

Кузьмина ничего не могла добавить к тому, что говорила ранее. Не могла и ответить: зачем купила для Сорокина топор? Сама себе удивлялась. Не слишком хороший человек Иван Спиридонович мог подобрать ключик к женскому сердцу, которое таяло под его жаркими речами.

Вечером вернулись на доклад агенты.

Отправленные в трактир «Муром» удивили.

– Иван Дмитриевич, самое удивительное, что в сей трактир так просто не попасть. Стоит вроде бы на отшибе, завсегдатаев не так много, а пускают не всех, словно секреты оберегают.

– Может быть, так и есть.

– Хозяин – личность угрюмая, бывший моряк Серафим Матушкин. Высокий, двух аршин и десяти вершков, черные волосы.

– Особые приметы.

– Не заметили, но есть у него один помощник – мастер на все руки и дров наколоть, и трактир убрать, и посетителя нежелательного выставить, так у него над левой бровью косой шрам.

– С вершок?

– Да, – удивленно сказал докладывающий.

– Так, – постучал пальцами Путилин по столу, – завтра продолжайте наблюдение.

Через час пускающий в небо черные клубы дыма паровоз уносил Ивана Дмитриевича и его помощника с Царскосельского вокзала в город Порхов для изучения подробностей по делу убийства семейства торговца Семенова.

Михаил поначалу смотрел в окно, разглядывая проносящиеся деревья и изредка попадающиеся дома. Не выдержал:

– Иван Дмитриевич, убийство купеческой семьи и Сорокина одних рук дело?

Путилин, сидевший с закрытыми глазами, пошевелился. Приоткрыл один и тихим голосом произнёс:

– Угомонись! Приедем, будет видно.

Жуков опять повернулся к окну, спать не хотелось. Все мысли теребили, одна другой причудливей. То они с Иваном Дмитриевичем на месте арестовывают злодеев и возвращаются назад, где их встречает, если не министр, то по крайней мере обер—полицмейстер. Но спустя какое—то время мерный стук колес навеял сонное состояние и Миша задремал.

На маленьком перроне, где остановился паровоз, фыркающий молочными облаками, с тремя вагонами, петербургских гостей встречали четверо – начальник станции, урядник, судебный следователь и волостной писарь.

Уряднику принесли телеграмму с нарочным ближе к полуночи, хоть и не хотела прислуга будить своего хозяина, который отправился почивать, но он, несколько раз прочитав послание, послал за судебным следователем. Вместе решили, что неспроста едут петербургские чиновники, не иначе, как с проверкой состояния дел, поэтому приготовились к разным неожиданностям.

Гости выглядели не заносчивыми столичными чинами, а одеты в простое цивильное платье. Без настороженности поздоровались, лица светились открытыми улыбками, и не было заметно, что держат за пазухой камешек.

– Господа, – произнёс Иван Дмитриевич, – вы не будете возражать, если мы с Николаем Ивановичем и моим помощником Михаилом Жуковым проедемся в Семеновцы, а вас не будем утруждать своим присутствием.

Урядник зло посмотрел на судебного следователя, невооруженным взглядом была заметна их давняя неприязнь. Не хотелось ему оставлять этого чинушу наедине со столичными.

– Что ж, – сквозь зубы выдавил урядник, – Николай Львович свое дело знает. За сим разрешите откланяться, – наклонил голову, одел форменную фуражку. Хотел по военному повернуться, но получилось нескладно. Махнул с досады рукой и зашагал к своим бегункам.

Гостей же подвели к шикарной коляске, запряженной парой лошадей.

– Прошу, – судебный следователь церемонно протянул руку, приглашая садиться.

– Николай Иванович, – произнёс Путилин, когда тронулись, – чем знамениты Семеновцы?

– Да ни чем особенным, – пожал плечами следователь, край наш не богат. Только вот лен и сподобились выращивать, от него вся прибыль. Местные его выращивают, а булыни, так здесь купцов прозывают, скупают на корню весь урожай и за границу отправляют или в Лилль, или в Белфаст. Самое неприятное, что задарма. Крестьянину деньги к осени нужны на закупку товаров и для уплаты податей. Таким был и убитый Семенов, ближайшую округу в кулаке держал. Не было ни одного земледельца не задолжавшего нашему убиенному. Хватка была у него медвежья. Один раз, – разговорился Николай Иванович, – несколько человек подожгли его дом. Так он выстроил новый наподобие крепости, стены двухсаженные, с собачьей охраной на краю деревни. Поджигателей так и не смогли сыскать.

– Как же обнаружили убиенных? – удивился помощник.

– Узнали по случайности. Семейство купца поднималось рано, хозяйством занимались, печь топили, а здесь тишина с утра, даже собаки и те не лаяли. Соседка заподозрила неладное, решила проверить – может, в доме что случилось? А когда подошла к воротам, то они были приоткрыты. Сквозь щель заметила мертвых собак и работника, что выполнял всю грязную работу по дому.

– Вы прибыли в тот же день?

– Да, как получили известия, сразу же в деревню. Приехали засветло.

– Чужие могли к нему попасть?

– В том—то и дело, что нет. Никого из чужих дальше ворот не пустил бы.

– Странно.

– Вся невидаль, что странно. Взрослые были связаны и убиты ударами топора, а дети в одной комнате зарезаны ножом.

– Ничего странного не было?

– Странность была в диковеном узле.

– Чем?

– Подобие морского что ли, хотя господа, к морю касательства не имел. Сужу исключительно по литографиях в книгах.

– На том спасибо.

За беседой незаметно подъехали к дому убитого.

Дом действительно напоминал неприступную крепость. Огороженный двухсаженным забором он стоял, возвышаясь темной громадиной, навевая мысли о древних русских городищах, обнесенных бревенчатыми стенами.

Сестра купца не стала переезжать в освободившийся дом из—за суеверия, ведь десять душ покинули тела не по собственной воле, а только навела порядок, замыла кровавые следы.

Судебный следователь оставил гостей у ворот, а сам же вернулся через пять минут с новой хозяйкой, бойкой старушкой маленького роста.

– Доброго дня, – поздоровалась она.

Следователь развел руками, мол, одним нельзя.

Путилин понимающе кивнул головой.

Большой двор радостно зеленел травою. дом же производил гнетущее впечатление, не смотря на резное крыльцо и ажурные деревянные ставни.

– Там у колодца, – показал следователь, – и там, – показал рукою, – лежали зарубленные псы. На крыльце головою к ступеням Василий Сорокин, три раза ударили в спину ножом, на руках обрывки веревки.

Вошли в сени с низкими дверями, потом в светлую большую комнату с двумя лавками в углу и массивным столом для всей семьи.

– В этой комнате, – следователь подошел к двери и распахнул, – на полу рядком лежали связанные хозяин, его сын и сноха. А в той, – указал на двери напротив, – дети от трех до одиннадцати лет. Резали, как курят, по одному и всех точным ударом в сердце, – Николай Иванович перекрестился, – хоть не мучились. Здесь же на столе стояли две бутылки водки и закуска.

– Значит, хотя бы одного из убийц Семенов знал.

– Так точно.

– Да не пустил бы постороннего мой братец, – вмешалась в разговор нынешняя хозяйка дома, – очень был осторожный. На ночь супостатов выпускал, – Иван Дмитриевич понял, что старуха говорит о собаках, —так они не только лай поднимали, а кого хошь на части в миг растерзали бы.

– Скажите, – поинтересовался Путилин, – много денег у него здесь было?

– Почитай все его накопления, прижимист был, – перекрестилась на икону, – сколько ему говорила – отвези в банк, неровен час ограбит кто иль снова петуха пустит. Нет, говорит, под боком целей будут.

– У него были тайники?

– А как же, в сундуке он хранил немного, а остальное в подполе.

– Осмотрели весь дом и действительно были потайные места, но было видно, что в доме никто не искал, а сразу вскрыли места хранения.

– Сам хозяин, – дополнила сестра, – в жисть бы не сказал, где у него что лежит. На куски его режь, все одно молчал бы. О деньгах в подполе даже сын не знал, не то чтобы кто сторонний.

Иван Дмитриевич прошелся по комнатам, спустился в подпол.

На свежем воздухе вздохнул полной грудью, давило в доме непонятное чувство.

– Деревенских опрашивали?

– Давайте пройдем к дьячку, – предложил судебный следователь.

Дьячок, мужчина неопределенного возраста, с козлиной бородкой непрестанно крестился.

– Да, – говорил он, – уже под вечер возвращался я со станции. Меня обогнала двойка лошадей, в коляске сидело четверо мужчин. Одеты по—городскому. Никого из них раньше не видел.

– Вы долго здесь живете?

– Почитай с детства, так что всех знаю в округе.

– Запомнилось хоть что—нибудь?

– Нет, – усмехнулся дьячок, – да и времени прошло достаточно. Хотя, – он задумался, силясь вспомнить, – нет. Все, как на подбор, эдакие молодцы. Постой, постой, они меня обогнали, но в деревне я с ними сравнялся, их на коляске было двое и повернули к дому Семенова.

– Больше никого не видели.

– Нет.

Деревенские ничего к сказанному не добавили: Семенов был очень осторожным, постороннего не пустил бы, семью держал в строгости, любопытные заметили, как к воротам подъехали двое.

– Становится немного понятно, – проговорил Путилин, – приехало четверо, которых видел дьячок, когда его обогнали. Двое из них вышли ранее и спрятались в том лесочке, – показал рукою, – а двое поехали к дому Семенова. Их, наверное, уже ждали и знали, раз хозяин сам без боязни впустил убийц в дом. Возницу, с которым они добирались до деревни, гости отпустили, знали, что свидетель им не нужен. Незнакомцы вместе с хозяином отужинали, обсудили дела и легли спать. Когда все улеглись, один из ночных гостей вышел на крыльцо, вроде бы как покурить, убил собак, главное, что собаки не подняли лая, знали этого человека, он и впустил в дом тех двоих, что прятались в рощице. Во время ограбления работнику Василию Сорокину удалось освободиться, но далеко убежать не сумел и его зарезали во дворе. Убив Семеновых, душегубы забрали деньги из сундука и тайников, они знали, где он их прятал, запрягли лошадь хозяина и уехали, скорее всего, на станцию. Их следы следует искать там.

– Я тоже предположил так, – сказал Николай Иванович, – на станции я выяснил, с петербургского поезда сошли четверо, по виду купец с тремя приказчиками. Наняли извозчика до Семеновец, сказали, едут договариваться о покупке льна к знакомому булыни.

– Так и сказали?

– Да.

– Значит один из них местный, чужой бы не стал употреблять незнакомого слова.

– Я тоже так думал, но далее продвинуться не сумел.

– Василий Сорокин давно у Семенова был?

– Лет шесть – семь. Его брат Иван был у нашего купчишки на побегушках, но собрался и уехал в столицу к сестре, а вместо себя сосватал младшего брата. Про Василия говорили, что работящий и безотказный.

– Волостной писарь кому справлял паспорта для выезда из деревни?

– Двоим за последние годы – Ивану Сорокину и Егору Худякову.

– Проверяли обоих?

– К сожалению года три тому Егора зарезали в Москве в пьяной драке, а Иван Сорокин в Петербурге, торговцем стал, в края наши больше не заезжает.

– Был торговцем.

– Что с ним?

– Отправлен на встречу с Семеновыми.

– Да? – то ли удивленно, то ли вопросительно произнёс судебный следователь, – не подумал бы. Он же там женился, народил, по– моему, сына. Не подумал бы!

– Пути Господни, – горестная улыбка затронула губы Путилина, – а навел на вашего булыню– купца, скорее всего Сорокин– старший. Только он мог знать, где хранит деньги убиенный. Случайно увидел, и столько лет покоя не давало чужое добро.

– Но брат? – глаза Николая Ивановича округлились от удивления.

– Я думаю глупая случайность, когда Василий вырвался, об этом говорят обрывки веревки, его зарезал сообщник старшего брата.

– А дети?

– Опасные свидетели. Возможно Сорокину обещали никого не тронуть, хотя он наверняка догадывался, что живых после посещения купца не останется.

– Но дети? Какие они свидетели? Слишком малы.

– Когда пахнет большими деньгами, не то, что о чужой, о своей душе убийца не заботится.

– Если Сорокин один из них, а остальные?

– Об остальных есть только догадки и не более. К моему несчастью нет их примет и есть только одна зацепка – узел на веревке. Бывший моряк, в этом вы правы, а если прав и я, то искать надо преступников в Санкт– Петербурге и ваше местное преступление связано с нашим.

Брови Николая Ивановича взлетели в удивлении.

– Иван Сорокин был частями упакован в мешки и выброшен в реку.

– Ужасная смерть! – скривился судебный следователь

В столицу воротились только на следующий день около часу дня. По прибытии отправились на Офицерскую, извозчик попался молодой, разговорчивый, так и сыпал прибаутками.

Кабинет встретил взглядом Высочайшей особы, напомнившей об оставшихся трех днях.

– Знаю, – буркнул Иван Дмитриевич, обращаясь к портрету и стараясь на него не смотреть.

Дежурный офицер доложил, что агенты на выполнении заданий, поставленных перед отъездом: владелец «Мурома» неотлучно провел в своем заведении, зато поздним вечером отлучался со своим работником, но не смогли их проследить, проходными дворами они ускользнули, словно таились от кого—то. Вернулись они под утро. Трактир все это время был закрыт, окна занавешены, никакого движения внутри не наблюдалось.

Путилин же начал просматривать бумаги, привезенные из Порховского уезда по убийству в Семенцах, углубился в их изучение, хотя ничего нового почерпнуть не удалось. Потом Иван Дмитриевич взялся за отсчеты агентов.

Теперь на подозрении Серафим Матушкин, бывший моряк Выкупил не приносящий дохода трактир, к тому же имеет не так много посетителей, все постоянные и складывается впечатление, что там самое настоящее воровское гнездо, где возможно планируются преступления.

– Иван Дмитрич, – заглянул Жуков, – донесения с участков.

– Заслуживающее внимание есть?

– Как обычно.

– Неси, посмотрю.

Одно Путилина заинтересовало – налет на дачу доктора Смелкова в Озерках. Трое грабителей за полночь ворвались в отдельно стоявшую дачу, где подняли с постелей уже спящих проживающих, под дулом пистолета связали владельца и его сына приметным морским узлом, а женщин, жену и служанку, заперли в спальне. Громилы забрали деньги с драгоценностями и растворились в ночи. Лица прикрыты, но внимательный мальчишка заметил под козырьком фуражки небольшой шрам. Но самое удивительное, что точно такие же ограбления, происходили и в Царском Селе, и Стрельне, и Ораниенбауме, по всей губернии в последние несколько лет и никто не связывал их воедино, разные уезды, разные части: преступники всегда появлялись поздно вечером, но тогда их было четверо, угрожая оружием, связывали мужчин, изолировали женщин, забирали ценности и скрывались. Иван Дмитриевич сопоставил с приездом Матушкина. Сходилось. Стало ясно – моряк может стоять во главе маленькой шайки.

Вторым членом может являться его работник, более приметный из—за шрама. Третьим был убиенный Сорокин, который наверняка был с ними заодно, а вот четвертый – прямо невидимка. О нем знаешь, но не видел, он– то может быть и является истинным главарем.

Михаил Жуков явился через мгновение после вызова, показалось, что стоял за дверью в ожидании.

– Сестрицу нашего покойника разыскали?

– Да, – ответил вызванный, словно только и ждал этого вопроса, – на Рижском проспекте, в услужении владельца скобяного магазина Серпионова.

– Давай—ка прокатимся к ней.

– Коляска готова.

Путилин прикрыл глаза, дивясь расторопности своего помощника.

Дом был двухэтажным – первый занимал магазин, на втором же проживал сам владелец с женой, детьми и прислугой, заключавшейся в едином числе – сестре убитого Варваре, тридцати пяти лет от роду, бывшей при хозяине и кухаркой, и нянькой, и домработницей пятнадцатый год.

– Господа, – произнёсла Варвара, – прошу меня простить, но у меня много дел, поэтому я не располагаю свободным временем.

– Сударыня, я не склонен злоупотреблять вашим временем.

– Спасибо за понимание.

– Варвара Спиридоновна, по какой причине ваш брат уехал из деревни?

– Иван с малых лет был в услужении у Семенова, я отписала в письме, что в городе можно устроиться, ведь наш отец скончался давно, и забота о матери и младшем брате полностью легла на его плечи. Наш местный купец не баловал своих людей, а выжимал до последнего.

– Чем занимался Иван по приезде?

– У меня была небольшая сумма, и ее хватило, чтобы начать свою маленькую торговлю.

– Не знаете, как ваш младший попал к Семенову?

– Иван же и пристроил вместо себя. Вася был шустрым с детства, я ж уехала, ему девять лет было, он Ивану помогал.

– Чем Иван занимался помимо торговли?

– Не знаю, – упавшим голосом добавила Варвара. – Мы с ним и встречаться перестали, только в последний раз приезжал, с месяц, наверное, будет, убивался по смерти брата, все слезы лил, но на похороны не поехал, деньги матери передал. Меня хозяин отпустил, так я одна и ездила.

– Ваш брат что—нибудь говорил, вспоминал?

– Нет, – оживилась она, – он говорил, что собирается покупать дом.

– Дом?

– Да, говорил, что уже присмотрел.

– Где?

– Не скажу, не знаю.

– Больше ничего не говорил.

– Нет, просто странно прозвучали его слова, которые он повторил несколько раз, мол, на кровные деньги дом стоять крепче будет.

– Спасибо, не будем задерживать. Разрешите откланяться.

В коляске Михаил, невидящим взглядом, смотрел на проплывающие дома.

– На кровные, значит.

– Получается, что да, – Путилин, задумчиво провел рукою по щеке. – Дом, купленный кровью брата. – Потом добавил, – сегодня будем брать нашего трактирщика с его работником. Кстати, кто он?

– Георгий Попов из Одесской губернии прибыл в столицу четыре года тому, через месяц после покупки Матушкиным «Мурома».

– Шайка начинала собираться.

– Как в ту компанию попал Сорокин?

– Я думаю: он с приехал с единой мыслью, как куш отхватить.

– А жена? А сын?

– Для показухи, что, мол, он своим трудом для них деньги зарабатывает.

– Иван Дмитрич, я все могу понять, но топор, Кузьмина, юбка?

– Сестра убиенного сказала, что он собрался покупать дом, но, видимо, устал от семьи и захотелось стать безутешным вдовцом.

– Каков подлец! – гневно вырвалось у Жукова, потом добавил, – получил по заслугам.

Трактир «Муром» стоял на отшибе Малого проспекта. Двухэтажное здание с покатой крышей и двумя входами – парадным с деревянным крыльцом и черным, выходящим на задний двор. Неказистая двухстворчатая дверь с почерневшей ручкой при открывании издавала пронзительный скрип, словно он выполнял роль входного колокольчика.

Кроме двух бывших матросов были задержаны еще трое, разыскиваемых за налеты, совершенные на юге – в Мариуполе, Бердянске и Юзовке. При тщательном обыске в трактире нашли несколько тайников, в которых оказалась часть награбленной с дач добычи. Но Иван Дмитриевич понимал – шайка налетчиков взята, а мозг, ее голова на свободе.

Путилин не стал допрашивать арестованных после задержания, посадил в разные камеры, где уже сидели подсадные агенты. Матушкин повел себя, как фартовый вор. Его начали с самого начала сторониться, ночь ничего нового не добавила.

Часов в десять владельца трактира привели в кабинет начальника сыска.

– Ну здравствуй, Серафим Игнатич! – обратился к арестованному Путилин.

Тот только кивнул головою, не произнёся ни слова.

– Давненько хотел с тобой познакомиться, видно ранее была не судьба.

– Эх, судьба– судьбинушка, – улыбнулся бывший моряк, – я б, Иван Дмитриевич, имел бы желание, так не хотел с Вами знаться.

– Все мы в руце Божьей.

– Так —то оно так.

– А раз так, то веревочка сколько не вьется, кончик имеет.

– Иван Дмитриевич, везде люди живут.

– Везде—то везде, но душегубов детских на первой пересылке под нож пустят. Не любят у нас таких.

– Какой хвостик за мной не вился бы, но детей никогда не губил.

– Ой ли! – укоризненно покачал головою начальник сыска. – Пойди подумай, Серафим, посиди и подумай. Пока я не тороплю. Иди.

Привели Попова, тот вообще только кивал головою, либо «да», либо «нет». Отводил глаза в сторону.

К вечеру снова привели Матушкина. Он вошел помрачневший, было видно, что крепко задумался о словах Путилина, который попусту слов не бросал. Одно если ты вор, а если погубил шесть малолетних детей, то действительно на Сахалин не попадешь, зарежут на первом этапе. Таких убийц не только фартовые, но и мелюзга рядом не терпит. Серафим держался, но мысли не давали покоя, хотя думал он, откуда может петербургсий сыск знать о деревне.

– Покормили—то хорошо? – спросил Иван Дмитриевич, раскладывая перед собою бумаги.

– Что? – у Матушкина округлились от удивления глаза, не ожидал такого вопроса от начальника сыскной полиции, наслышан много, но…

– Покормили, говорю?

– Да.

– Хорошо. Серафим Игнатич, нового ничего не добавишь?

– Что говорить? Взяли вы нас горячими, не успели перепрятать вещички. Все казалось на отшибе, тайнички надежные, ан нет, ваши ребятки дело знают.

– На том и стоим, Государь нам доверие оказал искоренять людей, живущих неправедной жизнью, в особенности убийц.

– Так какие мы убийцы? – возмутился Серафим, – грабили, по дачам озоровали, по домам шарили, но чтобы смертоубийство. Этого не было, – провел перед собою рукой, словно отметая навет, высказанный Путилиным.

– А как же Семеновцы?

– Иван Дмитриевич, я через столько городов проехал, их—то не помню всех, не то, что деревень.

– Могу напомнить, как месяц тому, приехали вы вчетвером в Порховский уезд Псковской губернии, под видом купцов посетили местного продавца льна Семенова. Продолжать? Там ты приметный узелок оставил, Серафим Игнатич.

– Иван Дмитриевич, можно мне помыслить.

– Хорошо, через час продолжим разговор об этом происшествии.

Попов продолжал молчать, по всей видимости или небольшого ума человек, или терять нечего, на все вопросы бросал недоуменный взгляд белесых глаз. На Семеновцы и семью Семенова не повел даже бровью, словно не понимал о чем идет речь.

Час пролетел мгновением, Серафим сидел на железной койке, обхватив голову руками. Мысли путались, но в висках билось одно, что начальник прав, лучше идти по этапу вором, чем детоубийцей.

Матушкин вошел с горящим взглядом, было заметно, что для себя решение он принял.

– Да, Иван Дмитриевич, в Семеновцах наша работа, но дети… Когда брат нашего торговца сумел освободиться от веревок, выбежал на крыльцо, Жоржик…

– Геогрий Попов?

– Да, да, Жоржик ножом сделал в нем две дырки. Торговец помешался и купца с сыном, и его бабой топором. Жоржик у нас немного не в себе, пока возились со старшими, он детей ножом, что носил всегда с собою.

– Значит чист ты один?

– Я – не душегуб. Кого запугать, обчистить, ограбить, это могу, а кровь пустить. Извольте, не мое.

– Кто четвертый?

– Господин Путилин, ей Богу, – Серафим размашисто перекрестился, – истинный крест, мне не ведомо. Скрытный он, всегда в картузе, надвинутом на глаза, и всякий раз то с бородами разными, то с усами, то рыжий, то черный. Хотел я его выследить, где, кто, так довел он меня до первого двора и как сгинул. А потом зажал меня в чулане и тихо так говорит: «Я шутить не люблю и в следующий раз голову на обозрение выставлю!» По спине мурашки так и побежали, такой опасностью повеяло от его слов, что они надолго охладили мое любопытство.

– Кто Сорокина на части —то?

– Мы сами узнали из слухов, передаваемых по городу, да околоточный заходил и нам поведал. Потом в Озерках нас было уже трое, он сказал, что так надо.

– А кто подыскивал дома для разбоя?

– Наша голова

– Все мне понятно, но во всем повинен ваш старшина, а вы овечки нерадивые.

– Так точно.

– Верится с трудом.

Матушкин развел руками, мол, что поделаешь, так получается.

– Как он вас вызывает на очередное дело?

– Дак посыльного присылает, быть тогда—то и там—то.

– Значит о нем ничего неизвестно.

– Ничего.

– Как его величали в ваших кругах?

– Иваном Александровичем.

– Как? – переспросил Путилин.

– Иваном Александровичем.

– Он ничего не вспоминал, говорил?

– Нет, – пожал плечами Серафим, – один раз невзначай помянул Гоголя. Я сказал, моя мать в былые времена вкусно их готовила, а он засмеялся и ответил, что под миргородским соусом он хорош, особенно если приготовлен в Полтаве. Больше ничего, все молчком.

– Кстати, зачем приметным узлом вязали мешки?

– Так наш главный велел?

– Сам вязать умел?

– Да, я его учил.

На следующий день уже с утра Путилин был в департаменте. Четыре часа он прождал в приемной, пока Его Превосходительство господин обер– полицмейстер после двенадцатичасового чая изволит час провести в отдыхе от трудов праведных, да и зол он был на начальника сыска за выволочку, устроенную ему Государем. Иван Дмитриевич усердно ждал, с утра было нехорошее предчувствие в связи с поездкой на доклад. Сейчас он с неудовольствием вспоминал об оставленном на столе завтраке.

Наконец начальник сыскной полиции столицы Российской Империи Его Высокоблагородие господин Путилин был допущен в кабинет перед светлые очи главного своего начальника – обер—полицмейстера.

Адъютант, наслышанный от своего начальника о тех взысканиях, которые приготовил главный полицейский чин столицы, с сочувствием проводил Ивана Дмитриевича на предстоящую экзекуцию, но каково же было его удивление, когда обер—полицмейстер спустя час (на слух адъютант не жаловался, но из кабинета не доносился не то, чтобы рассерженный голос начальника, но ни каких звуков раздражения) самолично проводил подчиненного до выхода из приемной с добродушной улыбкой. Он был доволен проведенным расследованием, раскрыто дело месячной давности, когда прокатилось по газетам известие об убийстве целого семейства с малыми детьми. Да, глава не схвачен, но это надо думать, дело не займет много времени. Орлы из сыскной полиции из—под земли достанут этого душегуба. Теперь есть, что докладывать Государю.

– Так, господа агенты, нас можно поздравить, – Иван Дмитриевич сделал паузу, не нравилось ему наставлять своих сотрудников, сидя в удобном кресле, он стоял перед ними, – что раскрыто убийство семьи купца Семенова и торговца Сорокина, но нас не красит, что главный зачинщик этих злодеяний пока ходит по земле и готовит новые. Мы только отсрочили его планы. Сейчас он начнет подбирать новых послушных исполнителей. Известно только имя Иван Александрович. Я жду вас, господа, с любыми сведениями, даже самыми безумными. Может быть он уедет из города, может уже скрылся, но я сомневаюсь. Если мои предположения верны, то он из образованных, хорошего воспитания. Непростой бандит с топором в руке, как два задержанных нами бывших моряка, а человек с фантазией, начитанный человек. В качестве прозвища он использовал имя и отчество Хлестакова из пьесы литератора Гоголя, тот тоже выдает себя за другую персону. Я убежден – наш преступник в городе. За розыски, господа, но не забывайте и об остальных делах, которые ждут раскрытия.

Иван Дмитриевич попросил своего помощника задержаться.

– Сиди, сиди, – произнёс Путилин и сперва опустил руку на плечо собеседника, потом продолжил хождение, – меня тревожит одна мысль, она проста, но в ней есть идея.

Михаил приготовился не только слушать, но и возражать, что всегда делал начальник, высказывая вслух предположения.

– Наш разыскиваемый назвался Иваном Александровичем По тем обрывкам которые удалось получить у Матушкина, наш молодец упомянул Гоголя, посмеявшись над моряком, что тот знает только утку. Я предполагаю, что настоящая фамилия нашего главаря и есть Хлестаков, – Иван Дмитриевич остановился и посмотрел в глаза помощника. Тот на миг задумался, покачал головою.

– Не знаю, – неопределенно сказал он, – но мысль интересная. Я проеду по участкам и проверю списки проживающих.

– Начни с утра, но, – погрозил пальцем, – без самодеятельности, чтобы не вызвать излишних подозрений. Так, чтобы околоточные не побежали предупреждать нашего злодея, который может казаться законопослушным и поддерживать дружеские отношения с околоточным, а может и с приставом. Разыскиваешь мужчину среднего роста, высоких в шайке свидетели не заметили. Лет ему от тридцати до сорока, ну и с фамилией Хлестаков.

– Иван Дмитрич, усы, борода?

– Их у него нет. Он появлялся перед своими в разном обличье, а усы там или бородку приклеить легче к выбритому лицу.

– Верно, а может быть он вообще из театральных? – высказал предположение Жуков. – Раз так лихо меняет облик.

– Я думал об этом и склоняюсь к мысли, что он бывший военный, скорее офицерского звания. Его никогда не видели в истинном обличье, поэтому он спокоен за свою персону. Денег взято по дачам достаточно, порховский купец хранил немалую сумму.

– Иван Дмитрич, а если он отойдет от разбойничьих дел, мы ж его никогда не найдем?

– Верно, – заложил руки за спину, потянулся Путилин, – знаешь, я думаю, что наш разбойник подмял под себя не с проста не новичков, а матерых воров. Мне кажется – только из—за куража. Ему нравится быть на острие, это горячит его кровь. Он жаждет не денег, хотя и они играют свою роль, а приключений.

– Хороши приключения: десять трупов, – обронил помощник.

– Либо случайность, либо дело становилось взрывоопасным. Потеря власти для такого человека стоит чужой крови и даже детской.

– Хотелось бы взглянуть ему в глаза.

– Не спеши, – Путилин сел в кресло и с хитрой улыбкой добавил, – успеешь. Твое задание найти господина Хлестакова.

Следующий день Иван Дмитриевич потратил на изучение дел об ограблениях в окрестных уездах, граничащих с Санкт—Петербургом, выискивая общие детали для всех случаев разбоя.

К вечеру явился сконфуженный Михаил и с порога заявил:

– Господин Путилин, – официально начал он, – я требую наказания за ослушание, ибо я нарушил ваше распоряжение и сегодняшний день потратил на проверку актеров всех театров нашего города.

– Результат? – коротко произнёс начальник сыска.

– В пустую потраченный день.

– Когда закончится твое самоуправство? – голос звенел металлическими нотками, но в глубине души он был рад, что помощник, хоть и нарушает инструкции, но способен принимать разумные решения сам.

– Иван Дмитрич, – приложил руку к сердцу, – больно соблазнительно: фамилия, литератор, пьеса. Один к одному складывалось, словно кирпичик к кирпичику, потом я посетил…

– Неужели адресную экспедицию на Театральной? – перебил Путилин.

– Да, я подумал…

– Он же не работный человек, я же говорил – он офицер. Дождешься моего гнева,

– Иван Дмитрич, виновен по всем статьям, готов нести самое суровое наказание, – и наклонил голову, опуская на воображаемую плаху.

– Теперь за проверку участков

– Удаляюсь, Иван Дмитрич, – потом с хитрицой добавил, – а у Вас есть соображения: с какого участка начать?

– С Московского, – пробормотал Путилин и углубился в чтение документа, – я тебя больше не держу,

Дверь неслышно закрылась.

– Здравствуйте, господа! Чем могу быть полезен? – встретил вошедших дежурный по участку.

– Доброе утро! – ответил человек в цивильном платье. – Помощник начальника сыскной полиции Михаил Жуков, – представился он, – имею неотложное дело к господину Рейзину.

Пристава 1– го участка Московской части не оказалось на месте, уехал на доклад в Главное Управление. Спустя несколько минут воротился дежурный и хорошо поставленным голосом доложил:

– Старший помощник пристава Его Благородие капитан Сакс может Вас принять.

Помощник кивнул головою и прошел в дверь. За столом сидел седовласый господин с густыми бакенбардами, переходящими в пушистые усы. Он поднялся из—за стола и произнёс:

– Прошу, господа, присаживайтесь. Чем обязан визиту представителей сыскной полиции?

– У нас сугубо конфиденциальное дело к Вашему Благородию.

– Я слушаю, – произнёс капитан после того, как гости присели на стулья синего бархата.

– Мне поручено господином Путилиным разыскать на вашем участке одного человека.

– Если он проживает на подчиненной территории, то я думаю – сумею помочь. Итак, кто сия персона, которой интересуется столь уважаемая организация.

– Мы разыскиваем мужчину возрастом от тридцати до сорока, роста среднего, он без усов и бороды, – помощник остановился.

– Извините, господа, но под данные приметы подходит половина проживающих у нас, а конкретнее?

– Его фамилия Хлестаков.

– Хлестаков? – переспросил помощник пристава. – Я распоряжусь проверить книги учета.

– Ваше Благородие, – застенчиво улыбнулся Михаил, – мне хотелось бы, чтобы о нашем интересе знали только мы. Не могли бы мы сами просмотреть интересующее нас.

– Да, да, я понимаю, – капитан постучал пальцами по столу, – секретность прежде всего. Я прикажу дежурному предоставить вам комнату и требуемые документы.

– За сим прошу извинить, – развел руками, – дела.

Как ни велика столица, а персон, представляющих интерес, не слишком много. Проживающих на вверенном приставу участке оказалось трое, да и то один глубокий старик, второй студент, тоже не заинтересовал ни с какой стороны, а вот третий вроде бы и подходил, но тоже что—то смущало.

Второй участок даже удивил отсутствием каких бы то ни было Хлестаковых. Результат давал надежду на скорые розыски преступника, но на следующем участке, которым командовал старый знакомец коллежский советник Иордан, подходящих оказалось еще один.

Жуков почесал затылок, впереди его ждала июньская жара и тридцать пять участков, которые необходимо не только посетить, но перелистать множество рукописных журналов. Хорошо, что введен единый образец, иначе… Не хотелось думать о плохом. Но настроение все равно менялось, как петербургская погода от золотистого солнца до мрачной свинцовости, от восторженности за найденных людей до апатичного состояния.

К визиту на четвертый участок Выборгской части агент сыскной полиции Михаил Жуков изрядно устал, в глазах рябило от обилия разнообразных почерков и фамилий, опускались руки, но природное упорство двигало к заветной цели. Тридцать семь приставов остались позади, каждый со своим отношением, кто с улыбкой понимания, а кто и с гримасой недоброжелательности.

Заветная книжица заполнена именами подозреваемых. Чудно, ты добропорядочный господин, живешь ничего дурного не совершая, ан нет, благодаря одному случайному стечению, заключаемому в фамилии и возрасте, становишься кандидатом во вселенские злодеи.

Теперь на Офицерскую к Ивану Дмитричу, он – то своим опытным взглядом укажет – кто из списка наш разыскиваемый. Уж очень хочется посмотреть на него и, обязательно чтобы в железных «браслетиках» был, тогда поубавится гонора у бывшего офицера, любителя приключений. Когда остаешься в камере с толстыми стенами и решетками на окнах, задаешь себе один вопрос: а надо ли было вершить злодеяния? Стоят ли они этого?

Размышления прервал извозчик:

– Барин, приехали, сыскное.

Кабинет Путилина был пуст, только на столе одиноко возвышался в серебряной подставке стакан с торчащей из него изящной ложкой.

«Опять остыл, – промелькнуло у Жукова, – всегда так, только нальешь горячего пахучего чая, как кто—нибудь врывается с нежданной новостью и поминай, как звали.»

– Что там у нас, – прошептал, присаживаясь на стул в кабинете начальника, закинул нога за ногу, достал потрепанную не от времени, а от частого использования книжицу. Открыл на нужной странице, – не густо, – так же тихо проговорил, обращаясь к самому себе. Под красиво выведенными номерами значились четыре Хлестакова, – никогда бы не подумал, что в таком большом городе всего четверо, подходящих под наши поиски?

– Что там шепчешь? – раздался от двери голос Путилина.

– Да вот, да я, – вскочил Михаил и задел злополучный стакан, с грохотом покатившийся по полу, оставляя светло—коричневую лужицу.

– Не спеши, – хозяин кабинета присел в кресло, – я слушаю.

– Так, – вскочивший кивнул в сторону маленького озера.

– Пустое, – прикрыл глаза начальник сыска, – садись и докладывай.

– Иван Дмитрич, – виновато произнёс помощник, косясь на пол, – все участки я проверил и установил, что в столице проживают четверо Хлестаковых, подходящих для дальнейших проверок.

– Вижу по твоим красным глазам, не просто дался этот результат.

В ответ только кивнул.

– Оставь мне свои записи и иди отдохни, устал от поисков. Наверное в глазах мухи летают стаями. Оставь, я посмотрю.

Когда помощник ушел, Иван Дмитриевич пододвинул к себе книжицу и углубился в изучение строк, написанным мелким аккуратным почерком, буковка к буковке.

1. Дмитрий Львович, тридцати девяти лет, дворянин, уроженец Санкт Петербурга, ротмистр, два аршина семь вершков роста. Последние пять лет проживает в столице на Коломенской улице в меблированных комнатах господина Семенова.

2. Сергей Иванович, тридцати семи лет, дворянин, уроженец Санкт—Петербурга, поручик, два аршина шесть с половиной вершков. Вышел в отставку семь лет назад в результате темной истории

3. Трофим Никифорович, тридцати пяти лет, купец Дновского уезда, два аршина девять вершков, бывает в столице временами по торговым делам, проживает на время приезда в гостинице «Варшавской», что у вокзала.

4. Александр Павлович, тридцати лет, уроженец Одесской губернии, два аршина семь вершков. В городе десять лет, живет с доходов, получаемых с имения.

Путилин задумался, глядя на страницу. Потом достал составленную ранее таблицу ограблений по близлежащим уездам, вызвал дежурного офицера.

– Мне необходимы сведения, когда Трофим Никифорович Хлестаков, – протянул чиновнику бумагу, на которой были написаны известные сведения о купце, —останавливающийся в гостинице «Варшавская», приезжал в наш город и останавливался ли он в других?

– Есть, – взял под козырек офицер. Через несколько минут агенты разъехались выполнять указание начальника.

Перед столом Путилина стоял, вытянувшийся во фрунт, агент сыскной полиции,

– Ваше Благородие, – докладывал прибывший, – купец Трофим Никифорович Хлестаков, проживающий в уездном городе Дно, два раза в месяц бывает в столице по торговым делам. Вот, – он протянул бумагу Путилину, – прописаны дни его пребывания

Второй агент сообщил, что купец в других гостиницах не останавливался, меблированных комнат не снимал.

Изучение бумаг показало, Иван Дмитриевич сопоставил даты ограблений дач мирных обывателей и приезда в Санкт– Петербург купца, что он не подходит на роль главаря, да и рост слишком уж великоват.

Этой ночью Иван Дмитриевич заснул крепким сном, давно так спокойно не было на душе. Зато утро было прервано громовым голосом, раздавшимся за закрытой дверью кабинета.

– Я так не оставлю, – звучал бас, – что за интерес? Что такое? Сплошное безобразие!

Путилин не успел подняться с кресла, как дверь от резкого удара распахнулась и на пороге возникла мощная фигура с тростью в руке. Окладистая борода была взъерошена, глаза метали рассерженные взгляды.

– Вы господин Путилин? – вошедший тяжело опустился на стул, который пронзительно заскрипел под крепко сбитым телом купца, – тогда Вы мне и нужны.

– Доброе утро, Трофим Никифорович!

Хлестаков открыл было рот, но не произнёся ни слова, насупился.

– Вас возмущает повышенный интерес к вашей особе?

– Это безобразие!

– Согласен, Трофим Никифорович, полностью согласен с Вашей обеспокоенностью, но она вызвана чрезвычайными обстоятельствами, – Иван Дмитриевич поднял вверх палец.

– Но…

– Трофим Никифорович, – спокойно продолжал Путилин, – Вы случайно попали в круг наших интересов. Наверное, Вы не будете против помочь нам.

– Помочь – другое дело, но…

– Не сердитесь, если доставили Вам неудобство.

– Неудобство – мягко сказано, – успокоившимся голосом произнёс купец, – а моя репутация. Ваш агент приходит в гостиницу, в которой я останавливаюсь почти шесть лет, и расспрашивает обо мне, проверяет гостевые книги. Поневоле занервничаешь. Я честно веду дела, ни один человек не может сказать, что Трофим Хлестаков бесчестный человек, а здесь разговоры, шушуканья за спиной. Да, я не ангел и могу позволить себе лишнего, но на свои кровные.

– Нет ни малейшего повода для беспокойства, – Путилин смущенно улыбался, он знал, что такие громогласные богатыри на проверку оказывались добродушными и быстро отходчивыми.

– Ну да.

– Одна личность, которую мы разыскиваем, бросила тень на Ваше имя, поэтому я обещаю: больше Вас не потревожим.

– На мое имя? – удивленно вздернул бровями купец.

– Не волнуйтесь, все разъяснилось самым для Вас благополучным образом.

– А как же разговоры в гостинице? Они мне досаждают.

– Трофим Никифорович, я самолично приеду к управляющему, чтобы разъяснить создавшуюся ситуацию.

– Хорошо, – поднялся во весь рост купец, – и хотелось бы более не встречаться по таким поводам.

– Где мой помощник? – Путилин вызвал дежурного чиновника.

– В семь часов он отправился проверять сведения по уроженцу одесской губернии, как он сказал, появились интересные факты.

– Как только появится, пришлите ко мне.

Иван Дмитриевич листал документы, выискивая новые крупицы. Вот оно, как же раньше не заметил, и Александр Павлович Хлестаков, и Георгий Попов из одного и того же уезда Одесской губернии. Случайность? Совпадение? Или искомый факт?

Додумать не дал помощник, как всегда ввалившийся без стука, но с сияющей физиономией, словно получил нежданное наследство.

– Иван Дмитрич, – начал даже не поздоровавшийся помощник, – наш одессит не так прост.

– Выкладывай, не тяни.

– Александр Павлович снимает целый этаж в доме Амебелек на Михайловской площади. Самое главное, что он содержит подпольный игорный дом и вхож к нему не каждый желающий, а только избранные, в числе которых были, Иван Дмитриевич…

– Наши ограбленные дачники, – дополнил Путилин.

– Да, Иван Дмитрич, складывается, что наш душегуб не только промышлял разбоями, но и подпольной игрой, выискивая таким образом кандидатов на очередное ограбление.

– Думаю надо известить прокурора окружного суда о подпольной игре, но то, что он наш разыскиваемый, не согласуется. Попов и Хлестаков из одного уезда, я не удивлюсь, если вскроется, что они даже соседи. Но почему он пользовался накладными париками, усами и бородами?

– Не хотел, чтобы его узнали ограбленные.

– Верно. Но почему скрывался от сообщников?

– Мы их выследили, а он в стороне.

– Тоже верно, но его мог знать Попов, проболтаться остальным, а найти в Петербурге Хлестакова не составили бы труда. Значит наш одессит не главарь, а просто жулик, который нашел способ для обогащения.

– Иван Дмитрич, – помрачнел Жуков, – я так старался, а Вы в одну минуту в прах разбили мои соображения, но за то подозреваемых на одного стало меньше.

– Двое остались.

– Купец?

– Да.

– Я тоже так думал.

– Предстоит заняться оставшимися. Оба – офицеры в отставке, подходят ростом, теперь надо выяснить: на какие средства проживают? Где проводят время? С кем общаются? Пора познакомиться с ними поближе.

– А если ошибка и наш преступник приезжает только на день грабежа?

– Верно, но он готовится к каждому разбою и заранее выбирает жертву, так что живет он в наших краях.

– А все таки?

– Наши разбойнички поведали, что сразу без задержек ехали к дачникам и в разное время, словно наш главарь знал: сколько людей в доме и в каких комнатах. На это надо время. Просто так не заявишься, а вдруг гости, вдруг прислуга, да мало ли кто. Я уверен, что разбойничали со знанием о привычках хозяев.

– Тогда у нас – ротмистр и поручик. Кто из них?

– Время покажет.

– Иван Дмитрич, кто из двоих?

– Как кто? Кто из них числится за Московской частью?

– Оба.

– Вот один из них, – ответил Путилин, прикрывая губы ладонью, под которой прятал улыбку.

На звонок колокольца явился Михаил Жуков, верный помощник и достойная в будущем замена.

– Иван Дмитрич, – произнёс он, не дожидаясь слов начальника, – что с нашими подозреваемыми?

Путилин не поднял взгляда от стола, но четко сказал.

– Кого первым доставить? – повторно спросил помощник.

– Никого.

– А…, – начал Жуков.

– Можно конечно их сюда за этот стол, но я думаю, наш преступник ждет такого поворота. Он готов, да и улик против него нет. Каждый раз он появлялся в разном обличье. Остается голос, но он держал себя в руках, никогда не нервничал. Голос же мог изменять, он – не улика, – последнее слово Иван Дмитриевич произнёс, растягивая по слогам.

– Можно, – Михаил показал на стул.

– Да, да, присаживайся, – кивнул начальник сыска.

– Тогда каковы наши действия?

– Не знаю, – потом, глядя в окно, хозяин кабинета добавил, – пока не знаю. Наш разыскиваемый опасен, но не в этом главное. Он хитер, невероятно хитер. Его надо брать на горячем, а на это необходимо время.

– Иван Дмитрич, – с откровенным волнением в голосе начал помощник, – я вот прикинул, – замолчал.

– Не томи, – нетерпеливо сказал Путилин, – сколько раз тебе говорить, все, что не говорится, может быть к пользе. Не томи.

– Конечно мысль откровенно безумная, но… А не может у нашего знакомца быть еще одной шайки. Он человек деятельный, скорее всего, как Вы сказали, для него преступления – это кураж. Почему у него не может быть еще одной банды?

– Ну это уж слишком! У него что армия на посылках? – сразу же оборвал начальник, но подумав некоторое время, покачал головою, – а почему бы и нет? Все равно надо с чего—то начинать, соображение интересное, не лишено изящности. Грабежи свершались раз в месяц– два. Пусть агенты походят за ними и обо всех передвижениях, знакомствах, переодеваниях доводят до моего сведения, в особенности о посещении мест, стоящих под особым надзором. Я пока проверю твое предположение по нераскрытым делам.

Иван Дмитриевич велел дежурному по пустякам не беспокоить, а сам углубился в перечитывание кипы бумаг, в которых была возможность ухватить новую ниточку, но пока ничего заслуживающего внимания не попадалось.

Поздно вечером явились на доклад смененные агенты.

– Сергей Иванович Хлестаков, дворянин, православный, тридцати семи лет, проживающий в дворовом флигеле особняка Устинова на Моховой три. Сегодня целый день провел дома, никуда не выходил, около полудня видел, как он выглядывал в окно, в это же время ему принесли несколько бутылок вина, мясо, сыр, хлеб, – вытянулся молодой агент, недавно принятый на службу.

– Дмитрий Львович, тоже Хлестаков, православный, дворянин, проживает на третьем этаже дома господина Семенова, что на Коломенской улице. В час дня вышел из дома, прогулялся до Невского проспекта, где отобедал в новой ресторации господина Палкина, в половину четвертого воротился назад. Переоделся и к десяти часам уехал в купеческий клуб. Нам туда входа нет, поэтому мой сменщик ждет его на улице, – доложил второй.

– Хорошо, свободны, позовите Жукова.

Не прошло и минуты, как Михаил предстал перед светлые очи своего высокого начальства.

– Иван Дмитрич!

– Так, – поднял на помощника глаза Путилин.– Завтра поставь за нашими птицами по два агента, боюсь, один не уследит за двумя входами. Нет, отправь сейчас в купеческий клуб еще одного. Наш Хлестаков – хитрец, обведет вокруг пальца.

– Понял, – Жуков удалился для выполнения указаний.

Только под утро Дмитрий Львович вышел из купеческого клуба, взял пролетку и укатил домой на Коломенскую, где задернул плотные шторы на окнах, ограждая себя от петербургских белых ночей. В полдень ему постучал привратник, которого он просил разбудить. Снова неспешным прогулочным шагом на Невский, как в предыдущий день, потом вечером не в купеческий, а в Английский клуб. Агенты бесцельно прождали его. День Хлестакова протекал однообразно, менялись только места, которые он посещал вечерами.

Сергей же Иванович не показывался ни на улице, ни даже в окнах. Весь день провел дома. Возникла мысль, что по нехорошей привычке, набрав слишком много вина, загулял в одиночестве либо произошло что—то непоправимое. Не он ли искомый? Обманул агентов и скрылся. Под вечер сам Иван Дмитриевич прибыл на Моховую, послал с поручением привратника к господину Хлестакову, но тот вернулся и только развел руками. Путилину получать взыскания не привыкать, поэтому он приказал вскрыть дверь, и оказалось не напрасно. Были званы понятые в лице привратника и дворника.

Хозяин квартиры висел на крюке у стены, глаза были закрыты, только почерневший язык, торчащий из раскрытого рта, показывал, что господин Хлестаков не нуждается в докторе, а надо вести в холодную до похорон. На столе лежал лист бумаги, исписанный размашистым почерком.

Прибывший доктор осмотрел висящего и попросил снять.

– Судя по полосе на шее, спокойному состоянию покойного, он покончил с собою, – перекрестился.

– Добавить ничего не можете? – спросил Путилин.

– Иван Дмитрич, – доктор снял пенсне и начал протирать мягкой тряпицей, – везите в анатомический. У Вас какие—то сомнения?

– Сомнений– то откровенно нет, но Вы, голубчик, посмотрите по внимательней. Не дает мне покоя одна мыслишка. Можно ли проверить: пользовался ли наш висельник гримом или нет?

– Понятно, попробую, завтра с утра отчет будет у Вас, – он приподнял шляпу и удалился.

Иван Дмитриевич взял последнее письмо повесившегося, повертел со всех сторон. Углубился в чтение.

«Я устал от преступной жизни, меня повсюду преследует кровь, пролитая моими руками. Я сам вынес себе приговор».

Тщательный обыск показал, что в гардеробной стоит большой деревянный сундук, а в нем потертый баул, неумело прикрытый старыми вещами. Самое удивительное заключалось в чреве кожаного монстра – парики на разные фасоны, накладные бороды и усы разных цветов, театральные краски для грима, кисет с золотыми кольцами, брошами, серьгами, нитями жемчуга,

Путилин позвал агентов, следивших за квартирой повесившегося.

– Господа, вы были заняты слежкой за домом. Что вы можете поведать о необычном за время дежурства?

Молодой агент пожал плечами, словно забылся, кто перед ним стоит. Подобрался, расправил плечи.

– Ваше Благородие…

– Иван Дмитрич, – мягко перебил начальник сыска.

– Иван, – сразу же стушевался агент и быстро выдавил, – Иван Дмитрич. Я вел наблюдение с Моховой улицы. Сегодня только проживающие следовали через нее.

На лице Путилина читалось изумление.

– Через дворника, – затараторил опрашиваемый, – на втором этаже в услужении у госпожи Никитиной молодая горничная, так по интересу к ней я узнал об всех жильцах и слугах. Сегодня условились, что поздним часом я приду к дворнику с гостинцем.

– Так.

– Не было никого постороннего.

– Понятно.

– Иван Дмитрич, я нес службу с черного входа, – произнёс тот, что постарше, – привозили продукты к господам со второго и четвертого этажа, но это постоянный поставщик. Забрела нищенка, но ее выставил дворник.

– Когда это было?

– Без четвери пять пополудни.

– Больше никого не было?

– Нет, никого.

– Вы свободны.

Повернулись одновременно, но сразу сбились с шага, так и ушли, шагая в разнобой, в другую комнату.

– Чем занят наш второй? – начальник сыска обратился к помощнику.

– Выехал в купеческий клуб. – потом добавил, – снимать слежку?

– Нет, – обрывисто произнёс Путилин, – наоборот усилить.

– Но ведь преступник повесился и все в наличии баул, драгоценности?

– Я уверен, что стоимость украшений невелика. Письмо слишком гладко написано. Вот что, возьми несколько бумаг написанных нашим подозреваемым, записку и с утра поезжай в окружной суд, там организована судебно—фотографическая лаборатория, передашь бумаги Евгению Федоровичу Буринскому, пусть попробует ответить одной ли рукой они написаны? Завтра же узнаем – пользовался ли он красками для грима. Сомнение – вещь опасная, требует ясности, а ее как раз нет.

– Но второй—то под надзором, ни минуты не оставляли одного.

– Ой ли, – сказал Путилин, прищурив правый глаз, – а в клубах? Там догляда не было.

– Но за входами следили наши агенты?

– Значит, щелочку нашел, он приучен пользоваться гримом.

– Вы, все таки, уверены, что разыскиваемый – Дмитрий Львович?

– Больше – да, чем – нет.

Буринский много времени на исследование не потратил, сказался опыт. В ряд положил на стол несколько бумаг, в том числе и предсмертную записку.

Пальцами потеребил верхнюю губу, несколько раз склонялся над листами с лупой, рассматривая не то, что каждую буковку, каждую завитушку.

– Определенно могу сказать одно, что принесенные бумаги написаны одной рукой, а вот эта, – он указал на последнее письмо повесившегося, – подделка. По ряду букв могу указать, что в буквах немного изменен наклон, завитки человек старался повторить, но вот здесь, например, – он приблизил увеличительное стекло к одной из букв.

– Спасибо, – пролепетал Жуков, – я доложу Ивану Дмитриевичу.

– Передавайте мой поклон господину Путилину, рад буду его видеть в моей лаборатории.

По дороге на службу Путилин заехал в анатомический театр для получения отчета вскрытия.

– А ведь Вы, Иван Дмитрич, оказались правы, – после приветствия произнёс доктор, – если б Вы не выразили сомнения, голубчик, я просмотрел бы. На шее одна борозда, признаков борьбы и отравления нет, по всем приметам человек решил свести счеты с судьбою добровольно, ан нет, под волосами я обнаружил след. Данного господина сперва ударили длинным круглым предметом, подобием палицы или дубинки, завернутой мягкой тканью или кожей, и в бессознательном состоянии одели петельку. Гримовыми красками сей господин не пользовался. Более добавить не могу.

– Этого вполне достаточно. Теперь мне понятно, что произошло.

– Отчет, Иван Дмитрич, пока не готов, но к обеду пришлю с курьером.

– Не спешите, мне был важен результат, – Путилин пошел к выходу, – преступник хитер, у меня сейчас другие заботы, чтобы он не ускользнул от правосудия.

В кабинете Иван Дмитриевич не стал садиться, повесил шляпу и прошел к окну. День обещал быть жарким, без единого облачка. По булыжной мостовой проезжали груженые повозки, был слышен цокот подкованных лошадей. Мысли путались, не сходилось убийство со слежкой, либо Хлестаков заметил агентов и играет в рулетку с ними, либо он настолько хитер, что продумывает все наперед. Определенно он узнал от кого—то из участка о поисках его однофамильцев по определенных приметах, хотя он мог сообразить, слишком умен. Если это так, то он должен знать Сергея Ивановича. но может сталкивался с ним либо в купеческом, либо в английском клубах, а может быть и в ресторациях. Самое неприятное, что преступник известен, а взять его нет возможности, нет доказательств его вины. Его бывшие подельники не смогут опознать в лощенном господине своего главаря, слишком хорошо он может пользоваться гримом. Прямо таки артист!

– Иван Дмитрич, – заглянул Жуков, – есть новости.

– Заходи, раз голова вошла.

– Иван Дмитрич, – показал рукой на стул.

– Бить когда– нибудь тебя буду, садись.

– Евгений Федорович кланяться велел.

– Спасибо, а дело?

– Последнее письмо писал не наш покойник.

– Я так и думал, – сказал Путилин и повторил, – я так и думал, но связать наших Хлестаковых пока не могу.

– Я пораспрашивал своих агентов, – начал рассказывать Михаил, – так вот, они могли встретиться либо в купеческом клубе, либо у Александра Павловича, нашего третьего Хлестакова, у которого, к слову говоря, вчера судебный следователь с помощником прокурора провели арест играющих в рулетку. Я проверил, действительно в счетной книге встречаются их фамилии. Там они и могли познакомиться.

– Теперь понятно, – закусил губу Путилин, – добавь для слежки агентов. Я должен все знать.

– Сделаем.

Вечером Жуков докладывал: Дмитрий Львович живет по расписанию, днем к Палкину, вечером в клуб, но сегодня в руках нес портфель.

– Это интересно, завтра я хочу пообедать в ресторации Палкина и посмотреть на нашего подозреваемого.

Когда вошел в зал палкинской ресторации Хлестаков, Иван Дмитриевич сидел лицом ко входу и видел, как пришедший вальяжной поступью эдакого барина прошествовал к столу. Вышколенный официант в белоснежной рубашке склонился перед постоянным посетителем, расплываясь в приторной улыбке. Потом, словно за спиною выросли крылья, прямо таки улетел выполнять заказ.

К Путилину подскочил с полупоклоном помощник и прошептал что—то на ухо. Иван Дмитриевич отмахнулся от назойливого официанта и продолжил свою трапезу.

Через полчаса Дмитрий Львович поднялся из—за стола, держа за ручку коричневый кожаный портфель, скользнул взглядом по залу. Начальнику сыска показалось, что глаза недобро загорелись, соприкоснувшись с его взором. Хлестаков пошел по направлению к туалетной комнате. Путилин напрягся и показал глазами Жукову, смотри в оба. Подозреваемый вернулся через пять минут, но было ощущение, что портфель стал как—то легче.

Остаток дня прошел по заведенному Дмитрием Львовичем распорядку: послеобеденный отдых, переодевание и в клуб.

Иван же Дмитриевич посмотрел – куда смотрели окна из туалетной комнаты, куда вели коридоры и какие из дверей выходили на задний двор.

Следующим днем, когда господин Хлестаков зашел в парадные двери, Иван Дмитриевич приехал на Невский и занял пост у выхода, ведущего во внутренний двор. Много времени не прошло, когда из дверей вышел старый человек в поношенном пиджаке с нечесаной бородой и в картузе. Путилин дал указание его задержать.

– Ась, – причмокивая губами, приложил ладонь к уху задержанный.

– Приветствую Вас, Дмитрий Львович, – с улыбкой произнёс начальник сыскной полиции.

– Ась, – повторил старичок, – не слышу, мил– человек, глуховат я.

– Может быть не надо притворства, – спокойно продолжил Иван Дмитриевич, – я знаю, лицедействовать Вы умеете не хуже иного артиста. Приоделись Вы хорошо, но туфельки в портфель не вошли. Слишком они выделяются из Вашего гардероба, могли бы и грязью их покрыть.

– Надо бы вчера скрыться, – процедил Хлестаков, срывая бороду, – да что говорить. Скупой платит дважды.

– На Офицерскую.

– Давно хотел с Вами познакомиться, – произнёс Путилин, сидя за своим столом.

– Я перед Вами, могли бы в клубе встретиться, хотя, – серые глаза буравили начальника сыска, – Вы же не поклонник азартных игр, как Ваш покорный слуга, – приложил руку к сердцу и наклонил голову.

– Да верно, – кивнул в ответ Путилин, как и то, что я ловлю таких, как Вы.

– Не надо оскорблений, Иван Дмитриевич, – улыбка не сходила с губ Хлестакова, – Вами не доказано, что я – преступник.

– Ваше переодевание?

– Запрещен законом розыгрыш приятелей? – ответил вопросом на вопрос.

– Немалая сумма с собою?

– Запрещено? Могу сказать для игры, – помахал рукою в воздухе, – грешен, люблю, видите ли, в картишки поиграть.

– Вы знакомы с Сергеем Ивановичем?

– Я много знал людей с таким именем. Кто конкретно: Кочетов, поручик, Иванов, присяжный поверенный…

– Нет, меня интересует Ваш тезка Хлестаков.

– Ах этот, – пожал плечами, – встречались несколько раз, по—моему, в купеческом клубе да на Михайловской.

– У Александра Палыча?

– У него родимого.

– Приятный человек Сергей Иваныч, да в армии приключилась с ним нехорошая история, в связи с чем вынужден был выйти в отставку в чине, если не ошибаюсь, поручика. Он интересовал меня мало, только из—за фамилии. Оказалось, что мы не родственники.

– Вы у него бывали дома?

– Один– два раза, простой визит вежливости.

– А он у Вас?

– Бывал, но у нас не было ни общих знакомых, ни совместных интересов, кроме игры, в которой каждый за себя.

– Понятно.

– У Вас еще есть вопросы? Я, видите ли, спешу, дела.

– Вы собираетесь в ближайшие дни покидать столицу?

– Нет, в мои планы это не входило.

– Тогда Вы свободны.

– Спасибо, я могу получить свои вещи.

На душе было мерзко, чувствовалось неприятное опустошение, словно внезапно покинули силы. Хлестаков прав. Против него абсолютно ничего, кроме косвенного, что мог знать обворованных, что завитушки букв могут напоминать его почерк. Дома он не хранит драгоценностей, только наличные безымянные деньги, грима и иных театральных принадлежностей уже нет. Можно, может быть, найти кусок веревки, от которой отрезана часть, но предусмотрительность данного человека вызывает уважение. Туфли – это крайность, а не небрежность и его переодевание – явная попытка уехать из столицы, хотя бы на время, а это в свою очередь значит, что чувствует он в чем—то слабину, есть тонкое место. Но где? Надо время, а его к сожалению не хватает, но и оно может сыграть на руку. Наш драгоценный знает, что против него у сыска ничего нет, здесь может произойти самоуспокоение, и тогда неизбежны ошибки, а я, как завзятая борзая, только этого и жду.

В середине дня Иван Дмитриевич приказал подать пролетку.

– Надо навестить нашу безутешную вдову, – ответил на немой вопрос Жукова.

Альбина в черном накинутом на плечи платке выглядела не загнанной, как в прошлый раз, а посвежевшей, словно смерть мужа пошла ей на пользу.

– День добрый! – поздоровался Путилин и вошел в прихожую.

– Проходите, – с улыбкой произнёсла вдова.

В гостиной Иван Дмитриевич посмотрел по сторонам, словно прикидывая, куда положить шляпу, но так и остался держать ее в руках.

– Я вот по какому вопросу, – начал он, – не все мне в прошлый раз рассказала.

– Все, – искренне удивилась Альбина, – что Иван меня в могилу хотел с ребенком свести, это я сейчас поняла, а больше и добавить нечего.

– Хорошо. Когда Сорокин изменился?

– Он всегда такой был, я не замечала. Вот с месяц он стал, словно не в себе, заговариваться, сам себе бормотал что—то под нос.

– И так до последнего дня?

– Нет, – задумалась, теребя платок в руках, – а неделю тому, повеселел, мол, скоро все изменится и улыбался, ну как—то не хорошо что ли.

– С неделю?

– Около.

– А больше ничего?

Альбина старалась не смотреть Путилину в глаза.

– Тогда же я шла в лавку и заметила, как Иван прячется в подворотне. Я не стала к нему подходить, а он следил за хорошо одетым господином с тростью в руках.

– Так– так.

– Господин вышел из дома, что на углу Коломенской и Кузнечной, пошел к Невскому, где зашел в новую ресторацию. Иван его прождал, пока тот не вышел.

– Вы узнаете этого господина?

– Узнаю, через день я снова видела, как он шел за господином по пятам.

– В тот день, когда исчез Иван, он выгнал Вас из дому?

– Да, ту ночь я провела у Ирины.

– Так, – Путилин повернулся к Михаилу, – езжай за Дмитрием Львовичем и ко мне в кабинет. – А Вам, любезная Альбина, придется тоже проехать, но уже со мною.

Дмитрий Львович, не здороваясь с хозяином кабинета, вальяжным шагом прошел и сел, закинув ногу за ногу.

– Господин Путилин, я спокойный человек, но не терплю, когда мои планы рушат полицейские ищейки.

– Прошу извинить моих сотрудников, но они выполняют мои указания, так что жаловаться надо на меня.

– Я непременно воспользуюсь Вашим предложением.

– Раз я Вас побеспокоил, то позвольте воспользоваться случаем и задать несколько вопросов?

Хлестаков благосклонно склонил голову в знак согласия.

– Когда Вы в последний раз виделись с Сорокиным?

– Вчера в купеческом клубе мы сидели за одним столом, – не дрогнула ни одна черточка на лице, и голос звучал ровно без напряжения, – если Вы имеете в виде Прохора Ивановича?

– Нет, к сожалению не его.

– Тогда не знаю, что добавить.

– Ваш же знакомец Иван Спиридонович?

Дмитрий Львович сделал вид или задумался на самом деле.

– Нет, с таким именем я Сорокина не знаю.

– Как же так? Вы у него и дома бывали на набережной Обводного канала.

– В тех краях знакомых не имею.

– Я имею сведения, что вышеуказанный господин изволил несколько дней ходить за Вами, Дмитрий Львович, устраивая тайную слежку. У Вас ничего не пропало? – Путилин смотрел в глаза Хлестакову. – Времена нехорошие, вдруг решил человек Вас ограбить? А то и более тяжкое злодейство свершить?

– Могу Вас уверить, Иван Дмитриевич, у меня ничего не пропало, – выговаривая отдельно каждое слово, произнёс допрашиваемый, только появившееся тяжелое дыхание выдавало раздражение. – И слежки я не заметил.

– Может быть, что—то пропало? – настойчиво спрашивал Путилин.

– Нет, – резко обрубил Хлестаков, – драгоценностей больших не имею, а деньги… Я – игрок, сегодня не помещаются в бумажнике, а завтра он пуст. Не предугадать грабителю, когда можно влезть в мой дом.

– А это разве не Ваше? – Иван Дмитриевич положил на стол несколько паспортов.

Дмитрий Львович вздрогнул, лицо его исказилось и он вскочил со стула, который полетел на пол.

– Что Вы себе, господин Путилин, позволяете? – вскричал выпрямившийся во весь рост Хлестаков.

– Я спросил: Ваши ли это бумаги? – и добавил спокойным тоном, – указаны Ваши приметы и Вам выдавались эти бумаги, только в Одессе, Таганроге и Киеве.

– Мои жалобы не заставят себя ждать, – всегда хладнокровный допрашиваемый покраснел.

