Татьяна Булатова

Не девушка, а крем-брюле

© Федорова Т. Н., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

В то, что судьба существует, Василиса верила безоговорочно. Потому что ничем другим объяснить то, что произошло с ней, просто невозможно. Откуда бы тогда взялись солнечный полдень, пустой трамвай и веселый длинноволосый парень в белой футболке с надписью «Спартак»? «По-моему, была еще мама», – вспоминала Василиса и с усердием сдвигала свои бесцветные брови.

– Альбинос? – с сочувствием спрашивали ее родителей.

– Сами вы альбинос! – обижались они и от всего сердца хватали дочь за руку, чтобы не исчезла в воздухе, вся такая беленькая. И только тот веселый и длинноволосый из пустого трамвая, катившего в солнечном полдне, произнес, расплывшись в щедрой улыбке, неописуемое по своей красоте и загадочности слово «КРЕМ-БРЮЛЕ».

От счастья девочка ткнулась белой головой в цветастый материнский бок и замерла.

– Стесняется, – объяснила Василисина мама и пошла красными пятнами от радостного волнения, потому что впервые никакой не альбинос, а благородное крем-брюле.

– Эх! – признался длинноволосый. – Жалко, маленькая! А то бы женился!

– Я не маленькая, – пробурчала Василиса и выглянула из укрытия.

– Маленькая, – вмешалась мама и безуспешно попыталась усадить дочь на лакированное красное сиденье.

– А она вырастет, – вступился за будущую невесту длинноволосый и, присев на корточки, взял девочку за пухлую влажную ручку.

– Расти быстрей, крем-брюле! – всерьез попросил он Василису. – А потом я тебя найду и женюсь. Ладно?

– Ладно, – шепотом пообещала девочка и подняла глаза.

– Вот и договорились, – улыбнулся попутчик и, поцеловав Василису в макушку, выскользнул в разъехавшиеся со скрипом трамвайные двери на следующей остановке.

– Ушел, – чуть не заплакала девочка и забралась с ногами на красное пышущее жаром сиденье.

– Опусти ноги, – буднично произнесла мама и, не проверив, прислушалась ли дочь к замечанию, стала смотреть в окно и думать про свою личную жизнь с грустью. Ей было уже тридцать пять лет, муж любил ее раз в неделю, по субботам, и даже иногда обещал сводить в театр. Но как только наступало воскресенье, он благополучно забывал об этом. Не до того: впереди рабочая неделя, нужно отдохнуть. И уж точно не в театре, а по-простому, как привыкли, у телевизора или на природе, с удочкой.

– Не выходи замуж, Васька, – в сердцах посоветовала она дочери и чуть не заплакала от обиды.

– Почему? – удивилась та, пытаясь разглядеть за мутным трамвайным окном своего нареченного. И мать не нашлась, что ответить. И ушла в другой конец вагона, чтобы посидеть в одиночестве и подумать о жизни. Так они и ехали еще две остановки отдельно друг от друга, мать и дочь, залитые солнцем, в лучах которого плавала серебристая пыльная взвесь.

А потом на рыночной площади в вагон вошли пассажиры. Много пассажиров. Набились, как цветные карандаши в узкий пенал. И особо нервные с осуждением смотрели на сидевшую у окна на отдельном красном сиденье белую девочку, похожую на альбиноса. И мать быстро почувствовала негодование пассажиров в адрес дочери и пробралась к своему сокровищу, чтобы закрыть его от недоброжелательных глаз цветастой спиной. Так они и протомились, сросшись телами, еще пять длинных остановок, чтобы потом вместе выйти в измученный летней жарой мир, посреди которого сиротливо торчал киоск с надписью «МОРОЖЕНОЕ».

– Хочешь? – вяло предложила Василисе мама, прижимая к груди сплетенную из искусственной оранжевой соломки сумочку.

– Хочу, – вяло ответила девочка.

– Пломбир или крем-брюле? – поинтересовалась из окошечка продавщица, хлопнув целлулоидными веками, покрытыми плотным слоем синих, под цвет киоска, теней.

Услышав заветное «или крем-брюле», Василиса с мольбой посмотрела на утомленную мать и чуть слышно произнесла:

– Крем-брюле.

– А мне – шоколадное, – высказала свое пожелание грустная мама, и ее тут же обдало жаркой волной возмущения.

– Или пломбир, – пронзила ее продавщица гневным взглядом, – или крем-брюле!

– Тогда – пломбир, – послушно согласилась Василисина мама и достала из плетеной сумочки точно такой же плетеный кошелечек.

– Макраме? – поинтересовалась продавщица и сначала протянула Василисе обещанное крем-брюле.

– Наверное, – промямлила не посвященная в тайны ремесла мама.

– Нате, – продавщица, моментально потеряв интерес, выдала сдачу и положила на растрескавшуюся тарелку завернутый в специальную бумажку пломбир.

– Спасибо, – еле выговорила Василисина мама и через пару шагов выбросила мороженое в урну.

– Надо было брать крем-брюле, – девочка с наслаждением лизнула замороженный «гриб», отчего на шляпке осталась бежевая лакированная полоса. – Вкусно!

– Вот и хорошо, – печально вздохнула мама и стала смотреть в зеленую даль аллеи: все лавочки были заняты.

И тогда Василиса забежала вперед и протянула матери оплывающий на жаре гриб:

– Хочешь?

– Нет.

– Крем-брюле, – продолжала соблазнять Василиса, в упор глядя на цветастый материнский живот.

– Идем, крем-брюле, – улыбнулась дочери тогда еще молодая женщина и стремительно зашагала в сторону проглядывавших сквозь пыльную летнюю зелень новостроек.

И Василиса вприпрыжку побежала за ней, на ходу облизывая свой драгоценный «гриб», катастрофически уменьшающийся в размерах. Правда, по пути она еще несколько раз останавливалась, как только ее взгляд натыкался на кого-то, кто внешне напоминал ей того длинноволосого в футболке. И хотя сердце ее предательски екало, проваливаясь в живот, наполненный сладостью, Василиса тем не менее мужественно переносила свои маленькие разочарования, потому что была умной девочкой и точно знала: от судьбы не уйдешь. Именно поэтому она с наслаждением доела мороженое и, преисполнившись лучших предчувствий, помчалась догонять мать, дав себе слово хранить верность возлюбленному из залитого солнцем трамвая.

С того незапамятного летнего дня верность стала отличительной чертой характера Василисы Ладовой. Она была верна родителям, музыкальным кумирам, нескольким киноактерам и будущей профессии, выбор которой состоялся сразу же, как только выяснилось, что крем-брюле – это знаменитый десерт, а не только название мороженого или зефира.

– Кем ты хочешь стать? – снисходительно интересовались взрослые, заранее зная примерный перечень ответов: «врачом», «учителем», «певицей» и т. д. И никто из них не был готов к тому, что изрекала пухлая белоголовая второклассница Василиса Ладова, светло-серые глаза которой смотрели на мир серьезно и строго.

– Кем-кем? – переспрашивали взрослые и бросали беспомощные взгляды на родителей Василисы.

– Кондитером, – терпеливо повторяла она бестолковым взрослым и представляла, как запишет в заповедный лакированный блокнот очередной кулинарный рецепт.

В этот момент в воздухе всегда провисала неловкая пауза, потому что взрослые, как по команде, замирали. Слово «кондитер» в их консервативном сознании рождало стремительный поток вызывающих интенсивное слюноотделение образов, в результате чего перед глазами всплывало натуралистичное изображение трехэтажного торта, увенчанного огромной масляной розой, вокруг которой причудливо завивались белые кремовые вензеля.

«Сладкая женщина!» – многозначительно улыбаясь, перешептывались родительские гости и непритворно ахали, когда повзрослевшая Василиса на вытянутых руках вносила в комнату очередное произведение кондитерского искусства, призванное стать украшением стола.

– Быть тебе поваром, Васька! – гордо крякал отец, а мать строго исправляла главу семейства:

– Не поваром, Юра, а кондитером.

– Какая, хрен, разница, Галя! – пожимал плечами растроганный папаша и тянул к дочери масляные губы. – Дай поцелую!

Василиса, смущаясь, подставляла отцу щеку и торопилась оставить взрослых наедине со своим рукотворным сооружением.

Поступательное движение Василисы Ладовой к кондитерскому олимпу способствовало тому, что в ее родственно-дружеском окружении сформировалось стойкое убеждение: лучший подарок для полной девушки с белыми бровями – это книга о вкусной и здоровой пище или что-нибудь «сладенькое»: торт, конфеты, пирожные. Василиса к такому положению дел привыкла и с легкомысленным пристрастием продолжала пробовать на вкус все, что приносилось на алтарь будущей профессии, мечта о которой вдребезги разбилась о камни суровой действительности.

– Значит, судьба! – потупившись, сделала вывод Галина Семеновна Ладова, когда ее дочь Василиса в подарок на шестнадцатилетие получила два торта от друзей семьи, два – от бестактных родственников и один – от равнодушных к ее судьбе одноклассников. Итого – пять.

– Что ты будешь с ними делать? – неосознанно подлила масла в огонь Василисина мама и застыла возле косяка, внимательно наблюдая за дочерью.

– А что с ними делать? – искренне удивился добродушный отец семейства и достал ложку, чтобы отведать даров.

– Что, Юра, все пять? – уточнила его супруга и чуть не расплакалась, почувствовав, как сжалось от обиды нежное сердце ее дочери.

– Нет, Галя, пять не смогу, – отказался Юрий Васильевич и воткнул ложку в один из тортов. – Может, соседям раздать? Или на работу? Чё добро пропадать будет?

– Не надо, – всхлипнула обычно сдержанная именинница и, распахнув окно, один за другим выбросила с третьего этажа все пять тортов, даже не удосужившись вынуть из самого маленького мельхиоровую ложку.

– Васька! – всплеснула руками мать и попыталась обнять значительно превосходящую размерами дочку, но не успела, та спешно ретировалась в комнату, где проревела полночи. Утром к родителям вышел совсем другой человек. Настолько другой, что Галина Семеновна на секунду поверила в переселение душ, ибо перед ней предстала ее собственная, уже покойная, учительница начальных классов по имени Нонна Сергеевна и строго сказала: «Все, хватит. Будем менять профессию. Будем менять жизнь. В конце-то концов, человек – сам кузнец своего счастья». – «Так точно!» – по-военному рявкнул Юрий Васильевич Ладов, напуганный произошедшими в дочери переменами.

– Буду врачом, – сообщила родителям Василиса. – Психиатром, – она на секунду задумалась, а потом добавила: – Или диетологом.

Галина Семеновна хотела было спросить про кондитера, но, смущенная мистическим присутствием духа первой учительницы, промолчала.

В школе известие о том, что Василиса Ладова предала профессию кондитера, было встречено без энтузиазма.

– Ты что, Ладова?! – возмутилась классная руководительница, учительница русского языка и литературы, и, облизнув губы, зашипела: – С ума сошла? За месяц до экзаменов! Мы уже все десятые укомплектовали. Мест больше нет. Ищи другую школу.

– Я не хочу другую, – отказалась Василиса и посмотрела классной руководительнице, по прозвищу Ежиха, прямо в колючие маленькие глазки, сверкавшие из-под мохнатых с проседью бровей.

– Мало ли, ты не хочешь! Раньше надо было думать! Писала в анкете кулинарный техникум?

– Писала, – эхом отозвалась ученица.

– Вот и иди. Зря мы, что ли, тебе всей школой пятерки рисовали? Выучишься – свой цех откроешь, а то и два.

– Да она и три откроет, с вашей помощью, Лариса Михайловна, – подала голос отличница Хазова, борец за справедливость во всем мире, гроза учителей и головная боль директора.

– А ты, Юля, не вмешивайся! Без тебя как-нибудь разберемся, – заворчала усатая литераторша и попыталась свернуть этот неприятный разговор. Но Василиса (непонятно, откуда смелость взялась) нависла над ней, тщедушной и хрупкой женщиной со слабыми костями, и проговорила так же членораздельно, как говорят учителя начальной школы, когда диктуют первоклашкам их первый в жизни диктант из двух предложений:

– А вы не можете запретить мне подать документы в десятый класс, я узнавала.

– Тебе виднее! – недобро усмехнулась и поджала узкие, но ярко накрашенные губы.

– Между прочим, Ладова – по микрорайону, – встряла правозащитница Хазова и, дерзко встряхнув челкой на пол-лица, дала необходимые рекомендации: – Скажи родителям, – роль адвоката Юльке явно нравилась, – пусть сами идут к директору или в районо. Время социалистического насилия ушло в прошлое. У нас, Лариса Михайловна, демократия и гласность, – напомнила отличница. – Девяносто третий год на дворе. Плюрализм и все такое прочее.

– К сожалению, – фыркнула классная руководительница, подумав, что отмена крепостного права в России была непростительной ошибкой императора, и нарочито медленно отползла в сторону, держась за сердце.

– Смотри, Ладова, счас скажет: «Довели до сердечного приступа», – скривилась Хазова и, подмигнув Василисе, встала в проход между рядами. – Лариса Михайловна, вам плохо?

– Да, Юля, мне плохо. Мне очень плохо, потому что ты, гордость школы, гордость класса, моя личная гордость, победительница олимпиад, девочка из хорошей, я подчеркиваю, семьи, оскорбила меня до глубины души, – Ежиха капризно фыркнула и ткнула в грудь тоненькой лапкой с красными коготками.

– Это чем это я вас оскорбила? – искренне удивилась Хазова и в два прыжка догнала классную руководительницу, направившуюся к своему столу.

– А тем, Юлечка, что обвинила меня в предвзятом отношении к одной из наших учениц. А между прочим, это ведь моя любимая ученица. Воспитанная, добрая, уважительная девочка. – Лариса Михайловна заискивающе посмотрела в глаза удивленной Василисе, за которой уже выстроилась целая очередь из любопытствующих учеников, из-за перемены пропустивших начало спектакля.

– Да ладно! – усмехнулась Хазова и посторонилась, дав возможность оппонентам лицезреть друг друга.

– А что, ты не знала, Юля? – с горечью воскликнула склонная к театральным представлениям классная руководительница и провела рукой по воздуху, словно отодвигая в сторону ненужную преграду между собой и Ладовой. – И ты, Василиса, тоже не знала?! – Голос Ежихи взметнулся вверх, оборвался и обрушился на притихший класс возгласом изумления: – Ка-ак?! – Лариса Михайловна присела за парту, а потом вскочила и, воздев руки к потолку, неуклюже плюхнулась на голубое фанерное сиденье с выщербленным краем, отправившим в мусорное ведро не одну дюжину дефицитных капроновых колготок. – Столько лет ты сидела передо мной, на первой парте, на первом ряду, и ничего не чувствовала?! Ничего-ничего?!

Ладовой стало неловко: она шаркнула ногой, беспомощно взглянула на иронично сощурившуюся Хазову и сделала шаг назад.

– Все ясно, – задумчиво проронила Ежиха. – Надо уходить…

– Куда? – Вылез из-за Ладовой хулиган Вихарев, всерьез рассчитывавший на то, что сейчас классная руководительница потребует умирающим голосом таблетку валидола под язык и отменит урок литературы. – Домой?

– В медпункт, – ответила за Ежиху Хазова и направилась к учительскому столу, в верхнем ящике которого были свалены средства скорой помощи, активно используемые классной руководительницей по поводу и без.

– Не надо, Юля, – простонала Лариса Михайловна и поправила сползшую набок норковую горжетку, увенчанную мордочкой с зелеными бусинами вместо глаз. – Начнем урок, дети.

– Мы не дети! – заволновались девятиклассники, поддавшиеся на провокацию Ежихи.

– Если бы… – легко поднялась она со стула и, оправив клетчатую юбку, загарцевала к своему месту. – Если бы…

– Лариса Михайловна! – строго окликнула Ежиху Хазова: – Так не делают.

– Садитесь, – объявила классная руководительница и, как щитом, прикрылась журналом успеваемости. – Сегодня мы будем писать сочинение на тему… – Ежиха обвела класс глазами и, вонзившись взглядом в Ладову, изрекла: – «Хороший человек – это…»

– Что «это»? – не понял тактического хода Вихарев и стукнул Василису по плечу: – Подвинься, Перина, ничё не видно!

– А чё ты там хочешь увидеть? – поинтересовалась Хазова и забралась с коленками на стул: на доске красовалась безупречная в плане каллиграфии надпись: «Двадцать пятое апреля».

– Можно выйти? – Василиса подняла руку и, не дожидаясь разрешения, спешно покинула класс.

– Отличное воспитание, – как бы себе под нос, но при этом достаточно громко, отметила Ежиха и обвела класс торжествующим взглядом: – Еще раз объясняю. Тема классного сочинения – «Хороший человек – это…».

– Что-о-о? – в один голос воскликнула половина класса.

– То-о-о! – прикрикнула Лариса Михайловна и, повизгивая в начале каждого предложения, стала объяснять, как писать сочинение. – В вашем сочинении три части.

– Вступление, основная, заключение, – подсказала Ежихе Хазова.

– Слушаем молча! – рявкнула классная руководительница и даже не повернула голову в сторону неблагонадежной парты, где сидели большой хулиган маленького роста Вихарев и чем-то похожая на него отличница Юля Хазова. – Во вступлении пишите, что хотите.

– Чё, правда? – подал голос въедливый Тюрин, сидевший на задней парте в компании крупной Наумовой, известной своей любовью к спорту. Деятельность интеллектуальная ей, как правило, не удавалась, поэтому за соседа она держалась крепко, так как именно в его голове зрели мысли, ей неведомые, а посему – бесценные.

– Правда, – отмахнулась от него Ежиха, а потом вспомнила, что тот из знаменитой на весь город учительской семьи, и вальяжно добавила: – Свободная тема предполагает творческий подход. Я – за творчество!

Хитрый Тюрин вступать в дебаты не стал и мелким бисерным почерком написал на черновике: «Любое вступление – это чушь собачья. Кто бы его ни написал. Аминь».

– Ничё не видно, – пожаловалась глупая Наумова, думая, что работа началась и необходимо перенести в свою тетрадь запись, сделанную Тюриным.

– Рано пока, – успокоил он разволновавшуюся соседку и приготовился слушать Ежиху.

– В основной части необходимо перечислить основные черты хорошего человека, а именно: доброту, уважение к старшим, благородство, любовь к родине, родителям, бабушкам, дедушкам, учителям. Воспитанность, – полетел камень в огород Ладовой. – И может быть, еще что-то. Откуда я знаю, чем ваш хороший человек отличается от моего?

– Ничем! – пискнула подлиза Кочевая и впилась преданным взглядом предателя в учительницу.

– Молодец, Кочевая Лиза, – оценила реплику с места Ежиха и продолжила: – А потом, дорогие мои, нужно подумать, какими чертами будет обладать плохой человек… Какими? – обратилась она к классу.

Класс молчал.

– Ну… – повела левой бровью Лариса Михайловна. – Можете вы мне сказать?

– Можем, – заверила ее Хазова. – Давайте дальше.

– Дальше, Юля, – пригрозила ей Ежиха, – я проверю твое сочинение с особой тщательностью, дабы не было никаких неожиданностей из числа непредсказуемостей.

– А чем непредсказуемости отличаются от неожиданностей? – не выдержал интеллектуал Тюрин и задал очередной провокационный вопрос.

– Не умничай, Илья, – выразительно посмотрела на него Лариса Михайловна и вроде как для самоуспокоения с особой нежностью погладила свою горжетку.

– Не буду, – пообещал Тюрин и с тоской посмотрел на пустовавшее место Ладовой: Василиса ему нравилась. Правда, юношеская эта страсть носила тайный характер, и весь класс был уверен, что настоящая любовь индивидуалиста и интеллектуала Тюрина – это спортивная Наумова.

– После того как вы опишете антиподов…

– Кого? – обомлел Вихарев.

– Антиподов, – повторила Ежиха и ехидно посмотрела в глаза хулигана: – Не знаешь, бедняжка?

– И что такого? – вступилась за подшефного сторонница равноправия Хазова. – Можно подумать, все знают, кто такие антиподы…

– Ну, ты-то знаешь, Юля? – многозначительно произнесла классная руководительница, а про себя подумала: «Умная сволочь».

– Я-то знаю, Лариса Михайловна, – бойкая Хазова за словом в карман не лезла. – Но ученикам, чей словарный запас значительно меньше нашего с вами, можно было бы и объяснить.

– Вот и объясни, – оборвала ее Ежиха и грозно добавила: – А пока наша драгоценная Юлечка объясняет значение слова «антипод», прозвенит звоночек… И что получит мой драгоценный 9 «Б»?

– Что? – заинтересовался Вихарев.

– Сэмэ, – ответил за Ларису Михайловну находчивый Тюрин и еле заметно улыбнулся в пробивающиеся усы.

– А вот и нет, – Ежиха даже подпрыгнула от радости, а вместе с ней и изуродованная рукой таксидермиста норковая морда с зелеными бусинами. – Не за что будет вам «сэмэ» ставить. Потому что смотреть будет нечего. Понятно? – Она торжествующе обвела класс взглядом. – Итак… Сосредоточились… И представили, что вот сейчас в класс входит хороший человек, портрет которого должен быть запечатлен в ваших тетрадях. Начали!

После слова «начали» 9 «Б» автоматически уставился на дверь в ожидании хорошего человека. И тот не заставил себя долго ждать. В класс вошла словно обсыпанная мукой Василиса и, ни на кого не глядя, молча прошествовала к своей парте.

– Явление хорошего человека народному собранию, – съязвил Тюрин и вытер вспотевшие ладони о школьные брюки.

– Чё? – прошептала ему Наумова.

– Ничё, – огрызнулся Тюрин, измученный необходимостью «служить» на два фронта.

– Я думала, надо записывать, – с облегчением выдохнула Наумова и положила руки на парту, как первоклассница.

– Не думай, Ленка, тебе не идет, – съязвил Тюрин и тут же раскаялся: спортивную Наумову было жалко. – Не обижайся, – с трудом выдавил он и для солидности кашлянул в кулак.

– Да я не обижаюсь, Илюх, – себе под нос пробормотала Наумова и залилась краской: Тюрина Ленка любила, потому что тот разительно отличался от пролетарского окружения, выросшего вместе с ней на улице Мира, известной всему городу как оплот подросткового бандитизма. Район, где жила его отстающая в умственном развитии соседка по парте, Тюрин иронично называл «кварталом греко-римской братвы». Но Ленка иронии не понимала. И тюринским названием малой родины простодушно гордилась, искренне недоумевая, почему юркая Хазова так весело ржет, когда Илья рассказывает о посещении улицы Мира в сопровождении Ленкиных братьев-близнецов. Их внешний облик навевал ужас на пай-девочек из номенклатурных домов, у входов которых красовались прозрачные будки с жизнерадостными милиционерами, больше смахивающими на консьержей. Тюрин, кстати, жил в одном из них.

– Наумова! Лена! – сделала замечание Ежиха, и взгляд ее маленьких глазок вонзился в выдающийся вперед подбородок спортсменки. – Не мешай соседу думать!

– Я не мешаю, – каким-то не девичьим баском отрапортовала Наумова и старательно вывела на черновике две загогулины.

– И ты, Тюрин! – Лариса Михайловна, похоже, решила разом перекрыть кислород всему классу.

– А я-то кому мешаю? – удивился сосед Наумовой.

Ежиха хотела было сказать: «Мне!» – но вновь вспомнила о педагогической династии Тюриных и удержалась, вместо этого выдав вздох усталого человека.

– Никому ты, Тюрин, кроме себя самого, не мешаешь, – проникновенно сообщила Лариса Михайловна и нежно погладила куцый норковый хвостик, кокетливо болтающийся на ее груди рядом со значком «Отличник образования». – Если только вот Ладовой… Самовольно ушла… Когда захотела, пришла…

– А Ладова-то тут при чем?! – не выдержала Юлька и с вызовом посмотрела на раздувшуюся от важности Ежиху. – Мне, Лариса Михайловна, кажется, что вы к ней придираетесь!

– Придираетесь, – подтвердил сидевший рядом Вихарев и радостно заерзал на стуле. – Точно!

– И не только к Ладовой, – подал голос Тюрин, чем окончательно сбил насторожившийся класс с толку.

– Очень интересно, – скривилась Ежиха, но уже через секунду взяла себя в руки: – Мы живем в тяжелое время. Страна трещит по швам. Рушатся многовековые нравственные ценности: «Не убий», «Не укради»…

– Не прелюбодействуй, – автоматически подхватил эрудит Тюрин и на всякий случай уткнулся в учебник по литературе.

– Чего?! – напугалась незнакомого слова Наумова и беспомощно уставилась на побагровевшую Ларису Михайловну, оторопевшую от тюринской дерзости.

– Илья! – взвизгнула Ежиха, и голос ее слился с треском люминесцентных ламп дневного освещения. – Что ты себе позволяешь?!

– Это не он. – Хазовой по-прежнему не было покоя. – Это евангелисты: Марк, Лука, Иоанн, Матфей.

– Что? – растерялась Лариса Михайловна и почувствовала себя так неуютно, что готова была выбежать из класса прочь, лишь бы не видеть этих осатанелых подростков, так и норовивших побольнее уколоть ее, пожилого, как она любила говаривать, человека. – Я… – Ежиха взяла паузу, поправила элегантную дохлятину на своей груди и скорбно произнесла: – Пожилой человек. И я требую уважения к своему возрасту и к делу, которое я делаю. Я… – В классе повисла гробовая тишина. – Учитель. Пе-да-гог.

– С большой буквы, – подсказала Кочевая, и круглые глазки ее увлажнились.

– С большой буквы, – бездумно повторила за подлизой Лариса Михайловна, не чувствуя неловкости. – И я хочу… спокойно доработать до пенсии и уйти на заслуженный отдых с чистой совестью и с чувством выполненного долга. Как завещал… – Она хотела сказать: «Великий Ленин», но вовремя опомнилась и взмахнула рукой, указывая на один из тематических стендов, украшавших кабинет литературы. – «Сейте разумное, доброе, вечное…» – процитировала Ежиха и опустила голову.

– Плачет, – огорченно прошептала Тюрину Наумова и даже приподнялась с места, чтобы рассмотреть святые учительские слезы.

Впрочем, Лариса Михайловна сдаваться не собиралась. Она задорно вздернула подбородок, обвела притихший класс взглядом и торжествующе произнесла:

– «И вечный бой. Покой нам только снится». Ну… и так далее. Работаем!

По рядам пронесся вздох облегчения, школьники завозились, а энергичная правозащитница Юлька Хазова радостно ткнула Вихарева в бок: «Не успеваем! – заговорщицки прошептала отличница и схватила своего подопечного за запястье. – Сколько?»

Счастливый от «ранения в бок» Вихарев протянул ей руку: до звонка оставалось ровно пятнадцать минут.

– Пятнадцать минут, – расплылся в улыбке Юлькин подшефный.

– И чё ты радуешься? – возмутилась Хазова и в сердцах шлепнула соседа по колену, отчего тот впал в невменяемое состояние, лукаво называемое мастерами слова «подлинным блаженством». – Вихарев! Серый! – потребовала вернуться в реальность Хазова, и тот тут же повиновался и замер рядом в предвкушении нечаянного прикосновения. – Вихарев, дурак! – прошипела Юлька и постучала указательным пальцем по тетради, на титульном листе которой красовалась немногословная надпись: «Лит-ра. Вихарев С. 9 «Б». – Пиши, давай!

Пока судились-рядились, Лариса Михайловна пошла по рядам с инспекцией. Добрая половина класса худо или бедно чего-то набрасывала в черновиках. И только многостаночник Тюрин работал сразу в двух местах: у себя в чистовике и в черновике Наумовой.

– Хоть ты меня не подводи, – нагнулась к ней Ежиха и покровительственно погладила твердую спину легкоатлетки.

Боявшаяся разоблачения Наумова прикрыла исписанный Тюриным лист рукой и подняла голову.

– Пиши-пиши, – промурлыкала великодушная Лариса Михайловна и сделала вид, что не заметила уловки нерадивой ученицы. – Пиши, Лена. Немного осталось. Закончишь девятый и… станешь олимпийской чемпионкой. Обещай! – потребовала Ежиха, ожидая немедленного подтверждения своим прогнозам.

– Ну, я не знаю, – промычала Наумова и с надеждой посмотрела на ухмылявшегося Тюрина.

– А я знаю! – заверила ее Лариса Михайловна и с нежностью подумала о том, как собственноручно вручит этой дылде аттестат и в придачу к нему сорок семь почетных грамот за подписью директора: «Награждается… Награждается… Награждается…»

В эту минуту она искренне гордилась своей ученицей, переползавшей из класса в класс исключительно потому, что на ее счету, а значит, и на счету школы, был не один золотой кубок. И низкая успеваемость в этом плане никакой роли не играла, потому что Эйнштейн вообще был троечником, а стал кем?! Вот и Наумова. Чем черт не шутит? Дура дурой, двух слов связать не может, любимая книжка – «Три поросенка», а в перспективе – «Ими гордится школа» и фотографии с пьедестала. Со всего мира.

– Скажи, Лена… – Ежиха явно нуждалась в собеседнике.

– Лариса Михайловна! – взмолился Тюрин. – Пять минут до звонка! Она ж не успеет.

– И не надо! – Ежиха всплеснула ручками и оживленно затараторила: – Записываем домашнее задание. Сочинение на тему: «Хороший человек – это…» Все-таки тема не простая, требует серьезного размышления, поговорите с родителями, друг с другом, посмотрите высказывания классиков… Одним словом: не торопитесь. Сдадите завтра.

– Завтра? – удивился Илья Тюрин и расстроился от одной только мысли, что сегодня после уроков ему придется тащиться домой к Наумовой, чтобы дописывать это чертово сочинение, потому что в противном случае Ленка сама явится к нему с вопросом, а правильно ли она разобрала то или иное слово в черновике. И тогда пиши пропало, потому что из дальней комнаты выползет любопытная бабка, и потащит ее на кухню, и станет угощать чаем с сухофруктами, попутно объясняя, что курага и урюк – это одно и то же: обыкновенный абрикос. А Наумова будет таращить свои навыкате глаза и искренне удивляться людской глупости:

– Раз абрикос – один, то зачем слова – два?

– Так абрикос абрикосу рознь, – терпеливо начнет объяснять бабка, – один – с косточкой, другой – без.

– Ну и что?! – будет стоять на своем Ленка.

– А то, что у каждого явления – свое имя, – изречет бабка, не зная, как преодолеть глухое безразличие его одноклассницы ко всему, что располагалось за пределами городского стадиона.

– Какая целина! – прижмет руки к груди заслуженная учительница, провожая Ленку взглядом.

– Какая удивительная девственность сознания! – в очередной раз поразится Ольга Игоревна и подозрительно посмотрит на внука: – Я надеюсь…

И тогда, Тюрин это предчувствовал, он заведется с пол-оборота и начнет кричать:

– Она дура! Полная! Конченая! Беспросветная дура!

– Тогда пересядь от нее, – в сотый раз посоветует бабка и даже предложит позвонить директору. А он в сотый раз отмахнется и с грустью добавит:

– Я не могу, ба.

– Почему? – устремит на внука свои пытливые очи Ольга Игоревна и тщетно будет пытаться удержать подрагивающую голову.

– Потому… – опустит он голову низко-низко и с грустью процитирует: – «Мы в ответе за тех, кого приручили». И потом…

– Что потом? – насторожится Ольга Игоревна.

– Потом она без меня пропадет, – наврет Илья, а внутри будет елозить беспокойный червяк, подсказывавший разные ненужные гадости, в быту называемые горькой правдой. И состояла она в том, что Тюрин был трусоват и отказ от соседства с Наумовой мог привести, как он думал, к необратимым последствиям: нос сломают или руку. А может, и нос, и руку. Что-что, а братья Наумовы легко могли ему это гарантировать: хук слева, хук справа, бросок через колено…

Другой вопрос: стоило ли в этом признаваться? К тому же такой старорежимной бабуленции, как Ольга Игоревна. Разумеется, нет. Вот Тюрин и подпитывал ее старческие иллюзии соответствующими цитатами из классической литературы. Благодаря такому внутреннему конформизму Илья умудрялся не просто сохранять внешнее спокойствие, но и выглядеть достойно: ни дать ни взять Пигмалион советской эпохи. Точнее, постсоветской. Галатея, правда, оставляла желать лучшего. Но с этим-то как раз ничего нельзя было сделать, и Тюрин решил, что Галатей не выбирают, и с головой бросился в просветительскую работу: «И крест свой бережно несу…»

В предвкушении звонка 9 «Б» приступил к активным сборам: урок был последним. Общему ажиотажу не поддались только трое: вышеупомянутый Тюрин, Кочевая и Ладова.

– Лариса Михайловна! – пропищала со своего почетного места – вторая парта у окна – малорослая Лиза Кочевая и встала у парты: – А можно я сдам сочинение сегодня?

Ежиха злобно сверкнула утонувшими под бровями глазками и недружелюбно спросила:

– Зачем?

– Я уже написала, – сообщила главная подхалимка 9 «Б» и смиренно опустила глаза. – Мне больше сказать нечего…

На лице Ларисы Михайловны промелькнуло еле заметное раздражение, но она профессионально справилась с ним, придав лицу выражение искренней заинтересованности:

– Ну-ка, покажи.

Лиза почтительно вложила в руки классному руководителю свою образцовую тетрадь в глянцевой обложке. Ежиха приняла ее в свои лапки как священную книгу пророков и раскрыла на нужной странице. Каллиграфическим почерком Кочевой была написана тема «Хороший человек – это…» А дальше – шло обращение:

Дорогой читатель! Ты, наверное, ждешь от меня традиционного ответа на вопрос: «Кто такой хороший человек?» Но его не будет. Точнее – будет, но не в виде отвлеченного рассуждения, а в виде признания в любви. Да, именно: признания в любви хорошему человеку. И я не стану скрывать его имя, потому что скрывать мне нечего. Это Лариса Михайловна Мозуль – моя классная руководительница, учитель русского языка и литературы, которой по праву гордится не только моя школа, но и мой город…

Пробежав глазами начало сочинения, Ежиха захлопнула тетрадь, сжала ее своими лапками и, прижав ее к груди, взволнованно провыла:

– Спасибо! Спасибо тебе, Лиза! Спасибо твоим родителям!

– Спасибо вам, – шаркнула ножкой Кочевая и села за парту. Пятерка ей была обеспечена. Все правильно: именно так, как и предупреждала ее дальновидная мамуля.

Сердце хитромудрой Лизаньки радостно забилось, но она ничем не выдала своего волнения и спокойно начала складывать сумку, пряча от одноклассников торжествующий взгляд.

– Интересно, – хмыкнула проницательная Хазова, наблюдавшая за реакцией Ларисы Михайловны. – Чего она там ей такое понаписала, что Ежиха чуть ли на колени бухнулась и поклоны не начала бить? Ладова, – на всякий случай обратилась она к Василисе, широкая спина которой надежно закрывала от нее большую часть доски: – Ты это видела?

Василиса медленно развернулась к Хазовой.

– Здорово, Перина, – тут же поприветствовал ее Вихарев. – Давно не виделись.

– Хватит уже! – сделала ему замечание соседка по парте: – Не видишь, что ли, Ладова – наш человек.

Этой рекомендации было достаточно, чтобы Вихарев на какое-то время возлюбил Василису всем сердцем. Точнее – той его частью, которая была свободна от всепоглощающей страсти к соседке-отличнице:

– Перина… Блин! – осекся он. – Ладова! Не Перина! Не слышишь, что ли? Тебя люди спрашивают.

– О чем? – вяло уточнила Василиса и провела рукой по волосам, словно стряхивая с них что-то невидимое глазу.

– Ладова, – возгорелась Юлька и резко дунула, чтобы убрать челку, занавесившую правый глаз. – Ты чего? Спишь в одном ботинке?! Ежиха чуть ли не в рай вознеслась!

– А что случилось? – лениво поинтересовалась Василиса, думая о чем-то своем.

– Да я и сама не поняла. Кочевая чего-то там такого понаписала, что та из штанов чуть не выпрыгнула: «Спасибо, мол, раз-спасибо. И тебе, Лиза, и маме твоей…» Хотела я сказать, такой же подлизе… Нет, ну ты подумай, Ладова. Все люди как люди, принесут сочинение завтра, а Кочевая, как всегда: «Можно я сдам раньше? Больше мне сказать нечего», – похоже передразнила одноклассницу Хазова. – Я тоже, между прочим, могу сдать раньше. Но я принципиально не отрываюсь от класса: все завтра, значит, и я завтра. Правда, Серый?

Вихарев с готовностью затряс головой, как китайский болванчик.

– А ты, Ладова? – строго спросила Юлька, уверенная в том, что и та – завтра. Но Василиса медленно заправила за ухо выбившуюся из косы белую прядь и, глядя Хазовой прямо в глаза, спокойно произнесла:

– Я сдам сегодня.

Такого предательства от «нашего человека» Юлька не ожидала. Отпрянув от Ладовой, она беспомощно посмотрела на верного Вихарева и не нашла ничего лучше, как тихо поинтересоваться:

– Зачем?

– Все равно больше ничего не напишу, – пожала плечами Василиса.

– Так тебя пол-урока не было, – напомнила ей Хазова. – Когда ты успела?

Ладова не удостоила ее ответом. Встала ровно со звонком и вручила Ларисе Михайловне свою тетрадь:

– Это что? – Ежиха поморщилась, словно от неприятного запаха.

– Сочинение.

– Я же сказала: завтра.

– А у нас так теперь, Лариса Михайловна, – встряла Хазова. – Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Кочевая же сдала работу?

– Лиза – это совершенно другое дело, – вступилась за свою любимицу классная руководительница.

– Так Ладова у нас тоже не из простых, – напомнила Юлька. – Вы ведь сами сказали: «Моя любимая ученица». А раз любимая, значит, на особом счету.

– У меня нет любимчиков, – провозгласила Ежиха и с ненавистью посмотрела на все подмечающую Хазову.

– Конечно, нет, – усмехнулась Юлька. – Только Кочевая и Ладова.

Лариса Михайловна почувствовала себя пойманной с поличным и высокопарно изрекла:

– И все-таки, Юля, чтобы ты не говорила, любимчиков у меня нет. Хочешь, тоже сдай работу.

– Ну уж нет, – затрясла головой Хазова. – Сказано – завтра, значит, завтра. Да и потом, тема ведь сложная. Так?

– Так, – подтвердила Ежиха.

– А служенье муз не терпит суеты?

– Не терпит, – пришлось согласиться Лариса Михайловне.

– Вот и не буду торопиться: почитаю классиков, подумаю на досуге. Загляну истине в лицо, пока та не повернулась ко мне… – она хотела сказать «задом», но предусмотрительно поменяла на: – спиной.

Последняя сентенция Хазовой пришлась Ежихе по вкусу:

– Сама придумала?

– Что вы! Где уж мне! Мудрость народная!

– Юлька, – не выдержал Вихарев, – идешь?

– Иду, – подхватилась Хазова и вымелась вслед за своим дружком, оставив Ладову один на один с классной руководительницей.

– Так что ты мне хотела сказать, Василиса? – встрепенулась Лариса Михайловна, всклокоченная после встречи со своим сумасшедшим 9 «Б».

– Ничего. Я сочинение сдала.

– Это? – Ежиха, оттопырив мизинец, помотала ладовской тетрадкой в воздухе. – Не поторопилась?

– Нет, – как отрезала Василиса и направилась к своему месту, чтобы взять сумку и наконец-то покинуть класс.

При взгляде на широкую спину Ладовой Лариса Михайловна почувствовала очередной прилив раздражения. Причем в этот раз она была абсолютно свободна в проявлении чувств: урок закончился, в классе никого нет, одни только портреты писателей…

– Откуда в тебе, Ладова, столько гонора? – пошла в наступление Ежиха, не отводя глаз от перечерченной толстой белой косой спины Василисы. – Столько уверенности в себе? Откуда?

Ладова обернулась.

– Ты вроде из обыкновенной рабочей семьи. Я забыла, кто у тебя родители? Мама? Папа?

– А при чем здесь мои родители, Лариса Михайловна? – Василиса пыталась избежать неприятного разговора.

– Как при чем? – Ежиха подпрыгнула на месте. – Притом! Это же они тебя такой воспитали!

– Какой? – Ладова никак не могла понять, что от нее требуется.

– А такой… – Лариса Михайловна сощурилась, пытаясь подобрать нужное слово. Но оно никак не находилось, и это в то время, когда душа требовала сатисфакции за напрасный учительский труд, за напрасно прожитый для чужих детей день. – Я даже не знаю, как тебя назвать, Василиса. Какими словами донести до тебя правду жизни. Суровую. Горькую. Но правду…

– Я не понимаю, Лариса Михайловна, чего вы от меня хотите, – Ладова переступила с ноги на ногу, но выйти из класса не решилась.

– Я-а-а-а?! – ахнула Ежиха.

– Вы, – подтвердила Василиса, уставшая от невнятности учительских рассуждений.

И тогда Лариса Михайловна оглянулась по сторонам, погладила норковую горжетку и вполголоса произнесла:

– Я хочу, Ладова, чтобы ты всерьез пересмотрела свою жизненную позицию.

– Какую? – Василиса в изумлении вытаращила глаза на Ежиху, перескакивающую с одного на другое: то родители, то правда, то жизненная позиция… Мозг Ладовой отказывался воспринимать немотивированные колебания учительской мысли, она взмолилась:

– Лариса Михайловна, отпустите меня, пожалуйста. Мне нужно домой.

– В преддверии выпускных экзаменов, – как ни в чем не бывало, продолжила Ежиха, – тебе нужно еще раз взвесить все за и против и принять единственно верное решение. Подумай, Василиса, ты столько лет мечтала стать поваром! – Лариса Михайловна произнесла это с такой интонацией, как будто Ладова мечтала полететь в космос. – А сейчас ты с легкостью отказываешься от своей мечты. Я бы сказала, ты предаешь свою мечту, смущая всех: меня, родителей, администрацию школы… Ты только представь: вот ты пойдешь в десятый, выпустишься, поступишь в какой-нибудь вуз и что?!

– И что? – прошептала Василиса.

– Да ничего! – рявкнула Лариса Михайловна. – Еще одним никчемным специалистом станет больше. А ведь мир нуждается в другом: в красоте, в радости. Мир нуждается в рабочих профессиях. Не всем, поверь мне, Ладова, не всем показано высшее образование. Рубить нужно дерево по себе. По росту, так сказать, рубить нужно. Поэтому и советую хранить верность любимому делу…

Выслушав длинную тираду учителя, Василиса наконец-то поняла, к чему весь этот сыр-бор. Ежихе просто не хотелось напрягаться: рапорт был сдан, а в нем и список выпускников и распределение по классам: гуманитарному, физико-математическому, химико-биологическому. И получается, ни в одном из них для Ладовой места не было. «Не будет по-вашему!» – мысленно поклялась Василиса и не типично для себя широко улыбнулась: ей стало легко от собственной смелости.

– Что смешного я сказала?! – тут же отреагировала Лариса Михайловна и занервничала. «Возможно, я чего-то не знаю, – засомневалась она. – И за Ладовой кто-то стоит?»

Но за Ладовой никого не было, даже Хазову и ту ветром сдуло. Бей – не хочу. Но обескураженная улыбкой Василисы, классная руководительница на всякий случай сошла с тропы войны и распахнула объятия перед нерадивой ученицей:

– Ну что, дружок? – пропела Ежиха и засверкала глазками: – Подумаешь?

– Я все решила, – Ладова повесила на плечо сумку.

– Это тебе только кажется, – предприняла последнюю попытку Лариса Михайловна, но тут же отступила, почувствовав в Василисе мощное внутреннее сопротивление, совершенно не сочетающееся с внешним обликом белоголовой рохли. – Пусть будет по-твоему, – выдавила из себя классная руководительница и, не зная, что делать дальше, распахнула тетрадь Ладовой.

Довольно неряшливым почерком под темой «Хороший человек – это…» было написано несколько предложений. «Краткость – сестра таланта», – усмехнулась про себя Лариса Михайловна и зачитала вслух:

Нет такой профессии «хороший человек». То, что одному кажется хорошим, другому покажется отвратительным. Зато и первый, и второй захотят доброго к себе отношения. А проявляется оно в умении принимать человека таким, какой он есть. Поэтому «хороший человек» никогда не унизит, не оскорбит и не усомнится в твоем выборе, даже если он ему непонятен. Вот в этом и состоит призвание быть «хорошим человеком»».

– И что я должна за это поставить?! – Ежиха потрясла тетрадью перед Василисиным носом.

– Что считаете нужным, – опустила голову Ладова, но буквально уже через секунду посмотрела на классную руководительницу и снова улыбнулась победной улыбкой уверенного в своей правоте человека: – До свидания, Лариса Михайловна.

– До завтра, Василиса. И не забудь принести нормальное сочинение, – Ежиха протянула Ладовой ее тетрадь.

– Это нормальное сочинение, – тихо проговорила ученица и вышла из класса.

– Она не оставит тебя в покое! – сделала вывод закадычная подруга, верность которой Василиса хранила с того самого дня, когда та поклялась дружить с ней до конца жизни и в подтверждение истинности своих намерений, не моргнув глазом, проглотила половину дождевого червя, безмятежно свернувшегося на самом дне большой лужи городского парка.

– На! – Гулька протянула вторую половину скользкого бордового шнурка, не прекращавшего шевелиться, несмотря на тяжесть проведенной экзекуции. – Ешь!

– Я не могу! – попробовала было отказаться Василиса, но через минуту, справившись с рвотным позывом, зажмурилась и засунула червяка за щеку, изобразив при этом глотательное движение.

– Ну как? – заинтересовалась Гулька Низамова, поздняя и единственная дочь возрастных родителей.

– Ныкак, – промычала обманщица и замотала головой.

– Тошнит? – догадалась Гулька и с сочувствием взяла белоголовую девочку за руку. Василиса кивнула, и от стыда, что не получилось довести ритуал братания до своего естественного конца, чуть не заплакала.

– Выплюни, – посоветовала проницательная Гулька и продемонстрировала, как это делается.

– Ны могу, – еле выговорила Василиса и пошла красными пятнами от волнения.

– А ты смоги, – очень серьезно произнесла Гульназ, и ее левый глаз уехал куда-то в сторону. С ней всегда так происходило, когда та собиралась сказать нечто важное.

– Ну ты же съела! – объяснила свою медлительность Василиса.

– Ну, я – это совсем другое дело, – без ложной скромности заявила Гулька и заставила новоиспеченную подругу открыть рот. Неискушенная Ладова с готовностью повиновалась, и Гульназ, подражая родителям-стоматологам, профессионально произвела осмотр ротовой полости. Правда, вместо стоматологического зеркала она воспользовалась огрызком карандаша, но делу это не помешало.

– Ничего нет, – сообщила Василисе Гулька. – Наверное, рассосался.

– Ны рассосался, – промычала Ладова и достала из-под языка двумя пальцами свою половину.

– Надо же! – удивилась Гулька и поднесла червяка к глазам: – Живой еще…

От этих слов Василису замутило, и она разрыдалась от ощущения собственной неполноценности: «Такая необыкновенная девочка! Полцарства за такую подругу – и мимо!» Но судьба распорядилась иначе и приказала дружбе быть.

– Ты чё ревешь? – обеспокоилась Гулька.

– Я не реву, – Василиса торопливо вытерла слезы и стала похожа на белого кролика с красными глазами. Таких продавали в магазине «Рыболов и охотник».

– Тогда кровью поклянись! – потребовала Низамова и достала из заднего кармана умопомрачительной джинсовой юбочки осколок стекла. Слава богу, и Гулька, и Василиса не особо разбирались в терминологии, поэтому кровопускание прошло для обеих практически безболезненно: пара-тройка царапин, микроскопические капельки крови, но и этого было достаточно, чтобы дружба завязалась прочным межнациональным узлом.

– Бятяч![1] – зашипела Низамова и закосила левым глазом. – Чё будем делать?

– Ничего не будем делать, – отмахнулась от подруги Ладова и расплела косу.

– Васька! – Гульназ могла так называть Василису. – Вот почему тебе так повезло? Ты – белая! А я – черная! Я маме говорю: «Осветлюсь». А она: «Все равно белой не будешь. Будешь желтой. Как я». А я не хочу желтой!

– Зато ты худая, – с завистью вздохнула Ладова и посмотрела на свои полные ноги: ни дать ни взять бройлер.

– Ну, так я же столько сладкого не ем, как ты.

– Я теперь тоже не ем, – открыла секрет Василиса.

– Чего-то случилось, а я не знаю? – хихикнула Гулька и ткнула Ладову острым локотком в бок.

– Все ты знаешь, – потерла ушибленное место Василиса. – Буду худеть. А то не человек, а белый медведь.

– Медведица, – с любовью поправила ее Низамова и предложила бегать по утрам в школьном саду. – Давай, Васька! Движение – это жизнь. Кстати, ты подумай, может, вместо кулинарного пойдешь со мной в медицинское?

– Нет, – отказалась от предложения Ладова.

– «Нет» – это про медицинское или про бегать?

– И про то и про другое: ненавижу бегать.

– Васька, я тоже много чего ненавижу… Вся жизнь такая: ненавидишь – и делаешь, ненавидишь – и делаешь. Я например, козье молоко ненавижу. А пью, иначе абика[2] обидится.

– Сравнила: молоко и бег два километра.

– Ну, как хочешь, – отступила Гульназ и критично посмотрела на рассевшуюся рядом Василису. Она и правда была вся какая-то неправильная: полная, старомодная, в ужасных туфлях, словно из бабушкиного сундука. И это в свои шестнадцать, когда нужно носить короткие юбки и стрелять глазами направо и налево. Но вместе с тем и Гулька это каким-то задним числом понимала, Василиса обладала какой-то завораживающей, космической, инопланетной красотой. Белые рассыпавшиеся по плечам волосы, широко расставленные глаза, светящаяся изнутри кожа, не подвластная подростковым прыщам, нежный, еле заметный румянец. Ее не портили ни белые ресницы, ни белые брови. Снежная королева! Правда, толстая.

– Васька! – Гулькина честность пренебрегала тактом. – Ты вообще-то ничего. Только это… надо схуднуть. И ресницы того… красить пора, а то тебя словно сахарной пудрой обсыпали. Как рахат-лукум.

Услышав, как Низамова сравнивает ее с восточной сладостью, Ладова неожиданно расплакалась.

– Вась! – напугалась Гульназ. – Ты чё?

Василиса покачала головой и закрыла лицо руками. Гулька отодвинулась от нее и стала ждать, когда громкие всхлипы сменятся на тоненькое жалобное подвывание. Как только это произошло, Низамова схватила Василисину руку и прижала ее к своей детской груди. Жалела, любила и ненавидела Гулька всегда с такой силой, что рядом с ней мало кто задерживался. Пожалуй, за исключением Ладовой, никто. Поэтому Василису Гульназ боготворила и не испытывала никакого стеснения, если нужно было произнести слова любви и поддержки.

– Васьк, – голос Низамовой дрогнул. – Прости меня, если я тебя обидела. Ты не толстая, – попробовала она обмануть подругу, но прямолинейность взяла свое: – Вообще-то толстая, конечно. Но это сейчас. А потом похудеешь. Или выйдешь замуж за армянина.

– Я не хочу за армянина! – Ладова, вероятно, не наревелась и решила повторить все заново.

– И не надо, – Гульназ великодушно освободила Василису от необходимости вступать в брак с представителем дружественной нации. – Жди своего… этого, – Гулька наморщила лоб и стрельнула в небо глазами.

– Если верить – сбудется, – сквозь слезы проскулила Ладова и посмотрела вверх, возможно, в ожидании, что сквозь облака проглянет милый лик того самого, длинноволосого, в белой майке.

Низамова, почувствовав торжественность момента, придвинулась к Василисе и доверительно сообщила:

– А я вообще замуж не выйду.

– Выйдешь, – пообещала ей Ладова и положила руку той на плечо: – Твоя же мама вышла.

– Ага! В тридцать восемь! – буркнула Низамова с такой интонацией, как будто ее мать совершила нечто противоправное, осмелившись выйти замуж в столь преклонном, как считала Гулька, возрасте.

– И что с того? – Тридцать восемь лет Ладову не смущали.

– А ничего! – отклеилась от нее Гульназ. – Ты просто посчитай: в тридцать восемь вышла, в тридцать девять родила. Значит, сколько ей сейчас?

Василиса наморщила лоб, складывая в уме роковые числа:

– Пятьдесят пять.

– Правильно. А твоей матери сколько?

– Сорок пять.

– Вот и думай! – рассердилась Гулька и шмыгнула носом. – Бектимиров меня спрашивает: «Это твоя мама или бабушка?»

– Дурак твой Бектимиров, – обиделась за низамовскую мать Ладова.

– Да чмо просто! – тут же согласилась с ней Гульназ, хотя внутри при звуке ненавистной фамилии коварно подпрыгнуло маленькое, но мужественное сердечко. – Козел.

– Козел, – согласилась Василиса.

– Я тоже говорю – козел! – с удовольствием повторила Гулька и вдруг обнаружила, что градус настроения стал чуть выше. – В общем, Васька, замуж надо выходить вовремя. А то получится: ребенок школу заканчивает, а ты – жизнь. Пятьдесят пять – это уже бабушка!

– Да какая же она бабушка?! – возмутилась Ладова, живо представив перед собой старшую Низамову: Гульназ была поразительно похожа на свою мать. Со спины их даже можно было спутать: обе невысокого роста, худенькие, с торчащими пирамидками локотков.

– А чё ты хотела? В пятьдесят пять женщины на пенсию выходят и внуков нянчат.

– Не все! – замахала руками Василиса и хотела было сказать, что у них в школе половина учителей – дамы преклонного возраста, но передумала, потому что для Низамовой учителя были не указ, а при упоминании о Ежихе она вообще могла вспыхнуть, как бикфордов шнур, и призвать на помощь тьму шайтанов[3], чтобы те наконец сопроводили Ларису Михайловну Мозуль по месту назначения. – Знаешь, Гуль, – Ладова выложила свои руки на большие круглые колени, каждая из которых раза в три-четыре превосходила мелкие Гулькины шарнирчики, и чистосердечно призналась: – А мне твоя мама нравится. Тетя Эля такая модная, современная. Она и выглядит молодо. Мне кажется, даже моложе моей мамы, хотя ты говоришь, ей пятьдесят пять.

– Это я только тебе сказала, – доверительно сообщила Низамова. – Все думают, ей меньше.

– Тогда откуда Бектимиров знает? – усомнилась в Гулькиной честности Василиса.

– Никому не скажешь? – угрожающе прошептала Низамова, как будто их разговор кто-то мог услышать.

– Могила, – поклялась Ладова и впилась взглядом в темные, как сушеные вишни, глаза подруги.

– Мать Бектимирова – это первая жена моего папы.

– Дяди Фаниса? – ахнула Василиса и тут же закрыла рот ладонью.

Гулька внимательно наблюдала за Ладовой, наслаждаясь произведенным эффектом.

– То есть вы брат с сестрой? – обомлела Василиса, потому что кого-кого, а видеть Бектимирова в числе Гулькиных родственников она не хотела.

– Вот еще, – презрительно пожала плечами Низамова. – Только брата мне и не хватало. Он же не Низамов. Он – от второго Розкиного мужа, от Бектимирова.

– А сколько же ей лет?

– Кому?

– Ну, матери Бектимирова.

– Розке-то? Откуда я знаю? Но думаю, что она младше мамы. Поэтому и злится. Вроде как она молодая, а от нее мужик в бега подался. Да еще и женился. Как она говорит, «на старухе». Но ты прикинь! – с гордостью за мать произнесла Низамова. – Это ж уметь надо: от молодой жены мужа увести. Видала, какая хватка!

При слове «хватка» Василиса тут же представила себе бульдога и даже вспомнила про прикус в несколько атмосфер, но образ оказался ошибочным, потому что тетя Эля на бульдога никак не походила. Больше на маленькую собачонку, соседскую любимицу, той-терьера по кличке Жужа.

– Теперь понимаешь, почему Бектимиров бесится?

– Нет, – покачала головой Ладова. – Не понимаю: ему-то какая разница?

– Ну как какая?! – вступилась за Бектимирова Гулька. – Ему же обидно. Татары, знаешь, как к матери относятся? Как мать скажет, так сын и сделает. Не то что у вас, у русских.

– У нас тоже нормально относятся, – вступилась за своих Василиса.

– Ага, – не согласилась с ней Низамова, – очень нормально. Татарин никогда мать не пошлет куда подальше. А русский пошлет. Я сколько раз слышала. Под нами Ивановы живут, мать с сыном: она уборщица, он алкаш. Видела бы ты!

– Не все такие. – В Ладовой взыграло национальное достоинство.

– А я и не говорю, что все, – моментально исправилась Гульназ. – Придурков везде полно: и у наших, и у ваших.

Быстрый компромисс обезоружил Василису, и она щедро улыбнулась подруге, в который раз пожалев о том, что та учится в другой школе, довольно далеко от Василисиного дома.

– Гуль, – продолжая улыбаться, позвала ее Ладова, – скажи честно, почему ты мне единственная на день рождения торт не подарила?

– Я что, ненормальная? Кто дарит торт на шестнадцатилетие?! Съел и забыл. У нас, например, на шестнадцатилетие дарят золото. У вас – торты. Я твоих родственников, Васька, прям ненавижу. Они чего у тебя все какие жадные?! Сколько торт стоит?

– Не в этом дело, – вступилась за свою родню Василиса. – Я сама виновата. Всегда говорила, что лучший подарок – это что-нибудь сладенькое.

– И что? – вытаращила глаза Низамова. – Ты мне то же самое говорила, но я-то понимаю… И вообще: очень удобно.

– Нельзя быть такой меркантильной, – наконец-то всерьез обиделась Ладова. И кажется, больше от того, что чувствовала в словах подруги определенную правоту.

– Можно! – тут же взвилась Гульназ. – Еще как можно. И ничего плохого в этом нет, – подытожила она и вытянула ноги в лаковых лодочках с маленьким бантиком. Василисе они показались игрушечными. – Нравятся? – перехватила завистливый взгляд Гулька и ехидно захихикала: – Знаешь, сколько стоят?

Ладова согласно кивнула.

– Так вот: нет денег – нет шмоток. Ну а дальше – сама знаешь…

– Не знаю я ничего, – насупилась Василиса.

– Знаешь-знаешь, – пропела Низамова. – Ты ведь худеть собралась? Так?

– Так.

– А зачем? Можешь сказать?

Ладова упорно молчала.

– Можешь! Ну…

Василиса отвела взгляд.

– Любви тебе, Ладова, хочется. Большой и светлой. Вот ты и пялишься на себя в зеркало и думаешь, мол, похудею и будет любовь. Ни фига! Сначала ты похудеешь, потом – нормально оденешься. Нормально, Васька, а не в эту школьную форму фабрики «Русь».

– Это не школьная форма, – возмутилась Ладова. – Это мы с мамой шили. В ателье.

– Не в том ателье! – разошлась Гулька. – В Доме моды надо было шить, а не в «Звездочке».

– В «Доме моды» дорого! – начала было оправдываться Василиса, а потом замолчала и низко опустила голову.

– Дорого да мило, дешево да гнило! – процитировала житейскую мудрость Низамова и вскочила со скамейки. – Поняла?! А ты говоришь: не в деньгах счастье.

– А я и правда думаю, что не в них.

– Да я тоже так думаю, Васька. Но и без них тоже плохо.

– Тогда зачем ты идешь в училище? – удивилась Ладова. – Поступала бы сразу в мед. После одиннадцатого.

– Ага! – ухмыльнулась Низамова. – Кто это меня туда возьмет? С моими-то тройбанами! А тут уже и договоренность есть. Потихоньку, полегоньку – и все срастется. Будет у нас семейная стоматология. Приходи – приглашаю.

– Приду, – пообещала Ладова и поднялась.

– Кстати, – вдруг встрепенулась Гулька и, подскочив к подруге, по-хозяйски перекинула свисающую прядь белых Василисиных волос за спину: – Ты почему мои серьги не носишь? Не нравятся?

– Нравятся! – Ладова вернула прядь на место, закрыв ухо. Небольшие круглые серьги, вологодская финифть: на белой эмали голубая незабудка, как нельзя лучше подходили к зимнему облику Василисы. – Только у меня уши не проколоты.

– Как?! – ахнуло татарское дитя, чьи смуглые ушки были украшены золотыми полумесяцами чуть ли не с рождения. – Совсем?! Васька! Ты что? Ненормальная? Тебе сколько лет, Ладова?!

– Шестнадцать.

– Я знаю, что шестнадцать! Крепостных девок, нам по истории рассказывали, уже в тринадцать-четырнадцать лет замуж выдавали. В четырнадцать-пятнадцать они рожали. А у тебя даже уши не проколоты!

Тот факт, что Василиса дожила до шестнадцати с абсолютно девственными ушами, потряс Гульку до глубины души. Низамова даже хотела выступить с обвинением в адрес ладовской матери, тети Гали, но вовремя заткнулась и скомандовала:

– Пойдем! Будем уши прокалывать!

– Я как-то, знаешь, не собиралась, – робко воспротивилась Ладова, но на всякий случай двинулась вслед за подругой.

– Я тоже не собиралась, – успокоила ее Гулька. – А что делать?

– Так, может, в другой раз? – предложила Василиса, плохо представлявшая, каковы дальнейшие планы ее безбашенной подруги, которой ничего не стоило сожрать червяка, провести кровавый ритуал братания, выжечь тавро на лодыжке, если это требовалось для дела.

– В другой раз мне будет некогда, – не оборачиваясь проворчала Гульназ. – Или сейчас, или никогда. Выбирай! – Она резко встала и повернулась к Ладовой лицом.

Сказать «никогда» было еще страшнее, чем согласиться на кровавую экзекуцию.

– Ну! – угрожающе потребовала ответа Гулька. – Сейчас или никогда?

– Сейчас, – выдавила Василиса, и в голосе ее не прозвучало и нотки радости.

– Я так и думала! – Низамовское лицо обрело торжествующее выражение. – Пять минут – и ты красавица.

В это Василисе с трудом верилось. И она, представив себя в образе папуаски с оттянутыми до плеч мочками ушей, простонала:

– Гуль, а это больно?

– Уши прокалывать? – уточнила Низамова и прибавила шаг, подозревая, что если так и идти вразвалочку, то у Василисы появиться шанс сбежать. – Не… не больно. Только хрустит, когда иголку протаскиваешь.

Эта деталь было явно избыточна. Ладова остановилась и в полуметре от низамовского дома решительно заявила:

– Я не буду!

– Будешь, – заверила ее Гулька и, забежав той за спину, подтолкнула Василису к подъезду: – Второй этаж!

Безвольная Ладова шагнула в полумрак подъезда и начала подниматься по ступенькам под грохот собственного сердца.

– Гуль… – оборачивалась она к Низамовой на каждой второй по счету ступени. – Может, не надо?!

– Надо, – маленький бульдозер напирал сзади.

– Но откуда ты знаешь? – Василиса чуть не плакала.

– От верблюда, – буркнула Гульназ и два раза нажала на кнопку звонка, рассыпавшегося канарейкой. За дверью послышалось громкое шарканье и дребезжащее: «Кто-о-о-о?»

Гулька ответила по-татарски. Дверь отворилась, и из-за нее показалась сухонькая улыбчивая старушонка в белом платке на роспуск.

– Айда, кызым[4], – пригласила она Ладову и на своем языке что-то спросила у внучки.

– По-русски говори, – сделала ей замечание Низамова и тут же чмокнула абику в сморщенную щеку.

– Айда есть! Будешь? – тут же исправилась Гулькина бабушка и на кривых ногах поспешила на кухню.

– Не, – отказалась Низамова и, чтобы не расстраивать абику, прокричала той вслед: – Потом.

– Зачем потом? – удивилась женщина и приветливо помахала девочкам рукой.

– Потом! – притопнула ножкой Гулька и, усадив Ладову на диван, пошла вести с абикой переговоры.

До Василисы из кухни доносилась татарская речь, кое-что она даже понимала, но особо не вслушивалась, потому прекрасно знала, как бы абика не отказывалась помочь, Гулька все равно своего добьется. Так и вышло.

Низамовская бабушка вынесла из своей комнаты коричневый пузырек со спиртом, опустила туда иглу с пропущенной сквозь ушко шелковой ниткой, прочитала намаз и позвала Ладову:

– Айда, свет садись.

У Василисы подкосились ноги.

– Айда-айда, – улыбнулась беззубым ртом абика и постучала сухой ладонью по стулу, приглашая Ладову присесть.

– Опять зубы не надела, – проворчала Низамова и уставилась на Василису, как удав на кролика. Отступать было некуда: позади – запертая на железный засов дверь, впереди – обретенная в муках красота. – Иди, что ли, – заволновалась Гулька, как будто это ей предстояло пройти через горнило испытаний.

Ладова глубоко вздохнула и, мысленно попрощавшись с ни о чем не подозревающими родителями, выдвинулась на передовую.

– Хава Зайтдиновна, – взмолилась Василиса. – Это больно?

– Не, – прошамкала абика и нацепила на нос очки. – Аллах поможет, – пообещала она православной Ладовой и, достав иголку, точным движением проткнула ее ухо.

Василиса негромко ойкнула и вытаращила глаза: в ушах стоял тот самый хруст, о котором ее предупреждала Низамова. Бабка завязала узелок, обрезала нитку и снова засунула иголку в пузырек со спиртом.

– Абика, – позвала ее Гулька и перешла на татарский, потому что так было проще: Хава Зайтдиновна половины русских слов, доступных среднестатистическому татарину России, просто не понимала. И Ладова это знала, поэтому не обижалась и не чувствовала себя не в своей тарелке, когда в доме у Низамовых звучала татарская речь.

Проткнув второе ухо, абика посмотрела на свою внучку как на умалишенную и протянула той руку ладонью вверх. И тут наконец Василиса поняла, о чем переговаривались эти двое. Гульназ торопливо расстегнула болтавшийся в ухе золотой полумесяц и ловко вытащила серьгу из уха. Сначала – из одного, потом – из другого.

– Не надо! – взбунтовалась Ладова и лихорадочно затрясла головой.

– Брезгуешь, что ли? – скривилась Гулька и с обидой поджала губы.

– Да что ты! – разволновалась Василиса. – Они ж золотые!

– Так золотые и надо, – успокоила ее Гульназ, а Хава Зайтдиновна щелкнула портновскими ножницами, осторожно вытянула окровавленную шелковую ниточку и легко вставила серьги собственной внучки в чужие уши. – На, – Низамова протянула Ладовой зеркало, чтобы та полюбовалась собственной красотой.

Василиса с опаской заглянула в сверкающий серебром овал и увидела свое испуганное лицо, к которому приклеились два золотых татарских полумесяца.

– Теперь ты татарка, – серьезно произнесла Гульназ, а потом задорно расхохоталась: – Васька! Все! Расслабься! А то у тебя вид, словно ты в туалет хочешь!

Низамова вытаращила глаза, надула щеки и напряглась так, что ее смуглое личико побагровело. Абика быстро поняла, кого изображает ее внучка, и захихикала:

– Айда! Есть давай!