– Зачем нервничать, Ваши бумаги или нет, – не обращая внимания на высказывания вскочившего, продолжал хозяин кабинета, – и не их ли Вы искали на квартире убиенного Сорокина? Поставь господину Хлестакову стул и позови Альбину, – сказал Путилин помощнику.

Вошла сконфуженная вдова. У Хлестакова вздулись желваки.

– Альбина, Вы знаете этого господина? – спросил вошедшую Иван Дмитриевич.

– Не знаю, но видела, как мой Иван следил за ним. – Дмитрий Львович бросил хищный взгляд на женщину, которая продолжила, – во второй раз этот господин вошел в ресторацию и спустя четверть часа пришел со стороны дворов, наблюдал за моим мужем.

– Вы свободны, – кивнул Путилин вдове.

– Интересно получается, – Хлестаков присел на поставленный стул, только глаза поблескивали огоньками, – за мной…

– Полно Вам, Дмитрий Львович, не надо играть, Вы не на сцене, – хозяин кабинета поднялся с кресла, – Сорокин по своей алчности хотел стащить у Вас деньги, а нашел только подложные паспорта, которые Вы так опрометчиво оставили в своей квартире и хотел Вам же и продать. Кстати без них Вы не могли покинуть столицу. Как он Вас выследил, я не знаю, но догадываюсь, хотя Вы всегда бывали в гриме, когда шли на преступление.

Путилин, не моргая, смотрел в глаза допрашиваемому, тот еще чувствовал свою защитную броню и не снизошел до ответа, только хмыкнул, стуча пальцами по трости.

– Что не доступно моему пониманию, так это зачем детей было резать, они —то в чем виновны? – Иван Дмитриевич наклонился вперед, упираясь грудью в край стола. Глаза заблестели недоброжелательностью. – В чем? Это же варварство, убивать беззащитных маленьких детей. – чеканил, словно молотом по наковальне, слова начальник сыска, Хлестакова бросило в пот, лицо побелело выпавшим первым снегом. Путилин тем временем продолжал, указав рукою на входную дверь, – Сейчас войдет дворник, который покажет, что к нему заходил и интересовался Вами Сорокин, о чем он доложил Вам и за что получил «зелененькую». Его показания играют против Вас.

Выпавшая из рук трость с глухим стуком упала под стол, Дмитрий Львович охватил голову руками.

– Не надо больше никого, ради Бога, не надо. Прошу Вас, не надо. Мне страшно, по ночам мне не дают спать дети, я бегу от них и поэтому до утра засиживаюсь за ломберным столом, чтобы не видеть их лиц. Эти маленькие тела и кровь, кровь, кровь. Повсюду липкая отвратительная кровь и протяжные голоса.

Хлестаков вскочил, замахал руками и, как механическая игрушка начал двигаться три шага к окну, три – назад, три – к окну, три – назад.

– Вы оказались, – замер, словно наткнулся на невидимую стену, и пустым взглядом уставился перед собою, —нет не так, правильнее сказать, что это я оказался на Вашем пути. Все шло хорошо, нашим уделом были уезды, но Сорокин предложил выгодное крупное дело. Сперва казалось, что для приехавших издалека все кажутся богачами, – Дмитрий Львович огляделся вокруг, – оказалось, действительно, наши провинциальные купчишки богаче Креза, только хранят нажитое по кубышкам, чтобы пересыпать из сундука в сундук, как Скупой рыцарь.

На миг задумался, прикусил до крови губу, пытаясь вернуться из страшных воспоминаний к реальности.

– В той деревне вышла неприятность, с которой началось безостановочное мое падение, брат Сорокина разрезал об железный обруч бочки веревку, связывающую ноги, вырвался и побежал за помощью. Его догнал Жоржик, бывший моряк, и хладнокровно ножом… Я всегда предупреждал их, чтобы без крови, а здесь… – Дмитрий Львович вздрогнул, словно перед глазами промелькнула та жуткая картина. – Это произошло на глазах у Сорокина. Господин Путилин, я никогда в жизни не видел такого злобного лица, это был зверь без единого чувства, только с жаждой крови. Схватил топор, страшно даже рассказывать об этом. Я, офицер, видел и ничего не сделал, чтобы предотвратить зло. Стоял в стороне и наблюдал. Крови было много, везде красная липкая кровь, липкая дымящаяся кровь.

Хлестаков остановился и поднес свои руки к лицу, словно на них осталась та неповинная ни в чем кровь.

– В это мгновение кто—то из детей заплакал, а кто—то узнал Ивана, потянул к нему ладошки, ведь они знали его раньше, когда он служил у их деда и… дальше не хочется вспоминать, дети пошли под нож, – плечи опустились и лицо померкло дикой усталостью, он взглянул на Путилина, из—под бровей смотрели испуганные глаза, – Сорокин резал их, как скотину, отобранную на убой. Это была жуткая картина, и я понял, что мои подопечные становятся неуправляемыми. У меня было два пути либо их каким—то путём, – он запнулся и хриплым голосом добавил, – продать вам, либо выполнить роль палача.

На несколько минут воцарилась тишина, Жуков стоял у двери, боясь шелохнуться. Никто не пытался ее нарушить, только солнечный луч отражался от лица Государя, и оно от этого не то хмурилось, не то улыбалось. После тяжелого вздоха Хлестаков продолжил.

– Я заметил слежку Сорокина слишком поздно, остальные я пресекал, никто не шел против меня, боялись, а здесь упустил. Когда заметил, что за мной тайно ходит Иван, а в след за ним и его жена, понял, это еще один знак – пора избавляться от моих подопечных. Я сделал глупость, что спустил Сорокина в канал, надо было оставить в квартире. В тот вечер мы условились, что я приду к нему с деньгами, но он начал слишком нагло себя вести. Я хоть человек спокойный, но не выдержал.

– Для чего надо было, чтобы топор купила Ирина?

– Какая Ирина? – искренне удивился Хлестаков. – Я просил, чтобы топор приобрела жена Сорокина. Она должна была сыграть роль убийцы.

– Топор купила подруга нынешней вдовы, у нее же похищены юбка и блуза, в которые были завернуты части Сорокина.

– Иван Дмитриевич, я запаниковал после того, как несколько раз стукнул эту скотину по голове, схватил первые попавшиеся вещи, завернул его и к воде, это случайность, что попали чужие вещи.

– Я думаю, Сорокин готовил Ваше убийство и не последнюю роль должны сыграть нынешняя вдова и ее подруга. По его сюжету Сорокина: в ревности ли, а может по иной причине Кузьмина убивает Альбину и Вас. Топор покупала она, вещи в крови найдены у нее, она должна, ей бы помог Иван, по замыслу покончить с собой, терзаясь муками совести из—за свершенного злодейства. Я думаю, Вы его опередили всего на один шаг. А вот тело, сброшенное в канал, действительно, ваша одна из ошибок.

– Одна из? – удивился успокоившийся Хлестаков, тень улыбки мелькнула на изможденном переживаниями лице, – нет, Иван Дмитриевич, одна.

– Нет, смею Вас заверить, господин Хлестаков, что не одна. Вы имя неподходящее назвали своим бандитам, хоть они и не знакомы с произведениями литератора Гоголя, но на память не жалуются.

Дмитрий Львович выуженным из кармана платком вытер дрожащей рукой покрытый потом лоб.

– Неудачная шутка с птицей, к тому же все ограбленные Вами на дачах либо были вхожи в купеческий, либо английский клуб.

После казавшейся безмолвной тишины кабинет наполнился посторонними звуками, под окнами по брусчатке процокали лошади железными подковами, прошел уличный торговец, оглашая округу зычным голосом.

– Потом неумелая попытка подсунуть в качестве преступника своего однофамильца, – продолжил Путилин. – Не возражайте, – начальник сыскной полиции вытащил из пачки лист бумаги, – записка, признаюсь, написана очень умело, но вами. Это доказали в лаборатории, потом, как вы не старались, но на затылке повешенного, под волосами, остался след от дубинки, не успели опередить Сорокина, вы просмотрели слежку, достаточно или еще перечислять? – Иван Дмитриевич выглядел не победителем, поставившим точку в нескольких делах, а уставшим от людской подлости человеком.

Хлестаков сидел, не поднимая глаз, устремил пустой взгляд на свои изнеженные руки.

Дело случая. 1873 год

9 сентября Николай Кособрюхов, мещанин города Холма, проживающий в Кузнечном переулке, в доходном доме Ивана Тимофеевича Загибенина, явился заявить приставу 1 участка Московской части о краже, имевшей место из запертого комода либо подбором ключа, либо родным, который хозяин хранил в потайном месте.

Господин Кособрюхов в расстроенных чувствах со слезами на глазах охал, что те восемнадцать тысяч триста шесть рублей скоплены для покупки заветной мечты – маленькой усадьбы в южных губерниях.

Подполковник Тимофеев, пристав участка, молча выслушал почетного гражданина города Холма, согласно кивал, сочувствуя обокраденному мещанину. Потом вызвал одного из городовых и послал в сыскное отделение. Дело вроде бы, не столь важное, сколько таких кособрюховых по столице, чуть ли не каждый день лазят по пустующим и квартирам, то даже, вон недавно, арестовали целую банду, воровавшую вывешенное по чердакам сушится белье и носильные вещи.

Василий Евсеевич не ожидал, думал, что Путилин, начальник сыскной полиции, пришлет кого—нибудь из сыскных агентов потолковее, а он явился, как красно солнышко сам.

– Здравия желаю, Иван Дмитрич, – подполковник вскочил со стула и с протянутой рукой и улыбкой во весь рот шагнул навстречу Путилину.

– Здравствуйте, Василий Евсеевич, – произнёс начальник сыскной полиции, выискивая, куда повесить легкое пальто, хотя и начало сентября, но в этот день дунул северный ветерок, и стало попрохладнее, не похоже на только начавшуюся осень.

– День добрый, – вслед за начальником поздоровался Миша Жуков, служивший в сыскном отделении младшим помощником Ивана Дмитриевича.

– Сюда, – указал пристав на вешалку в углу, которую не было видно, загораживал шкап.

– Рассказывайте, что стряслось и отчего такая спешка?

– Иван Дмитрич, несчастье у господина Кособрюхова, – и пристав указал рукой на сидящего господина в довольно дорогой костюмной паре, который вскочил со стула и сам представился:

– Кособрюхов Николай Фомич, – и тут же посетовал, – обокрали, среди бела дня, всю наличность скопленную вынесли.

– Мне хотелось бы проехать, так сказать, на место преступления.

– Иван Дмитрич, место в двух шагах, – подсказал пристав, – в Кузнечном.

Через пять минут подошли к дому.

– Извините, господин Кособрюхов, куда выходят окна вашей квартиры? – поинтересовался Путилин.

– Вот на втором этаже, – и Кособрюхов указал рукой, – третье и четвертое от балкона.

– Хорошо, – Иван Дмитрич окинул взглядом указанные окна, потом и соседние дома, – пойдемте.

Вошли под левую арку дома, над которой навис тяжелый балкон с лепниной по углам.

Кособрюхов шел впереди, вышагивая, словно цапля, высоко поднимая ноги.

– Моя квартира, – он начал перебирать на связке ключи, разыскивая нужный от входной двери.

– Вы живете один?

– Да.

– А прислуга?

– Ко мне приходит только кухарка.

Квартира оказалась небольшой, в две комнаты. Мебель была довольно старой, но в хорошей сохранности. «Видимо, приехал в меблированную», – отметил Иван Дмитриевич.

– Вот из этой комнаты, – развел руками Кособрюхов, – и пропали мои сбережения.

– Из этого? – Путилин указал тростью на комод и подошел к нему ближе, – из какого ящика?

– Из верхнего?

Иван Дмитриевич наклонился к ящику комода, чтобы посмотреть поближе, на полированной поверхности виднелись свежие царапины и борозды, словно кто—то пытался применить, сперва, силу, но потом воспользовался ключом.

– Когда вы отпирали замок, он поддался легко?

– Я не почувствовал никаких затруднений, только мне показались странными царапины.

– Вы носите ключ с собою?

– Нет, – ответил Кособрюхов и подошел к шкапу, протянул за заднюю сторону руку и достал из—за него заветный ключ.

– Он был на месте, когда вы решили заглянуть в комод?

– Это—то и показалось мне странным, господин… э…

– Путилин, – и вы всегда храните ключ там, в потайном месте.

– Я – человек забывчивый, вот и пришлось себе найти место для хранения, где ключ был бы в полной сохранности.

– Вы вполне доверяете своей кухарке?

– У меня не было повода подозревать ее в таком деле, не первый год мне готовит, нет, исключено.

– У вас у самого есть какие—нибудь мысли по поводу происшедшей кражи?

– Никаких, – пожимал плечами Кособрюхов, – ума не приложу, как могли открыть ящик, ведь пытались сломать. Не понимаю, – он покачал черной с проседью головой.

– Попробуем разобраться, – Путилин еще раз осмотрел ящик, он на самом деле не был взломан, только кто—то попытался это сделать, а уж потом то ли подобрал ключ, то ли у вора был свой. Иван Дмитриевич внимательно присмотрелся к замку, внутри не виднелось на царапин, ни зарубрин, какие остаются от отмычки. Начальник сыскного отделения почесал висок и произнёс:

– М—да! Я вижу серебряные подсвечники, дорогие вещи лежат по гостиной. Более ничего не взяли?

– Вот именно, это и странно, – с обидой в голосе пожаловался Николай Фомич, – словно приходили только за деньгами.

– Тогда, как могли попасть в квартиру?

– Мне не ведомо, – Кособрюхов опустился на диван.

– Миша, – позвал Путилин помощника, – проверь черную лестницу.

– Понял.

Через несколько минут вернулся.

– Иван Дмитрич, взломана дверь.

– Так, теперь знаем, как попал в вашу квартиру злоумышленник. Господин Кособрюхов, кто знал, что вы храните такую немалую сумму?

– Никто.

– Друзья, приятели, знакомые?

– Упаси Бог, – замахал руками Николай Фомич, – я никогда ни под каким видом о своих денежных делах не говорю.

– Вы же собрались покупать имение, а значит, кто—то должен был знать об этом?

– Нет, нет, я сам собрался ехать, такое предприятие обошлось бы мне дешевле, чем нанимать человека и платить ему деньги.

– Но кто—то же знал о деньгах, если взломал, – Путилин посмотрел на помощника, тот кивнул головой, – дверь и, зная, где они лежат, открыл нужный ящик комода?

Подполковник хотел что—то произнёсти, но Путилин его опередил, – согласитесь, выглядит странно.

– Вы хотите сказать, – вскочил Кособрюхов с горящими глазами, – что это я себя же обокрал?

– Господин Кособрюхов, я только хочу, чтобы вы припомнили, говорили ли с кем—либо о деньгах? Кто мог знать, где они хранятся? Как же вести расследование, если вы ничего толком не можете сказать?

– Да я бы рад, но я ничего никому не говорил, а уж тем более деньги не показывал. Не имею надобности в хвастовстве.

– Хорошо, – Путилин прошел по гостиной и остановился у единственного окна, выходящего на пустой в дневной час Кузнечный переулок, – значит, не можете сказать, откуда узнал, злоумышленник не только о деньгах, но и где они лежат и еще более важное, что он знал, где вы прячете ключ.

– Ну, – Николай Фомич начал ходить по комнате, то и дело, натыкаясь на один и тот же угол стола, морщился, но не переставал делать три шага к окну, три обратно, – ничего не понимаю, – наконец, он остановился, пожал плечами, – это за гранью моего понимания.

– Всегда находится простое решение, – Иван Дмитриевич стоял спиной к находящимся в гостиной, словно был занят размышлениями. Преступник, в самом деле, не мог с улицы видеть стоящего у комода хозяина, Путилин убедился еще внизу, когда рассматривал окна квартиры Кособрюхова. Тогда как? Складывалось такое впечатление, что он стоял рядом, невидимый и наблюдал, хотя мог воспользоваться ключом, но сперва попытался взломать. Значит, догадался, где висит заветный кусочек металла только здесь, а видел, что хозяин подошел к шкапу и сунул за него руку. Итак, – Миша, подойди ко мне.

Жуков подошел ближе.

– Вот дом, видишь, что напротив? – Сказал он довольно тихо, что находящиеся, хоть и напрягали слух, но ничего не услышали.

– Да.

– Будь любезен, дружок, проверь квартиры на втором и третьем этаже, пожалуй, с окном напротив и выше него.

– Вы думаете?

– Миша, – повысил голос Иван Дмитриевич, – я просил, что тебя сделать? А не препираться, ступай.

Помощник начальника стрелой вылетел из гостиной, Путилин обернулся к хозяину.

– Скажите, а шторы у вас всегда открыты, как сейчас.

– Да, мне нравится, когда светло в гостиной.

– Понятно, в каких купюрах были ваши средства?

– В процентных бумагах по тысяче шестнадцать штук и двадцать банкнот по сто рублей уже деньгами.

– Значит, есть сотенные, это уже легче. Вы случаем номера не переписали?

– Только «процентовок», вам может помочь?

– Да, я думаю, поможет, если злоумышленник захочет потратить деньги в столице.

– А если нет?

– Россия велика, – уклончиво начал Путилин, чтобы не расстраивать Кособрюхова, – номера мы разошлем, но сами понимаете, что преступник не побежит завтра тратить похищенные деньги, а может придержать и тогда пройдет довольно много времени прежде, чем что—либо вскроется.

– О Боже! – Николай Фомич схватился за голову и в изнеможении упал на кресло, хорошо, что оно оказалось рядом, иначе точно пришлось бы вызывать доктора к хозяину. – Не видать мне ни поместья, ни домика, ничего, столько трудов и все напрасно.

– Николай Фомич, – впервые Иван Дмитриевич назвал обокраденного по имени – отчеству, хотелось успокоить, – не все потеряно. Есть некоторая надежду на благополучный исход вашего дела.

– Вы не обманываете меня? – Хозяин поднял глаза, покрытые пленкой слез на Путилина.

– Отнюдь, я не привык шутить такими делами, вот и Василий Евсеевич может подтвердить.

Пристав только кивнул головой и что—то невнятное сказал, видимо, не слушал слов Путилина, занят был своим и с подозрением смотрел на Кособрюхова. Можно было по лицу подполковника прочитать: «Врёшь ты, братец, сам деньги промотал, вот и хочешь вину на другого повесить, не выйдет, вижу тебя насквозь».

Через некоторое время вернулся радостный Миша, он в несколько шагов пересек комнату.

– Иван Дмитрич, я тут у дворника узнал, что, напротив, на втором этаже проживает статский советник Верховцев, занимает высокий пост в Министерстве Уделов, а на третьем любопытно, вторую неделю поденщики делают ремонт, там их четверо, все из Санкт—Петербургского уезда Белоостровской волости.

– Вот такого я и ожидал, – потом произнёс громко, – господа, я вынужден на пол часа вас покинуть, неотложное дело, прошу меня подождать, думаю. некоторые обстоятельства в нашем деле я смогу прояснить.

Путилин направился в дом напротив, чтобы самому побеседовать с дворником, с проживающими на втором этаже и в первую очередь его заинтересовали поденные рабочие.

– Скажи—ка, любезный, – Иван Дмитриевич стоял во дворе дома с дворником, который был само внимание и учтивость, когда узнал, что удостоился разговора с самим начальником сыскной полиции, – давно ли поденщики работают в квартире.

– Ежели быть точным, то неделю и пять деньков.

– Тебе велели за ними следить?

– Так точно, за ними глаз да глаз нужен, не ровен час, утащат чего, а господин Смирнов очень на меня рассерчают.

– Сколько их там работает?

– Трое.

– Ты же моему помощнику сказал, что четверо их?

– Было четверо, но вот второй день втроём ходют.

– Интересовался, что с четвертым?

– Так точно, говорят, уехал в родные края.

– Что так срочно, не говорили?

– Молчаливые они по большей части, но дело знают хорошо, господин Смирнов довольны.

– Проводи меня к ним, только не надо потом им рассказывать, что начальник сыскного отделения заходил, узнаю.

– Ваше Превосходительство, да упаси Господь!

– Если спросят, ненароком, заходил, мол, любопытный сосед.

Путилин в сопровождении дворника поднялся на третий этаж, с важным видом, заложив руки за спину, прошелся по квартире, останавливаясь у каждого окна, будто бы обозревая улицу.

Один из крестьян—поденщиков украдкой бросал взгляды, делая вид, что очень занят работой. Казалось, его очень уж заинтересовал пришедший господин. Путилин остановился у очередного окна, Миша, увидев начальника, сперва постоял у комода, а потом пошел к потайному месту, где спрятан был ключ. Иван Дмитриевич не уловил минуты, да и не видел полностью Жукова.

– Любезный, как бы попасть в квартиру этажом ниже?

– Нет, ничего проще именно сегодня.

– Отчего так.

– Господин Верховцев на службе, ихний сынок Тимофей Иваныч только уехали, как всегда развлекаться. Нина Петровна к сестрице укатили.

– А ты откуда знаешь?

– Горничная сказывала.

Дверь открыла молодая девушка с миловидным личиком и большими голубыми глазами в белоснежном накрахмаленном переднике, ей что—то шепнул дворник, указав подбородком на стоявшего рядом хмурого господина и горничная, ступив в сторону, пропустила Ивана Дмитриевича в квартиру. Он, не испрашивая позволения, прошел в интересующую его комнату и к тому окну, ради которого он зашел сюда.

Жуков опять постоял у комода и прошел к шкапу, потом шагнул к окну. Иван Дмитриевич удовлетворенно кивнул головой и тоже направился к выходу.

Уже на лестнице поинтересовался:

– Ты сказал, что сын Верховцева поехал развлекаться? Служит где?

– Никак нет, как университету окончили, так нигде не служат и на счет батюшки проживают.

– Сколько ему лет?

– Двадцать пять на прошлой неделе миновало, вот они до сих пор и празднуют.

– Часто развлекается?

– Да, у них, почитай, каждый день праздник.

– Так теперь к поденщикам, где они проживают?

– Тут недалече, на Лиговском, – и дворник назвал дом, в самом деле, оказалось недалеко.

– Их имена известны?

– Так точно, переписаны у меня.

– Ты грамоте обучен?

– Есть немножко, писать с трудом, но могу, а вот чтение мне не далось.

– Давай имена.

Через четверть часа Путилин поднимался в квартиру обокраденного, тот так и сидел, опустив голову на руки.

– Могу вас обрадовать, Николай Фомич, не все потеряно, есть все—таки надежда, и мы имеем двоих подозреваемых и я не до конца уверен, но догадываюсь, как была совершена кража.

– Вы, в самом деле, найдете преступника? – Приободрился Кособрюхов и у него сверкнули искорки радости в глазах.

– Думаю, да.

– Спаситель мой, век не забуду. Николай Фомич бросился на колени и схватил кисть Путилина, чтобы поцеловать. Иван Дмитриевич спрятал руку за спину, словно нашкодивший школяр:

– Полно вам, – сказал он строгим голосом, – полно, у меня служба такая и я стараюсь по возможности ее выполнять достойно и поднимитесь, вы не аленький ребенок, – сказал он более раздраженно, – а солидный почетный гражданин и не забывайте сего факта.

Смущенный Кособрюхов поднялся с колен и, стараясь ни кому не показывать глаз, отошел в угол, чтобы там схоронится, лицо его горело от макушки до шеи.

– Теперь, господа, для продолжения розысков я должен проверить некоторые факты, которые прольют свет на нынешнее преступление. Надеюсь, до скорого свидания, разрешите откланяться.

По приезде Путилин направил одного агента в Белоостров, чтобы проверить крестьян, а заодно и разузнать по какой причине столь спешно уехал один из поденщиков. Казалось, странным, что найдя работу. он ни с того, ни с сего сорвался домой.

Жукова же отправил проверить молодого Верховцева, ведущего довольно подозрительную праздную жизнь, не появилось ли у него в последнее время каких больших денег.

Штабс—капитан Орлов, агент, посланный в Белоостров, чтобы проверить крестьян, отнесся к поручению со всей серьезностью и ответственностью, как был приучен службой в армейских частях.

Сперва, он посетил старосту, чтобы расспросить подробнее о каждом из четырех.

Тот оказался довольно молодых лет мужчиной с иссиня—черной бородой, лопатой ниспадавшей на грудь. При разговоре крутил ус и с недоверием посматривал на штабс—капитана, словно оценивал, стоит сыскному агенту поведать все или, как думал – «погодить».

– Я приехал не ради любования ваших полей, – Орлов возвышался над старостой, который, видимо, не страдал чинопочитанием. Дом был справный, в два этажа, огороженный высоким забором с новыми только поставленными воротами.

– Чаю? – заглянула молодая девушка в горницу, но староста так на нее глянул, что она поспешила скрыться.

– Ваше Благородие, вы присаживайтесь, – староста указал рукой на лавку.

Василий Михайлович тяжело вздохнул и опустился на скамью, опершись рукой о столешницу.

– Может, в самом деле, чаю откушаете?

– Не откажусь, – с таким же вздохом промолвил Орлов, понимая, что староста испытывает его на заносчивость, видимо, местный становой не жалует крестьян.

– Машка, – крикнул староста, в проем двери снова заглянула молодая девушка, Василий Михайлович отметил, что она покраснела, когда он на нее посмотрел, – чаю и живее.

Орлов не успел рукой глаз протереть, как на столе в мгновение ока появился самовар и по горнице распространился запах тлеющей березы, несколько мисок с пирогами.

– Не побрезгуйте, – мужичок хитро улыбался и только после того, как Василий Михайлович налил из пышущего жаром второй стакан, произнёс, – спрашивайте, Ваше Благородие, что хотели узнать?

– Василий Михайлович, – сказал Орлов, прихлебывая из стакана.

Староста кивнул головой.

– Теперь—то поведаешь про четверых жителей деревни?

– Почему хорошему человеку и не рассказать, подались они в город с месяц тому, хозяйства у них не ахти, вот и решили денег немного подзаработать. Васька, это который вернулся, самый шебутной, вечно шутки—прибаутки, только что девок щупать и горазд, за что и был бит неоднократно. Вот он и решил в город поехать, да остальных дурней с собой увез. Мне—то что? Забот меньше.

– А что ж он вернулся?

– Не говорит, только вот какой день пьянствует и мужиков угощает.

– Что денег так заработал быстро? – с заинтересованностью спросил Орлов.

– Уж это мне не ведомо, спросил его один раз, так он в ответ, захочу, говорит, еще будет, мне теперь отказу нет, хватит, еще добавил, спину гнуть.

– Оставшиеся приезжали в деревню?

– Нет, не видно их было.

– Где сейчас Васька?

– Дома после гулянки, наверное, спит.

– Придется мне его с собою забрать и обыск учинить, правда, без бумаги.

– Помочь помогу, а что он там, в столице, сотворил, если по его душу из сыскной приезжают?

– Может быть, причастен к краже.

– Не все коту масленица, доигрался Васька, – и староста покачал головой, – я его сорванца с детства предупреждал.

Ваську погрузили в бесчувственном состоянии в телегу, выданную старостой, и повез его Василий Михайлович на Большую Морскую, где едва передвигающего ноги, провели в камеру.

– Возвратился Василий Петров несколько дней назад с деньгами, мужиков начал спаивать, – докладывал Василий Михайлович, – кроме шестидесяти трех рублей в доме у него ничего обнаружить не удалось.

– Значит, если посмотреть, то со ста рублями он вернулся, если, конечно, не припрятал украденное, где—нибудь еще.

– Как мне о нем рассказали, бесхитросный парень, правда, без царя в голове и, если бы спрятал, то непременно в доме. Матери по приезде дал «красненькую», как она сказала, что и на то не рассчитывала.

– Проспится, допрошу, – сказал Путилин, – ну, а у тебя, Миша, что за новости?

– В последние дни Верховцев—младший ведет себя, как обычно, деньгами не сорит, жалуется, что отец не выдает в нужном количестве.

– Так и более ничего?

– Нет, поведение не изменилось, а вот у его приятеля Галкина деньги неожиданно появились, хотя сам из мелкопоместных и перебивался с хлеба на квас.

– Здесь, может быть, из других источников, – Иван Дмитриевич скрестил руки на груди.

– Мне староста говорил, что Петров хвастался, захочу, говорит, еще деньги будут, мне теперь отказу нет.

– Вот, что, господа, – Путилин обратился к агентам, – доставьте—ка сегодня, нет завтра, сегодня Петров едва ли проспится, Верховцева —младшего и его приятеля в одиннадцать часов в квартиру господина Кособрюхова, там мы все и выясним.

На следующий день в гостиной Николая Фомича собралось небывалое по количеству народа общество, никогда столько не было в этих стенах.

Верховенцев– младший сидел на стуле и, казалось, с высока поглядывал на остальных, вроде бы спрашивая, что вам от меня надо. Завитые темные волосы смотрелись, словно парик, глаза сверкали, и бледные руки с тонкими пальцами лежали на коленях. Его приятель в потертом сюртуке, давно вышедшем из моды, нервически поглядывал на незнакомых людей.

Кособрюхов стоял в углу, рядом со шкапом с надеждой смотрел на Путилина.

Пристав стоял у дверей, чтобы, не дай Бог, не сбежал преступник, о котором ему шепнул Путилин, пока поднимались по лестнице. В недоумении присматривался к сидящим, гадая, кто же все—таки совершил кражу.

Путилин стоял у окна, опершись о подоконник. Миша находился рядом, ожидая, когда можно будет привести Петрова.

– Господа, – Иван Дмитриевич произнёс, не отрываясь от подоконника, и сложил при этом руки на груди, – я собрал вас только с одной целью, прояснить обстоятельства дела, совершенного в этой комнате три дня тому, – Путилин не останавливал ни на ком конкретно взгляд, а обозревал каждого, останавливая взор на секунду не более.

– Господи, и стоило меня поднимать так рано, я здесь в первый раз, – сказал напевным красивым голосом Верховенцев.

– Господин Верховенцев, я попрошу меня не перебивать, вы все узнаете в надлежащее время.

– Но можно всю канитель закончить побыстрее.

– Непременно, – улыбнулся Иван Дмитриевич, – с этой целью я вас и собрал. Итак, несколько дней назад некий господин, наблюдая из окна напротив. – Верховенцев с удивлением поднял левую бровь, – заметил, что хозяин, пересчитав, по видимому, немалые деньги, запер в комод и подошел к шкапу, потом поехал по делам. Тот же господин, не тратя много времени на размышления, направился по черной лестнице в эту квартиру, где взломал дверь и проник в нее, хотел выломать ящик. но тот оказался довольно крепким, вот тогда господина и осенила мысль. а не спрятал ли хозяин ключ здесь же в комнате. Он видел только часть тела, но сообразил. где может находится заветный кусочек металла, потом он открыл ящик забрал деньги и, казалось, дело сделано. Так, господин Галкин?

Приятель Верховенцева встрепенулся, не ожидая, что к нему обратится начальник сыскной полиции.

– Я не понимаю, – пролепетал он хриплым голосом.

– Будет вам, господин Галкин, – прервал его Путилин, – если бы не два обстоятельства, то может быть, вам все сошло бы с рук.

– Вы не имеете права обвинять меня, я…

– Полно вам, я еще не разговаривал со служанкой господ Верховенцевых, но уверен, что она припомнит, что несколько дней тому вы заходили к Тимофею Ивановичу, но не застав его дома, решили подождать, – Галкин молчал, устремив взгляд на сжатые кулаки, – и второе обстоятельство – вас заметил свидетель. Да, да, тот, который видел в окно, как вы совершали кражу, и выскочил навстречу вам, тот, которому за молчание вы заплатили сто рублей.

– Я, – вскочил возмущенный Галкин, словно и в правду будет отстаивать, что все клевета, но потом тихо сел на стул, – деньги в моей комнате на Петроградской, первый раз в жизни в руки попал жирный кусок, да и то.. – смахнул с глаз слезинку, – но то, что вы меня нашли, дело случая.

5 июля 2012 года, Стокгольм

Церковная кража. 1873 год

Иван Дмитриевич Путилин, сорока трёхлетний мужчина среднего роста с густыми бакенбардами на щеках в подражание Государю, хитроватой улыбкой на круглом лице, поднялся со стула.

– Следствие кончено, – подвёл он черту под разговором, – благодарю за помощь, если бы не вы, Пётр Васильевич, топтались бы на одном месте.

– Вы преувеличиваете, Иван Дмитрич, мои заслуги, – пристав 3 участка Московской части капитан Зиновьев. Спрятал в усы не менее хитрую, чем путилинская, улыбку, самому было приятно, что так быстро завершилось расследование. Несколько дней тому казалось, что так и не будет найден преступник и дело начнёт пылится на полках архива, – всё благодаря таким молодцам, как Михаил Силантьич, – Пётр Васильевич кивнул в сторону помощника начальника сыскной полиции губернского секретаря Жукова.

– Не буду занимать вашего драгоценного времени, – Путилин склонил голову, – да и нам с господином Жуковым пора приступать к другим делам.

– Понимаю, – сочувственно сжал губы пристав и добавил, – столица разрослась, со всей Матушки– России сюда едут.

– Именно так.

В дверь раздался стук.

– Господин капитан, разрешите? – В кабинет ступил высокий моложавый полицейский с чуть подёргивавшейся щекой.

– Раз зашёл, – пристав прищурился, ожидая очередных неприятностей, – что ещё?

– К вам просится настоятель отец Александр.

– Зови.

– Не будем мешать, – Иван Дмитриевич направился к выходу и в дверях столкнулся со священником, уступил тому дорогу.

– Господин Путилин, – произнёс отец Александр и, кивнув головой в знак приветствия, приставу, схватил руку сыскного начальника, – вот вы мне и надобны оба.

– Чем могу служить?

– Беда у нас в часовне, беда. Изуверы похитили все деньги, что жертвовали наши прихожане на обновление фасада.

Иван Дмитриевич тяжело вздохнул, давая понять, что сыскная полиция вновь готова помочь в таком деле.

– Рассказывайте по порядку.

Отец Александр сложил руки на груди.

– Украли злодеи, покусились на святое, на церковь.

– Отец Александр, успокойтесь и всё по порядку, тогда мы с Иваном Дмитриевичем сможем быстро разобраться в вашем случае, а так охами да ахами делу не поможешь, – пристав протянул стакан воды священнику.

Из рассказа отца Александра, настоятеля часовни Святого Александра Свирского, помещавшейся на углу Боровой и Разъезжей улиц, становилось понятно, что утром обнаружили пропажу из церкви 590 рублей серебром. Как только это заметили, заперли двери и отец Александр распорядился туда никого не пускать, чтобы оставить место преступления в неприкосновенности, а сам он сразу же направился в полицию.

– И слава Богу, что сам начальник сыскной полиции тут, – завершил рассказ отец Александр.

– Уж лучше бы Он за ворами следил, чтобы к церкви не подходили близко с худыми намерениями, – прошептал Миша Ивану Дмитриевичу.

– Раз уж мы здесь, – Путилин сердито посмотрел на помощника, – поехали, господа, посмотрим на место, так сказать, злодеяния.

Первым шёл отец Александр, за ним Путилин с приставом и процессию завершал Миша, более никому не велено заходить в церковь.

– Вот, – указал рукой на взломанные дверцы шкафа, на полу валялись планка с замком, медная петля от кружки для пожертвований, небольшие железные клещи, – варвары, натуральные варвары, – пожаловался священник присутствующим и тут же посетовал, – кто мог решиться на столь богохульное дело, изверги!

Иван Дмитриевич поднял с пола клещи.

– Приметные, – он указал пальцем на буквы «ИБ».

– Может, вор спешил? – Предположил Пётр Васильевич, подходя ближе к начальнику сыскной полиции.

– Отнюдь, если бы делалось в спешке, вырваны были бы иначе и замок с петлями, и крышка кружки, видите, – показал Иван Дмитриевич пальцем на шкаф, – давили аккуратно, без излишнего рвения. Значит, времени хватало.

– Вы думаете, клещи злодея? – Вклинился в разговор отец Александр.

– Возможно, – пожал плечами Путилин, – хотя… Не же мог от радости вор забыть приметный инструмент. Впрочем, такое встречалось, когда один убийца на месте преступления оставил паспорт, как оказалось, выпавший из кармана пальто.

– Кто в церкви занимается мелкими ремонтами? Замок там поправить, петлю повесить? – Спросил Миша.

– Пономарь обычно делает, – отец Александр почесал подбородок.

– И как его кличут?

– Бардаков Иван Степанов.

– Смекаешь, – обернулся к Жукову Путилин.

– ИБ, – сказал Миша.

– Да, нет, что вы, – священник нахмурил брови, – не может такого быть. Нет, нет, не может.

– Давайте пригласим сюда, – предложил пристав, – узнаем от него, клещи принадлежат ему или нет. Что будем гадать?

Через несколько минут пономарь с красным носом и следами бурно проведенной ночи предстал перед ведущими расследование полицейскими.

– Иван Степанов Бардаков.

– Так точно, Иван Бардаков.

– Давно при церкви пономарём? – Первенство в задавании вопросов безоговорочно отдали Ивану Дмитриевичу, как человеку опытному и сведущему в таких делах.

– Без малого пятнадцать лет.

– Всё на одном месте?

– Истинно так.

– Отец Александр говорит, что ты не только духовными делами занят, но и хозяйственными.

– Бывает.

– Какими инструментами пользуешь?

– Так, на клиросе вместе с ключами от алтаря, там шкаф стоит, вот в нём.

– Иван, – назидательно начал священник.

– Отец Александр, – перебил Путилин, – позвольте мне вести расспросы, остальное потом.

– Извините, Иван Дмитрич.

– Значит, там инструмент и кто имеет к нему доступ?

– Так, все знают, – теребил на груди крест.

– Эти клещи знакомы?

Бардаков побледнел, видно, начало доходить, почему позвали люди из полицейских.

– Не, не мои, – несмело произнёс пономарь, – первый раз в руках держу.

– Значит, не твои, – Путилин пристально смотрел на Бардакова. – Ступай, если надо приглашу ещё раз.

– Иван Дмитрич, – начал было капитан Зиновьев.

– Ступай, ступай, – Путилин кинул взгляд на пристава, мол, я знаю, что творю.

– Иван Дмитрич, – вслед за приставом произнёс Жуков, – разрешите, – и показал знаком, что хотел бы удалиться. Путилин одобрительно мотнул головой, надо же приучать к самостоятельности помощника.

– Давайте, любезный Пётр Васильев, проверим, где хранил инструменты пока ещё многоуважаемый господин Бардаков.

По лицу пристава было видно, что он не против.

Шкаф, в самом деле, не имел замка и любой, не совсем любой, а тот, кто знаком не только с расположением вспомогательных кладовок, но и распорядком проведения служб в церкви, мог воспользоваться представившейся возможностью или просто соблазнившись даровыми деньгами, их похитить.

Пока осматривали пономарев шкаф, вернулся Миша и что—то шепнул Ивану Дмитричу.

– Господа, – Путилин посмотрел на Жукова, – если Бардаков является искомым преступником, то у него не было времени, чтобы забрать деньги с собою, ибо кроме своей квартиры, он нигде не отметился. И я, то есть господин Жуков думает, что Иван Степаныч не имел возможности спрятать деньги, кроме церкви. Дома бы не стал прятать во избежание обыска.

– Если так, – отец Александр обрадовался, – но мне всё—таки не верится, что пономарь способен на такой гнусный поступок.

– Кто знает, – произнёс задумчиво Пётр Васильевич, – чужая душа – потёмки.

– Господа, время идёт, – Путилин прервал пристава.

Обыскивали церковь долго, хотя вроде бы в ней спрятать негде, но мест нашлось изрядное количество. Находка в алтаре под престолом озадачила и обрадовала.

Озадачила тем, что найдены были несколько свёрл большого диаметра, долота и… утюг.

Первоначальное подозрение распадалось тем, что наводило на мысль – вор заранее готовился к краже, но не воспользовался ими, отдав предпочтение клещам. Во всяком случае, не подлежало сомнению, что преступление совершено человеком, хорошо знакомым с устройством часовни и, что похититель проник в нее чрез хоры, наружная дверь которых не запиралась по случаю пропажи ключа, как сказал отец Александр.

Перебирая всех, кто мог быть причастным к совершению преступления, Иван Дмитриевич не торопил священника с воспоминаниями, а всячески помогал.

– Скажите, отец Александр, – допытывался Путилин, – много ли народа ушло из церкви по разным причинам в последнее время. Меня более интересуют лица, которые занимали должности, подобные пономарёвой?

Священник задумался и обрадованно произнёс:

– Так с полгода будет, как прежний пономарь был отстранён от должности за неуёмное пьянство. Мы с ним долго мучились, но в конце концов решили, что не можем с ним ничего поделать, неисправим, поэтому и освободились от него.

– Миша, – снова повернул голову Путилин в сторону Жукова.

Мол, понял, кивнул головой Миша и снова двинулся за новыми сведениями.

– А ещё кого отстранили от службы?

– Более никого?

– Значит, прежний пономарь знал об инструментах в шкафу нынешнего?

– Не думаю, – задумался отец Александр, – Бардаков сам испросил моего разрешения использовать шкаф под инструмент.

– Так, – Путилин ладонью провёл по подбородку, – значит, не знал. Как звали прежнего пономаря?

– Э—э—э, – на челе священника появилась складка, – ежели не ошибаюсь, то звали его Иваном Максимовичем Новицким, да, именно, Иваном Новицким, – и, не дожидаясь дополнительных вопросов, сказал, – крестьянин из Новгородского уезда, если не ошибаюсь, Тесовской волости.

– Вы адреса всех служителей помните?

– Нет, – скромно потупился священник, – с Новицким неприятная история вышла, большое пристрастие к женскому полу имеет и за это страдает, драку учинил. Сами понимаете держать пономарём такого человека не сподручно, вот со скандалом пришлось его выгонять.

– Понятно, давно случай произошёл?

– Я ж говорил, с полгода будет.

– Нет ли сведений, в столице ли этот самый Новицкий?

– Сказать не могу, – лицо отца Александра озарилось улыбкой, – хотя постойте—ка, кажется, вчера я его видел. Может ошибся, но скорее всего видел, всё—таки, его. Иван Дмитрич, вы думаете…

– Отец Александр, пока не получены сведения, я могу только предполагать, но никак не обвинять.

– Но…

– Вот, именно «но» и оно дорого стоит, ведь от обвинений тяжело отмываться. Распорядитесь, чтобы позвали Бардакова. Стоит ещё раз его послушать.

Через несколько минут перед очами присутствующих в церкви, предстал Иван Степанович, побледневший, скулы выпирали, словно не четверть часа тому Бардаков отвечал на вопросы, а по—крайней мере год назад и за это время не кормили пономаря, а только истязали.

– Ни в чём не хочешь повиниться? – обратился к Ивану Степановичу Путилин, лицо которого ничего хорошего для допрашиваемого не выражало.

– Мои, – кинулся на колени пономарь, – мои клещи из шкафа, – он торопливо крестился, – не брал я денег, Христос – свидетель не брал, был грех в мыслях, каюсь, но не брал, ей Богу не брал. Пусть руки, ноги отсохнут, если позволю себе в Его присутствии, – Бардаков указал рукой на икону со Спасителем, – свой язык ложью осквернить. Не брал.

– Почему сразу от клещей отрёкся?

– Испужался.

– Так, – начальник сыска смотрел строго, что по спине пономаря побежал холодок, – значит, ни в чём не повинен?

– Ни в чём.

– Кто мог твой инструмент взять?

– Да мало ли кто, – Бардаков продолжал стоять на коленях.

– Ты поднимись, но всё же?

– Не ведаю.

– Вчера бывшего пономаря видел?

– Видел, – нерешительно произнёс Иван Степанович.

– В котором часу?

– Час не скажу, а что всенощную до конца не достоял знаю.

– Кого он посещал?

– В его обычае к повару заходить, да к просвирне Логиновой.

– Уведите, – кивнул полицейским Иван Дмитриевич.

– Вы уверены? – Пристав подошёл ближе.

– Пусть денёк посидит, – с тяжёлым вздохом вымолвил Путилин, – для пользы дела. В такие минуты человек готов измениться, так не будем этому препятствовать.

– Ежели так, – потянул разочаровано капитан Зиновьев.

– Так кто же вор? – Недоумённо проговорил священник.

– Ищем, батюшка, ищем. Вот помощник мой Жуков Михаил Силантьевич вернётся, так обязательно с новостями.

– И тогда найдёте вора?

– Не знаю, – Путилин постукивал рукоятью трости по левой ладони, – может быть, сразу найдём, а может, и придётся немножко поискать.

– Сколько это «немножко»?

– Всё зависит от сообразительности наших злодеев, одни настолько, не хочу говорить, бестолковы, что множество следов на месте преступления оставляют, иногда документы, одежду, а иногда дорвутся до дармовой водки, так пустыми руками и берёшь их, а иные умны, на сто шагов, как в шахматах, ходы обдумают. Вот таких сложно поймать.

– Ускользают?

– Не всегда, но бывает, жизнь, она – штука непредсказуемая, – Путилин перекрестился, – не в церкви Божьей об этом говорить.

Вернулся Жуков и подтвердил, что бывший пономарь Новицкий в самом деле приходил в гости к приятелю, который служит поваром. Распили две косушки, после чего Иван Максимович навестил просвирню Логинову, женщину тридцати шести лет, у которой задержался до конца всенощной. Вот когда бывший пономарь ушёл никто не видел.

– Значит, всё—таки Новицкий, – подытожил пристав.

– Надо, однако, проверить, – опять уклонился от прямого ответа Путилин.

– Иван Максимович снимает комнату по Чубарову переулку в доме господине Ягодкина, – дополнил начальника Жуков.

– Поезжай, Миша, за неуловимым Новицким, – обратился к капитану Зиновьеву, – выделите моему помощнику двух дюжих молодцев, так на всякий случай. Мало ли что? А ты, Миша, как найдёшь Ивана Максимыча, так сразу же в участок, мы будем там.

Вместо бывшего пономаря Жуков привёз письмо, в котором Новицкий извещал квартирного хозяина, что собирается на короткое время на родину, к своему отцу, прихворал, мол, тот, прислал из волости весточку.

– А вы, Иван Дмитрич, говорите, – капитан Зиновьев протёр ладонью лицо, – украл деньги и теперь на пути в родную сторонку.

– Дело поправимое, – Иван Дмитриевич стоял у окна в кабинете пристава, – сейчас снесёмся по телеграфу с Новгородским исправником, чтобы он арестовал Новицкого и препроводил оного в столицу.

Исправник статский советник Останкович в свою очередь распорядился приставу 3 стана Анисимову задержать бывшего пономаря, произвести обыск и препроводить в уездный город. Новицкий протрезвел только в поезде, уносящем его в столицу. Два полицейских сопровождения ни на миг не отпускали Ивана Максимовича и сдали с рук на руки земляка в сыскную полицию, приложив акт, в котором указывалось, что при задержанном в карманах было 13 рублей ассигнациями и сорок семь копеек серебром.

С ходу не получилось.

Новицкий оказался совсем не старым мужчиной, какого готовился увидеть Иван Дмитриевич. Лет тридцати пяти, красивое лицо с тоненькими полосками чёрных бровей над глазами, небольшая бородка, ни в коей мере не портившая бывшего пономаря, а наоборот, подчёркивавшая какую—то греческую мужественность.

– Иван Максимович Новицкий, – Путилин долго рассматривал задержанного, пытаясь определить, с чего начать допрос.

– Вы, верно, подметили, – улыбнулся бывший пономарь, – Иван Максимович со старинной фамилией Новицкий, – в голосе звучала эдакая щегольская бравада.

– Иногда получается подмечать, – Иван Дмитриевич ответствовал с улыбкой, – как же вас с такой родословной, – Путилин постучал ладонью по столу, на котором лежали несколько бумаг, – занесло в пономари?

– Жизнь непредсказуема, – коротко ответил Новицкий.

– Что есть, то есть.

– Вот именно.

– Скажите, Иван Максимович, отчего вы так поспешно покинули столицу?

– Дела.

– Кратко, но ёмко, – засмеялся Путилин, – мы с вами, между прочим, не гимназиста с преподавателем играть будем, а выяснять некоторые обстоятельства, так сказать, в некотором роде преступления.

– В некотором роде преступление? Следовательно, не омрачённое кровью. И смею надеяться, что вы полагаете, что я не могу быть к нему причастным? – Удивление сквозило в словах Ивана Максимовича. – Хотя нет, меня бы не доставили в столицу, за тридевять земель. Значит, я под подозрением?

– Годы, проведённые в университете, не дают заскучать голове?

– Конечно, – Иван Максимович закинул ногу на ногу, – думаю, вы курите не всякую гадость, доступную мне?

– Увы, не хочу вас разочаровывать, но я не имею пристрастия к столь пагубной привычке.

– А я вот слаб, – скривил губы, – так в чём меня подозревает доблестная полиция?

– Вы, господин Новицкий. Ответьте на несколько вопросов, потом вернёмся к обвинению.

– Э, господин Путилин, слышал я про ваши методы, но, – Иван Максимович на миг замолчал, – что с вами поделаешь? Задавайте.

– Вечером шестнадцатого чем вы были заняты?

– Посетил прежнее место службы, церковь Святого Александра Свирского.

– Кого—то конкретного, кто, может, подтвердить это?

– Пожалуй, мне скрывать нечего, к первому зашёл к Тихонычу, повару, а потом… – опять замолчал, прикусив губу, – потом домой направился.

– Скажите, Иван Максимович, почему вы так поспешно покинули столицу?

– Почему же поспешно? Я давно собирался посетить родных, а здесь выдалась оказия, вот я в одну минуту собрался и в путь.

– Родственников нельзя забывать, – кивнул головой Путилин, – никогда не знаешь, доведётся ли их ещё увидеть.

– Не смею не согласиться.

– Значит, вы ранним поездом отправились?

– Совершенно верно, если быть точным, то в шесть часов три минуты.

– Какая точность!

– Извините, но с вашим департаментом необходимо держать ухо востро.

– Понимаю, – Иван Дмитриевич намекнул на причину увольнения из университета с «волчьим билетом», не дающим никакой возможности продолжить ни в одном высшем заведении России.

– Вот именно, – по лицу бывшего пономаря скользнула тень раздражения и тут же исчезла, заменённая натянутой улыбкой. – Что собственно произошло?

– Я же обещал сказать вам позже.

– Подожду, мне спешить теперь некуда, если уж оторвали от семейного очага.

– Всяко бывает.

– Надеюсь, что ваш департамент отправит меня обратно. Сами понимаете, я – человек, ограниченный в средствах, просить родителя слишком, – Новицкий остановился, подыскивая подходящее слово.

– Унизительно.

– Можно сказать и так.

– Я понимаю, что посещение родственников – благая вещь, но скажите, вот после того, как вы лишились места в церкви, вы не воспылали сыновним чувством, да и до этого, – Иван Дмитриевич сделал вид, что заглядывает в раскрытую папку, – после изгнания из университета вы ни разу не посетили родные края.

– Не позволяли обстоятельства, – сухо произнёс Новицкий.

– Странное существо – человек, то забывает обо всём даже о родных, то сразу же бросает дела, заботы и мчится на крыльях грядущих забот.

– Что вы хотите этим сказать? – Огрызнулся Иван Максимович.

– Ничего, я сказал то, что сказал.

– Я не понимаю цели моей доставки в столицу.

– Всему своё время.

– Извините, но мне надоедает такая пикировка. Мы с вами не клоуны, чтобы состязаться в остроумии.

– Хорошо сказано, но вы забываете, что я сказал, отвечу на ваши вопросы, только после того, как прояснятся некоторые неясные моменты.

– Так задавайте, – раздражение Новицкого не проходило.

– Хорошо, это вы взяли церковные деньги?

– Господин Путилин, вы забываетесь! – Иван Максимович вскочил с места.

– Отнюдь, вы просили прямых вопросов, я их вам даю. Чего вы так нервничаете? Садитесь, господин Новицкий, я не привык разговаривать сидя со стоящим человеком.

– Нет, не брал, – бывший пономарь опустился на стул.

– Хорошо, – Иван Дмитриевич снова сделал вид, что заглядывает в папку, – вот вы собираетесь жениться на девице Темяковой, – Новицкий сощурил глаза, – для этой благородной цели нужны, хотя бы какие—то средства, где вы собирались их взять?

– У отца.

– Позвольте, ваш отец после вашего изгнания из университета, когда вы вели, прямо скажем, не жизнь святого аскета, разорвал с вами отношения и лишил содержания, наследства.

– Время прошло, – перебил Путилина допрашиваемый, – меняется не только природа, но и люди.

– Это так, но ваш батюшка Максим Иванович заявил, что вас не простил.

– Ну и что? Это наши отношения.

– Так и я об этом, – спокойным тоном говорил Иван Дмитриевич, – так где вы собирались доставать деньги на бракосочетание?

– Это не ваше дело?

– Нет, господин Новицкий, в настоящее время это становится и моим делом. Так где вы собирались доставать деньги?

Иван Максимович молчал.

– Скажите, как вы, готовящийся к свадьбе с девицей, тут же проводите время с другой?

– Вас это не касается.

– Хорошо, не касается, так не касается. Личная жизнь она ваша и я в нее не смею вторгаться, но совершённые преступления по моей части, тем более, что вас, – Путилин пошёл во—банк, – видели проходящим через дверь, ведущую в хоры, после посещения повара.

– Никого там не было, – вскрикнул Новицкий.

– Иван Максимович, Иван Максимович, – качал головой Путилин, а ещё кичитесь дворянством.

– Не ваша забота, – бывший пономарь сжал до скрежета зубы.

– И цена этой заботы всего—то пятьсот девяносто рублей и всего—то церковная кража..

Присяжный поверенный, 1873 год

Чиновник по поручениям сыскного отделения Санкт—Петербургской полиции титулярный советник Назоров перекладывал бумаги в папку, на которой каллиграфическим почерком было выведено:

«Дело №698. Убийство Василия Венедиктовича Вознесенского».

Василию Ивановичу с утра вручил папку господин Путилин, непосредственный начальник.

Бумаг, на самом деле, было три. Одна от судебного следователя о поручении дознания по поводу безвременной смерти присяжного поверенного, допрос, снятый с Вознесенского в больнице, и осмотр места преступления.

«Протокол допроса

1873 года Октября 15 дня г. Санкт—Петербург.

Пристав Суворова участка Васильевской части г. Санкт—Петербург Богданов, за отсутствием судебного следователя, на основании ст. 268 уст. уг. суд. при допросе в качестве потерпевшего под присягою, допрашивал нижепоименованного, находящегося в тяжко-болезненном состоянии, который показал: зовут меня Василий Венедиктович Вознесенский, 56 лет, присяжный поверенный, не судим, вероисповедания православного, вдов, Косая линия, дом Брусницыной.

При допросе пострадавший показал: 15 октября около часу ночи Вознесенский возвращался из клуба в свою квартиру по Косой линии в доме Брусницыной Он сошел с тротуара и расплачивался с извозчиком, из—за угла дома показались два каких—то человека. Они подошли на близкое расстояние и произвели из пистолетов несколько выстрелов. Затем они скрылись.

Вознесенский объяснил, что стрелявших он не опознал, но имеет догадку, что подстрекателями к покушениями на его убийство могут быть старшина из Парголова Вавилов и член Городской Управы Новосельцев, против которых он вёл гражданское дело.

Более показать ничего не имею».

Василий Иванович закрыл папку, придавив ладонью к столу.

Что ж, не в первый раз начинать с нуля, имея только раненного, умершего под утро в тот же день и смутные подозрения на счёт указанных персонажей.

Начинать надо, как гласит народная мудрость, от печки, а этой печкой в данном случае является участок Суворова Васильевской части, именно оттуда на место преступления прибыли полицейские во главе с приставом, но самое главное: почему не взяты показания у извозчика, городового и тех свидетелей, что могли оказаться рядом? Обычная нерадивость или всепоглощающее авось?

– Василий Иваныч, – покачал головой помощник пристава поручик Максимович, сам начальник был в отъезде, и начал отговариваться, – на ваши вопросы однозначно ответить не могу, но скажу, что я сам там не присутствовал и сути дела не знаю.

– Но вы же…

– Не было меня в городе.

– Но…

– Первым на место прибыл городовой Амосов. Он сегодня, кстати, на посту.

– Благодарю, – Василий Иванович поднялся со стула, более ничего путного узнать не удастся, мелькнуло в голове.

Городовой, ражий мужчина сорока лет, с казацкими усами и небольшим шрамом на левой щеке оказался более разговорчивым, нежели помощник пристава.

– Да как дело было, – Амосов шмыгнул носом, – стою я, значит, почитай на этом же месте.

– Здесь всегда стоишь?

– Так точно, определено мне находится здесь, передо мной, как на ладони и Большой, – он указал рукой, – и Косая линия. В тот день…

– Времени было сколько?

– После полуночи точно, так вот подходит ко мне незнакомец и говорит, что в доме Джунковского.

– Это каком? – Перебил городового сыскной агент.

– Видите каменный в два этажа, так это он.

– Далее.

– Подходит незнакомец и говорит, что в доме Джунковского, значит, идёт запрещённая игра в карты и хозяина с гостями можно взять с поличным. Ну я противиться не стал, час—то поздний, народу на улицах нет, происшествий быть не может, – и украдкой глянул на Назорова, – я туда, а там, значит, тишина, сонное царство, я уж будить не стал, а вернулся на пост.

– Запомнил незнакомца?

– В тужурке, как заводские рабочие ходят, сапогах, картузе.

– Лицо ты запомнил?

– Вот лицо—то и нет, здесь же лампа горит, да свету даёт, как кот наплакал.

– С усами он был? С бородой?

– Не, – задумался городовой, качая головой, – бороды точно не было, а вот усы всё—таки были.

– Так были или нет?

– Были, – выдохнул Амосов.

– Какого цвета тужурка и картуз?

– Чёрные.

– Говор какой у незнакомца был? – И увидев недоумённый взгляд, пояснил. – Окал, акал, с акцентом говорил, какие—нибудь особые приметы?

– Нет, мне показалось, что из местных он.

– Из василеостровских?

– Нет, столичных.

– Куда же незнакомец подевался?

– Поотстал, а потом я его не видел.

– Что дальше было?

– Вернулся на пост, – городовой пожал плечами.

– Если здесь всё, как на ладони, так ты должен был видеть, как в Вознесенского стреляли?

– В том и дело, что мне показалось, как в дом Григорьевой, который за Джунковского идёт, кто—то прошмыгнул, а я знаю, что хозяйки нет, за город уехала. Ну я бегом туда, вот в это время хлопки послышались, словно кто в ладоши стукнул. Это потом сообразил, что из револьвера стреляли, вот я бегом назад, а там… – умолк.

– Рассказывай.

– Василий Венедиктыч на дороге лежит, а рядом с ним испуганный извозчик. Толком ничего сказать не может, только мычит и в сторону кивает. Я туда, а там уж никого нет. Извозчика сразу к врачу отрядил, а потом в участок.

– Вознесенский тебе что—нибудь сказал?

– Нет, только стонал, я уж боялся, чтобы он на руках у меня не умер. Потом прибыл врач господин Готлиб, благо извозчик поспособствовал, ну и вслед за ним пристав и судебный следователь.

– Они тебя опрашивали допросный лист составляли?

– Расспрашивать—то расспрашивали, но бумагу не составляли.

– Понятно. Ты извозчика помнишь?

– А как же! Он Василия Венедиктыча частенько привозил.

– Может, знаешь, где мне его найти?

– На Михайловской площади у Дворянского собрания.

– Как его зовут?

– Вот звать, – городовой задумался, то ли Пётр, то ли Сидор, скажу прямо, не припоминаю, а номер жетона, пожалте, пять тысяч тринадцать.

Если уж нахожусь рядом с домом безвременно убиенного, рассуждал сыскной агент, то стоит побеседовать со слугами или кто там есть на квартире, кто обслуживал присяжного поверенного, живущего в одиночестве.

Назоров не ожидал, поднимаясь по широкой лестнице, что дверь откроет гладко выбритый мужчина с аккуратно зачёсанными назад волосами, отутюженной рубахе. Больше походил на хозяина, нежели на слугу.

– Чем обязаны? – Губы вроде бы не шевелились, а голос, вкрадчивый и спокойный, звучал, обволакивая сознания.

– Титулярный советник Назоров, сыскная полиция, – представился Василий Иванович, – хотелось бы поговорить о твоём хозяине.

– Прошу, – мужчина украдкой смахнул слезу и ступил в сторону, приглашая государственного чиновника в небольшую прихожую.

– Как понимаешь, мне надо задать несколько вопросов о Василие Венедиктовиче. Не здесь же нам разговаривать, – после минутной паузы и стояния в передней произнёс сыскной агент.

– Извиняюсь, но я готовлюсь к приезду наследника.

В гостиной вся мебель была под белыми чехлами.

– С тобой следователь или пристав беседовали?

– Нет.

– Н—да, – сказал Василий Иванович, осматривая комнату. Судебные власти даже не соизволили опечатать квартиру, мол, уничтожай все документы, уноси, что душе заблагорассудится. – Скажи, у господина Вознесенского враги были?

– Не имею возможности знать, господин Назоров, хозяин своими мыслями со мной не делился.

– Хотя бы ты слышал об угрозах в его адрес? Высказывал ли он какие подозрения? Может кто грозил? Письма приходили?

– Извиняюсь, господин Назоров, но ничем помочь не могу, – мужчина развёл руки в стороны.

– К Вознесенскому приходили дамы?

– Это, – и мужчина умолк.

– Хозяину твои откровения не повредят, а вот убийц найти помогут, так что я слушаю.

Слуга сжал губы, потом произнёс.

– Дама мужа имеет и в память Василия Венедиктовича не хотелось бы, чтобы её благоверный узнал.

– Не узнает, есть у нас в сыскной полиции один секрет, тайна следствия прозывается, но здесь могу сказать, если благоверный дамы замаран убийством, то не обессудь.

– Зовут барыню Ираида Карповна.

– А фамилия?

– Корф.

– Может быть, знаешь, где проживает?

– Господин Назоров, избавьте меня от…

– Назвался груздем, так что… где проживает госпожа Корф? Неужто думаешь, что имея в распоряжении Адресную Экспедицию, я не узнаю, только времени поболе нашего разговора потрачу.

– Набережная Екатерининского канала, дом господина Жуберта.

– Так бы и давно. Как выглядит барыня?

– Лет под тридцать, маленького роста, словно подросток, а не дама, всегда прятала лицо под вуалькой.

Титулярный советник Назоров отыскал извозчика не сразу. Тот не стоял на Михайловской площади, где находилась одна из трёхсот извозных бирж, а разъезжал по городу.

– Такое забыть, – видно, что крестьянин оторвался от семьи, чтобы привести с заработков копейку, постукивал деревянной рукоятью кнута по голенищу старого сапога, – город, что болото, засасывает и всю душу вынимает, вот звери здесь и живут.

– Что ты можешь рассказать?

– Я повёз господина Вознесенского из Дворянского Собрания по Невскому, Большой Морской, через Николаевский мост, Большой, а потом и на Косую. Подъехали к парадному крыльцу, там барин сошёл, я с другой стороны, чтобы, значит, плату взять. В этот час раздались выстрели. Мне страшно стало. И когда шаги бегущих людей услышал, выглянул.

– Ты видел, кто стрелял?

– Убегали двое, могу сказать точно. Один роста небольшого, коренастый такой, словно всю жизнь тяжести таскал, а второй – коломенская верста, мне показалось, что худой, тужурка на нём, как на палке висело.

– Лиц не видел?

– Я ж говорю, когда выглянул, эти двое убегали, а господин Вознесенский хрипел и изо рта кровь текла.

– Что было потом?

– Я спрыгнул с облучка и склонился над умирающим, в это время подбежал городовой.

– Значит, опознать тех двоих не сможешь?

– Нет, не смогу, темновато было.

Василий Иванович для предстоящей беседы с дамой сердца убиенного присяжного поверенного решил узнать, какова характером не только барыня, но и её благоверный. Догадки присяжного поверенного – это одно, а вот поведение мужа любовницы – это совсем иное. Если он к тому же и ревнив, то здесь получается классический разносторонний треугольник, та сторона, что поменьше, ближе к сердцу, а большая, чтобы мужа держать на привязи, но не так далеко.

Кто лучше знает хозяйку нежели слуги, горничная, кухарка. Хотя кухарка, может быть, и наврядли, но остальные…

Дворник о семействе Корф отзывался с почтением. Глава семейства Павел Леопольдович, сорока трёх лет, служил при Губернской Земской Управе председателем, имел титул барона и чин статского советника, находился на хорошем счету не только у вышестоящего начальства, но и Государя—Императора Александра Николаевича. Жена у него ладная, говорил дворник, но тут же осекся, прикусив язык от столь развязных слов. Но заметив, что Назоров не обращал на вольности внимания, продолжил, хотя больно уж хрупкая. Как она троих выносила, не понятно, вон моя корова шести пудов весу из пятерых только двоих Бог не прибрал, и в сердцах сплюнул на тротуар. Говорят живут душа в душу.

Более ничего добавить не мог.

Горничная, девушка лет двадцати двух—двадцати трёх, с румянцем на щеках и озорными карими глазками, только улыбалась и ничего рассказывать о хозяйке не хотела. Видимо, не торопилась потерять службу из—за хозяйских тайн.

– Не знаю, – повторяла она, – спросите лучше у Ираиды Карповны.

Господский слуга Корфа по имени Еремей, высокий, худой со впалой грудью и вытянутым пергаментным лицом, в отутюженной синей рубахе на выпуск, опоясанной тонким кушаком, хмуря тонкие светлые брови, скрывал улыбку под полоской усов.

– Дай Бог здоровья Павлу Леопольдовичу, душевный человек. Никогда голос не повысит, слова грубого не произнесёт, но скажет так, что сразу хочется выполнить порученное.

– Мягко стелет, да жёстко спать, – улыбнулся сыскной агент.

– Точно подмечено, господин Назоров, – согласился слуга.

– Видимо и семейная жизнь безоблачна, – закинул удочку сыскной агент, добавив, – ведь трое детей подрастают. Павел Леопольдович в них души не чает?

– Именно так, но, – и понизив голос, озирнувшись по сторонам, лучше б другой женой господин Корф обзавёлся, – и испугавшись, что сболтнул лишнее, прокашлялся.