Это предложение понравилось Ладовой гораздо больше, чем все остальное. Она с готовностью отправилась на низамовскую кухню и, пока шла, чувствовала, как покачиваются в ее истерзанных ушах довольно тяжелые золотые полумесяцы. А потом на пару с Гулькой они наворачивали кыстыбый[5], запивая их наваристым говяжьим бульоном, в котором плавала мелко порубленная свежая зелень. И абика сидела напротив таких разных девчонок, с умилением переводя взгляд с одного лица на другое, и послушно отвечала на вежливые вопросы Василисы о здоровье, о погоде, о телевизоре, возле которого Хава Зайтдиновна проводила весь день, периодически переключаясь на приготовление обеда или ужина.

Внимание полной белоголовой девочки абике было особенно приятно, потому что она видела, как менялось выражение Гулькиного лица, когда речь заходила о Василисе. И плохо говорящая по-русски татарка ласково называла Ладову «кызым» и подкладывала ей на тарелку очередной кусок, что вполне отвечало духу татарского гостеприимства, согласно которому на столе, равно как и в тарелке, не должно быть пустых мест.

А Василиса этого даже не замечала и бездумно отправляла в рот всякие вкусности, напрочь забыв, что несколько часов тому назад поклялась начать новую жизнь, направленную на похудание. Не помнила об этом и Гулька, капризно отодвигающая от себя то чак-чак[6], то пиалу с сухофруктами. И абика настойчиво продолжала угощать Ладову, таким образом удовлетворяя свою самую насущную потребность – быть полезной взбалмошной худосочной Гульназ, внешний вид которой вполне подходил под жалостливое определение «И в чем только душа держится?». «То ли дело ее подруга: какой простор для души!» – радовалась Хава Зайтдиновна и мечтала о том, что рано или поздно наступит время, когда тонкие низамовские кости обрастут мясом и Гулька станет напоминать девочку, а не высушенное насекомое.

Впрочем, сама Гульназ ни о чем подобном не мечтала. Во сне к ней настойчиво являлся придурок Бектимиров и делал всякие непристойные предложения: крепко прижимался, дышал в висок или в затылок, одним словом, до куда дотянется. Просыпалась Низамова растревоженная, сердитая, срывалась на абику, на родителей и даже всерьез подумывала о том, не рассказать ли все Ладовой, потому что держать все это в себе было невыносимо. Но всякий раз, когда она собиралась «вывалить все начистоту», происходило нечто, что придавало внятный смысл ее жизни и отвлекало внимание от всяких сомнительных глупостей, которые Гулька приписывала вмешательству нечистой силы и никак не связывала с пробуждающейся в себе сексуальностью. К тому же кандидатура Бектимирова никак не соответствовала ее представлениям о настоящей любви. И слава богу, потому что иначе она извела бы себя за то, что испытывает странное влечение к главному врагу всей своей жизни, доставшемуся ей в наследство от отца так же, как и родинка над губой.

Короче говоря, дел у нее было предостаточно, потому что мир был несовершенен и явно нуждался в улучшении. Над ним Гулька и продолжала активно работать, попутно исправляя ошибки природы или неправильного воспитания. Например, в случае с Ладовой.

Низамова пристрастно посмотрела в лицо подруге и смело разрушила царившую за столом идиллию:

– Не думай, Васька, что уши проткнули и дело с концом. У нас с тобой вообще-то другая задача.

– Какая? – Ладова чуть не поперхнулась.

– Худеть! – объявила Низамова, и стало ясно, что если завтра Василиса добровольно не явится на школьный стадион, то она обязательно заставит ее это сделать.

– Я не побегу! – категорически отказалась Ладова и повернулась к абике: – Скажите, чтоб она от меня отстала!

Хава Зайтдиновна пожала плечами: мол, сами разбирайтесь, я-то тут при чем?

– Нашла союзника! – скривилась Гулька, державшая, как она говорила, всю семью в кулаке. – Никто тебе, Василиса, не поможет. Даже температура. Поэтому готовь кроссы, спортивки, и завтра встречаемся в школьном саду в шесть часов утра…

Потом Низамова немного подумала и решила поменять место встречи.

– Не, Васька, не в школьном саду… Я тебя около твоего подъезда ждать буду.

– Не жди, я все равно не выйду, – воспротивилась Ладова насилию над собой. Но не тут-то было: вошедшая в роль гуру Гулька спокойно проронила:

– Выйдешь… Как миленькая! А с тобой – весь подъезд. И знаешь почему?

– Почему? – Василисе стало интересно.

– Потому, что я буду орать. Вот так, – предупредила Низамова и заверещала что есть мочи: – А-а-а-а-а!

От истошного вопля подпрыгнула клевавшая носом в кухонном тепле абика и погрозила внучке кривым указательным пальцем: «Шайтан, кызым!»

– Я-то тут при чем? – как ни в чем не бывало заявила Гульназ. – Это она идти не хочет… Сколько можно уговаривать?

– Не надо меня уговаривать, – рассердилась Ладова и боком вышла из кухни. – Я домо-о-о-ой! – крикнула она Низамовым и начала обуваться.

– Ну и иди! – отказалась Гулька провожать подругу и осталась сидеть рядом с абикой.

«Обиделась!» – догадалась Василиса, но тоже пошла на принцип и мириться не предложила: просто аккуратно притворила за собой дверь низамовской квартиры.

Когда домашние обнаружили изменения, произошедшие во внешности дочери, за столом возникла продолжительная пауза.

– Ты проткнула уши? – задала глупый вопрос Галина Семеновна, а Василиса молча кивнула головой, качнув золотыми полумесяцами.

– Покажи, – на секунду заинтересовался Юрий Васильевич, а потом снова уткнулся в тарелку: на ужин были жареные караси. И есть их нужно было медленно, тщательно пережевывая рыбье мясо, чтобы, не дай бог, не пропустить кость, так и норовившую впиться в горло.

– Юра! – старшая Ладова жалобно посмотрела на Василису. – Юра! Ты видишь?

– Вижу, – буркнул Ладов, вытащил изо рта кость и, рассмотрев ее, аккуратно выложил на ободок тарелки.

– Васенька, – жалобно произнесла Галина Семеновна. – Ну почему ты не посоветовалась?

– Потому что было не с кем, – честно ответила Василиса. – Вас рядом не было. Да и потом я и сама не ожидала…

– Ну как же так? Не ожидала? – Никак не могла взять в толк Галина Семеновна. – Ты что, в одну секунду решила? Сидела-сидела и решила?

Ладова не рискнула посвятить родителей в перипетии своего сложного выбора и просто кивнула головой в знак согласия.

– И кто же это тебе сделал? – разволновалась Галина Семеновна, потому что больше всего на свете боялась инфекций, не подчиняющихся лечению. Соответственно, как только она предположила, что прокалывание происходило не в косметическом кабинете, воображение сразу же нарисовало ей грязные иглы, лежащие рядком на белом лотке, грязные руки и в перспективе – очередь в СПИД-центр.

– Дай догадаюсь, – промычал с набитым ртом Юрий Васильевич, занятый поиском очередной косточки.

– Жуй лучше! – в сердцах прикрикнула на него жена и снова приступила к допросу, но уже с ласковой интонацией: – Скажи мне, пожалуйста…

– Мам, – простонала Василиса. – Ну что ты ко мне пристала? Ну что ты со мной как с инвалидом разговариваешь?! Ну, если злишься, так и скажи.

– Я не злюсь, – возмутилась Галина Семеновна.

– Ну как же не злишься! Я же вижу: на папу ты, главное, кричишь, а со мной – как с посторонней, очень вежливо. Как будто наказываешь!

– Умница, Васька, – хмыкнул старший Ладов и с вызовом посмотрел на супругу: – Галь! Ну чего ты от нее хочешь? Ну, проколола и проколола! Давай серьги купим, а то ты посмотри, что у нее в ушах болтается! Стыд один.

– Ничё не стыд! – тут же вступилась за честь золотых полумесяцев Василиса и любовно коснулась их, как будто те придавали ей силы. – А покупать мне ничего не надо. Мне же Гулька серьги подарила. На шестнадцатилетие. Не помните, что ли?

– Я так и знала! – всплеснула руками Галина Семеновна и встала из-за стола: – Понятно, чья работа. Сама бы ты не догадалась! Надеюсь, ее мать продезинфицировала иголку?

– Продезинфицировала, – подтвердила Василиса, умолчав про то, что экзекуция проводилась полуграмотной абикой, а не знаменитым стоматологом Эльвирой Тимуровной Низамовой, к помощи которой, кстати, ее родители прибегали неоднократно.

«Все-таки молчание – золото!» – с облегчением подумала младшая Ладова, когда увидела, что при упоминании о тете Эле материнское лицо просветлело, а дыхание стало ровным. И все потому, что страх распространения инфекции отступил, и жизнь показалась гораздо лучше, чем пять минут назад.

– И все-таки серьги надо вернуть, – напомнил о себе Юрий Васильевич, наконец-то закончивший ужинать. Татарские полумесяцы в ушах единственной дочери лишали его покоя. Не нравились они ему, хоть ты тресни. Напоминали, так сказать, о двухвековом монголо-татарском иге и неприятно теребили чуткую православную душу Ладова, хотя он и в церкви-то ни разу не был.

– Да верну я, верну, – заверила отца Василиса и с тоской подумала о том, что ей предстоит снова подвергать свои уши опасности. – Вот заживут чуть-чуть и вставлю свои.

– Надо золотые, – задумчиво произнесла Галина Семеновна и зажгла газовую колонку, чтобы вымыть посуду.

– А где я их возьму? – беззлобно поинтересовалась Василиса, абсолютно не претендующая на то, чтобы родители бросились в ювелирный магазин.

– Я возьму, – гордо объявила ее мать и величаво выплыла из кухни.

Пока ждали возвращения Галины Семеновны, дважды прозвенел телефон. И дважды ни Василиса, ни Юрий Васильевич не тронулись с места, словно договорившись не впускать в свой домашний мир никого из посторонних.

Когда телефон зазвонил в третий раз, отец и дочь поднялись одновременно. Но в прихожую заторопилась именно Василиса, нутром чувствовавшая, что звонят ей. Она даже знала кто.

– Васька! – заговорщицки зашелестела в трубке Низамова. – Я знаю, что делать!

Ладова промолчала.

– Ты чё? Разговаривать со мной не хочешь?! – возмутилась на том конце Гулька и по проводам к травмированному уху Василисы потекли импульсы неудовольствия.

– Хочу, – Василиса сознательно удерживала дистанцию, памятуя, что Низамова даже не удосужилась закрыть за ней дверь.

– Тогда говори, – приказала ей Гулька.

– А чего говорить? – замешкалась Ладова.

– Чего хочешь, то и говори, – приободрила ее Гульназ и приготовилась слушать.

– Вообще-то это ты мне звонишь, – напомнила подруге Василиса и почувствовала, как очередной импульс неудовольствия впился ей в ухо.

– Точно! – Интонация у Низамовой изменилась. – Я вот что звоню, – протянула она и перешла на шепот: – Ты там одна?

– Одна, – подтвердила Ладова.

– Тебе надо начать курить! – по слогам проговорила в трубке Гулька, а Василиса автоматически закрыла рукой нижнюю мембрану трубки.

– Зачем? – изумилась она, не отрывая руки.

– Чё? – грохнула Низамова возле уха. – Чё ты там говоришь? Говори в трубку!

– Зачем? – повторила свой вопрос Ладова, предусмотрительно сняв руку с мембраны.

– Когда курят, худеют, – сообщила ей Низамова. – Я точно знаю.

– Откуда?

– Какая разница? Главное – помогает!

– Я не буду курить, – прошептала Василиса и на всякий случай огляделась по сторонам.

– Будешь! – пообещала ей Гулька и повесила трубку.

Ладова еще пару секунд послушала приветливое пиканье и положила трубку на полочку в коридоре.

– Кто звонил? – полюбопытствовала Галина Семеновна, выглянув из-за двери в коридор.

– Гулька, – ответила Василиса и выдернула шнур из телефонной розетки, чтобы не вступать в контакт с подругой, чья активность увеличивалась с каждой минутой и грозила окончательно лишить Ладову спокойствия.

– Идешь куда-нибудь?

– Нет, – Василиса была предельно немногословна.

– Тогда иди сюда, – позвала ее мать и уселась на диван с таинственным видом.

Когда Василиса расположилась рядом, Галина Семеновна достала из кармана домашнего платья сизую картонную коробочку с обтертыми краями и протянула ее дочери.

– Что это? – вяло проговорила та, не выказав особого интереса.

– Открой – увидишь, – гордо произнесла старшая Ладова и впилась взглядом в коробочку.

Без особых усилий сняв крышку, она обнаружила под ней кусок желтоватой ваты с незначительными вкраплениями опилок. «Для гнезда тара явно маловата», – подумала Василиса и приподняла колючий комок. Под ним на дне располагались увесистые золотые серьги с рубинами. Василиса вздрогнула: нечто подобное она замечала в ушах матерых теток. Например, точно такие же она видела в ушах продавщицы из мясного отдела соседнего гастронома. «Только не это!» – расстроилась Ладова, понимая, что сейчас мать заставит ее это примерить.

– Красивые? – залюбовалась серьгами Галина Семеновна. – Мамино приданое. Где-то еще кольцо есть, тоже с рубином.

– Я не ношу кольца. – Василиса попыталась сразу же пресечь материнский энтузиазм.

– Восемнадцать будет – наденешь. Сейчас рано. Не по возрасту, – отметила старшая Ладова и достала серьги из коробочки. – Давай снимай свое безобразие. Фамильные надевать будем.

– Так это же тебе бабушка подарила, – попробовала улизнуть Василиса, но не тут-то было: Галина Семеновна решительно собралась изменить к лучшему внешний вид собственной дочери.

– Мама, – взмолилась девочка, – я в них как тетка буду!

– А в этих ты как кто? – резонно уточнила Галина Семеновна и по-своему была права. Золотые полумесяцы не так уж и украшали ее дочь.

– Эти лучше. – Василиса категорически не хотела расставаться с Гулькиным имуществом.

– Чем это они лучше? – продолжала окучивать дочь Галина Семеновна. – Вон папу послушай… И потом – это свои, родные, бабушкины. Разве ты не хочешь сделать моей маме приятное?

Как можно было сделать приятное покойнице, Василиса не представляла и поэтому мысленно попросила почившую в бозе старуху, которой она, кстати, никогда не видела, заранее простить ее за отказ надеть это рубиновое сокровище.

Если бы это похожее на альбиноса создание обладало чуть большей твердостью по отношению к своему близкому кругу – родителям и Низамовой, жизнь его могла измениться бы в одно мгновение. Но для Василисы такой возможности не существовало: ее преданность им была всепоглощающей. Означило ли это, что Ладова не имела собственного голоса? Не умела говорить «нет»? Не принимала серьезных решений? Не умела постоять за себя? Отнюдь! Но когда дело касалось ее близких, боязнь обидеть делала Василису безвольной и заставляла вместо «нет» говорить «да».

Вот и сейчас, сидя рядом с матерью на видавшем виде диване, она неуклюжим паромом металась между двумя берегами трудного выбора: надевать – не надевать.

– Мама, – сделала еще одну попытку измученная внутренним разладом Ладова. – Давай завтра. У меня еще уши не зажили.

– А завтра твои уши заживут, – саркастично заявила Галина Семеновна и позвала мужа: – Юра! У тебя водка есть?

– Галя… – потер затылок Юрий Васильевич, – откуда?

– Как, Юра, откуда? Я ж оставляла!

– Нет, Галь, я не видел, – заявил Ладов, предположив: – Ты, может, на компресс извела?

– Знаю я твой компресс! – махнула рукой жена и задала очередное задание: – Одеколон давай.

– Одеколон – пожалуйста, – обрадовался Юрий Васильевич и бросился в ванную.

– Мама, – напомнила о себе Василиса. – Ты как будто меня не слышишь…

– Я… тебя, Васька, слышу, – моментально отреагировала Галина Семеновна. – А вот ты меня нет. Серьги чужие – надо отдать.

– Серьги не чужие, – воспротивилась Василиса. – Серьги Гулькины.

– Вот именно, что Гулькины! Да еще и татарские. И вообще, как я буду в глаза Эльвире Тимуровне глядеть? Мы что с твоим отцом нищие, золотые серьги не можем дочери купить? Можем! – воскликнула Галина Семеновна и подвинулась к дочери, протянув руку за одеколоном.

Юрий Васильевич с готовностью открутил крышку и подал жене. Парфюм был французский или почти французский, просто из Польши.

– Не жалко? – Василиса попыталась на секунду отсрочить страшный момент.

– Для тебя, дочь, – серьезно произнес Ладов, – нам с матерью ничего не жалко.

«Вот и плохо!» – проворчала про себя Василиса и вымученно улыбнулась отцу.

– Снимай, Васька, – приказала мать и показала дочери щедро облитую одеколоном серьгу из заветной коробочки.

– Я не умею, – вывернулась та.

– Э-эх, а туда же! – укоризненно посмотрела на дочь Галина Семеновна и храбро взялась за золотую дужку.

Василиса ойкнула, и руки у старшей Ладовой предательски затряслись.

– Больно? – побледнела она.

– Больно, – подтвердила дочь, наивно полагая, что сейчас мать отступится, махнет рукой и отложит все манипуляции на неопределенное время, а там, глядишь, и про рубиновые серьги забудется, и уши заживут, и можно будет вставлять все, что заблагорассудится. Но, заметив, как изменилась в лице Галина Семеновна, младшая Ладова тут же преисполнилась к ней невыносимой жалости и предложила:

– Давай я сама.

Напуганная мамаша возражать не стала и быстро-быстро закачала головой в знак согласия. И Василиса, переступившая через собственное сопротивление, мужественно вытащила из левого уха Гулькин золотой полумесяц и протянула руку за фамильным сокровищем. Вот здесь и началось самое неприятное: оказалось, что вытаскивать гораздо проще, чем вставлять. Во-первых, само движение напоминало прокол. Во-вторых, мочка распухла. И в‑третьих, младшая Ладова, как и всякий нормальный человек, в отличие от Низамовой, просто боялась боли.

Родители застыли над Василисой, как молодожены в загсе.

– Больно? – то и дело спрашивала Галина Семеновна у дочери и бросала красноречивые взгляды на побледневшего от напряжения мужа.

– Нормально, – успокаивала родителей Василиса и, зажав губу, снова и снова пыталась вставить сверкавшую рубином бабкину серьгу в измочаленное ухо. И когда это произошло, из родительской груди вырвался вздох облегчения и это при условии, что Василисина мочка увеличилась ровно вдвое.

– Теперь вторая, – прошептал Юрий Васильевич и приготовился к очередному этапу дезинфекции.

– Может, не будем? – неожиданно сдала свои позиции Галина Семеновна, и ее лицо скривила страдальческая улыбка.

«А как же?» – хотел спросить Ладов, но вместо этого промычал что-то нечленораздельное, кивая в сторону дочери. И как это ни странно, жена его поняла и даже ответила на непрозвучавший вопрос:

– Ну и что, что разные? Кому это мешает? Даже экстравагантно: в одном ухе – одна сережка, в другом – другая. Подумают, что это последний писк моды.

С «последним писком моды» Василиса не согласилась и легко вытащила золотой полумесяц из правого уха.

– Давай, – протянула она руку за рубиновым кошмаром и приготовилась к новой серии драматического сериала «Как стать красивой».

Со второй серьгой Василиса справилась гораздо быстрее, точным движением вставив ее в ухо.

– Слава богу! – в один голос воскликнули старшие Ладовы и начали обнимать друг друга.

«Совсем спятили!» – подумала Василиса и встала с дивана.

– Вы чего?

– Да ничего, Васька, – подскочила к ней Галина Семеновна и стала обнимать дочь с таким энтузиазмом, как будто не видела ее последние лет десять.

– Ма-а-ам, – попробовала высвободиться из материнских объятий Василиса, но вместо этого оказалась в еще более плотных тисках. Видя эту кучу-малу, обычно выдержанный Юрий Васильевич Ладов не справился с нахлынувшими эмоциями и сгреб в охапку свое женское царство.

«Три медведя», – промелькнуло в голове у Василисы, но она смирилась с отсутствием кислорода и послушно замерла, не мешая родителям наслаждаться жизнью. А что? Их чувства ей были понятны: вот они все вместе, в обнимку, довольны и счастливы… И никого, на самом деле, не волнует, что сама Василиса предпочла бы оказаться в других объятиях. Но судьба не торопилась исполнять обещанное и терпеливо готовила Василису Юрьевну Ладову к главной встрече ее жизни.

Именно об этом она подумала без пятнадцати шесть, когда затрещал будильник. Не встать было нельзя, потому что ровно через пятнадцать минут ее все равно разбудило бы громкое Гулькино приветствие.

То, что Низамова явится, Ладова знала наверняка. И мало того, что явится, еще и полдома перебудит. Хотя что это за время, шесть часов утра? Добрая половина соседей наверняка уже на ногах!

Большая стрелка будильника неумолимо двигалась к двенадцати – Василиса вздохнула и решила не умываться, боясь, что свою сирену Низамова включит как раз в тот момент, когда она будет в ванной. И тогда все человечество узнает о предстоящей пробежке и терпеливо будет ждать, высунувшись из окон, чтобы рассмотреть ее, Василисины, жирные ноги, обтянутые красным трико.

– Идешь? – встретила ее Гулька, как и обещала, прямехонько около подъезда.

– Иду, – буркнула Василиса, попутно отметив для себя, что на груди у Низамовой на цепочке висел хромированный свисток, ярко поблескивающий в лучах апрельского солнца. – Это зачем?

– Это? – Низамова прижала подбородок к груди, чтобы рассмотреть висевшее на ней спортивное снаряжение. – Это, Васька, для того, чтобы давать команды, – объяснила она и резко дунула в свисток: – На старт! Внимание! Марш!

– Слушай, – взмолилась Василиса и остановилась у тропки, ведущей к школьному стадиону. – Давай сюда не пойдем. Давай пойдем на твой.

– На мой?! – удивилась Гулька, жившая в двух кварталах ходьбы от ладовского дома. – А чё? Поближе нельзя?

– Нельзя, – грустно выдохнула Василиса, и Низамовой стало ее так жалко, так жалко, что она забежала вперед, резко обернулась и крепко обняла свою белоснежную толстуху, уткнувшись в уютный и теплый живот, втиснутый сначала в свитер, а потом в красную олимпийку.

– Васька! – Гулька чуть не заплакала и заискивающе посмотрела на подругу: – А может, ну ее эту физкультуру? Может, лучше курить начнешь?

Ладова опешила: столько мучений, проглоченных обид и все ради того, чтобы твоя близкая и единственная «подруга на всю жизнь» вдруг добровольно взяла и отказалась от намеченных планов, от спасения утопающего без участия самого утопающего?!

– Ты что? – Она аккуратно отстранила Гульназ. – Не веришь, что я смогу?

– Верю, – подпрыгнула Гулька, но уже через секунду выпалила: – То есть нет, конечно.

– Я смогу! – проревела Ладова и побежала трусцой. Низамова пристроилась рядом. Спустя десять минут стало ясно, что самая длинная дистанция, которую сегодня осилит Ладова, не превысит и двухсот метров.

– Васька! – Гулька бежала легко, это было видно по ее дыханию. – Ты потерпи! Скоро откроется второе дыхание! – пообещала Низамова, но тут же заткнулась под красноречивым взглядом Василисы. Это был взгляд человека, приговоренного к смертной казни, но при этом всерьез обеспокоенного тем, как принять смерть и сохранить при этом человеческое достоинство.

Щеки Ладовой зажили отдельной от своей хозяйки жизнью: при беге они умудрялись сотрясаться с такой частотой, что со стороны могло показаться – сквозь них пропустили электрический ток.

– Васька, – заскулила Низамова и забежала вперед. – Ну правда хватит. Чё так мучится?!

Но Ладова молча сжимала кулаки и продолжала, как ей казалось, нестись вперед. На самом же деле ее бег напоминал танец слона на арене цирка. Другое дело, что слон танцевал весело, вызывая улыбку у зрителей, а Василиса являла собой зрелище столь печальное, что Низамова не придумала ничего другого, как, отбежав метров на десять вперед, лечь на асфальт, чтобы прекратить поступательное движение Василисы к намеченной цели.

– Не пущу! – заорала Гулька и одновременно подняла вверх и руки, и ноги, став похожей на перевернутую букву «П».

– Куда ты денешься? – проворчала огнедышащая Ладова и, обежав подругу, двинулась дальше.

Тогда Низамова оглушительно засвистела, напугав не только Василису, но и проходивших мимо женщин. Издалека Ладовой было видно, как над Гулькой склонилось несколько прохожих, видимо, уговаривая ту встать с земли. Но Низамова не собиралась этого делать ни при каких обстоятельствах. Так, лежа на асфальте, она, судя по всему, умудрилась рассказать любознательным гражданам, чем вызван этот ее акт протеста. Во всяком случае, Василиса только так могла объяснить, почему незнакомые ей люди призывно выкрикивают ее имя и приветливо машут рукой, показывая, что надо вернуться.

Перед Василисой встал выбор: бежать дальше или вернуться. Немного подумав, Ладова с облегчением выбрала второй, обосновав выбор тем, что иначе «эта дура Низамова в хлам простудит свои нежные почки».

– Идет! – загудела окружившая Гульку стайка собравшихся и с любопытством уставилась на девушку с растрепавшейся косой и свесившимися на пунцовое от бега лицо белыми прядями.

– Альбиноска! – догадался словоохотливый дядечка и показал пальцем на Василису.

– Сам ты альбиноска! – тут же выпалила Низамова и вскочила с земли: – Всем – спасибо, все свободны, всем – до свидания.

Такого поворота страждущие не ожидали, в легком Гулькином прощании с ними прозвучала черная неблагодарность: а ведь они тратили свое время, душевные силы и, если угодно, физические в том числе.

– Такая молодая, а такая наглая. – Женской половине зрителей не понравилось это Гулькино «Всем – спасибо, всем – до свидания».

– Наглость, женщины, второе счастье, – буркнула Низамова и рванула навстречу Ладовой: – Вась, – заискивающе поинтересовалась она у подруги. – Все? Идем домой?

– Тебе в другую сторону, – отбрила ее Василиса и, тяжело ступая в своих доисторических кроссовках, двинулась в сторону дома.

Гулька почувствовала себя виноватой. Но, видит бог, она так старалась, так старалась: встала ни свет ни заря, приперлась за два квартала к Васькиному дому, мерзла, как цуцик, апрель – это вам не май. А все для чего? Да чтобы этой толстой дурище помочь. Ну, не рассчитала, ну, бывает. Кто не ошибается? Чего ж сразу так: «Тебе в другую сторону!»

– Мне не в другую! – возмутилась Низамова, разобиделась и, резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошла домой.

Василиса даже не сразу поняла, что прошла половину пути в гордом одиночестве. Обнаружив пропажу, Ладова встала и долго смотрела вдаль, пытаясь обнаружить там следы словно испарившейся в воздухе Низамовой. «А ведь она как лучше хотела», – призналась себе Василиса, и ей стало неудобно: хоть беги и извиняйся. Настроение испортилось окончательно. Причем чем ближе она подходила к дому, тем хуже оно становилось.

Навстречу Ладовой двигались соседи, родители одноклассников, знакомые знакомых. И у каждого на лице Василиса читала искреннее изумление. И оно ей было понятно: слон в спортивном костюме красного цвета – то еще видение.

Тогда Ладова нарочно опускала голову вниз, как только на горизонте видела знакомые очертания, и изображала глубокую задумчивость. Но людям хотелось с утра жить по правилам, быть хорошими, поэтому они радостно улыбались ей и старательно выпевали: «Здравствуй, Василиса! Следишь за фигурой? Взялась за себя?»

Это был ужас: жизнь раскололась на две части. И водоразделом между ними выступало сегодняшнее утро, когда благодаря дурацким стараниям Низамовой ни о чем не подозревающая Ладова узнала, что ее полнота колет глаза стройному человечеству. А ведь еще вчера ее саму все устраивало, потому что она привыкла к себе такой – белой и рыхлой. Василисе стало стыдно: она кляла себя за собственное прекраснодушие, за любовь к сладкому, жирному, соленому, за нелюбовь к спорту… После таких открытий хотелось либо свести счеты с жизнью, либо съесть чего-нибудь эдакого, что хотя бы на минутку способно облегчить тягостное существование в миру.

«По большому счету, – успокоила себя Ладова, – лишний вес – это дело наживное. Есть ведь не только сложение, но и вычитание, даже деление. Сяду на диету. Перестану есть сладкое, откажусь от хлеба. Запишусь в бассейн. Когда похудею».

В общем, Василиса выбрала жизнь и в радостном предвкушении озаботилась тем,

«ЧТО ЖЕ У НАС НА ЗАВТРАК».

Проведя ревизию, Ладова обнаружила, что меню не вполне соответствует тем принципам, которые должны стать базовыми в ее питании. На столе стояла тарелка, полная истекающих маслом оладий. По соседству с нею – две розетки: мед, варенье на выбор. В плетеной корзинке сиротливо торчали две вафли с лимонной начинкой и рядом с ними в узбекской пиале с отколотым краем белели овальным бочком два сваренных вкрутую яйца.

Голодная из-за перенесенных страданий Василиса воровато оглянулась на часы – было начало девятого, – присела на табуретку и съела все. Раскаяние наступило сразу же, как только Ладова отправила в рот щедро вымазанный в варенье оладушек.

«Так дело пойдет!» – попробовала подшутить над собой Василиса и решила в школу не ходить. «Русский, две геометрии, физика и физкультура», – на память перечислила она расписание сегодняшнего дня и попыталась вспомнить, что задали. Это заняло у нее еще минут десять, потом Ладова обнаружила, что до сих пор сидит в спортивном костюме, снова посмотрела на часы, поняла, что первый урок закончится через пятнадцать минут, и с облегчением объявила себе выходной.

Подобными вещами Василиса никогда не злоупотребляла, хотя, безусловно, позволяла себе периодически прогуливать занятия, отсиживаясь то у Низамовой дома, то вместе с ней у себя. Из-за того, что подобная практика не была порочной, до родителей Ладовой никаких вестей из школы не долетало, учителя спали спокойно, и процесс образования шел своим чередом, иногда прерываясь неким зигзагом вольнолюбия. Он, кстати, всегда проходил незамеченным, потому что ни одна живая душа из Василисиных одноклассников никогда не задавалась вопросом: «А где сегодня обретается наша пухлая Ладова?» Как это ни странно, но ее отсутствия в классе практически никто не замечал. Ну, может быть, за исключением Тюрина и общественницы Юльки Хазовой, понимавшей, что Василисы нет, по следующему признаку: значительно улучшался обзор доски – обычно ее половина была закрыта широкой спиной, перерезанной толстым белым канатом косы.

Удивительно, но самая крупная по своим габаритам девочка 9 «Б» с редкой внешностью симпатичного альбиноса, в целом дружелюбная, спокойная и покладистая, никогда не пользовалась особой любовью класса. И к такому положению дел Василиса привыкла давно, и приняла его как данность, и спокойно жила, сохраняя со всеми ровные и ни к чему не обязывающие отношения. Наличие Низамовой легко заменяло ей все двадцать восемь человек одноклассников, придавая ее существованию весомую полноценность.

И так продолжалось ровно до двадцать шестого апреля, вошедшего в историю Василисиной жизни как день открытия новой Вселенной.

Ее старая, привычная, радовала своей неизменностью. Всего четыре планеты: мама, папа, Низамова и она сама собственной персоной, а рядом – вечный «спутник» из числа тех, что носят майки с надписью «Спартак». Одним словом, ничего лишнего.

Василиса, конечно, догадывалась, что где-то рядом существуют параллельные миры, но дух первооткрывательства был чужд ее натуре так же, как был чужд низамовский бабке русский язык. А вот Гулька, в отличие от абики, легко открывала двери незнакомцам, невзирая на предупреждения. С такой же легкостью Низамова взялась и за дверную ручку женской раздевалки чужой школы и была изрядно возмущена тем, что никто не смог дать ей внятного ответа на вопрос, где в данный момент находится ее подруга – Василиса Ладова.

После затянувшегося молчания Гулька дерзко обвела взглядом присутствовавших девочек и безошибочно направилась в сторону Хазовой, которую узнала по описаниям подруги: «Такая же маленькая и худая, как ты. Только челка на пол-лица и русая».

Они и вправду оказались похожи: одного примерно роста, с одинаково дерзким взглядом и гордой посадкой головы.

– Ты Хазова? – не церемонясь, спросила Низамова.

– Ну… я, – выдержав паузу, ответила Юлька.

– Поговорить надо, – склонила голову к плечу Гулька и показала глазами: – Отойдем?

– Ну, давай, отойдем, – бесстрашно ответила Хазова, хотя внутри неприятно екнуло.

– Ладова где? – Низамова переваливалась с пятки на носок, манерно скрестив руки на груди.

Юлька по наитию приняла подобную же позу и хамовато ответила:

– Откуда я знаю?!

– Во, блин, дела, – пробурчала себе под нос Гулька и разжала руки: – А кто знает?

– А чё случилось-то? – полюбопытствовала Хазова и уставилась на свою визави.

И неизвестно почему гордячка Низамова преисполнилась доверия к этой, как она сказала позже, «драной пигалице», и, присев на низкую выкрашенную голубой краской скамеечку, рассказала ей «все-все», в том числе и про сегодняшнее утро.

Рассказ незнакомки произвел на Юльку неизгладимое впечатление: от волнения она даже кроссовки перешнуровала. Теперь судьба Ладовой не давала ей покоя.

– А телефон у нее есть? – уставившись перед собой в одну точку, поинтересовалась Хазова.

Низамова скривилась и, повернув голову к Юльке, прошипела:

– Это чё ж вы за люди, блин! Девять лет учитесь в одном классе и ничего друг о друге не знаете: у кого есть телефон, у кого нет телефона. Ау! – Гулька хлопнула Хазову по коленке: – Девочка!

– Слышишь, ты, – Юлька тоже была не лыком шита, – ты на меня не наезжай! Это не я, между прочим, Ладову-то ищу!

– Ладно, – прикусила язык Низамова и опустила голову.

– Вот то-то и оно, – довольно хмыкнула Хазова, а наблюдавшая со стороны за этой странной беседой Ленка Наумова подала голос из другого угла раздевалки:

– Юльк, – окликнула она одноклассницу. – У тебя там чё, проблемы?

Уж кто-кто, а Наумова знала, как поступать в подобных ситуациях. Не зря она выросла в знаменитом «квартале греко-римской братвы».

– Нет у меня никаких проблем, – отмахнулась от нее Хазова и повернулась к присмиревшей на чужой территории Гульке.

– А чё тогда? – Наумова в два шага пересекла раздевалку и нависла над Низамовой мраморной кариатидой.

– Чё надо? – разозлилась Гулька и дерзко уставилась на висевшую над ней девицу.

– Ничё, – слишком быстро для своего гигантского по сравнению с остальными роста спасовала Наумова и сделала страшные глаза Хазовой: «Мол, если что, дай знать, живой эту не выпустим. Всю общественность подключим».

– Ленка, – тихо проговорила одноклассница: – Никому не скажешь?

Ленка старательно замотала головой, всем своим видом показывая, что готова служить не за страх, а за совесть.

– Ладова пропала, – тихо сообщила Хазова и опустила голову.

И хотя Василисы пока еще не было в школе всего один день, и никто не объявил ее во всероссийский розыск, прозвучало это так, что у Наумовой возникло чувство безвозвратной потери. И ей стало по-человечески жалко эту бесполезную, в сущности, Ладову, и ее родителей, и себя заодно, потому что на районе скажут: «Вон Ленка идет. У нее в классе девочка пропала». Дальше воображение Наумовой нарисовало человека в милицейской форме, и даже не одного, а двух – хорошо известного их семье участкового и, может быть, следователя по особо важным делам, на счету которого не одно раскрытое дело. «Лена, – скажут они, – помоги следствию. Вспомни, когда в последний раз ты видела свою одноклассницу Василису Ладову?» И Наумова сосредоточится, и подумает, и так им и скажет: «Вчера!»

– Ленка, – Хазова не выдержала затянувшегося молчания. – Ты чё, не слышишь меня?

– Слышу, – сдавленным голосом ответила Наумова и села чуть поодаль от девочек, рискуя перевернуть скамейку.

– Значит, делаем так, – Хазова вмиг стала серьезной. – Сначала – звоним. Потом, если не берет трубку, идем.

– А если ее и дома нет? – предположила Ленка.

– А где же она тогда?! – в один голос воскликнули странно похожие друг на друга Хазова и Низамова.

– Где-где… – печально протянула та. – Может, уж и нет ее на свете…

– Ты чё?! Дура?! – не сговариваясь, завопили девчонки, после чего все, не успевшие переодеться, как по команде уставились на эту загадочную троицу.

– А что? – начала оправдываться Ленка. – У нас в прошлом году маньяк объявился. Так меня мамка одну никуда не пускала. Всегда – с братьями.

– Ну… с твоими братьями можно, – понимающе пробурчала Юлька и резко встала. – Давай номер. Пойду в учительскую позвоню. Скажу, домой срочно надо.

Пока Хазова набирала ладовский номер, Низамова с Наумовой подпирали стену в узком коридоре возле учительской.

– Тебя как звать-то? – Ленка довольно дружелюбно попыталась поддержать светскую беседу.

– Гульназ, – отрывисто сообщила ей Низамова, прислушиваясь к каждому шороху, доносившемуся из учительской.

– А живешь где? – спросила Наумова и снова получила односложный ответ:

– На Песках.

– Так это ж далеко! – искренне удивилась одноклассница Василисы, а Гулька взмолилась:

– Слушай, как там тебя…

– Лена, – подсказала Наумова.

– Лена… Ты можешь помолчать?

– Могу, – обиделась Наумова и перешла к противоположной стене как раз в тот самый момент, когда Хазова кого-то поблагодарила в учительской, а Низамовой показалось, что это Юлька говорит по телефону. И Гулька чуть было не подпрыгнула от радости, потому что поговорить по Василисиному номеру можно было только с Василисой. А это значит, что ровно через десять минут, оставив здесь эту надоедливую компанию, она уже будет настойчиво звонить в Васькину дверь… А когда та откроет, то она просто повиснет на своей Ладовой, как обезьяна на пальме, и все пройдет, забудется, и дружба снова потечет своим чередом, как раньше. Правда, теперь, поклялась себе Низамова, она никогда, вот точно никогда, не будет заставлять Ладову ни бегать, ни прыгать, ни краситься, ни завиваться, ни худеть, если та сама этого не захочет…

– Нету, – объявила Хазова и тут же добавила: – Надо идти.

– Пошли тогда! – скомандовала Низамова и направилась по коридору к лестнице с таким видом, как будто в этой школе ей был знаком каждый уголок.

У дверей их перехватили два бравых молодых человека: юркий Вихарев и раздраженный Тюрин.

– Юлька! – возмутился ее подшефный. – Сколько можно? – От Вихарева за версту несло куревом. – Ты чё там? Уснула, что ли?

– Не ори, – приказала ему Хазова. – У нас Ладова пропала.

– Ну и хрен с ней, – сгоряча ляпнул Вихарев и тут же обжегся: на него в упор смотрели две пары возмущенных глаз. Причем одна ему была хорошо знакома, а вторую он видел впервые.

– Это кто? – поинтересовалась у Юльки Низамова.

– Это Серый.

– И что с того? – Гульназ явно не удовлетворило объяснение Хазовой. Мало ли их Серых вокруг бегает! Каждого, что ли, с собой брать?!

– Это наш человек, – пустила в ход безотказный аргумент Юлька.

– А это, – Низамова кивнула в сторону Тюрина, – тоже наш человек?

– Это с Ленкой, – пояснила Хазова, как будто Ленка была для ладовской подруги авторитетом.

– Короче, – Юлька провела экспресс-совещание прямо у крыльца школы. – Это… – она показала рукой на Низамову.

– Гульназ, – подсказала ей Наумова.

– Гульназ, – завершила начатую фразу Хазова.

– Кто? – расплылся в улыбке Вихарев. – Горгаз?

– Молчи, дурак, – бесцеремонно оборвала его Юлька, – за умного сойдешь. Она с нашей Ладовой дружит.

– С Периной? – снова встрял Вихарев, и Хазова, недолго думая, пнула его по лодыжке.

– В общем, Василису надо найти.

– А чего ее искать-то? – Тюрин на шаг придвинулся к заговорщикам, не переставая украдкой рассматривать Низамову. «Косая на левый глаз Шамаханская царица!» – подумал Илья и перевел взгляд на сосредоточенную Наумову, возвышающуюся над ними почти на две головы.

– Ну не знаю, – вдруг осмелела Ленка и, воодушевленная доверием общественности и близостью Тюрина, вновь мрачно предположила: – Вдруг ее уже и в живых-то нету.

– Здрасте-пожалуйста! – всплеснула руками Юлька. – Ты сейчас договоришься, Наумова.

– Ладно! – Низамовой надоела вся эта таинственность. И ее не на шутку стала раздражать Хазова, почему-то возомнившая себя главной в поисках без вести пропавшей Ладовой. – Раздули из мухи слона. Всем спасибо – я пошла.

– Куда? – заволновалась Наумова.

– Куда надо, туда и пошла, – огрызнулась Гулька, проклиная себя за неожиданно возникшую симпатию к этой не понятно что возомнившей о себе Хазовой, о которой она еще вчера и знать-то ничего не хотела, владея Ладовой полностью и единолично, не желая делить ее ни с кем. И вот на тебе – пожалуйста, сразу четверо. Девять лет им не было никакого дела до ее подруги, а теперь шагу ступить нельзя.

– Слушай, Гуля. – Юлька попыталась поговорить с новой знакомой спокойно. – Ну, нам же тоже не все равно.

– Чо-о-о?! – возмутилась Низамова. – Девять лет было все равно, а теперь не все равно? Да если б я сегодня к вам в школу не заявилась, вы бы и через год не обнаружили, что пропал человек!

– Ну, предположим, это не так, – кашлянул в кулак Тюрин и сделал шаг к Хазовой.

– Да ты вообще помалкивай! – рявкнула на него Низамова. – Тебе-то что надо?

– Слышь, ты, – грозно двинулся на Гульку Вихарев, готовый разорвать каждого, кто проявит хоть толику неуважения в адрес Юльки. – Ты чё разоралась-то? Я не понял! Да кому твоя Перина нужна?!

– Мне нужна… – неожиданно строго сказала Хазова, и все разом замолчали. – Она права, – Юлька кивком головы указала на разбушевавшуюся Низамову. – Девять лет! Ладова девять лет сидит передо мной на первой парте, а я ее рассмотрела-то только вчера, может быть, когда ее Ежиха прессовала.

– Ну и чё? – растерялся Вихарев.

– Ну и то. Нехорошо это, – погрустнела Хазова, от природы наделенная чувством справедливости.

– Да меня сейчас вырвет, – прошипела Низамова. – Эти ваши сопли-слюни: вот Ладова сидела, вот мы на Ладову не обращали внимания, вот надо Ладовой помочь… Не на-до! Не надо Ладовой помогать. И любить Ладову не надо! Обойдется без вас Ладова! – выкрикнула Гулька и смело двинулась на вытянувшихся перед ней Василисиных одноклассников. – А ну, дайте пройти, – бросила она, и те послушно расступились.

– Смотри, как чешет, – отметил Вихарев и заливисто засвистел Низамовой вслед.

– Заткнись, придурок! – заорала Юлька. – Я тоже пойду.

– Давай! – наконец-то разозлился Вихарев. – Иди! Скатертью дорога!

– А мы? – робко уточнила у Тюрина дылда Наумова.

– Ну а чего мы будем от коллектива отрываться? – с ехидной улыбочкой ответил Тюрин и двинулся за Хазовой с таким выражением лица, как будто ничего более неприятного и быть не может.

На самом деле сердце индивидуалиста Тюрина начало подпрыгивать в груди, как только он услышал о том, что пропала Ладова. Но Илья ничем не выдал своего волнения, всем своим видом показывая, что ему на самом деле абсолютно все равно.

– Э! Илюха! – растерялся Вихарев. – Ты тоже с ними?

– Мы тоже, – ответила за Тюрина Наумова и двинулась за Ильей, как евреи за Моисеем.

– Ну и идите вы все! – прокричал им Вихарев вслед, но через мгновение бросился за одноклассниками.

Так они и шли, затылок в затылок, не осмеливаясь сократить дистанцию между собой и целеустремленно шагавшей к ладовскому дому Гулькой, о чем та, кстати, не подозревала, потому что не имела привычки оглядываться. Если уж Низамова с кем-нибудь ссорилась, она уходила с гордо поднятой головой, решительно и глядя исключительно вперед.

Каково же было ее изумление, когда возле самого Василисиного подъезда ее догнали эти четверо, запыхавшиеся так, как будто преодолели многокилометровую дистанцию.

– Чё надо? – зашипела на них Гулька.

– Ничё, – ответила ей Хазова и тряхнула головой, чтобы сдвинуть челку с глаз. – Мы тоже идем.

– Да кто вас звал-то? – делано засмеялась Низамова.

– Никто, – Юлька не собиралась сдаваться.

– А может, ее и дома нет, – печально предположила Наумова, замирая в предвкушении трагического конца.

– Сейчас узнаем, – в один голос воскликнули Гулька и Хазова и ринулись бегом на третий этаж, перескакивая через две ступеньки.

Последним поднялся Тюрин. И представшее его взору запомнилось Илье на всю жизнь: в дверях стояла заспанная Василиса и с недоумением смотрела на столпившихся перед ее квартирой одноклассников во главе с Низамовой.

Ладова протерла глаза и залилась краской: впервые в жизни она не знала, что делать. Поэтому, не догадываясь пригласить гостей в квартиру, глупо поинтересовалась:

– А что случилось?

– Да ничего собственно, – пожала плечами Гулька и смело перешагнула через порог. За ней это сделала Хазова и только Ленка Наумова, занеся ногу, сообщила:

– Мы думали, тебя убили…

Вот так 26 апреля 1993 года в три часа пополудни Василиса воскресла. Причем в новом качестве и в новой реальности. Произошедший на ее глазах парад планет вызвал к жизни необратимые изменения. Настолько необратимые, что своя в доску Низамова забилась в угол дивана и с подозрением смотрела на каждого, кто покушался на прежде только ей принадлежавшее сердце Ладовой.

От зависти Гулька раздулась, как кошка перед родами. А Василиса, будто нарочно, суетилась как заведенная. И все не по делу, и все не с теми, обходя разом окосевшую от злости Низамову. Все правильно, она-то своя. А что делать с этими заморскими гостями?!

– Хотите чаю? – предложила растерянная Василиса, не зная, чем занять паузу.

– А пожрать у тебя ничего нет? – по-простецки поинтересовался Вихарев, привыкший формулировать точно, чтобы не было никаких разночтений.

– Я не голоден, – тут же заявил Тюрин, напугавшийся, что вот сейчас и его усадят за ладовский стол и заставят есть, не дай бог, какие-нибудь котлеты. А это так пошло! И так не соответствует моменту.

– Ты, Илюха, может, и не голоден, – быстро вернул разговор в прежнее русло Вихарев, напуганный тем, что сейчас от еды откажутся все и он останется без обеда. – А мне…

– А тебе надо есть меньше. Все равно не в коня корм, – уничижительным взглядом смерила его Низамова и хотела еще добавить: «Как лилипута не корми, он все равно вверх не растет», но удержалась, потому что почувствовала на себе просительный взгляд Василисы, отчего пришла в еще большее раздражение.

– На себя посмотри, – не остался в долгу Вихарев и назначил Гульку своим врагом. – Уселась тут, как дома. Могла бы Перине помочь.

– Не Перине, а Василисе, – демонстративно исправила его Хазова.

Ей, похоже, нравилось строить из себя великосветскую особу: говорила она нарочито вежливо, чуть ли не на «вы» и всячески старалась следовать правилам поведения в гостях. Это настолько не вязалось с привычной всем Юлькой, что даже Наумова утратила спокойствие и периодически бросала вопрошающие взгляды на сведущего во всех вопросах Тюрина. «Прикидывается!» – коротко объяснил Илья Ленке, и та успокоилась, тут же утратив интерес к Хазовой.

«Посмотрим, насколько тебя хватит», – мысленно пригрозила Юльке Низамова и юркнула на правах ближайшей подруги на кухню.

– У тебя даже хлеба нет, – выкрикнула она, предварительно заглянув в хлебницу.

Признаваться в том, что еще два часа тому назад там мирно покоились две городские булки, позже любовно разрезанные на кусочки, каждый из которых был обильно смазан сливочным маслом и щедро полит вареньем, Василиса не стала. Да и никто не спрашивал, потому что в процесс снова вмешалась Хазова и приказала своему верному Санчо Панса сходить за хлебом.

– А чё я? – возмутился Вихарев, расстроенный отсутствием готовой еды в доме.

– А кто еще? – бросила на него вопросительный взгляд полноправная владычица. – И Тюрина с собой возьми, а мы пока с девчонками соорудим что-нибудь на скорую руку.

Впрочем, сама Юлька надевать на себя кухонный фартук не собиралась. Для этого существовали Ладова и Наумова. Гордячку Низамову пришлось из списка вычеркнуть сразу: повелевать той было невозможно.

– Девчонки! – Хазова обратилась к одноклассницам. – Может, приготовите чего-нибудь?

– Давай я, – вызвалась Наумова и выдвинулась на маленькую кухоньку, где по-хозяйски распахнула холодильник, провела там ревизию, чем-то стукнула, что-то достала… Обрадовавшись тому, что Ленка с воодушевлением выполняет обязанности кухарки, Юлька решила все расставить по своим местам.

– Вася, – проникновенно обратилась она к Василисе, отчего та поморщилась, а Гулька заметно напряглась. – Можно я буду тебя так называть? По-дружески.

– Нет, – твердо заявила Ладова, а лицо ее близкой подруги заметно просветлело, невзирая на азиатскую смуглость. – Так меня называть нельзя. Я не Вася. Я Василиса.

– Хорошо, Василиса, – Юлька с трудом удержалась в роли высококультурной гостьи и продолжила разговор: – Я хочу перед тобой извиниться.

– За что? – разинула рот Ладова.

– За равнодушие, – глубокомысленно изрекла Хазова и мельком посмотрела на притихшую на диване Низамову. – Если бы Гуля не пришла в школу, мы бы так и не знали, какие у тебя проблемы.

– А какие у меня проблемы? – удивлению Василисы не было предела.

– Мы обе знаем, какие у тебя проблемы. Гульназ мне все рассказала.

Василиса медленно перевела взгляд с покрасневшего Гулькиного лица на таинственную физиономию Хазовой и присела на стул.

– Интересно… Что именно?

– Ничего особенного, – заюлила Низамова и придвинулась к ладовской однокласснице, чтобы при удобном случае заткнуть ей рот, например, отдавив ногу.

– И все-таки? – глаза Василисы расширились.

– Ладно! – сдалась Гулька. – Рассказала! Про то, как ты сегодня утром бегала, чтобы похудеть, про то, что я тебя обидела, а ты обиделась. Ты думаешь, зачем я в твою чертову школу приперлась? С одноклассниками, что ли, твоими познакомиться? Нужны они мне! Я к тебе пришла: думала ты там. Извиниться хотела, а тебя нет. Вот я и спросила… Ну и заодно… высказала им все! Что человек не пришел, может, заболел, может, под машину попал, может, умер, а им хоть бы хны… Они даже телефон твой не знают! Где ты живешь, не знают! Ты девять лет с ними учишься, а они…

– Вообще-то, она права, – потупилась Хазова и, встав с дивана, подошла к Ладовой, чтобы по-мальчишечьи протянуть ей руку: – Будем общаться. Я всегда чувствовала, что ты наш человек.

– Всегда – это сколько? – съязвила Гулька. – Три часа?

– Еще со вчера, – призналась Юлька и аккуратно высвободила руку из лап Ладовой, оторопевшей от поступившего предложения. – Я Василиса, когда ты с Ежихой сцепилась, тебя сразу зауважала. Конечно, навязываться не стану…

– Чего-то не похоже! – подала голос Низамова, бросившись на защиту своей собственности.

– А чё не так? – Хазова явно не собиралась сдавать позиции. Ей нравилась роль справедливого человека, способного признавать собственные ошибки.

– Да ничё… – подскочила на диване Гулька и захотела было снова завести речь про сволочей-одноклассников, но, бросив взгляд на смутившуюся Ладову, быстренько заткнулась. Она чувствовала Василису, как саму себя: Ладовой было приятно. «Ну и пусть!» – чуть не заплакала Низамова и заторопилась домой.

– Не уходи, Гуль, – попросила ее Василиса.

– Конечно, не уходи, – попыталась оставить за собой последнее слово Хазова.

– Да я и не собиралась, – легко соврала Гулька. – Все равно ключи дома забыла, а бабка – в гостях. Так что нравится не нравится, принимай, красавица, – подмигнула Низамова Юльке и снова уселась на диван, по-хозяйски так, прямо с ногами.

«Волнуется», – догадалась Ладова, отметив, как убежал к левому виску Гулькин глаз. Меньше всего ей хотелось, чтобы Низамова чувствовала себя не в своей тарелке. Но и отказываться от присутствия одноклассников Василиса не собиралась, потому что почувствовала на себе, как приятно неожиданное внимание. Оказывается, дружить хотелось не только с Гулькой, призналась себе Василиса. И чтобы избавиться от неприятного чувства вины, предложила помочь запертой на кухне Ленке Наумовой.

Но вот кто из них в помощи не нуждался, так это она. И пока в зале устанавливались дипломатические отношения, ко всему приспособленная Наумова умудрилась разогреть духовку и засунуть туда наскоро сооруженный из четырех последних яиц омлет.

– Готово, – объявила Ленка и, не снимая с себя кухонного фартука, присела на табуретку, положив свои крупные, никогда не знавшие нежного ухода руки на острые колени бегуньи.

– Ну ты даешь, Наумова! – одарила ее искренним восхищением Хазова и заглянула в духовой шкаф: – Это чё? Омлет?

– Омлет, – кивнула Наумова, не двигаясь с места. – Если надо, я и торт могу, и пирог. Но редко. Потому что жрать нельзя. Тренер кислород перекроет. «Лишний вес, лишний вес», – передразнила она своего наставника. – Попробовал бы, блин, побегать с мое. Посмотрела бы я, будет у него лишний вес или нет!

Когда речь зашла о наумовских тренировках, Ладова заметно погрустнела, потому что вспомнила суровые испытания сегодняшнего утра, изумленные взгляды соседей и волчий аппетит, разыгравшийся при виде еды.

– У меня диета, – сообщила Ленка и обвела взглядом присутствующих. – Больше пить, мясо отварное, жареное, соленое исключить, углеводы подсчитывать, хлеб черный…

– А чего ж ты… – замялась Хазова.

– Здоровая-то такая? – широко улыбнулась Наумова и встала во весь рост, по-гренадерски подперев потолок: – Метр восемьдесят. Плюс мышцы, – добавила Ленка и, задрав подол, что-то такое сделала со своей ногой, что на ней скульптурно проступил мышечный рельеф. Хазова ахнула:

– Ну ты это! – никак не могла она подобрать нужное слово. – Самсон!

– Точно, – хмыкнула Гулька, в прошлом году вывезенная родителями под брызги фонтанов Петродворца: – Самсон, разрывающий пасть льва.

– Нормальная ты, Лена, – поддержала Наумову Василиса, остерегаясь, что так скоро дело и до нее дойдет.

– Да, конечно, нормальная, – согласилась с ней Ленка и снова скромно уселась на табурет: – Братья говорят: «Потрогать любо-дорого».

«Ну не знаю», – хмыкнула себе под нос Гулька, представив Наумову идущей по улице: двухметровая дылда со спортивной сумкой через плечо, с черным лошадиным хвостом и выдающейся вперед челюстью. Ни дать ни взять неандертальская красавица! Не понятно, что только рядом с ней Тюрин делает. Вроде он не из этих, не из спортивных.

– Давайте, рассказывайте, – заговорщицки предложила Низамова: – Кто здесь чей?

– Илья – мой, – простодушно ответила Ленка и добавила: – Серый – вот ее, – она кивнула на Юльку.

– Наумова, – встряла Хазова. – Чего ты несешь-то?! Все ж знают, я за Вихаревым присматриваю… – Брови Низамовой вопросительно поползли вверх. – Он – двоечник, я – отличница. Типа работа с трудными подростками. Вот мы и сидим вместе уже года два как. Ну и дружим…

– И на какой стадии ваша дружба находится? – цинично улыбаясь, спросила Гулька.

– Да ни на какой, – Хазова сегодня была крайне миролюбива. – Куда я, туда и он.

– Такая стадия, Юлька, называется любовь, – мечтательно добавила Наумова.

– Такая стадия, Лена, – снова усмехнулась Низамова, – называется «Школьные годы чудесные…» И скоро они у этого у вашего Вихарева закончатся: пойдет в ПТУ, получит рабочую профессию и встанет в очередь к пивному ларьку.

Гулька еще хотела добавить, что, помимо выше перечисленного, возможны еще и такие вехи жизненного пути, как «армия», «тюрьма», «подвал», «наркологический диспансер» и т. д., но не стала лезть со своим уставом в чужой монастырь.

– Да ладно, девчонки, – как-то очень по-бабьи произнесла Юлька. – Нормальный Вихарев парень. У него и семья приличная, – замялась она, а потом с важностью произнесла: – Отец – главный инженер завода.

– У Тюрина тоже семья приличная, – тут же встряла Наумова, беспокоясь о том, чтобы Илья предстал в наилучшем свете. – Знаете, какая у него бабка?

– Знаем, – заверила ее Хазова. – Заслуженный учитель, почетный пенсионер и, когда трубку берет, вместо «Алё» говорит: «Я вас слушаю» или «Ольга Игоревна у телефона». У Тюрина, кстати, вся семья на голову больная, учительская…

– Нормальная у него семья, – помрачнела Ленка, уже видевшая себя ее членом. Тайно, разумеется, но ведь мамка говорила: «Будешь мать слушать, будешь вкусно кушать».

– Да кто спорит-то! – легко согласилась с ней Юлька. – Маман с папан всегда под ручку, Тюрин бабку под локоток – дворяне, блин.

– А что в этом плохого? – подала голос Василиса, которой и вставить-то было нечего: семья у нее самая обыкновенная.

– Слушай, – Гулька не могла без провокаций: – А как тебе с ним? Ты – во‑о-о, – показала она рукой на потолок, – а Тюрин твой – во‑о-о, – рука опустилась до уровня табуретки.

– Ну и что? – пожала плечами Наумова. – Вырастет еще. – Она безоговорочно верила в неограниченные возможности своего соседа по парте. – Главное, – она любовно сощурилась, став похожей на рыбу с выдвинутой нижней губой, – он умный.

– Это заметно, – еле сдерживаясь, простонала Низамова. – У него одно другим компенсируется. Вы, надо сказать, с этой точки зрения гармоничная пара.

– Гуля, хватит, – одернула ее Ладова, быстро, в отличие от Наумовой, понявшая истинный смысл высказывания подруги.

– И правда, – поддержала Василису Хазова. – Мы, между прочим, с Тюриным их спасательный круг. Правда, Ленка?

– Правда, – тут же согласилась Наумова, никогда не причислявшая себя к людям просто умным, но от этого ее настроение не испортилось, потому что рядом с нею всегда витал «мамкин» образ. А если поднапрячься, да еще зажмуриться, то и «мамкин» голос. Зря, что ли, она ей всегда говорила: «Ум бабе ни к чему. Чтоб дите сотворить, много ума не надо. Пусть мужик, Ленка, думает, а ты пироги пеки». – «И буду!» – пообещала Наумова и обвела кухню взглядом.

– Мы тут не рассядемся, – безошибочно определила она.

– Рассядетесь, – хихикнула Низамова. – Ты этого своего на коленки посадишь, а я к Василисе сяду.

– Очень удачная шутка, – буркнула Ладова и предложила сесть в гостиной.

– Вот еще, – воспротивилась Ленка. – Чай не праздник никакой. Кто-нибудь постоит, не сахарный, не растает.

– Чур, не я! – одновременно подняли руки Низамова и Хазова. Они вообще сегодня очень часто синхронили, как близнецы.

В результате в торжественном карауле возле стола оказались Ладова, Тюрин и неразлучная с ним Ленка Наумова.

– Дурак ты, Илюха, – поставил диагноз Вихарев. – Сел бы, поел по-человечески. Ты на часы посмотри, столько не жрать!

– Я не хочу, – скривился Тюрин.

– Может, чаю тогда? – предложила хозяйка. Но не успел Илья кивнуть в ответ, как его верная Ленка тут же выбрала из стоявших на посудной полке самый красивый, как ей показалось, бокал, налила в него чай и подала Тюрину.

– Спасибо, – смущенно буркнул Илья и принял бокал, хотя предпочел бы принять его из рук Ладовой.

– Пожалуйста, – проворковала баском Наумова.

– Поклониться забыла, – ехидно пробурчала Гулька, и, хотя, кроме сидевших за столом, ее никто не услышал, это не помешало Хазовой посмотреть на нее осуждающе.

Когда последний кусок омлета исчез во рту Юлькиного подшефного, в кухне повисло молчание, прервать которое не решилась даже Низамова. Зато Ленка быстро сообразила: «Милиционер родился», – нашлась она и хихикнула, думая, что произнесла нечто остроумное. Да и как она могла мыслить по-другому, если в ответ на эту фразу ее братья-близнецы начинали ржать, как сумасшедшие, и трепать друг друга то по плечам, то по затылку.

Кроме Вихарева, Ленкиной находчивости никто не оценил. Брезгливо поморщился Тюрин, криво усмехнулась Хазова и только Гулька, не побоявшаяся показаться наивной, переспросила на всякий случай:

– Это смешно?

– Смешно! – заверила ее Ленка и подобострастно посмотрела на Тюрина: – Может, пойдем?

– Можно, – согласился Илья и, поблагодарив хозяйку за прием, направился к выходу. За ним следом ринулась Ленка, сшибая на своем пути не к месту возникающие предметы в виде стульев, брошенных на полу тапочек и подставки для газет.

– Мне же на тренировку! – засуетилась она и начала натягивать куртку.

– Подожди, помогу, – по-джентльменски, как учила незабвенная Ольга Игоревна, предложил Илья и, расправляя капюшон на наумовской куртке, почувствовал на себе заинтересованный взгляд Василисы. Нужно было как-то отреагировать, улыбнуться, может быть, или спросить что-то, но поднять голову было жутко неловко, не говоря уж о том, чтобы посмотреть Ладовой в глаза.

– Все, что ли? – обернулась к нему Наумова, встревоженная непривычно долгим разглаживанием капюшона на своей спортивной куртке. – Нормально теперь?

– Нормально, – ответила за Тюрина Василиса и подошла к Ленке: – Спасибо, что пришли. Очень неожиданно.

– Да ладно, чё ты… – смутилась Наумова. – Главное, тебя не убили, – серьезно произнесла она.

Василиса перевела взгляд на Илью, но тут же опустила глаза, заметив, что у того даже сквозь пробивающиеся усы выступили мелкие капельки пота. Тюрин вытер разом взмокший лоб и повернулся к Ладовой спиной, пытаясь открыть входную дверь.

– Заходите еще, – Василиса перехватила инициативу и щелкнула замком. – Все равно рядом живу.

– Как-нибудь, – пообещал Тюрин и пропустил вперед Ленку, чтобы попрощаться по-человечески. Но не решился и, резко вдохнув, бросился вниз за Наумовой, терпеливо поджидавшей его на площадке второго этажа. – Ну все, давай, – резво попрощался он с ней и, чтобы та не придумала никакой объективной причины для совместного времяпрепровождения, скороговоркой отрапортовал: – Геометрию, физику, химию спишешь утром.

– Я не могу, у меня с утра тренировка, эстафета скоро.

– Тогда тем более… – Тюрину не терпелось отделаться от Наумовой.

– А может, я после тренировки к тебе зайду? – с надеждой предложила Ленка, но по реакции Ильи сразу поняла, что вечерний визит отменяется.

– У меня бабка болеет, – легко соврал он. – Эта, как ее… инфлюэнца…

Слово звучало впечатляюще, Наумова не решилась настаивать и повесила свою большую лошадиную голову с выпирающей нижней губой. Тюрину стало ее жалко:

– Не обижайся, Лен, правда. Если получится, я, может быть, тебя после тренировки встречу, тетрадки принесу, как раз вечером спишешь.

– Точно? – Наумова хотела знать наверняка, стоит ей надеяться или нет.

– Нет, Лен, не точно, – честно признался Илья. – Вдруг у бабки ухудшение, тогда не приду.

И Наумова поверила каждому его слову и даже не допустила мысли, что тот отчаянно лжет и всеми правдами и неправдами пытается увильнуть от нее в другую сторону. Разве могла предположить наивная Ленка, что окончания девятого класса Тюрин ждет с энтузиазмом каторжанина?! Конечно, нет. Вдохновляемая дальновидной мамашей, так и не вырвавшейся из рабоче-крестьянского квартала, Наумова мертвой хваткой держалась за соседский рукав и готова была превратиться в улитку, лишь бы вползти в заповедное тюринское царство, в любую из комнат в большой благоустроенной квартире. И чтобы мечта стала ближе хотя бы на шаг, Ленка потащилась провожать одноклассника до угла, хотя никакой нужды в этом не было.

Следом за Тюриным и его подопечной из ладовской квартиры должна была бодро вывалиться еще одна пара. Причем Юльке уходить не хотелось: она степенно расхаживала по Василисиному дому, рассматривая висевшие на стене керамические тарелки с видами городов, картинки из янтаря. Особое внимание Хазовой привлек отрывной календарь с тонкими серыми листочками и изображением фазы луны на каждой странице. Перевернув листок, Юлька обнаружила «Совет дня», адресованный людям, страдающим сердечно-сосудистыми заболеваниями. Открыв наугад еще одну страницу, Хазова вслух перечислила список продуктов, богатых витаминами группы В.

– Нравится? – незаметно подкралась к ней Гулька, не чаявшая, когда эта парочка покинет гостеприимный дом ее подруги.

– Интересно, – задумчиво ответила Юлька и собралась было полистать еще, но Низамова, положив той руку на плечо, предложила:

– Хочешь, я тебе такой же подарю?

– Зачем он мне? – удивилась Хазова.

– Так ты ж оторваться от него не можешь, – встрял Вихарев. – Пойдем, Юлька. Я курить хочу.

– Обойдешься, – оборвала его Хазова и пошла с ревизией дальше. – Василиса, а где у тебя книги?

– В библиотеке, – ответила за Ладову Гулька, опасаясь, что любопытная «пигалица» зайдет в святая святых, в Васькину комнату.

– Ты чего? Вообще не читаешь? – изумилась Хазова.

– Читаю, – потупилась Василиса.

– А что? – продолжала свой допрос Юлька.

– Специальную литературу, – покраснев, сообщила Ладова. – По медицине и психологии.

– Здорово, – похвалила Василису Хазова, а Гулька еле сдержалась, чтоб не заржать в голос.

– Юль, – взмолился затосковавший по табачному дыму Вихарев. – Ну пойдем…

Для пущей убедительности он даже показал ей пачку сигарет.

– Ну пойдем, – сжалилась над ним Хазова и двинулась в прихожую. – Завтра придешь? – обратилась она к Ладовой.