– Говори, если начал, – подзадоривал мужчину Василий Иванович.

– Вы…

– Послушай, у нас в сыскном правило, что услышанное остаётся невысказанным. Не буду ж я ссылаться на тебя в разговоре с хозяевами, ведь всё тайное рано или поздно всегда выходит на свет Божий.

– Хахаль у барыни есть.

– Да ты что!

– Вот именно, да ты что, – расстроено махнул рукой слуга.

– Как ты узнал?

– Вы правильно сказали, что тайное найдёт щёлочку и выйдет наружу. Вышло случайно, отпустил меня хозяин на день, вот я к приятелю поехал, там рядом с его домом портерная. Вот мы сидим в ней, я к окну лицом, хотя глаз немного от пива хмельной, вижу, барыня моя едет в дрожках. Я на улицу и за ней, уж не знаю, что на меня нашло. Она остановилась у дома одного, там её господин ждал. Главное, что не молодой, а пенёк старый, так мне обидно за хозяина стало.

– Не обознался ли ты?

– Я барыню за версту узнаю.

– Дальше что.

– Что—что, – пробурчал мужчина, – вышла она часа через три.

– Может в гости к подруге ездила?

– Да нету у неё на Косой линии знакомых, – отмахнулся слуга, болезненно переживая за хозяина, – да и тот в пенсне. Она вуальку подняла, а господин к губам приложился. Хотел я хозяину доложить, но жалко его стало. Павел Леопольдович в барыне души не чает, а она, – и грязно выругался.

– Так ты говоришь на Косой линии?

– Да, в доме господина Кислицына на втором этаже этот нелюдь обитает.

– Может быть ты его имя и фамилию узнал?

– А то!

– Так как же?

– Василий Венедиктович Вознесенский.

– От кого имя узнал?

– От дворника, вестимо.

– Что можешь ещё добавить?

– Ничего, всё сказал.

– Да, – обернулся Назоров, уже направившийся к выходу, – способен ли господин Корф убить счастливого соперника?

– Что вы? Не способен даже пощёчину дать, а вы говорите, убить!

– Неужели честь дворянина не стал защищать?

– Господин Назоров, могу сказать точно, что Павел Леопольдович не стал бы бегать по улицам с пистолетом и ждать счастливого соперника у дверей дома.

– Благодарю.

Василий Иванович иногда дотошно проверял то, что было сокрыто от пути следствия. Вот и сейчас вместо того, чтобы бросится на поиски указанных перед смертью господином Вознесенским лиц, по его мнению причастных к делу, сыскной агент решил проверить другую сторону медали – личную жизнь покойного. Ведь чем чёрт не шутит, надо проверить всё, а не бросаться борзой за дичью, рассуждал Назоров. И порой был прав.

Разговор с баронессой Корф состоялся только на следующий день. Являться с визитом в дом статского советника не хотелось, итак слуги знают об интересе полиции. Не хотелось бы раньше времени, чтобы этот слух достиг ушей Павла Леопольдовича. Пусть пребывает в неведении относительно взаимоотношений жены и присяжного поверенного Вознесенского. Тем более, что за смертью последнего эта связь прекратилась.

Через горничную Василий Иванович послал записку Ираиде Карповне о крайне важном разговоре, на словах передал, чтобы барыня сама назначила место. Ответ не замедлил ждать, баронесса приглашала к себе на квартиру, муж находился на службе.

Ираида Карповна оказалась миниатюрной женщиной тридцати лет, хотя если бы Назоров встретил её на улице или театре, то с уверенностью мог сказать, что ей не более восемнадцати. Пышная причёска добавляла росту, но всё равно, казалось, что ребёнок хочет выглядеть старше своих лет.

Баронесса зло сверкнула карими глазами и сквозь тонкие алые губы процедила приветствие, ожидая, что скажет сыскной агент.

– Госпожа Корф, – Назоров расправил большим пальцем правой руки ус, – извините за столь внезапное вторжение, но меня привели к вам трагические обстоятельства.

Выражение лица ни на миг не изменилось, только чёрная тонкая бровь взлетела вверх и тут же опустилась.

– Я слушаю вас.

– Вы, видимо, уже знаете о безвременной кончине Василия Венедиктовича Вознесенского? – Сыскной агент не стал ходить вокруг да около.

Глаза женщины потемнели, но не дрогнул ни один мускул.

– Какое отношение имеет названный вами господин ко мне? – Голос звучал спокойно.

– Госпожа Корф, я служу в сыскной полиции, – только теперь крылья носа раздулись и барыня тяжело задышала, – и мне нет надобности говорить загадками, мне известны ваши отношения с господином Вознесенским, – баронесса хотела что—то сказать, но Назоров поднял руку и продолжил, – эта тайна останется между нами. Мне лишь надо выяснить, кто мог убить Василия Венедиктовича.

– Он убит? – Ираида Карповна не стала скрывать чувств и глаза затуманились слёзной дымкой.

– Да.

– Если вы пришли спросить, не причастен ли к этому Павел?

– И это тоже.

Женщина поднесла руки к вискам и помассировала пальцами.

– У меня не укладывается в голове. Как убили Василия Венедиктовича?

– Застрелили.

– Дуэль?

– У дома, в котором он снимал в наём квартиру, подошли на улице и выстрелили.

– Убийца задержан?

– Увы, сбежал.

– Нет, если вы думаете, что это Павел, то смею вас уверить. Он здесь не при чём, поверьте я знаю его уже десять лет и у него не хватило бы смелости на такой подлый поступок. Павел – человек чести, хотя никогда с оружием дело не имел, но вызвал бы господина Вознесенского, – Ираида Карповна говорила так искренне и с таким обаянием, что сыскной агент попал под влияние этого обаяния.

– Господин Корф не знал о вашем… – Василий Иванович запнулся, – увлечении?

– И даже не догадывался.

– Как бы Павел Леопольдович поступил, если бы получил известие о вашем увлечении.

– Просто бы не поверил, – по лицу женщины скользнула улыбка.

– Хорошо, тогда скажите, Василий Венедиктович говорил ли когда—нибудь об угрозах или чём—нибудь подобном?

– О нет, вы, наверное, не знали господина Вознесенского. Он никогда бы не признался в чём—то подобном, тем более женщине, – и добавила совсем слышно, – которую любил, – и тень утраты скользнула по лицу Ираиды Карповны. Только теперь Василий Иванович заметил, что черты женщины изменились и года брали своё.

– У Василия Венедиктовича есть в столице близкие приятели?

– Нет, хотя он и был очень общительным, но близко к себе никого не допускал.

– Разрешите откланяться, не буду вам более докучать своими вопросами.

Сыскной агент не привык полагаться только на полученные сведения от одного человека, ведь, как напутствовал Путилин, всякое действие и слово должно быть подтверждено, хотя бы ещё одним свидетельством, иначе на веру брать нельзя. Можно ошибиться.

В судебной палате, при которой состоял присяжный поверенный Вознесенский, о нём отзывались с уважением, как о хорошем знатоке своего дела и прекрасном человеке. Да, близких друзей не было, а вот приятелей, хоть отбавляй. Хлебосольный хозяин, которому доставляло удовольствие заботиться о других. О даме сердца никто сказать ничего не мог, только пожимали плечами. Дам не сторонился, но близких отношений избегал. Последнее дело, которым он занимался, о злоупотреблениях в Земельном банке.

– Сельский старшина Вавилов, какого вспомнить не можете, и член Петербургской городской управы Новосельцев говорите, – вспоминал один из чиновников, наморщив лоб, – с полгода тому Василий Венедиктович ими занимался, речь по—моему шла о земельном участке и довольно приличной сумме денег. Господа выступали ответчиками и дело проиграли. Но чтоб угрожать? Такого от господина Вознесенского не слышал и не жаловался он. Нет, не было.

Действительно, сельский старшина Вавилов и господин Новосельцев дело проиграли и вынуждены деньги в сумме пяти тысяч триста двадцать два рубля шесть копеек и земли сколько-то там десятин вернуть некоему Федяйкину. Переговорил Назоров и с последним, который проживал на том же Васильевском острове, что и убитый.

– О! – Улыбался пыщущий довольствием Егор Ефимович. – Конечно же жаль господина Вознесенского, но се—ля—ви, как говорят лягушатники, – и теперь рот скривился.

– Всё—таки убит человек, – вставил Василий Иванович.

– Что с того? – Пожал плечами Федяйкин. – Что я должен страдать по поводу кончины каждого встречного?

– Но о же…

– Господи, Василий Иванович, увольте меня от лишних слов. Вознесенский сделал своё дело, за которое получил немалые деньги, так что наши отношения на этом исчерпались Вот если бы новая тяжба, вот тогда бы я вновь обратился к Вознесенскому и не более того.

– Хорошо, пусть будет так, но вам, лично, угрожали Новосельцев и Вавилов?

– Господи, что не скажешь в сердцах? Иной раз говорим, я б тебя убил, но не воспринимаем слова всерьёз?

– Вы правы.

– Так что, господин сыскной агент, ищите убийцу в частной жизни присяжного поверенного, тем более что он был вдов.

– Годы…

– Бросьте вы! Годы, – Федяйкин хмыкнул, – мой родитель меня народил в шестьдесят три. А вы говорите годы!

Надо отдать должное, Егор Ефимович был в чём-то прав, но и слова присяжного поверенного о том, что к удачному покушению причастны проигравшие судебный процесс Вавилов и Новосельцев, отбрасывать нельзя.

Сыскные мероприятия – это не ежедневное следствие по одному и тому же делу, а постоянный розыск по многим преступлениям и вот сейчас к удавшемуся покушению на убийство Вознесенского Василий Иванович вернулся через три дня.

О статском советнике Корфе, председателе Губернской Земской Управы, отзывались в превосходных красках: и умён, и добропорядочен, и заботлив, и ко всему прочему честен, о чём не скажешь про членов Управы. Оказалось с лёгкой руки Павла Леопольдовича Федяйкин ввязался в тяжбу с Вавиловым и Новосельцевым, которые, как добавляли шёпотом, предлагали барону немалые деньги, чтобы тот закрыл глаза и не вмешивался в дело.

Назоров решил съездить в Парголово и на месте пораспрашивать о Вавилове. Кто такой? Каких лет? Местный ли уроженец или приезжий?

Коляску брать не стал, тем более, что переоделся в крестьянское платье. Посчитал, что не следует появляться в вотчине Вавилова городским щёголем. У Казанского собора сел в двенадцатиместный дилижанс, заплатил четвертак мелкими медными монетами и через час вышел на пыльную площадь возле почтовой Парголовской станции. Первым делом зашёл в трактир Егузинского, чтобы там расспросить местных о Вавилове и послушать новости. Охочи иной раз селяне на откровения с незнакомцами, которых один раз увидели, и может быть, в жизни никогда не встретят.

Проведённое время в трактире считать пустой тратой времени Василий Иванович не стал. Крестьяне, хоть народ немногословный, но если что скажут, так не в бровь, а в глаз. О Вавилове отзывались, как о человеке, который за грош мать родную продаст, купит, а потом снова выставит на продажу, но уже втридорога. Кроме вышеуказанного качества, сельский старшина обладал хваткой и прикупил в пользование все четыре мелочные лавки Парголова, что давало ему возможность драть три шкуры с крестьян, которые брали товары в долг. А раз человек попал в кабалу, то долг только имел возможность увеличиваться, но ни в коей мере сходить на «нет». В одно время подбирался к трактирному промыслу, но здесь постигла неудача, обломал зубы о господина Егузинского, но не успокоился, открыл портерную лавку. А здесь и подоспела тяжба с наследником Федяйкина, сам-то старший помер, а вот сын его нанял такого шустрого господина, что тот не только земли незаконно купленные Вавиловым вернул, но и такие деньжищи истребовал, что сельский старшина до сих пор не в духе. Грозил и Божьим судом, и кричал, что со свету сведёт, да кто воспримет всерьёз угрозы?

Теперь лучше к Вавилову не подходить. До сих пор зол, как чёрт. Потерять такие деньги! Ежели ты, говорили Назорову, хочешь наняться к сельскому старшине, то сейчас не подходящее время. Лучше вон к управляющему Федяйкина иди, тот расширяет хозяйство и работники, ой, как ему надобны.

Получалось, Вавилов на словах слишком имел большие связи в уезде и в столице, а на самом деле, кроме Новосельцева и обратиться ему не к кому. И чтобы организовать не то, чтобы убийство, а покушение, кишка тонка. Подтверждение этому нашлось там, где сыскной агент, не ожидал – в Городской Управе, где начал наводить справки про господина Новосельцева, который оказался не «человеком со связями», а трусливым, боящимся каждого шороха, чиновником, вцепившимся в место члена Городской Управы и отрёкшимся от своего компаньона, с которым когда-то путём махинаций отобрали земли у Федяйкина. Не так просто найти двух душегубов, чтобы нанять их для свершения гнусного дела. Их надо знать или, хотя бы знать тех, кто имеет приятелей, готовых ради денег на всё. Сомнительно, хотя чем чёрт не шутит. Сколько раз жена сговаривалась с полюбовником или муж с полюбовницей, чтобы извести законные половины, а здесь откуда может быть такой знакомец у члена Городской Управы? У сельского старшины, конечно, могут, но тогда можешь попасть, как рыба на крючок, постоянно будут за леску дёргать и деньги требовать за молчание.

Тогда овчинка выделки не стоит.

Таким образом получалось, что присяжный поверенный Вознесенский принял простую браваду проигравших тяжбу людей за чистую монету. Приходилось прокладывать новые пути следствия и искать того, кому выгодна смерть Василия Венедиктовича.

– У Василия Венедиктовича остался сын Иван, он же единственный наследник, —слуга присяжного поверенного говорил с непроницаемым лицом.

– Вот что, голубчик, – сыскной агент навис над сидящим на краешке стула мужчиной, – я не собираюсь тащить из тебя клещами сведения о новом хозяине. Ей богу, я могу узнать это и без тебя, повторюсь, что уйдёт немало времени и вылезут на поверхность такие факты, от которых не отмахнуться, поэтому рассказывай сам. Кто такой Иван? Где проживает? Сколько лет? Отношения с отцом, в общем всё, что знаешь.

– Василий Иванович, – взмолился слуга, – не моё это дело…

– Пока ты утаиваешь сведения, убийца следы заметает.

– Их же двое было? – Изумился слуга.

– Ты откуда знаешь?

– Говорили, – стушевался мужчина.

– Итак, я слушаю.

– Василий Венедиктович родом из тверской губернии, воспитывался в семье сестры матери, – начал мужчина, раздумывая над каждым словом, – вдовы, муж которой когда—то управлял каким-то большим имением, жил роскошно, открыто и оставил после себя трех детей: двух сыновей и дочь Надю, очень миленькую девочку, не очень умную, но бесконечно добрую. Она уродилась в мать. С густыми черными волосами, приветливой улыбкой на пухлых губах и ясными добрыми глазами, Так вот спустя некоторое время, когда скрывать стало трудно, маменька заметила, что Надя, это дитя, само скоро разродиться. Был семейный скандал и чтобы как—то его замять, Василий Венедиктович вынужден жениться на двоюродной сестре. Наденька при родах умерла, оставив сына, которого нарекли Иваном. Тогда же господину Вознесенскому было отказано от дома, а воспитанием мальчика, который рос слишком уж болезненным, занялась глава семейства.

– Когда—нибудь Иван приезжал к отцу?

– Ни разу, – покачал головой слуга, – только вот теперь едет вступать в наследство.

– Значит, говоришь, Василий Венедиктович ни разу не видел сына?

– Именно так.

– И узнать не мог бы?

– Не знаю, но мне не ведомо, чтобы господин Вознесенский, хотя бы один раз интересовался судьбой сына. Только отделывался посылкой денег.

– Значит и ты никогда не видел Ивана?

– Не видел.

– Тогда Ивану лет тридцать или около того?

– Тридцать четыре.

– Служит?

– В кавалерийском полку батальонным начальником.

– Когда, говоришь, он приезжает?

– Завтра.

– Иван имеет средства?

– Да, недавно умерла Мария Степановна и весь свой капитал, имение завещала внуку, поэтому он выходит в отставку.

– Братья Надежды были старше её?

– Да.

– Что я тянуть из тебя всё должен.

– Лет на десять.

– Какую фамилию он носит отца или матери?

– Отцовую.

– Способны они на убийство?

– Бог с вами, – открестился слуга, – лет—то сколько прошло, не то давно бы господину Вознесенскому не сдобровать.

Кажется, довольно простое дело превращалось из разряда формальных в запутанный клубок отношений. Оказывается, присяжный поверенный не так чист, как хотелось казаться. Хотя юношеские увлечения за образец жизни брать нельзя, но всё—таки отбрасывать нельзя. Этому учил и Иван Дмитриевич: нельзя, говорил он, отмахиваться от мелочей, ведь каждая из них даёт свой штришок, свой мазок картине.

По службе присяжным поверенным Вознесенский не мог, а именно имел врагов, ведь он отстаивал интересы одного, тем самым оставляя другую сторону проигравшей. Но чтобы за это убить? Сомнительно, да и не бывало в практике Назорова таких случаев. Муж с женой ссорились до крови, человек из мести лишал жизни другого, но чтобы та?

Значит, возвращаюсь снова к тому пункту, из которого вышел.

Проигравшие тяжбу Вавилов и Новосельцев, по последним перед кончиной словам, причастны к покушению. На самом деле попросту испугались бы, хотя… всё может быть.

Пробредший рога, благодаря стараниям присяжного поверенного, барон Корф. Все говорят, что Павел Леопольдович слишком мягкий человек, боящийся вида крови, не способен на столь дерзкий поступок. Никто толком не сказал, как повёл бы себя статский советник, узнав, что молодая жена является любовницей не совсем молодого мужчины?

Теперь сын. Никто из слуг и даже сам отец никогда в глаза не видел собственное дитя. Может быть, запоздалая месть за мать?

Странное покушение надо сказать, это на Кавказе ходят с кинжалами и по всякому поводу объявляют себя обиженными и пытаются отомстить обидчику.

На следующий день Василий Иванович так и не смог встретиться с сыном присяжного поверенного, отвлекли другие дела и заботы. Сперва пришлось заниматься кражей на Большом проспекте Васильевского, хотя и рядом был с квартирой убитого, но зайти не удосужился, под вечер решил зайти в Адресную Экспедицию, разузнать так, на всякий случай, не было ли в день покушения сына означенного господина в столице. Результат с одной стороны изумил, с другой озадачил.

Иван Васильевич Вознесенский, подполковник и кавалер нескольких боевых наград, в день убийства находился в Петербурге, и не где—нибудь а в гостинице «Излера», что находилась по 13 линии, близь Невы. Сразу же навело сие обстоятельство на размышления.

Василий Иванович через негласных агентов узнал, что в ночь покушения господин подполковник в гостинице не ночевал, пришёл под утро злой и весь перепачканный грязью. Становилось любопытным, но вслед получил сыскной агент новые сведения, что Иван Васильевич Вознесенский в столице бывает не часто, но с определённой периодичностью и останавливался всегда в гостинице «Демут», что в Большой Конюшенной.

– Разрешите представиться, – Василий Иванович наклонил голову, – чиновник по поручениям при начальнике сыскной полиции титулярный советник Назоров.

– Подполковник Вознесенский, чем моя скромная персона заинтересовала столь… – Иван Васильевич пытался подобрать слово, с иронией добавил, – почтенную организацию.

– Вы, видимо, получили телеграмму о безвременной кончине вашего батюшки? Примите мои соболезнования.

– Получил, но не буду скрывать, что сия новость для меня трагедией, отнюдь даже не огорчила.

– Ежели так.

– Именно так, я своего родителя никогда в жизни не видел и не жаждал лицезреть, но вот за помин его души пропустить чарку не прочь.

Вознесенский—младший, не вставая с кресла, протянул руку и налил коньяку в рюмки:

– Прошу, – указал рукой.

– Благодарю, – Василий Иванович посмотрел на стол, – если только за помин души.

Иван Васильевич опрокинул рюмку в рот, как—то хмыкнул и произнёс изменившимся до баса голосом:

– Вот судьба распорядилась, не позволила лицезреть ни матушку, ни отца. Так что задавайте свои вопросы, хотя предупреждаю, вашего брата полицейского на дух не переношу.

– Я чисто по формальной части, тем более вы отца не знали и никогда не видели, то мои вопросы не столь уж важны.

– Задавайте, раз уж пришли, – подполковник не церемонился с сыскным агентом.

– Когда вы приехали?

– Вчера, – не моргнул глазом батальонный начальник.

– Тогда вы ничем помочь не сможете. Вы где остановились?

– Прямо с вокзала на квартиру батюшки, – последнее слово прозвучало издевательски.

– У вас знакомые в столице имеются?

– Увы, – подполковник поднял бутылку, – ещё по одной?

– С удовольствием, но служба, – Василий Иванович поднялся со стула, – служба, – удручённо повторил он.

– Каковы результаты, Василий Иванович, по делу господина Вознесенского? – Спросил агента Путилин.

Назоров доложил не только то, что удалось узнать, но и свои соображения.

– Н—да, – произнёс Иван Дмитриевич, – оказывается господин Вознесенский был не так прост. Но вы правильно подметили, не годятся проигравшие тяжбу, как их, – начальник сыска щёлкнул пальцами.

– Вавилов и Новосельцев, – подсказал Назоров.

– Да, Вавилов и Новосельцев, не годятся в убийцы, слишком они, как вы говорите, боязливые, а вот Корфом заняться надо более тщательно.

– Как Корфом? – Изумился чиновник по поручениям, почти потеряв дар речи. – А Вознесенский-младший? Он же…

– Можете проверить, но на мой взгляд, пустое. – Путилин поднялся с места. – Посудите сами. Если бы он хотел отомстить за мать, то не стал бы ждать столько времени. Вы же проверили, что он часто бывал в столице, неужели вы думаете, что следил за отцом. Конечно же нет, а причина более прозаическая – дама, притом замужняя и они могли встречаться только здесь. Вы же говорите, что он не женат, а для мужчины честь дамы идёт после дворянской, так что… Проверьте, но я думаю, обнаружите только пустой след.

– Почему Корф?

– Не знаю, но мне кажется, что в тихом болоте не только черти водятся, но и не доступные пониманию поступки.

– Но всё—таки мне кажется, что подполковник имеет отношение к делу.

– Хорошо, завтра даю вам на проверку Вознесенского, но потом, – Путилин, улыбаясь, погрозил пальцем, – занимайтесь бароном.

– Иван Дмитрич, – обижено сказал Назоров.

– Всё, – махнул рукой начальник сыска, – через два дня продолжим наш разговор.

Путилин оказался прав. Подполковник Вознесенский со времён учёбы в Тверском Кавалерийском Училище, куда попал в первый набор, оказался влюблённым в дочь одного из офицеров. Но судьба распорядилась по—своему, не баловала благосклонностью. Сперва развела влюблённых, а потом спустя несколько лет позволила им случайно встретиться на балу в Офицерском Собрании, вот с тех пор и начали они тайно встречаться в столице, так что не до мести было подполковнику, тем более в средствах он никогда не нуждался.

Но время, потраченное на батальонного начальника, Назоров не считал пустым, всё—таки приятно осознавать, что любовь – это не только исключительное право романов и повестей, а и простых человеческих жизней, когда люди, стремящиеся друг к другу, в силу обстоятельств призваны скрывать истинные чувства под маской равнодушия.

Василий Иванович даже имел возможность познакомиться с дамой сердца подполковника, но не решился беспокоить, а только навёл справки, уточнил сведения. Зачем лишний раз тревожить лишними вопросами, а вот отлучка младшего Вознесенского из гостиницы в ночь покушения на присяжного поверенного тоже нашла своё объяснение.

В пятом часу пополуночи примчался из Москвы муж дамы сердца подполковника, давно подозревавший жену в адюльтере, но здесь представилась возможность уличить женщину. Вот и пришлось ретироваться батальонному начальнику со второго этажа дома и прямо в грязь. Обыденно и просто.

Хорошо приказывать – заняться бароном Корфом, на самом деле не так всё однозначно. Про Павла Леопольдовича говорят только хорошее, но… всегда есть маленькое непредсказуемое «но»: как поведёт себя мужчина, узнав, что его законная супруга имеет на стороне любовника, притом гораздо старше не только себя, но и мужа? Вопрос, на который не сможет ответить никто, даже самая способная предсказательница.

Но… должен ответить сыскной агент.

Повторный разговор с Ираидой Карповной ничего не дал. Говорила, что муж на такой поступок не способен, да и как мальчишка придти к дому, чтобы выстрелить и бежать, как нашкодивший щенок, это не в обычае людей благородной крови. Вот дуэль – это другое дело, здесь нужна и выдержка и хладнокровие. В конце добавила, что не там ищет сыскная полиция, идёт по ложному следу.

Еремей, корфовский слуга, заметно нервничал, скрывая под маской невозмутимости клокотавший вулкан чувств.

– Господин Назоров, не следует быть таким назойливым, – и прикусил язык, что сказал не только лишнего, но и дерзил, хотя и маленькому, но полицейскому чину, притом человеку из дворян.

– Еремей, – Василий Иванович не обращал внимания ни на тон, ни на слова слуги, – Павел Леопольдович бывает в раздражённом состоянии?

– Как и любой человек.

– На что способен в таком состоянии господин Корф?

– Господин Назоров, ежели вы говорите об убийстве, то Павел Леопольдович никогда не опуститься до того, чтобы с приятелем подстерегать человека у дома и потом бежать, как мальчишка, заметая следы.

– Значит, раздражение проходит быстро?

– Именно так.

– Что бы сделал барон, если бы узнал об измене жены?

– Защитил бы свою честь.

– Понятно, тогда спрошу об этом у барона, – в задумчивости проговорил вполголоса Василий Иванович.

– Лучше было бы, если вы не стали беспокоить Павла Леопольдовича, тем более, что соперник мёртв и лучше не вбивать клин между супругами.

– Но должна же истина восторжествовать.

– Должна, – согласился Еремей, – но хозяина лучше не беспокоить. Он один раз от одного подозрения впал в ипохондрическое состояние духа, – слуга без запинки произнёс последние мудрёные слова. – Неужели нет иного способа, как выплёскивать такую правду наружу?

– Думаю, есть. Почему, голубчик, ты так ретиво отстаиваешь покой барона?

– Я его с детства опекаю.

– Значит, своих детей нет, – вставил Назоров.

– Отчего же, – Еремей посмотрел в окно, – Бог не обидел и сына послал.

– Годки с бароном?

– О нет, – почесал щёку, – мой помоложе будет.

– Такой же высокий, стройный.

– Куда там, – усмехнулся Еремей, – сын—то в деда пошёл, низенький и коренастый, как говорится, не в коня корм.

– Он тоже в столице?

Слуга пожевал губу, прежде чем ответить.

– При конюшне он.

– Могу с ним поговорить?

– О чём? – Поинтересовался Еремей.

– О жизни.

– Только не надо о Павле Леопольдовиче.

– Хорошо.

– И…

– Что?

– Немного не в себе мой Андрюша, – и добавил, – как его мамаша в гроб сошла, так он умом немного и повредился.

Низенький, коренастый, казалось, что надень на Андрюшу доспехи и готовый Илья Муромец. Совсем детское лицо с редкими волосами и карие глаза, взирающие с такой беззащитностью, что по спине пробегала волна холода.

– Здравствуй, Андрей, – произнёс Василий Иванович.

– Здравия желаю, – улыбнулся молодой человек, которому можно было дать одновременно и шестнадцать лет от роду, и пятьдесят.

– Вот, Андрюша, – сказал Еремей, – с этим господином надо поговорить, – и красноречиво посмотрел на сына, сжав губы.

– Ты позволишь, поговорить с твоим сыном наедине?

Еремей постоял, переминаясь с ноги на ногу и сгорбившись, словно от непосильной ноши, пошёл в дом.

– Как лошадки? Не беспокоят?

– Это самые смирные и доверчивые существа, – обнажил в улыбке Андрей жёлтые зубы, – это люди злые, а они добрые.

– Почему люди злые? Не все же одинаковы?

Андрей с любопытством посмотрел на сыскного агента.

– Зло творят многие, – и спрятался, словно в улиточный домик, не отвечая ни на один вопрос.

Вечером Назоров докладывал начальнику сыскной полиции:

– Вы оказались правы. Подполковник Вознесенский приезжал в столицу на встречу с дамой и никогда не пытался встретиться с отцом, он для него попросту не существовал. Но вот слуга барона Корфа Еремей, воспитывавший с детских лет Павла Леопольдовича, так привязан к нему, что решил оградить хозяина от неприятностей, которые сулили в случае, если измена жены Ираиды Карповны станет явной. Поэтому он с сыном Андреем, который помешался рассудком после смерти матери, совершили покушение на присяжного поверенного, я бы сказал неумелое, иначе он скончался бы на месте.

– Есть доказательства, что это они совершили?

– Я могу найти оружейный магазин, в котором, думаю, опознают Еремея. Такую покупку он бы не стал поручать другому. Хотя свидетели видели убегающих со спины, но с городовым кто—то же разговаривал и наверняка полицейский узнает Андрея.

– Достаточно, – сказал Путилин. – Значит, слуга оберегал семейный покой барона?

– Именно так, – удручённо произнёс Назоров, – а значит, его попытки оградить Корфа от неприятностей оказались тщетными, в судебном процессе всё всплывёт.

– Это верно, – Путилин прищурил глаза, – но от пункта третьего тысячи четыреста пятьдесят третьей статьи Уложения, говорящей о нанесении смертельных ран, просто так не отмахнуться.

– Видимо.

– Ступайте.

– Брать под арест отца с сыном?

– Пока не надо.

Путилин долго ходил по кабинету, заложив руки за спину. Выражение лица постоянно менялось и губы шевелились, словно он разговаривал сам собой, что—то доказывая и что—то отвергая. Потом сел за стол, обмакнул перо в чернила, снял каплю и написал:

«В связи с недостаточностью собранных сведений и непричастностью указанных господином Вознесенским лиц, производство расследования покушения отложить до новых обстоятельств, позволяюших продолжить следствие».

Простое дело. 1873 год

Было зябко, ветер с утра гонявший по земле сухой снег, стих. Холода не ощущалось, но городовой, важно вышагивающий по Спасской, был не прочь сесть у горячей печки и выпить стакан обжигающего чая, а может рюмочку чего—нибудь покрепче. Пошел пятый час. Декабрьская темнота незаметно поглотила город. Фонари давали хоть и тусклый свет. но его было достаточно, чтобы служивый видел всю улицу от Екатерининского канала до Садовой. Снег пронзительно скрипел под ногами, замирая в тишине опускающегося вечера. Городовой потянулся, взглянув на чернеющее небо, на котором не появилось ни одной звезды. «Опять тучи, – мелькнуло в голове, – опять повалит снег».

Когда из доходного дома Дмитриевского выскочил растрепанный человек в расстегнутом пальто, городовой направился к нему. Даже в свете фонаря было видно, что он бледен, губы дрожат, в глазах блестят безумные искры и он непрерывно шептал: «Я должен объявить, я должен об этом объявить!»

Увидев человека в форме, выскочивший из дома негромко произнёс: « Я стрелял в него!»

– Успокойтесь, – спокойным тоном сказал городовой, – расскажите, что стряслось.

– Я, он, – голос дрожал. Руками закрыл лицо, сквозь всхлипы слышалось, – он сам виноват, он нанес мне обиду, он, он, – плечи беспрерывно тряслись.

– Пройдемте в участок, – полицейский обнял за плечи молодого человека, – там и разберемся.

– Я не хотел, зачем с тростью—то, – плечи тряслись в рыданиях, – зачем же он так? Зачем?

Дверь квартиры начальника сыскной полиции господина Путилина отворила Глаша и сразу же приняла недовольно—ворчаливый вид..

– Ходють и ходють, сколько можно тревожить Иван Митрича? Что ни воскресный день, так без него не обойтись, злодеи, вишь ли, в городе буянят, убивцы своих мадамов убивають, словно наровят подгадать к этому дню, – повернулась спиною и прошаркала в кабинет Путилина.

– Иван Митрич, – раздавалось недовольное ворчание по квартире, что снимал начальник сыскной полиции, – тута снова ваш молодец

– Зови, – послышался в ответ усталый голос хозяина.

– Хоть бы одежонку свою скинул, – раздавалось из прихожей, – снег, снег—то отряхни. Глянь, молодец, не хватало после тебя лужи по хватире гонять.

В открытой двери вначале появилась взъерошенная голова, а потом и весь Миша Жуков, молодой помощник, застыл на пороге.

– Что там застыл? Проходи, – кивнул головою Путилин и указал на стул. – Только не части, а по порядку.

Жуков огляделся, хотел на стол положить шапку, которую держал в руках, но постеснялся и присел на краешек резного стула, оббитого синим бархатом.

– В четверть пятого из доходного дома Дмитриевского, что на Спасской, выскочил молодой человек в нервном возбуждении и признался проходившему городовому в какой—то стрельбе. Был препровожден в участок, где ныне находится. На квартиру господина Рыжова, откуда вышел молодой человек, посланы полицейские, там найден труп вышеуказанного господина, полицейские оставлены надзирать за местом преступления, вызван товарищ прокурора, а я послан за Вами.

– Молодой человек сознался в преступлении?

– Нет, но все указывает на него.

– Тогда к чему мой приезд?

– Товарищ прокурора просил, – пожал плечами молодой помощник Путилина.– Статский советник убит, вот и дует господин Веревкин на воду, чтобы, не дай Бог, пропустить какую—нибудь мелочь.

– Хорошо, – Иван Дмитриевич поднялся с любимого кресла, – ежели статский советник! Не каждый день статских генералов убивают. Глаша, – крикнул в сторону прихожей, – шубу подавай.

Снег весело пел под полозьями саней, словно выехали не на место убийства, а прокатиться по зимнему городу. Фонари рисовали вокруг столбов желтые круги, то бегущие навстречу, то остающиеся позади резво бегущих лошадей. Доехали быстро, так и не успел мороз пощипать лица колючим прикосновением.

В комнате допросов было натоплено. Иван Дмитриевич поздоровался с приставом, которого знал по делу о краже на Екатерининском канале, расстегнул шубу и сел на стул, стоящий сбоку от стола.

– Где новоиспеченный убийца?

– Я распорядился, – ответил хозяин участка, – чтобы его привели. Вот при нем найден шестикамерный пистолет, из которого произвели два выстрела, об этом свидетельствуют закопченный стол и две стрелянные каморы с разбитыми пистонами.

– Если дело ясное, то зачем нам, сыскному, вмешиваться в это дело.

– Не знаю, Иван Дмитриевич, честно скажу – не знаю. Протокол составлен, я ждал Вас, чтобы посетить место убийства.

– Что там?

– Убит господин Рыжов в столовой, в которую ведут две двери: одна из прихожей, вторая из коридора, где располагаются хозяйские спальни, детские, кабинет, комната воспитательницы.

– А прихожая?

– Там есть еще один коридор, – сощурив глаза, припоминал пристав, – он ведет в кухню и комнаты прислуги.

– Ясно. Вы опрашивали господина…, – Иван Дмитриевич запнулся, надо же вылетела из головы фамилия.

– Шляхтина, – подсказал помощник Путилину.

– Да, Шляхтина, давайте сюда нашего подозреваемого.

Бровь пристава поползла вверх.

– Подозреваемого?

– Да, – произнёс Путилин, – пока его не осудили, он, как ни звучит странно, подозреваемый.

– Ваше имя?

– Шляхтин Порфирий Степанович.

– Хорошо, меня зовут Иван Дмитриевич Путилин, я – начальник сыскной полиции, – представился человек с усталым лицом, – мне хотелось бы поговорить с Вами по существу Вашего дела.

– Я готов, – произнёс молодой человек.

– Вы присаживайтесь, – улыбнулся Путилин, – как гласит народная мудрость: в ногах правды нет.

– Благодарю за заботу, – произнёс Порфирий и сел на стул, поначалу откинулся на спинку, закинув ногу за ногу, но увидел укоризненный взгляд пристава, выпрямился, опустив голову, и устремил взор на свои руки, которые пристроил на коленях.

– Вы давно приехали в столицу? – Иван Дмитриевич пристально смотрел на Шляхтина, тот поднял на него удивленные глаза, в которых читалось: «Причем здесь приезд и мой… проступок?»

– Два года было в прошлом месяце, – сухо с задержкой каждого слова ответил допрашиваемый, в голове мелькнули картины первого шага из роскошного желтого вагона на дебаркадер Николаевского вокзала и первый глоток столичного воздуха, обещавшего блестящие перспективы для молодого человека.

– А до приезда?

– У моего батюшки большое имение в Александровском уезде Екатеринославской губернии.

– Чем намерены были заняться по приезде?

– Одно из желаний – поступить в Университет, но, увы, науки мне даются с трудом, поэтому я решил не тратить время попусту, а бросился в бурные реки коммерции – у моего батюшки большие стада крупного скота, но, увы, и на этой ниве я не достиг успехов.

– Ваше нынешнее занятие?

– Не выбрал по душе, пока в поисках.

– Где вы проживали первые месяцы?

– У сестры.

– А после?

– Снял квартиру, неподалеку, на соседней улице.

– Кто ее оплачивает?

– Батюшка, – удивился Порфирий, принимая отцовскую заботу, как само собой разумеющееся.

– Вы навещали после переезда семью сестры?

– Да.

– И как часто?

– Я ежедневно у них обедал.

– Когда у вас появился пистолет.

– По приезде в один из вечеров недалеко от дома сестры я стал жертвой нападения. Меня не только ограбили, но и сильно ударили по голове. Я несколько недель провел в постели. После этого происшествия я попросил Алексея Ивановича…

– Господина Рыжова? – спросил Иван Дмитриевич.

– Да, я попросил его помочь приобрести пистолет, и с тех пор при мне всегда находилось оружие.

– Вы ссорились с сестрою или ее мужем? – переходил Путилин к главным вопросам.

– К моему сожалению, исключительно в последнее время.

– С чем связаны ваши размолвки.

Порфирий замолчал, облизнув обсохшие губы.

– В доме сестры проживала в качестве воспитанницы девица Дмитриева, которая была ей поручена своими родителями. Она стала причиной ссоры.

– В чем она заключалась? – прозвучал незамедлительно вопрос Путилина. – Простите, Порфирий Степанович, но я любопытствую не ради интереса.

– Мы состояли в любовной связи, – молодой человек сжал кулаки и добавил безразличным голосом, отведя глаза в сторону, – три месяца.

– Не могли бы вы пояснить подробнее?

– Как это не прискорбно вспоминать, – потер рукою переносицу, – но недели две назад Дмитриева попросила паспорт у Марии Степановны с намерением уехать к родному брату в Гродно. Между ними возникла ссора, сестра не намеревалась отпускать воспитанницу, порученную ей. Она была за нее в ответе и могла выдать паспорт только с разрешения родителей, но Елизавета, госпожа Дмитриева, не захотела ждать ответа и в приступе раздражения призналась в нашей связи. Вы же понимаете, какова была реакция сестры. Девица, порученная ей, соблазнена братом воспитательницы. Это скандал. Тем более, что женщины по – разному понимают общепринятую мораль. После этого происшествия Лиза переехала ко мне.

– Извините, а сколько лет госпоже Дмитриевой?

– Почти семнадцать.

– Продолжайте.

– В тот же день между мной и сестрой произошло объяснение, при котором присутствовал и Алексей Иванович. Это было неприятно, на повышенных тонах мне пытались внушить, чтобы я сочетался узами брака с Лизой, но, господа, – с негодованием произнёс Шляхтин, – в мои планы такой поворот дела не входил. Я слишком молод для брака, мне только двадцать лет. После обидных слов я перестал у них бывать, мне стали неприятны их постоянные оскорбления.

– Сестра настаивала на женитьбе или…

– Нет, нет, – молодой человек замахал руками, – господин Рыжов хоть и был подвластен желаниям моей сестры, но сам был не прочь завести роман на стороне, именно поэтому он и разъезжал часто по командировкам. Он служил в юридической комиссии Царства Польского. Вы понимаете, что ему довольно часто приходилось посещать Варшаву, там он отдавался своему разнузданному пороку, – было любопытно слушать из уст молодого соблазнителя осуждения в сторону мужа сестры, – он не смел поднять голоса, только во всем соглашался с Марией.

– Почему же госпожа Дмитриева переехала к вам?

– Мы, наверное, были охвачены поглощающей страстью, которая не прошла, но это было обоюдное желание.

– Я понимаю, – Путилин барабанил пальцами по столу.

– Завтра я должен ехать домой в Екатеринослав и перед отъездом пообещал сестре, что зайду за письмами к батюшке, но мне не хотелось получать очередную порцию нравоучений, поэтому вчера я послал ей письмо.

– Что вы писали в нем?

– Сейчас я понимаю, что недопустимо так грубо высказываться, но я был раздражен и… Я написал, что не имею никакого желания прощаться, тем более везти батюшке ее пасквили, что не хочу больше их знать.

– Вы сами чувствуете вину за содеянное?

– Ни в коей мере, – откинулся на спинку стула, только покраснели скулы от напряжения, – мы живем, Слава Богу, не в восемнадцатом столетии, мораль моралью, но человек свободен выбирать. Мы с Лизой сделали свой выбор.

– Извините, господин Шляхтин, – Иван Дмитриевич поднялся на ноги и прошелся по комнате, разминая их от долгого сидения, – но с такими мыслями можно дойти и до оправдания любого преступления.

– Господин э—э…

– Путилин, – напомнил пристав.

– Господин Путилин, я не покушаюсь на законы, но мужчина вправе выбирать для себя, – резким тоном произнёс молодой человек.

– Хорошо, нам необходимо проехать на квартиру, где произошло несчастье, – Иван Дмитриевич пошел к выходу, ему стал неприятен этот холенный самовлюбленный человек, ставший волею случая, нет, пронеслось в голове у начальника сыска, не случая, а закономерным путём, убийцей.

У входной двери в квартиру, располагавшуюся на втором этаже, стоял полицейский, который вытянулся при виде стольких важных персон, что хорошо поставленным голосом доложил об отсутствии происшествий.

– Так зачем мы сюда явились? – удивленно произнёс Путилин, обращаясь к приставу, тот только молнией сверкнул в сторону подчиненного и скрежетнул зубами, переживая конфуз полицейского.

В столовую, где в кресле у стены подле темной шторы сидел убитый, никого не пускали. Ждали товарища прокурора, сам же прокурор был в отъезде.

Стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, пятном выделялся в свете танцующих горящих свечей.

– Вся ссора и последующее за ним несчастье произошло в этой столовой, – произнёс в полголоса пристав, словно боялся потревожить навечно заснувшего хозяина.

– Я попрошу Вас, – обратился к нему Иван Дмитриевич, – пусть все выйдут на четверть часа. Я хочу осмотреть сам место убийства, но прежде чем я осмотрюсь, приведите Шляхтина. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Пристав распорядился, но сам прошел в дальний угол, чтобы не быть помехой Путилину.

– Порфирий Степанович, – обратился к задержанному начальник сыскной полиции, – где вы стояли, когда достали пистолет и выстрелили?

– Здесь, – молодой человек подошел к столу, – господин Рыжов, – равнодушно скользнул взглядом по статскому советнику, – выхватил свою трость и ударил меня ею по плечу, из той двери, – указал рукою, – выглянула Катя, кормилица младшего сына Марии, я попятился к двери, доставая оружие, которое так некстати застряло в кармане. Он шел на меня, я закричал, что буду стрелять. А он ответил, не посмеешь, но я выстрелил, чтобы его испугать. Он размахивал тростью, и мне показалось, что Алексей Иванович начнет меня бить, я выстрелил второй раз от двери куда—то в сторону и убежал.

– Вы стреляли два раза?

– Да, два.

– Второй раз Вы намеренно стреляли в господина Рыжова?

– Что Вы, я просто нажимал на спусковой крючок, притом на бегу и стрелял наугад. Не мог я в него попасть, даже случайно.

– Как Вы объясните, что он мертв?

– Не мог я в него попасть, это не я, – Порфирий размахивал руками, – это не я! Я не мог попасть в него, не мог. Это не я убил его, не я.

Путилин кивнул, что можно Шляхтина увести. Потом подошел к столу, что—то посмотрел, прошел к двери, снова пристально осмотрел комнату.

Убитый сидел в кресле, на полу остался след от первой пули, рикошетом ушедшей в стену, где была обнаружена. Вторая пробила руку и была остановлена буфетом.

– Хотите получить загадку?

– В чем дело? – вопросом ответил пристав.

– В пистолете сколько стрелянных камор?

– Две.

– Подойдите ко мне, – попросил Путилин, – смотрите, – и указал на след на полу. – Здесь прошла первая пуля, а далее в стену. Вторая, – указал на пятно засохшей крови на рукаве, – задела вскользь руку и ушла в буфет. Ее мы тоже извлечем. Теперь загадка: что убило господина Рыжова, попав точно в глаз?

Пристав развел руками.

– Не понимаю, он же сознался, что стрелял?

– Но к сожалению не в убийстве.

– Он же стрелял, кроме него некому?

– Вот это нам надо выяснить, ведь был третий выстрел. Пусть ваши молодцы ищут пистолет. Наш подозреваемый, если он задумал убийство, то мог купить еще один и использовать его, но скорее всего он после выстрелов, не видел куда попала пуля и как говорили наши предки: «аки заяц сиганул в сторону» или же наоборот попал в глаз намеренно, чтобы запутать следствие.

– Тогда как же?

– Я понимаю ваше недоумение, но ради этого происшествия мы сюда приехали, – и Иван Дмитриевич склонился над трупом, рассматривая рану. – Мне кажется это либо пуля, что может извлечь наш доктор, либо что—то круглое, подобие толстой иглы или толстого шила. Распорядитесь, пусть увозят, хотелось бы по быстрее почитать заключение, – оглядел столовую пристальным взглядом Путилин, предчувствуя непростой вечер, – да, представление начинается, – непонятно к кому прозвучала фраза толи к себе, толи к стоящему рядом приставу.

Стройная фигура Екатерины притягивала взгляд, голубые глаза с озорством смотрели из—под черных ресниц.

Екатерина Прокофьева, двадцать три года, православная, уроженка Псковской губернии, муж Степан Прокофьев так же проживает в столице на Васильевском острове, сапожник, пронеслись в голове Путилина сведения, полученные от пристава.

– Здравствуй, – приветливо произнёс Иван Дмитриевич, – как живется в кормилицах?

– Дак не жалуюсь, хозяева добрые, платят исправно, чего еще надо.

– А твой ребенок?

– Представился пред Очи Господни, – взгляд затуманился пеленой из слез, но они так и не покинули глаз, Екатерина перекрестилась, – вот мы со Степой и подались в город.

– Что можешь рассказать про сегодняшний день?

– Да что? – сжала губы, – лаются наши господа почем зря, в деревне такого не видала. У нас если парень девку споганит, то батогов не убережется, а тут только слова, словно решили друг друга перелаять.

– Так что было сегодня?

– Не знаю, сколько раз барин Долбню с письмами посылал к молодому господину, но жутко ругались. А потом Порфирий Степанович сам пришел, в столовой перепалку устроили. Я дверь открыла и сразу назад.

– Алексей Иванович что делал?

– Ничего, – подняла брови, – сидел в кресле и криком исходил.

– Выстрелы слышала?

– Шум был, словно ветку сухую сломали, а потом крики стихли.

– Сколько раз треснуло?

– Два– три, не помню.

– Крики стихли после треска или до?

– Не заметила.

– А треск повторялся.

– Не знаю, я ребенка пошла кормить.

– Кто еще был в доме?

– Барыня Мария Степановна, старый господский слуга Долбня, Маргарита Иоганновна, молодой барин, но тот пришел и сбежал, Екатерина загибала пальцы, но в глазах мелькали искры сомнения.

– Кто первым обнаружил Алексея Ивановича убитым?

– Маргарита Иоганновна.

– Что она за человек.

– Не знаю, – безразлично ответила Прокофьева, – мы живем в разных комнатах, она сама из господ, да и питается за господским столом, я же на кухне. Да и что о ней сказать, немка, одним словом. Чуть было не забыла, Сима —то, хозяйская кухарка тоже весь день в доме.

– Сейчас можешь быть свободной, но если что вспомнишь, приходи.

– Завсегда, ежели вспомню.

После того, как Екатерина вышла, пристав сказал.

– Какова? Ничего не видела, ничего не знаю, только лаялись, как собаки.

– Не всегда, даже так показывают, а вот плечико нашего Шляхтина стоит проверить. Тогда увидим, кто говорит неправду, хотя девица с испугу выскочила, ничего не увидев. Я допускаю и такое, хотя сомнение – брат факту, который необходимо либо опровергнуть, либо подтвердить, – растягивая последнее слово, произнёс Иван Дмитриевич. – Пригласите Маргариту Иоганновну.

Воспитательница вошла, гордо неся прямую спину. Черные волосы оттеняли бледную кожу, большие глаза, казалось, не моргали, а смотрели неприступностью перед собою.

– Добрый вечер, господа! – приветствовала она мягким грудным голосом.

– Здравствуйте, Маргарита Иоганновна! – ответили следователи, занявшие кабинет хозяина, где проходил опрос присутствующих в доме в час убийства. Пристав почувствовал укол детской боязни, в детстве такая же мадам, только французского происхождения, занималась его воспитанием.

– Простите, господа, но я, сразу же, предупреждаю, что во время выстрелов я была с детьми, которые поручены мне госпожой Рыжовой.

– Откуда Вы знаете, что Алексей Иванович убит из пистолета.

– Так все в квартире говорят! – удивление читалось на лице.

– Выстрелов Вы не слышали?

– Нет.

– В каких отношениях Вы находились с господином Рыжовым? – вопрос прозвучал двусмысленно,

– Я только воспитательница его детей, – было видно, как мелко дрожат ее руки, в которых она мяла желтый платочек, ей был неприятен заданный вопрос, он ее не смутил, но все же на щеках воспитательницы проступил румянец – Он был весьма нрава доброго и уступчивого, – голос дрогнул, – хотя я его мало видела, – сжала пальцы в маленькие кулаки, – Алексей Иванович часто находился в отъезде по делам службы.

– В этом доме часто бывал господин Шляхтин, что Вы можете сказать о нем?

– О! это глубоко испорченный человек! – на лице проступило возмущение, и искра отвращения затронула темные глаза, которые сощурились, словно увидели что—то неприятное. – С его появлением в доме все изменилось. Он не хотел ничем заниматься, его интересовали только развлечения, которые могла предоставить столица. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, вполне, – произнёс Иван Дмитриевич. – Вы бывали свидетельницей семейных ссор?

– Нет, я всегда уводила детей и сама старалась не присутствовать при безобразных сценах. Но, увы, квартира – есть квартира и невольно приходиться слышать нелицеприятное. Это началось недели две назад, когда выяснилось, что разбалованный господин соблазнил это чистое дитя Лизу. Он испортил ее жизнь своим грубым вторжением.

– Как никто ранее не замечал перемены, случившейся в поведении и господина Шляхтина, и госпожи Дмитриевой?

– Нет.

– Извините за мой вопрос, но не пытался сделать господин Шляхтин непристойных предложений Вам?

– Что Вы, господин полицейский, себе позволяете? – вспыхнула свечой Маргарита Иоганновна, – хотя я и вдова, – рука поднесла желтый клочок к лицу, – но не позволю порочить мое честное имя.

– Маргарита Иоганновна, ради Бога простите за бестактность, но я служитель закона и выясняю истину, хочу полностью изобличить преступника…

– Господа, преступник сознался в злодеянии, – голос воспитательницы дрожал от возмущения, в них читалось: «Что вам еще требуется? Сам убийца бросился в ваши руки? Или вы хотите, чтобы на ваших глазах он совершил преступление и тогда вы будете уверены в его виновности?»

– Маргарита Иоганновна…

– Да, – перебила в раздражении Путилина, – он делал мне не только гнусные намеки, но и непристойные предложения, как и кормилице младшего сына Рыжовых. Он испорченный человек и Лиза пала его жертвой. Если бы не его порок, – она вытерла побежавшую по щеке слезу, – бедный Алексей, – запнулась, – Иванович был бы жив.

– Благодарю, Маргарита Иоганновна, – Иван Дмитриевич налил в стакан из стоящего на столе графина, и подал воспитательнице, – прошу прощения за бестактные вопросы, но служба извиняет мое невольное любопытство.

Воспитательница вышла из кабинета, держа платок у глаз и не поднимая от пола взгляда.

– Каков подлец! – вылетело из губ пристава. – Каков подлец! Его с объятиями встретило семейство сестры, а он…

– Не возмущайтесь, – улыбнулся начальник сыска, – вот из таких людей и произрастают преступники.

– Я не нахожу слов.

– И не надо, – задумчиво произнёс Иван Дмитриевич, – зовите Долбню, посмотрим, что за фрукт.

– Давно вы служите у господина Рыжова?

– Я начинал службу в семействе их отца Ивана Трофимыча, а после его безвременной кончины Алексей Иваныч взял к себе. А по годам лет сорок в семействе Рыжова.

Долбня оказался мужчиной шестидесяти с небольшим лет, высокий, бодрый, с поджарой фигурой. Седина покрывала не только голову, но и опустилась на небольшую бородку. Отутюженная чистейшая без единого пятнышка одежда говорила об аккуратности.

– Каким был Алексей Иванович?

– Добрейшей души был человек, таких в нынешний суматошный век осталось мало. Только, – старик замолчал, обдумывая говорить или нет.

– Что только?

– В семье за главу была Марья Степановна, подпал он был под ее влияние.

– А она?

– Рассудительная женщина.

– Между ними возникали ссоры?

– Упаси Боже, – рука в быстром движении вознеслась в крестном знамении, – славная семья, четверо ребятишек, Ванечка самый младшенький ходить еще не научился. А как появился изверг этот…

– Вы о Порфирии?

– О нем окаянном, как приехал из Екатеринослава, так и началось. Мается бездельем, только, – понизил голос, – к девкам нашим и пристает. Вот и Лизоньку споганил, к Катьке подкатывал, немка и то его внимания не избежала, вот тут раздоры пошли нешуточные. Хозяйка, мол, испортил девку, так женись, ежели ты честный дворянин. А он, а мы по обоюдной страсти, тьфу, – проскрипел старый слуга, – смотреть было тошно.

– Как прошел сегодняшний день?

– Я понимаю Вам надо знать, чем занимался Алексей Иваныч перед его неожиданным уходом?

– Совершенно точно.

– Суматошный, доложу Вам день, мне пришлось нести письмо на квартиру злодея.

– Злодея?

– Как же мне называть молодого барина, если он загубил хорошего человека

– А дальше?

– Когда принесли первое письмо, Алексей Иваныч мне давал распоряжения по поводу его отъезда в Варшаву. Он сделал пометку на письме и отослал вместе со мною, даже не читая. Только занервничал, ему была неприятна вся эта история вокруг семьи. Спокойный человек, доведенный до нервного состояния. Он отослал с письмом меня. Порфирий Степаныч как увидел надпись, побледнел и крикнул: « Посмотри, что этот надутый индюк пишет, мол, подобная вещь не стоит ответа!» он схватил лист бумаги, что—то начертал и отправил со мною обратно. Добавил, пусть ждет в пять часов. Когда я воротился, Алексей Иваныч и Мария Степановна разговаривали с братом Лизы Егором, который пришел за вещами сестры.

– Беседа была спокойной?

– Да, Егор сетовал, что так получилось, вина на обоих молодых людях, что он сам отписал отцу о поведении сестры. После его ухода хозяйка слегла с головной болью, а Алексей Степаныч продолжил мне отдавать распоряжения. Через полчаса, через четверть, не помню, явился изверг, я ему сказал, что хозяин его примет в пять часов, как писано в письме и ни минутой раньше. Порфирий Степаныч от такого аж пятнами пошел, чуть с кулаками на меня не бросился. Оттолкнул со словами,: « Не хочет, я ему устрою» и пробежал в кабинет. Что было дальше, я к сожалению не видел. Были выстрелы, и молодой барин выскочил в расхлестанном виде, оттолкнул меня и побежал по лестнице.

– Сколько выстрелов было?

– Не помню, но наверное три раза бухнуло.

– Три?

– Точно три.

– А пистолета в руках не видели?

– Не заметил, – досадливо ответил Долбня.

– Скажите, а кто находился в квартире?

– Как всегда, кухарка, – начал перечислять старый слуга, – кормилица Катька, наша немка Маргарита Ивановна, тьфу, Иоганновна, я и наша хозяйка Мария Степановна, Егор Дмитриев к той поре уже ушел.

– Понятно, позовите кухарку и как ее величать?

– Мы Симой кличем.

Кухарка была низкого роста, плотно сбита, словно свежеиспеченная булочка, чем выдавала основное занятие. Пухленькие руки держала у груди, нагло выпирающей из платья. Голову повязывала цветная косынка, скрывающая волосы, так что не было заметно какого они цвета.

Остановилась на пороге, словно испытывая неловкость от того, что ее позвали.

– Проходи, Сима, проходи, не стой в дверях.

– Спасибо, – кивнула и прошла в кабинет.

– Скажи, Сима, что сегодня ты видела.

– Да ничего, – дернула плечом, – я ж целый день на кухне, дел своих хватает, и не бываю я в хозяйских покоях, мне это не к чему.

– Но все же?

– То, что господа с братом Марии Степановны в ругань ударились, так я от Катьки слышала, а так, – опять дернула плечом, – тишина и благодать. Хозяева наши смирные, добрые, голос на нас никогда не повышали, с лаской к нам, мы тем же платили, подарки к Рождеству, как полагается в этой семье.

– Молодой барин в кухню захаживал?

Сима покраснела.

– Что о нем можешь сказать?

– Приставучий он, как лист в бане, – тяжело давались слова кухарке, вроде бы и хочется поделиться, но стыд не дает. – Ладно, – решилась она, – как на кухне появится так– то за грудь норовит схватить, пока рядом никого нет, то под юбку залезть.

– Ты жаловалась хозяйке?

– Совестно было.

– Теперь можно и вдову навестить? – вопросительно посмотрел на Ивана Дмитриевича пристав.

– Не можно, а нужно, – и добавил, понизив голос, – если она, конечно, в состоянии нас принять.

Через несколько минут вернулся посланный к хозяйке старый слуга.

– Мария Степановна готова уделить вам время. Прошу за мною.

Свечи тускло освещали комнату, затрепетали мотыльками, когда начальник сыска и пристав вошли.

– Добрый вечер, господа! – произнёсла хозяйка хорошо поставленным голосом. – Извините, что принимаю вас не в надлежащем виде, но обстоятельства выше меня. После случившегося я плохо себя чувствую, поэтому попрошу не занимать много времени.

– Мы можем поговорить завтра, – предложил Иван Дмитриевич.

– Нет, я хочу закончить сегодня. Спрашивайте, вы же пришли за этим?

– Да.

– Он сознался в содеянном?

– Порфирий Степанович все рассказал, с него получены показания, если Вы об этом?

– Если он признал свою вину, то зачем все эти лишние хлопоты?

– Прошу прощения, сударыня, – с серьезным видом произнёс Путилин, – но есть определенная процедура, которой мы обязаны следовать.

– Хорошо, господа, я слушаю ваши вопросы.

– В последние недели как складывались отношения с братом?

– Мы были в ссоре.

– Причина вашего обоюдного похолодания?

– Вы уже знаете или узнаете, так пусть это будет из моих уст. – перевела взгляд с Путилина на пристава, потом обратно. – Этот подлец совратил воспитанницу, доверенную родителями моему попечению. Я настаивала на их помолвке и женитьбе, чтобы скрыть позор, которым он покрыл не только себя, но и доброе имя нашего семейства.

– Господин Шляхтин угрожал вашему супругу?

– В моем присутствии нет, но и о содержании разговоров, происходивших с глазу на глаз, Алексей Иванович ставил меня в известность. Вот последнее присланное Порфирием письмо, – она подошла к столику и достала из шкатулки сложенный пополам лист бумаги и протянула в сторону Путилина, тот взял подданное, – оно доставлено нашим слугой за полчаса до трагических событий.

– Разрешите прочитать?

– Для этой цели я вам его и даю. После прочтения Алексей Иванович передал его мне.

– Что вы были намерены предпринять в связи с поступком вашего брата?

– Как мне было не горько, но я отослала письма господам Дмитриевым и отцу в Екатеринослав.

– Простите за бестактный вопрос, но я вынужден потревожить ваши чувства. Вы слышали выстрелы?

– К сожалению, нет. Кабинет находится в другом конце коридора, а я все время находилась в спальне.

– Но ваш супруг убит в столовой, а она ближе к спальне.

– Нет, выстрелов я не слышала, – обрубила вдова, – мне сообщила Маргарита Иоганновна о случившемся. Мне было бы больно видеть Алексея Ивановича в таком виде, с выбитым глазом.

– Если…, – начал пристав, но его грубо оборвал Путилин, не дав задать вопроса.

– Простите за вторжение, – склонил голову Иван Дмитриевич, – служба. Разрешите откланяться.

Только в коридоре он прошипел приставу.

– Я все замечаю, и позвольте воспользоваться своим положением и мне задавать вопросы.

– Но, Иван Дмитриевич, она же…

– Да, да, пойдемте к немке.

– Маргарита Иоганновна, – начал с порога Путилин, – позвольте задать несколько вопросов.

– Да, да, я готова.

– От кого вы узнали о смерти Алексея Ивановича?

– Когда раздались выстрелы, я была с детьми, но показались странными хлопки, и я вышла в коридор, из него в столовую. Мне стало ясно, что господин Рыжов мертв.

– Сколько было хлопков?

– Два, по—моему.

– Два или больше?

– Наверное, два.

– Вы ни с кем не столкнулись в дверях или в коридоре?

– Во вторых дверях, тех из прихожей, была Катерина, а в коридоре Мария Степановна.

– Мария Степановна видела супруга?

– Не могу сказать, я не видела, чтобы она заходила в столовую. Я ее видела в коридоре.

– Вы рассказали ей о смерти господина Рыжова?

– Да, я сообщила ей, что он мертв.

– А Долбня?

– Его я не видела.

– Как вам поворот! – обратился Путилин к приставу.

Тот только развел руками.

– Не может быть!

– Что?

– Кто же убийца?

– Его– то мы и ищем.

– Скажите, Екатерина, когда ты вошла в столовую, что ты там увидела?

– Я дверь отворила, тут выскочил молодой барин и все.

– Кто еще был в столовой?

– Не видела никого.

– А Маргарита Иоганновна.

– Нет, ее там не было.

– Ссору не видела?

– Какую ссору?

– Когда Алексей Иванович ударил молодого барина тростью?

– Нет, не видела.

– А где был хозяин?

– В кресле.

– Как ты поняла, что он мертв?

– Так взгляд остекленевший.

– Взгляд?

– Да.

– Глаза его были открыты?

– Да.

– Оба глаза?

– Да.

Путилин шагал по кабинету хозяина, засунув руки в карманы.

– Не понимаю, – начал пристав, но Иван Дмитриевич поднял руку, мол, тише, не надо мешать мыслям. Потом остановился, достал из кармана письмо и углубился в его чтение.

«Алексей Иванович! Мне надоело указывать, что Вы вмешиваетесь не в свои дела. Если Вы задумали поссорить меня с батюшкой, то я клянусь всем святым, что я ни Вас, ни себя щадить не буду. Я сумею Вас найти и не бывая у Вас. Не желая слушать от сестры новой брани, я к Вам проститься не зайду: оскорбление, которое она сделала, пользуясь правом женщины и сестры, я не забуду. Затем я Вас предупредил, если последует какая– нибудь неприятность от сестры или от Вас, то и за нее и за себя ответите. П. Ш.»

– Прочтите, – протянул приставу лист бумаги.

– Да одно письмо – веская улика, – пристав тряс письмом, – явная угроза.

– Согласен, что господин Шляхтин грозит в нем, но неясность в другом, – произнёс Иван Дмитриевич, пальцем поглаживая переносицу, – все в этом доме говорят неправду. Порфирий выстрелил и выскочил, но столкнулся в дверях с кормилицей, которая в свою очередь видела мертвого хозяина с неповрежденным глазом, а это означает, что он был жив. Тогда третий выстрел? Точно никто сказать не может: сколько их было на самом деле? Тогда получается, что кормилица видела что—то, что скрывает, и к сожалению не видела немки, смотревшей из двери напротив. Да и хозяйка хороша, тоже говорит неправду и дает письмо двухдневной давности.

– Почему Вы так думаете?

– Посудите сами. Порфирий собрался в пять часов к господину Рыжову, а в письме говорится, что он не зайдет прощаться. Да и сам Шляхтин говорил, что отправил послание, в котором он писал о невозможности прихода для прощания. Вот тебе бабушка и Юрьев день.

– Тогда все убийцы, если врут?

– В том и неувязочка, что теперь я не склонен верить никому, в том числе и показаниям господина Шляхтина. Пусть доктор проверит, остался ли след от трости на левом плече.

– Почему на левом?

– Наш убиенный был правшой, наверное, Вы заметили, что трость лежит у правой руки возле кресла и на столе письменные принадлежности лежат для удобства правой руки.

– Голова кругом идет от показаний.

– У меня по другому поводу. Прислуга, да и жена говорит о господине Рыжове, как о порядочном добром хозяине, которому крыльев не хватает, как ангелу. Но кормилица зло глазами сверкает при упоминании о хозяине, жена, хоть и выказывает скорбь, но настроение не убитой свалившимся горем вдовы. Старый слуга жалеет, с детства рядом находился да наша немка очень сильно расстроена, глаза слезной дымкой покрывались. Кухарка зло держит на молодого барина, но никак не на господина Рыжова. Вот такая картина получается.

– Иван Дмитриевич, – взмолился пристав, – в конец Вы меня запутали. Утро вечера мудренее, может, завтра продолжим?

– Нет, – погрозил пальцем спутнику Путилин, – не для прохлаждения мы приехали в сей дом, нам клубочек змеиный сегодня надо распутать по горячим следам, ибо завтра сговорятся, и мы получим совсем другую картину преступления. А где мой помощник? – впервые за вечер в раздражении произнёс начальник сыскной полиции.

Пристав вышел и распорядился найти путилинского помощника, который как в воду канул, вошли в дом и испарился.

Нашли в дворницкой, где чаи распивал с маленьким бритым татарином, говорившим с едва заметным акцентом. Михаил, не допив горячий чай, схватил шапку и, даже не махнув собеседнику на прощанье, помчался к начальнику.

– Вызывали, – с порога обратился к Ивану Дмитриевичу взъерошенный, словно воробей после побоища, Михаил.

– Где тебя черти носят? – раздраженно кинул Путилин.

Жуков подошел ближе к своему начальнику и что—то начал тихонько нашептывать. Иван Дмитриевич только кивал головою, иногда бросая то удивленный, то насмешливый взгляд на помощника.

– Ясненько, – громко произнёс он, подытоживая разговор. – Этого можно было и ожидать.

– Пройдемте, господа, к нашей хозяйке.

– Она же больна, – запротестовал пристав, – неудобно, женщина после происшествия нехорошо себя чувствует.

– Не беспокойтесь, – улыбка затронула губы Путилина, – она не больнее нас с Вами. Идемте, время не терпит.

Марии Степановне доложили о том, что полицейские хотят поговорить с нею. Поначалу она заупрямилась, что занедужала, что готова поговорить завтра, сегодня был трудный для нее день, но Иван Дмитриевич настоял, и хозяйка изволила их принять, но только на несколько минут.

Когда вошли, она сидела, опершись на спинку кресла.

– Господа, я слушаю.

– Мария Степановна, где вы были, когда раздались выстрелы?

Минута безмолвия, в течении которой хозяйка обдумывала ответ, но потом решилась.

– Мне стыдно, господа, но я стояла под дверью и подслушивала разговор. Мне не хотелось встречаться с братом, – лицо и без того уставшее в миг посерело, черты обострились и перед вошедшими сидела не молодая, а скорее старая женщина, которой невозможно было дать ее тридцати лет. – Простите, но я могла сгоряча наговорить неприятных вещей. У нас и без того испортились отношения, а здесь… Я стояла за дверью и, как в романах, слышала весь разговор и шум борьбы, но мне стыдно было войти в столовую и когда раздались выстрелы, я не сомневалась, что это были они, я испугалась и побежала в свою комнату.

– Вы не заходили в столовую?

– Нет.

– Сколько было выстрелов?

– Я слышала два.

– Вы не ошибаетесь?

– Нет, дважды в столовой раздавался грохот. В начале один, спустя полминуты второй.

– Но после выстрелов могла понадобиться помощь?

– Это было выше моих сил. Я любила и Алексея Ивановича, и, не смотря на свершенную подлость, Порфирия. Мне было бы больно видеть одного из них.

– Но почему вы отдали нам вчерашнее письмо?

– Не знаю, – удивляясь себе, произнёсла она.

– А где сегодняшнее послание?

Мария Степановна встала и подошла к бюро, немного помедлила и протянула Путилину сложенный вдвое голубой листок.

– Надеюсь, Вы больше ничего не утаили?

– Господа, мне больше скрывать нечего.

– Извините за беспокойство, надеюсь, больше Вас не потревожим.

– Я тоже на это надеюсь, – бесцветным тихим голосом произнёсла новоиспеченная вдова.

– Маргарита Иоганновна, у нас возникли новые вопросы, – Путилин не тратил время, а с порога комнаты начал говорить, – Марию Степановну, Вы видели выходящей из столовой?

– Нет, что Вы, – быстро произнёсла немка, но на мгновение задумалась, – хотя..

– Продолжайте.

– Я не уверена, но сейчас отчетливо вижу, она отошла от двери и мелькнула в конце коридора, затворив за собою дверь.

– Она отошла от двери?

– Да, да, теперь я уверена, что было действительно так. Мария Степановна отошла от двери.

– Хозяйка знала о вашей связи с Алексеем Ивановичем?

– Как? – немка застыла с открытым ртом, потом писклявым голосом выдавила из себя. – Зачем Вы клевещете?

– Так знала или нет? – снова спокойным голосом произнёс Иван Дмитриевич.

– Не знаю, – плечи опустились и немка зарыдала.

– Благодарю, сударыня, – буркнул Путилин и вышел из комнаты, он не мог терпеть ни женских слез, ни женских истерик.

В коридоре обескураженный пристав спросил:

– Иван Дмитриевич, как Вы узнали о немке и хозяине?

– Все очень просто, – пояснил Путилин, – вы не обратили внимания на теплые интонации в голосе, с которыми наша воспитательница вспоминала хозяина.

– Тогда получается, у Марии Степановны были все основания желать смерти супругу.

– Здесь вы не правы, – поправил пристава Путилин, – вспомните слова господина Шляхтина о сластолюбии Алексея Ивановича, о его вояжах в Варшаву, которые он с удовольствием совершал. Мария Степановна преотличнейше знала о слабостях супруга, но всегда была уверена, что он никогда не посмеет оставить семью. Каким бы он ни был, но любил детей, поэтому у нее не было повода желать ему смерти.

– Тогда кто же?

– Выясняем.

Кормилица сидела, выпрямив спину, сложила руки на коленях. Спокойный взгляд, ни капли волнения, только бледность лица выдавала потаенные чувства.

– Екатерина, скажи, – Иван Дмитриевич ходил по комнате, заложив руки за спину, – сколько раз ты заглядывала в столовую.

– Один.

– Ой ли, я жду правды.

– Не помню.

– Екатерина, после злодеяния прошло несколько часов, неужели ты способна забыть о своих поступках.

– Я не лгу, – чуть ли, не крикнула кормилица, – честно говорю, не помню. Передо мною кровавая пелена, словно память отшибло.

– Поверю, но постарайся вспомнить. – Путилин сел напротив Екатерины и положил руку поверх ее, пылающей нестерпимым огнем. – Ты открыла дверь, так?

– Так, – она кивнула головой.

– Тебя едва не сбил господин Шляхтин, так?

– Так.

– Ты заглянула в столовую, так?

– Так.

– Что там увидела?

– Алексей Иванович сидел в кресле.

– Он был жив?

– Не знаю.

– Кто там был?

– Никого.

– Что было дальше?

– Я сразу же закрыла дверь.

– Хорошо, а второй раз?

– Я услышала шум и заглянула снова в столовую.

– Кто там был?

– Да никого я не видела, – вскипела кормилица и сбросила руку Путилина со своей, – никого там не было, никого.

– Пусть будет так, – Иван Дмитриевич положил руку на колено, – не бойся и вспомни, что ты там видела? Не спеши отвечать, подумай, вспомни.

Екатерина терла руками виски, в глазах застыло непонимание.

– Хорошо, – гладил колено, – хорошо, не хочешь, не вспоминай.

– Столовая была пуста, только колыхалась штора, словно ветер ее затронул.

Пристав в бессилии опустился на стул в столовой, вытер лоб платком.

– Иван Дмитриевич, я ничего не понимаю, я подозреваю всех. В особенности господина Шляхтина, мы так и не узнали: сколько на самом деле было выстрелов? Два? Три? Но и каждый из присутствующих имел возможность совершить преступление. Мне хочется подвергнуть их всех аресту, как сообщников.

– Что ваши молодцы нашли пистолет?

Пристав, не говоря ни слова, вышел и вернулся темнее ночи.

– Нет, не нашли.

– Тогда не спешите, – Путилин присел на соседний стул, закинул ногу за ногу, – наше расследование, признаюсь Вам, идет к завершению. Вспомните слова кормилицы, она заглянула в столовую, и ей показалось, что хозяин мертв, но он был жив, просто сидел в кресле, уставившись в одну точку. Он был в размышлениях, слишком непростым был разговор, закончившийся выстрелами и ранением в руку. Его состояние можно понять, притом заторможенное состояние от боли и стыд, охвативший его за поведение родственника. Дверь заперта. Хозяйка бежит в свою комнату, воспитательница еще не заглянула в столовую. Вот именно в эту минуту и происходит убийство, – начальник сыска подошел к шторам, закрывающим окна. Склонился, рассматривая за каждой из них.

– Действительно здесь кто—то стоял, – указал пальцем на два маленьких бурых пятнышка, – и с оружия убийства, с полной уверенностью могу сказать, что это было орудие сапожника – шило, скатились капельки крови.

– Но в квартире никого не было, кроме известных нам лиц?

– Это и насторожило меня, – Путилин поднялся с колен

– Не был же этот кто—то в шапке– невидимке? – огорченно спросил пристав.

– Вот именно, что был.

– Но мы не в сказке, наконец.

– Нет, мы не в сказке, – задумчиво произнёс Иван Дмитриевич, – но убийца был своим, на кого не обращают внимания и поэтому кажется, что на нем одета сказочная шапка. По принципу спрячь поближе, никто и не заметит.

– Но нам все свидетели назвали присутствующих в квартире?

– Всех да одного забыли. Мы не спрашивали о присутствующих кухарку.

– Опрос по новому кругу?

– Можете считать таковым. Сегодня воскресенье и я думаю, могу назвать неизвестного и даже причину убийства.

– Сима, скажи, кто сегодня был в квартире?

– С утра привозили продукты…

– Нет, во время, когда был убит господин Рыжов?

– Как и каждый день: немка, Долбня, Мария Степановна, Алексей Иванович, Катька, да еще и Катькин Степан. Его я кормлю на кухне по воскресеньям.

«Так и должно было быть, во – первых сапожник и во – вторых его инструмент шило, – подтверждение искомому только усилило догадку Путилина, – вот все и стало на свои места».

Пристав от неожиданности аж присвистнул.

– Так просто?

– Да, господин пристав, так просто.

– Если б не Вы, я считал Шляхтина истинным убийцей.

– Не лукавьте, Вы бы рано или поздно докопались до истины. Мой помощник сообщил, что после убийства квартиру никто не покидал, за этим следил дворник. Степан скорее всего прячется в комнате Екатерины.

– Но каковы мотивы?

– Вы знаете, что чувство ревности присуще не только высшему свету, но и остальным смертным.

– Но…

– Господин пристав, я думаю, наш убитый сластолюбец не пропускал мимо ни одной красивой женщины, а Вы заметили, что Екатерина не лишена обаяния. Степан, наверное, что—то заметил и сегодня захотел поговорить с господином Рыжовым, но нежданный визит Порфирия помешал разговору. Степан стал свидетелем размолвки и услышал много неприятного о пристрастии Алексея Ивановича к женщинам. Наш господин Шляхтин действительно стрелял дважды, так что гильзу можете не искать. Ввели в заблуждение патроны, бывшие в его кармане россыпью. Вскипел наш Отелло и по бегству Порфирия, вонзил шило, которое носил с собою, господину Рыжову в лицо, попал по случайности в глаз. Рана так похожа на пулевое отверстие. Потом стоял за шторою и, когда представился случай, проскользнул в комнату жены. Вот и вся история, в сущности, простое дело.

Неудавшееся покушение. 1874 год

8 января, вторник, обычный день. С утра большими хлопьями повалил снег, казалось, зарядил до вечера, темные до черноты, нависшие нал городом, тучи ничего не предвещали, но нет, к полудню снег стал мельче и редкими снежинками кружился на улицах, а к часу вообще прекратил падение. Дворники и их хозяева вздохнули с облегчением, значит, не надо нанимать телег и вывозить за город груды свежего пушистого снега.

Иван Дмитриевич Путилин, начальник столичного сыскного отделения, стоял у окна, заложив руки за спину, суетливые дворники скребли лопатами по тротуару, издавая при этом пронзительные звуки металла по камню. Суетились не без причины, в доме по Большой Морской располагался сам Федор Федорович Трепов, градоначальник, генерал, кавалер и прочая, прочая, прочая, в том числе и отвечающий не только за людей, проживающих в столице, но и за чистотой. А кучи снега непорядок, писано «убирать снег дважды в день, а ежели понадобиться, то и каждый час, буде снег не прекращать падения».

Путилин смотрел, как взопревшие в расстегнутых полушубках работают дворники, поглядывая изредка на окна градоначальничьего дома, вдруг он наблюдает? Вытрут со лба пот и снова за лопату, потом закинут на телегу, утрамбуют и снова бросают, едва не цепляя многочисленных прохожих.

Иван Дмитриевич не слышал, как в кабинет вошел помощник Миша Жуков, двадцатитрехлетний красавец. С правильными чертами лица и ямочкой на подбородке, подчеркивающей его обаятельную улыбку. Но сейчас лицо выражало озабоченность и сосредоточенность, словно произошло такое, о котором и говорить не хочется.

Путилин смотрел на Жукова, не произнося ни слова. Зная, что тот сам доложит о случившейся в городе неприятности.

– Иван Дмитрич, – Миша смотрел куда—то в сторону, – на Стремянной происшествие.

– Какого свойства?

– Я не понял от посыльного, путано говорит, но то ли убийство. То ли попытка совершения оного.

– Похвально, Миша, – усмехнулся Путилин. – Ты обязан знать все, может, там и нет ничего серьезного, только зря время потеряем.

– Нет, Иван Дмитрич, пристав Тимофеев, как вы знаете, такими вещами не шутит.

– Ну, ежели он, то поехали, в самом деле, он не привык попусту вызывать нас.

Стремянная небольшая улочка, идущая параллельно Невскому проспекту от Владимирского до Николаевского, недавно переименованного в честь почившего почти двадцать лет тому императора Николая. Застроена почти вся деревянными домами и то, в который направлялся начальник сыскной полиции, ничем не выделялся от окружающих, только может новой краской на металлической крыше и не деревянными столбами, подпирающими навес над входом, а вычурными коваными.

Иван Дмитриевич отпустил извозчика на Владимирском, решил пройтись к нужному дому пешком. После кабинета хотелось подышать свежим морозным воздухом, не так часто удавалось это сделать.

Дом оказался угловым и считался, стоящим и на Стремянной улице, и в Поварском переулке.

Перед крыльцом прохаживался полицейский, то и дело подносящий ко рту руки, хотя после снегопада было не слишком холодно.

– Здравия желаю, господин Путилин, – вытянулся полицейский.

Иван Дмитриевич кивнул и спросил:

– Василий Евсеевич в доме?

– Так точно, господин пристав находится на месте происшествия. – Громко доложил страж порядка.

Начальник сыскной полиции поморщился от громкого голоса, словно от зубной боли, и. помахивая тростью, начал подниматься по посыпанным песком ступеням, за ним следовал Жуков, отряхивая пальто. На него с крыши свалился снег. Именно на него, а не на кого другого. Он тихонько выругался.

– Что ты там шепчешь? – Не оборачиваясь, спросил Путилин.

– Ничего, – прошипел с досады Миша, – это я на себя.

Прошли коридором, из которого лестница вела на второй этаж, оттуда слышались приглушенные голоса. Путилин и направился туда, обходя валившуюся поперек тумбу или этажерку, резонно решив, что пристав с сотрудниками находится на месте, где совершено злодеяние.

– День добрый, Иван Дмитрич, – подполковник Тимофеев поздоровался с Путилиным крепким пожатием руки.

Приставу было немногим за сорок, бритое лицо, серые с белесыми прожилками глаза, словно выгорели на солнце, прямой нос и постоянно нахмуренные брови, между которыми образовалась глубокая морщина.

– Рассказывайте, Василий Евсеевич, что тут у вас стряслось?

– Час тому, начал по—военному подполковник, не отвыкший от точности и краткости докладов, – к купчихе Устинье Быковой явился прилично одетый молодой человек и вручил послание, якобы от ее знакомого, когда она распечатала письмо, то господин нанес несколько ударом железной трубой по голове, – он указал рукой на стол, где, в самом деле, лежал кусок ржавой трубы в вершок диаметром и длиной в пол аршина, – дело не доведено до конца только потому, что Быкова подняла крик и, видимо, преступник испугался и убежал, споткнувшись о тумбочку внизу и скорее всего ударился ногой. Соседи видели убегавшего хромавшего человека в черном пальто.

– Быкова, как я понимаю жива?

– Совершенно верно, находится в спальне с доктором.

– Она что—нибудь рассказала?

– Нет, я толком ее не расспрашивал, ждал вас, чтобы ей не повторяться.

– Тогда, если позволит доктор, хотелось бы поговорить с госпожой Быковой.

Пристав кивнул полицейскому, присутствующему в комнате, и тот вышел, чтобы поинтересоваться, в состоянии ли хозяйка принять господ из сыскной полиции.

Через минуту полицейский вернулся.

– У госпожи Быковой болит голова, но она готова рассказать все, что знает.

– Я думаю, стоит воспользоваться этой оказией, вы со мной, Василий Евсеевич?

Сквозь щели между штор в спальню проникал тусклый свет, в столице зимой рано наступают сумерки, сколько свечей горели на столике у изголовья кровати. Устинья лежала укрытая до подбородка легким цветным покрывалом, голова аккуратно забинтована, лицо в колеблющемся свете свечи казалось бледным и безжизненным, словно гипсовая маска.

– Разрешите? – заглянул в дверь Путилин, обращаясь к Быковой.

– Да, да, – слабым голосом произнёсла Устинья, судя по осунувшемуся виду ей можно было дать лет под шестьдесят, хотя только недавно она отпраздновала сорокалетие, – прошу вас, заходите.

– Не отнимайте много времени у госпожи Быковой, – предупредил тихим шепотом доктор, собирая в саквояж инструменты, – она очень слаба после перенесенного.

– Нет, – голос у потерпевшей слегка окреп, – я готова ответить на любые вопросы, лишь бы вы, господа, нашли злодея, покусившегося на мою жизнь.

Путилин взял стул и поставил ближе к изголовью.

– Вы в состоянии рассказать все, что произошло.

– Готова, – и высвободив руку из—под покрывала, потрогала повязку на голове, – спрашивайте.

– Как все произошло?

– В дверь позвонил молодой человек, высокого роста, красивый, мне показалось, он был чем—то смущен…

– Пришел же не с благими намерениями, – пробурчал пристав, но под укоризненным взглядом Путилина умолк.

– Прошу вас, продолжайте.

– Сказал, что с оказией принес мне письмо от сестры.

– От сестры?

– Да, я еще удивилась, ведь она отправляет письма почтою, и никогда, таким образом, не передавала.

– Далее.

– Я пригласила молодого человека войти и предложила чаю, он отказался, ссылаясь на нехватку времени, но предложил передать мой ответ и готовь подождать, пока я буду писать. Я повернулась к нему спиной и здесь почувствовала боль в затылке, потом еще удар, я громко закричала, что было, потом я не помню.

– Скажите, а вы живете одна?

– Нет, у меня есть служанка.

– А почему вы открыли дверь, а не она? И почему ее не было в доме?

– Сегодня я ее отпустила и осталась одна, поэтому открыла сама.

– Она давно вас спрашивала об этом дне?

– Да я уж не помню.

– Кто еще проживает в доме?

– Только я и моя служанка.

– Давно у вас служанка?

– Груша? Месяца с три будет.

– Вы ею довольны.

– О да, исполнительна, за чистотой я так не слежу, как она.

– Паспорт у нее имеется?

– Да, вон в той шкатулке, – указала рукой на изящный столик, стоящий под зеркалом.

– А прежняя ваша?

– Уехала себе в деревню.

– Скажите, какие—нибудь деньги вы храните в доме?

– В той же шкатулке, тысяч пять—шесть всегда лежат.

– А кольца, броши или другие золотые вещи?

– В шкатулке, что рядом с той, – она снова указала на столик, – которая поменьше, уточнила она.

– И на большую сумму?

– Не считала, но, пожалуй, тысяч на десять.

– Понятно, а где письмо?

– Мы его не смогли найти, – раздался голос пристава, – видимо, его успел забрать преступник.

– Конверт был подписан?

– Нет, я подумала, что сестра не стала этого делать.

– В само письмо вы прочли?

– Не успела заглянуть.

– Кто мог знать, что вы сегодня отпустили служанку?

– Никто, нет, постойте, вчера ко мне приходил племянник, сын мой сестры, он мог слышать. – Устинья удивленным взглядом посмотрела в глаза Путилина, – нет, нет, вы что, это очень воспитанный юноша, студент юридических курсов Университета. Нет, нет, я запрещаю вам думать о нем плохо.

– Не буду, – Иван Дмитриевич поднял к верху руки. – Но я обязан прояснить все обстоятельства дела, чтобы найти злоумышленника.

– Ищите, – буркнула Устинья. только мой Саша здесь не при чем.

– Скажите, у вас, наверное, есть доход?

– Есть, – все тем же тоном ответила хозяйка, – у меня торговля в Самарской губернии.

– Приносит большой доход?

– Достаточный, чтобы безбедно жить.

– Скажите. А кто наследует его при, – Иван Дмитриевич упорно буравил взглядом посеревшее лицо купчихи, – вашей…

– Так и говорите, кончине, – закончила за него Быкова. – Кто—кто племянник.

– Значит, он, может быть, заинтересован.

– Нет, я ни в чем ему не отказываю, так что забудьте о нем.

– Кто еще упомянут в духовном завещании?

– Сестра, но я ей отказываю незначительную сумму.

– И какую, позвольте полюбопытствовать?

– Пятьдесят тысяч.

Иван Дмитриевич в удивлении приподнял правую бровь.

– Сестра замужем?

– Нет, пятнадцать лет, как вдова, Саша рано лишился отеческого внимания.

Ваша сестра где, извините, проживает?

– Даша? Здесь же, в Петербурге.

– Она бывает у вас?

– Нет, мы в ссоре.

– Сам капитал сколько составляет?

– Семьсот тысяч, – и Устинья посмотрела на щель между шторами.

– Молодого человека вы способны опознать, если мы вам предъявим его?

– Конечно, – оживилась Быкова, даже потухшие глаза загорелись, – опознаю непременно, я его запомнила на всю жизнь.

– Голубые глаза и тоненькая полоска усов, словно начали только—только пробиваться и обретать цвет, тонкий прямой нос.

– Лицо круглое, худощавое?

– Скорее немного худое.

– Вы сказали высокий?

– Да, для меня все, кто выше меня, высокие.

– Он, кроме сестры, никого не упоминал или имя, какое называл?

– Увы, нет, он так невнятно представился, что я боюсь, не вспомню.

– Хотя бы попытайтесь.

– Нет, – покачала головой Быкова.

– Хорошо, тогда простите нас за вторжение, – поднялся со стула Иван Дмитриевич, подошел к столику, – вы позволите паспорт вашей служанки взять на время?

– Если надо.

– Сами понимаете, служба, – он развел руками, – и разрешите откланяться.

– Что вы об этом всем скажете? – поинтересовался пристав, когда начали спускаться по лестнице.

– Как говорится, ищите кому выгодно злодеяние, – Иван Дмитриевич о чем—то размышлял.

– Племянник?

– Не исключаю такой возможности и за более мелкие суммы люди отправляли родственников к праотцам.

– Значит, могу ехать за Сашей, как она его называет?

– Я бы не спешил, сперва стоит собрать о нем, хотя бы какие—то, сведения, какую жизнь ведет, не имеет ли долгов, кто ходит в его приятелях, а уж потом делать выводы и еще бы поинтересовался. Нет ли у него в знакомцах похожего на нападавшего человека.

– Да, Иван Дмитрич, а я все по—военному, команда «вперед» и на врага, а здесь в статской жизни все гораздо серьезней.

– Вот и сестрицей тоже не грех заняться, живет где, как и на какие средства. Это и есть следствие, Василий Евсеевич.

– Все—таки в армии проще.

– Тогда давайте, я поручу проверку племянника моим агентам, не обессудьте, но они все—таки имеют в этих делах хороший навык и никто ничего не заподозрит, в особенности тетушка.

– Ваше право, чем я могу помочь?

– Пусть ваши полицейские пройдут по улице и пораспрашивают о бегущем молодом человеке, может быть, он с дуру, здесь извозчика нанял?

– Я сообщу вам, если что узнаю.

Путилин приложил руку к шапке и вышел вон из дома.

Путилин вышел на Владимирский и пешком идти расхотелось, начала побаливать старая рана, полученная лет пятнадцать тому при задержании одного вора, который залез в дом и наткнулся на хозяина, с испугу пустил нож в дело. Пришлось долго его выслеживать прежде, чем заманить в ловушку. А там нерасторопность Ивана Путилина, тогда об отчестве и чине статского советника, и мечтать не приходилось, стоила ему распоротого бедра. Зажило быстро, но вот сейчас иной раз дает знать, когда меняется погода.

– Миша, давай извозчика.

Через некоторое время Иван Дмитриевич сидел в своем кресле на Большой Морской, но постоянно забывал, что в кабинете стоят напольные часы, подаренные одним купцом за быстро раскрытое дело о поджоге, когда купец мог лишиться всего капитала и пойти по миру.

Перед Путилиным сидели чиновники по поручениям – штабс—капитан Орлов и надворный советник Соловьёв, у окна стоял помощник Жуков.

– Итак, господа, мы имеем умышление на убийство, бедная женщина не растерялась и подняла со страху или боли крик, он—то и привлек внимание соседей и проходивших в эту минуту по улице. Мы имеем описание преступника, но госпожа Быкова, невзирая на нанесенные ей удары, описывает его, как молодого человека приятной наружности, высокого, стройного, с едва появившимися усами на лице. Госпожа Быкова из купеческого сословия, имеет немалый капитал. Что вы думаете об этом?

– Корыстное никто не отменял, – рука Орлова лежала на столе, и пальцы отстукивали в такт крутившуюся в голове мелодию, – кто наследует?

– Большую часть состояния она отписала племяннику Александру, которого, вам, – он обратился к Орлову, – предстоит проверить.

Штабс—капитан только кивнул головой, не в первый раз предстоит убедиться, мог ли наследник посредством друзей или приятелей друзей покуситься на жизнь тетушки.

– Тебе, Миша, – Иван Дмитриевич протянул помощнику паспорт, – необходимо выяснить все о девице, которая прислуживает купчихе, заодно и о прежней ее служанке, которая якобы уехала из столицы. Вот это «якобы» и проверь. Вам, Иван Иванович, – начальник сыскной полиции обратился к надворному советнику Соловьёву, – выяснить все о сестре госпожи Быковой, тоже упомянутой в духовном завещании.

Когда агенты ушли выполнять порученные задания, Иван Дмитриевич нахмурился и откинулся в кресле, постукивая костяшками пальцев по столу, как недавно делал штабс—капитан.

Слишком просто получается, если замешан в деле племянник, тем более он у тетушки бывает часто и, как говорит Быкова, ни в чем не знает отказа. Чужая душа не то, что потемки, а холодный без капельки света подвал, в который нет доступа. Пообещал приятелю долю малую и тот готов был тетушку трубой ржавой, но все равно не сходится, ведь племянник, все—таки будущий юрист, не мог допустить такой непростительной оплошности, если не особые обстоятельства. Может быть, он и не при чем? Это только досужие домыслы, не более? Вот сестрица, та, может быть, вдова, молодой ухажер, которого надо удерживать деньгами и подарками, тоже домыслы, но рассмотреть всякие варианты стоит. Даже прислугу нельзя оставлять в стороне, пять тысяч деньги немалые, иной за всю жизнь столько не имеет, а еще и украшения, не всяк устоит перед соблазном или тот, которому о богатстве, лежащем открыто, рассказали. И еще, кто—то должен знать, что именно сегодня служанки не будет, а останется хозяйка в одиночестве, опять нити сходятся на Саше, ведь он знал. Любопытно, но об этом от сына могла узнать и мать? Нет, все—таки не сходится. Надо подождать, чем обрадуют агенты, а уж потом двигаться дальше.

Год только начался, дело Левовского не доведено до конца, тоже тянет грузом вниз, а здесь новое, Слава Богу, что обошлось без смертоубийства.

Следующим утром первым явился с докладом штабс—капитан Орлов, как всегда с непроницаемым лицом, по которому невозможно было угадать – узнал ли он много или задание провалено. Иван Дмитриевич определял, что Василий Михайлович с хорошими вестями по едва заметной примете – у штабс—капитана почему—то слегка краснело правое ухо. Путилин долго ломал над этой особенностью сыскного агента голову, но так и не пришел ни к одному разумному объяснению.

После приветствия Орлов не стал присаживаться, а стоя начал рассказывать, что ему удалось узнать.

– Александр Петрович Ельский, православный, из дворян, студент юридических курсов Университета, где имеет репутацию серьезного, вдумчивого молодого человека, которому пророчат большое будущее на поприще юриспруденции, двадцати двух лет, уроженец Санкт—Петербурга, – Путилин терпеливо ждал. когда Василий Михайлович перейдет к более насущным вопросам, но штабс—капитан продолжал обстоятельно и подробно, – до смети отца Петра Григорьевича, последовавшего от апоплексического удара, проживал в Берлине. Затем вернулись в столицу, с тех пор здесь и проживает вместе с матерью на Итальянской улице в доме Овсянникова. Друзей не так уж много, никого похожего на нападавшего, я не заметил, приятелей же друзей пока проверить не успел. Господин Ельский играет в карты, но сколько проигрывает или остается в плюсе мне узнать не удалось, у них что—то вроде закрытого клуба, в который посторонним вход воспрещен, а я просто не успел стать своим, – первый раз за время доклада штабс—капитан позволил себе улыбнуться, – но судя по тому, что молодой человек одевается в дорогих магазинах, где ему открыты кредиты, можно было, предположить, что его дела обстоять блестяще и бездетная тетушка балует его, как родного сына, но в этих—то магазинах, господин Ельский имеет долги, а значит, и в карточных играх обстоят дела не столь блестяще.

– Вы думаете, у Ельского большие долги? – Поинтересовался Иван Дмитриевич.

– Я пока не уверен, но выгода от кончины тетушки прямая, он – наследник немалого состояния.

– Это так, но зачем присылать человека с якобы с письмом от сестры, тем более, что сестра могла приехать сама, ведь живет не так далеко?

– Это и показалось мне любопытным, вы же говорили, что сестры в ссоре, вот этим обстоятельством и воспользовался нападавший.

– Или человек не знал, что сестры живут в одном городе и не общаются друг с другом или предполагал, что Дарья Ельская проживает в другом городе.

– Возможно.

– Тогда, Василий Михайлович, как вы думаете, Александр Ельский не мог, чтобы отвести от себя подозрения, наоборот их на себя навлечь, ведь он юрист и должен понимать некоторые тонкости дела.

– Не исключено, ведь пока неизвестно ничего, как я понимаю, – штабс—капитан провел рукою по подбородку, – от Ивана Ивановича.

– Да, еще нет сведений и от Жукова.

– Вы думаете, любезный Василий Михайлович, я не исключаю ни кого из списка подозреваемых, дело вроде бы простое, но в нем множество неясностей. Вы же сами на часть из них указали.

Орлов только кивнул головой.

– Продолжу изыскания в указанном мне направлении.

– Жду вас с новыми сведениями..

Надворный советник Соловьёв не замедлил себя ждать, по его лицу с приятной мягкой улыбкой и блестящим глазам всегда можно прочесть чувства, которыми он владеет в данную минуту, хотя иной раз сосредоточенное лицо не давали ни единого шанса узнать, чем обогатит следствие Иван Иванович.

– Здравия, Иван Дмитрич, – кивнул он и, не ожидая приглашения, присел на стул.

– Сегодня у меня не так уж много накопилось нового, но кое—что есть, – всегда это «есть» давало обширный повод для дальнейшего размышления.

– Слушаю.

Соловьёв достал из кармана лист бумаги, развернул, он всегда записывал нужные сведения, хотя потерей памяти не страдал. Всегда мог припомнить подробности дела годичной давности.

– Дарья Ивановна Ельская, в девичестве Быкова, тридцати девяти лет.

– Тридцати девяти?

– Да, они с сестрой погодки.

Продолжайте.

– В шестнадцать лет сбежала из дому с капитаном, квартировавшей по соседству кавалерийской части, за что отцом Иваном Быковым лишена наследства, поэтому весь его капитал был отписан Устинье. Капитан Ельский обвенчался с Дарьей и вышел в тот же год в отставку. Они уехали в Берлин, где через год у них родился сын, которого назвали Александром, после смерти мужа, последовавшего через семь лет, вернулась в Россию, где к тому времени умер отец. Устинья взяла дело в свои руки и преумножила отцовское наследство на треть.

– Любопытно, хваткая особа.

– Да, вид бывает очень обманчив.

– Я слушаю.

– Капитала господина Ельского хватило ненадолго, но госпожа Быкова, повинуясь воле отца, до сих пор не встречалась с сестрой, обмениваются изредка письмами, хотя живут: одна – на Стремянной, вторая – на Итальянской.

– Четверть часа прогулочным шагом.

– Совершенно верно, у Устиньи судьба не сложилась, после того, как ее жених перед самой свадьбой уехал с молодой актрисой, она ни с кем более не пыталась более создать семью, хотя вокруг нее вертелось множество личностей. В племяннике души не чает и видит только его наследником. Это то, что касается госпожи купчихи, а вот, что касаемо Дарьи Ельской. После приезда из Берлина с год жила затворницей, никого не принимала, даже письма отсылала сестре, не читая, но потом множество связей, почти каждый год. Теперь содержит молодого любовника, который ей стоит дорого, поэтому постоянно нуждается в деньгах и, как вы говорили, те пятьдесят тысяч наследства были бы для нее отнюдь не лишними.

– Вы полагаете, что она может быть причастна к делу покушения.

– Может, судя по тому, что не видела сестры больше двадцати лет, то могли родственные связи ослабнуть и здесь не до жалости.

– Мотив, конечно, серьезный.

– Я полагаю, что мне стоит проверить Веревкина, это нынешняя привязанность госпожи Ельской, причастности на предмет покушения либо его самого, либо кого из его знакомых.

– Займитесь, Иван Иванович, это очень важно, тем более что, – и Путилин рассказал надворному советнику, что удалось узнать штабс—капитану.

Жуков явился последним, лицо выражало такое страдальческое выражение, что в пору было пожалеть сыскного агента, но Иван Дмитриевич имел специальное намерение посылать Мишу в Адресную Экспедицию, где помощник имел не совсем хорошие отношения с чиновниками и поэтому с большой неохотой ее посещал.

– Не томи, Михал Силантьич, рассказывай.

– Прислугу зовут Аграфена Иванова, приехала из Шлиссельбургского уезда три года тому, – Жуков протянул список Путилину, – это, где она проживала и в каких домах была прислугою.

– Молодец, я надеюсь, ты уже посетил их?

– Нет, – Миша покраснел, словно девица на выданье, – не успел.

– Миша, Миша, – покачал головой Иван Дмитриевич, – мог бы и успеть, ноги молодые, не в пример моим.

– Что еще узнал?

– В столице у нее нет родных, но сожительствует с неким Семеном Пожарским, тоже из Шлиссельбургского уезда, вот он личность подозрительная, паспорта не имеет и на какие деньги живет здесь, не известно.

– Ты его видел?

– К сожалению, прождал до поздней ночи, но так и не явился он на квартиру, где проживает.

– Что Аграфена в одиночестве прибывала?

– Когда я пришел, то да. Убирала, мыла, готовила ему, стирала.

– Миша, наверное, ты понял, что требуется от тебя?

– Конечно, поговорить с бывшими хозяевами Аграфены и узнать, чем вчера занимался Пожарский и кто он таков.

– Более тебя не смею задерживать.

Каждый из упомянутых имел желание смерти госпожи Быковой: племянник – наследство, его мать тоже не чужда корыстного мотива, вот добавился и Пожарский, которому Иванова могла рассказать о деньгах, что лежат почти на виду у купчихи. Соблазн велик, притом он знал, что Аграфены не будет и мог рассчитывать на быстрое дело, один удар по голове и никаких свидетелей, тишь да гладь, но удар не получился таким. каким хотелось бы. Крики испугали молодого человека, и он спешно ретировался, не доведя плана до конца. Вполне может быть, рассуждал Иван Дмитриевич, смотрел на часы, но не видел, сколько времени, ускользало мимо и все казалось, что упускает что—то важное, едва уловимое.

Все из головы не выходил студент, к тому же будущее светило юриспруденции. Он знаком со многими работами, делами старых времен, и мог запросто почерпнуть оттуда. Остаться под подозрением, но в то же время его отвести от себя и, при этом, не слишком подставляя под удар свою мать.

Пожарский. Пожарский, где мог слышать такую фамилию, теперь мысли перескочили на Аграфениного суженного, если таковым его можно считать, тоже слишком уж все гладко, хоть арестуй всех, но, увы, подозрения, невозможно присовокупить к делу, нужны твердые доказательства. Конечно, можно предъявить этого Пожарского купчихе, пусть посмотрит, если он подходит под описание, ежели нет, так и суда нет. Хотя постой, не спеши, Иван Дмитрич, оборвал свои рассуждения Путилин, приятелей Пожарского тоже отметать нельзя. Круг подозреваемых оставался прежним, не мог чужой человек знать о сестре, письмах и главное о том, что прислуги не будет в этот час дома, и если не наследство, то те деньги и драгоценности, что лежали на видном месте. Всего трое, который из них?

Миша был зол на себя, что потратил вчера время на ожидание Пожарского, хотелось самому взглянуть на него. Уж не тот это красавец, о котором с таким теплом вспоминала купчиха, чуть ли не закатывая глаза, не думая о том, что добрый молодец с ангельской внешностью мог запросто лишить ее, как казалось Жукову по молодости лет, дуру старую, жизни. Нет, она чуть ли не дифирамбы поет. Господи, как поймешь женщин—то, если так себя вести готовы.

Миша побывал в первой по списку семье, где начинала работать Аграфена, приехав из деревни. Жукова проводили в гостиную, где дама с высокой прической посмотрела на него, словно на пустое место.

– Не помню такой, – произнёсла она сухим писклявым голосом, не вязавшимся с обликом, не хватало, чтобы я помнила каждую прислуживающую мне… Записей? Да, упаси Боже, у меня хватает своих забот… – и продолжила пить чай, показывая тем самым, что высокая аудиенция окончена.

Помощник начальника сыскной полиции хотел на прощанье сказать нечто неприятное, но не осмелился. Эта чопорная дама сразу же помчится к градоначальнику с жалобой на все отделение, поэтому он уже у дверей спросил у молоденькой девушки в белоснежном фартуке:

– Она всегда такая?

Девушка обернулась, словно боялась, что ее могут услышать, поэтому только кивнула головой и мило улыбнулась.

Зато дворник оказался более разговорчивым:

– Аграфена? – Поначалу посмотрел он недоуменно на Мишу, – Аграфена Иванова, говорите? Нет, не помню… Груша? Так бы сразу и сказали, а как же помню, красивая девица, кровь с молоком, так и хотелось ее пощупать, – он подмигнул Жукову, – вся ладная, аппетитная. Месяца три помучилась у барыни со второго этажа, – этот тоже не стал называть фамилии, видно, побаивались ее не в шутку, – у нее, – он кивнул через плечо, – никто долго не задерживается. Грушка та и на что спокойная, да и та не выдержала придирок, хотя сказывали, что барыня заметила, как ее в темном углу молодой барин намеревался поцеловать, а может Грушка сама ушла, ведь после нее троих на двор выставили и всех с брюхом. постарался барин, хотя слухи пустили, что они на стороне сами нагуляли. А как тут нагуляешь, ежели из квартиры не выпускали. Святым духом, что ли? Не, больше я ее не видел… Запомнил? Так красивую деваху грех не запомнить.

У второй хозяйки Аграфена Иванова пробыла в служанках два года, пока та не уехала за границу, резонно решив, что там найдет себе иностранку в услужение и нечего будет с собой свою таскать. Она возвратилась домой на месяц, чтобы уладить какие—то семейные дела, еще день—два и не поговорил бы с ней Жуков.

– Помню, Грушу, помню, – хозяйка и не стремилась показать, что забыла свою прежнюю прислугу, – в служанках я ценю опрятность и аккуратность, а она и была из таких. Мне жаль с ней расставаться, но довелось, мой муж настоял, что за границей мы должны начать новую жизнь, понимаете, новый дом, новая обстановка и новые слуги. У Груши со старого места была нелестная рекомендация, но мне девушка понравилась и поэтому я не стала ей отказывать от места, тем более, что другая на ее месте обязательно бы сказала, что рекомендации не имеет, а не дала бы ту, которую имела.

– Выходные дни вы ей давали?

– Два раза в месяц, – она произнёсла, как будто вручила награду.

– Скажите, а вы не запрещаете, чтобы к вашей прислуге приходили гости?

– Нет, я не была против, но чтобы прислуга тоже знала свое место, нельзя распускать, поэтому несколько раз в месяц разрешалось.

– Вы видели, кто к ней приходил?

– Только один—два раза молодой человек.

– Высокий худой с красивым лицом?

– Да, мне он напомнил древнего римлянина. я поинтересовалась у Груши, кто это. Она ответила, что жених.

– Часто он бывал?

– Михаил Силантьевич, я уже вам сказала, что запрещала часто бывать у нас посторонним, а видела его, об этом уже говорила, раз или два.

– Письма Груша получала?

– Извините, но за перепиской своей прислуги я не слежу.

– Не помните, как звали молодого человека? – Хозяйка поморщилась, – может быть, Груша хотя бы раз произнёсла его имя?

– Не помню, постойте, кажется, Семен.

Оказывалось, что Аграфена из трех лет, проведенных в столице, согласно справки, из Адресной Экспедиции, полгода неизвестно на что жила, но паспорт выправлен правильно и открепительные талоны находились на месте

Любопытно, мелькнуло у Миши, весьма любопытно.

Жуков все—таки решил дождаться Пожарского, хотелось самому задержать преступника и хотелось, чтобы непременно им оказался Семен, чтобы сгладить вчерашнюю оплошность.

Надворный советник был крайне удивлен, когда из дома выпорхнула Дарья Ельская под руку с кавалером. Ее лицо светилось от счастья, и она не сводила восторженных глаз с высокого худощавого молодого человека с усами на лице и в черном пальто. У Ивана Ивановича даже екнуло сердце в предчувствии развязки расследуемого дела.

Но сразу же пришла другая мысль, что вот так в открытую, не таясь, разъезжать по городу, это надо быть либо полным идиотом, либо непричастным к покушению. Выходило второе, но сведения необходимо собрать, чтобы потом не возвращаться к этим персонажам разыгравшейся трагедии.

Штабс—капитан умудрился разговорить одного из приятелей Александра Ельского, ведь подозрение должно либо быть подкреплено доказательствами, либо отметено в сторону, как несостоятельное.

– Что Сашка? Азартен до крайности, может от этого и успехи его, надо делать любую работу, чтобы в пример ставили, иначе не может. Если в обучении, так в первых рядах, если доклад, так чтоб все языками цокали. А вот в другом, – приятель замолчал, то ли с мыслями собирался, то ли не хотел говорить, но понизил голос и почти в самое ухо прошептал, – в карты, так либо пан, либо пропал. Все, что есть в карманах в банк или сорвет, или без гроша. – Засмеялся, – тетка у него ужас, как до него неравнодушная, за сына почитает, его деньгами и потчует. Долги? А у кого их нет? Способен ли он на поступок? Наверное, даже уверен, что ради цели он на многое пойдет. Убийство? Кто его знает? Может и пойдет, вот намедни, проиграл, – и он назвал сумму на ухо штабс—капитану, – так на следующий день все до полушки отдал, ибо считает честь превыше «бумажного хлама», как он отзывается о деньгах.

Вечером агенты явились почти в одно и то же время на доклады Ивану Дмитриевичу, вроде бы не сговаривались, но так получилось. Первого начали слушать самого младшего – Жукова.

– Про Аграфену Иванову плохого ничего бывшие хозяева не сказали, только аккуратна, следит за чистотой, работает на совесть, – Миша припомнил первую даму и улыбнулся от того, что живут же такие барыни на свете, – но самое любопытное, что к ней давно захаживает некто Семен Пожарский, уроженец тех же мест, откуда и Аграфена. Я дождался этого молодого человека, и его портрет подходит под описание госпожи Быковой. Все сходится, он знал, где лежат деньги, видимо, от невесты, которой считается Иванова, знал, что в доме купчиха будет одна. Я думаю, можно его арестовывать и предъявлять для опознания.

– Хорошая новость, – кивнул головой Путилин.

– Я бы так не торопился, – подал голос Соловьёв, – сегодня мне довелось увидеть новое увлечение Дарьи Ельской, по сходству описанного купчихой портрета он очень походит на злоумышленника, поэтому стоит и его взять в расчет, хотя я сегодня наблюдал вполне идеалистические сцены между госпожой Ельской и молодым человеком, там нет ни намека на встревоженность.

– Вы выяснили, кто этот ловелас?

– Серафим Веревкин, двадцати шести лет, мещанин из Выборга, нигде не служит, живет на счет госпожи Ельской.

– Его мы тоже предъявим госпоже Быковой, этим займусь сам.

– Где проживает Веревкин?

– В квартире Ельской.

– Хорошо, что у вас, Василий Михайлович?

– Александр Ельский, по словам приятеля, азартен, много времени проводит за карточным столом, иногда проигрывает значительные суммы, но сразу же возвращает. Имеет долги в магазинах, где покупает платье, но там зная, что он всегда расплачивается с процентами, открыли неограниченные кредиты. По словам того же приятеля, способен в крайнем случае и на жестокость, это я к тому, что Ельский может быть организатором неудавшегося покушения.

– Да, господа, я посмотрю у нас в деле одни заинтересованные в смерти госпожи Быковой личности.

– Такова участь одиноких богатых людей.

– Вы правы, Иван Иванович, сегодня поздно и не хотелось бы подозрениями лишний раз тревожить людей. Завтра, Миша, с ранего утра берешь двух агентов и привозишь сюда Пожарского, я же навещу сестру нашей несчастной жертвы, с Александром Ельским разберемся позже. Вам, Василий Михайлович, снова предстоит заняться студентом на предмет, нет ли в его окружении похожих на преступника молодых людей.

– Выясню.

Часу в девятом утра Иван Дмитриевич стоял у дверей дома госпожи Быковой крутил ручку, а где—то в глубине звенел звоночек.

Дверь отворилась и выглянула красивая стройная девушка с русыми волосами и улыбкой на губах, на щеках виднелись ямочки, словно у младенца.

– Доброе утро, – произнёсла она, – Устинья Ивановна сегодня не принимает.

– Груша?

– Да? – удивленно произнёсла девушка.

– Будь любезна, передай госпоже Быковой, что ее хочет видеть Иван Дмитриевич Путилин, вчера днем беседовавший с ней о досадном происшествии, приключившемся с ней вчера.

– Подождите в приемной, – поворковала она, пригласив Путилина в дом. Через несколько минут она появилась вновь, – Устинья Иванова просила подождать ее в гостиной.

Сама хозяйка спустилась со второго этажа в черном платье и повязанным на голову платком, скрывавшим повязку, наложенную доктором.

– Иван Дмитрич, – Быкова выглядела гораздо лучше, чем вчера, но предательская бледность выдавала, что только сейчас она начала оправляться от трагического происшествия, – вы нашли преступника?

– К великому сожалению, нет, но я имею к вам большую просьбу, уж не откажите мне в любезности.

– Пожалуйста.

– Через три четверти часа я остановлюсь в коляске перед вашими окнами, так не сочтите за труд и внимательно посмотрите на молодого человека сидящего рядом со мною. Не опознаете ли вы его?

– С удовольствием, – произнёсла госпожа Быкова.

Веревкин оказался трусливым человеком, при визите начальника сыскной полиции так испугался, что казалось, проглотил язык, побледнел, едва не лишился чувств, как красна девица, поэтому Ивану Дмитриевичу не составило труда увести господина Веревкина на улицу и ровно в указанное время остановиться у дома купчихи. Молодой человек не выразил никакого беспокойства при приближении к дому и даже на него не взглянул, испуган был только визитом полиции.

Устинья Ивановна в Веревкине не признала нападавшего, но все—таки Путилин поручил Соловьёву проверить знакомых Веревкина, но таковых не оказалось, поэтому эту ниточку пришлось отложить в сторону, как несостоятельную.

Мише повезло, его подопечный Пожарский после трактирных посиделок, которые закончились далеко за полночь у какого—то незнакомца, отсыпался дома, а так как нигде не служил и не работал, спешить было некуда, был поднят с постели. Болевшая голова не давала времени сосредоточиться, он послушно оделся и только в экипаже спросил?

– В чем собственно дело и с кем имею случай быть представленным?

Видимо, господин Пожарский был либо из мелкопоместных, те хоть и не имеют за душой порой средств к существованию, но кичатся кровью и воспитанием, вот поэтому на службу не идут, считая ниже своего достоинства тянуть лямку государевой службы, либо воспитывался образованными родителями. такие пытались вырваться из своего круга, но не всем удавалось.

– Пожалуйста, – сказал Миша. – Я – помощник начальника сыскной полиции Жуков.

– Даже так? И чем собственно я смог привлечь к своей персоне столь представительный департамент? Вроде бы с политикой не дружу и противу Государя не бунтую?

– Господин Пожарский, вы собственно перепутали нас, политическими делами занимается жандармское управление, а мы исключительно уголовным делопроизводством.

– Уголовным? – Красивое лицо Семена скривилось в улыбке и маленькие усики, словно приклеенные поплыли за губами. – Этого мне не хватало, неужели я вчера казну ограбил? – Он потрогал лоб, на котором, несмотря на мороз, выступили капельки пота, – ничего не помню, даже то, как добрался до постели.

– Нет, господин Пожарский, спешу вас успокоить, мы только проверяем в следствии одно обстоятельство, в которое вы, наверное, по какой—то случайности оказались замешаны.

– Если так, то, господин Жуков, если не ошибаюсь, давайте покончим с этим вопросом побыстрее, извините, но голова слишком сегодня тяжела.

– Обещаю, если вы не замешаны в трагическую историю, то уже через час будете лечить голову, – Миша говорил неправду. Он был уверен, что Семен – это тот молодой красивый преступник, который с трубой в руке посетил госпожу Быкову.

У Путилина после того, как он отпустил на все четыре стороны ловеласа Веревкина. Настроение отнюдь не испортилось, а наоборот, стало гораздо лучше, ведь одна ниточка оборвана, значит, осталось меньше их, а это говорит о том, что на один шаг к преступнику стали ближе,

Иван Дмитриевич вернулся позднее, чем хотел, Миша томился в ожидании, разговаривая с дежурным чиновником, при появлении начальника вскочил, не иначе в ногах пружины спрятаны, мелькнуло у Путилина.

– Иван Дмитрич, я Пожарского в камеры определил, пусть пока потомится.

– Давай его ко мне, хотя… – Путилин остановился. – Пожалуй, ко мне, а сам приготовь экипаж.

– На Стремянную?

– Каков ты догадлив? – Сыронизировал начальник сыскной полиции.

Приведенный господин представлял точное описание госпожи Быковой, то же худощавое лицо, усики, редкими волосинками топорщились над верхней губой, черное пальто, хотя большинство в столице ходит именно в черных.

– Доброе утро, – Путилин стоял у окна, не хотелось выглядеть в кресле чиновником, не вылезающим из—за кипы бумаг, – господин Пожарский!

– Здравствуйте, – Семен кивнул рукой на Жукова, – как я понимаю вы начальник этого господина?

– Совершенно верно.

– Чем я обязан раннему посещению сего, – видимо, хотел добавить «богоугодного заведения», но сдержался и произнёс, – департамента.

– У меня по ходу следствия возникли несколько вопросов, которые должны прояснить ситуацию.

– Я готов ответить на любые, даже самые неприятные, лишь бы оказаться дома.

– Значит, у нас обоих такое желание.

– Тогда я слушаю.

– Вы знакомы с Аграфеной Ивановой?

– Грушей? Конечно, она моя невеста.

– Давно?

– Это имеет отношение к расследуемому вами делу?

– Непосредственное.

– Четыре года.

– Где вы впервые ее встретили?

– В Шлиссельбурге, мы оба из тех мест.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– С ней что—то случилось? – резко спросил Пожарский и в голосе послышались нотки обеспокоенности.

– Спешу вас заверить, что она в здравии и хорошем настроении, итак вы не ответили?

– Вчера днем.

– И где?

– Ваши вопросы не выходят за рамки дозволенности?

– Отнюдь, поверьте, это не праздное любопытство.

– Хорошо, как я понимаю, все сказанное в этих стенах не покидает их?

– Вы правильно уловили, я не выношу подробности частной жизни на суд обывателей, если нет нарушения закона.

– Да, и какое нарушение, если встречаются два молодых влюбленных человека?

– Никакого, – просто ответил Путилин, абсолютно, вы не ответили на мой вопрос.

– У меня на квартире, – после некоторой паузы сказал Пожарский.

– Прошу прощения, за мою назойливость, но когда вы расстались?

– После полудня, думаю, а может и ближе к вечеру, – взгляд Пожарского затуманился воспоминанием.

– Потом чем вы занимались?

– Я должен был встретиться на Невском с одним человеком, но он не пришел, я только зря прождал его целый час.

– Где вы условились с ним встретиться?

– На углу Невского и Литейного, а точнее у Палкина, в трактире.

Иван Дмитриевич переглянулся с Жуковым, как раз в минуту преступления Пожарский был в двух шагах от Стремянной, мог на четверть часа покинуть трактир и незамеченным вернуться, а значит, официанты, подтвердят, что молодой человек никуда не выходил. Любопытная получается картина.

– Вы можете назвать имя господина, назначившего вам рандеву?

– Петр, а вот фамилию запамятовал, – Семен провел рукой по нахмуренному лбу, вспоминая, – не помню.

– По какому делу?

– Извините, – Пожарский запнулся, он даже не удосужился быть представленным господину, что так бесцеремонно вмешивается в его жизнь.

– Путилин, Иван Дмитрич.

– Простите, господин Путилин, но мое личное дело.

– Хорошо, значит, час прождали?

– Я уже сказал.

– Я слышал, вы не знаете, где в прислугах Аграфена?

– У какой—то купчихи, знаю, что на Стремянной.

– Вы там бывали?

– Нет, Груша мне запретила.

– Я попрошу вас проехать со мной в тот дом.

– Там что—то случилось? И я обещал Груше не появляться там.

– Сегодня особый день, она простит вас.

– Мне не хотелось бы нарушать данное Груше слово, – настойчиво повторил Семен.

– Господин Пожарский, от поездки зависит несколько жизней.

– Даже так, – после некоторого раздумья он обреченно произнёс, – если надо, то поехали.

Штабс—капитан решил на свой страх и риск поговорить с Александром Ельским, проверка друзей могла затянуться и, если среди них есть преступник, то будущий юрист не так глуп, чтобы встречаться с ним в открытую. Может быть, он дал неудачливому убийце денег и тот уехал на время, пока не утихнет шум вокруг покушения, из столицы, вполне допустимая возможность.

– Господин Ельский, – Орлов подошел к студенту, когда тот был один.

– Да, это я, – студент произнёс приятным баритоном, – извините, но мы не знакомы?

– Так точно.

– С кем имею честь разговаривать.

– Штабс—капитан Орлов, чиновник по поручениям начальника сыскной полиции.

– О! И в какое преступление я замешан? – Брови вскинулись вверх, и взгляд Ельского стал удивленно—насмешливым.

– Мы можем поговорить в более подходящей обстановке?

– Пожалуй.

Они прошли в пустующую аудитория.

– Я вас слушаю, господин чиновник по поручениям, – взгляд теперь превратился только в насмешливый.

– Вы знаете о печальном происшествии, – Орлов не стал скрывать, а наблюдал за лицом молодого человека, – случившемся с вашей тетей?

– Тетей? Что с ней? – обеспокоенность невозможно было так сыграть или Ельский обладал большой выдержкой и талантом прекрасного актера. – Не молчите, – Александр вскочил со скамьи.

– Успокойтесь, молодой человек, с ней все в порядке, небольшой ушиб головы.

– Вы что—то не договариваете, сыскная полиция не стала бы заниматься ушибами.

– Да, вы правы, – Орлов пожевал ус и продолжил, наблюдая за Ельским, – вчера на вашу тетю, госпожу Быкову, совершено покушение.

– Вы шутите? – Глаза стали большими, как блюдца.

– Такими вещами, к сожалению, у нас в сыскном отделении не шутят.

– Простите, но я вынужден покинуть вас.

– Господин Ельский, прошу несколько минут, с вашей тетей все в порядке, она не пострадала.

– Знаю я ваше не пострадала, что вам от меня нужно?

– Вы не можете подсказать мне, кому выгодна смерть госпожи Быковой?

Александр поднял удивленный взгляд на Орлова.

– В первую очередь мне, если вы это хотели узнать, я являюсь наследником всего состояния тети, поэтому, как вы выражаетесь: is fecit cui prodest. Вы знаете латынь или перевести.

– Сделал, кому выгодно.

– Именно, не там ищите, господин чиновник по поручениям, хотя не скрываю, что имею выгоду, но пока тетя жива, она более мне выгодна, а у нее золотой ум и за двадцать, тридцать лет жизни, дай Бог ей и больше, она способна преумножить капитал в два—три раза.

– Вы же, как юрист понимаете, что это только слова.

– Да, слова, думайте, как вам заблагорассудится, я понимаю, что сам у вас на подозрении, поэтому не хочу облегчать вашей жизни, ищите, я доказывать свою непричастность не намерен. Главное, что я сам знаю – я к этому непричастен.

– Хорошо, еще один вопрос.

– Слушаю, – уходящий Ельский остановился и повернул голову к Орлову.

– Скажите, из ваших друзей может быть, кто—то причастным к покушению?

– Каким образом?

– Чтобы вы получили наследство и стали сами распоряжаться им?

– Не думаю, здесь не вижу выгоды тому человеку.

– Может он слишком зависит от ваших, то есть от тетиных денег.

– Нет, таких нет.

– Тогда скажите, в вашем окружении есть человек с такой внешностью, – и Орлов словами Быковой описал преступника.

Ельский задумался, потом произнёс:

– Если только Иван Никоноров, он отдаленно напоминает описанного вами, но он никоим образом не зависит от меня, у него родители имеют большой капитал.

– И никто из ваших друзей не собирался покидать столицу? – Нет, прошу извинить, но мне надо ехать к тете.

Никоноров, в самом деле, напоминал преступника, но на щеке у него алел шрам, оставшийся от неудачного прыжка с забора. Более подходящих под описание в окружении молодого Ельского не было.

Штабс—капитан направился на доклад к Путилину.

Путилин немного опасался, как воспримет визит к хозяйке Аграфена, ведь он был не один, а с ее женихом, как он представился на большой Морской.

Но груша открыла на звонок дверь, ничем не выразила удивления, только глаза на миг расширились и она их опустила.

– Господин Путилин, извольте подождать, я доложу Устинье Ивановне о вашем приходе.

Через минуту она проводила Ивана Дмитриевича и Пожарского в гостиную, там, в кресле сидела в том же платье, что и утром госпожа Быкова, но сменила на голове только платок. Она скользнула по лицу Семена взглядом, ни на миг не задерживаясь, словно он ее не интересовал. Путилин был удивлен такой реакцией, но не показал виду.

– В коляске ехал с вами не тот господин, – произнёсла госпожа Быкова, – его я видела в первый раз. Может чаю, спохватилась она и крикнула, – Груша, принеси господам чаю.

– Значит, вы пока не нашли того негодяя.

– К сожалению, времени прошло мало, но мы делаем все возможное.

– Да уж, постарайтесь, – теперь Устинья выглядела более спокойной и былая уверенность вернулась к ней, теперь Путилин понимал, что такая женщина способна держать в хрупких руках собственное дело, и никто не способен сбить с намеченной цели.

Груша принесла поднос с чашками, вазочками под варенье, колотый сахар.

– Разрешите задать несколько вопросов вашей служанке? – Обратился Путилин к хозяйке.

– Пожалуйста.

– Груша, скажи, ты кому—нибудь говорила о том, что вчерашним днем тебя не будет дома.

– Нет, – ответила она, потом спохватилась, – нет, нет, третьего дня заходила Варвара, вот она интересовалась.

– Варвара? – переспросил Иван Дмитриевич.

– Варвара, – пояснила девушка больше для хозяйки, чем для полицейского чина, – та, что служила до меня.

– Варвара, Варвара, – госпожа Быкова пыталась что—то вспомнить, – Варвара Соловьёва, – наконец вспомнила хозяйка, – из Курской губернии, я ее Курским соловьем прозывала.

– Она не говорила, где остановилась и зачем заходила?

– Сказала, что с оказией приехала в столицу, вот решила зайти по старой памяти, мы с ней, – девушка бросила боязливый взгляд на Устинью, – я ее чаем попотчивала, она похвасталась, что приехала с мужем, что он красавец, стройный, словно гвардеец, что на посту на Дворцовой.

– Это становится любопытным, более ничего не говорила?

– Нет, – она украдкой бросала взгляды на хозяйку, – может это, она проговорилась, что остановились там, где много земляков.

– Позвольте отказаться от чая, – обратился Путилин к купчихе, – дела службы.

– Не смею задерживать.

– Хотя голова у меня до сих пор болит, господин Путилин, – произнёс Пожарский, когда шли к экипажу. – Но все—таки соображения имею. Значит, вы меня на показ возили, имея в подозрении, что я преступник.

– Господин Пожарский, я могу принести извинения, но врядле вы в них нуждаетесь, повторюсь, служба такая, преступников искать, а вы по всем статьям походили и на злоумышленника и во время совершения злодеяния были в двух шагах. Что вы прикажете с вами было, делать, об ордене хлопотать? – Иван Дмитриевич позволил себе пошутить.

– Нет, нет, господин Путилин, глупо с моей стороны зло держать, сам виновен.

– Вы видели когда—нибудь Варвару?

– Да и она меня видела, когда Груша пришла к госпоже Быковой устраиваться в служанки.

– И она вас видела?

– Да.

– Тот Петр, с которым вы должны были встретиться у Палкина, похож на вас?

– Я бы не сказал, что мы близнецы, но какое—то сходство есть.

– Он ничего не рассказывал о себе?

– Нет.

– Важна любая мелочь.

– Может это поможет, он сказал, что бывший артиллерист.

– Более ничего?

– Пожалуй, все. Надеюсь, теперь я лишен подозрения?

– Можете лечиться спокойно, я вас потревожу, чтобы вы опознали Петра.

– Вы его изловите?

– Непременно.

– Итак, господа, получилось так, что наши подозреваемые оказались непричастными к данному делу, – начал Иван Дмитриевич, ничего хорошего в сложившейся ситуации не было, но появился новый персонаж, – перейдем к новым обстоятельствам. Василий Михайлович, вы должны посетить Военное Министерство на предмет, не дезертировал ли из Четвертой резервной артиллерийской бригады, квартируемой в Курской губернии, согласно адрес—календаря, солдат в последние три, нет два месяца, заодно проверьте батарея, из которой сбежал наш молодец, не стоит ли в том же селении, откуда родом и Варвара Соловьёва. Я уверен – в нем, они могли познакомиться только там. Миша, в Адресную, может, что есть на девицу там, где жила, у кого служила и проверь, не было ли в последний месяц в этих квартирах краж.

– А может быть, – глаза Жукова загорелись, но под хмурым взглядом начальника радость испарилась.

– Вам, Иван Иванович, необходимо разузнать, где останавливаются курские, они не жалуют чужих и проживают у своих земляков. Надеюсь все понятно.

– Так точно, – не сговариваясь, в один голос произнёсли агенты.

В Военном Министерстве штабс—капитан бывал не часто, но каждый раз, когда дело касалось бывших или нынешних военных, а здесь дезертир, Иван Дмитриевич редко ошибается и здесь, по всей видимости, прав. Заморочил девице голову солдат, а она на радостях и рассказала у кого жила в столице, что видела, где лежит ценное, вот глаза и загорелись у военного, служить долго, а имея деньги, выправить новый паспорт пара пустяков. Вот и живи себе припеваючи, одна шкатулка у Быковой, это не меньше пяти тысяч и драгоценности почти на десять, и ты можешь жить припеваючи, купить домик, кто проверять будет, откуда ты явился. Живи, а что кровь на тебе, так в жизни не всегда гладко проходит, бывает и по голове приходится стукнуть, чтобы место под солнцем освободить.

Долгие препирательства с чиновниками и Василий Михайлович держал в руках бумагу: из 5 артиллерийской бригады, недавно переведенной в Путивль, в последние два месяца сбежал только один солдат из 2 батареи полковника Беренса, рядовой Фома Ильич Устрялов, двадцати трех лет, православный, уроженец Лужского уезда Санкт—Петербургской губернии и, в самом деле, батарея стояла в селе Берюхове, а родное село Варвары Соловьёвой Ореховка в полу версте, так что прав Иван Дмитриевич.

– Таким образом, – докладывал штабс—капитан, – Устрялов сбежал с Варварой и прибыл в столицу две недели тому, они присматривались к дому на Стремянной и выжидали подходящей минуты, наверное, не хотелось две невинные души губить, а Быкову списали со счетов, мол, пожила, хватит, да и опасно было двоих, может быть, второй проснется или что заподозрит, а крики – это привлечение внимания.

– Так и случилось.

– Не только присматривались, – подал голос Жуков, – я побывал по адресам, где прислуживала Соловьёва, так за последние две недели во всех совершены кражи.

– Значит, она рассказала Устрялову, а уже он решил не упускать своего.

– Вот и разгадка покушения, Устинья из дома не выходила, залезть в дом не представлялось возможным, вот отсюда и возник план убийства, – подвел итог Путилин, – они все еще в столице и я уверен, что они захотят повторить попытку кражи на Стремянной, только теперь у них, могут быть, обагрены руки двумя убийствами. У меня уверенность, что они где—то поблизости, наблюдают и выжидают, пока не утихнет шум, и мы не успокоимся.

– Может, приготовим им капкан, как на охоте? – Предложил штабс—капитан, любивший походить с ружьем в лесу.

– Мы не знаем когда.

– Отчего же? Он или они полезут ночью, днем не решатся, слишком рискованно.

– Это так.

– Они спешат, им в столице находиться нет резону, Устрялов из Лужского уезда, наверняка, знакомых много, а вдруг кто увидит? Нет, сидеть и ждать в какой—нибудь конуре не станут, ведь нужно наблюдать за домом Быковой, а вдруг она решит уехать на лечение или отдых после такого происшествия. Нет, они торопятся.

– Тогда можно их подстегнуть.

– Как?

– Аграфена пустит слух через дворника, что они на днях покидают город.

– Можно и так, – согласился Путилин, – но как обстоят дела с земляками из Курской, где они останавливаются?