– Приду, – кивнула Василиса.

– Приходи, – довольно улыбнулась Юлька и заорала на Вихарева: – Серый! Ну сколько, блин, можно. Мне час, что ли, здесь стоять?! Идем уже!

– Давайте, – благословила их Низамова и предупредительно щелкнула замком. – Ничего не забыли?

Вихарев хлопнул себя по карманам, вытащил спичечный коробок и остался недоволен его содержимым:

– Перина, спички не дашь?

Василиса, пропустив обидное прозвище мимо ушей, бросилась на кухню. И наступил долгожданный Гулькин час: она вытащила из своей куртки рубль, протянула его Вихареву и язвительно произнесла:

– Купи себе спички, мальчик.

– Чё те надо? – взвился ладовский одноклассник.

– Имя ее выучи, козел! Понял?!

– Я, на хрен, твое имя выучу: Овца!

– Иди давай, урод, – отважно толкнула Вихарева в грудь Гулька, тот вылетел за порог, но удержался на ногах и решил восстановить справедливость и двинуть этой татарве по морде. Но вместо ненавистного низамовского лица перед ним забрезжила цифра «48»: дверь в квартиру была надежно закрыта.

– Овца! – Вихарев сплюнул на ладовский половик и начал быстро спускаться по лестнице, предполагая, что Хазова умчалась вперед где-то на полквартала.

Но Юлька спокойно стояла возле подъезда, наблюдая за жирными воркующими голубями.

– Смотри, Серый, – брезгливо поежилась она. – Крысы с крыльями. Ненавижу голубей!

Это был приказ. Легкий на подъем Вихарев замахнулся на ни в чем не повинных птиц сумкой, затопал ногами и заливисто свистнул. Тупые пернатые пару раз вспорхнули, отскочив в сторону на шаг-другой, и снова начали ходить кругами, гортанно булькая.

– Ишь ты, – улыбнулся Сергей. – Как мы с тобой.

– Дурак ты, Вихарев, – вздохнула Юлька, отдала ему свою сумку и, довольная, пошла рядом.

– Ну и денек, – вздохнула Василиса и поставила посуду в раковину.

– Денек как денек, – не дала ей размякнуть Низамова. – Чё особенного-то?

– Глупый вопрос, – намывая чашку, проронила Ладова, не оборачиваясь в сторону подпрыгивающей от удовольствия Гульки: наконец-то все ушли и можно поговорить.

– Ничё не глупый, – в самое ухо прошелестела Низамова. – Жила ты жила, никому не была нужна, ни в ком не нуждалась, а тут – раз и богатые родственники из-за рубежа: «Здрасте, Василиса, мы у вас жить будем».

– И все благодаря кому? – миролюбиво огрызнулась Ладова.

– Благодаря подружке твоей – Юленьке, – скривилась Низамова. – «Вовка – добрая душа» она у вас, а не человек. Мало того, сама пришла, еще и колхоз с собой привела, корми их.

– А мне вот показалось, что Юлька здесь ни при чем, – Василиса резко обернулась. – Мне показалось, что это ты их с собой притащила.

– Я нечаянно, – виновато повесила голову Гулька.

– Ну что ж, судьба такая, – иронично выговорила Ладова и выключила воду.

– Давай вытру, – предложила Низамова свою помощь.

– Не надо, – отказалась Василиса и стала убирать посуду в навесной шкаф.

– Ну, хватит злиться, – заходила вокруг нее кругами Гулька, – я же извинилась.

– Ты?! – удивилась Ладова, и ее белые брови влезли на круглый лоб, отчего тот сморщился и стал похож на измятый альбомный лист. – Ты, может быть, хотела?

– А тебе надо обязательно, чтобы я на колени встала?

– Мне? – Василиса многозначительно помолчала. – Мне не надо.

– А чё я сделала-то не так?

– Ты все время на меня давишь, – всхлипнула Ладова. – Все время!

– Это как это я на тебя давлю? – растерялась Низамова, никогда не задумывавшаяся над тем, что в ее действиях есть некий оттенок, как бы сказала Хазова, «насилия над личностью».

– Ты просто не замечаешь, – Василиса расплакалась, а Гулька вытаращила на нее глаза, причем только один, потому что второй, левый, умчался в другую сторону.

– Ну, например? – Низамовой хотелось услышать, в чем это проявляется.

– Например, ты уши заставила меня проколоть, а я не хотела. Кросс этот бежать, а я ненавижу бегать.

– Скажи еще, червяка съесть, – проворчала Гулька и села на табуретку.

– И червяка. И потом валялась прямо на асфальте, пока вокруг себя толпу не собрала, и потом все орали мне: «Василиса, вернись! Василиса, вернись!»

– А что мне было делать? – похоже, Низамова в этом вопросе особой вины не чувствовала.

– Ничего не надо было делать! – жестко ответила Ладова. – Я и без тебя знаю, что толстая, некрасивая и немодная. Но не в этом же счастье! И в конце концов это поправимо. Но за то, что ты ко мне в школу явилась и всем растрезвонила, как толстая Ладова жирами трясла, тебе, конечно, большое спасибо. Это все равно что я к тебе в класс приду и скажу: пожалейте Гулечку, у нее глаз косит.

Низамова вспыхнула, резко развернулась и направилась к дверям.

– Если дружат, – продолжала выкрикивать ей вслед Василиса, – то друг друга берегут, а не унижают, как ты. И не говорят, что хотели, как лучше. Мне «как лучше» не надо. Я хочу так, как было.

– Ну и хоти, – разрешила ей Гулька и, покопавшись в сумке, вытащила из нее что-то и, повернувшись к подруге, скомандовала: – Лови! – в руках у Ладовой оказалась «золотая» пачка сигарет, украшенная тисненным вензелем. – Вдруг поможет, – бросила напоследок Низамова и хлопнула дверью.

А Василиса так и застыла с открытым ртом, не зная, что делать дальше. Глубоко вздохнув, Ладова разрыдалась. Голосила она так, что по батарее постучали соседи, встревоженные странными звуками из квартиры сверху. Но это Василису не остановило: она продолжала рыдать с особым сладострастием, вспоминая унижения сегодняшнего дня. Но довольно скоро им на смену пришли образы непрошеных, но, как выяснилось, желанных гостей, каждый из которых в той или иной форме выказал свое расположение к ней, толстой, белой и никому не нужной. «Значит, нужна!» – счастливо догадалась Ладова и взревела с новой силой.

Но вскоре слезы закончились, и на смену им явилась тихая грусть, а вместе с ней – удивительная легкость в теле. Василиса почувствовала себя заново родившейся, схватила зеркало, ожидая увидеть в нем раздутое лицо, глаза-щелочки, нос картошкой. Но вместо этого она разглядела в стекле довольно симпатичную барышню, правда, с заплаканными глазами, как раз под цвет рубиновых капель, повисших в ушах.

«Ничё я не страшная», – удовлетворенно отметила Ладова и жеманно втянула щеки, чтобы лицо выглядело изможденным. Особой красоты это ей не прибавило, зато развеселило, потому что напомнило сдавленную по бокам физиономию немецкого пупса.

Потом Василиса долго плескала на лицо холодной водой, пытаясь привести себя в порядок перед приходом родителей. И думала о чем-то незначительном, но, ей казалось, необыкновенно важном: как завтра войдет в класс, как поздоровается, как повернется к Хазовой и скажет что-нибудь этакое, с юморком… Но всякий раз, когда воображение Ладовой долетало до момента, когда необходимо повернуться лицом ко второй парте, где восседала Юлька с Вихаревым, происходило нечто странное: вместо лица одноклассника она видела смуглое низамовское лицо. Сознание Василисы противилось такой подмене, пыталось воскресить в памяти вихаревские черты, но, проступив, они тут же исчезали, коварно оборачиваясь Гулькой.

«Но не могу же я всю жизнь общаться только с Низамовой!» – возмутилась Ладова и почувствовала себя предательницей. – «А я вот могу!» – послышался ей Гулькин голос. – «А я тоже могу. Но это неправильно», – вступила с ней в воображаемый спор Василиса. – «Меньше народу, больше кислороду», – привела неоспоримый аргумент боевая подруга, но Ладова не торопилась с ней соглашаться: ей нравилась Юлька, нравился молчун Тюрин, приглуповатая Наумова, даже Вихарев, несмотря на то что называл ее «Перина», и то был ей симпатичен.

– Пусть будет, как будет! – решила Василиса и улеглась на диван, положив под голову свалявшегося черного медведя, тоже, кстати, Гулькин подарок. Снова и снова она перебирала в памяти все детали неожиданного визита. Снова и снова мысленно проговаривала запомнившиеся фразы. Но всякий раз снова и снова видела перед собой напряженное лицо Низамовой. И это лицо мешало ей наслаждаться воспоминаниями, мешало строить планы на будущее, тянуло назад в детство, к поломанным качелям, искореженным каруселям, разбитым коленкам и разорванным надвое червякам.

Наконец Ладова не выдержала и поднялась с дивана, чтобы позвонить Гульке и сказать ей выстраданное: «Оставь меня в покое». Но вместо этого, как только в трубке прозвучало звонкое низамовское «Алё», Василиса буркнула:

– Это я, Гуль. Извини меня, пожалуйста.

– Да ладно, – зазвенел счастьем низамовский голосок. – Фигня это все. Ты мне тоже все правильно сказала. Я тоже дура.

И хотя Ладова дурой себя не считала, она тут же повторила:

– И я.

После минуты ничего на первый взгляд незначащего разговора мир в распавшейся Вселенной был восстановлен, а разлетевшиеся в разные стороны планеты выстроены в один ряд. И первая из них носила Гулькино имя. «А дальше будет видно!» – успокоилась Василиса, почувствовав, что произошедший компромисс не имел ничего общего со сделкой с совестью.

– Пока, – легко попрощалась с подругой Низамова.

– Пока, – как обычно ответила ей Василиса и положила трубку на рычаг, параллельно разглядывая себя в большое зеркало. «Лицо как лицо!» – удовлетворенно хмыкнула Ладова и вздрогнула от неожиданности: зазвонил телефон.

«Чего-то забыла», – улыбаясь, она взяла трубку.

– Да, Гуль.

– Это не Гуль. Это я, Хазова.

– Извини, – вытаращила от удивления глаза Василиса.

– Да чё ты. Все нормально. Я чего звоню?

– Чего? – эхом отозвалась Ладова: сюрпризы все продолжались.

– Мы тут с Серым подумали и решили: все равно утром через тебя идем – присоединяйся.

– Спасибо, – поблагодарила Василиса и представила, как она пойдет с ними, с этими мелкими. Как воспитательница в детском саду: по одну сторону Хазова, по другую – ее сосед.

– Ну все тогда. До завтра.

– До завтра, – ответила Ладова, а потом встрепенулась: – А откуда у тебя мой номер?

– Подруга твоя дала, – честно призналась Хазова. – Мы же тебе из учительской звонили, когда искали… А кстати, ты чего трубку не брала?

– Не хотела, – не стала скрывать Василиса, но Юлька на ее слова никак не отреагировала. Она просто повесила трубку, потому что сочла разговор завершенным по смыслу. Прощаться, видимо, в ее планы не входило.

«И снова Низамова», – тепло подумала Ладова о находившейся в двух кварталах ходьбы отсюда Гульке и набрала ее номер.

– Приходи ко мне, – попросила Василиса.

– Сейчас? – в голосе Низамовой не было удивления, зато была готовность все бросить и ринуться прочь из дома, если это нужно единственному другу.

– Сейчас, – Ладова произнесла это так, словно что-то случилось.

– Давай ты ко мне, – предложила Гулька, долго оправдывавшаяся перед абикой на счет того, где она «таскалась полсутки». – А то бабка родителям настучит…

– Ну, тогда не надо, – сжалилась над подругой Василиса. – Завтра увидимся.

– Ну, если чё, приходи, – пригласила Низамова и так же быстро, как Юлька, повесила трубку.

«Ну что же вас никто по телефону говорить не научил!» – посетовала Ладова и разом обмякла. Идти никуда не хотелось, ей даже показалось, что раньше, когда в ее орбите вращалась одна Низамова, было спокойнее. А теперь – сиди и думай, как их всех между собой связывать. «А чего их связывать-то? – лениво подумала Василиса. – Никто больно и не привязывался. Подумаешь, до школы предложили вместе дойти. Велика услуга».

Велика не велика, но было приятно. «Жизнь вообще приятная штука», – призналась себе Ладова и приготовилась ждать. И уж что-что, а ждать Василиса умела. «Стратег и зодчий», – иронично называла ее Гулька, недвусмысленно намекая на то, что ни один из шагов, предпринятых Ладовой, ни разу не увенчался успехом и не придвинул ее к воплощению намеченных целей. Но Василиса, невзирая на отсутствие убедительного результата, все равно продолжала планировать, все свои надежды возлагая на судьбу, вера в которую сделала ее неуязвимой в глазах скептически настроенной подруги.

– Не будет так! – бесновалась Низамова, крутя у виска пальцем. – Дура!

– Будет! – упиралась Ладова, и выходило по ее, по-Василисиному.

Ни о какой компании ладовских одноклассников Гулька и слышать не хотела, все время напоминая Василисе о том, что «старый друг лучше новых двух», что «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь». Но Ладова не обращала внимания на низамовское ворчание и настойчиво предлагала, приглашала, уговаривала.

– Гусь свинье не товарищ, – воспротивилась Гульназ и с превосходством посмотрела на подругу.

– Тем более! Тогда полетели, – к месту процитировала бородатый анекдот Василиса и почувствовала, что Низамова волевым усилием стерла зарождавшуюся на лице улыбку.

– Я прошу тебя! – Через месяц взмолилась наконец Ладова, и суровое Гулькино сердце дрогнуло: превозмогая ревность, влилась и осталась, сохранив свою автономность и особое право на близость к Василисе.

«Государство в государстве!» – злобно называла Низамову Юлька, старательно вбивая кол между подругами. «Всем места хватит!» – убеждала их Ладова и находила нужные слова для каждой, подчеркивая абсолютную ценность одной и абсолютную незаменимость другой.

– Если подумать, – убеждал Василису проницательный Тюрин, – то «ценность» и «незаменимость» – это синонимы.

– Ну и что? – насупившись, смотрела на него Ладова. – Они же не думают.

– Они не думают, – соглашался Илья и косился в Ленкину сторону. – Они за тебя борются.

– Ерунда какая! – слабо сопротивлялась его доводам Василиса, но в целом это ей льстило. Подумать только, прежде никому не известная, никому не интересная, никому не нужная, а теперь?

«Не обольщайся, – хотелось сказать Тюрину. – Дело не в тебе. Посмотри лучше на меня: «никому не известного», «никому не интересного», «никому не нужному», кроме Ленки. Мы с тобой – одной крови! Ты и я!» Но Василиса была слишком занята сложным процессом вхождения Низамовой в ее классную компанию и пропускала мимо ушей тюринские откровения.

Кто бы мог подумать, что мечта Ладовой начнет сбываться благодаря распоряжению городской администрации? Новые правила проведения выпускных вечеров в системе «девятые-одиннадцатые» (никаких турбаз, никаких прогулок на речных трамвайчиках, в школе – торжественная часть, все остальное – под неусыпным оком родителей) стали причиной, из-за которой шустрая Юлька предложила разбить лагерь в честь завершения неполного среднего образования на Василисиной территории.

– У тебя удобнее всего, – мотивировала свой выбор Хазова прежде, чем Василиса успела задать вопрос: «Почему у меня?»

– И потом, – добавила Юлька. – Ко мне нельзя. У Тюрина – бабка. Заставит кринолины на себя нацепить и в двадцать один нуль-нуль начнет поить всех горячим молоком. К Наумовой – вообще труба, – поежилась Хазова. – У нее там эти, братья. Не отцепишься… Ну а к Вихареву я не пойду, – насупилась Юлька. – Меня его мамаша ненавидит.

– За что? – изумилась Ладова.

– А за то, что наша Юлька ее Сережечку портит и всему плохому учит: пить, курить, матом ругаться… – предположил Тюрин, улыбаясь.

– А чё ты ржешь-то? – осадила его Хазова. – Так и есть. В общем, Василиса, надежда только на тебя. У тебя же родители нормальные?

– Нормальные, – с готовностью подтвердила Ладова, но особой радости от поступившего предложения не продемонстрировала. Что и не-удивительно, у Василисы были другие планы: выпускалась Гулька, и Ладова собиралась быть там, потому что впереди у Низамовой медучилище, а значит, этот школьный выпускной у нее первый и последний.

– Ну? – Юльке не терпелось услышать от одноклассницы восторженное: «Да, я согласна». Но вместо этого, густо покраснев, Василиса ответила:

– У меня тоже нельзя.

– Почему? – Хазова еле скрыла постигшее ее разочарование. – Ты же говоришь, у тебя родители нормальные.

– Нормальные, – во второй раз подтвердила Ладова, хотя в этом отношении она ни разу нормальность своих родственников еще не проверяла. – Но меня не будет дома.

– А где ты будешь? – Юлька не собиралась сдаваться.

– Я у Низамовой в школе. Она же тоже выпускается.

– Ну и пусть выпускается, кто ж против?

– Так я же там, с ней буду.

– Да пожалуйста! – разрешила Хазова. – Побудешь и приходи, – пригласила она Василису к ней же домой.

– И как это я без Гульки приду?

– Так ты с Гулькой приходи.

– А если она не пойдет? – Ладова почувствовала себя припертой к стене. – И она, скорее всего, не пойдет.

– А ты возьми и сделай так, чтобы она пошла, – скомандовала Юлька и этим явно перегнула палку.

– Ну, уж нет, – твердо ответила Василиса. – Если вы хотите отмечать у меня ваш выпускной, сделайте так, чтобы Низамова была вместе с нами. Без нее я ничего делать не буду.

– Твою Низамову мы берем на себя, – пообещала Хазова, победоносно взглянув на Тюрина. – С тебя родители.

– С какой стати?! – возмутилась Гулька, когда Ладова озвучила ей пожелание трудящихся. – Мой выпускной. Где хочу, там и справляю!

При этом Василиса знала, что никаких особых планов в семье Низамовых на сей счет не было. Ну, может, сестры абики приедут, соседи поздравят и все. Сама Гульназ никакой особой значимости предстоящему событию не придавала, рассматривая его как закономерный переход из одного состояния в другое. Да и школу, надо сказать, Низамова недолюбливала, ходила туда, словно на каторгу, перебивалась с двойки на тройку. И не потому, что была глупа или не развита. В школе Гульке было скучно, ее кипучая натура требовала активной деятельности, а вместо этого ей предлагали набор одних и тех же операций, формирующих знаменитые ЗУНы. Эти «знания, умения, навыки» Низамова воспринимала как совершенно не отвечающие потребностям сегодняшнего дня, и это вело к постоянному противостоянию с педколлективом школы. «Зачем мне синусы и косинусы? – возмущалась Гулька. – Мне математика нужна ровно для того, чтобы разбираться в цифрах, а посчитать я и на калькуляторе смогу. Для чего-то ведь придумали калькулятор?» – для убедительности она даже трясла перед учительским носом адовой машинкой. К литературе у Низамовой отношение было схожим: «Ненавижу вашу «Асю»! – кипятилась она. – Ни одного живого человека, все – бездельники. Художник рисовать не умеет, эта дура только и делает, что в вальсе кружится. А господин N не знает, куда деньги девать. Зачем мне это?!» – «Это классика!» – других аргументов у учителя не было. – «Вот и читайте свою «классику»!» – отмахивалась Низамова и неслась в химико-биологический отсек школы, где с упоением следила за превращением веществ, ростом грибов и шипением натрия в пробирке. Больше, с ее точки зрения, в школе ничего интересного не было.

– А Бектимиров? – иногда решалась задать провокационный вопрос Ладова.

– А чё Бектимиров? – криво улыбаясь, отвечала Гульназ. – Знаешь, сколько еще таких Бектимировых у меня будет?! – уверяла она подругу, а у самой сердце начинало биться с удвоенной скоростью.

– Ну-ну, – только и говорила Василиса, а Низамова начинала бурно выражать свое отвращение-презрение-любование к «этому придурку, который почти что родственник». Завершалась эта тирада каким-нибудь крепким татарским словечком, о значении которого Ладова могла только догадываться, ибо на любой вопрос Гулька всегда гордо отвечала: «Татары матом не ругаются». – «Так я тебе и поверила!» – хотелось сказать Василисе, но из-за соображений толерантности она просто бурчала: «Ну-ну», – и переводила разговор на другое.

В тот день Низамова трижды получала приглашения от подруги и трижды отказывалась, объясняя это то запретом родителей, то приездом родственников, то отсутствием настроения. Наконец, Ладова сдалась и, прежде чем бросить трубку, в сердцах выпалила:

– Иногда мне хочется тебя просто послать к черту! Ну неужели нельзя сделать так, чтобы всем было хорошо? И тебе, и мне!

– Нельзя, – очень серьезно ответила Гулька и дрогнувшим голосом произнесла: – Васька, ты – моя единственная подруга. И я не хочу тебя делить ни с кем. Особенно с этой «драной пигалицей». Ты еще с ней два года учиться будешь и видеться каждый день, а у меня другая жизнь начинается. Взрослая…

– Жизнь у тебя, может, и взрослая начинается. Но ведешь ты себя, как ребенок, – неожиданно для себя рассвирепела Василиса и повесила трубку. Дальнейшие переговоры ей показались абсолютно нецелесообразными. Подумав какое-то время, она перезвонила Хазовой и сообщила, что мероприятие не состоится. Причину объяснять не стала: и так все было понятно.

– Я ее убью, – пообещала Юлька и собрала совет в лице Вихарева и Тюрина с Ленкой. – Или мы ее уговорим, или выпускной отменяется. Диплом получите и по домам: к маме с папой.

Тюрина, например, такая перспектива не пугала, зато Вихарев с Наумовой всерьез призадумались. На Василису надеяться было бесполезно, Хазову ревнивая Гулька откровенно недолюбливала, Наумову с Вихаревым, мягко говоря, презирала. Оставался только Тюрин, но особых надежд на него возлагать не приходилось.

– Чё я ей скажу, этой сумасшедшей?

– Ну скажи ей, что мы ее приглашаем, – посоветовала глупая Наумова, из головы которой быстро выветрилась информация о том, что их приглашение Ладова уже озвучила трижды.

– Ага, она тут же обрадуется и побежит в сельпо пиво покупать, – съязвил Вихарев, мрачный и томный.

– А может, ей сказать, что так с друзьями не поступают? – предложила Юлька, и лицо ее приняло торжественное выражение.

– А кто из нас ей друг-то? – Илья быстро вернул одноклассницу на место. – Я лично ее терпеть не могу.

– Я тоже, – тут же добавил Вихарев, так и не забывший о том, как Низамова вытолкнула его из ладовской квартиры.

– А я Гульку уважаю, – в Хазовой проснулся борец.

– Вот и иди к ней, – тут же предложил Тюрин, пытаясь избежать тяжкой повинности.

– Вот и пойду, – взъярилась Юлька и вскочила. – Чего время терять? Выпускной уже через неделю. Пока суд да дело… Потом еще спасибо мне скажете.

– Скажем-скажем, – разволновалась Наумова, имевшая на эту вечеринку далеко идущие планы.

– Подожди пока, – остудил ее пыл Тюрин и насупил брови: что-то подсказывало ему, что эта затея ни к чему хорошему не приведет.

– Подожду, – тихо пообещала ему Наумова, и ее ресницы затрепетали.

Раздобыв адрес Низамовой, Юлька нашла ее дом гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Обыкновенная пятиэтажка, обыкновенный подъезд, двери которого были обильно помечены котами, запах сырости из подвала. «Ничего особенного. Откуда столько понтов?» – подумала Хазова и смело шагнула в подъезд.

Около почтовых ящиков стояла группа подростков лет пятнадцати-шестнадцати, глумливо усмехнувшихся при виде неформально одетой девицы с челкой на пол-лица.

– Стоять, – перегородил ей дорогу один из них. – Откуда чалим?

Юлька сдула с лица челку и дерзко спросила:

– Чё надо?

– Пиво будешь? – Он распахнул легкую куртку и показал вставленную в боковой карман бутылку.

– Я пиво не пью, – отказалась Хазова и попробовала обойти парня.

– А придется, – мерзко хихикнул второй и сел на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, вытянув ноги.

– Не боишься, сломаю? – прищурилась Юлька, а по спине потекла прохладная струйка: ей стало страшно.

– Тогда мы тебе кое-что другое сломаем, – пообещал ей тот, что предлагал пиво. – Заодно проверим, чё там…

Про «чё там» Хазова поняла молниеносно и впервые пожалела, что рядом нет верного Вихарева. Стараясь ничем не выдать собственной растерянности и испуга, Юлька посмотрела сначала на того, что с пивом, потом на другого, что шлагбаумом закрыл ей проход к низамовской квартире.

– Ноги убери, – приказала она. – Быстро.

– А чё будет-то? – осклабился тот и переглянулся с товарищем.

– А ничё не будет, – хрипло произнес любитель пива и притянул Хазову к себе, надавив сгибом локтя на шею.

– Пусти, – еле выдавила она и попробовала вывернуться из цепких рук. Но не тут-то было, ее сопротивление, судя по всему, еще больше раззадорило стоявших в подъезде отморозков. Как стая шакалов, они подтянулись к своему вожаку и начали тискать Хазову, норовя прикоснуться то к девичьей груди, то к бедрам.

Извиваясь, Юлька умудрилась сгруппироваться и со всей силы шарахнула пятками по причинному месту удерживающего ее навесу. От неожиданности тот отпустил руки, и Хазова завизжала на весь подъезд: «Помогите!»

Каково же было ее удивление, когда в ответ на ее вопль о помощи открылась одна-единственная дверь, из-за которой выскочила Низамова и стала орать, что она уже вызвала ментов и всех этих подонков сдаст на раз, потому что знает их всех и никого не боится… И еще она называла какие-то неизвестные Юльке имена, звучавшие как клички животных, и все время поминала каких-то Бабая, Ядзы и Прохора.

Полминуты низамовского визга сравнялись с эффектом от применения ядерного оружия: плацдарм был освобожден, несостоявшиеся насильники изгнаны, жертва спасена. Только тогда Гулька рассмотрела, что просившая о помощи – это Хазова, и остолбенела.

– Ты чего здесь делаешь? – ахнула Низамова и бросилась к Юльке, но та не могла вымолвить ни слова. Ее колотило так, словно через тело пропустили ток высокого напряжения.

Выглянула абика, что-то сказала по-татарски, обвела взглядом площадку и призывно махнула рукой: «Заходи!» Гульназ попыталась приподнять Хазову, но та словно окаменела.

– Юль, давай, вставай, – нежно проговорила Низамова и погладила ладовскую одноклассницу по голове. Хазова, как безумная, посмотрела на свою спасительницу сквозь растрепавшуюся челку и всхлипнула.

– Давай, давай, вставай, – вкрадчиво нашептывала Гулька той в ухо, но Юлька словно приросла к ступеньке. – Вставай, я кому сказала! – наконец-то рявкнула Низамова и рванула скукожившуюся Хазову вверх. Вместе с абикой они затащили ее в квартиру и усадили на покрытый ковром диван.

– Воды дай, – скомандовала Гулька абике, и та сестрой милосердия в белом платке на роспуск метнулась в кухню, налила в стакан воды и самовольно накапала корвалол из расчета капля на килограмм веса. Хава Зайтдиновна безошибочно определила, что весит их гостья столько же, сколько ее зловредная кызым.

Стуча зубами, Юлька заглотила всю воду и попросила еще.

– Канпот? – переспросила ее гостеприимная абика, уже давно переставшая удивляться всему, что происходило рядом с ее внучкой.

Хазова беспомощно посмотрела на Гульку, не понимая, о чем спрашивает ее эта кривоногая беззубая пожилая женщина в белом платке.

– Компот хочешь? – «перевела» Низамова и поправила Юльке челку, открывая миру вечно спрятанный за волосами глаз.

– Хочу, – сквозь слезы ответила потерпевшая и, обняв себя руками, уставилась в одну точку.

– Юль, – Гульназ присела рядом. – Они тебе сделали чего-нибудь?

– Не успели, – еле проговорила Хазова. – Помяли только немного.

– Убью, – Низамова сжала губы, и ее и так узкие глаза сузились до двух разбежавшихся к вискам щелочек. – Найду и убью.

– Не надо, – буркнула Юлька. – Я сама их найду и убью. А тебе спасибо, Гуль. Кроме тебя, ведь никто дверь не открыл.

– Боятся, – вступилась за соседей Низамова. – А вообще, сволочи, конечно. Человека убивают, а они телевизоры на полную мощность врубают, чтобы криков не слышать.

– Ну не все же, – Хазовой хотелось справедливости.

– Ну, если нормальные, то все, – заверила ее Гулька. – Это мы с абикой две дуры: старая и малая. Грохнуть ведь могут… А чё? – Низамова взгромоздилась на диван с ногами. – Как раз платье новое купили, будет в чем в гроб класть, – усмехнулась она и сложила крестом руки на груди.

– А разве татар не в саване хоронят? – любознательность отличницы взяла вверх.

– В саване.

– Тогда платье зачем?

– Ну не голым же человека в саван засовывают! – объяснила Гулька и разом стала серьезной. – А ты чё в моем подъезде-то делала?

– К тебе вообще-то шла, – призналась Хазова.

– Это зачем? – насторожилась Гульназ.

– Да вот уж и сама думаю, не надо было, – криво улыбнулась Юлька.

– А все-таки?

– А все-таки… – Хазова немного помолчала и, все взвесив, произнесла: – Пригласить тебя хотела. С нами. Выпускной отметить.

– С чего бы это? – заволновалась Низамова. – Васька, что ли, прислала?

– Нет, – Юлька не стала приплетать сюда Ладову. – Она даже не знает, что я к тебе пошла. Она сразу сказала, что с тобой бесполезно. Ну, мы подумали и решили: чего бесполезно? Поговорить-то всегда можно.

– Ну… говори, – великодушно разрешила Гулька, раздувшись от важности: какие люди на поклон.

– Да не хочу я сейчас ничё говорить, – отказалась Хазова и закусила губу. – Знала бы, что так случится, никуда б не пошла. Мало того, на отморозков нарвалась, еще и упрашивать тебя надо. Не хочешь – не ходи-и-и-и!.. – тоненько завыла Юлька и ткнулась Низамовой в плечо.

От подобного нарушения дистанции Гульназ оторопела: Хазову стало так жалко, так жалко, что хоть сама плачь. Из кухни выглянула абика, вопросительно подняла брови: мол, все в порядке? «В порядке», – кивнула головой растрепанная кызым и закрыла глаза, чтобы даже неуловимым движением век не потревожить всхлипывающую у нее на плече Хазову. А вместе с тем Юлька не только скулила, но и невнятно произносила одну и ту же фразу, которую Низамова никак не могла разобрать. Устав прислушиваться, Гулька взмолилась:

– Ну что ты там говоришь-то все время? Никак не разберу! Попить, может, хочешь?

И Юлька, подняв зареванное лицо и глядя в узкие глаза Низамовой, всхлипнув, произнесла:

– Спасибо, Гулечка.

От этого «Спасибо, Гулечка» Низамовой стало так жарко и волнительно, что она стиснула эту раскисшую Хазову в объятиях с такой силой, какая в ней появлялась только в присутствии Ладовой:

– Дура, что ли?! – пробормотала она и, секунду подумав, поцеловала эту «драную пигалицу» во всклокоченную макушку. Она почти уже любила ее, эту надоедливую Хазову. Не так, как Василису, но тоже на всю жизнь. «А чё? – с гордостью подумала Гулька. – Я ей не просто так. Я ее спасла, между прочим».

– Гуль, пожалуйста, – такой Юльку Низамова никогда не видела: обычно дерзкая, резкая даже в движениях, она не была на себя похожа. И что самое главное – Хазова не отдавала приказания, Хазова просила. И так по-детски, со страхом, что откажут.

– Да приду я! Приду! – смилостивилась Гульназ и разжала руки. – Достала ты меня, конечно. Черт с тобой, – Низамовой надоело быть нежной, и она вернулась к своему прежнему облику.

На русское «Черт с тобой» выглянула из кухни любопытная абика. Снова подняла брови, проверила, все ли в порядке, удостоверилась и исчезла. Правда, потом появилась и показала своей кызым кусок чак-чака.

– Не, – замахала руками Гулька. – Мы уходим.

– Куда? – по-татарски спросила Хава Зайтдиновна.

– Провожу, – ответила внучка и показала глазами на зареванную Хазову.

– Не нада, – покачала головой абика и показала рукой, что надо умыться: – Вода!

– Вода? – удивилась Юлька.

– Вода, вода, – проворчала Низамова. – Давай, иди умойся и пойдем. По дороге договорим.

Хазову не надо было просить дважды. Мысль о том, что через какое-то время она окажется дома, в безопасности, заставляла ее все делать быстро. «Как солдатик!» – усмехнулась про себя Гульназ, наблюдая за тем, как четко, словно автомат, Юлька открывает кран, пробует пальцем воду, плещет ледяной водой на ставшими пастозными веки, фыркает и снова плещет, плещет, пытаясь уничтожить следы пережитых мучений.

– Скоро ты? – заторопилась Низамова, уставшая от роли наблюдателя. – Пойдем уже, а то скоро родители придут – напугаются.

– Я чё, такая страшная? – улыбнулась начавшая приходить в себя Хазова.

– Не, не очень, – подмигнула ей правым глазом Гульназ, левым она старалась такие знаки не подавать, потому что тот всегда норовил умчаться куда-нибудь в сторону.

– Можно я не буду с твоей бабушкой прощаться? – с извинительной интонацией попросила Юлька, вдруг неожиданно почувствовавшая какую-то неловкость. И это после того, как час проревела на чужом диване, в чужой квартире, рядом с чужими, в сущности, людьми.