– У Александро—Невской Лавры, на Тележной улице.

– Тогда попробуем пойти двумя путями, сегодня же Груша должна по секрету сказать дворнику, что хозяйка испугана, и завтра собирается покинуть город, тем временем, я поговорю с госпожой Быковой и, думаю, трех агентов вполне хватит. Дом угловой, надо посмотреть, каким путём злоумышленники попытаются попасть в него. Будем готовиться, а вы, Иван Иванович, возьмите двух агентов и займитесь Тележной улицей, может они там, хотя вероятность мала.

Ночь прошла в тревоге, каждый шорох привлекал внимание, каждая мелькнувшая тень воспринималась, как вот, наконец, пришли, еще мгновение и все закончится, но тень и оказывалась тенью, шорох суетящимся в поисках съедобного мышей, по утро начало смаривать в сон.

На самом рассвете раздался стук, хотя над входом была ручка звонка. Притаились за дверью, у Миши вспотела рука, держащая рукоять пистолета, открыла Груша. За порогом стоял малец лет шести, в рваном пальтишке и просящих каши башмаках.

– Что тебе? – Груша боязливо смотрела по сторонам.

– Мне сказано, что мне рупь дашь, – протянул грязную руку малец.

– За что? – искренне удивилась она.

– Мне велено, записку дяденькам передать.

– Каким дяденькам?

– Что в доме хоронятся.

– Давай записку.

– Сперва рупь.

Жуков сунул в руку Груши серебряный кругляшок. она протянула мальчишке, тот с такой быстротой схватил монету, вместо нее вложил небольшую бумажку, и девушка даже не заметила, как сверкнули пятки в рваных ботинках и мальчишку было не догнать.

Через полчаса Путилин читал присланное:

«Господин, не знаю Вашей фамилии, начальник сыскного отделения!

Я не думал, что Вы так легко найдете меня, поэтому не буду искушать судьбу, по добру и по здорову покину ваш гостеприимный город, свобода мне важнее купеческих денег. Можете нас не искать, не найдете, я не буду таким беспечным.

за сим прощайте, бывший Фома Устрялов и бывшая Варвара Соловьёва».

Правосудие ждёт. 1874 год

– Из департамента переслана телеграмма от судебного следователя Виленского окружного суда по важнейшим делам господина Лаппа, – докладывал дежурный чиновник.

Иван Дмитриевич Путилин, начальник сыскной полиции столицы, которому февральским распоряжением высокого полицейского чина предписано вести расследование сложных преступлений не только Санкт—Петербургской губернии, но и больших российских городов, где пока не созданы соответствующие отделения, протянул руку.

Иван Дмитриевич бегло пробежал глазами по тексту, задерживаясь на отдельных словах «совершил подлог», «чиновник Михаил Яковлевич Цеханович», «похитивший 100 тысяч из Виленского государственного банка», «просим содействия в задержании вышеупомянутого чиновника». Дел в столице невпроворот, а здесь новая напасть.

– Так, – процедил сквозь зубы Путилин, – позовите Жукова.

Дежурный чиновник кивнул и вышел.

Не прошло и пяти минут, как голова с растрёпанными волосами заглянула в щель открытой двери.

– Можно?

– Входи уж, – Иван Дмитриевич оторвался от чтения бумаги, которую держал в руках, и вновь углубился в текст.

Жуков, двадцати четырёхлетний малый с ясными голубыми глазами и ямочками, появлявшимися на щеках, когда он улыбался, был бессменным помощником Путилина.

Начальник сыскной полиции протянул бумагу Мише.

– Почитай пока.

– Из Вильны?

– Читай внимательно.

Через некоторое время Жуков произнёс:

– А мы—то каким боком к Виленскому банку?

– Ты внимательно прочёл?

– Да.

– Ты приметил приписку из департамента?

Миша ещё раз посмотрел бумагу.

– Ты же видишь, что по предложению Министра Внутренних Дел в распоряжение прокурора вышеуказанного окружного суда должен быть направлен сыскной агент, а следовательно, – на лице Путилина появилась улыбка, не иначе проглотил кусочек лимона, – Михаил Силантьич Жуков должен собрать необходимые вещички, привести в порядок голову и прямым ходом в Вильну. Твои действия понятны?

– Да, но…

– На месте и разберёшься.

– Как же быть с делом на Петроградской стороне?

– Им есть кому заняться, тем более, что, как я понимаю, результаты нулевые.

– Так и есть, но…

– Поделись своими соображениями с Иваном Ивановичем.

– Хорошо.

– И сегодня же отбывай в Вильну, там на месте разберёшься.

– Что—нибудь известно, кроме этого? – Миша потряс в воздухе бумагой.

– К сожалению, единственные сведения, которыми мы располагаем, изложены в документе, которым ты так бестактно трясёшь.

– Понятно, Иван Дмитрич, вопросов более не имею. Разрешите готовиться к отъезду?

– Готовься, голубчик, и сегодня же, чтобы духу твоего в столице не было.

– Ну, это, Иван Дмитрич, от меня не зависит, а более от расписания движения поездов.

– Не умничай.

Агентов и так не хватает, дел больше, чем они могут взвалить себе на плечи, а здесь и провинция туда же. Давно пора, хотя бы в крупных городах, пусть хотя бы не во всех губернских, организовать отделения сыскной полиции, так, нет же, тянется годами проклятая российская волокита, и нет ей ни начала, ни конца. Чертыхался Путилин, как работать, когда служащих вынужден посылать в помощь губернским властям, ладно бы в Петербугскую губернию, а то на тысячу вёрст южнее.

В комнате сыскных агентов Миша первым делом достал с полки справочник и начал выискивать, какие поезда и во сколько отправляются до Вильно. Таковых оказалось пять: три пассажирских, почтовый и курьерский.

Последний отпадал, он уже отбыл, почтовый, Жуков почесал голову, нет, этот тянуться будет, как резинка на женских чулках. Мысли перепрыгнули на женщин, на неудачное сватовство. Он стряхнул с себя отвлекающие видения и углубился в расписание. Так, вот этот, Варшавский, подходит, как нельзя кстати, отправление с вокзала в пять вечера, следует через Царское село, Лугу, Псков, Антонополь, Динабург и принесёт бренное тело сыскного агента к месту назначения почти в полночь, без девяти минут одиннадцать. Как говорится, сутки прочь.

Чем же заняться в такие редко выпадающие свободные часы? Почитать новый роман Эмиля Габориота «Чужие деньги», только вышедшего из печати в переводе, Миша силился вспомнить фамилию, но так на ум не пришло. Да ладно, отмахнулся от самого себя Жуков, но всё равно вспомнил слова, предваряющие книгу; «Дарование Габорио проявилось, главным образом, в его романе „Чужие деньги“, имевшего целью как можно сильнее действовать на воображение читателя. Это уголовные романы, где действие крутится вокруг таинственного преступления и главную роль играет, являющийся в самые критические моменты, сыщик».

Вот и прочту, потирал руки Миша в предчувствии занимательного сюжета, только жаль, что в прошлом году Габориот скончался в расцвете творческих сил. Жизнь – она такова, некоторых преступников лелеет до старости, чтобы они умерли в собственной постели, как добропорядочный господин, а некоторые сгорают на взлёте, а казалось, бы, жить им да жить.

Миша посмотрел на часы, стоящие в углу. До отъезда поезда оставалось достаточно времени, чтобы успеть не только домой, но и посетить архивариуса для просмотра сведений о господине Цехановиче, вдруг что—то когда—то было.

В Вильне Жукову не приходилось бывать, да и не важно, ведь не красотами губернии собирается любоваться, а расследовать дело проворовавшегося чиновника, видимо, любеобильный франт завёл интимную подругу, наличности, как в таких случаях бывает, не хватало, денежное довольствие недостаточное, вот и запустил руку в банковское хранилище и когда понял, что не избежать наказания сбежал. Жуков выстроил для себя цепочку событий, поэтому и не переживал о поездке, слишком простое дело.

В архиве, как и предполагал сыскной агент Миша, на помощника бухгалтера Михаила Цехановича ничего не было.

Уже на выходе из отделения Жуков столкнулся с Иваном Дмитриевичем, который снисходительно похлопал своего помощника по плечу.

– Миша, вижу по лицу, что версия полюбовницы и растраты тобой уже выстроена, так вот, выброси ее из головы, а начинай следствие, будто ничего не видел и ничего не слышал, иначе выставишь сыскную полицию, как не стоящую выеденного яйца организацию, а себя за смешного человека.

– Иван Дмитрич…

– Если бы я тебя не знал, я бы не предупреждал тебя, но чувствую твой настрой и, смотря в твои блестящие глазки, смею предупредить, отбрось все мысли, пока не услышишь из первых уст, не только о сбежавшем господине, но и об обстоятельствах дела. Не буду более занудничать, – и подтолкнул Жукова в плечо.

Миша положил в походный баул одну пару белья, через некоторое время размышления добавил ещё одну. Прав Иван Дмитриевич, сколько времени придётся пробыть в Вильне, один Бог знает, так что подстелить соломки не помешает.

Прибыл на Варшавский вокзал за четверть часа до отхода поезда, браво спрыгнул с подножки пролётки, опустил в руку извозчика четвертак и, подражая Путилину, пошёл, помахивая тростью.

На удивление пассажиров, желающих посетить столицу Царства Польского, было мало, и Жуков ехал в одиночестве. Сперва отсыпался, читал, снова отсыпался, снова читал. Как проехали Псков, так и не заметил.

Утром подозвал кондуктора и расспросил о ближайшей стации. Тот ответил, что через пятнадцать минут остановка на полчаса в Корсовке и что господин Жуков может там позавтракать.

Незадолго до Вильно, поглядывая в нетерпении на часы, доставаемые из кармана жилетки, Миша не находил себе места. Всё казалось, минует поезд станцию без остановки, хотя Путилинский помощник себя и успокаивал, что такого быть не может, но как—то не очень получалось. Голова более забита предстоящим делом, хотя приказывал себе о нём не думать.

На привокзальной площади взял извозчика и тот в пять минут домчал Мишу до «гостиницы, в которой приличествует останавливаться таким господам, как молодой барин».

Утром подтянутый Михаил Силантьевич Жуков протянул карточку чиновнику при полицмейстере коллежскому регистратору господину Деесперову, чтобы тот доложил Его Высокоблагородию полковнику Фёдорову о прибытии сыскного агента из столицы для расследования дела о пропаже в Государственном банке ценных бумаг.

– Прошу, – открыл перед Мишей дверь Иван Александрович, довольно молодой человек, недавно начавший службу на государственном поприще, – Михаил Иванович вас ждёт.

Кабинет, в который вошёл Жуков, ничем не отличался от такого же уровня служебных мест, такой же портрет Государя в полный рост, стол со письменным прибором и бумагами в папках, только сидел моложавый человек лет сорока в полковничьем мундире со знаками отличия кавалерийских войск.

– Разрешите представиться, – Миша подтянулся и остановился на полпути от двери к столу и представился, – губернский секретарь Михаил Силантьевич Жуков, помощник начальника сыскной полиции Санкт—Петербурга.

По красивому лицу полицмейстера скользнула снисходительная улыбка.

– Наслышаны мы в провинции об успехах вашего департамента, – звучало насмешливо, словно полковник с самого начала собирался вставлять шпильки столичному щёголю, – вот и решили по просьбе, э—э—э, – он щёлкнул пальцами, посмотрев на Ивана Александровича.

– Судебный следователь Лапп.

– Да, да, я помню, – махнул рукой полковник, – по просьбе господина Лаппа обратились к вам, – теперь указательный палец был направлен в Мишу, – говоря, что мы и сами бы разобрались бы в этом деле, но, увы, шустрый следователь, опередил события, – надеюсь, вы будете докладывать мне о ходе расследования.

Мише не понравился холённый полковник с замашками диктатора.

– Да, господин полковник, – Жуков чётко произнёс чин, – я буду информировать вас.

Полицмейстер сощурил глаза, его резануло это «информировать».

– Иван Александрович, – Фёдоров посмотрел на чиновника, – распорядитесь о том, чтобы нашему столичному гостю не чинили препятствий в деле расследования, – и добавил саркастически, – столь запутанного случая, – и взял бумагу со стола, показывая, что аудиенция кончена.

– Как там столица? – В приёмной поинтересовался Иван Александрович и, не дождавшись скорого ответа, посетовал, – давненько не бывал. Ах, Невский, театры, ресторации и, извиняюсь, девицы, с наружи холодны, чопорны, а снимешь глянец, страстны… В столицу бы, – мечтательно затуманились глаза.

Миша по опыту знал, что надо всегда дать человеку выговориться, поностальгировать, если им так хочется, а уж потом переходить к решению деловых вопросов.

– Я и спросить забыл, как вы устроились? Может быть, место получше поискать?

– Нет, благодарю, я остановился в гостинице…

– Сразу видно столичного человека, – сказал чиновник по поручениям, – лучшая гостиница в губернии.

Жуков не стал разочаровывать господина Деесперова, что к гостинице его привёз извозчик, а только кивнул головой в знак согласия, мол, да, нам по службе положены лучшие места.

– Н—да, – всё—таки выдавил из себя Миша.

– Да, до столицы далёко, так что придётся довольствоваться губернской столицей, – чиновник выделил последнее слово особо.

– Мне первым делом хотелось побывать в банке, – прервал столичный агент сентиментальные всхлипы.

– Я бы посоветовал вам посетить господина Лаппа, знаете ли, протеже самого, – Иван Александрович показал указательным пальцем в верх.

– Неужели самого? – Понизил голос Миша.

– Именно, – подтвердил чиновник, – самого Александра Львовича.

Только сейчас Жуков сообразил, что речь идёт не о государе Императоре, а об генерал– губернаторе Потапове, пользующегося расположением Александра II.

– В прошлом месяце получил генерала от кавалерии и ходят слухи, что государь переводит Александра Львовича в Петербург на высокий пост.

Миша в самом деле слышал, что вместо графа Шувалова шефом жандармов и начальником III отделения будет поставлен виленский генерал—губернатор, но, честно говоря, не придавал ни малейшего значения, ведь на службу в сыскной полиции это назначение никак не влияло.

– Я слышал, графа Шувалова послом в Англию.

– Печально, такой взлёт, – покачал головой чиновник.

– Не скажите, Иван Александрович, служба не менее беспокойная, нежели в Третьем отделении, козней поболе, притом на таком уровне.

– Так—то оно так, но Пётр Андреевич – здесь одно из первых лиц, а там…

– Недооцениваете, любезный господин Деесперов, дипломатической службы. Лишний раз ничего в слух не произнёсти, иначе выдадут частные слова за политический призыв. Нужно не только голову иметь, но чтобы она толковой была.

– Может быть, и так, – согласился виленский чиновник.

– Если вы советуете, первым делом навестить господина судебного следователя Лаппа, то так тому и быть. Везите меня, Иван Александрович, и будьте моим проводником, ведь я города совсем не знаю.

– Смею вас предупредить, – в коляске господин Деесперов шептал в Мишино ухо, – что Николай Васильевич Лапп – человек, как бы помягче сказать, – чиновник замялся, припомнив, столичный агент – птица в здешних краях новая и вдруг не сдержан на язык и захочет откровения поведать судебному следователю? – в общем будьте с ним… не слишком откровенны.

– Благодарю за предостережение, – сухо проговорил Миша, ему не хотелось принимать участие в местных дрязгах, даже быть в них втянутым он посчитал бы оскорблением.

– Не подумайте о нас чего—либо плохого, живём, как и везде, ссоримся, миримся, кляузы строчим, благодарности получаем, всё, как во всей Империи.

– Я понимаю, с судебным следователем можно иметь дело?

– Можно, тем более, когда понадобится помощь, то сами понимаете, что для нас генерал—губернатор сродни Господа, до царя далеко, до неба, вроде рукой подать, но не достать, вот и уповаем на Александра Львовича, как на заступника и опору. Вы знаете, Михаил Силантьич, после Муравьева, заведшего здесь тиранические порядки, господин Потапов в короткие сроки добился смещения с важнейших постов сторонников бывшего генерал—губернатора.

– То—то я смотрю в «Памятной книжке губернии», что на должности поставлены ответственные лица недавно, сразу же после назначения господина Потапова. Кстати, кем приходится Лапп Александру Львовичу?

– Сие тайна великая! – Правая рука с указующим перстом уставилась в небо и тут же выражение лица приобрело игривое выражение, – говорят, что наш—то охоч до женского полу был, в особенности в молодые годы, вот и получил от одной мамзель подарок в виде сыночка, – и, сменив тон на более серьёзный, произнёс, – домыслы, слухи, сами понимаете, язык без костей.

Судебный следователь окружного суда уездного города Вильна Николай Васильевич Лапп оказался высоким худощавым человеком двадцати пяти – двадцати шести лет. Копна чёрных волос на голове, круглое лицо, с которого смотрели голубые глаза, небольшие аккуратные усики под прямым греческим носом.

– Как я понимаю, вы сыскной агент из столицы? – Даже не поздоровавшись, произнёс грудным трубным голосом молодой человек.

– Помощник начальника сыскной полиции господин Жуков, – представил Иван Александрович Мишу.

– Рад знакомству, – судебный следователь улыбнулся и протянул руку Жукову, – Николай Васильевич Лапп.

– Взаимно, – Жуков улыбнулся в ответ, но заметил, что холодные глаза молодого человека ничего не выражали, кроме холодного чувства.

– Наверное, стоит обойтись без взаимных комплиментов, – судебный следователь скосил глаза на чиновника при губернаторе, – тем более вам обрисовали дело, по которому вас вызвали из столицы.

– В общих чертах, – уклонился от ответа Миша, – мне бы хотелось получить сведения из первых, так сказать, уст, чтобы, как понимаете, непредвзятым взглядом посмотреть на сложившуюся в следствии ситуацию.

– С удовольствием, только, прошу, – и судебный следователь указал на кресла, стоявшие в кабинете, – присаживайтесь, – Лапп удивлённо взглянул на Деесперова, который устроился рядом с Мишей.

– Господин Фёдоров любезно выделил мне в качестве сопровождающего Ивана Александровича, – пояснил столичный агент, – я, к сожалению, впервые в вашем славном городе.

При упоминании города Лапп скривился, но тут же взял себя в руки. Миша понял, что Николай Васильевич уже собирает чемоданы, чтобы с генерал—губернатором переселиться в столицу, чтобы там, благодаря протекции генерала от кавалерии, сделать карьеру.

– Перейдём, господа, к делу, – судебный следователь опустился в кресло и закинул ногу на ногу, – управляющий Отделением Государственного Банка господин Ауер был срочно вызван пятнадцатого апреля в столицу, куда благополучно отбыл. Воспользовавшись отъездом начальника помощник бухгалтера Михаил Цеханович после окончания служебных занятий испросил разрешения у временно заведывавшего отделением посетить больную мать, проживающую в Игуменском уезде. На следующий после этого день из Петербурга вернулся господин Ауер и только через некоторое время заподозрил неладное. Цеханович не вышел по истечении испрошенных дней на службу. На квартиру помощника бухгалтера послан посыльный, который узнал от хозяина квартиры, в которой проживал Михаил, что тот уже, как несколько дней не появляется. Управляющий вызвал пристава и околоточного, которые в присутствии дворника вскрыли дверь. В комнате найдены следы крови и обыска, происходившего в спешке. Почуяв не ладное, господин Ауер приступил к ревизии кладовой и не замедлил обнаружить пропажу пакета с десятью четырёх процентными облигациями четвертого выпуска внутреннего займа, в десять тысяч рублей каждая.

– Вы, господин Лапп, подозреваете Цехановича в совершении преступления или считаете его жертвой какого—либо шантажа, косвенно замешанного в столь неприглядную историю?

– У меня есть определённая линия, которой я придерживался в расследовании, – хитрая улыбка пробежала по губам, – но я предпочитаю, чтобы вы сами провели следствие и представили результаты. Я же, честно скажу, зашёл в тупик.

– Я вас понял, – Миша поднялся, – тогда разрешите мне преступить незамедлительно, видите ли, меня ждут дела в Петербурге.

– Каков фрукт, – сказал Иван Александрович, – я, мол, следствие вёл, а теперь разбирайтесь сами. Ну и ну, – возмущался чиновник.

– Да, Бог с ним, чай не в первый раз начинать с начала.

– Вам виднее.

– Давайте, любезный Иван Александрович, прокатимся в Государственный Банк, с него—то всё началось.

– Как скажете, Михаил Силантьевич.

Статский советник Карл Фёдорович Ауер, управляющий Виленским отделением Государственного банка, состоял в должности с 1869 года, но так и не привык к уездному городу. Вроде бы и хозяин, ближайший надзирающий чиновник в столице, ан нет, чувствовал себя не уютно.

Принял сыскного агента и чиновника при губернаторе в кабинете, распорядился принести чаю.

– Не миновала чаша алчности и наше заведение, – пожаловался Карл Фёдорович. В свои шестьдесят четыре выглядел молодцевато, форменный китель сидел, как влитой, казалось, что управляющий и спит в нём. Седина посеребрила виски и небольшую клинышком бородку. Вопреки существующей моде, подражать Государю, статский советник причёской и растительностью на лице более походил на бывшего французского императора Наполеона III. – Тем паче не думал, что господин Цеханович способен на такой гнусный поступок, не достойный дворянина.

Миша терпеливо выслушивал господина Ауера.

– Вы же принимали такого господина на службу? – Оказывается Иван Александрович несдержан, отметил про себя Миша.

– Да, но, – побагровел статский советник, – не я воспитывал такого господина.

– Давайте, перейдём к делу.

– Да, да, – поддержал Карл Фёдорович Жукова, – дело, прежде всего.

– Господин Ауер, мой недостаток – молодость, но смею уверить вас, что сыскной опыт у меня немалый, – сказал Путилинский помощник, видя некоторое недоверие во взгляде управляющего, – поэтому—то меня и командировали в ваши края.

– Понимаю, – Карл Фёдорович провёл рукой по носу, – спрашивайте, молодой человек,

– Расскажите о самом преступлении.

– С чего начать? – Господин Ауер спросил самого себя. – Пожалуй с того, что пятнадцатого числа я получил телеграмму, что мне надлежит приехать в столицу по неотложному делу. В тот же день вечерним поездом я отправился в Петербург, исполняющим обязанности управляющего мною был оставлен Иоаким Сергеевич Аладжалов.

– Извините, Карл Фёдорович, ежели я буду вас перебивать вопросами.

– Ничего, ваше право, вы же ведёте следствие.

– Скажите, ранее вы оставляли господина Аладжанова за управляющего?

– Не один раз.

– Прошу вас, продолжайте.

– Я вернулся двадцать второго числа, Иоаким Сергеевич мне доложил о произошедшем за время моего отсутствия. В том числе и о том, что господин Цеханович попросил два дня для навещения матери, но так на службу не прибыл.

Я послал на квартиру, на которой проживал Михаил, сотрудника. Он вернулся с известием, что хозяин, некий Грушевский, давно не видел жильца. Смутное подозрение шевельнулось в моём сердце и я приказал произвести ревизию, во время которой было мною обнаружено исчезновение пакета с десятью облигации внутреннего займа в десять тысяч каждая. После обнаружения покражи я обратился к приставу второго участка Александру Васильевичу Мельникову, который распорядился вскрыть комнаты господина Цехановича. Там были обнаружены пятна крови и раскиданные вещи. Это всё, что мне известно.

– Скажите, давно ли служит в банке Цеханович?

– С февраля прошлого года.

– Не знаете, с кем он поддерживал дружеские отношения?

– На этот вопрос я ответить не могу, ибо не знаю.

– Что бы вы могли сказать о Михаиле?

– Плохого ничего, хороший работник, исполнительный, всегда аккуратен, вежлив, не замечал я за ним порочных наклонностей.

– Не сотрудник, а ангел, – усмехнулся Иван Александрович.

– Да, ангел и мне кажется, что он попал в бедственное положение, а может быть, – Карл Фёдорович перекрестился, – и того хуже, – замолк на некоторое время, потом добавил, – я боюсь, что с Цехановичем стряслось что—то ужасное, ведь кровь в комнатах.

– Вы правы, никогда не хочется думать о человеке плохо, пока не появятся очевидные факты.

– Вы что—то знаете о Михаиле? – Встревожено спросил управляющий.

– Нет, – ответил Миша, – я только приступил к следствию и вы первый из свидетелей, с кем я разговариваю. У меня пока не сложилось никакого впечатления, я не хочу быть пристратным. Всё—таки какое впечатление осталось от общения и исполнения служебных обязанностей господином Цехановичем?

– Самое благожелательное.

– Тогда не распорядитесь ли, чтобы позвали господина Аладжанова?

– Сию минуту.

Господин Аладжанов оказался мужчиной сорока лет, высоким и до того худым, что казалось, случайный порыв ветра и понесёт чиновника Государственного Банка под небеса. Лицо с острым подбородком вызывало неприятное впечатление, но что—то в нём, кроме отталкивающего было такое, что притягивало взгляд.

– Я к вашим услугам, господа, – произнёс после приветствия Иоаким Сергеевич с едва заметным кавказским акцентом.

– Вам, вероятно, Карл Фёдорович рассказал, – сказал Миша, – кто я такой и с какой целью прибыл в Вильно?

– Да, я ознакомлен.

– Тогда не будем ходить вокруг и около, поведайте, что вы знаете о печальном происшествии.

– Я.. да..н—н—н… Михаил Силантьевич, мне будет проще рассказывать, если вы будете задавать вопросы, – и смутившись, добавил, – рассказчика из меня не получится.

– Хорошо, Уарл Фёдорович отбыл в столицу вечером пятнадцатого, так?

– Совершенно верно, отдал распоряжения и отбыл.

– Что было далее?

– Работали, как обычно.

– Когда господин Цеханович обратился к вам с просьбой двухдневного отпуска?

– Через два дня после отъезда господина Ауера.

– То есть семнадцатого?

– Именно так.

– Значит, на следующий день Михаил отсутствовал?

– Совершенно верно, именно с восемнадцатого числа.

– Вас не обеспокоило то обстоятельство, что через два дня Цеханович не появился в банке?

– Никоим образом, всякое в жизни бывает, а два дня мвлый срок.

– Вплоть до приезда управляющего?

– Да.

– Вы доложили господину Ауеру сразу же по его приезду?

– Я обязан был оповестить прибывшего из столицы Карла Фёдоровича обо всём, что произошло за время его отсутствия.

– Вы ранее не замечали странного в поведении помощника бухгалтера Цеханоича?

– Нет, – однозначно и быстро ответил Иоаким Сергеевич.

– Кто первым заподозрил не ладное?

– Карл Фёдорович после того, как вернулся посыльный.

– Кому пришла мысль провести ревизию в хранилище?

– Управляющему, – с удивлением произнёс Аладжанов, – кому же ещё?

– Может быть, кто из служащих высказал это предложение первым?

– Вы меня озадачили, но кому же, кроме управляющему придёт в голову такая мысль, ведь это он несёт ответственность за отделение.

– Значит, Цеханович был хорошим работником?

– Почему был, он и есть, вот увидите, когда пройдёт недоразумение с его, якобы исчезновением, – Иоаким Сергеевич закрыл рот рукой, – вы думаете, что его?

– Нет, – отрезал Миша, – я тоже не хочу предполагать худшее? и мои слова остаются пока только словами.

Аладжанов тяжело вздохнул.

– От сердца отлегло.

– С кем из служащих поддерживал приятельские отношения Цеханович?

– Близких приятельских ни с кем, а вот о Михаиле лучше поговорите с нашим кассиром Александром Александровичем Гмелиным.

Через некоторое время в кабинет вошёл кассир, среднего роста, средних лет, лицо эдакого среднего мужчины, которого встретишь на улице, в ресторации, поездке и не запомнишь. Никаких тебе запоминающихся примет, но это не умаляло, когда Гмелин отворил дверь и без приглашения проследовал к креслу, на которое с какой—то неприсущей маленькому чиновнику уверенностью, сел, откинувшись на спинку.

– Значит, вы, кассир Александр Александрович Гиелин? – Не нашёлся Миша и спросил первое, что пришло в голову.

– Да, меня зовут Александр Александрович Гмелин и я являюсь кассиром сиего заведения, – банковский чиновник небрежно махнул рукой.

– Я предполагаю, что вы слышали о столь печальном событии, происшедшем в банке.

– Слышал.

– Мне сказали, что вы приятельствовали с господином Цехановичем?

– Это наговоры, – Гмелин наклонился вперёд и лицо покрылось красными пятнами, – мы только служили вместе.

– Может быть, меня не правильно информировали…

– Именно, – перебил Мишу кассир, и тут же взял себя в руки, снова откинулся на спинку кресла и даже заложил ногу на ногу.

– Хорошо, что вы можете сказать о Цехановиче?

– Я всегда подозревал, что он совершит что—то подобное.

– Даже так, – бровь Жукова поползла вверх и снова вернулась на место.

– Именно так, – Гмелин говорил натянуто, – что можно ожидать от человека, увлекающегося не только картёжными играми, но и женщинами, – губы скрасила улыбка.

– Вы подозреваете, что помощник бухгалтера проигрался, истратил казённые деньги и сбежал от позора.

– Я допускаю такое развитие событий.

– Вы ведь общались в банке? Что он говорил? Что думал?

– О нет, – отмахнулся Александр Александрович, – такие подробности мне неизвестны, ведь общались мы исключительно по службе.

– Откуда вы знаете о картах и женщинах?

– От… – Гмелин снова покраснел, – так он сам мне жаловался.

– Но вы же только что сказали о малом с ним общении?

– Всё равно говорили же, – пошёл на попятную кассир, – а может быть, кто—то рассказывал, не помню таких подробностей.

– Значит, вы давно подозревали, что Цеханович способен на преступление?

– Не то, чтобы подозревал…

– Вы поставили в известность управляющего?

– Нет, это же только подозрения.

– Но ведь можно было бы избежать самого преступления, если бы вовремя господин Ауер поговорил с Михаилом.

– Ну какое это преступление? Азарт, – Гмелин погладил себя по колену.

– Но теперь господин Цеханович в бегах.

– Я же не отец этому господину, чтобы отвечать за него, – губы кассира скривились.

– Не отец, – покачал головой Миша, – значит, вы характеризуете господина Цехановича, как человека, способного на такой поступок?

– Да.

– Будьте добры, позовите управляющего.

– Я могу быть свободным? – Нескрываемое удивление читалось на лице кассира.

– Да.

– Чем ещё быть могу полезен? – Спросил господин Ауер, проходя к столу и чувствуя себя не в своей тарелке, хотя, именно он, предоставил свой кабинет для допросов.

– Карл Фёдорович, скажите, господин Цеханович был азартным? Играл в карты? Любеобилен?

– Не замечал за Михаилом таких наклонностей, – сморщил лоб управляющий, – то, что деньги не разбрасывал направо и налево, могу сказать в точности, помогал матери, живущей в каком—то уезде. Нет, нет, я за господином Цехановичем не наблюдал.

– Благодарю, – Жуков поднялся, вслед за ним чиновник при полицмейстере, – если возникнут вопросы я могу снова посетить вас?

– Непременно, рад буду ответить, – поднялся с кресла и управляющий, – приезжайте запросто, – и добавил, – мне небезразлична судьба исчезнувшего молодого человека.

– Теперь куда? – Усаживаясь поудобнее в коляску, сказал Иван Александрович.

– На квартиру к исчезнувшему, – пробормотал Миша и опустил голову на руки, скрещенные на рукояти трости.

– Каков фрукт! – С возмущением говорил Деесперов.– как хорошо рядился под порядочного человека! А управляющий тот гусь, наверное, в доле с Цехановичем и так его обеляет!

– Вы заметили, что и господин Аладжанов хорошо отзывается о помощнике бухгалтера так, следуя вашим размышлениям, и он, как говорят в преступных кругах, и он в доле?

– Не знаю, Михаил Силантьич, не знаю, – Иван Александрович смотрел на проплывающие дома, – но всё мне кажется странным.

Миша промолчал.

Двухэтажный деревянный дом выделялся на улице цветом крыши, у всех тёмный, почерневший от дождей и зноя, а этот с яркой красной, словно с небес пролилась весёлая краска.

Столичного сыскного агента принял хозяин дома, господин Грушевский, в домашнем бархатном халате, опоясанном, казалось, тонким шнуром с кистями.

– Здравствуйте, господа? С кем имею честь разговаривать? – Приветствовал Симеон Эдмундович нежданных гостей.

– Михаил Силантьевич Жуков, помощник начальника сыскной полиции Санкт—Петербурга, – отрекомендовался Миша, – а это Иван Александрович Деесперов, чиновник при полицмейстере.

– Далековато вас занесло от столицы, – Грушевский поморщился и посмотрел на забинтованную правую руку, – как я понимаю, вас привело ко мне дело моего жильца, господина Цехановича?

– Совершенно верно, – подтвердил догадку хозяина Жуков, – именно, следствие по его внезапному исчезновению поручено мне вести.

– Не предлагаю присесть, – лицо Грушевского было непроницаемо, но что—то тревожащее мелькало иногда в глазах, – ибо занят делами и не располагаю временем.

– Всего два—три вопроса и, если позволите, хотелось осмотреть комнату, которую занимал господин Цеханович.

– Хорошо, я отвечу на ваши вопросы, только скажите, когда я могу заняться наведением порядка в тех, комнатах, что занимал Михаил. Сами понимаете, что я теряю деньги от того, что не могу сдать их.

– Я думаю, после сегодняшнего осмотра, вы вправе поступать, как вам угодно.

– Рад слышать, прошу за мною.

Помощник кассира Цеханович занимал две комнаты, одна из которых служила спальней, вторая – столовой и кабинетом одновременно.

– Давно ли господин Цеханович проживает у вас?

– С февраля прошлого года,

– Он столовался у вас?

– Я сдавал ему комнаты со столом.

– Каким он был жильцом?

– Спокойным, – Грушевский мельком взглянул на забинтованную руку и сквозь зубы процедил, – я не имел от него особых сложностей.

– К нему приходил кто—либо?

– Не видел, Цеханович, мне казалось, ведёт отшельничью жизнь, – и желваки заиграли на лице.

– Мне говорили, что он – заядлый картёжный игрок и любитель женщин.

– На счёт карт ничего не могу сказать, платил Цеханович исправно, без задержек, а игроки в обычае, то с полным карманом, то с пустым. Нет, не замечал, а женщин здесь не бывало, – он опять сжал губы и добавил, – я бы не потерпел распутства в моём доме.

– Когда вы его видели в последний раз?

– В день исчезновения.

– Он пришёл со службы в возбуждённом состоянии?

– Отнюдь, спокоен, позволил себе пошутить.

– Что было дальше?

– Пошёл в свои комнаты.

– Вы не слышали чего—либо подозрительного? Шума там? Криков?

– Ничего.

– Вы видели, как он уходил в вечер исчезновения?

– Нет.

– Разрешите мне осмотреть комнаты, я не хочу вас отвлекать от дел.

– Смотрите.

Именно, в столовой на полу и на белой скатерти выделялись бурые пятна засохшей крови, складывалось впечатление, что кого—то несколько раз ударили кулаком по лицу. На полу валялось не только скомканное полотенце, которым вытирали, видимо, лицо и руки, но и старые не первой свежести рубашки, нижнее бельё в заплатках, газеты, несколько книг.

Миша с тщательностью исследовал комнату, но ничего полезного для следствия не обнаружил.

Обыск в спальне тоже ничего не дал.

Деесперов с любопытством наблюдал за Жуковым.

Только одно привлекло внимание Миши, письмо от женщины, подписанное «Любящая Алина» и из него становилось ясно, что эта самая Алина питала к Цехановичу отнюдь не платонические чувства. Они были любовниками.

Прощаясь с Грушевским, Жуков вдруг остановился посредине комнаты и, повернувшись, спросил:

– Кто такая Алина?

Хозяин побледнел, пожевал губу.

– У меня есть дочь Алина?

– Где она сейчас?

– С какой целью вы проявляете к ней интерес?

– Следствие, – развёл руки в стороны Миша.

– Алина проживает в столице.

– Как часто она гостит у вас?

– каждые два месяца она приезжает на неделю– полторы.

– Цеханович знаком с Алиной?

– Да, – почти кричал Грушевский, – что вам надо от моей дочери?

– Ничего, – спокойным тоном говорил Жуков, – я лишь полюбопытствовал.

Грушевский ничего не сказал, только заиграл желваками.

– С одним неясным моментом я разобрался, теперь остальные, – тихо произнёс Миша в коляске.

– И с каким, разрешите поинтересоваться, – обратился к сыскному агенту Деесперов.

– С кровью в комнатах.

– Вы можете о ней рассказать?

– Да, и как она появилась.

– Это кровь Цехановича?

– Его.

– Значит, его, – Иван Александрович провёл рукою по горлу.

– Отнюдь, – рассмеялся Миша, – видели завязанную руку Грушевского, вот она и есть основная причина появления крови.

– Не понимаю, это кровь Грушевского или Цехановича?

– Когда Грушевский узнал, что его дочь Алина барит благосклонность Михаилу, он не выдержал и оставил следы кулаков на лице бедного помощника бухгалтера. Вот отсюда и кровь, вы же обратили внимание, как хозяин дома поглядывал на свою руку при упоминании Цехановича и как вскипел при упоминании дочери?

– Я не придал этому значения.

– Вот поэтому я – сыскной агент, а вы – чиновник при губернаторе, – улыбнулся Миша.

– Сложно всё, – встрепенулся Иван Александрович, – неужели Грушевский убил бухгалтерского помощника?

– О нет! – И ни на миг не задумываясь, произнёс. – Нет! Здесь дело глубже и серьёзнее.

– Что может быть серьёзнее преступления?

– Другое, скрытое первым.

– Этого мне не понять.

– Надо бы, съездить к матери бухгалтерского помощника. Где находится Игумеский уезд?

– Можно выехать и сегодня, но лучше бы с утра, – закинул удочку Деесперов.

– Можно и завтра, а сейчас к полицмейстеру, проверим журнал происшествий.

– Господин Фёдоров распорядился, как только вы появитесь, передать пакет, – полицейский протянул конверт Жукову, который с удивлением достал из него бумагу и прочёл, присвистнул.

– Дела.

– Что—то стряслось?

– Именно, в Минске, в банкирскую кантору господина Поллака пришёл неизвестный и обменял три из похищенных облигации на акции Виленского земельного банка.

– Когда?

– На следующий после исчезновения Цехановича день.

– Значит, объявился.

Не объявился, а нам преподнёс подарок в виде большого следа. Прежде, чем выедем в Минск, мне бы хотелось, чтобы вы раздобыли три фотографические карточки – Цехановича, Гмелина и Аладжалова.

– Вы думаете…

– Ничего я не думаю, – отрезал Миша.

Следующим утром Минск встретил сыскного агента Жукова и чиновника при полицмейстере Деесперова серыми дождевыми облаками, но на счастье обоих небо хранило от потоков воды.

В банк идти было рано, решили зайти в буфет.

Через час сидели в приёмной управляющего банком господина Поллака, он пригласил кассиров и служащих, которые показали на одну из трёх фотографических карточек.

Иван Алескандрович был крайне удивлён и не находился, что сказать. В адресном столе минский мещанин Михаил Сигизмундович Цеханович не числился. С тем и отбыли в Вильну.

Господина, на которого показали служащие Земельного банка Поллака, задержали, чтобы не смог сбежать. Телеграмма пришла вовремя.

На следующее утро Миша в камере допросов с интересом рассматривал господина.

– Неумно вы себя повели, господин Гмелин, неумно, – Жуков расхаживал по камере, ноги отекли после долгой дороги.

– Я не понимаю, – спокойным тоном возразил Александр Александрович, – ваших слов и тем более этого дикого ареста.

– Александр Александрович, мне не хочется с вами играть в кошки—мышки.

– Я…

Миша поднял руку, прерывая банковского чиновника.

– Вы сами навели на себя подозрение.

– Каким образом?

– Возводя напраслину на Цехановича, – Гмелин тяжело задышал, а Жуков продолжил, – поначалу я думал, что вы убили помощника бухгалтера, но потом отмёл в сторону собственное предположение, ибо оно по сути было неверным. Вы, вероятно, видели, как Цеханович из хранилища выносил облигации и решили воспользоваться случаем. Скорее всего, при обыске обнаружатся ценные бумаги.

– Я…

Миша вновь поднял руку.

– Не стоит усугублять свою вину, тем более, что в Минском Земельном Банке вас опознали по фотографической карточке трое служащих, о чём имеется соответствующие протоколы.

Гмелин обхватил руками голову и завыл волком.

– Что мне в жизни не везёт, выпал один случай и тот…

– Успокойтесь, Александр Александрович, вытьём дело не исправишь. Скажите, это вы оповестили Грушевского, что Цеханович соблазнил Алину?

– Да, я.

– С какой целью?

– Я знал, что между ними произойдёт драка и следы крови останутся в квартире Грушевского.

– Понятно, но вы же не знали, что Цеханович сбежит?

– Знал, я стал невольным свидетелем разговора, в котором Михаил сетовал, что хотел бы уехать к брату в Америку, но денег нет. Вот скоро достанет большую сумму, тогда и сделает шаг, меняющий судьбу.

– С кем он беседовал?

– С Алиной Грушевской.

– И она замешана в это дело?

– Не знаю.

– Где ценные бумаги?

– На моей квартире.

– Вы знаете, где сейчас Цеханович?

– Наверное, плывёт в Америку.

Судебный следователь Лапп внимательно выслушал о результатах, проведённого расследования.

– Вы уверены, что господина Цехановича, – Николай Васильевич помахал рукой, – уже нет в России?

– Возможно всё, но на его месте я бы, в самом деле, плыл на пароходе в далёкие края.

– Я не пойму, отчего он не взял в кладовой наличные деньги, а удовольствовался облигациями?

– Это самый простой ответ, Цеханович взял пятьдесят тысяч, вы представьте, какой должен быть пакет с такой суммой и сколько места занимает пять облигаций?

– Но ведь деньги и есть деньги, ими можно расплатиться повсюду, хоть здесь, хоть за границей?

– Верно, но аы забываете, что Цеханович был банковским служащим и ему известно, куда с большей прибылью «сбыть» облигации.

– Значит, сбежавший господин не доступен для нашего правосудия?

– Не совсем так, я должен вести дальнейшее расследование, чтобы отправить помощника бухгалтера в края не столь отдалённые.

– И каким, позвольте узнать способом?

– Мне предстоит отбыть в столицу.

– Следствие завершено?

– Отнюдь, предстоит самое трудное – найти Михаила Сигизмундовича Цехановича.

– И для этой цели есть ориентиры?

– Я бы выразился словами Путилина: «Кое—какие зацепки есть».

– Не смею вас задерживать. Письмо я обязательно направлю в Департамент Внутренних Дел, но будет у меня к вам, Михаил Силантьевич, просьба, не сочтите за труд, посвящать меня в обстоятельства дальнейшего расследования.

– Что ж, Миша, я могу выразить благодарность за проведённое в столь короткое время расследование, хотя, – Путилин сделал попытку добавить ложку дёгтя в триумфальное возвращение сыскного агента, – тебе подфартило с Минском.

– Нет, Иван Дмитрич, если бы не Земельный Банк, я всё равно вышел бы на след Гмелина.

– Каким образом?

– Во—первых, ложь, а во—вторых, я узнал бы у Грушевского, кто ему донёс на отношения дочери и Цехановича.

– Прямо таки донёс.

– Именно.

– Каковы твои дальнейшие действия по расследованию?

– Я установил, что дочь Грушевского Алина проживает в Толмазовом переулке в доме Фёдора Петровича Ильина.

– уже побывал там?

– Само собой и без вашего ведома оставил следить за Грушевской Лёву Шахова, чем чёрт не шутит, может, Цеханович в столице.

– Сомневаюсь, правильно сказал Гмелин, плывёт по морю, аки посуху.

– Он поддерживал отношения с Алиной не один год, любовь, привязанность, не знаю, может и иные чувства, но должен с ней связаться, то ли почтой, то ли телеграфом, то ли через кого—то постороннего.

– Пока не буду препятствовать, это только пока, так что смотри, Миша, чтобы Цеханович обязательно сидел передо мною, хотелось бы с ним переговорить.

На третий день наблюдения госпожа Грушевская посетила банкирскую кантору Геймана, что на Четвёртой линии Васильевского острова.

Сразу же в дверь под аляпватой вывеской зашёл Миша, Шахов же тайно препроводил Алину до дома.

– Добрый день! – Жуков снял шляпу. – Мне необходимо видеть управляющего канторой.

– Как о вас доложить? – Подскочил расторопный чиновник.

– Михаил Силантьевич Жуков, сыскная полиция.

– Одну минуту, – служащий упорхнул оповещать управляющего о приходе господина из сыскного отделения.

Через некоторое время человек маленького роста, напоминающий катящийся шарик, появился перед Мишей.

– Яков Платонович Гейман, управляющий и владелец канторы, чем могу служить?

Жуков представился и спросил:

– Несколько минут тому из вашей канторы вышла женщина, хотелось бы узнать ее имя и цель визита?

– Михаил, – Яков Платонович кашлянул, – Силантьич, мы должны соблюдать тайну наших клиентов, поэтому, – он развёл руками, ничем не могу помочь.

– Господин Гейман, я интересуюсь ответом на заданный вам вопрос не по собственному любопытству, а руководствуюсь исключительно государственными интересами. Могу предположить, что дама обменяла облигацию внутреннего займа с одним из этих номеров, – Миша достал из кармана пиджака записную книжку, на наличные деньги или ценные бумаги и, если это так, то я подам бумагу вышестоящему начальству о том, что господин Гейман, руководствуясь исключительно прибылью от ценных бумаг, полученных преступным путём…

– Михаил Силантьич, вы не правильно меня поняли, да, в нашей канторе соблюдаем анонимность клиентов, но если это противоречит закону, то мы с большим удовольствием поможем.

– Скажите, с какой целью приходила незнакомка к вам в кантору?

– Чтобы обменять облигацию за этим номером, – управляющий указал на один из номеров, написанных на странице записной книжки, – на акции Государственного Банка.

– Как она представилась?

– Ее имя нам неизвестно.

– Как же вы проводите сделки, если клиент неизвестен? Вдруг он – преступник?

– Извините, молодой человек, – назидательным тоном произнёс господин Гейман, но в нашей области, чем меньше знаешь, тем лучше для дела.

– Хорошо, дама, которая обменяла облигацию на акции, впервые стала вашей клиенткой?

– Я ранее ее не видел.

– Яков Платонович, я вынужден забрать у вас облигацию, ибо она является уликой в деле об ограблении.

– Боже мой, а такой порядочной выглядела женщина, вот и верь после этого людям. Оставьте, Михаил Силантьевич, расписочку, всё—таки деньги не малые

– Людям можно, преступникам нельзя.

– А как их можно отличить?

Вопрос повис в воздухе.

– Я думаю, Иван Дмитрич, облигацию для Цехановича она обменяла, – подытожил рассказ Жуков.

– Мне тоже так кажется, – согласился с помощником Путилин, – что ещё дало наблюдение?

– Ни с кем не встречалась, ни к кому не ходила, складывается впечатление, что ждёт весточку от суженного.

– Вполне возможно, письма, телеграммы получала?

– Нет, мимо Лёвы не пролетела бы ни одна бумажка.

– Остаётся ждать.

– Иван Дмитрич, может, с ней стоит поговорить?

– Может, а вдруг, – начальник сыскной полиции навалился на стол грудью, – замкнётся, как улитка, ничего не знаю, ничего не ведаю.

– Но облигация?

– Нашла, по почте получила, ветром принесло, мало ли чего расскажет.

– Но служащие канторы, сам Гейман?

– Миша, свидетели есть, что облигацию Грушевской передавал Цеханович?

– Нет.

– Тогда продолжай слежку, вот когда она на встречу направится или весточку получит. Вот тогда на сцену может выйти господин Жуков со свидетельствами банковской канторы и иными документами.

– Я не согласен с вами, Иван Дмитрич, – Миша прищурил глаза, – сейчас самое время произвести обыск, ведь она должна объяснить, как у сравнительно бедной девушки, существующей за счёт преподавания, оказалась такая сумма денег?

– Хорошо, – отмахнулся Путилин, – я сказал, что в этом деле ты за главного, так что поступай, как считаешь нужным.

К обыску госпожа Грушевская не выказала интереса, словно столь деликатное дело касалось не ее, а кого—то иного.

Фёдор Петрович, хозяин дома, в котором проживала Алина, был подавлен и с каким—то интересом, смешанным с презрением, смотрел на жиличку и постоянно повторял:

– Надо же дожиться до такого позора!

– Вы не хотите выдать ценные бумаги, деньги или иные предметы, не принадлежащие вам, госпожа Грушевская, – Миша стоял подле кресла, в котором расположилась. Алина.

– Я слишком бедна, чтобы иметь средства, и не имею таких знакомых, которые давали бы мне на хранение, как вы выразились ценные бумаги, деньги и, – она передразнила сыскного агента, – иные вещи.

В комнатах подозреваемой в связи с исчезнувшим Цехановичем ничего не нашли, кроме нескольких писем без конвертов.

Побледневший Жуков нервически покусывал верхнюю губу и в нетерпении ходил по комнате, мысли перескакивали с одного на другое, потерпеть поражение в заведомо выигрышном деле было для Путилинского помощника сродни самоубийству. Столько потрачено сил, а всё впустую.

Госпожа Грушевская презрительно кривила губы, смотря серыми глазами на сыскного агента, в них читалось: «Ищите, ищите, может быть, дырку от иголки найдёте!»

– Видимо, произошла досадная ошибка, – пробормотал невразумительно Миша, Алина продолжала сидеть, даже тогда, когда полицейские, пришедшие с обыском, направились к выходу, – именно, в эту минуту что—то щёлкнуло в голове Жукова., – мадмуазель, – он подошёл к креслу, в котором расположилась госпожа Грушевская, – не соизволите ли подняться?

Алина вспыхнула, но продолжала сидеть.

Путилинский помощник расплылся в улыбке.

– Мадмуазель, не соизволите ли подняться с кресла, – Грушевская, словно не слышала слов сыскного агента, – не заставляйте, – голос Миши звучал ласково и трепетно, – применять силу.

– Господин полицейский, – послышался голос сзади, – что вы себе позволяете?

– Фёдор Петрович, – голос Миши звучал не с нотками металла, а именно, металлом, – если вы не хотите быть обвинённым в соучастии, то попрошу помолчать. Итак, – нежно и с улыбкой, – вы намерены подняться с кресла?

Плечи барышни поникли и она с трудом, преодолевая нежелание, встала.

– Благодарю, позвольте? – Жуков поднял пакет, на котором сидела Алина, вскрыл, – как и ожидалось, – добавил он, – акции государственного Банка на сумму десять тысяч рублей. Госпожа Грушевская, не поясните, кому принадлежать эти ценные бумаги.

– Мне, – Алина закрыла руками лицо.

– Тогда следующий вопрос, откуда они у вас?

– Вы же знаете сами, – процедила барышня.

– Госпожа Грушевская, преступление остаётся преступлением, даже исполненным во имя любви, – Путилин вышагивал по кабинету, в душе клокотало чувство, что столь юная девушка может быть не только причастна к краже облигаций, но и пострадать за милого Михаила.

– Мне совестно, – призналась Алина и прижала к лицу платок, – что я косвенным образом стала соучастницей столь неприглядного события.

– Давайте, милая барышня, называть всё своими именами, – Иван Дмитриевич остановился, – не знаю косвенным или прямым, но вы стали участницей кражи, наглой и беззастенчивой.

– Я…

– Не надо, – начальник сыскной полиции поднял к верху руку, призывая Алину к тишине, – вы – молоды, красивы, неужели возникла такая потребность: провести несколько лет жизни в тюрьме среди заядлых преступниц.

– Я…

– Госпожа Грушевская, мне кажется, вы не до конца понимаете своё положение, вы, если говорить прокурорским языком, преступница, – Иван Дмитриевич остановился напротив Алины и смотрел в ее лицо сверху вниз, – да, да, преступница, – он выделил последнее слово, – и не столь важно, что ваше участие в этом деле, может быть, только в том, что вы обменяли краденную облигацию на ценные бумаги, вы всё равно остаётесь преступницей.

– Я понимаю, – голос Грушевской был сух, – всё, что вы говорите, но я стала сама жертвой Ми… господина Цехановича и я не хочу нести наказание за несовершённое мной.

– Что вы предлагаете? – Путилин сел за стол и положил руки на столешницу.

– Я хочу доказать вам, что я – всего лишь жертва.

– Хорошо, каким образом?

– Господин Цеханович должен прислать мне письмо после того, как устроится на новом месте.

– Где?

– Он собирался плыть в Америку, где проживает его двоюродный брат Жоли.

– Жоли? Странное имя.

– Георгий, там его зовут Жоли.

– Значит, вы должны получить от него письмо?

– Да, в нём он подробно опишет, как мне к нему ехать.

– Почему я должен вам верить?

– Я – молода и не слишком задумываюсь о событиях, происходящих вокруг меня и со мной, но только арест отрезвил меня. Я никогда не шла против закона и сейчас не имею желания.

– Но любовь, привязанность?

– Каждый человек может заблуждаться. Теперь я думаю, почему Ми… Цеханович, поправилась Алина, – не взял меня с собою сразу? Вы не находите это, по крайней мере, странным?

Через месяц Грушевская получила письмо из Америки, колебаний не было, она отнесла его в сыскную полицию. Цеханович в хвастливым выражениях описывал свои приключения, как он из Вильны направился в Эйнкунен, где всего за сто пятьдесят рублей местные контрабандисты вывезли его из империи и что теперь он свободный человек. Только в последних словах Цеханович вспомнил об Алине.

– Господин Путилин, я не хочу чувствовать себя преступницей, у меня своя жизнь, свои ученики, пусть небольшие деньги, но получены честным путём, – Алина протянула письмо Ивану Дмитриевичу.

– Вы не жалеете об этом? – Начальник сыскной полиции положил руку на письмо.

– Нет.

После прочтения Путилин посмотрел задумчиво в окно и сказал:

– Вы хотите идти до конца?

– Для себя я решила давно, как мне поступать.

– Он хочет, чтобы вы отправились к нему, даже пишет о новом имени и точном адресе.

– Цеханович для меня остался в прошлом. Что от меня требуется?

– Напишите ему письмо, что вы боитесь одна переплавляться через океан и просите прибыть Михаила в любой из городов Европы.

Ещё через две недели Грушевская принесла телеграмму:

«Встреча в Гамбурге в первых числах августа, пароход из Нью—Йорка. Платон Аленин»

По распоряжению министра Внутренних Дел, к которому на приём ходил Иван Дмитриевич, в немецкий портовый город был командирован губернский секретарь Жуков с приданными ему двумя агентами. Целую неделю они встречали пароходы, прибывающие из Америки, боялись упустить, ведь следующей такой оказии могло бы и не быть.

7 августа в новой костюмной паре, в фетровой шляпе по трапу спускался молодой человек, в котором Жуков по фотографической карточке признал Михаила Цехановича. Он вытягивал шею и обозревал встречающих, выискивая глазами Алину Грушевскую. На лице читалось неподдельное удивление от того, что нигде ее не видел.

Уже на пристани, когда новоиспечённый Платон натягивал белоснежные перчатки тонкой кожи, он почувствовал, как руки с двух сторон обхватили, как ему показалось, железные тиски и Михаил с удивлением перед собой увидел довольно молодого человека, который улыбаясь, произнёс:

– С прибытием, господин Цеханович! Правосудие ждёт!

Любовь слепа. 1874 год

– На девятой? – Уточнил у помощника начальник сыскной полиции Путилин, подергивая себя за пышный бакенбард, которые он то стриг, то вновь отращивал.

– Да, – ответил Жуков и добавил, – на девятой, во дворе двадцать второго дома.

– М—да. – тяжело выдохнул Иван Дмитриевич, – живешь, живешь. А потом тебя. Как безродную собаку по голове и в землю.

– Если бы на месте дворницкой не задумали новый флигель строить. так и не нашел бы никто тело.

– Печально, – и опустил подбородок на руки, обхватившие рукоять трости, и обратился к помощнику. – не надоело, Миша. Кровавыми деяниями рук человеческих заниматься?

– Нет, Иван Дмитрич, мне хочется освобождения мира от всяких, – и Жуков умолк, не договорив.

– Непосильная ноша, Миша, непосильная, как человек был алчен, жаден и подл, так он им и остается.

– Не все же такие? – Возразил помощник.

– Не все, к счастью не все, иначе твой мир рухнул бы в ад.

– Не думаю, Иван Дмитрич. Большинство честные и благородные, а с остальными, сами ли, с Божьей ли помощью, но справимся.

– Время покажет, – настроение у начальника сыскной полиции желало быть лучше, первый день лета и такая незадача, хотя для кого—то целая трагедия. При рытье канавы под фундамент флигеля, задуманного хозяином дома господином Краснопольским построить на месте, где прежде помещалась дворницкая, был найден труп неизвестного человека, судя по состоянию пролежал он в земле не менее месяца. Сразу же околоточный надзиратель сообщил в участок, из участка – в часть, а те соответственно вызвали агентов сыскной полиции. Зачем же на себя брать обузу – расследование.

Путилин взял себе за правило выезжать на такие происшествия, чтобы увидеть и место преступления. и людей, о которых будет читать в отсчетах агентов, и поговорить с доктором, и полицейскими чинами, да и вообще оценить где, что и как.

Такое помогало следить за следствием и видеть недочеты агентов, но прежде всего свои.

– Значит, честные и благородные, говоришь. – ни с того, ни с сего произнёс начальник сыскной полиции и умолк, пока не остановились у означенного дома.

Миша, как всегда соскочил в силу молодости, а Иван Дмитриевич, ощущая тяжесть в ногах, степенно ступил на землю, как казалось любопытным, которых не корми, а дай поглазеть на жертв преступлений. Вот их Путилин не понимал, ну, занялись бы работой, делами или еще чем полезным, но стоять и глазеть?

Во доре дома царила какая—то суета, передававшаяся окружающим, только Иван Дмитриевич неспешым шагом направился к яме, из которой по распоряжению участкового пристава достали труп и положили тут же, на краю.

Путилин приложил руку с платком к лицу, запах стоял отвратительный.

– Подсунули вы мне, господа подарок, – доктор вытирал со лба пот, ведь на улице стоит лето, а ему пришлось осмотреть тело со всех сторон, да и лишний вес давал знать, – жара—то сегодня.

– Доброе утро, – поздоровался с присутствующими Путилин и обратился к доктору, – чем обрадуете нас?

– Иван Дмитрич, наше вам, – доктор наклонил голову, показав начальнику сыска залысину, прикрытую длинными седоватыми волосами, – могу сказать, что не зря вас вызвали.

– Убийство?

– Да, если он не имел рук обезьяны, чтобы в минуту душевного неспокойствия покончить с собой посредством молотка или тому подобного, – доктор Петревский был словоохоч и много говорил лишнего, даже на конкретно поставленный вопрос, – точнее скажу позже, когда это, – он указал пальцем на тело. – распотрошу, как изволили выразиться ваши, Иван Дмитрич, агенты прошлую нашу встречу.

– Не стоит, Иван Павлович, держать на них зла. они насмотрятся всякого, вот и чудят иной раз.

– Иван Дмитрич, не малые же дети?

– Значит, убийство? – Путилин посмотрел на убитого, один из полицейских в эту минуту бросал на тело взятую у хозяина рогожку, не обращая внимания на последние слова доктора.

– Да, – обиженным тоном отрезал доктор и отвернулся.

Пристав 1 участка Васильевской части майор Бахмутов, коренастый невысокого роста, мужчина тридцати девяти лет с едва заметной сединой в казацких усах, стоял поодаль и прикрывал нижнюю половину лица большим белым платком, который достал из кармана и теперь страдальческое выражение глаз выдавало, что ему хотелось побыстрее закончить осмотр места происшествия. Запах стоял очень сильный и неприятный, хотя лето только и вступало в свои права, но дни стояли жаркие, солнце нежадно палило землю.

– Иван Дмитрич. – голос пристава сквозь платок звучал глухо и с каким—то надрывом и жалостью, – ради Бога, пройдемте подальше от столь зловонного места.

У Путилина правая бровь приподнялась.

– Хорошо, Константин Михайлович, хозяин дома господин…, – начальник сыскной полиции сделал паузу.

– Господин Краснопольский, – подсказал майор.

– Да, да, с ним мы можем поговорить?

– Только не здесь, Иван Дмитрич, только не здесь.

– Хорошо, Миша, – Путилин позвал помощника, – проверь одежду, карманы, ну, не мне тебя учить.

– Ясненько.

– Константин Михайлович. Не сочтите за труд, проводите меня к хозяину.

– С превеликим удовольствием, – и майор быстрыми шагами направился к дому.

Путилин шел следом, но не так быстро и поэтому у дверей Бахмутов остановился перевести дыхание, вытирал платком лоб.

– Духота сегодня, – пристав старался не смотреть в глаза Ивану Дмитриевичу, чтобы не показывать своего смущения.

– Наверное, все лето таким жарким будет, если уж в начале такое творится.

– Да, совершенно верно, пройдемте, – и добавил, – я просил господина Краснопольского никуда не отлучаться, зная, что могут к нему возникнуть вопросы.

Путилин только кивнул головой, что, мол, правильно, вопросы к хозяину всегда возникают, особенно в такой ситуации, ведь это у него возле дома найден труп убитого человека.

Николай Николаевич Краснопольский, владелец трехэтажного каменного дома, занимал весь второй этаж, первый и третий сдавал в наем. Встретил полицейских в вицмундире статского советника со звездой и орденской лентой Святого Владимира и не предложил сесть, так и остались стоять.

– Господа, я вас внимательно слушаю, – голос звучал довольно громко и с повелительной интонацией, словно начальник сыскной полиции статский советник Путилин пришел с прошением в департамент к высокому начальству.

Иван Дмитриевич улыбнулся уголками губ.

– Путилин, статский советник, начальник сыскного отделения полиции, – отрекомендовался он, – может быть, – Иван Дмитриевич обвел взглядом кабинет хозяина, – вы предложите нам присесть.

– Да, да, господа, располагайтесь, – по лицу промелькнуло удивление, что столь высокий чин по табелю о рангах занимает какой—то там полицейский, хотя и столоначальник, как перевел на казенный язык для себя Николай Николаевич.

Изящное, почти невесомое кресло приняла на себя пополневшую в последнее время фигуру Путилина.

– Чем могу помочь, господа, – после того, как пришедшие сели, произнёс Краснопольский.

– Вы наслышаны о том печальном событии. Что случилось во дворе вашего дома?

– Да, это я распорядился послать за полицией.

– Вы давно задумали строить флигель?

– Да, но дал необходимые распоряжения приступить к рытью канав под фундамент только с неделю тому.

– На месте будущего флигеля был пустырь или какое—то здание.

– Дворницкая.

– Вы решили ее перенести в другое место?

– О нет! После того, как месяц – полтора тому уехал дворник и мы прекрасно обходились без него, я решил нового не брать.

– Это любопытно, – оживился Путилин, – ваш бывший дворник уехал имея на то причины?

– Отнюдь, – Николай Николаевич протянул руку к шкатулке из которой достал папиросу, – пожалуйста. – он предложил гостям, но те отказались. Майор произнёс. Что не курит, а Путилин махнул только рукой. – дворник уехал, даже не получив причитающейся ему денежного содержания.

– Любопытно, – снова произнёс Иван Дмитриевич, – не записаны ли где у вас имя и фамилия вашего дворника?

– После того, как нашли… это, – хозяин небрежно помахал в воздухе папиросой, я решил, а вдруг это исчезнувший дворник, – и протянул Путилину паспорт.

– Благодарю, – сказал Иван Дмитриевич, – это очень поможет следствию.

– Мне не хотелось бы, чтобы ваши… – Краснопольский запнулся и продолжил. – сотрудники много говорили об этом происшествии, мне будет неприятно и может нанести вред моей репутации.

– Господин Краснопольский, – Путилин поднялся и прищурил глаза, медленно выговаривая слова. – вашей репутации могло нанести вред только одно, если вы и есть тот преступник, что лишил жизни своего дворника…

– Да как вы смеете. – Николай Николаевич вскочил с кресла, утратив степенность и важность, – да как вы смеете… да вы…

Дальнейшего излияния Иван Дмитриевич не слышал, вышел из кабинета хозяина.

– Зря вы так, – уже на лестнице произнёс пристав, – он же напишет на вас жалобу градоначальнику.

– Константин Михайлович, если бы я боялся каждого чиновника в городе, то поверьте, не раскрыл бы ни единого преступления, – улыбнулся Путилин. – а жалобы. Ими можно умастить Большой проспект и еще место останется, мне надо искать преступников, а не отвлекаться на всякие… мелочи, слава Богу, Федор Федорович отлично это понимает.

– Его Высокопревосходительство господин Трепов.

– Да, господин Трепов, наш градоначальник.

Пристав думал о своем, украдкой бросая взгляды на начальника сыскного отделения.

Константин Михайлович остановился у ворот дома:

– Далее я не пойду. – произнёс он, приложив руку к груди, – простите, но запах вынести больше не смогу.

– Понимаю. – пожал плечами Путилин, – первое время службы в полиции я тоже чувствительно относился к таким происшествиям, но со временем пообвык, надо же самому видеть и убитого, и место, где совершено злодеяние, чтобы потом правильные шаги предпринимать, ведя следствие.

– Так—то оно так, – покачал головой пристав, – но я привыкнуть не могу, увольте, это выше моих сил.

– Не обессудьте. Константин Михайлович, мне надо кое—что проверить.

– Вы предполагаете, что найденный дворник?

– Возможно, но можно предположить, что дворник убил и с перепугу сбежал.

– Я об этом не подумал.

– Мне необходимо предусмотреть всяческие варианты, даже самые кажется неправдоподобные, служба такая, служба, – и Путилин направился во двор.

Труп увезли, на месте, где он лежал остались комья земли. Жуков находился в канаве, что—то выискивая.

– Миша, – окликнул его Иван Дмитриевич, – что нашел?

Жуков поднял голову и прищурился, солнце светило в глаза, пришлось приложить ко лбу ладонь.

– Ничего, – ответил Миша, – может его кто по одежде опознает?

– Вполне может быть, значит, карманы пусты?

– Шесть копеек медью и более ничего.

– Не густо. Поднимайся, для тебя есть поручение.

Жуков выскочил из канавы с присущей молодости бесшабашностью, не обращая особого внимания, что мог свалиться обратно.

– Я готов. – он стоял, отряхивая руки от прилипшей земли.

– Вот паспорт, – Иван Дмитриевич протянул помощнику бумагу серого цвета, – проверишь в Адресной и пошлешь депешу, – Путилин помахал указательным пальцем, – по месту, где этот молодец проживает. Вернулся ли он домой или нет? Понятно?

– Значит, подозрение, – развил мысль Миша, – что это либо тот из канавы, либо его убийца.

– Ты прав, вот это тебе и предстоит выяснить, пропал с месяц тому.

– Будет исполнено, Иван Дмитрич…

– Не сомневаюсь, – перебил Жукова Путилин и улыбнулся.

В помощнике Ивану Дмитриевичу нравилось, что тот схватывает буквально все на лету и в то же время не чурается учиться у более опытных агентов.

Миша пока ехал в Адресную Экспедицию смекнул, что раз уж он и будет узнавать о владельце паспорта, так заодно и поинтересоваться земляками, вдруг кто из них в столице и сможет что—нибудь поведать интересного.

Выходил из нелюбимой Экспедиции Жуков с довольным видом и сияющим лицом, несмотря не неприязнь к нему чиновников, он все же умудрился лестью и посулами любой помощи добиться своего. Теперь в кармане лежал листок, на котором рукой коллежского советника Григорьева написано, что «крестьянин села Запруды Запольской волости Лужского уезда Денис Михайлов Иванов проживает в доме господина Краснопольского в качестве дворника, имеет брата Филиппа, проживающего на Лиговском канале в доме купчихи Семенихиной».

Не долго раздумывая, Миша махнул рукой извозчику, надо было разузнать у Филиппа про брата, ведь тот пропал больше месяца тому, ничего никому не сказав. В Жукове росла уверенность, что найденный убитый – это и есть Денис Иванов, кем—то лишенный жизни и закопанный здесь же, где нес службу. Теперь предстояло выяснить – прав ли он или нет? Вот он и решил некоторые вопросы для разъяснения задать брату пропавшего внезапно дворника. Все—таки близкая родня, должен же что—то знать.

Дом купчихи Семенихиной оказался доходным в четыре этажа, серого цвета с десятком окон по фасаду и несколькими балконами, без системы разбросанными по этажам.

На первом этаже размещалась чайная, вот при ней и служил Филипп Иванов, оказавшийся долговязым человеком лет тридцати с худым бледным лицом, заросшим рыжей щетиной.

Миша обратился к первому попавшему на глаза человеку.

– Любезный. не подскажешь, где мне найти Филиппа Иванова?

– К вашим услугам, – произнёс худой болезненного вида человек, и по лицу расплылась елейная улыбка, – я и есть Филипп Иванов.

– Мне желательно с тобою поговорить, – начальственным тоном сказал Жуков, проведя рукой по своей щеке.

– Можно здесь, – глаза Иванова блеснули в свете горящей лампы. в чайной стоял сумрак, невзирая на день на улице, сквозь небольшие окна немного света проникало в помещение, – извиняюсь, с кем имею разговор?

– Ах да. – вроде бы по забывчивости, но сам ждал этого вопроса, внимательно следя за Филиппом, – помощник начальника сыскной полиции губернский секретарь Жуков, – и добавил, – Михаил Силантьевич.

– Ваше Благородие, не изволите пройти за мною.

Оказалось, что Иванов живет при чайной, комната небольшая, но обставлена с уютом, было заметно, что хозяйничала женщина.

– Не изволите присесть, – это «изволите» выходило по– особому, словно он сам собирался превратиться в стул.

– Нет. любезный, – Миша прикусил губу, не зная с чего начать, но потом решился, —

давно брата не видел?

– Какого?

– Своего? – удивился Жуков.

– Дениску или Ваньку?

Только теперь помощник начальника сыскной полиции понял, что господин Григорьев не стал искать все сведения, а выписал первые попавшиеся. вот, что значит, не иметь хороших отношений с Адресной, стоит один раз повздорить, вот и приходится пожинать плоды столь опрометчивого шага.

– Дениску, – сказал Миша и кивнул при этом головой.

– Дак, Дениску, видел с месяц или чуть поболе тому.

– Где я могу его найти?

– Не имею возможности знать.

– Как так?

– Из дому письмецо получил, что Дениска там не объявлялся.

– Мог он место бросить и без расчета уйти?

– Никак нет, больно он до денег жаден.

– Хорошо. куда он мог уехать?

– Мне не ведомо.

– Брат же родный?

– Мы тут, в столице, кожный сам за себя, с Дениской у нас никогда хороших отношениев не было.

– Так и ничего про него не знаешь?

– Нет.

– Почему в участок не заявил, все—таки брат пропал?

– Кто знает? Пропал али где по России—матушке колесит?

– Странно.

– Ваш Бродь, ничего странного. Он у нас с сызмальства бродяжничал.

– Значит, мог уехать?

– Мог.

– В какой одежде он ходил?

– Да, в обыкновенной, – снова пожал плесами, – штаны да рубаха.

– Ничего приметного не было?

– Вроде нет, – потом Филипп ударил себя по лбу, – любил щеголять в цветастой жалетке.

– Цветастой?

– Такой с полосками красными и синими.

– Опознать сможешь?

– Жалетку?

– Да.

– Могу, че не опознать? Случилось с Дениской что?

– Сейчас надо съездить в Анатомический театр университета и…

– Неужто его? – перебил Жукова Иванов.

Через час Миша знал, что жилетка на убитом Денисова. а вот сам ли он или нет Филипп сказать не мог, лицо в ужасном состоянии, да и запах разложения настолько был силен, что вытерпеть его мог только доктор, нацепивший на рот и нос мудренную маску.

– Передайте господину Путилину, – доктор в коридоре снял маску и вытер платком лоб. – убийство, судя по пробитому в трех местах черепу, били сзади и вероятнее всего молотком.

– Передам.

– Протокол вскрытия пришлю с посыльным завтра, сегодня, – доктор указал рукой в сторону, – после такого не до написания бумаг, да и более существенного добавить не могу.

Миша попрощался и вместе с Филиппом вышел на улицу.

– Значит, не опознал?

– Упаси, Господи! – перекрестился Иванов, – жалетка его, а вот сам ли. мне не ведомо, уж больно там, у них воняет, глаза так и резало, как тут усмотришь?

– Так может родной брат?

– Может. но не было сил терпеть, Ваш Бродь, не обессудьте, не могу в точности вам сказать – Дениска то или нет.

– И на том благодарю.

– Я могу до чайной, не то хозяин, – замялся Филипп.

– Поезжай. любезный. если понадобишься я к тебе заеду.

«Итак имеем „жалетку“, как говорит Иванов, – Жуков возвращался в сыскное отделение. Он не только узнал нужные адреса, о которых ему наказал узнать Иван Дмитриевич, но и успел поговорить с братом, исчезнувшего при столь неясных обстоятельствах, дворника, но и успел свозить того в Анатомический театр на опознание. – Хорошо, это уже что—то, теперь пойдем известным путём. Только вот депешу становому пошлю, чтобы разузнал, не привлекая внимания, не дома ли обитает Денис?»

С этими мыслями Миша поехал на почту.

– Я думаю, что найденный – это Денис Иванов, – продолжил Миша, – «жалетку» его брат опознал.

– Ну, одел ее кто другой, – вставил Путилин, – и по ошибке его приняли за дворника, а может и сам дворник руку приложил и скрылся.

– Надев на убитого свою вещь? – с сомнением в голосе произнёс Жуков.

– Всякое в жизни бывает, – Иван Дмитриевич прикрыл улыбку рукой, – сколько раз сталкивался с таковым?

– Не могу возразить, бывало. но зачем дворнику сбегать? Закопал убитого и дело с концом.

– Может, покойник по ночам являться стал.

– Страсти вы, Иван Дмитрич, говорите. Вон Федька Кныш так тот полгода в погребе убитых держал рядом с квашенной капустой.

– То Федька, – возразил Путилин, – для него ножом по горлу чикнуть, как стопку водки выпить. а здесь живой человек, может немного неуравновешенный. Ударил приятеля со зла пару раз молотком, опомнился и в бега. Не каждому каторга по нраву.

– Депешу, как вы сказали, становому приставу я отправил.

– Подождем, и будет видно, появлялся Иванов в родном доме или нет, может, он там спокойно живет и в ус не дует.

Ближе к вечеру за Путилиным прибыл посыльный от пристава Бахмутова, при продолжении работ в той же яме, но полусаженью ниже найден еще один неизвестный, с такими же проломами в черепе, как и у первого. Только на втором одеты брюки.

Пристав встретил начальника сыскного отделения у ворот дома, не стал искушать судьбу и даже не взглянул на найденного. утренние воспоминания были свежи и тот, отвратительный запах разложения преследовал майора целый день, а здесь новая напасть такого же неприятного свойства.

– Не успели мы, Иван Дмитриевич, следствие начать вести, как новый убиенный и в том же самом месте, напасть какая, – Бахмутов с расстроенным лицом произнёс первым.

– Ничего, – успокоил его Путилин, – найдем преступника, далеко от нас не скроется.

– Вашими бы…

– Вы со мной?

– О нет! Увольте, мне утреннего к яме визита хватило.

Уже вдогонку Константин Михайлович крикнул:

– В доме баронессы Вревской тоже с месяц назад дворник внезапно пропал.

Путилин остановился и повернул голову к приставу.

– Месяц, говорите.

– Так точно и приятельствовали они с Денисом Ивановым и звали его Михаил Григорьев.

Иван Дмитриевич вернулся к приставу.

– Приятелями были и исчезли в одно время, не находите любопытным совпадение? – Майор молчал. – Я бы сказал не совпадение, а нечто большее, – нахмурился Путилин, что—то раздумывая, потом добавил, – любопытная картина получается.

Миша с довольным выражением на лице шел со двора, где была найдены убитые, руки перепачканы в земле. а двумя пальцами сжимал заржавленный ключ.

– Единственное, что смог найти, может от дворницкой, выпал из брюк. когда в яму убитых бросали?

– Миша, дворницкая давно на дрова разобрана, вот, что Миша, – обрадованно произнёс Иван Дмитриевич, – ступай—ка в дом госпожи Вревской? —посмотрел на пристава, словно ожидая подтверждения, Бахмутов кивнул, – и проверь. не подходит ли сей предмет, – он указал пальцем на ключ, – к дворницкой. И побыстрее, Миша.

– Вы думаете, – начал пристав, но был перебит Путилным.

– Что гадать, придет Жуков и увидим.

Миша не заставил себя ждать, запыхавшийся он появился перед полицейскими, вдыхая воздух открытым ртом.

– Не томи, выкладывай, – не утерпел Иван Дмитриевич.

– Подходит, – только и вымолвил Жуков.

Лицо Путилина приняло озабоченное выражение. никто из присутствующих, ни пристав, ни Жуков не хотели нарушать тишины.

– Да, – наконец произнёс Иван Дмитриевич, – два пропавших, ключ от дворницкой. Видимо, господа, это и есть наши Иванов и Григорьев. Если бы найден был один труп. можно было предположить, что они что—то не поделили, вот и один из них совершил преступление. а здесь… – начальник сыскной полиции вновь замолчал, – Константин Михайлович, ваш околоточный надзиратель должен проверить, не проживали ли у одного из пропавших посторонние люди, я думаю. особое внимание Иванову, из дома баронессы не могли по улице даже ночью перетаскивать убитых, вдруг бы городовой заметил, значит, гости могли быть у Иванова, а ты, Миша, снова в Адресную.

– Иван Дмитрич, – с обидой произнёс Жуков.

– Поезжай, – твердо сказал Путилин.

– Опять эти господа чиновники чинить будут препятствия, – пробурчал под нос Миша. – придется завтра, Иван Дмитрич, сегодня присутствие закрыто.

– Хорошо, может и депешу от станового получим при удачном стечении, не то там. в уездах, делают все размеренно и неспешно, никто не подгоняет.

– Добрый вечер, господа, – к стоящим подошел доктор Петровский, – надеюсь более ничего не откопаете, не имею желания выезжать в это место.

– Не в наших возможностях это предугадать, – развел руками пристав.

– Благодарю, господа, за утешение, – доктор повернул голову в сторону Путилина. – а вам, любезный Иван Дмитрич. могу сказать. что размеры проломов в головах убиенных совпадают. с полной уверенностью скажу после вскрытия, но на мой взгляд орудие преступления – молоток и нанесены раны, скорее всего, одной и той же рукой. Надеюсь, я смог помочь вам.

– Несомненно. Иван Павлович. несомненно.

Становой оказался человеком расторопным и не стал затягивать с поездкой в село Запруды Запольской волости и в тот же день посетил его, якобы с целью проверки волостного старосты, хотя в обязанности пристава такое не входило и поэтому ответил начальнику сыскной полиции сразу. что крестьянин вышеуказанного села дома не появлялся с прошлого года.

Сведения, хотя и косвенно. но подтверждали, что убитый мог быть Денисом Ивановым, служившим дворником у господина Краснопольского.

Дело оставалось за малым – найти убийцу, как выразился Жуков, на что получил весьма красноречивый взгляд Путилина.

– Вот что, Миша, тебе предстоит посетить господина Бахмутова.

– Но… – сделал попытку возразить Жуков.

– Тебе предстоит посетить господина Бахмутова и узнать, не выяснил ли околоточный надзиратель о гостях у наших дворников. – повысил голос Путилин.

– Будет исполнено, – и уже у самой двери Миша обернулся, – а в Адресную?

– Что?

– В Адресную по поводу Григорьева потом зайти?

– Ступай. – махнул рукой рассерженный Иван Дмитриевич.

В участке Константин Михайлович подтвердил. что по полученным сведениям у

дворника Иванова проживали муж с женой, приехавшие откуда—то из Выборгской губернии, звали их то ли Андрей и Мария, то ли Алексей и Меланья.

– Константин Михайлович, – хотел выговорить приставу Миша за околоточного, не знающего, что творится на отданной под его надзор территорию, но прикусил язык. Он—то всего сыскной агент, но отнюдь не начальник отделения, и тем более не начальник участковому приставу. – Благодарю!

– Передайте, Ивану Дмитричу, что постараюсь разузнать об этой парочке более подробно.

– Передам, – буркнул Жуков и выскочил из дверей красный и возбужденный, имея на себя большую досаду.

В Адресной оказалось, что Григорьев, расположенного по соседству с Запрудами села Перемежье, что с Ивановым они приехали в одно время и почти сразу сумели пристроиться один к господину Краснопольскому. второй – к баронессе Вревской. оказались и в столице соседями.

– Молодец, Миша. – похвалил помощника Путилин, – когда есть желание и два дела сделать можешь.

– Меня вот, что смущает, – хотя Жукова и приятна была похвала, но он сделал вид. что не придает ей внимания, вроде бы как мстит за сегодняшнюю вспышку начальнику, – ну, хорошо. пусть жили у Иванова беспаспортные Андрей и Мария или как их там. Алексей и Меланья, так не могла женщина принимать в таком злодеянии участие.

– Миша, Миша, все—то ты норовишь в преступнике человеколюбие обнаружить, похвально это, не спорю, но когда злодей замыслил темное дело, ему не до сантиментов. Забыл ты про кормилицу, которая хозяйку за новую сорочку убила. приглянулась она ей. Забыл?

– Оно так. но хочется верить в лучшие порывы души, а не низменные.

– Верь, – поддержал его Путилин. – не всяк злодей потерянный человек, у кого разум помутился, у кого куска хлеба не было, от голода пошел, а кто и не хотел, а из лютой злости. Всякие люди на белом свете, под один аршин не поставишь.

Чтобы хотя бы крупицу найти сведений об неизвестных гостях Иванова, пришлось зайти в каждый дом по 8 и 9 линиям, дворники всех домов. как один отвечали, что, мол, с Ивановым и Григорьевым дел не имели и дружбу не водили. правда один вскользь сказал, чтобы обратились к Алексею Ефимову, служившему дворником в соседнем с Краснопольского доме.

– Что ж ты. голубчик, мне всей правды не сказал? – начал уже с Ефимовым второй разговор Жуков, напустив на себя грозный вид. словно сейчас сорвет с неба молнию и. словно Зевс, метнет в дворника. Тот оторопел поначалу, но все—таки спросил.

– Извиняюсь, Ваш Бродь, в чем это я провинился?

– Ты пошто мне не сказал. что близко с Ивановым знаком?

– Я. – побледнел Алексей, – не то, чтобы очень, по соседству живем.

– Вот именно. по соседству, небось не одну четверть опорожнили вместе? – Миша подмигнул и улыбнулся.

– Бывало, – робко признался Ефимов, и лицо в оспинах начало приобретать нормальный цвет, – но дружбы не водили, вот я так и сказал.

– Хорошо. а не примечал у него живущих мужчину и женщину?

– Я ж за Ивановым не приглядывал, может кто и жил, мне—то дела нет. не у меня и слава Богу.

– Значит, о них сказать ничего не можешь?

– Ну, я всегда смотрю, кто из ворот выходит, а жильцы этот или гости мне не ведомо, извиняюсь, я не большой чин, чтобы мне докладывали.

– Добавить нечего.

– Нечего, Ваш Бродь.

– За четвертью, что Иванов о себе рассказывал?

– Пустой разговор всегда был. о том, о сем, в итоге не о чем, не запомнились беседы.

– Понятно, вот что, если увидишь тех гостей, что у Иванова были, так сразу к околоточному. Ясно?

– Непременно, – с решимостью в голосе произнёс дворник Ефимов, – в точности исполню, Ваш Бродь.

Жуков после бесплодных поисков направился к околоточному надзирателю. Не мог он не знать о проживающих на улице, за которую он отвечал. жить посторонние, тем более беспаспортные, прямое нарушение. вот может и молчит.

Надзиратель оказался щуплым мужчиной, лет пятидесяти. с седыми короткими волосами и бритым до синевы лицом. он вскочил со стула. как образцовый солдат, признав в Мише начальство и громко произнёс:

– Здравия желаю, – и добавил, – Ваше Благородие, – определив. что да Высокоблагородия пришедший еще не дорос.

– Здравствуйте, – Жуков ответил «вы», чтобы сразу показать, что он пришел не панибратства ради, а с важной целью, – сидите, разрешите, – он указал на соседний стул.

– Милости просим.

– Как у вас служба идет? – Миша провел взглядом по комнате. ничего особенного, как и во всех околотках города – небольшое помещение, стол, стулья, шкап, окно, закрытое решеткой. в углу вешалка.

– Стараемся, как можем.

– Порядок в околотке.

– Блюдем, – улыбнулся надзиратель, показав мелкие желтые зубы.

– Все, надеюсь, в порядке, беспаспортных нет?

– Никак нет, – улыбка не сходила с лица околоточного, – службу знаем.

– Похвально.

– Рад стараться.

– Скажите, что можете рассказать про дворника Иванова?

– Это из дома господина Краснопольского или Петрова?

– Краснопольского?

– Мужчина справный, работящий, ни в чем мной не замечен.

– А что он так исчез внезапно?

– Не могу знать, вы же сами изволили видеть во дворе тело, может и он был.

только теперь Жуков вспомнил. что околоточный все время был в стороне и видел его, разговаривающим с Путилиным и Бахмутовым, именно поэтому так с ним разговаривает.

– Значит, все учтены.

– Так точно.

– Вот что, голубчик, – Миша смотрел в глаза надзирателю, который немного оторопел и не мог сообразить, что надо этому молодому человеку из сыскного отделения, – меня не интересуют беспаспортные люди в околотке и сколько тебе. – он перешел на «ты». – приплачивают, – околоточный хотел возразить, но только открыл рот, – меня интересуют только те двое. мужчина и женщина, которым дал кров Иванов.

– Я…

– Я еще не все сказал, – жестко перебил Миша, – ты о них непременно должен был знать, поэтому либо я о них услышу от тебя, либо с тобой будет разбираться господин Бахмутов, а я слышал о его крутом нраве, притом совершены два убийства, а значит. ты, – он ткнул указательным пальцем в околоточного, – являешься по закону укрывателем. Мне продолжить или ты сам расскажешь, тогда даю слово, что разговор так и останется между нами и никто не узнает ни Бахмутов. ни Путилин, откуда я узнал сведения. Прежде, чем что—то произнёсти, подумай, – Миша поднялся и подошел к окну и в подражание начальнику сыскной полиции заложил руки за спину и начал переваливаться с носков на пятки.

– Ваше Благородие, – наконец произнёс надзиратель. – полагаюсь на ваше честное слово.

– Даю, – коротко отчеканил Миша.

– Месяца два у Иванова жили Андрей Киселев и Мария Густова из Выборгской губернии, мне они говорили, что из Кексгольмского уезда, но верно ли это, не могу знать, хотя один раз проскользнуло название похожее на Перово.

– Точно Перово?

– Нет, – замялся околоточный, – мне так показалось, но название было мудреное.

– Хорошо.

– Ваше Благородие, – Миша собирался выходить, когда его окликнул, прокашлявшись, околоточный.

– Я свое слово всегда держу. – кинул на прощание Жуков.

– Рассказывай, – Путилин откинулся в кресле, – вижу, что—то интересное принес.

– Интересное или нет. но довольно любопытное, – Жуков опустился на стул.

– Не томи, вечно напускаешь на себя таинственности.

– Мне удалось узнать, что у Иванова жили почти два месяца Андрей Киселев и Мария Густова, уроженцы Выборгской губернии, Кексгольмского уезда.

– Молодец, теперь можно будет их найти, уезд небольшой, делов—то. – Путилин передразнил Мишу.

– Это еще не все, они прибыли из прихода, у них же там не волости?

– Совершенно верно, приходы.

– Так вот приход созвучен нашему Перово.

Путилин поднялся и достал из шкапа справочник. полистал и на нужной странице, повел пальцем сверху вниз, остановил его:

– Перово говоришь, немного ошибся, Миша, Перкярви, – произнёс Иван Дмитриевич по буквам, – вот тебе и пухлое, конечно напоминает отдаленно, но там единственное, что подходит.

– Мне собираться?

– Все схватываешь на лету, – Путилин поставил справочник на место, – на рассвете выедешь, а к вечеру уже будешь мне докладывать о наших героях.

– Не успею, – с сомнением в голосе возразил Миша.

– Поезжай сегодня, всего—то восемьдесят верст в одну сторону, да другую, притом там поезд останавливается, чтобы к вечеру был у меня.

– Постараюсь.

Первая ступенька была вровень с перроном. Жуков не соскочил, а ступил прямо на него, он стал единственным, кто вышел на станции Керкярви, осмотрелся, кроме кондукторов никого не видно. Хотя лето на дворе, но под утро слишком зябко, Миша запахнул на груди пальто и улыбнулся, был доволен собой, что не поленился и взял с собою столь необходимую вещь.

Перед ним возвышалось деревянное строение в один этаж, покрашенное мерзкой желтой краской, которая в свете фонарей выглядела старым повидавшим не одно поколение людей, хотя построено всего четыре года тому, когда в эти края пришла железная дорога. По бокам лестницы в пять ступеней вели в зал ожидания второго класса, с левой стороны перрона виднелась открытая веранда, из нее пассажиры первого класса попадали в более комфортабельное помещение с буфетом и станционным рестораном с пятью столами. поодаль располагалась билетная касса и конторки начальника и самого важного человека по значимости – диспетчера, без сигнала которого не мог ни остановиться. ни прибыть ни один поезд.

Миша подметил все сразу наметанным глазом. он себя давно тренировал память, иногда подражая героям Эмиля Габорио, чьими романами зачитывался ночами.

Теперь оставалось самое главное – выяснить у местного старосты, где находятся Андрей Григорьев и Мария Густова.

В зале для пассажиров первого класса было тихо и несколько фонарей давали сумрачный спокойный свет. казалось, что даже тени заснули в ожидании предутренней зари.

В восьмом часу. представившись диспетчеру, Жуков узнал у него, как найти старосту, долго путано объяснял железнодорожный работник, но в конце концов оказалось. что столь необходимый человек живет на соседней улице в двухэтажном деревянном доме, с железным петухом на крыше. Миша поблагодарил и направился к старосте, который собирался уезжать и если бы Жуков промедлил, хотя бы минуту, то не застал бы его.

Староста высокий широкоплечий мужчина пригласил нежданного гостя в дом, но Миша отказался. ссылаясь, что приехал только получить сведения о жителях прихода.

Оказалось, что Григорьев и Густова сбежали год тому, один от жены, другая от мужа и не появлялись в родных краях. пока с недели две тому не объявились и не были посажены в Кексгольмскую камеру предварительного заключения за то. что при побеге год тому залезли к соседям и украли деньги и вещи.

Миша уточнил:

– Они оба в Кексгольме? Как туда добраться?

– Да, пока сидят там. – ответил староста. крикнул сынишку, которому приказал отвести сыскного агента в уездный город и на этом они распрощались.

В уездный город Миша приехал уставший и разбитый, десять верст по ямам на скрипящей телеге не добавили сил, но хорошо, успокаивал себя Жуков, что хотя бы так, не то ждать поезда, а он приходил намного позже полудня, а значит, потерянное время.

Полицейский участок размещался слева от рыночной площади, которая в будние дни. да в такое время была пуста. Это не воскресный или праздничный день, когда площадь забита товаром и каждый наперебой хвалит привезенное собой.

Жукова всегда удивляла тишина в уездных участках, словно здесь протекает совсем другая жизнь. здесь другой мир. настолько разительно отличается от столичного, что казалось. приедешь через сто лет, все будет по—прежнему, благодать и тишина.

Жуков постучал в дверь. на которой витиеватыми буквами было написано «Полицмейстер», без звания и фамилии, словно они меняются каждый день и не успевают запечатлеть в истории города имена.

– Да. – раздался властный басовитый голос, от которого даже Миша. стоящий в коридоре, вздрогнул.

Жуков набрал в легкие воздух и ступил в кабинет, словно холодную ледяную воду, натянув на лицо улыбку.

– Здравия желаю, – приветствовал он человека в военной форме, стоящего у окна и курящего папиросу, тот только кивну головой и после очередной затяжки сказал:

– Чем могу служить?

– Разрешите представиться помощник начальника сыскной полиции Санкт—Петербурга Михаил Силантьевич Жуков по неотложному делу.

– Н—да, – произнёс военный, – всякие у меня личности бывали, но чтоб из сыскной, говорите, в первый раз и по неотложному делу. – по тону. с которым произносились слова, и по выражению лица невозможно было понять чувств говорившего то ли он шутит, то ли говорит серьезно, – и какое такое дело привлекло сыскную полицию к нашему краю?

– В камере предварительного заключения содержатся два человека, вот они нас интересуют.

– И кто такие?

– Андрей Киселев и Мария Густова.

Полицмейтер смерил оценивающим Мишу взглядом, вытянул губы трубочкой, не иначе размышляя о чем—то своем, потом сказал:

– И на сколько они сыскной, – с ехидцей подчеркнул «сыскной», – понадобились.

– Подозрение в тяжком преступлении.

– Уж не политические, хотя нет, жандармы бы явились. Вот что, Михал Силантич, забирай эту парочку в столицу.

– С превеликим удовольствием.

– Хорошо, – обрадовался полицмейстер, – у меня камеры пусты. только эти двое и когда еще наш судебный следователь ими займется, запил. подлец, у него такое случается, а мне деньги на их содержание выделяй, стражу приставляй.

Поезд из Кексгольма отправился в столицу через час, так как он был почти пустым и чтобы не пугать пассажиров, арестантов посадили отдельно, напротив развалился на жесткой скамье Миша.

– За что нас в столицу? – спросила Мария, довольно красивая молодая женщина со светлыми волосами и слегка раскосыми глазами, которые впрочем не портили ее, а добавляли какой—то притягательности.

– Кто его знает? – пожал плечами Жуков, играя роль агента. которому поручили дело, а он ни сном, ни духом.

– Не успеешь пообвыкнуть, как тебя в новое место, – пожаловался Андрей, как было написапо в сопроводительной бумаге, мужчина двадцати четырех лет.

– Не сотворили бы чего, – Миша смотрел в окно, – так бы и не посылали бы меня ни свет, ни зоря, только вот устал.

Он не видел, как арестованные обменялись взглядами.

В столицу прибыли в десятом часу.

Иван Дмитриевич сидел в кресле, словно и не поднимался со вчерашнего дня. Мишу встретил почти прохладно. даже не поздоровался, чего обычно не бывало.

«Гроза пронеслась над сыскным», – подумал Жуков, под грозою подразумевая вышестоящее начальство, которое думает, что преступления раскрываются по мановению руки, раз щелкнул и преступник за решеткой.

– Чем обрадуешь?

– Мной доставлены Киселев и Густова, я их пока в камеры определил. – не стал тянуть Жуков, итак видя подавленное настроение Путилина.

– Не ожидал, – Иван Дмитриевич с удивлением посмотрел на помощника, – давай тогда ко мне женщину, нет, нет, Андрея Киселева. если не ошибаюсь. У мужчин всегда нервы не так крепки, как у женщин. Те, если упрутся, ничем с места не сдвинешь. Веди.

Миша открыл дверь, пропуская молодого еще человека с короткими черными волосами и большими голубыми глазами.

– Ваше Превосходительство, – Жуков поднял Ивана Дмитриевича в чине на одну ступень выше, – арестованный по делу об убийстве, – мужчина отшатнулся, крестьянин Андрей Иванов Киселев доставлен.

Путилин придал лицу строгое выражение и буркнул:

– Садись, что там стоишь! – было не ясно, кому адресованы слова – арестованному или сыскному агенту, но присели оба: Миша, словно он хозяин кабинета, закинул ногу на ногу, не хватало только длиной папиросы в руке, Киселев опустился на краешек стула, робея перед Превосходительством.

– Итак, – строгим, но довольно тихим голосом произнёс Путилин, – я не хочу лишнего разговора. поэтому приступлю к делу. Ты, Андрей Киселев. – Иван Дмитрич поднес ближе к лицу бумагу и начал читать с чистого листа. – обвиняешься согласно статьи тысяча четыреста пятьдесят четвертой Уложения о Наказаниях. Знаешь, что за статья.

– Никак нет.

– Умышленное убийство.

– Не убивал я никого, – Киселев вскочил со стула, лицо побагровело. глаза на выкате. – нету на мне крови. нету.

– Сядь, – приказным тоном сказал Путилин, – если нет крови, то отчего вскакиваешь?

– Наслышан про полицию, – совсем тихо произнёс Киселев.

– На Васильевском месяц тому жил?

Плечи мужчины опустились и Жукову показалось. что перед ним сидит не молодой человек, а старик, походивший по земле.

Киселев молчал.

– У дворника Иванова, – добавил Путилин, словно гвозди вколачивал в стену, – на девятой линии. Ничего сказать не хочешь?

– Не мы это, – наконец открыл рот Андрей, – мы только в окно видели, как Дениску и Мишку молотком по головам. вот и сбежали сразу. Подумали, что раз паспортов нет. так никто не найдет.

– Нет, так не пойдет, – возразил начальник сыскного отделения, – тебе обвинение, а ты в ответ не я, а не знаю кто. Так?

– Истинная правда.

– Ты сейчас скажешь, что ни разу убийцу не видел? Как же я могу тебе поверить.

– Нет. – глаза Киселева загорелись, – живет он на той же девятой линии, видел я его ранее.

– Узнаешь?

– Узнаю, – Андрей сглотнул слюну.

– И как мне его искать? С тобой по улице ходить и в каждый дом заглядывать?

Киселев снова съежился, стал даже в плечах меньше, потом выпрямился, и снова блеснули глаза:

– Дениска говорил, что на улице прачка живет Александра, вот он к ней клинья и подбивал, а у той мужик был до ужаса ревнивый, все грозился Дениске голову оторвать, может он? Только скажите, что сделать надо, не убивали мы, нету на нас с Марией крови, другие грехи есть, а вот этого нет.

– Значит, прачка Александра и ревнивый мужчина, находящийся с ней в близких отношениях, – Путилин смотрел на Мишу, тем самым давая новое задание. Если, – Иван Дмитриевич посмотрел на Киселева, – я не поверю и представлю свидетелей, которые видели. что это ты с Марией совершил?

– Нету таких, нету, – встряхнул руками арестованный, что звякнули глухо цепи, – мы – свидетели, мы, – он рванул на груди рубаху.

– Надо было сразу в полицию идти.

– И на каторгу за чужое убийство? – прохрипел Киселев.

– Уведи, – приказал Путилин Жукову, ему стал неприятен молодой человек.

Вернулся Михаил через четверть часа с красивой женщиной чуть постарше ранее допрашиваемого Киселева.

Иван Дмитриевич просто указал рукой на стул, даже не поздоровался. Миша подсказал Марии:

– Присаживайся.

– Благоларствую, – Густова расправила юбку и села, положив руки не колени.

– Ты знаешь, зачем тебя привезли в столицу?

– Догадываюсь, по пустякам таких, как мы с Андрюшкой, возить за казенный счет не станете.

– Тогда пояснишь?

– Отчего же, ваш мальчик, – она кивнула подбородком на Жукова, который поалел от неожиданности и негодования, – сказал про убийство, а значится, про Дениску и Мишку.

– Правильно понимаешь, рассказывай от начала и до конца.

– Мне скрывать нечего, убийцу видела я, а Андрюшка и к окну не подходил, я его схватила за руку и долой из города.

– Так ты про преступление говори.

– Рассказывать—то нечего, мы жили в дворницкой. почитай, два месяца, утром уходили на заработки, то там пособишь, то там, на прожитье хватало, даже на полуштоф перепадало. Возвращались под вечер. так с Дениской договорились, я всегда в окно стучала, в то день, аж рука на полдороге застыла. Тот высокий, он еще недалеко живет. сперва по макушке Дениску, а потом и Мишку. не знаю пьяные они были, но кулем под стол. а этот зырк в окно, хорошо. что я юркнула в строну. не то, может. и нас там положил бы. Я Андрюшку за рукав и ходу, в дворницкой ничего нашего не осталось. все при нас. Страху натерпелась, пока с васильевского пешком на Обводный не пришли. Вот и все, что знаю.

– Ничего не утаила?

– Господь с вами, меня до сих пор трясет, сквозь окно слышала, как молоток в голову входит, хруст до сих пор снится.

– Опознаешь убийцу?

– Я его рябую рожу до конца дней запомнила.

– Рябую? – переспросил Миша.

– Ну, да, видать переболел в детстве.

– Как выглядел?

– Обыкновенно, высокий, лицо круглое в оспинах, борода вот такая, – Мария показала рукой. – увидела б, узнала, а так…

– Как он одет был?

– Только красную рубаху помню.

– И все? – Говорю, страху натерпелась. не каждый день при мне людей убивают.

– Проводи в камеру, Миша.

Жуков не вернулся. а ворвался в кабинет Ивана Дмитриевича.

– Вижу, вижу, на примете кто—то есть.

– Вы правы, есть одна подозрительная личность, – подтвердил помощник. – на счет красной рубахи не скажу, не видел. а вот, что живет рядом и лицо рябое. это отрицать не буду.

– Так и кто на убийца?

– Иван Дмитрич, мне уточнить кое—что надо, а уж потом…

– Смотри, Миша, – погрозил указательным пальцем Путилин, – на совести этого злодея два убитых, он может, не перед чем не остановиться, лишь бы на каторгу не попасть.

– Я понимаю, – улыбка осветила Мишино лицо, – но сами ж учили – подозрение подозрением, а проверить для уверенности всегда надо.

– Все ты помнишь.

– На то она и голова, чтобы помнить, тоже ваше.

– Ступай. ученик. умаялся за день, тебе агенты в помощь нужны?

– Вот когда буду уверен, что он убийца, то понадобятся, уж больно он здоров.

– Ступай.

Миша наметил посетить околоточного в девять часов, но не выдержал и в восемь стоял у дверей околотка. На его счастье надзиратель уже пришел, Мишу встретил настороженным взглядом, что, мол, по мою душу, а данное слово.

– Я, любезный, во избежание кривотолков могу заверить, что слово данное – для меня закон, поэтому отбрось беспокойство на этот счет в сторону. Я пришел совсем по другой причине.

Глаза околоточного из маленьких льдинок начали превращаться в большие теплые озера.

– Я слушаю, Ваше Благородие.

– Любезный, я – Михаил Силатьич, можешь звать так.

– Слушаюсь.

– Ты всех в околотке хорошо знаешь?

– Десятый год здесь.

– Тогда скажи. много прачек на твоей территории.

– Немного, а кто заинтересовал вас, Михаил Силаньич?

– Есть ли особа по имени Александра?

– Так точно, Александра Знаменская.

– Замечательно.

– Кто с ней состоит в близких отношениях?

– Михаил Силантьич, – надзиратель засмеялся тихим смехом, – проще найти, кто не состоял.

– Даже так?

– Истинная правда.

– Пропавшие дворники тоже состояли?

– Особенно Иванов.

– Понятно, а кто сейчас состоит при ней?

– В последнее время не замечал никого, то ли она серьезнее стала, то ли,.. не знаю. бабу разве поймешь.

– Ладно, проводи меня к ней.

Околоточный взял со стола фуражку и надел на голову:

– Следуйте за мной.

Идти пришлось недалеко, улицы давно заполнились людьми. телегами, лоточниками, но Миша шел, о чем—то размышляя. не сходились нити, он даже расстроился, что его предположения рассыпались в прах. Приходили мысли, что Киселев и Густова сговорились говорить почти одно и тоже. И это их рук дело во дворе дома Краснопольского.

– Пришли, – повернулся околоточный к Мише.

– Стучи.

Сперва на стук никто не откликнулся, только после того, как надзиратель забарабанил кулаком, изнутри послышался шум открываемого замка. дверь распахнулся и перед полицейскими предстал человек без рубахи и оспинами на лице.

– Ефимов?

Алексей окинул взглядом рванувшегося к двери Жукова и понял, что пришли за ним, ногой ударил по щиколотке околоточного и кулак правой руки врезался в подбородок полицейского. Ефимов прыгнул вперед, имея намерение броситься на улицу, но Миша ловко подставил подножку и Алексей. споткнувшись, полетел вперед, размахивая руками. не успел он упасть, как всем своим весом сверху на него прыгнул помощник Путилина, заламывая к лопаткам правую руку Ефимова, тот взвизнул, хотел вырваться, но скрючился от боли.

– А, пусти, убью гада1

Подоспел хромавший околоточный. на подбородке виднелась глубокая царапина, кровь каплями капала на мундир. Ремень надзирателя оказался кстати.

так без рубашки Ефимова и привезли в сыскное отделение.

Через некоторое время он сидел перед Путилиным и с ненавистью смотрел на Жукова, словно тот был его первейшим врагом.

– И зачем надо было жизни лишать Иванова и Григорьева?

– А что они в покое Александру не оставили, все Дениска шастал, когда меня нет Уж я его и предупреждал и грозил, а он только посмеивался и всякие мерзкие слова говорил. Вот я и не утерпел, а что Мишка под руку попался, так свидетель мне был не к чему.

– Александру уму—разуму учить не пробовал?

– А что ее учить, она ж не виновата. что кобели к ней сами ластятся, вот их и отваживать надо было, этим я и занялся.

Простая случайность. 1874 год

Вечер был тих и спокоен, казалось, ничто не предвещало беды, но иногда тишина бывает обманчивой и непредсказуемой.

Часов в десять в приемный покой Обуховской больницы привели девицу, которая едва передвигала ногами. У входной двери она упала на крыльцо, несколько ножевых ран уже перестали кровоточить, и она скончалась на операционном столе.

Врач был расстроен, руки дрожали от неудачи, ведь он опытный, не раз спасавший человеческие жизни, не смог спасти молодую девушку.

– Я счел своим долгом поставить вас в известность об этом событии, – говорил он околоточному, – когда умирают молодые, я чувствую, что сделал не все для их спасения, – ратовал доктор.

Утром Иван Дмитриевич Путилин, начальник сыскной полиции столицы, просматривал бумаги.

– Миша, – позвал он своего помощника Жукова, – быстренько в больницу при Александро– Невской части, туда вечером привезли девицу, – он заглянул в рапорт, – Акулину Сергееву с ножевыми ранами. Узнай, что произошло с нею?

– Хорошо, – удивленно посмотрел на начальника Михаил, – что там может быть? – пожал плечами.

– Не знаю, – просто произнёс Путилин, – но что– то гложет.

– Понятно.

– Я Вас слушаю, – приложился к козырьку форменной фуражки дежурный по участку.

– Помощник начальника сыскной полиции Жуков, – представился Михаил, – вчера вечером в приемный покой доставлена девица Сергеева, мне хотелось бы узнать об этом происшествии.

– Что ж, извольте. Девицу доставил дежуривший на этой улице городовой Климов, – просмотрел запись в журнале, – минут пять я его видел в участке.

– Мне хотелось бы с ним побеседовать.

– Хорошо, проходите в комнату допросов.

Комната была небольшой, но уютно обставленной – деревянный стол, несколько стульев, два шкафа, на стене три картины, на которых были изображены морские пейзажи. единственное зарешетчатое окно выходило во двор.

Жуков остановился у окна, заложив руки за спину. Скрипнула дверь и он обернулся к двери.

Городовой был немолод, но ладно подогнанная форма с каким—то блеском сидела на нем.

– Городовой Климов, – вытянувшись, представился он.

– Присаживайтесь, – указал рукою на стул помощник Путилина.

– Извиняюсь, Ваше Благородие, но мне сподручней стоять.

– Садитесь, – нахмурился Михаил, – как ваше имя, отчество?

– Тимофей Григорьевич.

– Так, Тимофей Григорьевич, присаживайтесь, – еще раз указал рукою на стул. – Я хотел бы поподробнее узнать о вчерашнем.

– О девице?

– Да, и давайте без Благородия, меня зовут Михаил Силантиевич.

– Ясно, Ваше Благор.., запнулся городовой и поправил себя, – Михаил Силантич.

– Так что произошло вчера?

– Я слежу за порядком на порученном мне посту, под моим надзором две улицы. Около десяти часов я повернул с Садовой на Мучной. У осветительного столба стояла девица, одной рукой держалась за него, второй прикрывала живот. Мне показалось, что она приняла лишку. Но когда подошел к ней, то увидел на животе красное пятно, сквозь пальцы руки капала кровь. Спросил: «Что стряслось?» Она слабым голосом ответила, что этот подлец Сашка из ревности ее ударил ножом. Сказала, что ее зовут Акулина Сергеева.

– А дальше?

– Я помог дойти до приемного покоя.

– Она не называла фамилию Сашки?

– Нет, все время, пока ее вел, говорила, что она жила с ним, близкий мне, мол, человек. Я не понял, но то, что он бил ее, когда выпивал, это могу сказать точно. Вот она от него и сбежала, а сегодня к своему несчастью столкнулась здесь же на улице. Он был сердит на нее, сперва ругать начал, а потом выхватил нож и нанес ей несколько ударов в живот.

– Возле какого дома?

– Почитай напротив дома Петрова.

– Статского советника?

– Так точно, Ваше… Михаил Силантич.

– Куда Сашка ушел – то?

– Она не заметила.

– А она откуда шла?

– Не знаю, – с сожалением ответил городовой и почтительно добавил, – не успел узнать. Ее от боли крючило, вот и было не до расспросов.

– Что еще говорила?

– Что из деревни года два как приехала, где —то работала на бумаго—прядильной мануфактуре.

– А где?

– Прошу прощения, не знаю.

– Не говорила – где жила?

– Нет, – покачал головою.

– Хорошо, – Михаил опустил с шумом руки на стол, – тогда у меня нет вопросов, но если возникнут или что вспомниться, то…

– Понял, Ваше… Михаил Силантич.

Город наполнился дневным шумом, по улицам проезжали нагруженные телеги, возницы понукали лошадей, которые только фырчали и послушно тащили грузы.

Михаил вздохнул полной грудью и решил дойти пешком до адресной экспедиции, чтобы там узнать, где проживала девица Сергеева.

С хорошим настроением Жуков возвращался к месту службы, иногда поглаживая карман, в котором на сложенном листе красивым почерком выведен адрес убиенной. Было откуда начинать.

– Иван Дмитрич, – начал Михаил с порога, – нашу девицу доставил в приемный покой городовой, несущий службу в Мучном переулке. Он же последний, кто с ней разговаривал. Сергеева была плоха, поэтому сведений от нее получено мало. Приехала из Олонецкой губернии Пудожского уезда Коловской волости деревни Грибки два года тому, сразу же поступила на мануфактуру господина Федотова, что на Обводном, где работала до последнего времени. Проживала там же в комнатах при мануфактуре, хотя некоторое время жила у полюбовников.

– Ясненько, – прищурил глаз Путилин, – Там не побывал?

– К сожалению, нет, – произнёс Жуков, – я спешил сюда, решил не торопиться, а посоветоваться по поводу дальнейших действий. С Сашкой, который нанес смертельные раны, она проживала ранее, поэтому я боялся его вспугнуть.

– Ясненько, – повторил Иван Дмитриевич, – что же мы имеем? – откинулся в кресле, – любовник и жертва. Неужели ревность?

– Точно так, – кивнул кудрявой головой Михаил.

– Ой ли, – хитро сощурил глаза начальник сыска.

– Сашка частенько выпивал, – помощник присел на краешек стула, – по словам городового, что смог услышать от нее, руку на нее поднимал, доставалось ей, битой бывала, вот она не вытерпела и сбежала.

– Если так, – то направляй стопы на мануфактуру господина Федотова и вези сюда этого господина…

– Будет исполнено, Иван Дмитрич.

На Обводном Жуков был растерян. Соседка Сергеевой сообщила, что убиенная сожительствовала поначалу с Сашкой Яковлевым, который сам от нее ушел, а потом с Сашкой Евсеевым, смирным малым, сдувавшим пылинки с девицы и выставленным Акулиной за дверь. Первого он разыскал в трактире на Тележной улице и с агентами сыскной отправил на Офицерскую, а Евсеева так и не нашел.

В одиннадцатом часу вечера Иван Дмитриевич отложил в сторону очки, потер пальцами переносицу. Он уже перестал понимать смысл прочитанного, перед глазами кружились черные мушки.

– Все, – опустил на стол руки – на сегодня хватит, – прошептал Путилин, – утро вечера мудренее.

Не успел он произнёсти последнее слова, как дверь звонко пискнула и на пороге появился, как привидение в заброшенном доме, Жуков.

– Иван Дмитриевич, – начал он, – я тут…, – и увидев уставший взгляд начальника, осекся.

– Что там?

– Я тут одного из Сашек привез.

Брови Путилина взлетели вверх.

– Их два нарисовались, – пояснил Михаил, – один в холодной, а второго я к сожалению не нашел. Прямо таки испарился, но землю изрою, но разыщу.

– Ладно, докладывай.

– Года полтора назад девица Сергеева начала сожительствовать с работником той же мануфактуры, где работала сама. Жили они с полгода, рукоприкладства и пьянства со стороны Яковлева, фамилия первого, не было замечено…

– Так что ж ты его привез?

– Иван Дмитрич, – оскорбился Жуков, – и для порядка, и для снятия показаний.

– Хорошо, хорошо, – махнул рукой, – продолжай.

– Про отношения он сам пояснит, но по расспросам работников, живущих при мануфактуре, Яковлев жутко ревновал, сам оставил девицу.

– Что ж веди, – начальник сыска откинулся на спинку кресла.

Помощник не успел развернуться, как в дверь раздался громкий стук.

В кабинет четким шагом ступил дежурный офицер.

– Господин Путилин, – хорошо поставленным голосом произнёс он, – у почтово—телеграфной конторы на Почтамтской убит чиновник, и украдены казенные деньги.

– Отдохнули, – выдохнул низким голосом Иван Дмитриевич, – коляску!

Улица была освещена газовыми фонарями. Перед конторой стояла пролетка, рядом с которой угадывались несколько городовых, человек в форменной тужурке почтового ведомства и извозчик с окладистою бородою.

– Здравия желаем! – приветствовали Путилина полицейские, который в ответ только кивнул.

– Показывайте, что стряслось.

Начал приземистый городовой.

– Убит чиновник почтово—телеграфной конторы Александр Никифорович Евсеев, отправляющий сегодня вечером мешки с корреспонденцией. Разъездной железнодорожный почтальон отказался принимать почтовую денежную сумку. Господин Евсеев вернулся в контору на пролетке Самохина, – полицейский указал кивком головы на извозчика, – вошел с черного входа, там за углом, – манул рукою за спину. – Потом подошел господин Коробкин….

– Это я, – выступил вперед чиновник, перебив городового, – я видите ли был не в духе после преферанса и шел домой, живу здесь недалеко, в доходном доме Заешникова. Иду, а супротив конторы коляска…

…«И дернул меня черт сесть с этим подлецом за стол, – горячился Коробкин, – знал, что мошенник оберет меня, как липку. Нет, не позволю ему», – передразнил себя чиновник.

– А это что за невидаль? – вполголоса проговорил себе.

У дверей конторы возвышалась коляска, на козлах которой дремал извозчик.

– Какого черта торчишь здесь? – с неприязнью набросился на попавшего под раздраженное настроение.

– Так Александр Никифорыч изволили его ждать.

– Он же должен отправлять корреспонденцию?

– Так были там и воротились то ли печать наложить, то ли бумагу какую—то взять. Мне не ведомо. Да вот задерживается – больше часа жду.

– Целый час? – Коробкин аж присвистнул от удивления.

– Так точно.

– А что вход закрыт?

– Так они через черный вход пошли.

– Да—а—а, дела– с? – еще раз присвистнул чиновник и направился в обход здания. Через минуту он выскочил с диким бегающим взглядом.

– Быстрей за полицией, убит Евсеев, быстрей…

– … сам я остался здесь, пока не прибыли городовые. За время, пока я был один, никого не видел, – окончил рассказ Коробкин.

– Так было, – тихо произнёс Самохин, – все так и было.

Путилин посмотрел на извозчик.

– Что было на вокзале?

– Так я толком – то не знаю, – шевелил губами Самохин. – На трех пролетках везли почту. Господин Евсеев, успокой Господь его душу, – он перекрестился, – со мною, а на других двух помощники из почтового. Как приехали, остановились у почтового вагона. Нам приказали начать погрузку. Дело привычное: почтальоны подавали, а мы переносили в вагон, где груз принимал вагонный, пока дело не дошло до денежной сумки. На ней то ли печати порушены были, то ли бумаги какой—то недоставало. Не знаю, но вагонный отказался принимать сумку. Господин Евсеев сказал, что, мол, в контору надо и возвернутся к отправлению поезда. Как приехали, так он сказал, что имеет ключи только от черного входа и вот я и сидел, ожидаючи.

– Михаил, – повернулся Путилин к помощнику, потом обратился к чиновнику, – где можно найти тех почтальонов, что были с Евсеевым?

– Наверное дома, – ответил Коробкин, – на сегодня была последняя отправка.

– Понял? – обратился к помощнику.

– Найду, – Жуков отправился выполнять поручение.

– Сколько денег могло быть в сумке? – Иван Дмитриевич с интересом смотрел на чиновника

– Сегодня должна была быть большая отправка. Так я думаю тысяч около ста.

Извозчик присвистнул.

– Дела!

– Михаил, постой! – крикнул начальник сыска, отошедшему шагов на десять помощнику. Тот остановился.

– Проверь, – тихо, почти на ухо, произнёс Путилин. – Ты сегодня искал Сашку Евсеева, не наш ли убитый чиновник.

Жуков молча кивнул.

Иван Дмитриевич воротился назад и обратился к Коробкину.

– Бывали ли еще случаи подобные нынешнему?

– Нет.

– Не смертоубивство, а история с денежной сумкой?

– Не могу припомнить, – чиновник в задумчивости посмотрел на двери конторы, – нет, на моем веку подобное не происходило. Нет, не было и не могло быть, – последние слова отчеканил, как военный на параде.

– Ясненько, – начальник сыска посмотрел на городовых, – показывайте убиенного.

Пока шли к черному входу, подъехал товарищ прокурора.

– Доброй ночи! – резво спрыгнул мужчина средних лет с коляски. – Иван Дмитриевич, наше вам! Снова вместе приходится сыском заниматься!

– Отчего ж не заняться, – ответствовал начальник сыска, – найдем татя, куда ж ему деться от бравых молодцев.

В прошлом году сыскная полиция землю носом рыла, когда в Озерках озорничали заезжие гости, а лавры обрел ныне приехавший прокурорский чиновник, переведенный за выгодно для него сочиненный доклад вышестоящему начальнику, почти в самый центр столицы, хотя, правды говоря, его участие заключалось в помехах, чинимых путилинским сотрудникам. Поэтому Иван Дмитриевич, хотя большого зла и не держал, но старался в знакомцах с прокурорским не ходить и дел с ним не иметь.

Но раз довелось, так не жалобы ж отписывать, а стоит заняться сыскным делом, не подпуская на пушечный выстрел нерадивого чиновника.

Во дворе, узким колодцем уходящим на четыре этажа к ночному небу, было темно, только фонари городовых давали тусклый свет, выхватывающий из сумрака желтые пятна. Евсеев лежал на спине, на левой стороне груди чернело пятно, выделяясь на белоснежной рубашке, широко раскрытые глаза и беззаботная улыбка на застывших губах указывали, что удар получен убиенным в нежданную минуту. В карманах, кроме кожаного бумажника с несколькими зелеными бумажками и серебряной мелочью, была и связка ключей, на которой, как оказалось, отсутствовал подходящий к черному входу.

– Свети пониже, – попросил Путилин городового и склонился над трупом, пиджак был расстегнут, осмотрел пятно на груди. Ничего примечательного: били ножом и с одного удара лишили жизни, не успел бедняга осознать приход своей смерти. Крови натекло немного, сразу видно, что ударил бывалый, имеющий в этих делах толк человек.

На булыжнике, застилающем двор, преступник следов не оставил. Пусто, только труп молодого человека, исчезнувшие казенные деньги и гнев начальства.

Иван Дмитриевич поднялся и отер вспотевший лоб белым платком.

– С чего начнем? – подлил масла прокурорский чиновник, до этого стоявший в стороне.

– С поисков виновных, – отвернулся начальник сыска.

Раздраженное сопение за спиною Путилина показало, что чиновнику не понравились слова. Он ожидал других, ощущая себя во главе данного следствия.

– Господин Коробкин, – повернулся Иван Дмитриевич к служащему почтового ведомства, – как вы обнаружили убитого?

– Когда мне извозчик сказал, что господина Евсеева нет больше часа, я заподозрил неладное, – теперь он говорил размеренно, не глотая слова, как давече перед центральными дверьми, – я прошел ко входу. Обычно мы пользуемся со стороны Почтамтской. Я прошел сюда, – указал рукою, – света здесь нет, поэтому зажег спичку. А когда увидел бедного Александра с ножом в груди, так сразу же послал за полицией.

– Благодарю, – начальник сыска посмотрел в верх на черные провалы окон и о чем—то задумался, – а вчерашним вечером не Евсеев ли занимался почтовыми отправления?

– Насколько я знаю, да, – сказал Коробкин, – и вчера был он.

Несколько минут стояли в молчании.

– Что, Иван Дмитриевич, – раздался позади голос товарища прокурора, – видно начало положено? А где же Ваш верный Санчо Панса? Уже послан с поручением?

– Совершенно верно, – улыбка сверкнула в свете фонаря, – наша доля, как у гончих, ножками все, ножками, а чтобы ножки не уставали то больше головой и нам редко удается посидеть в удобном кресле.

– Понимаю, понимаю, – чиновник не почувствовал сарказма в словах начальника сыска,

– Господин Коробкин, – обратился Путилин к стоящему в стороне представителю почтового ведомства, – скажите, а кто имеет ключ от заднего входа?

– Не могу в точности сказать, – на секунду он умолк, словно припоминая, – наверное, дежурный чиновник, хотя об этом больше может поведать столоначальник, ведающий отправкой почтовой корреспонденции.

– Как часто перевозятся крупные суммы?

– Да, почитай, каждый день.

Зажглась спичка, осветив лицо прокурорского чиновника, и по двору заструился запах дорогого табака от, недавно вошедших в моду, сигарет.

– Иван Дмитриевич, – помощник прокурора подошел ближе, окуривая клубами приятного дыма, – мне не хотелось быть Вам в тягость, вижу, что только отвлекаю, тогда с Вашего ведома позволю себе удалиться. Я заеду сегодня к Вам.

В ответ на тираду Путилин только кивнул головою, не заботясь, увидел его жест собеседник или нет.

«Баба с воза – кобыле легче, – мелькнуло у начальника сыска, – лишь бы не было помех.»

В свой кабинет на Офицерской начальник сыска вернулся только в четвертом часу, когда усталость брала свое. Предупредил дежурного офицера о том, чтобы разбудил в семь часов и уснул прямо в кресле. Утром поднялся до стука в дверь, привел себя в порядок и, хотя отдыхал несколько часов, но чувствовал не разбитым, а набравшимся сил. Бывало так всегда, когда появлялось новое дело, занимался им почти без сна, считая преступление, каким бы оно ни было: убийством, кражей или мошенничеством, личным оскорблением.

Раздался тихий едва слышимый стук.

Путилин улыбнулся, так никого не разбудишь, не то, что уставшего человека. Не успел открыть рот, чтобы произнёсти разрешение войти, дверь медленно открылась, и показалось осунувшееся лицо Михаила.

– Иван Дмитрич, – на лице появилась добродушная улыбка, – а я боялся потревожить.

– Заходи.

– Иван Дмитрич, – говорил Жуков, пока шел к столу, – разыскал наших почтальонов, пришлось…

– Миша, избавь меня от подробностей, давай по сути дела.

– Я не стал их расспрашивать. Они ничего не знают о случившемся вечером. Оба живут в Дыбуне, пока их разыскал, – Михаил махнул рукою, что, мол, не о том, – они в камере допросов.

– Веди сюда, – распорядился хозяин кабинета, – и вот еще что. Где Яковлев?

– А, – не сразу сообразил помощник, – в холодной.

– Ладно, – Иван Дмитрич посмотрел в окно, где уже солнце осветило проснувшийся город, – после них давай этого Сашку.

– Будет исполнено, – по военному Михаил щелкнул каблуками нечищеных ботинок, развернулся и совсем нестроевым шагом пошел к двери.

– Миша, – сказал вдогонку начальник сыска, – ты обувку—то почисть.

Робко ступая по дубовому паркету, в кабинет шагнул первый почтальон, накануне вечером занимавшийся погрузкой с убитым.

– Здравия желаю, – тихо после того, как прокашлялся в кепку, произнёс вошедший.

– Доброе утро! – ответил на приветствие хозяин кабинета, – проходите, присаживайтесь, – показал рукою на стул.

– Благодарствуйте, – смутился почтальон, – привычнее стоя.

– Садитесь, садитесь, в ногах правды нет.

– Благодарствую, – бочком придвинулся к стулу и присел на самый край, готовый в любую минуту вскочить.

– Скажите, любезный, – Иван Дмитриевич откинулся на спинку кресла, – вчера вечером вы грузили корреспонденцию?

– Так точно, – опрашиваемый в волнении сжимал в руках кепку, – вчерась три раза из почтового дома обозом ездили: два раза двумя колясками, а под вечер на трех едва поместилось.

– Сколько вас было?

– Как и положено, трое: Александр Никифорыч за старшего и мы с брательником. Трое было.

– Что за конфуз вышел с разъездным?

– Дак…

Пролетки остановились насупротив почтового вагона. Евсеев распорядился подчиненным почтальонам и извозчикам начать погрузку в вагон.

Привычное дело: из колясок подавали пакеты и мешки, которые переносили в вагон, где их принимал разъездной железнодорожный почтальон.

Александр Никифорович оформлял документы.

– Давайте, – говорил он, – шевелитесь, сегодня последний у нас.

Да и без понуканий подчиненные знали свое дело.

– Так, – произнёс довольный чиновник, – осталась только денежная сумка.

– Постойте, господин Евсеев, – поднял взгляд на него разъездной, – не порядок, – он показывал на печать, – посмотрите сами.

– Что?

– Печать – то порушена, – держал в руках тяжелую сумку, – в таком виде принимать отказываюсь.

– Что тут страшного, – возмутился Александр Никифорович, – поставьте пометку, что принят Вами в таком состоянии и дело с концом.

– Нет, – категорически заявил разъездной, – увольте, но принимать не буду. Это же деньги, а вдруг недостача?

– Открывайте мешок, – вспылил чиновник, – там бумага и в ней указана пересылаемая сумма. Пересчитаете и вся недолга.

– Нет и еще раз нет, – протестовал сопровождающий почтовый вагон, – представьте мне мешок в надлежащем виде, тогда другое дело.

– Хорошо, – процедил сквозь зубы чиновник, – я еду на Почтамтскую и к вашему отправлению вернусь. А вы, – обратился к своим сотрудникам, – можете быть свободны…

– … он уехал, – закончил рассказ допрашиваемый, – а мы собрались и домой поехали.

Второй почтальон рассказал почти тоже, что и брат.

– Запиши сказанное, – распорядился помощнику Иван Дмитриевич, – и отпусти домой. Вернемся к нашей Акулине. Пришло время закуски, подавай Яковлева, посмотрим, что за фрукт.

Александр Яковлев оказался красивым детиной под косую сажень ростом и немного неуклюжим.

– Здравствуй, молодец! – первым поприветствовал его Иван Дмитриевич.

– Здравствовать и Вам, – произнёс вошедший и присел на стул без приглашения.

– Не хотелось тебя держать в холодной, – в голосе хозяина кабинета чувствовались извинительные ноты, – но так уж стряслось.

– Да я и не в обиде, – покачал кучерявой головою, – у Вас служба такая.

– Если уж ты такой понятливый, то поведай мне об Акулине Сергеевой.

– А что требуется? – в голосе слышались нотки удивления.

– Наверное, все.

– Что о ней толковать? – сплошное безразличие и ни толики удивления. – Ну сожительствовали мы с ней. Что запрещено законом?

– Нет, – Путилин облокотился руками о стол, – ты, Александр, находишься в сыскном отделении, и я задаю вопросы не ради праздного интереса, а исключительно для проведения дознания.

– Я ж не супротив, мне удивительны слова Ваши.

– Что ж странного, если я, начальник сыскной полиции, веду с тобою беседы, то по нужде следствия.

– Хорошо. Сожительствовали мы с Акулиной. Баба она справная, работящая, но больно на парней заглядывалась и хвостом перед ними вертела. От этой напасти мне было худо, и я не утерпел и ушел от нее греха подальше. Меня всего переворачивало от ее любезностей с другими, – заскрежетал зубами.

– Зло до сих пор держишь?

– Полюбил я ее, терпел долго, но душа на части разрывалась, и я собрал свои пожитки и ушел.

– До сих пор, видать, она не отпустила?

– Видеть ее не могу, – рукой стукнул по груди, – все внутри переворачивается, так и подмывает взять нож в руки и… будь, что будет, – посмотрел себе под ноги

– Когда ты видел ее в последний раз?

– Не знаю, я старался не бывать там, где она.

– Однако?

– Месяц тому, два, не помню.

– А где два дня тому вечером был?

– Два дня?

– Да.

– Так большая поломка на мануфактуре была, так мы сутки безвылазно под машину чинили, чтобы она заработала.

– Ясно, – Иван Дмитриевич выбил мелодию на крышке стола, – не будет тебя больше Акулина мучить. Зарезали ее.

– Как? – вскочил Яковлев со стула, – Не может такого быть! Кто ж ее? Кто? – в глазах появились слезы и сжались пудовые кулаки.

– Знаешь, Саша, вот этим я и занимаюсь, – лицо Путилина стало серьезным, – ты знал Евсеева?

– Это нового полюбовника Акулины?

– Видал его, но не было особого желания знакомиться.

– От его?

– Тяжело, – сверкнул глазами, – встречаться с нынешним, тяжело.

– Так и не говорил?

– Что с ним лясы точить если сердце разрывается на части.

– Хорошо, – серьезно произнёс Иван Дмитриевич, – кто по твоему мнению мог лишить Акулину жизни?

– Сие мне не ведомо, – разочаровано сказал детина, – я б его собственными руками,

– он протянул Путилину свои громадные руки, – я б ему шею свернул.

– Верю, но я обязан найти этого злодея. Скажи, а кто еще был у Сергеевой?

– Она жила со мною да Сашкой Евсеевым, а больше я никого не встречал, я бы знал, – сверкнул глазами.

– Но кто мог зваться Александром, кроме вас двоих?

– М—м—м, – задумался Яковлев, – с ней сожительствовали я да Сашка Евсеев.

– И больше никто?

– Я бы знал.

– Да, Саша, я Вам верю, а кто еще был рядам с Акулиной?

В ответ качание головой.

– А с именем Александр?

– Кроме нас только ее брат.

– Брат? – брови Путилина взлетели в верх.

– Да, ее брат.

– Понятно.

– Какие у них были отношения?

– Он не приветствовал ее мужчин и был строг к ней.

– Где он проживает?

– Не знаю, он скрытен и нелюдим.

– Но где он может проживать?

– Я не знаю, но слышал, что он снимает жилье где—то у Николаевского вокзала.

– Хорошо, а когда ты его видел в последний раз?

– Пару дней тому?

– И о чем была беседа?

– Мы только поприветствовали друг друга.

– Где виделись в последний раз?

– На Невском у Гостиного.

– Беседовали?

– Нет, просто поприветствовали.

– Больше ничего не можешь добавить?

– Нет.

– Больше я тебя не задерживаю. Михаил, – позвал Иван Дмитриевич своего помощника, – проводи Александра.

Жуков бросил удивленный взгляд на начальника, тот незаметно кивнул в ответ.

Понятно, дал знак Михаил, проследим за данным господином.

– До свидания, – произнёс начальник сыска.

– Нет, – измученно улыбнулся Яковлев, – лучше с Вами, господин Путилин, не встречаться и сказать «прощайте», нет особого желания иметь дело с Вами.