– Абика, – заорала в ответ Низамова, и кривоногая Хава Зайтдиновна юрко выкатилась в прихожую.

– Айда! Кызым! Нада! – провозгласила она, приветливо глядя на гостью.

– Она по-русски плохо говорит, – объяснила Гулька и вольно перевела: – Приходи еще. До свиданья.

– До свиданья! – обрадовалась знакомому слову Юлька и, схватив низамовскую бабушку за руки, потрясла их с таким энтузиазмом, что абика содрогнулась всем телом.

– Тише ты! – шикнула на Хазову Гулька. – Уронишь. У нее и так кости слабые.

– Остеопороз, – моментально поставила диагноз Юлька. – Тотальный дефицит кальция в костной ткани. У нас у Ежихи такая же беда: все время упасть боится. «Если вы меня уроните, я рассыплюсь», – писклявым голосом передразнила она классную руководительницу.

Сравнение драгоценной абики с ненавистной Ларисой Михайловной Мозуль Гульке не понравилось. Не говоря ни слова, она открыла дверь, выпустила не умолкавшую ни на секунду Хазову и вышла следом, предварительно задрав голову: не стоит ли кто выше?

– Гуль, – у вернувшейся к жизни Юльки ни на секунду не закрывался рот: – А кто такие Бабай, Ядзы и Прохор?

– Бандиты, – буднично ответила Низамова, а у ее спутницы пропал дар речи.

– Банди-и-иты? – только и смогла вымолвить она.

– Бандиты, – подтвердила Гулька. – Наша крыша.

– Чья крыша? – не поняла Хазова.

– Наша, – повторила Низамова. – У отца стоматологический кабинет: вот они его и крышуют, чтобы другие не наезжали.

У Юльки отвисла челюсть. Она, конечно, читала газеты, смотрела телевизор, общалась с другими людьми и знала о существовании «бандитского патронажа», но вместе с тем никогда не соотносила это со своей жизнью. Вроде как она, Юлька, отдельно, а они, бандиты, отдельно. И вот теперь Низамова говорит об этом с такой интонацией, как будто рассказывает о приготовлении яичницы. Не девочка – а черт из табакерки! Но черт, Хазова тут же размякла, премилый. Благородный. Свой, в общем, черт.

– А чё ты так удивляешься? Можно подумать, в вашем районе таких нет.

– Есть! – с готовностью бросилась на защиту своего благополучного района Юлька. – По всей стране. Просто я никого не знаю.

– Я тоже не знаю, – простодушно призналась Низамова. – Просто так сказала, чтобы напугать. Где я и где они?

Голова Хазовой от такого признания пошла кругом: то знаю, то не знаю, то приду, то не приду. Господи! Ну что это за человек-то такой?! Не успеешь приноровиться, как нужно снова перестраиваться. «Пора включать ум!» – приказала себе Юлька и критично посмотрела на шагавшую рядом Гульку:

– Ты что? До дома меня решила проводить?

– До дома, – отозвалась Низамова и подпрыгнула. Идти ровно было не по ней: очень уж скучно.

– Да я дойду, не надо, – страх Хазовой прошел, ей снова захотелось самостоятельности.

– Да ладно уж, – пробурчала Гулька и, увидев на асфальте начерченную мелом сетку для классиков, проскакала все клетки от начала до конца.

– Нет, Гуль, правда. Я дальше сама, – остановилась Юлька и огляделась по сторонам: не поторопилась ли?

– А чё ты кобенишься? – запыхавшись, прискакала к ней Низамова. – Может, я хочу посмотреть, где ты живешь? Может, мне интересно? Ты ведь в центре?

– В центре, – буркнула Юлька: – Спасская, 3.

– Дворянское гнездо? – безошибочно определила Низамова и встала как вкопанная. – Слушай! – она вытаращила глаза. – Так ты чё? Дочка Хазова?

Юлька потупилась: по заведенному в семье правилу она никогда не заикалась о родстве с городским головой – Андреем Александровичем Хазовым, хотя была его единственной дочерью и легко могла бы пользоваться многочисленными привилегиями избалованного номенклатурного дитяти. Безусловно, в школе об этом знали, но предпочитали помалкивать, зная крутой нрав Андрея Александровича. Впрочем, и сама Юлька легко отказывалась от соблазна нажаловаться строгому папаше и предпочитала строить свой жизненный маршрут сама, опираясь на собственные волю и желания.

Деспотичный на службе, старший Хазов млел в присутствии дочери и готов был позволить той все, но Юлька отметала любые предложения и делала все, чтобы разрушить образ «папиной дочки». И Андрей Александрович терпеливо принимал все Юлькины выкрутасы, потому что та была совершенно самостоятельна, блестяще училась и оценки, кстати, себе зарабатывала сама, чем оказывала педагогическому коллективу школы огромную услугу, избавив от давления со стороны городской администрации.

В момент, когда Низамова по прозвучавшему адресу безошибочно определила факт родства своей спутницы с самим Хазовым, Юлька стушевалась и, дернув плечами, дерзко спросила:

– А тебе это как-то мешает?

– Мне? Мне не мешает. Ты ж не выбирала, в каком роддоме родиться, – захихикала Гулька. – Подумаешь! Дочка Хазова!

– Вот и я про то же, – пожаловалась Юлька. – Я отдельно, он отдельно. Иначе только и слышишь: как тебе не стыдно Юля?! А что бы сказал сейчас Андрей Александрович? А помнишь ли ты, чье имя за твоей спиной? Нет, блин, не помню! – разозлилась Юлька.

– Да чего ты кипятишься-то? – Низамова поняла это по-своему. – Я же к тебе в гости не напрашиваюсь, с родителями твоими знакомиться не собираюсь. Сейчас до дома тебя доведу и пойду.

– Вот все так! – расстроилась Хазова. – «До дома тебя провожу и уйду». Как будто у меня дома тигры без намордника гуляют. Заходи, давай, – неуклюже пригласила она Гульку. – Посмотришь, как живет мэрская дочка.

На входе в подъезд знаменитого номенклатурного дома, заселенного высшими чинами из администрации, девочек остановил прогуливающийся возле стеклянных дверей постовой милиционер:

– Представьтесь, пожалуйста, – обратился он к Юлькиной спутнице. – Вы к кому?

Низамова разволновалась: левый глаз умчался в сторону, и она не успела даже открыть рот, как вмешалась Хазова:

– Дядя Вань, – защебетала она голосом пай-девочки. – Это ко мне. Это моя одноклассница – Гуля Низамова.

– Не встречал раньше, – миролюбиво фыркнул в усы милиционер, перебарывая в себе желание перед дочерью Хазова вытянуться в струнку. – Андрей Александрович меня не предупреждал.

– Забыл, – тут же нашлась Юлька. – Как всегда. Ничего не помнит.

«Дядь Вань» не нашелся, что ответить юркой девице, и, распахнув дверь, пропустил ее вместе с гостьей в подъезд. Ошеломленная Низамова поднималась на третий этаж в задумчивом молчании. Возле двери в квартиру Хазовых открыла рот и произнесла заповедное:

– А что, к вам сюда просто так даже зайти нельзя? – Встреча с милиционером произвела на Гульку неизгладимое впечатление.

– Да можно, конечно, – Юльке и правда было неловко. – Это только в последнее время так, после того как в губернатора стреляли. Меры безопасности, так сказать, – повторила она слова старшего Хазова и открыла в квартиру дверь.

Вот где надо было собираться! А никак не у Ладовой. Квартира Хазовых стала очередным потрясением для Низамовой, довольно искушенной в вопросах материального благополучия.

Происхождение янтарного свечения в Юлькином доме стало понятно, как только Гульназ опустила голову: светился паркет. Размеры комнат были столь велики, что приученная к порядку Низамова сразу же задалась вопросом: а кто же это все моет? Узнав, что этим занимается домработница, окончательно впала в ступор и медленно пошла за размахивающей руками Юлькой на ознакомительную экскурсию.

– Это холл, – покружилась Хазова, – это кухня. Это гостиная. Это папин кабинет. А это… – загадочно произнесла Юлька и заскользила по паркету в угол, из которого вверх поднималась тяжелая деревянная лестница.

– Второй этаж? – взвизгнула Гулька и полезла вслед за хозяйкой.

– Да, – отвечала Хазова, не оборачиваясь. – Здесь моя комната и папина.

– А мамина? – автоматически поинтересовалась Низамова и тут же наткнулась на костлявый Юлькин зад.

– А мамы у меня нет, – просто сказала Хазова. – И тему закрыли.

О том, что мама все-таки в Юлькиной жизни присутствовала, Гулька догадалась сразу же, как только увидела хазовскую комнату, все стены которой были увешаны разными по формату портретами женщины, очень похожей на Юльку. Только волосы были белые, и глаза накрашены густо. Красивые такие глаза. Светлые, со стремительными стрелками на веках.

– Красивая, – восхищенно изрекла Низамова, закосив левым глазом.

– Да, – коротко ответила Юлька, но в отцовскую комнату заглянуть не пригласила, просто провела мимо, к застекленному балкону, уставленному разномастными кактусами, грустно торчавшими в растрескавшейся почве.

– Ты их не поливаешь, что ли? – удивилась Гулька, ткнув пальцем в один из горшков.

– Я их ненавижу, – призналась Хазова и, резко развернувшись, повела одноклассницу к лестнице.

По дороге Низамова умудрилась заглянуть в приоткрытую дверь комнаты Андрея Александровича, но ничего, кроме края большой супружеской кровати, не увидела. – Он здесь редко спит. В основном в кабинете. На первом этаже, – по ходу обронила Юлька и стала уверенно спускаться вниз. Потом ей надоели эти мелкие шажки, и она, усевшись на лакированные ступени, умело скатилась вниз. Низамова легко повторила то же самое, а потом смутилась и испытала острое желание уйти.

– Я пойду, Юль, – объявила она и направилась к выходу.

– Подожди, – тронула ее за рукав Хазова. – Я тебе книги покажу.

Такого количества книг в отдельно взятой квартире Низамова не видела никогда. Если только в районной библиотеке, куда ей иногда приходилось заглядывать по необходимости. Да и то, в библиотеке все книги были разномастные, затертые, часто с подклеенными корешками, а здесь – куда ни кинь взгляд – подписные издания.

– Библиотека всемирной литературы, – прочитала Гулька.

– Классная серия, – сразу же откликнулась Юлька и отодвинула стекло. – Хочешь что-нибудь почитать?

– Не, – смутилась Низамова. – Я не по этой части.

– Жаль, – пожала плечами Хазова и посмотрела на свою гостью сочувственно. – Ты Сэлинджера читала?

Гульназ промолчала.

– Ясно, – с пониманием протянула Юлька. – Не читала. Возьми, – она подошла к другой полке, отодвинула стекло, провела пальцем по корешкам, нашла нужную и протянула ее Низамовой.

– Да ну, – стала открещиваться Гулька. – Не люблю я эту вашу классику.

– Это не классика, – очень серьезно произнесла Хазова. – Точнее, это другая классика. Не такая, как в школе.

– Лучше?

– Просто другая. Прочитай. Не понравится, бросишь…

Такое положение вещей Низамову устроило: она взяла книжку и засунула ее в джинсы, задрав джемпер.

– Может, пакет дать? – предложила Юлька, привыкшая бережно относиться к книгам.

– Да ну! – отказалась Гульназ. – Терпеть не могу, когда руки заняты.

На прощание Хазова снова поблагодарила свою спасительницу, пригласила заходить в гости и с опаской переспросила:

– Гуль, точно все в силе? Придешь? Вместе отметим?

– Точно, – Низамова не стала растекаться мыслью по древу и перешагнула порог волшебного царства. – Меня там выпустят?

– Выпустят, – вздохнула Юлька, приклеившись виском к косяку. – Пока.

– Пока, – чирикнула Гулька и начала спускаться через две ступеньки.

– Всего хорошего, – распахнул стеклянную дверь милиционер «Дядь Вань» и долго смотрел вслед хорошо сложенной Низамовой, с наслаждением затягиваясь сигаретным дымом на свежем воздухе. Больше ему заняться было нечем.

Зато у Ладовой дел накопилось невпроворот. «Лучше бы она отказалась!» – подумала Василиса о Низамовой, понимая, что Гулькино согласие присоединиться, жизнь, скорее, усложнило, чем облегчило.

Для начала явное недовольство выказали родители, заподозрившие неладное. Они ведь тоже смотрели телевизор, слушали местное радио и были ознакомлены с истинными причинами сложившегося положения вещей.

– Кому эта ответственность, Галь, нужна? – Юрий Васильевич ходил из угла в угол и рассуждал: – Напьются, на хрен, глазом не успеешь моргнуть, натворят чего-нибудь, а отвечать нам с тобой.

Галина Семеновна с мужем была согласна на все сто процентов, но и интересы дочери из виду не выпускала.

– Какие у нашей тетехи в том интересы? – не хотел верить старший Ладов и по привычке пытался убрать исчезнувшие волосы с облысевшего лба.

– Ну как, Юра? – разводила руками Галина Семеновна. – Дети только стали общаться. Только сдружились. Впереди – еще два класса. Как-то надо жить.

– Надо, – тут же соглашался с женой Юрий Васильевич, даже не предполагая, что его наивная Галя озвучивает текст собственной дочери, а та – в свою очередь, тщательно продуманную Хазовой систему аргументов.

– Но, знаешь, – Галина Семеновна сдуру путала все карты. – Мне все равно как-то тревожно. Может, не надо? Ну их! – сердилась она и на Василису, и на мужа.

– Дык это, Галя, ты ж сама… – терялся Ладов.

– Сама, – тут же меняла направление движения Галина Семеновна и снова заводила шарманку про то, что впереди целых два года, что дети все, в сущности, нормальные и из приличных семей, что главное доверять, потому что возраст – дурацкий. А если и выпьют, так шампанского. Проще самим налить, чем они тайком…

– Ну уж нет! – взбрыкивал Юрий Васильевич и выпячивал грудь колесом. – Шампанское в моем доме?!

– Да не надо нам никакого шампанского! – вмешалась в родительские прения Василиса и села рядом. – Ну чего вы боитесь?

– Ну как чего, Васька? – прижала руки к груди старшая Ладова. – Вам ведь по шестнадцать. У Юли – мальчик. У Лены – мальчик. Гуля тоже, наверное, не одна? – попыталась она выстрелить одновременно в двух зайцев. – А ты, дочь, все от меня скрываешь?

– Мама, – Василиса закрывала лицо ладонями и стонала: – Ничего я от тебя не скрываю. Какой мальчик?

– Рано тебе о мальчиках думать! – заводился с пол-оборота Ладов и начинал безостановочно кружить по комнате.

– Да сядь ты ради бога, Юра! – прикрикивала Галина Семеновна и тут же, сменив интонацию, обращалась к дочери с заискивающим выражением лица: – Правда, дочь, нет?

– Мам, – Василиса чуть не плакала, – ну, посмотри на меня. Ну откуда у меня мальчик?

Старшая Ладова в смущении отводила взгляд, а Юрий Васильевич, поизучав дочь какое-то время, удовлетворенно хмыкал:

– Вот самое то, для мальчиков. Я бы мимо не прошел.

– Юра! – закричала на мужа Галина Семеновна.

– Папа! – возмутилась Василиса.

– Что «Юра»? Что «папа»? – пытался отец семейства ответить обеим одновременно: – Не прав я, скажете? Вон, ты глянь, Галя, она же у нас уже все, того, – Ладов показывал руками грудь, бедра. – Как ты, Галь.

– Смотри! – не выдерживала Василиса и бросала отцу новый номер «Бурды», на обложке которого показывала все тридцать два зуба стройная брюнетка в красном дафлкоте[7], красных перчатках и с красной сумкой в руках. – Вот!

– Чё ты мне эту пакость суешь? – возмущался Юрий Васильевич, а сам так и косился на журнальную красавицу, было видно, что модель ему нравилась.

– Где она? И где я? – резонно интересовалась Василиса. И старший Ладов отвечал, не задумываясь:

– Вот она, – брезгливо тряс он журнал. – А вот ты! И ты лучше! Ты… – шумно заглатывал воздух отец семейства. – И твоя мать.

– Правда, Васька, – не очень уверенно вступала Галина Семеновна и смотрела на свою дочь с плохо прикрытой жалостью: настолько была велика разница между рекламным плакатом и реальной Василисой.

– И что же мне теперь? – младшая Ладова чуть не плакала. – Взаперти сидеть? Паутиной обрастать?

– Зачем взаперти? – искренне изумился Юрий Васильевич. – В кино сходите, погуляйте. Ну, хотите, к нам зайдите – чаю выпейте.

– Спасибо, не надо, – обиделась на родителей Василиса, обычно не знавшая отказа ни в чем, и то потому, что практически никогда ни о чем не просила.

– Ну что ты обижаешься? Что ты обижаешься? – заюлила Галина Семеновна. – Сроду никто никогда никаких выпускных после девятого класса не праздновал: подумаешь, событие!

– А я вот помню, – неожиданно расплылся в улыбке старший Ладов. – Как мы с Петьком перед техникумом аттестат обмыли.

– Каким Петьком? – обмерла Галина Семеновна и сделала мужу страшные глаза.

– Ну как каким? С Петром? С Петькой Иванцовым! Он еще у нас на свадьбе тамаду уронил.

При воспоминании о свадебном инциденте старшая Ладова покрылась красными пятнами и тяжело задышала, но Юрий Васильевич, увлекшись воспоминаниями, поступающие сигналы распознавать отказался и выложил перед дочерью правду-матку:

– Мы тогда с Петьком в школьном саду портвейна надрались. Я-то ничего, а он вспомнил, что ему по физике тройку поставили, а он у нас самый головастый был: ни одного правила не знал, а любую цепь соединить мог. Не сошлось у него чего-то там с физичкой. Ну, он и начал орать…

– Юра, – поджала губы Галина Семеновна. – Давай не сейчас…

– Рассказывай, пап, – улыбнулась отцу Василиса.

– Ну, короче, встал он напротив кабинета физики и покрыл нашу Марфу. Да еще и задницу голую показал. А уроки шли: в две смены тогда занимались. Ребятня к окнам прилипла, пальцем на Петька показывают, смеются. А Марфа не будь дура, взяла да милицию вызвала. Те приехали, разбираться не стали и в обезьянник нас с Петьком. Мы еще с ним здоровущие были, не поверишь, что только восьмой закончили.

– Ну… – заинтересованно подняла бровь Василиса.

– Ну и все. Отцу на работу позвонили. Матери. Позор такой! Батя приехал, желваки гуляют, бледный, вывел меня на улицу и как вдарил… – Ладов поморщился и потер щеку. – Всю жизнь помнить буду, как он мне сказал: «Тебе что, щенок, дома не сиделось? Ну, выпили, ну, бывает. Тебя какого черта в школьный сад понесло?» Я стою, сопли глотаю: больно. А он мне: «Запомни, Юрка, хоть до поросячьего визга пей, но чтоб ни одна живая душа тебя не видела. Дома сиди, в погребе прячься, а семью не позорь». Сказал и отвернулся.

– А ты? – прошептала Василиса.

– А чё я? Всю дорогу за ним шел, как собака побитая. Он потом со мной неделю не разговаривал. На всю жизнь урок запомнил.

– Ну вот, видишь, а если бы вы дома сидели, ничего бы не было, – прищурившись, выдала отцу Василиса и покосилась на мать.

– Договорился! – прошипела Галина Семеновна, и разрешение на празднование выпускного в доме Ладовых было получено. – Только при одном условии, – погрозила пальцем Василисина мать: – Без спиртного и до одиннадцати ноль-ноль. Край – до двенадцати.

– Мам! – повисла на шее у матери Василиса. – Все будет нормально. Вот увидишь.

– Не знаю уж, что я увижу, – с неподдельной печалью в голосе проронила Галина Семеновна и обвела взглядом зал, словно прощаясь со всеми интерьерными изысками, а заодно и поблескивающим в стенке хрусталем.

– Обещаю! – поклялась Василиса и понеслась звонить Низамовой, та – Хазовой и так по кругу.

После того как разрешение было получено, возникла другая проблема. Неожиданно выяснилось, что все выпускники имели родственников, которые так же, как и ладовские родители, испытывали определенное волнение за своих чад, а потому хотели выяснить благонадежность приглашающей стороны. Первой позвонила Ольга Игоревна Тюрина и, старомодно поблагодарив за приглашение, смущенно поинтересовалась, кто из взрослых будет присутствовать при этом акте подросткового вандализма и будет ли на праздничном столе спиртное?

– Что вы, что вы! – заохала в трубку Галина Семеновна и заверила тюринскую бабку, что в их доме это категорически запрещено.

– Но все равно нужен контроль, – напомнила Ольга Игоревна и нарвалась на встречное предложение:

– Безусловно. Вы можете при этом присутствовать.

После состоявшегося разговора Тюрины долго совещались друг с другом, вспоминали Макаринскую педагогику, гасили друг в друге невольную подозрительность и наконец приняли решение: «Доверие – прежде всего».

Наумовская мать никуда звонить не стала. Посадив Ленку перед собой, предупредила:

– В подоле принесешь – удавлю собственными руками.

Наумова зарыдала от обиды и сказала, что вообще никуда не пойдет.

– Я те не пойду, – проворчала мать и показала глазами на новое платье. – А это я кому шила?

Самыми шумными оказались вихаревские родители: два колобка невысокого роста. Прикатив на заводской «Волге», они с пристрастием осмотрели фасад ладовского дома, остались им недовольны, зашли в подъезд – и снова не испытали особого удовлетворения, ну а уж когда дверь им открыл Юрий Васильевич в голубой майке и спортивных трико, настроение старших Вихаревых совсем ухудшилось. «Пролетариат!» – подумала вихаревская мамаша, стершая в своем сознании графу «Происхождение». Будучи родом из чувашской деревни «Трехизб-Шемурша», она продвигала в мир идею о том, что на самом деле в ее жилах течет дворянская кровь, просто из соображений политической безопасности в семье было не принято об этом говорить, вот и жили, не высовываясь, не кичась, к простым людям поближе.

Близкие к вихаревскому дому в эту легенду, разумеется, верить отказывались, ибо видели хозяйскую родню. Причем старший Вихарев, в отличие от жены, своего происхождения не стеснялся и даже периодически наказывал секретарше принести ему жареных семечек в кабинет, чтобы полузгать для успокоения. Но на публике фасон держал, галстук носил и мысли имел государственные, как и положено директору завода. Ну а то, что жену периодически побивал, так это никому знать не следовало: семейное дело, с кем не бывает, в каждой избушке – свои погремушки. «Должность нервная, хлопотная», – оправдывала вихаревская мать мужа и крепко держалась за своего петушка с золотым гребнем.

– Вихарев, – протянул руку директор завода нелепому мужику, открывшему дверь.

– Я узнал вас, Игорь Николаевич. Вы по нашему избирательному участку, – кашлянул Ладов от волнения и пропустил гостей в дом.

– Ирина Вольдемаровна, – представилась супруга директора, и, по обыкновению, облагообразила свое отчество. – Посмотрим, как вы тут устроились, – мило улыбаясь, изображала она из себя светскую даму.

– У нас все очень просто, – вышла навстречу гостям Галина Семеновна и тут же поймала на себе оценивающий взгляд низкорослого директора.

– Не понимаю, – оглядывая стены, пожала плечами Вихарева, – почему нельзя все это было сделать централизованно? В школе. Под присмотром учителей и родителей.

– Приказ администрации, – вытер лысину директор и подобрался к Галине Семеновне поближе. – Скажите, хозяюшка, какая помощь? Средства?

– Мне кажется, дети обо всем договорились, – пожала плечами Ладова. – Не утренник, конечно, но лишнего тоже не надо. Они все сами.

– Что, значит, сами? – скривилась Вихарева.

– А то и значит, – спокойно, но довольно твердо ответила Ладова. – Это была их инициатива. Прощальный, так сказать, вечер. Они уже и меню составили. И распределили, кто что. Наше дело их поддержать. И не мешать.

– Демократично, – скривилась Ирина Вольдемаровна и представила, как ее младшенький, почуяв свободу, пустится во все тяжкие, невзирая на груз отцовского имени. – Но я бы не была так спокойна на вашем месте…

– Мы можем поступить проще, – Галине Семеновне порядком надоела эта строящая из себя интеллигентку Вихарева. – Вы возьмете на себя контролирующие функции и проведете вечер вместе с детьми. Или же… – она с вызовом посмотрела на директора. – Пригласите молодежь к себе.

– Это невозможно, – тут же отказалась вихаревская мать. – Правда, Игорь?

– А чё невозможного-то? Надо было сразу сказать, заказали бы автобус, отвезли бы эту шелупонь к нам в профилакторий. Гуляй – не хочу.

– А потом – труп в лесу, – мрачно пошутил Ладов. – Нет уж, Игорь Николаевич. Приказ есть приказ: время неспокойное. Пусть лучше под боком.

– Не понимаю, – сложила губы сердечком Ирина Вольдемаровна. – Зачем вам это все?

– Я уже тоже не понимаю, – честно призналась Галина Семеновна и подумала о том, что, если еще явятся Низамовы и отец Хазовой, она просто снимет с себя всю ответственность и, чего бы это ей ни стоило, скажет Василисе решительное «нет».

Но ни с Низамовыми, ни с Хазовым никаких проблем не возникло. Буквально накануне торжественного дня вручения аттестатов к подъезду Ладовых подкатила служебная машина Андрея Александровича, откуда вышел сам Хазов, открыл багажник, достал оттуда ящик минеральной воды, две бутылки шампанского, несколько коробок конфет. Банки с икрой, недолго думая, засунул в карманы пиджака и, крякнув, поднял звякавший бутылками ящик и пошел к подъезду. «Помочь, Андрей Александрович?» – крикнул из окна водитель машины, но ответа не дождался. Хазов никогда не перепоручал помощникам то, что мог сделать сам. Особенно если речь шла о дочери.

Андрею Александровичу долго не открывали. Похоже, старших Ладовых не было дома. «Черт!» – выругался Хазов и покрутил головой, пытаясь определить, в какую из соседских дверей впихнуть привезенный провиант. Пока соображал, за ладовской дверью послышалось шуршание. Андрей Александрович, недолго думая, пару раз постучал носком ботинка по потрескавшейся филенке, и на удивление быстро дверь открылась.

На пороге стояли три девицы, одна из которых пребывала с ним в родственных отношениях, а двух других он видел впервые.

– Папа? – удивилась Юлька и покраснела.

– Я на минуту, – Андрей Александрович словно заразился смущением дочери. – Вот привез.

– Это Гуля, это Василиса, – быстро сориентировалась младшая Хазова, пока отец устанавливал ящик в прихожей.

– Андрей Александрович, – представился Хазов. – Вам можно дядя Андрей.

– Вы, наверное, хотели с моими родителями поговорить? – догадалась Ладова.

– Да, собственно говоря, и не собирался, – хмыкнул Хазов. – А зачем?

– А у нас все как с ума сошли, – встряла Гулька, не робевшая перед авторитетами. – Васькиных предков уже замучили: «А что? А чего? Кто будет? Будет ли спиртное?»

– Это нормально, – улыбнулся Андрей Александрович. – Обычное родительское волнение.

– Обычное-обычное, – запыхавшись, поддержала Хазова Галина Семеновна, поднимавшаяся по лестнице с тяжелыми сумками в руках. Переставив их через порог, она с облегчением выдохнула: – Донесла, слава богу.

В сумках стояла та же самая минералка, что привез Андрей Александрович. Заметив это, Хазов расстроился.

– Галина, – представилась старшая Ладова высокопоставленному гостю. – Василисина мама. А вы, я так понимаю, папа Юли?

– Я – папа, – растерялся Хазов.

– Он и мама, и папа, – хихикнула Юлька и стала гнать отца: – Давай, пап, уезжай, мы тут сами.

– Уеду-уеду, – проворчал Андрей Александрович. – Можно вас?

Галина Семеновна вопросительно посмотрела на Хазова.

– Я привез шампанское. Женщины на работе сказали, что так положено. Все-таки повод. Но сам не знаю. Распорядитесь этим, как сочтете нужным. И вот еще… – Андрей Александрович, смутившись, достал из карманов банки с икрой. – Торопился, не успел упаковать. Уж извините.

– Ничего страшного, – приняла извинения Галина Семеновна. – Вы не волнуйтесь. Шампанское мы им откроем. Пусть выпьют чисто символически. При нас с Юрой. А потом уйдем.

– Забирать когда? – уходя, поинтересовался Хазов.

– Мне кажется, девочкам стоит остаться ночевать у нас, – предложила Галина Семеновна. – Все равно спать не будут. Положим их в зале. Места хватит…

– Спасибо, – поблагодарил Андрей Александрович.

– За что? – удивилась Ладова.

– Ну, что дочь мою привечаете…

– На самом деле – вам спасибо, – смутилась Галина Семеновна. – Если бы не Юля, может быть, ничего бы этого и не было. А так у них вроде даже компания образовалась. Не знаю, надолго ли. Но все равно…

– А мне не все равно! – заорала на Гульку Василиса, как только та в очередной раз озвучила свое отношение к предстоящему событию. – И тебе не все равно: только умудряешься, чтобы все тебя уговаривали.

– Меня?! – возмутилась Низамова и подпрыгнула на месте. – Да я вообще могу не приходить, если я так тебе мешаю.

– Ты не мешаешь, – Ладова взяла себя в руки. – Ты мне портишь настроение. Вот скажи, зачем ты все время называешь моих одноклассников идиотами?

– Не все время, – отказалась взять на себя вину Гулька.

– Ты просто не замечаешь! Они же тебя не называют так!

– Ну… этого я знать не могу, – заюлила Низамова.

– Зато я могу! – рявкнула на подругу Василиса. – Чего ты бесишься, Гуль? Ты как собака на сене: вроде вместе со всеми и в то же время сама по себе. Думаешь чего-то. Психуешь.

Низамова промолчала, но Ладова почувствовала, что попала в самую суть проблемы.

– У меня такое чувство, что ты вообще ищешь повод, чтобы сюда не приходить. А повода нет, вот ты ко всем и цепляешься.

– Я не цепляюсь, – буркнула Гулька и уселась рядом с Ладовой, накручивающей розы на торте. – Ты вроде сказала, больше к плите не подойдешь.

– В последний раз, – объяснила Василиса и подхватила пальцем кремовую каплю, чтобы та не испортила совершенного рисунка. – На, – мазнула она насупившуюся Низамову по губам.

Та облизнулась и проговорила:

– Я чувствую себя дурой.

– В смысле? – Василиса застыла со шприцом в руке, из которого уже полезла зеленая субстанция. – Ч-черт! – выругалась Ладова и испортила-таки торт обрушившимся на глазурь зеленым червяком в продольных полосках.

– Все твои девчонки будут по парам, а мы с тобой, как белые вороны. Медляк начнется, друг с другом танцевать, что ли, будем?

До Василисы наконец дошел смысл того, что пыталась объяснить Низамова. И тогда Ладова расхохоталась:

– Гулька, это не я хочу любви. Это ты!

– Ну и что? – проворчала Низамова и забралась с ногами на табуретку. – У тебя хотя бы мечта есть.

– Есть, – строго подтвердила Василиса. – Но не факт, что сбудется.

– Ты же говорила, судьба?! – подначила подругу Гульназ.

– Я и сейчас тебе говорю, что судьба. И что с того?

– Я с Бектимировым помирилась, – выдала свою главную тайну Низамова и опустила голову на острые коленки. – Вот теперь не знаю, что и делать… Он мне предложение сделал, – оказывается, прозвучала еще не вся правда.

– Руки и сердца? – хихикнула Василиса.

– Дура, что ли? – тут же возмутилась Гулька. – Ходить.

– Чё, так и сказал: «Давай со мной ходить»?

Счастливая Низамова только потрясла головой, словно окончательно запамятовав, что еще несколько дней назад фамилия Бектимирова всплывала в разговоре исключительно в сопровождении слов «козел», «идиот», «придурок» и т. д. Василисе не хотелось ловить подругу на слове. В том, что Гулькина ненависть какой-то особой природы, Ладова подозревала давно, но тактично молчала. Зато Низамову словно прорвало:

– Вот теперь и не знаю, что делать.

– Делать нужно то, что хочется.

– Это как, интересно? – злобно посмотрела на подругу Гулька. – Я же уже с вами договорилась! Кто так делает?!

– Ах, вот в чем дело! – улыбнулась Ладова. – Тогда вообще проблем никаких нет. Тащи своего Бектимирова сюда.

– Этого придурка? – Низамова словно стеснялась своего выбора.

– Может, хватит? – укоризненно посмотрела на нее Василиса и почувствовала небольшой укол зависти. – Быть мне елкой, – криво усмехаясь, проронила она. – Будете вокруг меня хороводы водить.

– Какие хороводы? – не поняла Гульназ.

– А – махнула рукой Ладова. – Не бери в голову…

Вечером Василиса плакала трижды. Сначала потому, что жизнь не удалась. Потом – из-за того, что жизнь не удалась именно у нее. И наконец – платье дурацкое и жир свисает.

– Васька, – ласковой кошкой ходила вокруг дочери Галина Семеновна и поглаживала ее по круглому плечу. – Ну что ты, глупенькая, плачешь?

– Ничё, – отворачивалась Василиса и сглатывала не такие уж на самом деле горькие слезы.

– Времени много свободного у твоей Васьки, – вставлял свое слово Юрий Васильевич, встревоженный происходящим. – В деревню ей надо, огород копать, сено кидать, коров доить. Тут же все слезы высохнут.

– Да где же я возьму ей деревню? – удивлялась мужней глупости Галина Васильевна.