– Надеюсь, что больше мы не встретимся, – произнёс Иван Дмитриевич, – и за тобой нет никаких серьезных дел.

– Об этом, господин Путилин, можете не беспокоиться.

– Мой помощник тебя проводит.

Через пять минут Михаил заглянул в кабинет и увидел сосредоточенный взгляд начальника, устремленный в окно.

– Иван Дмитрич, – сказал вошедший, затем несколько раз кашлянул для привлечения внимания.

– Я слышу, – произнёс Путилин, – ты узнал адрес убитого?

– Да

– Проедемся к нему в гости, – поднялся из кресла, застегивая пуговицы сюртука.

Евсеев жил недалеко от места службы на маленькой тихой Фонарной улице, близь Екатери; нинского кана; ла.

Узкая лестница с расшатанными перилами, скрипела под ногами и вела на второй, где на площадке, с трудом вмещавшей нескольких взрослых человек, было две двери. Одна вела в тесные комнаты убитого, вторая пустовала. Видимо не находилось желающих снять ее в наем.

Не верилось, что человек, получавший приличное жалование в почтовом ведомстве, может проживать в такой тесноте и убогости. Кушетка, служившая постелью, покрыта выцветшим покрывалом, потерявшим первоначальный цвет. На столе стоял графин и несколько стаканов с облупленными краями, у маленького окна, выходящего во двор, стоял стул, и на нем лежала потрепанная от частого чтения Библия. В углу под потолком икона, с закопченным маленьким кадилом. За святым образом синий конверт со ста рублями в мелких купюрах.

Запасная пара брюк и сюртук висели на втором стуле.

– Не густо, – рассеянным взглядом обвел комнату Путилин и показал присутствующим агентам и понятым, что больше здесь искать нечего.

– Что расскажите о жильце? – задал вопрос сперва хозяину дома.

То только пожал плечами, что платил, как полагается, в срок, не шумел, не пьянствовал. А что еще требуется?

Дворник был разговорчивее, но сказал немного. Жилец был справный, всегда был приветлив и всегда здоровался, одет опрятно, всегда с тростью и в шляпе, чтобы выпивши был, так не видел ни разу. К нему приходил несколько раз угрюмый неразговорчивый человек, видно из рабочих. Ждал долго и настойчиво. Узнать? Ну если увижу, то наверняка, а так. Да вроде бы и добавить нечего.

– Благодарю и на том, – Иван Дмитриевич одел свою шляпу, которую, не замечая, носил в руке. – Теперь к нашей Акулине, хотя там тоже будет пусто. – Помыслил, уткнул взгляд в потемневшую от времени стену, – а ты попробуй разыскать незнакомца, что приходил к Евсееву, может здесь ниточка потянется. А я лучше навещу почтовое ведомство, пока наш градоначальник не проснулся и не принял грозный вид.

Коляска остановилась супротив парадного входа. Путилин, словно вспомнил юные, когда и кости были крепче и стан стройнее, спрыгнул на булыжную мостовую и быстрым шагом прошел в здание. Услужливый швейцар отворил перед ним дверь.

Начальник почтово—телеграфного ведомства был в своем кабинете. Пока Иван Дмитриевич поднимался по золоченой лестнице на второй этаж, подчиненные доложили, что сам господин Путилин, взявшийся за расследование печального события, изволил посетить государево учреждение.

Начальник был маленького роста, лысоват, сконфуженное лицо выдавало растерянность. Он встретил Путилина у дверей.

– Здравствуйте, Иван Дмитриевич! – и тут же посетовал. – Какое печальное событие для нашего учреждения! В один день и покража государственных денег, и убийство одного из лучших сотрудников. Как жаль Александра Никифоровича! Он был так молод!

Начальник сыска отметил, что Евсеев поставлен вслед за деньгами, не слишком радеет за порученных ему людей.

– Ах, что это я, – засуетился чиновник, – ради бога, проходите, Иван Дмитриевич, присаживайтесь.

Кабинет напоминал размерами операционный зал этого же учреждения, где занимались корреспонденцией десятка два сотрудников. Резная мебель. Письменный стол, оббитый темно—зеленым сукном, массивные кресла с узорчатыми подлокотниками и спинкой.

– Иван Дмитриевич, – начальник почтового ведомства скрестил на груди руки, – голубчик, когда же вы этого изверга поймаете?

– Помилуйте, – в тон ответил Путилин, – милостивый государь, я занимаюсь данным делом только двенадцать часов и учтите, мне не пришлось ни на миг преклонить голову на подушку, – слукавил начальник сыска.

– Все понимаю, – качал лысою головою высокопоставленный чиновник, – все понимаю, но попробуйте войти в мое положение. Мой лучший сотрудник убит, похищены девяносто восемь тысяч казенных денег. Какой позор! И все эти напасти совершены у самого входа на оживленной улице, – несколько минут пришлось выслушивать то гневные тирады, то умоляющие просьбы. Напоследок он произнёс, – голубчик, чем я могу вам помочь?

– Мне хотелось поговорить с вашими сотрудниками, хорошо знавшими господина Евсеева.

– Да, да, я распоряжусь, чтобы вам, Иван Дмитриевич, оказывали содействие во всем. И нижайше прошу – спасите репутацию нашего ведомства.

Путилин поднялся с удобного кресла.

– Я постараюсь оградить ваше ведомство от излишних подозрений, но не обессудьте, если окажется, что к преступлению причастны ваши сотрудники, я не покривлю против правды.

– Нет, Иван Дмитриевич, я всецело доверяюсь вашему умению разбираться в подобном, и я уверен в своих сотрудниках, хотя…

– Разрешите откланяться!

– Да, да, Иван Дмитриевич, всего хорошего!

Через час Путилин покидал почтовое ведомство. Из опросов он ничего серьезного не узнал. Евсеев ни с кем из сослуживцев не приятельствовал, близких отношений на службе избегал, почти все получаемое жалование отсылал в Выборгскую губернию больной матери и младшей сестре. Спиртным не баловался, табачный дым не переносил. О его женщинах неизвестно. Как жил непознанной загадкой, так и прекратил земное существование в том же обличье. Странно бывает: только после смерти и замечаем человека, пронеслось в голове у Ивана Дмитриевича.

– На Офицерскую – постучал тростью по спине извозчика. Мысль о том, что ключ и слом печати мог совершить свой из почтового ведомства, пришла сразу по приезде на место убийства, но уединенность Евсеева давала основания подозревать третье лицо. Но исключительно в покраже ключа. Остается денежная сумка, а ее повредили только на службе. Александр Никифорович ехал на коляске с нею, из рук не выпускал. Получил от чиновника, ведающего сбором, счетом и опечатыванием, без каких бы то ни было повреждений. Все таки, большие деньги возил с собою. Содержание за триста лет безупречной службы. Соблазн, да еще какой! Но он не позарился и честно исполнял служебный долг.

Печать повреждена на службе, оттуда и надо начинать поиски. Перебрать причастных к отправке людей.

Жуков приехал вслед за начальником.

– Как продвигаются поиски черного человека?

– Похвастать большими успехами не могу, – спрятал загадочную улыбку помощник, – но думаю вскорости представлю перед Ваши светлые очи.

– Твоими устами, – отмахнулся Иван Дмитриевич, – так всех злодеев бы переловили, не выходя на улицы.

– Может когда и будет такое…

– Помолись, Михаил, за это, – Путилин взялся за потертую ручку двери своего кабинета и повернул голову к помощнику, – будь любезен стакан горячего чая.

– Сию минуту, – и Жуков скрылся за углом.

Начальник сыска с минуту постоял, нахмурив лицо, отогнал прочь не в месту пришедшую мысль об Акулине, но том, что же он мог упустить на квартире Евсеева, не покидала его и что—то смутное тревожило, вошел в кабинет, встретивший его открытым окном

Иван Дмитриевич сел в свое кресло, закрыл глаза и тщательно восстанавливал в памяти убогую обстановку убитого: стол, два стула, кушетка, покрывало, образ, лампадка, Святое Писание. Нет, ни чего не упущено, все по своим полкам.

Раскрылась дверь и на пороге показался помощник: в одной руке нес стакан с дымящимся чаем в металлическом подстаканнике, а во второй – тарелку со свежими баранками.

– Миша, – Путилин размешивал ложечкой с в стакане сахар, – поясни о нашем незнакомце. Таишься.

– Иван Дмитрич, – обижено произнёс Жуков, – сами твердите, чтобы головой думать.

– Хорошо, – отхлебнул с шумом глоток ароматного чая.

– Незнакомца, – не вытерпел помощник, – видел не только дворник, но и жилец с нижней квартиры. Рассказывал, что приходивший похоже из мастеровых. Когда тот проходил, заметил потемневшие от масла руки и лицо с примесью жирной гари. Я имею мысль, что он работает на резиновой мануфактуре… – Михаил задумался, вспоминая заковыристую иностранную фамилию хозяина.

– Фердинанд Краузкопф, – подсказал Иван Дмитриевич.

– Да, именно Краузкопф, это единственная фабрика, на которой варят резину и там же жирная неотмываемая гарь. Потом хотя и был незнакомец в кепке, но из под не торчали космы черных волос. Как бороды, так и усов не замечено.

– Если есть уверенность, то… А вдруг он трудится в кузнице? На Обуховском? На Невском или на Путиловском? Хотя… Поезжай на Обводный. Там на фабрике с полтысячи работников и к тому же хозяин не расположенный к общению с кем бы то ни было, подозревая в приходящих исключительно конкурентов, так что предвижу трудности, но однако же жду твоего мастерового у себя.

– Разрешите приложить умение и продолжить поиски?

– Не держу. Сегодня, кроме таинственного черного человека, поручений для тебя нет.

Извозчик не понукал лошадь, но она без кнута резво бежала.

Навстречу то и дело попадались груженные телеги с уставшими от долгого переезда седоками, везущими товар на продажу на какой—нибудь рынок.

Жуков смотрел по сторонам, но свербела мысль: с чего начать на мануфактуре. Там мало—мальски начальствующие места заняты сплошь иностранцами и прав Иван Дмитриевич. Хранение секретов – первейшая обязанность для господина Краузкопфа, чуть ли не единственный в России изготовитель галош, барыш такой, что куда там господам Рябушинским с Морозовыми.

Маленькие башенки остались позади, благополучно миновали Старо– Калинкин мост.

Чем ближе к фабрике, тем меньше решимости остается. Как же можно проверить рабочих? Как? Если иноземцы против.

Уже Курляндская улица, впереди Новый Калинкин мост, а там и мануфактура резинового товарищества. Что придумать? Мыслей нет. Тишина.

Честно говоря Путилин и не надеялся, что Михаилу удастся разыскать посетителя Евсеева, но он не хотел расстраивать помощника в его начинаниях, но подспудно были мысли о пустых поисках.

Комнаты Акулины были не обремены излишними вещами, по которым читались бы некоторые подробности жизни. По всей видимости, она проживала на квартирах сожителей. Та еще бабенка!

Обводный канал все ближе. Показался и мост, выехали на набережную мощенную булыжником. По правую руку возвышались четырехэтажные здания из красного кирпича.

У входных дверей Михаил был остановлен.

– Милостливый государь, извольте представиться, – перед Жуковым стояли два молодца косая сажень в плечах, – и по какой надобности посетили мануфактуру.

Михаил опешил и в первое мгновение не произнёс ни слова.

– Ежели dам не назначена встреча, то просим покинуть фабрику.

– Я – помощник начальника сыскной полиции Жуков, – представился полицейский чиновник, —и мне необходимо по делам службы встретиться с управляющим.

– Будьте любезны подождать несколько минут, управляющему будет доложено.

– Да, я подожду.

Через четверть часа, когда Михаил уже потерял всякую надежду на благополучный исход, спустился ушедший.

– Управляющий занят, но Вас сможет принять его помощник.

В сопровождении одного из молодцев Жуков поднялся на второй этаж, где прошел по длинному светлому коридору. Открыли услужливо дверь. За столом у окна сидел молодой человек в чесучовой паре темного цвета и ладного покроя. Он заулыбался и встал при появлении сыскного чиновника.

– Добрый день, господин Жуков, – с едва уловимым акцентом поприветствовал вошедшего, – меня зовут Иван Петрович. Чем могу быть полезен?

– Иван Петрович, по долгу службы я вынужден просить Вас об услуге нашему ведомству.

– Что в моих возможностях, – прижал руку к груди.

– Мне надо познакомиться с вашими работниками.

– О это невыполнимая просьба, – развел руками иностранец, – мы свято храним свои секреты и не можем никого допустить к сожалению.

– Ваша помощь требуется в поимке преступника, совершившего грех – убийство невинного человека.

– И в этом случае ничем не могу помочь. А теперь прошу извинить, дела.

Михаил попрощался и сопровождаемый молодцем вышел на набережную. Вздохнул полной грудью и только тогда осознал, что стыдно будет возвращаться к Ивану Дмитриевичу с пустыми руками и видом, словно битая за излишний лай.

– Как я понимаю, – Путилин писал и, не отвлекаясь, обратился к помощнику, – иностранцы тебя не жаловали и отговорились соблюдением тайны?

– Ваша правда, – опустился на краешек стула.

– Следовательно, посулы привести мастерового ни к чему не привели?

– Совершенно верно.

– Такого оборота я и ожидал. Вот телеграмма, – протянул лист бумаги, – отправь вот эту в Выборг, а вторую – в Колов.

Жуков вскочил, хотелось загладить недоразумение, происшедшее на резиновой мануфактуре, где помощник управляющего, если честно смотреть правде в глаза, отговорился от российского чиновника. Вот ежели произойдет преступление, то бегут со всех ног. Мол, что у вас в дикой стране творится. Помощи требуем, помощи, а как необходима их, так они зайцами в кусты.

А Иван Дмитриевич в то время сидел за столом, в ожидании вызова к вышестоящему начальству по вечернему происшествию на Почтамтской улице. За спиною стоял во весь рост Государь и назидательно взирал со стены нарисованным образом. Начальник сыска не видел царя, но затылком чувствовал, что тот его осуждает. Что, мол, сидишь, не ловишь супостатов, поднявших руку на ближнего?

Стук в дверь и на пороге возвышается дежурный офицер.

– Иван Дмитриевич, Вас просят прибыть в департамент к обер—полицмейстеру к трем часам.

Путилин грузно поднялся, громко сопя. Хотя и ожидал вызова, но сердце колотится от неминуемого страха предстать перед главным полицейским начальником столицы.

Вернулся в свой кабинет Иван Дмитриевич только к вечеру. Не то, чтобы был зол, скорее уставший. Вымотал из него всю душу глава полицейского департамента, а на последок напутствовал громким голосом, переходящим в совсем высокие немужские тона, не свойственные низкому голосу полицеймейстеру. Один убийца или шайка их должны быть пойманы, деньги возвращены в казну. Снова дано на все, про все семь дней. Любит главный чин эту цифру и жизнь делит на недельные куски. Видать наверху тоже ему досталось.

– Ответы получены? – проговорил, заходя в кабинет помощнику.

Михаил на носочках, чтобы не создавать излишнего шума, подошел к столу и положил бумагу.

– Пришла телеграмма из Выборга.

– И то хорошо, – углубился в чтение, – хотя, – подосадовал Путилин, – я ожидал из родных краев Акулины.

Жуков, переминаясь с ноги на ногу, остался стоять в ожидании дальнейших указаний.

– Кто ж помогать будет родным Евсеева? – исподлобья взглянул на помощника. – Единственный кормилец убит. Прочти, – протянул бумагу Михаилу, тот пробежал глазами.

– Да, – сказал, – кому помешал наш добросердешный?

– Вот именно, кому? —подхватил Путилин. – Не слишком уж руки у него чисты, не слишком. Я думаю, причастен к краже, а то, что лишился жизни, то не захотел его подельник делить деньги. Так я мыслю.

– Иван Дмитрич, – в последнее время начальник сыска приучал помощника возражать ему на представленные на суд суждения по следствию, – об убитом самые благоприятные отзывы. Воспитанный, застенчивый молодой человек, не замеченный в порочном образе жизни. Вот, – он потряс телеграммою, – и здесь извещают нас о том, что на свое жалование он содержал мать и больную сестру.

– Я согласен, но как быть с тем, то младшей сестре необходимо лечение в Италии. Это немалые деньги, а для получающего триста рублей годового жалования непосильная ноша. А Евсеев сообщает матери, что в скорости появится возможность выезда за границу.

– Да, он сообщает, но это не говорит о том, что он является преступником.

– Тогда скажи: где он мог взять крупную сумму?

– Не знаю, – глаза Жукова пылали огоньками, – одолжить у приятелей…

– …которых у него не было…

– …взять под проценты…

– …с его жалованием, когда проценты будут больше, чем он имеет ежемесячно…

– … выиграть в карты…

– … в которые он не играл…

– … выгодно жениться…

– … выгодная партия была Акулина, если уесть ее денежное состояние…

– … украсть наконец…

– …то – то, – подытожил Путилин.

– Он не заводил приятельских отношений, – Михаил вышагивал по кабинету, и в этом чувствовалось подражание начальнику, – трактиров не посещал, с преступниками не якшался. Где же тогда он мог сойтись с подельником? Где?

Иван Дмитриевич пожал плечами.

– Он должен иметь доверие к подельнику.

– Должен.

– Они должны близко сойтись?

– Должны.

– Я ничего не понимаю. Тогда где и когда?

– Хм, – выдавил из себя Путилин.

– Где же они могли близко сойтись? Где? – схватился двумя руками за голову, словно она переполнилась не столько мыслями, сколько вопросами.

– Не знаю, – тихо произнёс начальник сыска, подперев подбородок рукою и задумчиво рассматривая облака за окном.

Жуков с удивлением посмотрел на Ивана Дмитриевича.

Телеграмма из Колова пришла следующим утром.

Не успел Путилин войти, как дежурный офицер, зная с каким нетерпением, начальник сыска ждет пришедшую бумагу, протянул лист серой бумаги, сложенный вдвое.

Иван Дмитриевич тут же развернул и, не обращая внимания на взгляды присутствующих, принялся читать. Потом опустил руку, нахмурился и с сердитым видом начал подниматься на второй этаж, где был расположен его кабинет.

Через минуту заглянул Михаил.

– Утро доброе! – проговорила голова, выглядывающая из—за двери, и потом появился сам Жуков.

Хозяин кабинета стоял у окна, заложив руки за спину.

– Проходи, Миша, присаживайся, – повернул голову к вошедшему, – там на столе бумага прочти.

– Не ожидал, – раздалось за спиною Путилина.

– Я мыслил об этом и у меня все нити сходились на Сашке, он же и неизвестный посетитель господина Евсеева.

– Надо ехать к господам иноземцам на Обводный.

– Не так быстро, господин Жуков, – Иван Дмитриевич обернулся лицом к помощнику, – а ежели ошибка и он трудится в другом месте?

– Это—то и будет ясно, однако, – Михаил на секунду замолчал.

– Что «однако»?

– Может его уже нет в столице?

– И это вполне вероятно. Я так мыслю, – сощурил глаза Путилин, – не станет он скрываться. Ему же кажется, что опасности нет. Ну был он раз – два у Евсеева и то тайком. Никто толком его не видел, опознать не сможет. Связать в один узелок с убитым тоже не представляется возможным. Что ему таиться? Да, в этом ты прав, он будет ниже травы, на руках большие деньги. Он будет выжидать, не высовываться, чтобы, не дай Бог, его заподозрили.

– Мы же можем его арестовать?

– Позвольте полюбопытствовать, любезный Михаил Силантиевич, за какие такие грехи? Что Александр Трифонович является родным братом Акулины Сергеевой? Так это в нашей державе не является преступлением и при том мои домыслы к следствию о причастности данного господина к содеянному не пристегнешь?

– Что же делать?

– Думать, дорогой Михаил, думать. Можно ошибиться, видя только одну дорогу.

– Других– то нет?

– Вот я и говорю, думать надо.

– Так если мысли не идут? – помощник стал рядом с начальником у окна, так же заложив руки за спину.

– Ты в сыске, чтобы видеть и шире, и глубже, и по возможности идти на вершок впереди злодея.

– Легко Вам, Иван Дмитриевич, не первый десяток ловите супостатов.

– Я тоже когда– то был молод и начинал с первого шага, – улыбающееся лицо повернулось к Жукову. – Хватит, поговорили, теперь за дело. Чтобы больше не тревожить иноземцев, поезжай—ка в адресную экспедицию, отыщи них, где проживает наш предполагаемый убийца. Надо с ним познакомиться и в глаза взглянуть. Понять, что могло подвигнуть его на двойное злодеяние.

– Он и сестру?

– Не исключаю такого исхода, не исключаю. Может быть девица могла что—то знать и догадаться, что братец бывшего ухажера отправил к праотцам и при этом прихватил немалые деньги.

– Неуж—то родную сестру из—за денег?

– Михаил, не делай из него подлеца, пока явно не доказана его вина. Ты должен беспристрастно относится ко всем, чтобы, не дай Бог, ошибиться и невиновного осудить.

– Тогда с Вашего позволения я в адресную?

– Жду.

Дверь тихонько затворилась.

Путилин же остался стоять у окна.

До экспедиции помощник начальника сыска решил дойти пешком, благо было недалеко, да и погода благоприятствовала прогулке. Полчаса и он уже входил в здание в три этажа, где размещалась адресное учреждение.

С довольным видом Жуков вышел на свежий воздух, в кармане покоилась бумажица, где размашистым ровным почерком (умеют же в экспедиции!) написано место нынешнего проживания Александра Трифонова Сергеева, уроженца Олонецкой губернии, прибывшего в столицу двенадцать лет тому и тогда же поступившего на вновь образованную Российско– Американского товарищества мануфактуру господина Краузкопфа. Там и продолжает трудиться на благо иностранного подданного

Теперь его голову теснили мысли о преступлении. Ежели Акулина знала о намерениях брата и готова была либо донести, либо предостеречь Евсеева о грозящей опасности. Тогда выходит, что тот неповинен. Но печать повреждена на сумке нарочно и такое мог свершить только один человек – чиновник почтового ведомства господин Евсеев, получивший сей предмет от ответственного лица в целости и сохранности.

Михаил даже приостановился от непонимания. С одной стороны правилен первый посыл, а с другой – и второй кажется истинным. Запутанный кубок! Хотя теперь понятно, как господин Евсеев свел знакомство с Александром.

– Иван Дмитриевич, – из кармана Михаил достал бумагу, – в экспедиции я получил адрес Александра Сергеева.

– Прекрасно.

– Мне его привести?

– Я еще не решил, – Путилин сидел в кресле, закрыв ладонями лицо, потом с шумом выдохнул, – вези. Он же брат убитой, единственный родной человек в столице. Вези.

– Так точно.

Помощник начальника сыска взял с собою двух агентов и на коляске отправился по полученному адресу, но с первой минуты не заладилось, то на месте сказали, что Сашка направил стопы в трактир («Удивительно, как не встретились на лестнице?»), то уже успел покинуть его. Вечер был потрачен в пустую. Михаил воротился злой и тихий, не хотелось получать от Ивана Дмитриевича нагоняй за вполне простое поручение.

– Ничего. – только появилась улыбка на лице Путилина, – в каждом деле есть неудачи.

– Иван Дмитрич…

– Пустяки, – махнул рукою, однако зря. Знал бы, подстелил соломки.

– Утром он будет сидеть на этом стуле, – пообещал Михаил.

– Иди отдыхай.

Утром примчался взмыленный посыльный, едва отдышавшись, произнёс:

– Господин Путилин, там убийство, Сергеева жизни лишили. Вас просит Михаил Силантич прибыть.

– Сергеев, – только и сказал начальник сыска.

– Да, – просто ответил малец.

«Опоздал, – пронеслось в голове Ивана Дмитриевича, – опять начинать с первого шага! Еще одна смерть в этом деле.»

Александр Сергеев занимал комнату на третьем этаже. Пока Путилин поднимался несколько раз, споткнулся о выставленный из квартир ненужный скарб жильцов. Стояли запахи готовящейся снеди, и только теперь Иван Дмитриевич почувствовал, что зря не откушал чаю с утра. Впереди предстоял трудный день.

Дверь была открыта, на пороге стоял стушевавшийся Михаил.

– Ничего, – только и произнёс начальник, – всяко бывает и прошел в небольшую комнату Сергеева.

Внимательный взгляд остановился на убитом, лежащем лицом вниз. Затылок вдавлен во внутрь, зияя осколками раздробленных костей. Подле головы новая кепка, серый пиджак еще не слишком поношенный. Новые кожаные сапоги «гармошкой». Рядом валялся железный штырь в полвершка толщиной и длиной в пол—аршина.

– Здравия Вам, Иван Дмитриевич, – поприветствовал вошедшего начальника сыска доктор, – сразу же предвосхищу Ваши, мил– человек, вопросы. Удар невероятной силы, я таких в своей практике не встречал. Хватило одного, чтобы лишить жизни. Убиенный не успел почувствовать ни боли, ни досады, общем, ничего. Судя по нанесенному удару, я могу сказать, что преступник выше и крепче сложен.

– Выше? – поинтересовался Путилин.

– Да, милостливый государь, выше, – покачал головою доктор, – удар нанесен практически по прямой, если бы преступник был ниже, то удар производился сверху вниз. Человек хотел бить наверняка, а здесь он даже стену задел, – показал рукою на свежую борозду на стене, – высокому несподручно бить сверху, потолок, видите ли, здесь невысок и он бил с размаха, стена не стала ему помехой, поэтому я склонен предположить, что силушкой наш убийца не обижен.

– Благодарю.

– Можно выносить? – только сейчас появился из—за двери Михаил.

Иван Дмитриевич вместо ответа склонился к убитому, в карманах ничего не было, кроме медных монет, внутренний же был выворочен наружу.

– Пожалуй, можно.

Через несколько минут только подсохшее коричневое пятно напоминало о разыгравшейся недавно трагедии.

Комната была небольшой в одно окно, выходящее в сумрачный двор и никогда не знавшее солнечных лучей. Деревянная кушетка с тонким продавленным матрасом, две подушки. Стол с остатками засохшего хлеба, кувшин скисшего молока, несколько грязных стаканов, пустой полуштоф из—под хлебного вина, квашенная капуста в деревянной миске, несколько вареных картофелин. Пожалуй, и все. Не на чем остановить взгляд, только когда была отодвинута кушетка, бросилось в глаза, что подле стены на пыльном полу следы, словно кто—то недавно там ходил.

Когда подняли крайнюю у стены половицу, глазам открылось небольшое углубление. Там убитый сотворил тайник, в котором нашлись девяносто семь с половиной тысяч украденных накануне денег в холщовом почтовом мешке. Там же были нож с крашенной в черный цвет ручкой со следами почерневшей крови, кисет с десятком колец с камнями, броши желтого металла, в которых без труда угадывалось золото и иные безделицы немалой цены, что потом подтвердят привлеченные к делу ювелиры. А ныне Иван Дмитриевич был хмур, с утра не заладился день. Казна обрела утраченные деньги, а дело остановилось едва начавшись. Да, Сергеев причастен к безвременной кончине последнего полюбовника сестры, но какую роль он играл? Когда сошелся с Евсеевым? Когда вступил с ним в сговор (в этом Путилин был уверен)? Почему убит сам? И главное – кто его убийца?

Понятно, что молодец пришел за деньгами, но почему не искал? Следов не видать. Почему не востребовал денег от Александра, а сразу его кончил? Одни неясные вопросы.

Хорошо, что полицеймейстер теперь не будет вызывать по этому делу, ведь два преступника найдены, деньги возвращены, а то, что оба мертвы так на то воля Божья, знать повинны в злодеяниях и господин почтовый чиновник Евсеев, и раб Божий мастеровой Александр Сергеев, да успокоятся их души.

– Что можешь поведать? – Путилин пристально смотрел на Михаила, хотя в своем взгляде чувствовал собственную вину за то, что не сумел предвидеть трагический конец.

– Виноват! – только и произнёс сконфуженный помощник.

– Пустое, – махнул рукою, – давай по делу.

– Вчерашним вечером я только опаздывал, куда не приду, Сергеев уж ушел за мгновение до меня.

– А может ты искал призрак? Он был дома?

– Да нет, Иван Дмитрич, последнее, где я побывал – в этой самой квартире. Хозяин попался с понятием, открыл комнату убитого. Было это в двенадцатом часу. Комната была пуста.

– Верю, верю, а далее?

– Сегодня с самого раннего часа я направился с агентами, а здесь такая незадача. Он лежит с раскроенным затылком, кровь застыла, да и сам уже холодный.

– Ты говорил с соседями, хозяином?

Никто ничего не видел.

– Шапка– невидимка.

– Что?

– Нет? я так, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Начинаем не с первого шага наш путь, а с первого падения в бездонную пропасть.

– Что? – неудомевающий взгляд Жукова буквально растворился в непонимании.

– Мысли, – со тяжелым вздохом соизволил произнёсти Высокоблагородие господин Путилин, – мысли.

– Иван Дмитрич, деньги найдены, убийца изыскан…

Начальник сыска метнул тяжелый взгляд на помощника, тот стушевался, покраснел и прервал речь.

– Полдороги – это не весь путь, опроси еще раз хозяина, дворника, мне ли тебя учить, – резко повернулся и пошел к выходу.

Пока возвращались, Путилин сидел в задумчивости, только иногда махнув рукой, отворачивался в сторону, играя желваками. Видно было, что его гложет вина за внезапную смерть последнего участника драмы. Он недоумевал: у Сергеева не могло быть сообщников, слишком рискованное дело, чтобы посвящать в намечавшееся дело посторонних. Единственно – могли во хмелю вырваться слова о больших деньгах, подслушанные неким лицом, смекнувшим какую выгоду сулит новый знакомец, а там… Кто может ведать о том?

Через час, когда ноги устали от ходьбы по ставшему тесным кабинету, воротился помощник.

– Бывали у Сергеева гости, но только редко и то либо сестра Акулина, с которой он бранился и соседи слышали, как он требовал от нее денег и поднимал руку, ходила с битым лицом, либо два—три раза приходил молодой господин, по описанию похожий на Евсеева.

– Это уже что—то, – наконец после долгого хождения остановился Путилин. Только сейчас почувствовал, как начинала ломить спина. – Куда ходил убитый? С кем дружбу водил? Часто ли бывал во хмелю? Мой интерес ко всему. Выкладывай.

– Недалеко от дома, где проживал убитый, два трактира, – Михаил тщательно подбирал слова, – Сергеев бывал в обоих, вином не баловался, но и от чарки не отказывался.

– У него на столе я заметил пустой полуштоф.

– Ни с кем близко не сходился, жил бирюком.

– Напомни о трактирах.

– Тот, что на соседней Лиговской улице, прозывается «Самовар». Публика сплошь с окрестных деревень, когда на продажу везут товары иль за покупками, в общем небогатая публика, а вот во втором «Золотой копейке» и артисты с театров захаживают, и заводские мастеровые, и иной городской люд, что населяет столицу. Эти хоть и не столь богаты, но в машне копейка имеется. Я думаю, искать надо там сергеевского душегуба, непременно должен быть там. Горькой неудачу заливать. Хотя рядом расположена небольшая портерная.

Иван Дмитриевич кивнул в знак согласия с помощником, но спустя секунду произнёс:

– И откуда такая уверенность?

– Жил– то Сергеев без приятелей…

– Откуда можешь знать? Ты не опрашивал работающих на мануфактуре? Не опрашивал, а исключать такую возможность не имеешь права. Обязан, милостивый государь, проверить.

– С превеликим удовольствием, но, – Михаил вопросительно смотрел на своего начальника, – меня же вновь на порог не пустят, храня секреты мануфактуры?

– А голова на что? – язвительно произнёс Путилин.

– Не знаю, – едва слышно признался Жуков, – с какого бока к ним подступиться.

– Я тоже не знаю, – Иван Дмитриевич улыбался своей добродушной улыбкой, словно стесняясь произнёсенных слов. – Полицеймейстер нам не поможет, не будет ссориться с господином Краузкопфом да ему это и не к чему. Преступники найдены, деньги возвращены. Есть о чем докладывать министру. В деле можно поставить точку и отправить к архивариусу.

– Иван Дмитрич, – обиженно произнёс Жуков, – я ущемлен тем, что преступник мог быть изобличен, а ушел от наказания и не важно убит он или нет, я хочу докопаться до правды, до виновного наконец.

– В этом ты не одинок. Придется сегодня вечером тряхнуть стариной и посетить, как ты говоришь название второго трактира?

Не нравилось Путилину актерство, когда приходилось примерять на себя чужое обличье, но если доводилось, то он вживался в нее с головой и никто не смог заподозрить его в фальшивом исполнении роли загулявшего купца, ремесленника или человека, опустившегося на самое дно жизни.

– Что делать мне?

– Ждать.

– Я буду с агентами рядом.

– Не стоит, я справлюсь сам.

– Но…

– Никаких «но», понимаю, что ожидание – тяжело занятие, – говорил Иван Дмитриевич, перекладывая бумаги на столе с одного края на другой, – я запрещаю появляться не только на соседних улицах, а даже на ближайших.

– Иван Дмитрич…

– Довольно, Миша, я прекрасно справлюсь сам.

– Опасен же душегуб Сергеева.

– Спорить не буду, опасен. Вот по этой причине мне будет сподручней одному раскусить орешек, если окажется по зубам.

Полицеймейстера успели оповестить об очередной удаче и он, не дожидаясь отпущенного недельного срока, видать спешил доложить министру подробности дела, изволил принять в своем кабинете начальника сыскной полиции господина Путилина. С интересом выслушал доклад Ивана Дмитриевича, ко всему прочему от хорошего расположения духа пригласил даже присесть, что не часто бывало.

А на сетования, что дело не доведено до конца, заметил, мол, на все Божья воля, деньги в казне, убийца наказан, а новый душегуб стараниями сыскной полиции рано или поздно не минует тюремной камеры, а там и виселицы за столь тяжкое преступление. Начальник полицейского ведомства столицы был в благодушном настроении.

По возвращении Путилин преобразился, на лице появилась небрежно расчесанная борода с усами, переодета рубаха, кургузый старенький пиджак с заплатками на рукавах. Поношенные сапоги со стоптанными каблуками дополняли облик рабочего одного из петербургских заводов, не чурающегося запустить руку при удачном случае в чужой карман.

До посещения мест, где бывал Сергеев, времени было в избытке, но Иван Дмитриевич решил выйти пораньше, пройтись улицами города и дойти пешком до трактира, как настоящий рабочий человек, считающий каждую копейку. Спустился черным ходом, которым пользовался только он один в таких случаях, когда не надо было привлекать излишнего внимания к своей персоне, хотя Путилина и так невозможно было узнать в новом наряде.

Город принял начальника сыска своей неспешной суетой. Горожане шли по домашней либо деловой надобности, коляски, телеги, запряженные то одним, то несколькими лошадями и понукаемые извозчиками, грохотали по булыжной мостовой, распугивая жителей, неосторожно вышедших на проезжую дорогу.

До Николаевского вокзала шел почти час. Потом по Лиговке дошел до Свечного, спешить особо было некуда. Особенных надежд на успех своего вояжа Иван Дмитриевич не питал, но чем черт не шутит, вдруг не было ни копейки, а тут алтын.

Вывеска, давным– давно разрисованная яркими красками, слегка потускнела от петербургской сырой погоды, но не потеряла привлекательного вида и своего первого названия «Золотая копейка», так и зазывала окрестную публику на чарку– другую хлебного и фруктового вина.

Путилин поднялся по каменным ступеням и протянул руку, чтобы открыть дверь, как она резко распахнулась, и в проеме показался низенький шатающийся человек в драном картузе и изношенной до дыр когда—то красной рубахе.

– Я еще приду, – пригрозил он кулаком в трактирный сумрак, из которого доносился низкий гул. – Когда будут у меня деньги, я вас всех куплю с потрохами.

Голоса сливались в одно жужжание, словно пчелиный рой ворвался большую комнату с закопченными стенами и висящими по ним лампам в стеклянным колпакам. Света было немного. Глаза не сразу различили сидящих за столами.

Путилин прошел к столу, за которым никто не сидел.

К нему подскочил парнишка лет двенадцати.

– Чего изволите? – рубаха на нем была хоть и старая, но чистая.

– Для сугреву косушку горькой, ну и закусь вестимо.

– Огурчиков, капуски или…

– И огурчиков солененьких, и капуски с клюквой, и щец горяченьких особливо, – перебил полового Иван Дмитриевич, облизнув сухие губы, – ну и мясца вареного с горбушкой.

– Сию минуту, – парнишку, как корова языком слезала; помчался за затребованным.

Путилин оглядел сидящих, только двое привлекли его внимание. Оба косая сажень в плечах. Тот, что постарше, со шрамом через все лицо, в руке держал деревянную чарку с явным намерением опрокинуть ее в рот, но словно забылся и тяжелым взглядом сверлил стол. Второй в одной поддевке и серебряным крестиком на груди был сильно пьян, пытался опереться на руку, с которой постоянно соскальзывал и бился головою о миску. Настойчиво раз за разом поднимал голову и снова опускал ее на непослушную руку.

Незримым призраком появился половой, неся в двух руках четыре миски, кусок пахучего ржаного хлеба и косушку, накрытую чаркой. Поставил все перед гостем.

– Благодарствую, – Путилин вытер руки о свою одежду, – благодарствую, – налил до краев чарку мутного стекла и опрокинул в рот, тепло побежало вниз, – хороша, – причмокнул губами и только тогда с хрустом откусил половину соленого огурца. Потом размеренными движениями разломил хлеб и начал трапезу с густых горячих щей, обжигающих рот. Вторая чарка отправилась вслед за первой. Квашеная капуста была хороша, лопающиеся ягоды клюквы добавляли кислинки.

Со стороны видно: человек оголодал, и хочет насытить побыстрее свое нутро, но впечатление было обманчиво цепкий взгляд Путилина никого не упускал из виду.

После съеденных щей Иван Дмитриевич вытер жирный подбородок рукавом. Налил остатки горькой в третью чарку и одним глотком выпил, со смаком почмокал губами и блаженно улыбнулся, показывая всем видом наступившее благодушное состояние духа. Как говорится желудок сыт, коркой хлеба собрал остатки с тарелки и направил в рот. Хмель блаженной волной слабости разлился по телу.

Косушка была пуста, но не успел Путилин повернуть голову в поисках полового, как тот возник, словно сидел под столом.

– Пополни, – постучал пальцем по сосуду.

– Сию минуту! – и так же неприметно исчез.

Не успел Иван Дмитриевич бросить взгляд на заинтересовавших его персон, как на столе появилась, словно по мановению волшебной палочки, наполненная хлебным вином зеленая бутылка.

Он только протянул к принесенному руку, как в неожиданности замер.

– Будь здрав, мил– человек, – напротив, на деревянной скамье сидел человек средних лет с испитым лицом и взглядом, буравившим бутылку, но было видно, что он готов в любую минуту ретироваться, если пожелает хозяин стола.

– От чего за здравие не поднять чарку– другую, – Иван Дмитриевич смотрел на сидящего напротив слегка осоловелым, понимающим взглядом.

– Так мы завсегда, – и перед ним поставил чарку услужливый половой наверняка привыкший к такому повороту событий.

Слегка трясущейся рукой Путилин поднял косушку и разлил.

Человек сглотнул слюну в предчувствии дармовой выпивки, но цепкий взгляд начальника сыска отметил, что присевший одет не в дешевую одежонку, а сшитую отменным портным, но слишком уж помятую, давно не знавшую ни щетки, ни стирки, кое—где виднелись застарелые пятна от небрежности хозяина, махнувшего на себя рукой.

– Кем будешь? – покровительственным тоном произнёс Иван Дмитриевич, подняв свою чарку.

– Пропащий, милостливый государь, – горестно вздохнул тот, – Дмитрием меня отец с матушкой, – начальник сыска отметил, с какой теплотой произнёс присевший последнее слово, – прозвали в честь защитника Земли Русской Донского, одолевшего иноземное иго.

– Славное имя, – поддержал нового знакомца Путилин, – грех его пятнать.

– Я б с радостью был бы достоин имени Святого Димитрия, – развел руками, – да к превеликому сожалению, жизненные обстоятельства складываются так, что вынужден вести паразитирующий образ. – Он поднял чарку, – вот эта жидкость, придуманная человеком для ухода от сиюминутного состояния духа в туманное забытье, где никакие людские заботы не тяготят бренное тело, непостижимым образом тянет на дно тяжким грузом. И является источником всех моих бед и несчастий, сопровождающих мою грешную погубленную жизнь, – и выпил медленно маленькими глотками, словно сладкий нектар, налитое в чарку.

Произнёсенная речь поразила высокопарным слогом начальника сыска, не каждый день встречаются философствующие люди, сознающие глубину своего падения.

– И который здесь день?

– В этом гостеприимном доме я, – собеседник начал загибать пальцы, но видно, что запутался, посмотрел удивленным взглядом на Путилина и произнёс, – извините, милостливый государь, но не ведаю.

– Да—с, – только и сумел вымолвить Иван Дмитриевич. – Похвально.

– Не судите строго, – Дмитрий не прекращал уважительно обращаться к собеседнику, соблюдая определенные приличия. Ведь это он непрошено подсел за стол, – моя чувствительная натура слепа и в такие судьбоносные повороты моей бренной жизни за текущим временем следить не имеет возможности, да и особого желания, ибо все в мире сущий прах, из коего мы вышли и в коей по истечении положенного срока земной юдоли уйдем.

– Что верно, то верно, – подхватил хозяин стола. – Малец, – крикнул Путилин, подзывая полового, – наполни сей сосуд греховным питьем и побыстрее.

– Не смею навязывать своего скромного мнения, но человек – сосуд Господен брошен в пучину существования бессловесным скотом и поэтому творит всякие непотребства, повинуясь зову желаний в первую очередь, а уж потом начинает размышлять о том, что сотворил. Вот я, – он поднес руку к груди и наклонил церемонно голову, – ваш покорный слуга. Дмитрий Серафимович Иваницкий, сын статского советника, почетного гражданина Самары, неизменного заседателя городской Думы, и прочая, прочая, прочая, бросил в былые года не только учение, но и службу, проживая за счет денежного довольствия, присылаемого отцом. Стыдно за такой образ жизни, стыдно, но, – удрученным видом добавил, – ничего с собой поделать не могу, ибо грешен перед всеми, особо перед матушкой, – перекрестился, – Царство ей небесное.

– И не гонят тебя за словоблудие?

– Нет, милостливый государь, – отвечал Дмитрий, – все Божьи твари мышление имеют одинаковое, только каждый в меру жизненных коллизий принимает ближнего либо как с дружелюбным, либо с отвергающим чувством…

– Постой, постой, – замахал руками Иван Дмитриевич, – уморишь меня своими словесами. Я – человек простого происхождения и не привык к барским измышлениям. Со мною надо запросто, не томи мудреным, не учен я.

– Хорошо, – присевший поник плечами и на лице появилась печать обреченности, что, мол, никто не понимает душу ближнего. – народ ныне злой стал. Вот Вы приняли меня за свой стол, а другие, – отвернулся в сторону, махнув рукой.

– Правильно говоришь, – Путилин облокотился грудью о край стола, – люди по своей сути разные. Вот я знакомца своего искал, прихожу к нему, а там мне поведали, что нет его.

– Съехал?

– Нет, – спрятал унылую улыбку в усах, – хуже, отправили его, успокой Господь душу его, на встречу с предками.

– Жизни лишили?

– Давай за него.

– За это можно поднять чарку, хотя я и не знал раба Божьего, но помянуть, помяну.

Путилин разлил до краев.

– Пусть земля будет Александру пухом, – ввернул начальник сыска имя убитого.

Дмитрий тихонько поставил чарку на стол, а Иван Дмитриевич поднес рукав к носу и с шумом втянул воздух, потом выдавил:

– Не то жалко, что денег должен, оно дело наживное. Мой давний знакомец, встретились случаем и тут такая незадача.

– Смертен человек, не сподобился Господь дать толику своего бессмертия.

– А я мыслю, душа вон из тела должна уходить, когда не нужна она становится на сем свете.

– Воистину так.

– Любил Сашка здесь бывать, может за этим же столом и сиживал.

– Вот судьба, – указал пальцем в потолок, потом опустил руку на стол, – может и со мною разговаривал, а я не ведал, – посетовал Дмитрий, – что человек одной ногой приближен к смерти. Как он выглядел, может и меня свела с ним судьба?

– Да какой, – Иван Дмитриевич показывал своим видом, что прилагает усилия, чтобы вспомнить, – роста небольшого, пониже меня будет, – он поднялся и показал рукою, все в кепке ходил, часто их менял и нравились ему новые, волосы короткие, цветом, как солома. Вот, работал он на этом, как там его, ну где галоши делают…

– На резиновой мануфактуре?

– Точно так, от этой копоти у него и лицо было под стать земле…

– Видел, – обрадовано произнёс Дмитрий, – но к великой скорби не был с ним знаком. Он компанию водил с другими.

– И с кем?

– Вот с теми двумя сиживал, – кивнул в сторону заинтересовавших ранее начальника сыска. – Да, честно говоря, я не присматривался, мне не было до других дела.

– И то верно.

Путилин не заметил, как его буравили подозрительным взглядом, и присматривался к нему нахмурившийся человек со шрамом. Потом он подозвал полового и тихо начал о чем—то спрашивать, указывая глазами на Ивана Дмитриевича и, чтобы никто не смог услышать их слов, склонили друг к другу свои головы.

Больше за вечер не появилось возможности вытянуть хоть что– то стоящее из охмелевшего Дмитрия, в конце беседы проигравшего в борьбе с проклятой горькой и теперь сполз на деревянную скамью и там с невозмутимо– детским выражением лица заснул.

Путилин расплатился, небрежно показав большую пачку банкнот, едва поместившуюся в кармане пиджака. Он поднялся, задев миску, которая с грохотом покатилась по полу, пошел, шатаясь из стороны в сторону к выходу. Уже у самой двери отметил, что половой подскочил к мужчине со шрамом и шепнул что—то на ухо. Тот поднялся, действительно оказался не малого роста, да и рука, как молот в кузне.

Сумерки начали завоевывать город, на небе появились первые звезды. На улице еще был люд, но не так, как днем, когда суетливая жизнь вступает в свои права и все отягощены заботами.

Иван Дмитриевич чувствовал себя не настолько опьяневшим, большая часть вроде бы выпитого зелья была действительно поглощена подсевшим Дмитрием. Благо чарки непрозрачные, а там дело за небольшим. Со стороны кажется, что собеседники пьют вровень и косеют одинаково, но голова начальника сыска остается довольно ясной.

В ту минуту, когда Путилин свернул из Свечного в проходной двор, он видел прижимающегося к каменной кладке и следующего вдоль стены за ним того здоровяка из трактира. Неприятный холодок пробежал по спине начальника сыска, хоть он и привыкший к любым поворотам событий, но все же нехорошее чувство начало подниматься изнутри и приятного становилось мало играть роль загоняемого зверя в такой охоте. Ускорять шаг нельзя, приходиться изображать выпившего лишку, иначе преследователь может заподозрить неладное. Может быть он и не виновен в трагедии, разыгравшейся в комнате Сергеева, зато появляется возможность задержать человека, оставившего по всей видимости без денег не одного забредшего с тугим кошелем в это не такое уж тихое место.

«Зря, – пронеслось в голове, – не поставил поблизости агентов! Зря! – посетовал на самого себя, – одному мне его не одолеть. Городовому долго объяснять, а этот видимо хорошо знает окружающие улицы и проходные дворы. Плохо!»

Хоть Иван Дмитриевич и изображал вполне пьяного человека, но не терял из виду темную фигуру, тихо скользящую вдоль холодных стен. Начальник сыска нащупал в кармане брюк и зажал в ладони стопку копеечных монет, зашитых в грубую ткань, единственное оружие, взятое с собой.

Чуткий слух улавливал позади дыхание, здоровяк уже не таился. Значит в сию или следующую минуту должен нанести с удар.

Путилин обернулся и перед собою увидел искаженное лицо, занесенную руку с чем—то длинным и черным. И в то же мгновение на плечах у преследователя повисли двое, третий упал под ноги и вся компания, перемежая звук борьбы с неприличными словами, грохнулись на булыжник. Спустя минуту они, тяжело дыша, поднялись.

– Иван Дмитрич, – прозвучал над ухом голос помощника, – слава Богу, Вы целы.

– Как? – только и сумел от изумления произнёсти Путилин.

– Мы ж за Вами с самого трактира идем и этого, – зло метнул взгляд на здоровяка, у которого руки были охвачены наручниками, – видели, как он следом тенью выскользнул и таился темными углами. Теперь на Офицерскую?

– Пожалуй, – сердце барабанной дробью стучало в груди. Молодец Мишка, хорошая растет смена.

Иван Дмитриевич распорядился, чтобы из трактира привезли полового и того пьяного соседа по столу.

На Офицерской начальник сыска привел себя в порядок, переоделся в свой цивильный костюм, выпил стакан крепко заваренного чая и только после велел к нему в кабинет доставить трактирного молодца.

– Ну здравствуй, – бросил взгляд в окно, за которым в права вступила петербургская ночь, – раз мы не сумели поздороваться и завести знакомство. Меня зовут Иван Дмитриевич Путилин, на сей час являюсь начальником сыскной полиции.

– Наслышан, – басом произнёс допрашиваемый.

– Тогда приступим без предисловий к делу. Для начала хотелось бы услышать твое имя, данное тебе, и фамилию.

– Допустим Иван Иванов, – скривил рот в ухмылке.

– Тогда и разговора у нас не получиться.

– Да я и не стремлюсь.

– Хорошо.

– За чем ты за мной шел?

– Как зачем? Домой я всегда этой дорогой возвращаюсь.

– Поверю, но почему таился?

– Дак края наши опасные, мало ли что, – пожал саженными плечами.

– Поверю, – уже улыбка появилась на губах Путилина, – а зачем прутом на меня замахнулся?

– Дак, от боязни, – с насмешкой смотрел в глаза начальнику сыска, – вижу, Ваше Благордие поворачивается ко мне, ну я с испугу и замахнулся.

– Складно.

– Чего складно, истинная правда, вот те крест, – он перекрестился лопатообразной рукой.

– Может я и поверил бы, да ты ведь и имя свое скрываешь, я мыслю: есть отчего.

– Нету на мне ничего, – насмешливость не исчезала, – чист, аки ангел небесный. Загулял, деньги артельные пропил, да и паспорт свой загубил, в этом—то и одном моя вина.

– Поверю, – позвал своего помощника, – вот Иван Иванов тебе поведает: откуда он родом, а ты телеграфируй, чтобы подтвердить твои слова, – он обратился к задержанному, – или не стоит бумагу переводить?

Назвавшийся Ивановым только засопел.

– Отведи его в камеру.

На том же месте, где четверть часа тому, сидел юркий хрупкий половой, утирая нос рукавом.

– Значит, Антошкой тебя прозывают?

– Угу, – сквозь всхлип протянул парнишка.

– Утрись, – нахмурился Путилин, – не след сопли распускать.

Склоненная голова была вровень с плечами.

– Откуда родом?

– Тутошний я.

– Давно при трактире.

– С самого младенчества.

– Понятненько, – Иван Дмитриевич придвинул к пареньку стакан на блюдце, – пей чай, пей пока горячий.

– Благодарствую.

– Не надоело целыми днями меж столов шнырять?

– Привык я да и без куска хлеба не бываю.

Без стука вошел Жуков, склонился и что—то прошептал. Путилин нахмурился.

– Ладно, Антоша, мы могли бы о многом поговорить, но нынче нет у нас времени. Сегодня трактире ты шептался с двумя персонами. Оба саженного роста, один из них со шрамом через все лицо.

– Я…

– Не надо, – Иван Дмитриевич поднял руку, – я все знаю. Ты попал в нехорошую историю, но меня больше интересуют эти двое и в первую очередь мне нужен дом, где они живут?

Половой съежился, словно от удара.

– Они опасны, и мне надобно их арестовать, один уже посажен в холодную.

– Я их боюсь.

– Не надо их бояться, их место в Сибири.

– Они, – в глазах мальчишки таился неподдельный страх, он умолк и у него от этого чувства перехватило дыхание.

– Нет времени ждать, – торопил его начальник сыска, – если второй уйдет, он постарается добраться до тебя, наверное, единственного свидетеля, который его знает.

Половой тихо, едва слышно произнёс адрес.

– Они там живут?

– Да, я их выследил и запомнил адрес.

– Миша, бери агентов и живо на место, – потом обратился к мальчишке, – как они себя величали?

– Одного Степка Кривой, – уже с некоторой смелостью говорил Антон, – это который со шрамом, а второй Тимофей Перекати—Поле, оба из Твери.

Через два часа, когда одолевал сон, и Иван Дмитриевич устал от борьбы с ним, он откинулся в кресле и беспокойно задремал. Прибыл Жуков с арестованным Тимофеем, не успевшим скрыться из дома, где они со Степкой остановились на постой, там же были найдены золотые вещи и деньги, которыми они сумели разжиться в столице, куда наведывались каждый год на «заработки», как потом поведал Тимофей.

– Иван Дмитрич, Ваше поручение исполнено, – с довольным видом докладывал помощник, – Тимофей, по прозвищу Перекати– Поле, арестован и сидит в холодной. В комнате произведен обыск, найдены украшения серого и желтого металла с камнями, деньги.

– Молодец, – похвалил Путилин.

– Меня терзает вопрос: они Сергеева отправили к праотцам или нет?

– Мне кажется, что они.

– По какой причине?

– Мне кажется, что Сергеев в трактире опрометчиво показал те деньги, которые стал носит собою. Половой шепнул нашим задержанным, а те в свою очередь не нашли ничего лучшего, как забраться к нему в комнату. Ведь у него пропали только то, что было в карманах.

– Тогда убийство не связано с кражей и Акулиной?

– Ни каким боком, простая случайность. Стечение тех обстоятельств, что преподносит нам жизнь.

– Иван Дмитрич, а как же Акулина?

– Она могла выдать брата, узнав о смерти полюбовника. Здесь нет сложностей. А наш господин Евсеев не нашел ничего лучшего, как самому нарушить печать. Вероятно они договорились с Сергеевым, что тот ударит его чем—то тяжелым. Лишит чувств и ограбит.

– Но ведь первое подозрение же пало бы на чиновника?

– Вот загадка. Я не понимаю, каким способом Сергеев сумел его убедить, но мне кажется, да я совершенно уверен, что так все и было. Притом самому Евсееву срочно нужны были деньги для поездки сестры с матерью за границу на лечение.

– Но как Вы догадались про тех двоих?

– Проще простого, у Сергеева выворочен был один карман, значит, кто—то видел, что он положил туда много денег. Его выследили, может удар не рассчитали, но хотели наверняка ограбить. А где такое могло произойти? На мануфактуре? Нет. Дома? Он был нелюдим, тяжело сходился с людьми, а за чаркой проще. Куда он заходил иногда? Два трактира да портерная. Портерная отпадала, в «Самоваре» ты сам говорил не очень богатая публика с окрестных деревень. Оставалась только «Золотая копейка», а там половой наводил на денежных клиентов … А дальше? Ты сам все видел.

Двойное убийство. 1874 год

Дворник переложил лопату в левую руку, а освободившейся поправил воротник. Утро выдалось морозным, под ногами раздавался скрип. Вчера господин Попов, месяца три тому открывший во флигеле ссудную кассу, попросил, если выпадет снег с самого утра почистить дорожки, удобство ранним посетителям. Полновластный хозяин дворового пространства поднялся по ступеням, взглянул на небо. Нет, оттуда сегодня ничего не упадет, подумал он и бросил взор на входную дверь. Странно, мелькнуло у него в голове, чего это она приоткрыта? Тепло– то выходит, деньги в трубу улетают. И повинуясь природному любопытству, но с опаской постучал, не дождавшись ответа, ступил в коридор. Слева лестница вела на второй этаж в жилые комнаты хозяина, а здесь справа сама касса. Холодновато, проморозило за ночь, случилось что—то? – снова пронеслась запоздалая мысль. Он уронил лопату, выскочил стрелою на улицу и, набрав воздуха, подул в висевший до этого на груди металлический свисток.

– Иван Дмитрич – заглянул в кабинет помощник Михаил Жуков, – у Вас есть желание навестить место убийства?

– Что? – буркнул себе под нос Путилин, потом посмотрел уставшими глазами на вошедшего. – Что стряслось?

– На Вознесенском два убитых.

– Господи, только этого и не хватало. Оденусь и спущусь.

– Иван Дмитрич, сани у парадного.

Сани мягко скользили по заснеженной мостовой, мороз пощипывал за щеки. Тяжелое дыхание выдавало вырывалось молочным облаком, все выдавало, что Путилин сегодня не в духе. Хорошее настроение было испорчено с самого утра новым распоряжением градоначальника.

– Рассказывай, – повернул голову к помощнику.

– В седьмом часу дворник – рассказывал Михаил Жуков, помощник начальника сыскной полиции Санкт– Петербурга господина Путилина, – начал убирать выпавший за ночь снег, как просил с вечера господин Суров, снимающий флигель во дворе дома на Вознесенском проспекте, недалеко от Фонтанки.

– Напротив Ново—Александровского? – уточнил Иван Дмитриевич.

– Так точно. Входная дверь оказалась открытой, вот он из любопытства вошел и увидел окровавленный труп служанки, на звук свистка прибыл городовой, дежуривший на данной улице, тот обнаружил и бездыханное тело хозяина, владельца ссудной лавки господина Сурова. Сразу же послал посыльного за нами.

– Печально, – произнёс начальник сыска, – печально. Жизнь становится дешевле чарки водки и опять причина проклятые деньги.

После некоторого молчания спросил:

– Что известно об убитом?

– Пока выясняем.

– Понятно.

Во дворе толпилось с десяток любопытствующих, негромко обсуждавших произошедшее недавно во флигеле, у входа в который стояли двое полицейских.

Стражи законы зорко следили, чтобы никто не сумел проникнуть вовнутрь.

Сани остановились перед аркой, дальше Путилин и сопровождающие его агенты пошли пешком. Благо недалеко, с полсотни саженей.

Иван Дмитриевич остановился и посмотрел на серое этажное здание, в котором находились убитые. Ко входной двери вело крыльцо из трех ступеней, железный навес поддерживался витыми железными столбами, выкрашенными в черный цвет. Четыре окна на первом этаже, по два с каждой стороны от входа и на втором – пять.

Покатая крыша, покрытая снежным толстым покровом, который еще не успел очистить дворник. Флигель вплотную прилегал к дому господина Шелгунова, у которого снял в наем покойный. Войти и выйти можно было только через двор, значит пронеслось в голове у начальника сыска, будем искать свидетелей, хотя пока неизвестно время. Это уже маленькая зацепочка.

Ответил на приветствие полицейских, которые подтянулись, и поднялся по каменным ступеням, очищенным от снега. Коридор встретил прохладой, в первое мгновение показалось, что во дворе теплее.

– Где дворник?

– Сию минуту приведу, – повернулся Михаил выполнять распоряжение начальника.

– Не надо, – Иван Дмитриевич осматривал помещение, – позже поговорю с ним. Что ж за работу, – невзирая на царящий холод, Путилин расстегнул шубу и снял перчатки.

Цепкий взгляд медленным движением скользил по коридору. Слева крутая винтовая лестница уходила на второй этаж, справа через наполовину раскрытую дверь виднелась комната, служившей приемной ссудной кассы. Иван Дмитриевич туда и направился.

Большой стол на массивных резных ножках занимал почти четверть кабинета, на нем лежала канцелярская тетрадь в зеленном сафьяновом переплете, чернильный прибор из потускневшей латуни. Здесь же вдоль стен стояли три шкапа с открытыми дверцами, полки которых зияли пустой, и содержимое валялось на полу. Стул хозяина аккуратно придвинут к столу, чтобы не мешался под ногами.

Из кабинета выходили еще две двери: одна – в кладовую с зарешетчатыми окнами, где хранились ценные закладные вещи, вторая – в небольшую комнатку с закрытыми шторами окнами. Посредине возвышался стол, на котором находилась раскрытая бутылка вина, фрукты, нарезанное мясо, хлеб, сыр. Подле него стоял стул, еще один лежал перевернутым у стены, словно его кто—то отбросил. Черные капли, застывшая кровь, показывали, что пришедший выхватил нож нежданно для хозяина. У окна лежал и сам хозяин с выражением бесконечного удивления. Иван Дмитриевич склонился над ним и осмотрел не только раны на груди, но и порезы на ладонях, когда господин Суров пытался защитить от нападавшего свою жизнь. Карманы убитого были выворочены.

Создавалось впечатление, что человек, совершивший это злодеяние, никуда не спешил, по всей видимости знал: никто больше не должен придти к хозяину ссудной кассы. Он с дотошной тщательностью обыскал весь флигель, не упустил ни одного ящика, ни одного закутка,

– Ничего странного не замечаешь? – обратился Путилин к своему помощнику, поднявшись с корточек, где рассматривал хозяина.

– Я думаю, – прокашлявшись и растягивая слова, произнёс Жуков, – абы с кем, не стал убитый распивать вино.

– Ты прав.

– То ли клиент хороший, то ли знакомец, с которым господин Суров был в доверительных отношениях. Об этом можно судить по тому, что хозяин принимал гостя не в кабинете, а в этой комнате и притом с бутылкой вина, с закуской.

– Здесь не могу не согласиться, – рукой Иван Дмитриевич провел по виску, – и выражение лица у хозяина… я бы сказал, что нежданным было нападение. Слишком нежданным.

– Наверное, не ожидал от гостя такого.

Путилин пошел к винтовой лестнице, уходящей вверх вокруг чугунного тонкого столба.

– Там что? – кивнул головой в сторону второго этажа.

– Жилые комнаты, Вашбродь, – приложив руку к шапке, подал голос человек в полицейской форме с пышными усами.

– А ты кто будешь? – поинтересовался Иван Дмитриевич.

– Городовой Сидоров, – представился усатый, – я первый прибыл на место, заслышав свисток.

– Понятно. Жилые, говоришь.

– Так точно, Вашбродь.

– Меня зовут Иван Дмитриевич, – произнёс Путилин.

– Так точно.

– Когда ты появился в доме?

– Да как раздался свист, я прохаживался по проспекту близь арки.

– Что– нибудь видел примечательное?

– Нет, Вашбродь, все как обычно. Народ обычно толпиться начинает с самого ранья у рынка, там торговля. А по нашей стороне такого хождения нет.

– Когда заступил на дежурство?

– В четыре часа, Вашбродь, снег уже перестал валить.

– Кто попадался тебе на улице?

– Как всегда, – он поправился, – Вашбродь, из арки этого дома никто не выходил.

– Благодарю, сколько наверху комнат?

– Две спальни, гостиная, – перечислял полицейский, – комната для кухарки.

– Она жила на втором этаже?

– Так точно, – дополнил городовой, – Мария Сторман проживала во флигеле. Она была и кухаркой, и домоправительницей, и горничной.

– Она давно служит при господине Сурове?

– Нет, он принял ее по рекомендации по приезде.

– Когда это случилось?

– Месяца три тому.

Иван Дмитриевич посмотрел на помощника, тот понял с полувзгляда и удалился выяснять, что есть и откуда приехал в столицу, новоиспеченный хозяин ссудной кассы господин Суров.

Путилин прошествовал к лестнице, перила по круговой спирали уходили на второй этаж, на светлом дереве чужеродными полосками уходили вверх темные полосы, кое—где они прерывались, но вели в жилые комнаты.

Стоя на шестой или седьмой ступеньке начальник сыска видел второе тело. Женщина лежала на спине, раскинув в стороны руки.

В каждой из комнат Ивана Дмитриевича ждала одинаковая картина: ящики выдвинуты, содержимое валялось на полу ненужным мусором, на некоторых из них виднелись темные пятна застывшей крови, но ничего не было разбито, ни одна вещь не повреждена, словно для убийцы они представляли большую ценность, чем загубленные жизни. В спальне на полу валялась и окровавленная пятирублевая банкнота.

Спускаясь вниз, Путилин обратил внимание на часы, стоявшие у лестницы. Они стояли и показывали шесть часов сорок три минуты.

– Господин…, – Иван Дмитриевич остановился, пытаясь вспомнить фамилию городового, но потом понял, что тот не представился.

– Да, Вашбродь.

– Скажи, голубчик, – и указал на часы, – они всегда здесь находились?

– Так точно. И при старом жильце, и при господине Сурове. Он вызывал часовщика с соседней улицы, тот и занимался ремонтом.

– Можешь его сейчас привести?

– Извольте четверть часа подождать, – резко повернулся и зашагал к выходу.

Следы, оставленные окровавленной рукой, были повсюду и на ящиках, и на ручках дверей, и на стенах, и на вываленных на пол вещах, оказавшихся убийце ненужными.

В самом углу кабинета стоял раскрытый металлический шкап, который ускользнул от взгляда начальника сыска. В дверце торчал ключ серебристого цвета, две полки были пусты, на третьей лежало несколько тетрадей и несколько десятков расписок, как потом рассмотрел Иван Дмитриевич. Но было заметно, что убийца со всей аккуратностью отнесся к бумагам, хотя они и были сложены аккуратно, но чувствовалось прикосновение чужой руки.

– Вашбродь, – раздалось за спиною.

– Я слушаю, – повернулся к пришедшему городовому.

– Вашбродь, вот наш часовых дел мастер, – полицейский указал на стоящего рядом маленького человека с черной бородкой и косыми глазами.

– Прошу прощения, – пролепетал приведенный, – я – человек занятой, у меня много работы…

– Я – начальник сыскной полиции Путилин Иван Дмитриевич, – перебил тоном не требующим возражения, – мне нужна ваша консультация.

– Всегда к Вашим услугам, – часовых дел мастер стушевался.

– Скажите, в этом доме вы ремонтировали часы?

– О да! И прежний хозяин меня вызывал и нынешний, – сконфужено добавил, – которого жизни лишили.

– Хорошо, а какие?

– Те, что подле лестницы, – кивнул неопределенно себе за спину.

– Пройдемте к ним.

Они стояли напротив стоящих часов со стеклянною дверцею.

– Эти?

– Они самые, – ответил часовщик, – в них есть небольшая особенность, к моему великому прискорбию я так и не сумел избавиться от нее. При ударе они останавливаются, а при повторном начинают свой путь дальше.