– Вот то-то и оно, что нету у нас деревни, – тут же сворачивал разговор Юрий Васильевич и продолжал кружить по залу, периодически застревая около приоткрытой двери в комнату дочери. Стоял – слушал. Вздыхал печально. И хотел выпить с горя. Но, судя по репликам жены, горе казалось каким-то неубедительным. Так… девичьи капризы.

– Раньше ты такой не была, – посетовала Галина Семеновна и любовно разгладила висевшее на плечиках атласное платье. – Ты была веселая. Спокойная. И не думала про вес. Ела все подряд. И жила прекрасно.

– Вот и наела, – оторвавшись от подушки, проворчала Василиса. – Платье как на барабане.

– Пока толстый сохнет, тонкий сдохнет, – фальцетом пропищал взволнованный отец и тут же ретировался в другой конец комнаты.

– Юра! – возмутилась Галина Семеновна. – Ну что ты подслушиваешь?

– Я не подслушиваю, – прокричал издалека Юра. – Я телевизор смотрю.

– Вот и смотри… – посоветовала ему жена и снова переключилась на дочь. – Папа прав. И потом… ты, Васька, не обижайся, очень много ешь.

– Ты тоже очень много ешь, – не осталась в долгу Василиса.

– А мне-то чего? Я свой выбор сделала – замуж вышла.

– Ты когда замуж выходила, тоже худой не была, – решил отец поддержать дочь дистанционно. – Ни в одни сапоги ноги не влезали, – напомнил жене Юрий Васильевич.

– Но столько я не ела! – заявила Галина Семеновна и с грохотом закрыла дверь. – Васька, ну, правда, ну что с тобой происходит? Все ж хорошо. Завтра тебе вручат аттестат, ты перейдешь в десятый класс, определишься с профессией. А мальчики… Так будут у тебя еще мальчики, отгонять замучаешься…

– Если не похудею, не замучаюсь, – улыбнулась Василиса.

– Похудеешь еще, – пообещала Галина Семеновна и чуть было не выпалила: «Я вот с твоим отцом жить начала и похудела». – Вот увидишь, все у тебя впереди.

Василиса закрыла глаза, представила тенистую аллею, солнечный просвет в конце и идущего ей на встречу… почему-то хазовского отца. От неожиданности она резко села в кровати и, заикаясь от испуга, спросила:

– Тогда скажи мне, если я такая толстая, некрасивая, неинтересная, то почему они меня выбрали?

– Просто ты очень добрая, – всхлипнув, сказала Галина Семеновна и обняла дочь, попутно отметив про себя, что неплохо бы сбалансировать питание, исключить мучное, соленое, жареное: «И мне, и Юре точно не повредит».

– Просто ты меня любишь, – благодарно прошептала Василиса и тут же добавила: – А про доброту ты права. Смотри, – она взялась обеими руками за жирную складку, свисавшую поверх спортивных штанов: – Во сколько добра!

– Это поправимо! – заверила ее старшая Ладова, автоматически втянув в себя живот.

– Поправимо! – согласилась с ней Василиса и решила, что курить начнет прям завтра: «Чем черт не шутит!»

Остаток вечера младшая Ладова провела возле телефона за переговорами с подругами: звонила то Хазова, то Низамова. Три раза переносили время, три раза выясняли, кто в чем пойдет, три раза ругались из-за музыки, потому что Вихарев хотел рок, Наумова «Комбинацию», а Гульке нравилась Алла Пугачева. «Да слушайте вы, что хотите! – вспылила Василиса. – У меня все равно не на чем!»

– Ка-а-ак?! – ахнула Хазова, обладательница японского двухкассетника.

– Вот так, – заявила Ладова и сама застеснялась собственного вранья.

– Надо что-то делать, – озадачилась Юлька и тут же перезвонила Низамовой.

– Да чё она врет! – выдала подругу Гулька, а потом спохватилась и стала что-то врать про ремонт, про всякое разное и пообещала, что с музыкой проблем не будет.

– Точно? – Хазовой хотелось знать это наверняка.

– Точно, – заверила ее Низамова и перезвонила Бектимирову. Разговаривали на татарском.

– С кем это она? – удивилась Эльвира Тимуровна и тревожно посмотрела на мужа.

– С кем? – тут же переадресовал тот вопрос Хаве Зайтдиновне.

Абика только пожала плечами: подумаешь проблема, с кем ее внучка говорит по-татарски.

– Странно как-то, Фанис, – задумалась Эльвира Тимуровна и внимательно посмотрела на дочь: Гулька стояла к ней спиной, отклячив худой зад, обтянутый лосинами. – Первый раз слышу. Она же вроде ни с кем, кроме Василисы, не разговаривает, – старшая Низамова внимательно прислушалась к тому, что щебетала Гульназ. Фразы все, в сущности, были безобидными: про какие-то магнитофоны, про музыку, про завтрашний день. Ничего особенного, но интонация, с какой Гулька все это щебетала, принципиально отличалась от той, с какой она разговаривала вообще. «Мальчик!» – догадалась Эльвира и, чтобы не выдать собственного волнения, посмотрела на свекровь: Хава Зайтдиновна сидела, уставившись в телевизор, где показывали очередной бразильский сериал, и шевелила остреньким подбородком: туда-сюда, туда-сюда.

Дождавшись, когда дочь закончит разговаривать по телефону, Эльвира Тимуровна вышла в прихожую и, подхватив Гульку под локоток, потащила на кухню, не забывая при этом улыбаться. Но Гулька знала цену этой улыбке: по сузившимся материнским глазам она поняла, что та не на шутку встревожена.

– Ты чего? – Гульназ высвободила свой локоть из рук матери.

– С кем ты разговаривала? – строго спросила дочь старшая Низамова.

– Ты подслушивала? – Гулька перешла на татарский.

– Нет, – покачала головой мать. – Но ты говорила по-татарски!

– Я, – девочка подобно матери сузила глаза и резко втянула воздух, – татарка!

– Для этого паспорт не нужен, Гульназ, – Эльвира Тимуровна стала серьезной. – У тебя появился мальчик?

– У меня? – Гулька картинно расхохоталась.

– У тебя, – мать усадила ее на стул, а сама встала рядом.

– Откуда у меня может быть мальчик? – покраснела младшая Низамова, категорически не желавшая произносить фамилии Бектимирова, памятуя странную историю родительского брака и ненависть двух семейств друг к другу. – Это Диляра, – назвала она первое имя, что пришло ей в голову.

– Какая Диляра? – недоверчиво переспросила Эльвира Тимуровна.

– Шарафутдинова, – легко продолжала врать Гулька. – В параллельном со мной учится. Тоже в медучилище идет.

– Никогда не слышала, – пожала плечами мать и села рядом. – Гульназ, – смотрела на дочь строго и одновременно просительно: – Ты уже взрослая. Знаешь, что бывает.

– Что бывает, ани?[8]

– Все ты знаешь, – устало выдохнула мать. – Будь осторожна. Город маленький. Тебя многие знают. Чтобы ни мне, ни отцу не пришлось краснеть.

– Да ладно тебе, мам, – Гулька быстро поняла, что имеет в виду Эльвира Тимуровна. – Я знаю. Это правда Диляра.

– Я верю, – твердо сказала старшая Низамова, и эта твердость в голосе свидетельствовала об обратном: «Кому ты говоришь, глупенькая!» – Диляра – значит Диляра.

– Правда, – поторопилась заверить мать Гулька и выдала себя с головой.

«Врет», – безошибочно определила Эльвира Тимуровна и с опаской подумала, как скажет об этом Фанису. «Потом!» – пообещала она себе. В результате победила женская солидарность: «Не все тайное становится явным. Да и сколько их еще будет. Этих Диляр».

Ночью Гулька ворочалась в кровати с боку на бок, представляя случайную встречу своих родителей с Бектимировым. Она мучилась от сознания, что предает интересы семьи, хотела пить, проклинала себя за слабоволие, проклинала Бектимирова за наглость и в результате заснула, так и не тронув стоявшее рядом с кроватью козье молоко с медом, заблаговременно приготовленное заботливой абикой. «Не будешь пить, титька расти не будет! – пугала внучку Хава Зайтдиновна и с жалостью смотрела на худосочную Гульку, тайком выплескивающую молоко за окно. – Пей!» Именно с этой фразой и явилась она к Низамовой во сне, погрозила пальцем, а потом заговорила голосом Бектимирова про зубные протезы, оставленные в стакане с молоком.

– Стонет! – приподнялась на локте Эльвира Тимуровна, прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты дочери.

– Спи, – сквозь сон пробормотал муж. – Это во сне.

– Наверное, переволновалась, – предположила старшая Низамова и повернулась к супругу спиной. – Все-таки завтра выпускной.

– Это, блин, не выпускной, а детский утренник! – возмутилась Гулька, истомившаяся на школьной линейке. – Долго еще? – возилась она в строю, смущая одноклассников. – Не могу больше: задолбали! Равнение налево, равнение направо… Ать-два!

Низамова кипятилась, не переставая. И не столько от того, что задержали линейку, долго и многословно говорили, сколько от того, что рядом был Бектимиров. Его присутствие Гулька ощущала физически, хотя тот стоял достаточно далеко и, разумеется, не мог слышать всего того, что она ворчала себе под нос. Но зато он мог видеть, как шевелятся ее губы, как она одним и тем же движением закладывает за ухо непослушную черную прядь, как передергивает плечами и периодически оглядывается в его сторону, стараясь не выдать себя. Одного Бектимиров не мог видеть: того, что между ним и Гульназ взвилась и искрила высоковольтная дуга разгоравшегося чувства, соединяя две темные макушки.

Нечто подобное и в то же время происходило и в другом школьном дворе. Правда, в случае ладовских одноклассников высоковольтная дуга успевала дойти только до половины: ни Тюрину, ни Хазовой не хотелось принимать электрических сигналов своих товарищей. Поэтому и Наумова, и Вихарев тихо горели синим пламенем напрасных надежд на то, что сегодняшним вечером произойдет нечто, что наконец-то внесет ясность в их новую жизнь.

Вручение аттестатов о неполном среднем образовании и в одной, и в другой школе прошло скомканно. И там, и там ждали представителей областной администрации. И там, и там они запаздывали. И там, и там отпросившиеся с работы на пару часов родители с тоской смотрели на своих измученных ожиданием чад, проклиная непунктуальность властей.

– Может быть, вы вручите аттестаты детям? – подлетела перевозбужденная Ежиха к хазовскому отцу. – Говорят, губернатор в соседней школе. Как всегда опаздывает…

– Лариса Михайловна, – замялся Хазов. – Я здесь все-таки как частное лицо.

– Ну и что? Любое частное лицо легко превращается в официальное, если того требует ситуация! – сверкнула она глазами и, найдя взглядом своих подопечных, заявила: – Андрей Александрович! Дети устали.

Хазов завертел головой в поисках уставших детей, но вместо них обнаружил веселившуюся от души гвардию Юлькиных одноклассников.

– Что-то непохоже, – улыбнулся Хазов и направился к директору, периодически выбегающему из актового зала, чтобы посмотреть, не приближается ли к школе долгожданный глава области.

– Андрей Александрович, – заволновался пойманный в дверях директор, – ну что же это такое! Официальное мероприятие. Время согласовано. Все расписано по минутам.

– Такое случается. – Хазов подхватил директора под локоть и вывел из зала в огромную спортивную рекреацию. – Я бы с удовольствием предложил вам свою помощь, но знаю, что губернатор будет, и потому считаю невозможным принять на себя полномочия…

– Конечно-конечно, – с пониманием зашептал совсем сникший от ожидания директор. – Я все понимаю. Я… все… понимаю, – повторил он, но, завидев губернаторскую свиту у входа в школу, тут же забыл про Хазова и стремглав бросился навстречу высокопоставленным гостям.

Андрей Александрович с сочувствующей улыбкой проводил взглядом директорскую спину и неспешно вернулся в актовый зал, чтобы занять свое родительское место рядом с дочерью. На возвращение отца Юлька никак не отреагировала, что-то бурно обсуждая с Наумовой и Тюриным. «Не до меня!» – подумал Хазов и закрыл глаза от усталости, которая как-то разом навалилась и заставила вспомнить ту, мысли о которой не покидали его ни на минуту, хотя он честно пытался освободиться от них, для чего и нагружал себя все больше и больше, лишь бы не киснуть, не размякать. Но все равно не получалось. А чему удивляться? Разве еще три года тому назад он мог предположить, что будет вдов, одинок, никому не нужен. Даже собственной дочери.

– Андрей Александрович, – робко коснулась его чья-то рука. Хазов оглянулся и увидел Галину Семеновну Ладову:

– Здравствуйте. Вы тоже здесь?

– Ну а как же? – ответил Андрей Александрович и внутренне сжался: «Сейчас спросит, а почему один?»

– Безобразие, – прошептала ему в ухо Ладова. – Юра не выдержал, ушел.

– Сейчас начнется, – пообещал ей Хазов. – Барин приехал.

– Слава богу, – вздохнула Галина Семеновна и убрала руку.

– Да уж… – промямлил Юлькин отец и почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Его принадлежность Хазов определил безошибочно: смотрела Василиса, одноклассница его дочери, о которой с недавних пор Юлька говорила с иронией и теплотой одновременно.

Андрей Александрович кивнул, Ладова стушевалась, опустила голову, а потом посмотрела вновь. «Как похожа на Аню», – отметил Хазов, хотя ничего общего между внешностью его покойной супруги и Юлькиной одноклассницы не было. Абсолютно ничего: и рост, и вес, и цвет волос, и цвет глаз, и, наконец, возраст – все было другим. Но при этом Андрей Александрович чувствовал, что какое-то сходство существует, но вот какое?!

Поразмыслить над этим не получилось, в зал в сопровождении суетящегося директора вошел губернатор. Захлопали учителя, ученики, их родители. Все поднялись. Как все, поднялся и Андрей Александрович.

– Я вас приветствую, – сразу же заметил его губернатор и, нарушив строй, вышел на «частную» территорию, чтобы подать мэру руку. – Давайте с нами…

– Не могу, – улыбнулся Хазов. – При исполнении… – он показал глазами на дочь.

– Тогда понятно, – не стал настаивать губернатор и двинулся по прямой к сцене. Речь Барина была явно придумана не им: половину слов он произносил, напряженно всматриваясь в листок, произнося конструкции безграмотно, не понимая их: «Позвольте поздравить вас, что сегодня…», «Вы не должны забывать про то, чего говорят» и т. д. Наконец Барин устал путаться в подсказках и перешел к собственному сценарию. «Помните, – погрозил он пальцем тем, кому собирался вручить аттестаты. – Кто первый встал, тому и тапки!» После произнесенной тирады зал взорвался аплодисментами, и директор озвучил фамилию первого в очереди на вручение: «Хазова Юлия Андреевна!»

– Мудак! – пробурчал под нос Хазов и уставился на сцену, где хрупкая Юлька привычным движением сдула с лица челку и смело протянула руку за серой корочкой.

– Отличница? – губернатор посмотрел на директора.

– Так точно, – выпалил тот по-армейски и передал Барину похвальную грамоту.

– Не подведи отца, Юлия Андреевна, – обнял ее губернатор и привычно улыбнулся сквозь усы в объектив.

Хазова, не смущаясь, задрала голову и ответила главе областной администрации:

– И вы уж тогда тоже его не подведите.

– Да уж… – недовольно прошептала Ежиха в ухо стоявшего рядом учителя физики: – Яблоко от яблони…

Еще одно «яблоко» – единственный отпрыск учительской династии – в этот момент покатилось вдоль рядов к сцене. В зале сидела Ольга Игоревна и внимательно следила за передвижениями внука: Ильей она была довольна. Умен, выдержан, воспитан, не по годам зрел в суждениях, но учителем не станет. «И слава богу, – Ольга Игоревна желала ему другой судьбы, словно предвидев, как изменится школа в скором времени. – Писать ему надо», – она вспомнила покойного мужа, Александра Николаевича Тюрина, известного городского краеведа, художника, и немного всплакнула. Впрочем, без надрыва. В этом плане оптимизм Ольги Игоревны мог бы стать предметом зависти для многих представителей молодого поколения. Сам Илья считал бабку неприлично восторженной, часто стеснялся ее «старорежимных» высокопарных выражений, но при этом любил ее, наверное, сильнее, чем родителей. Потому что она была единственной, кто никогда не напоминал ему о том, что Илюша – представитель известной в городе учительской династии, а значит, должен жить с оглядкой на стоящую в центре города Доску почета, где фамилия Тюриных упоминалась неоднократно. «Учись у них, у дуба, у березы… – декламировала Ольга Игоревна, когда Илье родители объясняли, где «раки зимуют». – Они стоят, молчат. Молчи и ты». Легко распознавая слог Фета, Тюрин кривился, вспоминал, что «переболит скорбящая душа», и с подозрением вопрошал бабку: «Это ты к чему?» – «К тому», – таинственно улыбаясь, отвечала Ольга Игоревна и, дождавшись, когда родители оставят ее внука в покое, озвучивала очередную цитату: «Не печалься, не сердись! …День веселья, верь, настанет».

– Поздравляю, – склонился к низкорослому Илье губернатор и безошибочно определил принадлежность юноши к известной фамилии. – Ольге Игоревне привет.

Тюрин вытаращил глаза на Главу администрации: откуда?

– Меня учила, – объяснил губернатор. – Никогда не забуду. Как в страшном сне: «Подойдите, юноша». Как она?

– В зале сидит, – буркнул Илья и потянул на себя аттестат с отличием.

– Где? – губернатор сложил ладонь козырьком и посмотрел в притихший зал.

– Вон, – показал Тюрин и начал спускаться. Губернатор – за ним.

– Ольга Игоревна, – растрогался Барин. – Глазам своим не верю.

«Очки надень», – про себя посоветовал ему Илья и пошел к своему месту, недовольный.

Ольга Игоревна поднялась и, пытаясь удержать трясущуюся голову, поклонилась своему бывшему ученику.

– Ими гордится область! Ими гордится Россия! – произнес губернатор и полез обнимать пожилую учительницу.

– Полно, полно, голубчик, – остановила его Ольга Игоревна и под аплодисменты учителей поклонилась публике, как настоящая актриса.

Совершив хождение в народ, губернатор наконец-то устал, церемония пошла своим ходом и больше не прерывалась никакими импровизационными моментами.

– Наумова Елена Вадимовна! – бросался фамилиями глава области и с остервенением жал руку очередному выпускнику (выпускнице).

– Гордость школы. Будущая олимпийская чемпионка, – подсказал директор губернатору, и Наумова застряла на сцене к вящему неудовольствию всех присутствующих: губернаторская свита ждала обещанного праздничного приема, родители – скорейшего завершения торжественной части, а дети мечтали об освобождении от протокольных оков.

Василису на сцену вызвали одну из последних. Губернатор скользнул по ней взглядом, привычно потряс руку и вопросительно посмотрел на директора, сжимавшего в руках два последних аттестата.

– Спасибо, – еле слышно поблагодарила Ладова и начала спускаться, внимательно глядя под ноги, чтобы не упасть.

– Сошествие в Аид, – пророкотал энциклопедист Тюрин и словно сглазил: на последней ступеньке Василиса запнулась и некрасиво рухнула.

– Ч-черт! – ахнула Юлька и безуспешно попыталась пробиться к Ладовой.

– Да сядь ты, – прошипел Вихарев и тут же заткнулся: Хазова посмотрела на него так, что проще было провалиться сквозь землю, чем вынести на себе этот взгляд, полный презрения. – Чего ты? – залепетал обескураженный Вихарев. – Вон идет, чё с ней станет? Перина ж!

Пунцовая Василиса, не смея поднять глаз, подошла к своему ряду и села с краю.

– Ладова, – донесся до нее Юлькин шепот. – Ты как?

– Никак, – отмахнулась Василиса от одноклассницы: меньше всего ей сейчас хотелось внимания к собственной персоне. Но оно было, и исходило оно от человека, чье присутствие ее странно волновало. Ладова почувствовала на себе взгляд Юлькиного отца и опустила голову еще ниже. «Идиотка! – выругала она сама себя и для отвода глаз открыла аттестат, в котором строчка налезала на строчку, а буквы предательски прыгали. – Да что же это такое!» – попыталась взять себя в руки Василиса, но вместо этого разволновалась еще больше. «Корова!» – застонала она про себя.

– Ладова! – Юлька наконец-то добралась до подруги. – Ты как же так?

– Не знаю, – чуть слышно ответила Василиса, пытаясь не смотреть в сторону Андрея Александровича, что-то активно обсуждавшего с ее матерью. Наверное, ее бесславное падение со ступенек.

– Больно? – Хазова была сама доброжелательность и забота.

– Я даже не поняла, – грустно улыбнулась Ладова и на всякий случай посмотрела на ноги. Так и есть: порвала колготки.

– Стрелка? – догадалась Юлька.

– Стрелка – это мягко сказано, – расстроилась Василиса. – Дырища!

– Прикрой чем-нибудь, – посоветовала Хазова и закрутила головой по сторонам в поисках подходящего для этого предмета.

– Чем? Аттестатом? – грустно пошутила Ладова.

– Серый! – зашипела Юлька. – Пакет дай.

– Какой? – не сразу понял ее Вихарев.

– Такой, блин! Под креслом посмотри.

Под креслом и правда стоял пакет с нехитрым Юлькиным скарбом: аттестат с грамотой, расческа, связка ключей. Сергей по-свойски сунул нос в целлофановый мешок и только потом передал его Хазовой.

– На, – Юлька протянула пакет Василисе. – Дырку прикроешь.

– А домой я как пойду?

– Так и пойдешь. С пакетом. Только ключи отдай. А то к себе не попаду…

Ладова запустила руку в пакет, на котором была изображена белокурая девица, доброжелательно улыбавшаяся потенциальному покупателю зубной пасты, на ощупь нашла ключи и вернула их владелице.

– Там еще документы.

– Ну и чё? – их судьба Хазову, судя по всему, абсолютно не интересовала. – Свои брось туда же. Потом заберу.

Через минуту оказалось, что в недра пакета должен быть опущен еще один аттестат, вихаревский. Итого – три.

– А если я где-нибудь пакет оставлю? – припугнула одноклассников Василиса. – Вон мне как везет сегодня. Как утопленнику.

– Юлька! – тут же забил тревогу Вихарев. – С Перины станется. Она вон на ходу засыпает. Давай лучше я пакет понесу…

– Сиди уже, – приструнила его Хазова. – Ты и так в штанах.

– А чё, Перина без штанов? – заржал Вихарев.

– Много будешь знать, – зашипела на него Юлька, – скоро состаришься. И вообще, Серый, я вот тебя слушаю, слушаю сегодня. И все больше и больше склоняюсь к мысли о том, что ты идиот.

– На себя посмотри, – обиделся Вихарев. – Чё я тебе сделал?

– Еще б ты мне что-нибудь сделал, – ущипнула его Хазова и, сдув челку с лица, предупредила: – Еще одно слово, и ты отмечаешь выпускной в лоне семьи. С папой и мамой. Понял?!

– Напугала! – проворчал Вихарев, но на всякий случай заткнулся, зная крутой Юлькин нрав: эта ведь как скажет, так и сделает.

Выйти из актового зала дети смогли только после того, как губернатор со своей свитой последовал к предупредительно распахнутым дверям. Следом за ними к выходу бросились особо ответственные родители, так и не решившиеся уйти до того момента, как их детям вручат этот злополучный аттестат. Последней актовый зал покидала Ладова, выставив перед собой на уровне колен Юлькин пакет с рекламой зубной пасты.

– Ты, как всегда, последняя, – не преминула сказать Ежиха, поджидавшая Василису у входа. – Живо! Фотографироваться!

– Я не хочу, – отказалась Ладова.

– Через «не хочу», – скомандовала Лариса Михайловна и заблестела глазами, под которыми залегла неровная чернота от осыпавшейся с ресниц туши. – На память!

Василисе меньше всего хотелось оставлять этот несуразный день в памяти, но отказаться во второй раз она не решилась и послушно побрела за фыркающей Ежихой, по случаю вырядившейся в розовую атласную блузку с огромным кружевным жабо, царапающим остренький подбородок.

– Быстрее, Ладова, – торопила Лариса Михайловна. – Фотограф ждет, все собрались. Одна ты, как всегда, опаздываешь.

– Уж как могу, – проворчала Василиса, но хода все-таки прибавила, при этом пару раз споткнувшись на ровном месте.

По традиции сфотографировались на фоне памятника Володе Ульянову: под крупной кучерявой головой гранитного юноши застыли бледные пятна ученических лиц, напуганных приказом: «Не моргать! Смотреть в объектив!»

На снимке Ладова стояла с левого боку, выставив перед собой нарядный пакет. Название рекламируемой зубной пасты Василиса запомнила на всю свою оставшуюся жизнь. И никогда, даже в гостях, ею принципиально не пользовалась.

Спустя много лет эта ее принципиальность, конечно, выглядела странной, но Ладову это не смущало: уж слишком хорошо она запомнила все сюрпризы того рокового, по мнению ее родителей, дня.

А собственно говоря, что произошло? Да, ничего особенного, если не считать, что к приходу гостей Василиса Ладова надела на себя нарядное атласное платье такого же розового цвета, как и Ежихина блузка.

– Красавица! – расчувствовался Юрий Васильевич и обнял дочь, с трудом поместившуюся в вечерний наряд.

– Ну… – Василиса разгладила складки на животе, – как я вам?

– Прекрасно, – отозвалась из супружеской спальни Галина Семеновна, попутно отметив, что цвет, конечно, выбран неудачно – полнит, но заострять внимание на этом не стала и, чтобы избавиться от невнятного чувства тревоги, снова повторила: – Прекрасно, прекрасно!

До прихода гостей оставалось минут двадцать, а родители все медлили и медлили, словно нарочно оттягивая момент выхода из дома. Галина Семеновна пыталась отдать последние распоряжения, Юрий Васильевич вторил ей слабым эхом и очень беспокоился за молодежь.

– Как они шампанское откроют?

– А ты им сам открой, – советовала жена и взбивала прическу с такой тщательностью, будто выпускной был у нее.

– Мама, – взвывала Василиса. – Не надо! Мы сами.

– Сами вы! – ворчал Ладов и периодически поднимал голову к потолку, мысленно прощаясь то с рожковой люстрой, то с гипсовой розеткой.

– В конце концов, – вспомнила Галина Семеновна. – Мы же договорились с Андреем Александровичем, что дождемся прихода гостей, поздравим вас, вместе поднимем по фужеру шампанского и только потом уйдем.

– Не надо, – застонала Василиса, только на секунду представив себе эту картину.

– А чего ты так противишься? – удивилась Галина Семеновна и посмотрела на мужа, который не выпускал из рук бутылку шампанского и направлял ее горлышко то на люстру, то на висевшие на стене картинки из янтаря, то в зеркальное нутро серванта. – Юра! – не выдержала она. – Ну сколько можно?! Что ты как ребенок, ей-богу, никак не наиграешься!

Юрий Васильевич вопросительно посмотрел на жену.

– Давай дождемся, – попросила она его с такой интонацией, как будто тот категорически отказывался это сделать и буквально взашей гнал ее из собственного дома.

– Давай, – легко согласился Ладов и выстрелил из бутылки в портрет покойной тещи.

– Я серьезно тебе говорю, – рассердилась Галина Семеновна, не почувствовавшая должного внимания к своему предложению. – Мы их дождемся, ты сам откроешь шампанское. Поздравим молодежь – и к Гусевым.

– Да… – открыл было рот Юрий Васильевич, но не закончил, потому что почувствовал на себе красноречивый взгляд дочери: – Нет! – вдруг заартачился он и вернул боевое оружие на стол, любовно погладив обтянутое золотой фольгой горлышко.

– Что значит «нет»? – обалдела Галина Семеновна и гневно посмотрела на мужа.

– А то и значит, что нечего ерунду городить, – залихватски ответил Юрий Васильевич и встал на носочки, чтобы потом резко плюхнуться на пятки. – Себя, что ли, забыла, Галя? – укоризненно взглянул он на жену и почувствовал, что сегодня, в честь праздника, в честь получения дочерью аттестата о неполном среднем образовании, напьется у Гусевых в хламину и скажет Гальке все, о чем молчал несколько лет.

Убитая мелким предательством, Галина Семеновна молча проглотила обиду и, подойдя к дочери, довольно бесцеремонно поправила на ней съехавший на бок пояс, сдула какие-то невидимые соринки с розового атласа, приказала покружиться и мечтательно произнесла:

– Везет тебе, Васька! Вся жизнь впереди!

«Не то что у меня!» – с тоской подумала о будущем старшая Ладова и тоже почувствовала, что сегодня, в честь праздника скажет мужу все, о чем молчала несколько лет. И плевать, что произойдет это у Гусевых, пусть знает! И все пусть знают!

Решительно настроенные супруги Ладовы встали около порога, но вместо того чтобы перешагнуть через него, снова замешкались, бессознательно оттягивая момент итогового объяснения. Судьба несчастных родителей в этот момент Василису совершенно не интересовала. Мало того, она открыто выказывала им недовольство и слезно просила как можно быстрее отправиться к дорогим Гусевым. Ей хотелось принять своих гостей во всеоружии, а для этого ей были необходимы десять минут тишины, полное одиночество и свободное зеркало. Поэтому, как только родители наконец-то покинули свой дом, добровольно переданный на растерзание молодежи, Василиса замерла в предвкушении свободы и хорошего настроения. Ну а дальше, как водится, и проявился тот самый множественный эффект обманутого ожидания.

Первое разочарование постигло Ладову прямо в дверях собственной квартиры. И Низамова, и Хазова явились одетыми не по протоколу. На обеих были вытертые джинсы и простенькие футболки, больше уместные для спортивных соревнований и пикников, нежели для званого ужина.

– Вот и двое из ларца, одинаковых с лица, – насупилась Василиса, одевшаяся так, как того требовал предварительный договор, по-вечернему. – Мы же договорились!

– Перина! – Вихарев взлетел по лестнице и застыл в дверях. – Да ты не Перина теперь! Ты – это… Юльк, как ее, эту?..

– Кого? – не сразу поняла Хазова.

– Куклу эту.

– Какую? – никак не догадывалась Юлька.

– Барби, – быстро сориентировался Ильсур Бектимиров, как старший брат не понаслышке знающий, о чем идет речь.

– Во! – заржал Вихарев. – Ты Барби!

– Сам ты Барби, придурок, – вихрем налетела на него Гулька и так посмотрела на Бектимирова, что тот сразу понял: подыгрывать товарищу не стоит.

– За придурка ответишь, – надулся Вихарев, но тоже вовремя остановился: за спиной у Низамовой вырос Ильсур, ростом значительно превосходивший всех, даже хозяйку дома.

– Спокойно, братан! – Бектимиров отодвинул Гульку в сторону и, раздувая тонкие ноздри, уставился на хазовского спутника.

– Подеритесь еще, давайте, – встряла Юлька и, схватив Вихарева за руку, потащила за собой.

За руки взялись и Низамова со своим спутником:

– Знакомься, Васька. Я тебе говорила, – представила Бектимирова Гулька и покраснела.

– Очень приятно, – улыбнулась ему Ладова и показала рукой: «Проходите».

– Куда технику ставить? – Ильсур старался быть галантным, памятуя свод правил, которые озвучила ему Низамова перед входом в подъезд: матом не ругаться, на татарский не переходить, к Ладовой относиться так же уважительно, как к родной матери, с балкона не плевать и т. д. «Может, я тогда не пойду?» – криво усмехнулся Бектимиров. «Пойдешь», – приказала Гулька и бросила на него тот самый взгляд, из-за которого повышалось артериальное давление и краска приливала к юношеским щекам.

– Можно сюда… – Василиса показала на журнальный столик, на котором заботливая Галина Семеновна заранее выложила все, что могло понадобиться во время банкета: сменные приборы, салфетки, хазовские коробки конфет, открывалку для бутылок, штопор зачем-то и даже бактерицидный пластырь.

– Серега, – позвал Вихарева Ильсур. – Иди сюда…

– Он не слышит, – объяснила Ладова. – Они с Юлей на балконе. – Позвать?

Еще не освоившийся на чужой территории, Бектимиров молча кивнул.

– Сергей, – Василиса приоткрыла балконную дверь. – Тебя там зовут.

– Кто? – Вихареву явно не хотелось покидать наблюдательный пункт – прекрасное место для курения.

– Бектимиров, наверное, – предположила Юлька и шумно втянула носом дым.

– На – подержи, – он передал Хазовой тлеющую сигарету и проскользнул в комнату, где моментально определил суть проблемы. – Удлинитель нужен. Пери-и-ина!

Ладова на кличку не отозвалась, зато Низамова – сразу же:

– Ты кого зовешь, мальчик?

– Она меня достала, – пожаловался Вихарев Ильсуру. – Шило, блин…

В ответ Бектимиров спокойно поставил магнитофон на пол, повернулся к Сергею, но не успел даже рта открыть, как Вихарев поднял руки вверх.

– Ясно-понятно. Не дурак.

– Я вижу, – снова взялся за шнур Ильсур и посмотрел на кухонную дверь, сквозь стекло которой был виден точеный Гулькин профиль.

Через пару минут шарманка, так называл магнитофон Вихарев, была установлена и оттуда полилось волнительное: «Осенний поцелуй после жаркого лета // Ты, может быть, один, кто почувствовал это…»

Низамовское сердце сразу же отозвалось на любимую мелодию. Гульназ выскочила из кухни с недорезанным батоном в руках и, пританцовывая, остановилась возле Ильсура, не переставая подпевать Пугачевой.

– Ты, может быть, один захотел этот вечер // Со мною испи-и-ить… до дна-а-а…

Услышав музыку, не утерпела и «прикованная» к балконным перилам Хазова, наблюдавшая за скоропалительным исчезновением вихаревской сигареты. Проскользнув в зал, она задвигалась в такт и замурлыкала в унисон с Гулькой.