– Значит, если их задели в шесть часов сорок три минуты, так они с тех пор и стоят.

– Да, извольте, покажу, – он несильно ударил по дверце и раздался негромкий бег «тик—так».

– Благодарю.

– Я – хороший мастер, – развел руками маленький человек, – но, увы, в данном случае я оказался бессилен.

– Можете быть, свободны.

Часовщик кивнул головой, надел шапку и вышел.

– Вы знаете хорошо свои улицы?

– Так точно, – во все лицо улыбнулся городовой.

– Будьте любезны узнать: видел ли кто—нибудь вчера вечером около семи часов кухарку…

– Марию Сторман, – подсказал полицейский

– Да, Марию Сторман, – потом дополнил, – и между семью и восьмью часами не выходил ли кто из флигеля.

– Будет исполнено.

– Меня интересуют все и посыльные, и поставщики продуктов, и жильцы дома, все, кто хотя бы на несколько саженей подходил ко входной двери.

– Будет исполнено, кому доложить?

– На Офицерскую, – сказал Иван Дмитриевич, – либо мне, либо дежурному офицеру.

Околоточный повернулся, стукнув каблуками.

– Вот архив ссудной кассы, – и Путилин перечислил документы, которые он взял в железном шкафу, потом распорядился агентам, чтобы составили перечень всех вещей, данных в залог господину Сурову согласно записям в тетрадях.

Потом воротился в свой натопленный за время отсутствия кабинет, скинул тяжелую шубу и остановился у окна, покрытого с обратной стороны причудливым зимним рисунком. Так простоял с четверть часа, первоначальный сумбур от увиденного, подмеченного и услышанного потихонечку перетекал в ясные мысли, выстраивающие по ранжиру действия, что предстоит предпринять в ближайшее время.

Раздался стук в дверь, спустя минуту вошел дежурный чиновник.

– Господин Путилин, – сказал вошедший, – пришла телеграмма из Самары и отчет из анатомического театра.

Иван Дмитриевич воротился к столу с синим конвертом в руках..

– Будут распоряжения?

– Нет, благодарю, – рассеянно произнёс начальник сыска, – пока ничего, можешь быть свободен.

Офицер вышел.

Еще одно незавершенное дело, как заноза не дающее покоя уже несколько месяцев тяготило своей незавершенностью.

Телеграмма снова не давала ни малейшего кусочка головоломки, а вот отчет давал работу для головы. Господин Суров и его кухарка были убиты одним ножом.

Ближе к двух часам явился помощник с кипой бумаг.

– Иван Дмитрич, – он посмотрел в первую из них, – Суров Николай Степанович, уроженец Княжества Финляндского Тавастгусской губернии, прописался в доме господина Шелгунова 5 октября, три месяца тому. Летом прошлого года продал имение, находящееся в семи верстах от города Тампере за… – уточнил по бумаге цифру, – двадцать три тысячи рублей, кои в дальнейшем стали уставным капиталом в кассе.

– Денег ни в железном шкапе, ни в ящиках не найдено, – сказал Путилин.

– Так точно, – подтвердил Жуков, – но господин Суров был не только предусмотрительным, но и осторожным человеком и все номера банковских купюр он переписал, список сохранился среди найденных бумаг. Убийца не догадался его похитить.

– Хороший подарок от убиенного. Далее.

– Агенты Милованов, Бель и Сергачев заняты осмотром с места убийства, составляют акты осмотра каждого помещения флигеля вплоть до кладовок.

– Так, – Путилин поднялся из—за стола. Когда он начинал расхаживать по кабинету, Жуков понимал, что начальник наговаривая вслух возможные варианты происшедшего, прежде всего учит его и ищет путь по которому предстоит идти. – Господин Суров прибыл из Финляндии, где у него было имение, но что явилось причиной столь резкой смены образа жизни? Почему он решил открыть ссудную кассу? Были ли у него в столице родственники? Знакомые? Он служил? – остановился за спиной сидевшего Михаила, который повернул голову и произнёс:

– Господин Суров до выхода в отставку служил в пехотном полку в Бессарабии близь Бендер.

– Отметь: родственники, знакомые старые и вновь обретенные, сослуживцы. Далее. Кто посоветовал поселиться у господина Шелгунова? Убитый жил в Петербурге с начала октября. Чем был занят вечерами? В воскресные дни? Да, разошли номера банковских билетов, хотя я думаю, что убийца проживает здесь же, и тратить деньги сразу не будет, если он не глуп. Ведь он может догадаться, что при совершении такой крупной сделки по продаже имения, номера могли быть переписаны и мы можем их получить.

– Но он же может не тратить их и год, и два.

– Может. Ты действительно прав. Я не думаю, что он сразу броситься их тратить, но маленькая вероятность есть и ее не надо упускать.

– Хорошо.

– Что мог взять убийца?

– Деньги и ценные вещи, которые невозможно разыскать.

– Да, – опустил руку на плечо помощника, – ценные вещи сомнительно, ведь он не уничтожил канцелярские книги, в которых перечислены все отданные господину Сурову в заклад, а это значит, мы можем их разыскать, а по ним и убийцу. При том мне кажется хозяин кассы не мог знаться с преступником, тот бы забрал вещи, ибо знают куда их сбывать. Вор не стал бы лишать жизни двух человек.

Прошелся по комнате, едва не задевая рукой Жукова.

– Пришедший был хорошо знаком хозяину, тот не стал бы накрывать стол и распивать вино с кем ни попадя. Убийца был уверен, что в этот вечер кухарки не будет в доме и он не ожидал столкнуться с ней на втором этаже и она в свою очередь его не испугалась, ибо его знала. Поэтому могу предположить, что он неоднократно бывал в их доме. Вот доктор из анатомического, делавший вскрытие, подтвердил: господин Суров и кухарка убиты одним и тем же ножом.

– Тогда надо искать среди людей, записанных в книгах кассы.

– Точно так.

– Проверим, – и Михаил поднялся со стула, – Иван Дмитрич, а если в газеты дать объявление о выкупе закладов, тогда мы можем проверить всех пришедших.

– Толково, а если не придет?

– Вот не пришедшие и вызовут большее подозрение, ведь убийца– то мог свой заклад унести с собою.

– Возможно, но тогда он мог вырвать листы с книг.

– Мог, – умолк на минуту, – раз наш хозяин был таким дотошным, а не было ли у него второй книги? Раз он переписал номера банковских билетов, то мог вести и две книги.

– Да, я проверю.

– И еще нам известно время, в которое совершены смертоубийства. В шесть часов сорок три минуты убийца проходил к лестнице и задел напольные часы, они остановились. Хозяин был к этому времени убит, пришедший столкнулся с нежданным препятствием в лице кухарки и нанес ей несколько раз. Существенное здесь то, что убийца порезал правую руку наверху и, когда спускался, держался за перила, и кровь осталась на них. Потом все ящики и ручки дверей окровавлены, на некоторых вещах следы крови. В спальне хозяина злоумышленник нашел деньги, схватил первую пачку пораненной рукой, окровавил верхнюю банкноту и отбросил ее, наверное, со злости в сторону. Потом он стал аккуратнее, но следы все таки на стенах оставил.

– Похоже так, – и после некоторого раздумья Михаил произнёс, – Иван Дмитриевич, я проеду на Вознесенский пока агенты там, проверю книги и еще раз осмотрю место. Мне любопытно пройтись дорогою убийцы.

– Попробуй.

Вместе с произнёсенным словом раздался настойчивый стук.

– Войдите.

Дверь распахнулась.

– Господин Путилин, – вышколенный дежурный чиновник остановился на пороге, – к Вам прямо таки рвется городовой Сидоров с Вознесенского, что рядом с Ново– Александровским рынком.

– Пусть войдет, – Иван Дмитриевич прошел к своему креслу, но не стал садиться.

Строевым шагом в кабинет проследовал в кабинет и остановился перед столом.

– Вашбродь, – хорошо поставленным голосом рапортовал полицейский – Ваше приказание исполнено. Разрешите доложить?

– Докладывай, но потише, – попросил начальник сыска, – не то оглохну и тебя не услышу.

– Так точно, Вашбродь, – уже тише начал доклад городовой, – вчера Марию Сторман около семи вечера видели в аптеке на углу Садовой и Вознесенского, там она пожаловалась, что хозяин отпустил ее на вечер к сестре, а та уехала из города. Вот и приходится воротиться назад. Около восьми часов из флигеля выходил человек в меховом пальто и шапке, надвинутой на глаза, но так как вечера нынче темные, то лица разглядеть не удалось. Об этом поведал жилец с третьего этажа господин Володин, профессор Технологического института, но приметил, что вышедший был с усами.

– Так, – Путилин опустился на кресло, – значит, Мария Сторман по воле случая вернулась назад.

– Так точно, Вашбродь, – полицейский стоял, выпятив грудь вперед.

– Молодца, – начальник сыска похвалил городового, – значится, свидетелей нет, кроме профессора?

– Так точно, я со всеми имел беседы, но никто ничего более не видел.

– И то хлеб, – потом повернул голову к Жукову, – поезжай и осмотри еще раз флигель. А ты можешь быть свободен, – задумчиво обратился к городовому, тот повернулся и пошел к выходу.

Агенты, оставленные на месте убийства, занимались переписью вещей, заложенных в кассе, и сопоставляли их с канцелярской книгой. По приезде Жуков убедился в аккуратной педантичности отставного капитана, который действительно имел две книги: одну – основную и вторую – на всякий непредвиденный случай. А вдруг что случиться?

При проверке оказалось, что они обе со всеми листами, которые господин Суров не только пронумеровал, но и в них острым шилом сделал отверстие, продел сквозь него нить, на последней странице приклеил ее к переплету и оттиснул печатью, чтобы листы были в целости и сохранности. К делам отставной военный подходил с особой тщательностью. Закладных вещей хоть и было в достатке, но разобраться с ними не составляло труда, уходило больше времени на писанину.

– Как продвигается работа? – улыбающийся помощник начальника сыска вошел в кабинет убитого.

– К полуночи закончим, – поднял голову, сидящий за столом хозяина ссудной кассы, агент Милованов, голубоглазый мужчина лет сорока, оставленный сегодня старшим.

– А где личные бумаги?

– Вот они, – старший агент опустил руку на стопку бумаг справа от себя.

– Я не помешаю, если ими займусь? – с хитринкой произнёс Жуков.

– Нет, – проскрипел сидящий за столом, – буду только рад.

О дотошности Милованова в сыскном ходили небезосновательные слухи, если он брался за дело, то доводил до конца, чем бы оно не заканчивалось и самое главное, что он не терпел, когда его отвлекают, либо хуже того «путаются под ногами», как он заявлял с ворчанием. Легендарное усердие.

Взяв бумаги, Михаил удалился в комнату, где вчера лишился жизни хозяин. Там на стуле устроился изучать архив господина Сурова. Переписки было немного: с десяток писем от родственников из Москвы, в которых становилось ясно – почему он продал имение и переехал в столицу, по книге расходов можно было судить о его тратах вплоть до копейки. Нет, хозяин ссудной кассы не был прижимист. Как вначале показалось, судя по покупкам не только газет, но и новых выходящих в свет книг, посещению театров, в Александринском он даже абонировал на год ложу.

Воротились на Офицерскую уже поздно, когда часы в кабинете Путилина начали отбивать полночный час. Приехали хоть голодные и уставшие, но с чувством, что выполнили всю работу на сию минуту.

Сам начальник сыска был у себя, по лицу было заметно, что с нетерпением ждал, работая над старыми делами, которые по недостатку улик, показаний не смогли довести до конца. Они являлись напоминанием, что преступник где—то ходит и творит черные дела.

Иван Дмитриевич отложил в сторону бумаги.

– Вот, что, господа, – произнёс он, – я вижу по вашим лицам, что вам требуется отдых. Сегодня можете быть, свободны. Завтра же в восемь часов жду вас всех.

Остался только Жуков.

– А ты что? Не устал?

– Всего от сидения ломит, – признался Михаил, – но вот что беспокоит…

– Опять своего конька оседлал.

– Иван Дмитрич, – обижено отозвался помощник, – я ж с делом. Вот наш господин Суров, – и вкрадчиво начал рассказывать, боясь, что начальник его прервет и отошлет до утра, – похоронил обожаемую жену, продал имение, как писал родственникам, что слишком напоминает о раноушедшей Сонечке и, чтобы не лишиться рассудка от горя в одиночестве, решил сменить свое проживание. Он почти год колебался, не жил, а существовал, как выразился в одном неотправленном письме, и наконец, когда решился, да к тому же представился случай, продал с потерей денег все хозяйство и к октябрю он подыскал подходящее жилье в столице. До переезда на Вознесенский он жил в гостиницы «Демут», что на Мойке.

Путилин кивнул, мол, знаю, где находится это четырехэтажное здание, кстати, не очень дешевое для проживания провинциала..

– Флигель на Вознесенском он нашел сам, сам же решал вопросы с хозяином господином Шелгуновым, сам же нашел кухарку с рекомендательным письмом. Открыть ссудную кассу он решил еще до отъезда из Княжества, денег хватало, своих наличных было около десяти тысяч и те двадцать три, что принесла продажа имения. Убитый не стал сорить деньгами, но жил в свое удовольствие. Даже абонировал ложу в Алексанринском театре, много читал, хотел быть в курсе всего.

Знакомых, как таковых, в столице у него не было, за три месяца не обзавелся. Скорбил по жене, поэтому даму сердца не имел. Вот и вся по сути жизнь.

– Не вся, – в размышлении произнёс Путилин, – стол, накрытый в задней комнате, говорит о знакомце. С простым посетителем убитый не стал бы распивать вино.

– Это верно, Иван Дмитрич, – нахмурил брови помощник, – не знакомец, а человек часто пользовавшийся услугами господина Сурова, поэтому его и встретил убитый с таким радушием.

– В этом может ты и прав, – постукивая указательными пальцами по носу, сказал начальник сыска, – а что в книгах? Встречаются часто одни и те же фамилии?

– Вот здесь я только могу развести руками, – с тяжелым вздохом выдавил из себя Михаил, – встречаются фамилии не более двух раз.

– Да, – хлопнул руками по подлокотникам, – на сегодня хватит, иначе завтра будет не до розыска. Все, Миша, домой.

Иван Дмитриевич резко пробудился ото сна, словно кто—то незримый толкнул в бок. Открыл глаза, с минуту полежал, не моргая и рассматривая непроницаемую темноту. Тяжело сопя, поднялся на ноги.

Начинался новый день, впереди ждало вчерашнее дело, которое только– только начало вырисовываться. Он и засыпал с мыслью о нем и, проснулся, размышляя о том, что сегодня предстоит сделать до прихода черной ночи.

Без четверти восемь начальник сыска сидел в кресле, кабинет еще как следует не прогрелся и было зябко, но не хотелось подниматься, чтобы накинуть на плечи шубу. Заботило другое, не связанное со своим бренным, убийца ведь на свободе.

Вслед за Жуковым вошли агенты, вчера составлявшие на квартире убитого необходимые для следствия бумаги и опрашивавшие всех жильцов дома господина Шелгунова.

– Чем порадуете, молодцы? – обратился к вошедшим Иван Дмитриевич.

Милованов кашлянул, поднеся кулак к губам.

– Свидетели, если можно назвать профессора Володина, который видел человека в меховом пальто темного цвета и шапке, при встрече опознать не сможет, так как во дворе одна газовая лампа и та светила в глаза. Помимо этого составлена опись вещей, сданных в залог, она же сопоставлена с записями в книге, в которой убитый вел учет. Доподлинно установлено: отсутствуют кольцо с бриллиантами, золотая табакерка с вензелем, украшенным драгоценными камениями, и брошь с большим сапфиром и облигация государственного внутреннего займа за номером 095599. Все могло легко поместиться в кармане. Кроме вышеуказанного пропали деньги, суммой тридцать одна тысяча восемьсот девяносто три рубля. По тому, как лежали бумаги, письма, можно сказать – их не трогали, с аккуратностью перевязаны лентами, а убийца, когда наносил ножом удары по господину Сурову, порезал правую руку и все, к чему он прикасался, измазано кровью.

– Почему правая?

– Когда убийца спускался по лестнице, он держался рукою за перила и на них остались смазанные следы, ведущие с верху полосками, а если бы он поднимался и повреждена была бы левая, то остались просто пятна.

– Ясно, – кивнул Путилин, – далее.

– Убийца, если бы тронул бумаги, то обязательно оставил на них следы крови. Ведь оной рукой не очень сподручно это делать. Далее, накрытый стол говорит о знакомом или человеке, которому убитый доверял. Он отослал кухарку на целый вечер, значит пришедшего не опасался.

– Хорошо, – Иван Дмитриевич смотрел на чернильницу, – тогда первейшее дело, которое предстоит сделать. Дать объявления в газетах об обратном выкупе заложенных вещей, я подозреваю, что не все приходили к господину Сурову под настоящими фамилиями. Взятые ценности не обязательно могут принадлежать убийце, а могли быть взяты для отвода глаз. Я подозреваю, мы столкнулись с очень хитрым человеком, который мнит себя умнее всех. Хотя это, считаю, его ошибка и он может сделать следующую, сам того не подозревая.

– Нам не управится, закладных вещей много.

– Я определю к вам еще трех агентов, действовать осторожно и главное аккуратно.

– Так точно.

– Одной поврежденной руки недостаточно, мало ли кто где повредил, – усмехнулся начальник сыска, – не будем же задерживать всех подряд, так полгорода можно вести в холодную и тогда мы никогда не разберемся в деле. Напомню, что мы с вами поставлены Государем для выявления преступников в краткое время. Господа, не смею вас больше задерживать.

Путилин углубился в чтение положенных на стол бумаг.

– Иван Дмитрич, – заглянул Жуков, – Вы посмотрите объявление для газет.

Начальник сыска махнул рукой, мол, не мешай своей безделицей. Неуж – то сам не в состоянии составить? – говорил взгляд. – Отвлекаешь по мелочам.

Дверь закрылась.

К вечеру и в «Санкт– Петербургских ведомостях», и в «Новом времени», и в «Петербургском листке» появились объявления об обратном выкупе закладов у господина Сурова, что имеет ссудную кассу на Вознесенском проспекте во флигеле дома господина Шелгунова. Было сказано, что если выкупающий не в состоянии оплатить полную сумму, то для продления рассрочки все равно обязан явиться. Настал час ожидания.

И на следующий день появились первые посетители, агенты учтиво расспрашивали, согласно записям возвращали принесенное в трудный для хозяина вещи час, брали расписки. Остальные агенты занимались негласной проверкой и собиранием сведений через городовых, околоточных надзирателей, дворников о том, что приходил за человек, что из себя представляет и не замешан ли в каких противуправных делах, а еще где находился проверяемый 12 января с шести часов вечера.

Список становился меньше, но никто из закладчиков не привлек излишнего внимания к своей персоне. Агенты устали от постоянной беготни в поисках хотя бы мало– мальски привлекшего внимания.

Четыре заклада так и не нашлись в доме убитого, за ними так никто и не пришел. Казалось, очередная стена встала на пути, снова надо начинать с новых мыслей и новых обходных дорог. Однако в книге господина Сурова оставались и три фамилии. Конечно, они могли быть просто взятыми с потолка для занесения в опись, но следовало начинать с них.

– Что мы имеем? – задал Путилин вопрос Жукову.

– На сегодня мы имеем три фамилии закладчиков, которые не соизволили явиться за своими вещами. Кроме этого мы знаем, что пропали ценности деньги.

– С деньгами понятно, номера банковских билетов разосланы и здесь мы можем только ждать: не появиться ли где? А вот с закладами сложнее.

– Иван Дмитрич, – предложил Михаил, – у нас есть описание кольца…

– Нет, Миша, пусть Милованов занимается оставшимися фамилиями, а мы с тобой навестим ювелира Меллера. Среди неотправленных писем есть к нему, так как у господина Сурова не было знакомых, не успел он сойтись в столице, а вот фамилия ювелира встречается. Может быть вел он с ним дела, ведь не все заклады выкупали, тогда остается человек, который мог приобретать украшения либо способствовать их продаже.

– Тоже верно.

– Позови Милованова.

Агент Милованов вошел сразу же, словно стоял за дверью и ждал вызова начальника.

– Присаживайся, голубчик, – Путилин осекся, он иногда забывал, что агент терпеть не мог, когда к нему так обращаются, – господин Милованов, – уже другим тоном произнёс Иван Дмитриевич, заглянув в бумагу, лежащую на столе, – у нас есть три фамилии Старый—Леонидов, Кондратьев и Иевлев. Ваше задание найти их всех и проверить.

– Кто будет работать со мною?

– Пока остаются все те, кто работал с залогами.

– Так точно, – встал со стула, – разрешите идти?

– Да, идите.

– Иван Дмитриевич, сани готовить?

– Пожалуй, – произнёс Путилин, натягивая шубу, – нам предстоит ехать к Гостиному, магазин ювелира на Перинной линии.

– Понял.

Доехали с ветерком, извозчики почитали за честь возить начальника сыска, зная что при беде он всегда не только выслушает, но и по мере сил поможет.

Остановились у самого входа.

Вывеска, из золоченых букв гласила «Ювелирный магазин Карла Меллера».

Когда вошли, звякнул приятным звуком колокольчик. Перед вошедшими Путилиным и Жуковым появился улыбчатый приказчик в строгом черном костюме.

– Господа, рады приветствовать вас в нашем магазине. Что изволите?

– Любезный, – Иван Дмитриевич расстегнул шубу, – хотелось бы повидать хозяина.

– Прошу прощения, по какому вопросу?

– Голубчик, хозяин здесь?

– Да—с, извольте сказать, по какой надобности?

– Господин Меллер здесь?

– Да—с.

– Доложи, что по сугубо личному, прибыл господин Путилин с помощником.

Приказчик поклонился и исчез за дверью, из—за которой тотчас же вышел высокий еще не старый мужчина с улыбкой на лице.

– Иван Дмитриевич, прошу простить моего Григория за то, что не узнал начальника сыскной полиции.

– Не стоит извинений, – в ответ произнёс Путилин, – приказчику простительно, я не охочь до хождения по ювелирным магазинам, моя персона занята другими делами.

– О, Иван Дмитриевич, чем могу быть полезен?

– Господин Меллер, мне бы хотелось иметь беседу, так сказать, конфедициально.

– Прошу в мой кабинет.

Просторная комната не походила на кабинет: изящные кресла, столик с витыми ножками, маленький диван с неменее красивой обивкой и воздушными ножками. Кажется, что присядешь, и он сломается под тяжестью бренного тела.

– Чай? Кофе? Коньяк?

– Не стоит беспокойства, мы пришли по неотложному делу.

– Слушаю вас, господа.

– Господин Меллер, Вы знакомы с неким Суровым?

– А как же, – и горестно добавил, – бедный Николай Степанович.

– Вы его хорошо знали?

– Увы, чисто деловые отношения, но печально, когда человек по воле другого покидает мир. Печально.

– Что Вы могли бы про него сказать?

– Я не слишком хорошо его знал, но это был человек чести. Его слово было законом, если он что—то пообещал, выполнит непременно, прошу прощения, выполнил бы.

– У Вас были общие дела?

– Увы, крупных не было, но откровенно жалею, с ним я бы непременно хотел иметь деловые связи.

– Не показывал ли Вам или не просил произвести оценку или по иной причине кольца с бриллиантами, табакерки с вензелем из камней или броши с сапфиром.

– Нет, я не занимался оценкой таких вещей, хотя постойте, – ювелир застыл с удивленным взглядом, – да, да, господа, я помогал в оценке золотого кольца с большим бриллиантом и россыпью мелких, но не Николаю Степановичу, а господину Озерскому, который хотел заложить кольцо, и просил оценить подороже, жалуясь на крайне стесненные обстоятельства. Но я не покривил душой, ибо кольцо стоило больше, чем хотел получить господин Озерский, кажется Сергей Иванович. Да, да, совершенно верно, Сергей Иванович Озерский. Если не ошибаюсь, речь шла о семисот пятидесяти рублях. Но я утверждаю, кольцо стоило гораздо дороже, и Николай Степанович только выигрывал при любых обстоятельствах.

– Хорошо, а Вы можете его описать?

– Господа, прошло много времени, – посетовал господин Меллер, – постараюсь… Лет двадцати пяти, глаза, скорее всего, голубые. Да, я тогда удивился их небесной чистоте, нос прямой, щеки скорее впалые и лицо вытянутое, но его не портило. И усы они тоже его красили, придавали лицу черты эдакого воина. Пожалуй, все.

– Изумительно, – похвалил ювелира Иван Дмитриевич, – у Вас замечательная память.

– Благодарю за комплемент, если чем вас смог помочь, буду рад. А не замешан ли молодой человек в смерти бедного Николая Степановича?

– Увы, господин Меллер, – учтиво сказал начальник сыска, – у каждого из нас свои тайны. Может быть, известен адрес молодого человека?

– Увы, в этом я Вам помочь не смогу, ибо его адресом не интересовался.

– Скверно, но ничего не поделаешь.

– Надеюсь, чем —нибудь да смог Вам помочь!

– Да, мы благодарны за полученное, и разрешите откланяться, ибо, понимаете ли, дела.

– Что, господин Жуков, – похлопал Путилин рукой в перчатке по плечу помощника, – запомнил приметы?

– Так точно.

– Потом приедешь еще раз и показания господина Меллера обязательно запишешь, это важно для расследования нашего дела. По приезде разошли по петербургским участкам и уезда близь столицы, не забудь указать в розыскном листе и о поврежденной правой руке. Крови натекло много, отсюда получается, что рана серьезная

– Может Милованов что выяснил?

– Мне кажется, что один из троих искомый нами, но там фамилия Озерского не встречалась.

– Он так назвался, но нет уверенности, что такова его фамилия, ведь у нас есть Кондратьев, Иевлев и как там его…

– Старый– Леонидов. Иван Дмитрич, не беспокойтесь, всех проверим. Теперь у нас не узкая тропка, а целая мощенная дорога. Не уйдет от нас изувер, сыщем. Петли ему не миновать.

– Не хвались, идучи, хвались, возвращаясь.

– Иван Дмитрич, больше не буду.

В кабинет вошел с хмурым лицом Милованов, казалось, что все розыски закончены прахом.

– Здравия желаю, Иван Дмитриевич, разрешите доложить о проведенных изысканиях?

– Не возражаю..

– Иван Дмитриевич, извиняюсь, но пока имею возможность доложить об одном розысканом подозреваемом.

– Это любопытно.

– Господин Старый– Леонидов не числиться ни в адресной экспедиции, ни в каком ином ведомстве, зато я запросил министерство и оно сразу же ответило, что данный господин проживает в Псковской губернии, бывает в Санкт—Петербурге наездами и не замечен в противуправных делах.

– Я понимаю озабоченность, но…

– Иван Дмитриевич, – перебил его агент, – я не склонен покрывать преступников, но в проверяемом господине я уверен, он невиновен и по узнанному мною он уехал из Петербурга вечером десятого.

– Хорошо, а не мог он тайно воротится?

– Это тоже проверено.

– А остальные?

– Пока ничего доложить не могу, – Милованов опустил голову, – занят остальными. Закладчик Кондратьев, упоминаемый в записях господина Сурова, никогда по записанному адресу не проживал, более того указанного года рождения и сословной принадлежности в Петербурге вообще нет. Пока добавить нечего. – Агент был прав, что именование себя чужой фамилией уже было немалым преступлением и строго каралось судебной властью во избежание появления безродных однофамильцев.

– Тогда не держу, жду с новостями.

Милованов с хмурым взглядом поднялся, надел шапку и вышел.

– Что мыслишь по данному делу? – Иван Дмитриевич обратился к помощнику.

– Лиц, втянутых в это дело немного, подозреваемых можно счесть по пальцам. Получается, что из нашего списка остались двое.

– Ты прав, но ежели идем не в ту сторону? – прищурив глаз, испытующе посмотрел на Жукова.

– Я тоже об этом думал, но не складывается иное. Вижу в преступниках одного из двоих.

– По правде говоря, с тобою согласен, – потом без перехода добавил, – тебе ничего не напоминает фамилия Озерский?

– Больше походит на Озерки.

– Мне тоже пришло в голову, наш пострел либо там живет, либо часто бывает, поэтому сразу без подготовки назвал первое, что пришло на ум.

– Возможно.

– Если он назвался чужой фамилией ювелиру, то мог придумать другую для записи в закладную книгу.

– Мог.

– Тогда Озерский один из неявившихся закладчиков.

– Кондратьев или Иевлев.

– Совершенно верно и против одного из них свидетельствует поврежденная рука.

– Точно так.

– Что ж я, – Иван Дмитриевич начал перебирать бумаги, – ведь в присутствии хозяина кассы господин Меллер обращался к Озерскому по имени и отчеству, значит, в обоих случаях они должны совпадать. Вот так и есть, Кондратьев Сергей Иванович. Сообщи Милованову.

– А что с Иевлевым?

– Пусть разыскивают обоих, нам надо до конца убедиться, что Иевлев не убийца, а простой человек в трудную минуту обратившийся в ссудную кассу.

Когда Михаил вышел, Иван Дмитриевич воротился к изучению бумаг. Теперь он по—новому взглянул на них. В одном месте он обратил внимание на приписку, сделанную грифельным карандашом: «Приходил С. И. много рассказывал о поездке в Тулу». С. И. – это мог быть Сергей Иванович, назвавшийся Кондратьевым. А мог быть и Степан Иевлев, тоже ведь С. И. Да, подумал он, они были, если не в приятельских, то в очень хороших отношениях и господин Суров мог его принимать в дальней комнате за бутылкой вина. И это говорит, что молодой человек имел возможность знать о состоянии денежных дел хозяина. Любопытно, когда он задумал свой черный замысел? Что подвигло молодого человека на лишение жизни двух душ? Не зверьми же он воспитывался?

Именно Он, господин Озерский? Кондратьев? Или?

Ездил в Тулу, но многие в Санкт—Петербурге имеют знакомых, родственников в тех краях и Сергеев Ивановичей немало. В этой стороне есть преимущество, что когда будет злодей пойман, Тула будет говорить супротив него. А почему собственно я думаю, пронеслось в голове, что неизвестный проживает в Озерках? От названной фамилия. А почему он не может проживать в Озерном переулке?

– Иван Дмитрич! – радостный Жуков распахнул дверь, – по отосланным частям приметам задержан на станции Озерки молодой человек, назвавшийся при аресте Иевлевым Степаном.

– Где он?

– За ним отправлен Милованов.

– По прибытии ко мне.

– Так точно, – ответил сияющий Михаил, прикрыв дверь.

На чем это я остановился? Ах да, Озерный переулок. Тфу ты, – пробурчал Путилин. – Ладно утро вечера мудренее.

Казалось, время тянется настолько медленно, что стрелки напольных часов стоят на месте без всякой попытки продвинуться вперед.

Как нельзя кстати, появился дежурный чиновник, доложивший о прибытии задержанного, сопровождаемого агентами Миловановым и Сергачевым.

– Что за безобразие? – послышался вначале приятный голос, а уж вслед за ним в кабинет вошел высокий молодой человек немногим старше двадцати лет в расстегнутом пальто и шапкой в левой руке. Правая была перевязана белой повязкой. – Я требую объяснений, – и он бесцеремонно расположился на стуле, закинув ногу на ногу.

– Добрый день, молодой человек, – спокойным тоном и улыбкой произнёс хозяин кабинета, – разрешите представиться Иван Дмитриевич Путилин, начальник санкт—петербургской сыскной полиции и, если Вы задержаны, то имеются веские причины, чтобы это сделать для устранения дальнейших недоразумений, которые могут ожидать в будущем.

Приведенный с минуту тяжело дышал и когда пришел в себя сказал:

– Извините, но я не понимаю столь бесцеремонного отношения полиции к моей персоне.

– Прошу прощения, Степан, – на секунду замолчал.

– Степан Ильич Иевлев, если угодно.

– Степан Ильич, мне не хотелось бы причинять Вам излишнее беспокойство, но прошу ответить на несколько вопросов.

– Не возражаю.

– Вы, если не ошибаюсь, студент?

– Правда Ваша, я прохожу обучение в Университете.

– Скажите, не имеются ли у Вас родственников или знакомых в Тульской губернии?

– Там имение моих родителей.

– Давно ли Вы там гостили?

– На Рождество, я понимаю, что за заданным вопросом последует: когда я воротился?

– Совершенно верно.

– Я прибыл на Николаевский вокзал седьмого января.

– Где Вы проживаете?

– Я квартирую в доме господине Семенцова в Озерках?

– Позвольте полюбопытствовать, давно?

– Года полтора.

– Вы в силу жизненных обстоятельств пользуетесь ссудными кассами?

– Мне не хотелось затрагивать эту сторону моей жизни.

– Хорошо, тогда прошу ответить, когда Вы повредили руку?

– Здесь в отличии от предыдущего вопроса секрета нет, одиннадцатого числа к господину Семенцову приехал погостить его племянник офицер, вот я неудачно взял его саблю и повредил руку.

– Свидетели происшествия были?

– Увы, нет, мне было стыдно, что я не маленький мальчик, а сумел повредить руку, поэтому только на следующий день заехал к доктору, который наложил мне повязку.

– Извините, но я вынужден в силу службы настаивать на вопросе о ссудных кассах.

– Извольте.

– Я молодой человек и не склонен жить затворником, поэтому иногда испытываю нехватку денежных средств. Ну и приходиться пользовать данный вид кредита.

– Вы являетесь постоянным посетителем какой—нибудь одной или нескольких?

– Нет, нет, в последний раз я воспользовался недавно открытой на Вознесенском проспекте, к слову я выкупил свой заклад 12 во второй половине дня.

– Каков был заклад?

– Табакерка с вензелем.

– Украшенная камнями?

– Совершенно верно.

– Она при Вас?

Иевлев достал из кармана табакерку и протянул начальнику сыска.

– Красивая вещица.

– Она достается сыну от отца в течении двухсот лет.

– Вы закладывали ее у господина Сурова?

– Да? – удивленно произнёс Степан Ильич.

– Господин Суров давал Вам расписку на нее?

– Да, я ее возвратил в тот же день, когда получил табакерку.

– Кто Вам обрабатывал рану на руке?

Иевлев назвал фамилию, помощник Путилина, не создавая шума, вышел для проверки.

– А в чем собственно дело? Я не могу воспользоваться своими вещами, как мне заблагорассудится? Или вышел новый закон о запрещении данного вида ссуд?

– Прошу Вас, успокойтесь, Степан Ильич. Не помните, в котором часу Вы были у господина Сурова?

– Боюсь, точное время назвать не могу, – молодой человек задумался, – не знаю, может в пятом, может в шестом. Не помню, – покачал головою, – я к нему зашел на несколько минут. Передал деньги и расписку, получил обратно табакерку и ушел.

– В ссудной кассе хозяин был один?

– Нет, я не обратил внимания. После приезда из дома у меня были деньги и при том 12 числа был срок выкупа, поэтому мне незачем было засиживаться у господина Сурова. И я особо не интересовался, есть ли кто еще у него.

– Скажите, Степан Ильич, а Вы никого не встретили, когда выходили из флигеля?

– Не могу сказать, я спешил. Нет, не помню. А в чем собственно дело?

– Видите ли, после вашего ухода господин Суров был убит.

– И вы думаете, – Иевлев вскочил со стула, его лица пылало, – что это сотворил я? Это возмутительно, я не позволю бросать такие обвинения!

– Степан Ильич, – спокойным тоном произнёс Путилин, немного охладив пыл молодого человека, – я не обвиняю Вас в злодеянии, но я обязан докопаться до истины, ибо убийца на свободе.

– Не убивал я, – уже не возмущение, а смущение охватило лицо Иевлева, – да и зачем мне.

– Успокойтесь. Возможно, вы последний видевший хозяина кассы в живых и поэтому помогите разобраться мне и найти виновного.

– Чем я могу помочь?

– Вспомните, был ли кто в кассе еще, не попадался ли навстречу Вам во дворе?

Молодой человек задумался, нахмурившееся лицо и шевелящиеся губы говорили, что он силиться припомнить тот день и события, происшедшие с ним.

– В тот день я пробыл у господина Сурова не более пяти минут. Он поздоровался. Сказал, что ему нравятся аккуратные люди, затем открыл железный шкап, достал оттуда табакерку и канцелярскую книгу в переплете. Взял расписку, – Иевлев говорил медленно, боясь что—то упустить, – положил мою бумагу среди страниц, мы попрощались и я ушел. Хозяин сам закрыл за мною дверь. Вот и все.

– Вам ничего не показалось странным.

– Если только, что он был каким—то в тот день суетливым и побыстрее старался завершить со мною дело.

– Вспомните, не видели ли там чужих пальто или еще чего—либо.

– Господин Путилин, прошу прощения, но я не могу сказать, потому что не знаю, в чем ходил сам хозяин кассы.

Дверь приоткрылась, и из—за нее выглянул Жуков и поманил Ивана Дмитриевича рукою.

– Извините, – поднялся из—за стола Путилин, – я с Вашего позволения покину Вас на минуту.

– Да, да.

– Иван Дмитрич, – произнёс почти шепотом Михаил, – пока ездил к доктору, я распорядился привести господина Меллера.

– Молодец.

– Иевлев был у доктора в полдень двенадцатого, то есть до убийства.

– Хорошо, но он мог повредить повторно рану вечером при убийстве.

– Иван Дмитриевич, доктор утверждает, что Иевлев не смог бы держать нож в руке и соответственно нанести такие удары убитым.

– Ювелир здесь?

– С минуты на минуту будет.

– Сразу же веди его в кабинет.

– Слушаюсь.

Иевлев сидел в той же позе. Побледневшее лицо осунулось, и он не выглядел таким самоуверенным, как при первых минутах допроса.

– Степан Ильич, Вы можете описать тот день?

– Увы, господин Путилин, я бы с радостью, но рука не зажила и я не смогу ничего в ней держать.

– Печально.

Раздался стук, в кабинет вошел господин Меллер в бобровой шубе с тростью, словно со шпагой в руке.

– Добрый день, Иван Дмитриевич! Приехали ваши агенты и передали, что вы хотели меня видеть? – он скользнул по Иевлеву беглым взглядом.

– Добрый день! Совершенно верно. Я хотел задать вам один вопрос, господин Меллер, Вам не знаком этот господин, – и он указал на Степана Ильича.

– Нет, Иван Дмитриевич, не имею чести знать.

– Благодарю, господин Меллер, и извините, что пришлось вас оторвать от неотложных дел. Но, увы, такова наша служба, не терпит отлагательств.

– Я могу быть свободным?

– Да, господин Меллер, вы очень мне помогли и я не смею больше Вас задерживать.

– Разрешите откланяться!

– Честь имею.

Молодой человек недоуменно смотрел на разыгравшуюся перед ним сцену, игравшую не последнюю роль в его судьбе.

– Степан Ильич, можно считать, что с вас сняты необоснованные подозрения, и вы тоже можете быть свободны.

Изумленный Иевлев, забыв попрощаться, удалился из кабинета.

Агенты сидели на стульях вокруг стола. Когда вошел Путилин, они поднялись.

– Садитесь, – прошел к своему креслу, и устало присел, положив руки перед собою на стол.

Последним появился, тяжело дыша, Михаил Жуков.

– Позвольте.

Иван Дмитриевич только кивнул головою.

– Господа, я вижу по вашим взглядам, что дело о двойном злодеянии не дает вам покоя, и вижу, что после моего освобождения господина Иевлева, вы в растерянности – с чего вновь начинать. Благодаря вашим действиям я убедился, что молодой человек, задержанный сегодня в Озерках, невиновен. Все вроде бы было супротив него, но, увы, и рана нанесена до убийства, и заклад, который он получил, у него. Но мне кажется, в то время, когда Степан Ильич отдавал хозяину ссудной кассы деньги и расписку, во флигеле было третье лицо. Господин Суров не стал делать запись в своей книге, поэтому она осталась на столе, но в тоже время преступник забрал ее с собою, чтобы нас навести на чужой след. Есть ли другие мысли?

– Иван Дмитриевич, – произнёс немногословный Милованов, – я думал о том, что преступник был в задней комнате, где стоял накрытый стол, пока господин Суров занимался возвращением заклада. Также нам известно, что убийца дважды прозывался разными фамилиями, но по указанным им адресам с такой фамилией никто не проживает.

– Да, мне об этом известно, но есть одна маленькая зацепка, если у ювелира Меллера назвал вымышленную фамилию, связанную с местом проживания. Поначалу я связал ее с Озерками, но потом понял, что это ошибочное мнение. Озерский, довольно странное, я бы сказал не так часто встречающаяся фамилия. Я больше склонен его связывать с Озерным переулком, что между Знаменской улицей и Лиговским проспектом. Там с десяток доходных домов и думаю не так много подходящих по описанию ювелира молодых людей с повязками на правых руках.

– Ваше предложение не лишено привлекательной стороны, – сказал тот же Милованов, – может быть так и есть.

– Сколько надо времени на проверку?

– Завтра к трем часам мы будем знать: проживает ли наш разыскиваемый или нет.

– Хорошо, господа, завтра жду ваших докладов. Я не тороплю, но ни одно слово не должно выйти из уст ни городовых, ни околоточных, ни дворников, иначе мы можем наделать шума и преступник затаится.

– Так точно.

В кабинете остался Жуков.

– А если, все таки убийца, живет в Озерках?

– Что ж, будем проверять их. Меня беспокоит, чтобы наш Кондратьев никуда не уехал.

– Найдем, – самоуверенно заявил помощник.

– Найти – то найдем, он мог уехать за границу.

– Зная о выдаче паспорта, мы будем знать, куда он уехал.

– Хорошо бы так.

– Вас что—то гложет, Иван Дмитрич?

– Боюсь, что слишком я уповаю на Озерный переулок. А вдруг пустой след? Время идет, и рана заживает, тогда одной заметной приметы мы лишаемся.

– Иван Дмитрич, я с Вашего позволения съезжу в Озерки, пока Милованов с агентам проверит здесь в городе. А?

– Поезжай, – пальцами левой руки разминал переносицу, – один—то там управишься?

– Управлюсь, притом в участке у меня знакомец есть, если надо пособит.

– Приметы знаешь, проверяй всех и усатых, и безусых, и тех, кто их с лица убрал в последние дни.

– Все проверю.

– Ступай.

Волнения не было, не хотелось испытывать разочарования в своих предположениях, ибо тогда расследование грозило надолго затянуться. Преступник хитер, но почему забрал с собою свой заклад? Не от того, что не предвидел такой поворот. Нет, не верю, Иван Дмитриевич смотрел на чистый лист бумаги, если он забрал с собою расписку Николая Степановича Иевлеву, то наверняка догадывался о проверке всех посетителей ссудной кассы. Он назвался вымышленной фамилией, но не кинется же полиция проверять всех ювелиров, да и глупо искать по туманному описанию кольцо с большим бриллиантом, обрамленных мелкими. Таких колец тысячи и при том купленных в разное время. Однако преступник не может воспользоваться деньгами, знает ли он, что номера их переписаны или нет? Скорее всего, знает, банковские билеты бы уже появились в городе.

Начальник сыска провел оставшееся время в нетерпеливом ожидании. Хотелось самому надеть шубу, нахлобучить шапку и проехаться к Озерному переулку, чтобы там, как в молодые годы зайти в полицейский околоток, поговорить со старшим, надзирающим за городовыми. И вторым, который поставлен пресекать преступные замыслы, собирая сведения о каждом проживающем на его территории, разузнать о каждом городовом, потом зайти в каждый дом, если не подводит память, там восемь, нет, все таки девять доходных домов, частная школа господина, дай Бог памяти, да, господина Бычкова, но не школа, а гимназия и пожалуй все. Нет, осталась проверка каждого подходящего под описание молодого человека, но ответ находился бы в твоих руках.

Так, что имеется еще по нашему убийце: молод, живет в столице, бывает в Туле. А вот это не является истинным утверждением, нет скорее правда. С Иевлевым господин Суров близок не был и о нем бы не сделал пометку, что тот рассказывал о поездке в другой город. Кольцо – вещь на самом деле не такая приметная, а вот облигация государственного внутреннего займа за номером, Иван Дмитриевич пролистал лежащие на столе бумаги и подчеркнул пальцем, за номером 095599 может быть хорошим подспорьем в расследовании. Если преступник ее закладывал один раз и если он знает, что деньгами пользоваться пока не может, тогда он мог ее снести в другую ссудную кассу, а это уже хвостик веревочки.

Есть и еще одна веревочка, которую не стоит выпускать из рук. Я уверен, что убийца назвался по месту проживания, а почему должно быть так? Почему? А ежели посмотреть с другой стороны: назвался чужой фамилией, пусть это и противуправно, но назвался от боязни, что—то узнает о его делах с закладом, от стыдливости так сказать, улыбка появилась на губах Путилина, но он, может быть, живет по указанному хозяину кассы адресу и не прячется ни от кого. Это соображение тоже нельзя оставлять в стороне.

Посмотрим, что накопает Милованов в Озерном, да и небезынтересно, что сможет узнать Михаил в Озерках.

– Иван Дмитриевич, – сказал Милованов после того, как присел на стул, – каюсь, но не успели всех проверить к обещанному мною времени.

Путилин только махнул, мол, докладывай без оправдания.

– На сию минуту проверены шесть доходных домов, – агент опустил руку в карман за бумагою, в которой были перечислены дома и молодые люди, подходящие под описание.

– Не надо, – произнёс начальник сыска, – мне важно, что разыскано.

– К сожалению, обрадовать нечем.

– Это тоже хорошо, значит осталось не так много проверяемых. У меня возникла мысль, Бель и Сергачев, надеюсь, справятся с оставшимися домами?

– Так точно, я уверен в них.

– У тебя записан адрес Кондратьева?

– Да.

– Тогда появилась надобность посетить упоминаемый дом и проверить, не проживает ли там молодой человек, похожий по описанию на разыскиваемого и с больной правой рукой.

– Иван Дмитриевич, – на губах хмурого Милованова появилось подобие улыбки, – я хотел просить Вашего разрешения посетить указанный господином Суровым адрес.

– Я рад, что наши помыслы совпадают, значит идем в нужном направлении. Когда мне ожидать вести об оставшихся проверяемых?

– Иван Дмитриевич, вечером доложу.

– Хорошо, буду ждать.

Кабинет уже не казался таким большим, как раньше. Хождение из угла в угол не утомляло, ведь мысли, теснившиеся в голове, не давали покоя. Задерживались все и агенты, проверявшие Озерную, и Милованов с его тяжелым характером, и Жуков, немного расхлябанный, но в иные минуты собранный и аккуратный.

Дежурный чиновник доложил о приходе Беля и Сергачева.

Путилин взглянул на часы, малая стрелка приближалась к двенадцати часам.

– Иван Дмитриевич, – начал более старший по возрасту Сергачев, – проверка Озерного переулка не выявила лиц, подходящих по всем приметам, – он протянул начальнику сыска бумагу, – это доклад, в нем указано, что по указанному переулку проживают…

– Благодарю, это излишнее. Значит на Озерном наш убийца не проживает. Что ж это не так плохо, можем рассматривать другие пути. А где Милованов?

– Он сказал, что едет выполнять Ваши указания.

– Что—то долго он отсутствует, – посетовал Путилин, – до Васильевского недалеко, должен давно бы воротиться.

В кабинете воцарилось молчание.

– Можете быть, свободны.

Иван Дмитриевич накинул на плечи шубу, когда из—за двери возник Жуков с уставшим лицом, по которому читалось без слов, что его поездка завершилась неудачей. В Озерках под известные приметы никто не подходил.

Оставалась только одна надежда на Милованова, что он явится с хорошей вестью, ведь далее дорога в этом направлении обрывалась и не надо больше тратить усилий на нее.

– Не надо, Миша, – произнёс Иван Дмитриевич, продолжая надевать шубу, – как я вижу, ты приехал с пустыми руками?

– Да, Иван Дмитрич, – огорченно сказал Жуков, – обрадовать особо не чем. Кондратьев – Озерский там не живет.

– Не беда, – одел шапку, – значит, лишнюю веточку с дерева мы отсекли, как убрали и Озерный переулок.

– Он тоже?

– И он.

– А дальше?

– Не волнуйся, есть и другие веточки, и может на одной из них пристроился наш убийца. Вот Милованов что—то долго не возвращается.

– А разве он был не с Белем и Сергачевым?

– Нет, они проверяли сами, а его я послал на Васильевский.

Невысказанный вопрос читался в глазах Жукова.

– Кондратьев—Озерский указал свой адрес господину Сурову, может он действительно проживает там, но под своей собственной фамилией.

– Не исключено, – удивленно сказал Михаил, – мне не приходила в голову такая мысль.

– А нам с Миловановым пришла.

– Когда он уехал по адресу?

– Почитай часа в три.

– Может что стряслось?

– Не было бы чего худого, – тихо произнёс Путилин.

В кабинет без стука вошел, играя желваками на скулах, дежурный чиновник.

– Что стряслось? – глаза Ивана Дмитриевича пылали. —Милованов?

– Так точно?

– Жив?

– Не знаю, – за долгие годы они понимали друг друга с полуслова, – отвезен в Калинкинскую больницу, проломлена голова.

– Где произошло?

– На Васильевском.

– Бель и Сергачев уехали?

– Нет, они здесь.

– Михаил, ты на Фонтанку к Милованову, я с агентами на место, где он найден.

Светлый круг месяца освещал дорогу, стояла тишина, нарушаемая скрипом полозьев, и тяжело дышала лошадь, выпуская из ноздрей клубы пара, которые появлялись в минуты, когда проезжали рядом с газовыми фонарями.

Взгляд Путилина был недобрым. Он сцепил зубы, нахмурил брови, отвернувшись в сторону. Ужасно, что пострадал агент, отправленный на проверку. Он опытен, тертый калач. Что там могло ему угрожать? Остается только убийца, который волчьим нюхом учуял, что сыскная полиция подобралась близко.

– Я здесь прохаживаюсь не часто, – докладывал сконфуженный городовой, – мой пост вон там, – указал рукой, – а тут всегда спокойно, никогда никаких происшествий на моем веку не было. Сегодня с час тому смотрю, лежит, ну я и подумал, что лишнего глотнул, а потом, когда кровь увидел и узнал господина из сыскного, сразу в околоток. Потом его на сани и в больницу.

– Кого—нибудь заметил за это время? – спросил Путилин.

– Прошу прощения, но никого не видел. Оно и понятно, холодно, по домам сидят.

– Сегодня с сыскным беседовал?

– Так точно, – городовой стоял, словно тонкая жердь, вытянувшись в свой немалый рост, – вот о жильцах дома господина Лыкова.

– О ком—то из них?

– О молодых людях, живущих там, потом все о господине Михайлове, сыне Евдокии Павловны.

– Кто такая?

– Вдова действительного статского советника Ивана Николаевича, почившего три года тому. Она проживает в третьем этажу со своим сыном Сергеем, студентом.

– Знаешь его хорошо?

– Так точно, учтивый малый, спокойный.

– Замечен ли в чем?

– Никак нет.

– Он дома?

– Не могу сказать, вот дворник Мурат точно знает.

Дворник стоял у закрытых ворот.

– Милейший, – обратился к нему Иван Дмитриевич, – ответь, господин Михайлов дома.

– Так точно, как вечер пришли, так из дому ни выходили. Строгая мадама, следит за своим чадом, – по секрету сообщил Мурат, – словно птичку в клетке держит.

На ночь глядя, и без бумаги от прокурора появляться у Михайловых не следовало. Всё—таки вдова действительного статского. Путилин распорядился, чтобы два агента остались у дома, чтобы молодой человек не уехал из города, а сам направился в больницу. Милованов хоть и был в тяжелом состоянии, но выздоровление, сказал доктор, дело времени и добавил, если бы не шапка, то не говорили бы они о здравии.

Утром пришлось Ивану Дмитриевичу побеспокоить прокурора Васильевской части, но это того стоило, нужная бумага на арест и произведение обыска в квартире госпожи Михайловой была получена.

– Что за самоуправство, господин как—вас—там, – красная от возмущения с вытаращенными, как у рыбы на сушу, глазами кричала госпожа Михайлова, – я не позволю каким—то полицейским издеваться над бедною вдовою!

– Госпожа Михайлова, я – начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин, – пояснял он не первый раз спокойным голосом, – показывая бумагу с подписью прокурора, заверенную гербовой печатью, – я уполномочен произвести в Вашей квартире обыск и арестовать Михайлова Сергея Ивановича.

– Я найду на Вас управу, – кричала Евдокия Павловна, – если мой муж, этот благородный человек, – она не забыла перекреститься, – покинул нас, то за нас заступиться некому. Я дойду до самого Его Величества, он хорошо знал Ивана Николаевича.

– Прошу Вас, – Путилин не знал с какой стороны подступиться к разъяренной женщине, – я тоже выполняю свой долг перед Государем.

– Какой же вы выполняете долг, арестовывая невиновных, – спокойствия от госпожи Михайловой не ожидалось, а сам предмет спора стоял в стороне, скрестив на груди руки, правую украшала белая повязка.

– Скажите, где был вчера вечером Ваш сын?

– Здесь со мною, – по лицу молодого человека промелькнула тень насмешки.

Только через час Евдокия Павловна успокоилась, а еще через два в кабинете Путилина без всякого смущения, откинувшись на спинку стула и заложив ногу за ногу, сидел молодой человек, откровенно бравируя своей смелостью перед сыскной полицией, в лице ее начальника.

– Сергей Иванович?

– Я предпочитаю, чтобы меня называли господин Михайлов.

– Не возражаю, господин Михайлов, – подперев щеку рукой, произнёс Путилин.

– Итак, я слушаю, – насмешка пылала огоньками в глазах молодого человека, – в чем меня Вы намерены обвинить?

– Сначала мне хотелось бы с Вами побеседовать, как говорится, тет—о—тет.

– Как угодно.

– На внутренней стороне вашего мехового пальто обнаружена кровь. Не объясните, ее происхождение?

– Нет ничего проще, – он поднял правую руку, – попытался помочь нашей кухарке, и вот последствия помощи.

– Она может подтвердить?

– Спросите ее. Да, а когда надевал пальто, не заметил, как натекла кровь, – он даже скривил лицо, показывая, что ж тут у вас такие нерадивые работают, догадаться сами не могут.

– Чем Вы занимались вчера вечером?

– Был с маменькой дома весь вечер, – он сделал упор на последних словах, как будто дразня начальника сыска.

– А дворник…

– Какой дворник, – перебил Ивана Дмитриевича, – у Вас здесь больше кому верят потомственной дворянке или иноверцу– дворнику?

– Тому, кто говорит правду.

– Господин Михайлов, Вы пользовались когда—нибудь услугами ссудных касс.

– Знаете, мне маменька достаточные суммы дает на расходы.

– И Вы никогда не были знакомы с Суровым Николаем Степановичем и Господином Меллером?

– Увы, даже фамилий не слышал.

– Не поясните происхождение денег, найденных в вашей комнате?

– Зачем?

– Такая сумма…

– Мои личные бережения.

– Понятно.

В коридоре уже с четверть часа томился ювелир.

По взгляду Путилина Михаил понял, что пришла очередь выхода на сцену следствия господина Меллера.

– Прошу прощения, господин Меллер, за ожидание, – Иван Дмитриевич поднялся с кресла и прошел навстречу ювелиру.

– Иван Дмитриевич, всегда рад помочь такому человеку, – потом посмотрел на сидящего молодого человека, – Доброе утро, Сергей Иванович, – тот что—то буркнул в ответ.

– Господин Меллер, Вам знаком этот молодой человек?

– А как же? Это Сергей Иванович Озерский, который просил помочь с оценкой кольца с изумительными бриллиантами. Господин Озерский в силу стесненных обстоятельств хотел его сдать в заклад Николаю Степановичу Сурову.

– Я с этим господином, – Михайлов презрительно посмотрел на ювелира, – не знаком. Впервые вижу.

– Что Вы говорите, Сергей Иванович?

– Для Вас, – он смотрел в глаза Меллеру, – я не Сергей Иванович, а господин Михайлов.

Господин Меллер только развел руками, недоумевая от перемены в поведении бывшего посетителя, с которым расстались в хороших отношениях.

После ухода ювелира, воцарилась некоторое молчаливая пауза. Путилин внимательно смотрел на молодого человека, тот сидел спокойно, даже начал насвистывать какой—то незамысловатый мотив.

– Вы говорите, что с господином, который был в кабинете, Вы не знакомы?

– Впервые вижу и господин…

– Путилин.

– Путилин, я вами разговаривать больше не буду, неинтересно.

– Значит, вы не объясните происхождение такой большой суммы в вашей комнате?

– Нет, не поясню,

– Жаль, их номера переписаны господином Суровым и они, к вашему несчастью, совпадают с его записями.

– Я не имею желания с вами вести разговор.

– Допрос, уважаемый господин Михайлов, сие действие называется допросом подозреваемого в опасном преступлении человека.

Через пять минут он был препровожден в арестантскую комнату.

– Как прошла первая беседа? – Жуков опустился на стул.

– Никак, наш Озерский – Кондратьев —Михайлов ни в чем не сознается, пока каждое его действо не будет доказано нами. Есть некоторые соображения. Надо проверить все ссудные кассы на предмет заклада облигации государственного внутреннего займа за номером ноль– девять– пять– пять —девять– девять и кольца с бриллиантами, потом установить, где был наш арестованный двенадцатого числа сего месяца.

– За день не управиться, – посетовал Жуков.

– Бери всех свободных агентов, но чтоб завтра я имел сведения об этой бумаге.

– Иван Дмитриевич, – после стука в дверь вошел дежурный чиновник, – К Вам просится на прием госпожа Михайлова.

– Что значит я прошу? – вслед за ним влетела фурией Евдокия Павловна. – Что значит прошу? Я требую встречи с сыном, мне надоели ваши подозрения. Какие убийства, мой Сережа в жизни мухи не обидел. Где он? Что с ним? Я требую провести меня к нему.

– Сударыня, – тихо произнёс Путилин, – Вас сын обвинен не в одном, а в двух убийствах, – госпожа Михайлова прикрыла рот платком, – мне неприятно об этом говорить, но я вынужден отказать Вам в свидании, – но покрасневшее лицо Евдокии Павловны говорило о новой вспышке гнева, что начальник сыска добавил, – хотя я не против вашего свидания и ни слова об обстоятельства дела, иначе встреча будет прервана.

И он распорядился, чтобы арестованного провели в комнату для встречи с матерью.

– Миша, – прошептал на ухо Жукову Иван Дмитриевич, – ты будешь присутствовать при их рандеву, запоминай все непонятное: имена, названия, места. Я надеюсь на тебя.

Спустя час пришел с докладом Жуков.

– Разговаривали о семейных делах, ничего сказано не было, вот только слово было произнёсено Раких.

– Раких, Раких, – повторил Путилин, – давай живее на Садовую, там ссудная касса Ракиха. Живо.

– Облигация была заложена господину Ракиху в середине декабря под фамилией Новосельцев, тогда же ему предложено в заклад и кольцо с бриллиантами, но с кольцом не получилось, а облигация была выкуплена 8 января и через три дня заложена Сурову.

– Миша, копайте землю, но чтобы завтра у меня была ясность: куда подевалась облигация.

– Постараемся.

– Меня зовут Михаил Дождиков, – нахмуренные брови сошлись у переносицы, – я к Вам по важному делу.

– Я – Путилин, начальник сыскной полиции.

– Господин Путилин, я не намерен участвовать в обмане нашего правосудия, вот, – он положил перед Иваном Дмитриевичем записку, написанную мелким бисерным почерком.

«Миша! Я попал в затруднительное положение, грозящее мне большими неприятностями. Прошу тебя поговори с нашими друзьями Колей и Ириной, чтобы подтвердили. Мы 12 числа сего месяца собирались вечером у меня дома, чтобы отпраздновать день именин нашей дамы. Почему у меня? Просто собрались из—за того, что я приболел. Прошу не откажи в просьбе. Сергей»

– Господин Путилин, в тот день, как указано 12 января, мы не встречались и я не хочу быть причастным к делам Михайлова.

– Благодарю, господин Дождиков, а кто указанные Коля и Ирина?

Он назвал фамилии и адреса.

– Вы помогли нам в изобличении преступника.

– Что он сотворил?

– Господин Михайлов убил из корыстных побуждений двух человек.

– Подлец, – сказал Дождиков, – и нас подбивал говорить неправду.

– Кто Вам передал эту записку?

– Господин Путилин, не спрашивайте меня об этом.

– Евдокия Павловна?

– Да, – прозвучало слишком тихо, но Иван Дмитриевич расслышал.

– Иван Дмитрич, наши розыски стоили усилий, мы отыскали облигацию, хотя нужно просить прибавки на новую обувку.

– Посмотрим и где же нашли?

– В кассе господина Юсова, она сдана под собственной фамилией нашего задержанного – Михайлов 13 числа.

– Что ж в этом деле стало все на свои места.

– Но это не все.

– Что еще?

– Там же сдано в заклад и разыскиваемое кольцо с бриллиантами, – после некоторого молчания произнёс Михаил.

– А у меня для тебя тоже хорошая весть, – теперь Путилин выдерживал минуту молчания, интригуя своего помощника, пока не выдержал паузы и не добавил, – убийца через госпожу Михайлову отправил записку, чтобы его приятели подтвердили будто бы они весь вечер 12 числа провели вместе, отмечая именины, а знакомец не захотел, как он выразился, участвовать в обмане правосудия.

– Я не могу поверить, что пойман такой хитрец.

– Таков наш долг, чтобы злодеи были наказаны и чтобы они знали, какова не была бы их хитрость, но на нее найдется истина, которая перевесит чашу весов в сторону правды.

– Вы не хотите больше ничего мне рассказать?

– Не имею ни малейшего желания, – тяжелый взгляд буравил начальника сыска.

– В Ваших же интересах пояснить мне и о деньгах, и об этой бумаге, – Иван Дмитриевич положил на стол синий билет – облигации государственного внутреннего займа, – Вы ее закладывали и господину Ракиху под фамилией Новосельцев, и Господину Юсову под своим собственным именем, и безвременно почившему господину Сурову под фамилией Кондратьев.

– Это запрещено законом? – молодой человек вел развязано, словно не понимая, что против него собираются неопровержимые свидетельства его причастности к преступлению.

– Увы, нет, – Иван Дмитриевич как бы невзначай достал кольцо, – но как Вы можете пояснить, что у закладчика Сурова пропала облигация в день убийства?

– Вы же занимаетесь розыском, вот Вы и думайте.

– Благодарю за пояснение, но в Ваших интересах придумать историю странствия облигации.

– Извините, господин…

– Путилин.

– Путилин, – с сарказмом произнёс Михайлов, – я никому ничего не обязан. Ищите. Я устал от Ваших предположений и хочу отдохнуть. Пусть проводят меня в арестантскую.

– Извольте.

– Чем Вы расстроены, Иван Дмитрич, – после препровождения задержанного в арестантскую.

– Либо наш молодой человек не понимает, в какое попал положение, либо ему доставляет удовольствие вести себя таким образом.

– Может он придумывает историю своих приключений?

– Не исключено. Как Милованов?

– Крепкая у него голова, не удержать на больничной койке. Рвется к делу.

– Пусть чуток отдохнет после таких волнений.

– Какие будут указания, Иван Дмитрич.

– Пока никаких.

– Вы приглашали господина Меллера на мое опознание, – молодой человек грудью навалился на край стола, – так вот он и является убийцей Сурова.

Даже у видавшего многих преступников Путилина округлились от удивления глаза.

– Да, да, я боялся сказать Вам, – с серьезным лицом пояснял молодой человек, – да, 12 января пришел к закладчику, чтобы предложить кольцо, но он уже был мертв. Я поднялся на второй этаж и там увидел мертвую женщину. Там находился господин Меллер, который пригрозил мне ножом, и поранил меня, когда я пытался сбежать. Я был испуган и поэтому молчал, он мне вручил облигацию. Это все он.

– Хорошо, произнёс пришедший в себя Путилин, – а почему раньше Вы не заявили о данном преступлении?

– Я боялся мести со стороны господина Меллера.

– Но он же не знал, где вы проживаете?

– Разве ж это важно?

– Даже очень.

– Хорошо. Когда вы пришли, дверь во флигель была открыта?

– Да, я поднялся на второй этаж и тогда заметил женщину.

– А почему вы стали подниматься, вместо того, чтобы идти в кабинет господина Сурова?

– Это я пояснить не могу.

– Как вы объясните натекшую кровь в комнате, где был убит хозяин кассы?

– Не моя, может убийцы.

– Я отвезу вас на место происшествия, и вы покажете, как все было?

– Непременно.

– Господин Михайлов, вы говорите, что поднялись на второй этаж и увидели убитую женщину?

– Это так.

– Но зачем было подниматься, если уже с пятой ступеньки видно тело?

– Я, – после паузы произнёс, – в ту минуту я ничего не видел.

– Откуда появился убийца?

Молодой человек показал рукой.

– Но в таком случае он бы перегородил вам дорогу и вы не смогли спуститься по лестнице?

Михайлов молчал.

– Тогда неминуемо убийца ударил бы вас в спину?

Глаза прижатого к ограде волка, готовые к продолжению поединка, смотрели на начальника сыска.

– Вы хотите дополнить свои показания?

– Мне нечего Вам сказать, – проскрежетал зубами Сергей Иванович.

– Уведите, – распорядился Путилин, протирая платком лицо и шею, хотя во флигеле было довольно холодно, приближались Крещенские морозы. И хотелось отмыть руки от изворотливой бесчувственности молодого человека.

Content

Петербургский сыск. 1870 – 1874
Игорь Москвин

Злодейское убийство. 1870 год

Будни сыска. 1870 год

Пороки человеческие. 1871 год

Женское счастье. 1872 год

Жертвы поневоле. 1873 год

Зловещая находка. 1873 год

Дело случая. 1873 год

Церковная кража. 1873 год

Присяжный поверенный, 1873 год

Простое дело. 1873 год

Неудавшееся покушение. 1874 год

Правосудие ждёт. 1874 год

Любовь слепа. 1874 год

Простая случайность. 1874 год

Двойное убийство. 1874 год