И Ладовой тоже захотелось встать рядом и красиво, как они, задвигать бедрами, но вместо этого она молча наблюдала и тихо завидовала их нежной хрупкости.

– Классная песня, – приплясывая, заявила Хазова и попросила повторить.

– Ну, уж нет! – отказался повиноваться Вихарев. – Так мы до утра вашу Пугачиху слушать будем.

– Не будем, – успокоила его Юлька. – Сейчас Наумова придет с «Комбинацией». Будешь про колбасу слушать: «Два кусочека колбаски…» – вихляясь, затянула Хазова и подмигнула Гульназ: – Слова учи, Гуль, а то Ленка обидится.

– А где они, кстати? – вспомнила об отсутствующих Низамова.

– Сейчас придут, – пообещал ей Вихарев, а потом спохватился, бросился в прихожую и приволок оттуда спортивную сумку. – Забыл! – стукнул он себя по лбу. – Перина! Открывай морозилку! – В руках у Сергея призывно звякнули две бутылки водки.

Василиса встала спиной к холодильнику, скрестила на груди руки и, уставившись на Юлькиного подопечного, сумрачно произнесла:

– Слушай, Вихарев, про водку речи не было. Ты зачем ее приволок?

– Ты чё? Перина? С дуба рухнула? А чё мы пить с мужиками будем?

– Да тебя накроет, пацан, – встряла Гулька. – «Боржоми пей», здоровее будешь.

– Ну вы, это… – Вихарев от неожиданности потерял дар речи. – Блин, даете… Чё за наезд?

– Юль, – позвала Хазову Василиса. – Скажи ему…

Юлька уставилась на одноклассницу.

– Ты видела, сколько он водки принес? – выдала Вихарева Ладова, обеспокоенная моральным портретом своих родителей, пообещавших исключить спиртное из детского меню.

– Сколько? – заинтересовалась Хазова и полезла в пакет.

– Всего две. Мамой клянусь! – выпалил Вихарев, не замечая, как поморщился наблюдавший за кухонной разборкой Бектимиров.

– Слушай, Василиса… – с сомнением в голосе проговорила Хазова. – Тут вроде все взрослые люди. Может, не будем пионерлагерь устраивать?

– А что я родителям скажу? – дрогнула принципиальная в вопросах семейной чести Ладова.

– Да выветрится все! – обрадовался забрезжившим перспективам Сергей. – Мы с пацанами сразу накатим, и до прихода родаков все выветрится. Точно, Перина. Я обещаю.

– Меня зовут Василиса… – напомнила ему Ладова, пытаясь одновременно убить двух зайцев: мерзкое прозвище и возможный пьяный шабаш.

– Ну, – Сергей переступил с ноги на ногу.

– Вот и обращайся ко мне по имени, иначе…

– Иначе?

– Иначе домой пойдешь, Серый, – пригрозила Юлька. – Вместе со своим барахлом. Понятно?

– Понятно, – в мгновение ока сориентировался Вихарев и заголосил: – Прости-и-и меня, Ладова! Ладно?

Хазова вопросительно посмотрела на подругу. Василиса опустила руки, разгладила торчащую атласную оборку и неожиданно серьезно произнесла:

– Я тебе не верю.

– Хошь, на колени встану? – продолжал ломать комедию Вихарев.

– Не надо, – остановила его Ладова и, пропустив к холодильнику, вышла из кухни, бросив на ходу: – Веди себя просто по-человечески. Этого достаточно.

Сергею стало неудобно. Хазова почувствовала это сразу же.

– Вихарев, – зашептала она ему в ухо. – Будь человеком.

– Буду, – пообещал Сергей и зажмурился.

– Очень на это рассчитываю, – сказала Хазова и вдруг рявкнула, как фельдфебель: – Понял?

К такому повороту юноша готов не был. И будь на Юлькином месте кто-нибудь другой, он тотчас же отвесил бы затрещину или в челюсть двинул, а здесь – стой и терпи. Но терпеть не хотелось.

– Хватит орать, – тихо произнес Вихарев и взял Хазову за запястье. – Поняла? – Он легко сжал ее руку. Юлька хмыкнула. – Поняла? – он сжал сильнее. Но Хазова руки не вырвала, взгляда не отвела. Она стояла и ждала, что будет дальше. – Я не слышу…

– И не услышишь. – Юлька прижалась к Вихареву щекой и замерла, а тот разжал пальцы и с шумом втянул в себя ее запах. Даже голова закружилась. – Стой ровно, Серый, – почувствовала его настроение Хазова и панибратски чмокнула прибалдевшего Вихарева в нос. – Чего-то Тюрина с Ленкой нет…

«Да пропади они пропадом», – с ненавистью подумал Сергей об окружающих, с которыми придется сегодня делить Хазову, и бодро ответил:

– Придут. Никуда не денутся.

– Семеро одного не ждут, – Юлька покинула кухню с поднятым указательным пальцем.

В зале никого не было, по раздувающемуся тюлю Хазова безошибочно определила местонахождение компании и вышла на балкон:

– Чего-то Тюрина с Ленкой нет, – повторила она теперь уже им и, протиснувшись к перилам балкона, свесилась вниз. – Может, не будем ждать?

– Будем, – отозвалась Василиса и покосилась на Гульку, словно приклеившуюся к Бектимирову. «Любовь», – подумала Ладова и почувствовала себя настолько лишней, что впору было прикинуться больной и отказать гостям от дома.

Чувство абсолютноникомуненужности стало вторым глобальным разочарованием Василисы. «Дура! – мысленно ругала себя она, прежде не знавшая зависти к влюбленным. – Сейчас еще эти двое явятся, и вообще все будет прекрасно: не квартира, а дом свиданий».

– Вась… – Низамова словно почувствовала что-то неладное и тронула подругу за плечо: – Ты чё?

Ладова молча пожала плечами.

– Все в порядке? – Гулька на миллиметр отодвинулась от Бектимирова и обняла Василису за талию. – Не грусти, – прошептала счастливая Низамова, безошибочно определившая причину ладовской тоски.

– Ладно тебе, – буркнула Василиса и, высвободившись из Гулькиных объятий, сделала шаг в сторону.

– Давайте уже садиться, – предложила Хазова и, сложив ладони рупором, заорала: – Ау! Тюрин! Где ты там?!

«Здесь!» – захотелось прокричать в ответ стоявшему в дверях ладовского подъезда Илье, который вот уже полчаса поджидал запаздывающую Наумову. «Привычка свыше нам дана: замена счастию она», – по примеру Ольги Игоревны успокаивал себя Тюрин подходящей цитатой, но волнение от этого не уменьшалось, а становилось все сильнее.

Подумать только! Он специально пришел пораньше, хотел вручить Ладовой цветы. Один, без всех. Просто вложить ей в руки и сказать: «С праздником тебя, Василиса». И нечего больше. А дальше – будь что будет. Главное – первый шаг. Но сделать его Илья не успел, потому что еще издалека увидел этих четверых возле Василисиного подъезда. «Засмеют!» – испугался Тюрин и спрятался за телефонную будку, откуда еще минут пять выглядывал: зашли или нет.

И только когда площадка перед ладовским подъездом опустела, Илья покинул свое убежище и, посвистывая, медленно направился к заветным дверям, пытаясь справиться с нахлынувшим волнением. Подняться в квартиру Ладовой Тюрин так и не решился, подумав о том, что вроде как с Ленкой гораздо сподручнее, и остался ждать Наумову возле подъезда. Сначала он расположился на лавке и сел вальяжно – нога на ногу. Но как только Илья понял, что Василисин балкон выходит именно на эту сторону, а потом еще и услышал знакомые голоса товарищей, от его вальяжности не осталось и следа: он просто застыл темноголовым сурикатом возле обшарпанных дверей подъезда, оклеенных разноцветными объявлениями разного содержания. Именно за их чтением и застала его выросшая словно из-под земли Ленка Наумова.

– А вот и я, – кокетливо проговорила она и тронула Тюрина за плечо.

– Чего так долго? – пробурчал Илья, не зная, что делать дальше. В руках – этот дурацкий букет, черт бы его побрал. Надо было выкинуть!

– Как я тебе? – покраснев, поинтересовалась Наумова и покружилась перед Ильей, как перед самым правдивым в мире зеркалом.

Такой Ленку Тюрин никогда не видел: в праздничном голубом платье, с легкомысленными воланами по подолу, с какими-то кружевными вставками в рукавах. «Снегурочка, ё-моё», – подумал Илья и еле сдержался, чтобы не усмехнуться.

– Красиво? – Наумова была явно довольна произведенным на одноклассника впечатлением. Тюринское молчание она прочитала по-своему, как высшую похвалу. – А прическа? – Ленка тряхнула головой, и ее черный хвост, торчавший прямо, качнулся маятником – в одну сторону, в другую.

С прической Наумова немного погорячилась: волосы на висках были стянуты с такой силой, что немного навыкате глаза приобрели нетипично раскосую форму, отчего стала отчетливо видна выступающая вперед челюсть.

– Ну? – потребовала ответа Ленка и вопросительно посмотрела на лохматый букет взгрустнувших без воды белых пионов. – Это мне?

– Ну а кому же? – нарочито браво ответил Тюрин и протянул приготовленный для Василисы букет Наумовой. – Поздравляю.

– С чем? – не поняла Ленка, а потом о чем-то подумала и ловко просунула свою руку под локоть Илье. – Идем тогда?

Тюрин тщетно пытался оторваться от Наумовой, то предлагая ей пройти вперед, то чуть затормозить, но Ленка не хотела разлучаться ни на минуту и с упорством висла у него на руке, как номерок на вешалке.

Илья сделал еще одну попытку высвободить руку, чтобы позвонить в квартиру, но Наумова быстро опередила его и уверенно ткнула пальцем в черную кнопку. Так они и предстали перед своими товарищами – как пара.

– Смотрите, что мне Илюха подарил, – тут же похвасталась перед девчонками счастливая Ленка и перешагнула через порог, втащив за собой бедного Тюрина.

– Ба-а-а-а! – вылетел из кухни Вихарев, и невооруженным глазом уже было видно, что паренек немного навеселе: – Еще одна Барби. Только голубая! Братан, сочувствую… – прошептал Сергей и показал глазами на розовую Василису. – Юлек!

Юлек насупилась и ушла в комнату.

– А чё? – До Наумовой все доходило очень медленно. – Вы уже начали, что ли?

– Нет, вас ждем, – успокоила ее Василиса и предложила пройти к столу: – Заодно с новым человеком вас познакомлю.

После этих слов у Тюрина душа ушла в пятки. «Соперник!» – расстроился он, но быстро оправился, обнаружив у того на руках разрумянившуюся Низамову.

– Ильсур. – Ладова представила Бектимирова вновь прибывшим.

– Илья, – протянул ему руку Тюрин и с энтузиазмом ее потряс.

– Я тебя знаю, – тут же заявила Наумова. – Ты в сборной области по футболу. У Сараева занимаешься. Так?

– Так, – подтвердил Бектимиров. Ленкино лицо ему тоже показалось знакомым.

По примеру Ильи Наумова протянула Ильсуру руку и тут же сделала замечание одетым в джинсу девчонкам.

– Нормально! – возмутилась она. – Мы ж вроде договорились, – Ленка оправила платье и подошла к Василисе. – Нет, ну ты подумай! Подруги называются.

Ладова с пониманием посмотрела на возмущенную Ленку и решила держаться к ней поближе. На фоне субтильных Гульназ и Юли они выглядели ну просто двумя фонарными столбами. Только вокруг одного струился розовый свет, а вокруг второго – голубой. Картина получилась, прямо сказать, гротесковая. «Смешались в кучу: кони, люди», – точно подметил Тюрин и наконец-то усмехнулся вслух.

– Давайте за стол! – дала команду Василиса и дала гостям возможность самим определиться с местами.

Расселись быстро. Как и подозревала хозяйка, точно по парам. Пришлось ей занять место во главе стола, что она и сделала. Но от этого вольготнее чувствовать себя не стала. Наоборот, язык у нее присох к небу, слова перестали выговариваться, и за столом повисла неловкая пауза. Надо было что-то сказать, а сказать было нечего. Тогда роль тамады взял на себя неунывающий Вихарев и бодрым голосом объявил:

– Ну что, давайте накатим?

– Давайте, – как по команде отозвались все присутствующие и разом зашумели. Надо было открывать шампанское, а опыта не было.

– Ща все будет, – заверил всех тамада и бойко схватился за бутылку и потряс ею в воздухе. Результат не заставил себя ждать, как только между пробкой и горлышком появился минимальный зазор, шампанское пенной струей хлынуло на скатерть, как пена из брандспойта. Больше всего досталось Ленке Наумовой: она как раз сидела напротив того места, где стоял первооткрыватель шампанского.

– Дурак! – обиделась она на одноклассника и понеслась в ванную замывать испорченное платье. За ней ринулась Василиса, Юлька и только Низамова оказалась способна посмотреть на ситуацию критически и торжествующе изречь:

– Вот поэтому я и пришла в джинсах.

– Ну, предположим, не поэтому, – прокомментировал ее реплику Тюрин.

– А ты, я смотрю, больше всех знаешь, – не осталась в долгу Гулька и прислонилась к плечу Бектимирова.

– Он много чего знает, – вступился за Илью Вихарев. – Между прочим, могло быть и хуже – первый раз шампунь открывал.

– Больше не открывай, – сложив ладони словно в молитве, попросила его Низамова.

– Ну, сама тогда открывай, – огрызнулся Сергей. – Ну, или пусть твой открывает. Умеешь? – ехидно поинтересовался он у Ильсура.

– Не, брат, не умею, – честно признался Бектимиров и тут же добавил: – Мне это без надобности. Я татарин.

– А чё, татары не пьют, что ли?

– Ну, в принципе, пьют, – замялся Бектимиров. – Но я не буду. Коран не позволяет.

– Кто?

– Коран, – повторила вслед за Ильсуром Гульназ.

– Священная книга мусульман, – перевел своему недалекому однокласснику Тюрин.

– А-а-а-а, – Вихарев побоялся прослыть необразованным и спешно добавил: – Так бы и сказали.

– А тебе так и сказали, – усмехнулась Хазова, а Низамова и ее спутник переглянулись.

– Я понял, – надулся Сергей и решил разлить шампанское по фужерам. Хватило только на три. И то не полных.

– Это все? – удивилась Юлька, уставшая успокаивать расстроенную Наумову.

– Так вылилось же.

– Так вторую открой, – скомандовала Хазова и кивнула головой в сторону журнального столика. – Только аккуратно.

– Я аккуратно, – заверил ее Вихарев и бросился исполнять приказание. Так и определилась вторая жертва так и не начавшегося застолья.

Не понимая, почему пробка остается в бутылке, хотя сняты и фольга, и проволока, Сергей склонился над горлышком, дабы рассмотреть, в чем причина столь завидного упрямства запирающего механизма. Не исключено, что взгляд юноши отличался особой гипнотической силой, потому что буквально через пару секунд пробка с громким хлопком вырвалась из бутылки и «впилась» в бровь «факиру».

– А-а-а! – взвизгнула Юлька и бросилась к товарищу. – Серый!

Вихарев на крик Хазовой никак не отреагировал: согнувшись вдвое, он застыл возле журнального столика, закрыв правой рукою глаз. Левая рука намертво вцепилась в горлышко бутылки с не расплескавшимся, между прочим, шампанским.

– Что у вас случилось? – примчались из ванны Ладова и Ленка Наумова.

– Сереге глаз выбило, – мрачно известил их Тюрин и представил себе реакцию вихаревских родителей.

– Серый, покажи, – крутилась возле него Юлька и пыталась оторвать приклеившуюся к лицу руку Вихарева.

– Не покажу, – пробубнил тот и аккуратно поставил бутылку на ковер.

– Покажи, – Хазова чуть не плакала: друг сердечный был застрелен из бутылки шампанского, доставленной в квартиру Ладовой самим мэром города, а по совместительству – ее родным отцом.

– Серега, – в дело вступил Бектимиров. – Ну ладно, чего там у тебя с глазом? Видишь что-нибудь?

– Нет, – помотал головой Вихарев, и по спине у Ладовой пополз холодок.

– Как «нет»?! – напугалась Юлька и с новой силой набросилась на пострадавшего.

– П-пах! – ткнул он ее в живот пальцем и заржал: – Испугалась?

– Идиот, – Хазова залепила ему подзатыльник, и Вихарев отпустил руку. Глаз был цел, рассекло только бровь, но удар был такой внушительной силы, что раздулось все лицо – от внешнего края правой брови до середины щеки.

– Красавец! – чуть не поперхнулась от смеха Гулька.

– Бог шельму метит, – вставила свое слово Ленка Наумова и почувствовала себя отомщенной. И только Василиса произнесла свое традиционное: «Судьба такая!», и суеверно покосилась на портрет бабушки, чьи рубиновые серьги были благополучно возвращены в коробочку с технической ватой и спрятаны в заветную шкатулку с украшениями сомнительной ценности.

Все сегодня шло не так. Вместо оживленной беседы за столом царила скука смертная. И если бы не бедолага Вихарев, наверное, было бы еще скучнее: этот хоть и своеобразно, но веселил присутствующих, заставляя их улыбаться какой-нибудь глупости. Анекдоты сыпались из него как из рога изобилия. Часто фривольные, немыслимые в компании дам, но девчонки ничего, практически не смущались, а местами хохотали до слез. Особенно Гулька. Ее за столом веселила любая глупость. Она, радостная и хмельная только от одного присутствия Бектимирова, наверное, могла бы расхохотаться на похоронах – только палец покажи.

«Совсем с ума сошла!» – мысленно осудила ее Василиса, улыбавшаяся через силу плоским шуткам одноклассника, но прервать этот безудержный поток пошлости не решалась, ибо видела, что никого, кроме нее, это особо не беспокоит. Искренне смеется Юлька Хазова, обычно нетерпимая к любой глупости. Причем не понятно, что ее так расслабило: то ли шампанское, то ли желание любой ценой сегодня оторваться.

Ленка так вообще вихаревские остроты пропускала мимо ушей. Она и не такое в своем пролетарском районе слышала. Гораздо забористей, с матерком.

Пожалуй, так же неуютно, как Василиса, чувствовал себя только Тюрин, но открыто своего неодобрения не выказывал и криво хмыкал в пробивающиеся усы, чтобы не отрываться от коллектива.

– Пацаны! – периодически прерывал свое выступление Вихарев. – Давайте накатим.

– Давайте! – поддерживал его Бектимиров и чокался с ним рюмкой с минералкой.

– Илюха! – Вихарев вскакивал со своего места, обходил стол, обнимал Тюрина за плечи и пытался выпить с ним на брудершафт, правда, плохо представляя, как это на самом деле должно выглядеть.

Пить водку Илье не нравилось, но Сергей точно знал рычаг, на который необходимо нажать, чтобы ему не отказали: «Давай, Илюха. Ты же пацан!»

Вот и приходилось Тюрину соответствовать этому гордому званию.

– Ты ешь-ешь, – оберегала его Наумова, в точности копируя поведение собственной матери. – Закусывай-закусывай…

Она готова была кормить Илью с ложечки, лишь бы чувствовать себя с ним одним целым. Неосведомленность Ленки в том, по какой причине Тюрин оказался в полном одиночестве возле ладовского подъезда с букетом в руках, делало ее в полном смысле слова счастливым человеком. Она свято верила, что и цветы, и смущение – все это посвящается ей. И Наумова умела быть благодарной, поэтому Илье можно было не беспокоиться о своей дальнейшей судьбе хотя бы в течение пяти-шести ближайших часов: не бросит, не забудет, до дома доведет.

– Хочешь яблочко? – Ленка поднесла к тюринским губам потемневшую дольку. Илья отрицательно покачал головой: ему не то чтобы дольку съесть, ему уже и сидеть-то за столом было трудно.

– Илюха, – Вихарев снова, но уже гораздо медленнее, поднялся из-за стола.

– Сядь, – дернула его за рукав Хазова, и тот тут же приземлился на свое место.

– Я быстро, – заплетающимся языком пробормотал Вихарев и, стянув с тарелки веточку петрушки, попытался вставить Юльке в волосы.

– Офигел, что ли?! – хлопнула его по рукам Хазова. – Куда ты лезешь?

– К тебе, – мурлыкнул Сергей и, засунув петрушку в рот, начал жевать.

– Юльк, – позвала ее Наумова. – Не давай ему больше пить. Пусть чего-нибудь поест.

– Я ему не мамка, – отмахнулась Хазова, но к наумовским словам прислушалась и потащила Вихарева на балкон.

– Давай и мы воздухом подышим, – по-матерински предложила бледному Тюрину Ленка. Но тот только отрицательно помотал головой. Любое движение давалось Илье с огромным трудом: мало того что все кружилось перед глазами, еще и накрывало волной тошнотворной мутоты. Потому он и старался сидеть, не шевелясь и не открывая рта, что боялся – его прямо сейчас вырвет.

Догадливая Наумова быстро сориентировалась и все-таки заставила Тюрина подняться, правда, потащила она его не на балкон, а в туалет, где и предложила будущему, как она уже решила, мужу вставить два пальца в рот.

Чуткому к словесным образам Илье проверенная веками рекомендация не понадобилась. Его стравило сразу же, как только он представил себе, что решится на подобную экзекуцию, да еще в присутствии Ленки. Впрочем, выгнать Наумову из туалета у него просто не хватило сил, ибо его выворачивало безостановочно.

– По-моему, Илью рвет, – предположила Василиса, до которой из уборной донеслись весьма характерные звуки.

– По-моему, тоже, – подтвердила Гулька.

– Отлично, – усмехнулась Ладова, восседавшая во главе стала, как предводительница уездного дворянства на званом обеде. – Ради этого стоило собраться…

– А я тебе говорила, – тут же напомнила ей Низамова.

– Про это, – Василиса кивнула в сторону туалета, – ты мне не говорила.

– А я-то откуда знала? – пожала плечами Гулька, отказавшаяся пригубить даже шампанское. – Нам вот с Бектимировым это не грозит, мы люди не пьющие. Нам Коран запрещает.

Ничего подобного от Гульназ Ладова прежде никогда не слышала. Общаясь с Низамовой много лет, она никогда не замечала в той какой-то особой религиозности. Абика – та да. По любому поводу – намаз. Даже Гулька посмеивалась, но так, чтобы та не видела. «Перед Бектимировым, что ли, марку держит?» – предположила Василиса и отступилась.

– Наверное, горячее никто не будет? – в задумчивости произнесла Ладова, не зная, что делать дальше. Все шло вразрез с ее представлениями о сегодняшнем дне. Причем с самого начала. Одно разочарование сменяло другое. Теперь вот еще эти дураки напились. «Больше никогда!» – поклялась Василиса, но проговорить клятву до конца не успела: злобная Хазова втащила в комнату пьяного в стельку Вихарева. Тот, в отличие от блюющего Тюрина, чувствовал себя прекрасно и требовал у хозяйки дома сатисфакции за нанесенное увечье.

– Хорош, мальчик, – не удержалась, чтобы не съязвить Низамова.

– Заткнись, блин… – тут же отреагировал на ее выпад Вихарев, а Юлька залилась краской: такое она тоже видела впервые.

Недолго думая, Ильсур поднялся из-за стола и молча уставился на Вихарева. «Как похож на индейца! – отметила Василиса. – Только длинных волос и перьев не хватает». Сбоку ей виден был только его профиль, и он был очень красив, этот профиль Бектимирова: тонкий, с вырезанными ноздрями, раздувавшимися в гневе. Так что Гульку вполне можно понять!

– Ильсур, пожалуйста, – обратилась к Бектимирову Ладова, понимая, что по закону жанра сейчас у нее в доме состоится еще и драка.

– Да что же это такое?! – возмутилась Юлька. – Вы что хотите, чтобы соседи еще милицию вызвали? Вот нормально тогда мы погуляем! Слушай, Ладова, ну их, этих придурков, на фиг, пусть чешут домой, а то ты еще и виноватой останешься…

– Все нормально, – успокоил всех Бектимиров. – Никто ни с кем драться не будет. Сейчас. А потом я все равно его найду и урою…

– Потом – пожалуйста! – разрешила ему Хазова. – Сколько угодно! А сейчас давайте хоть потанцуем…

– Я не хочу, – сразу же отказалась Василиса, предвидевшая следующую ситуацию: заиграет медленный танец, и она, как всегда, останется не у дел.

– А я хочу, – притопнула ножкой Хазова. – Заодно пусть и эти растрясутся: быстрее протрезвеют.

Ладова ничего не знала о таком способе выведения из алкогольного опьянения, поэтому Юлькин довод показался ей убедительным. И потом, кто знает, какие методики на самом деле существуют? Может, в медвытрезвителях групповые танцы тоже используют для лечения недуга? Спросить было не у кого: отличница Хазова уже танцевала, а энциклопедист Тюрин, судя по звукам, принимал душ. Да еще не один. А с Наумовой.

– А горячее когда? – Василиса никак не могла перестроиться.

– Да ну его, твое горячее, – шикнула на нее Низамова и присоединилась к извивающейся в танце Юльке.

«Как роботы», – вынесла им приговор Ладова и побрела в кухню вроде по делу, а в реальности, чтобы переждать медленную музыку, которая, Василиса это чувствовала, вот-вот заиграет. Чтобы не видеть происходившего на импровизированном «танцполе», все эти кривляния и прижимания, Ладова отвернулась к окну и внимательно стала рассматривать усевшуюся на детскую карусель компанию подростков. Они курили и смачно сплевывали под ноги. Курили и снова плевали, пока им не сделала замечание проходившая мимо женщина. Про замечание Василиса догадалась по ее сердитому лицу. Потом она видела, как та остановилась и разговорилась с попавшейся ей навстречу знакомой. И они что-то бурно обсуждали, оглядываясь на подростков, и даже что-то им кричали вместе, может быть, даже про милицию. В результате мальчишки встали и ушли, продолжая плевать под ноги.

– Можно тебя? – В кухню вошел Бектимиров и тронул Ладову за плечо. – Потанцуем? – сказал он тоном, не терпящим возражений. И Василиса легко подчинилась этому индейцу, и пошла рядом, превосходя его в два раза по толщине, и даже не отняла руки и, пока танцевала, тепло думала о Гульке, щедро уступившей ей своего молодого человека на одну, но самую лучшую песню, которая так нравилась Ладовой. Это была знаменитая «Отель «Калифорния».

Рядом, еле передвигая ноги, топтались Хазова с повисшим на ней Вихаревым – тот ради Юльки был готов простоять всю песню на одной ноге.

– Я… – бормотал он, – за тебя… убью на хрен.

– Молчи, – закрывала ему рот ладошкой Хазова и, подобно Ладовой, пересчитывала все разочарования сегодняшнего дня. Их было достаточно для того, чтобы сказать, что все или почти все из числа присутствующих ей неинтересны и даже раздражают, вот как Вихарев, например. Просто она к нему привыкла. Привыкла, что рядом. Но теперь Юлька подумала о десятом классе, все будет по-другому. «И мне вообще никто не нужен, – рассудила она. – Главное теперь – учеба. Поступлю в МГИМО и уеду». – «А если не поступишь?» – закралось сомнение в ее голову. «Все равно уеду. Нарочно! Пусть теперь живет один и женится, наконец», – вспомнила она об отце и расстроилась: сегодня такой день, а он там один. А она здесь. А должна быть там, с ним. У них дома.

– Я наверное, пойду, – прошептала она, перегнувшись через вихаревское плечо, Василисе.

– Сейчас? – изумилась Ладова.

– Минут через пятнадцать, – уйти сразу Юльке показалось неудобным, и она, высвободившись из вихаревских объятий, скользнула на балкон, где пряталась от Василисы благородная Низамова.

– Все? – Гулька встретила Хазову вопросом. – Песня закончилась?

– Нет.

– А чего не танцуешь?

– Не хочу. – Юлька отвернулась и стала смотреть с балкона в другую сторону. – Домой хочу.

– Куда? – растерялась Низамова.

– Домой, – насупившись, повторила Хазова, и глаза ее налились слезами.

– Юль? – Гульназ тронула ее за плечо. – Ты чего?

– Ничего, – всегда бравая Юлька повесила голову.

– Ну как это ничего? – забеспокоилась Низамова. – Ты ж плачешь?

– Я? – картинно удивилась Хазова и встряхнула своей знаменитой челкой. – Я плачу?

Гулька молча кивнула.

– Я не плачу! – провозгласила Юлька и разревелась.

– Бли-и-ин, Юлька, да что с тобой? – разволновалась Низамова, обняла ту за плечи и даже попыталась вытереть слезы: – Тушь потекла.

– Ну и что… – рыдала Хазова. – Пусть течет. Мне плевать. Вообще, мне на все плевать.

– Это правильно, – поддержала ее Гулька и для пущей убедительности плюнула с балкона вниз. По тому, как она это сделала, стало ясно, что данный вид деятельности ранее ей знаком не был. Это она из благих побуждений, из любви к ближнему. Хочет плевать Юлька? Пожалуйста, плюнем. Лишь бы не плакала. – Юль, – вилась ужом Низамова. – Ну что ты? Что случилось-то?

Хазова молчала, пытаясь справиться с накатывающими на нее рыданиями.

– Ну, я прямо ничего не понимаю, – расстроилась Гульназ. – Может, тебе попить принести?

Юлька отрицательно покачала головой.

– Нет, все-таки принесу, – решила Низамова, просочилась в зал под последние аккорды любимой ладовской песни, схватила со стола бутылку с минеральной водой и незамеченной вернулась к Хазовой. – Будешь?

Юлька снова отказалась от помощи. Тогда Гульназ, недолго думая, набрала в рот воды и прыснула ею на хазовское лицо.

– У-у-ух! – вырвалось у Юльки. Она перестала реветь и уставилась на Низамову: – С ума сошла?

– Это ты с ума сошла. Все танцуют – она ревет. Иди сюда, тиле[9], – Гулька задрала свою футболку, обнажив плоский подростковый живот, и краешком начала вытирать расплывшуюся тушь. – Сейчас все сделаем, – любовно бормотала она и приводила Хазову в человеческий вид.

– Ты, прям, как мама, – прошептала Юлька и по тому, как у нее задрожали губы, Гульназ все поняла. Она вообще была странно чуткой эта норовистая татарская девочка.

– Чё ж, Юль, так бывает. Никто ж не виноват… – утешала она, как умела. – У меня вон мать вообще пенсионерка, уже сколько лет, – сознательно преувеличила она материнский возраст. – Тоже не знаю, сколько проживет. Смотрю вот и думаю: как бы сиротой не остаться. А абика? – с упоением терла она Юлькины щеки. – А абика вообще – полезное ископаемое: то ли встанет утром, то ли нет. Так что я тебя понимаю. Как сама подумаю, не могу прям…

Хазова во все глаза смотрела на вошедшую в роль будущей сиротки Низамову и думала: почему именно она? Не Василиса, ее одноклассница, а эта приблудная все время оказывается рядом в тот момент, когда ей невыносимо плохо.

– Да и сама могу умереть в любой момент, – увлеклась Гульназ. – От сердца.

– Мама тоже от сердца, – прошептала ей Хазова. – У папы сердце всегда болело, а умерла она. Он даже сказал: «Вместо меня».

– Вон оно что, – удивилась Низамова и с пристрастием оглядела покрывшееся пятнами Юлькино лицо. – Припудрить бы тебя… Жалко, нечем. Или у тебя есть?

– Нет, – Хазова была не из запасливых.

– У Васьки есть, – обнадежила ее Гульназ и тут же, ввалившись в зал, потребовала на балкон Ладову.

– Она этого вашего укладывает, – сообщил заскучавший в ожидании возлюбленной Бектимиров. – Может, пойдем?

– Подожди, – отмахнулась от него Низамова. – А Наумова где?

– Это которая в голубом? – уточнил Ильсур.

– Ну…

– Тоже, наверное, укладывает. А может, сушит…

Объяснения Бектимирова Гульку не удовлетворили: она решила удостовериться и для этого направилась прямехонько в комнату Василисы. Так и есть: на старой деревянной Васькиной кровати мирно полеживали два молодых человека: мокрый, как птенец, Тюрин и довольный Вихарев. При этом Илью так знобило, что он пытался завернуться в плед с головой: смотреть на людей было неловко. Зато Сергею по-прежнему хотелось праздника, поэтому он покачивался на пружинном матрасе Ладовой вверх-вниз, вверх-вниз.

– Не надо было их вместе класть, – Ленка была недовольна созданными для Тюрина условиями.

– Может, каждому отдельную комнату выделить? – вступилась за поникшую Василису Гулька. – Я бы их и на кровать класть не стала. Больно жирно будет: сначала нажрутся – потом спать укладываются. Домой пусть идут.

– Мне-то что? – пожала плечами Наумова. – Пусть Юлька своего берет и идет.

– Я никуда не пойду, – сразу предупредил всех Вихарев и истошно заорал: – Юлек!

– Тихо! – шикнула на него Ладова, подумав о соседях через стенку.

– Юлек! – продолжал вопить тот, пытаясь перелезть через дрожавшего Тюрина.

– Не ори! – в один голос рявкнули на него Василиса с Ленкой.

– Не буду, – тут же подчинился им Вихарев и попросил: – Только этой меня не отдавайте.

– На фиг ты мне нужен? – Низамова сразу догадалась, о ком речь. – Лежи, давай! – Она еле удержалась, чтобы не двинуть ему в оставшийся целым глаз. – Вась, пудру дай. Кое-что замаскировать надо, – таинственно произнесла Гулька и, не дождавшись ответа, без спросу начала копаться в ящике письменного стола.

– Что? – тут же заинтересовалась любопытная Наумова и забыла об ущемленных интересах Тюрина.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – ехидно улыбнулась ей Низамова и вместе с пудрой выскользнула из комнаты. Ленка сразу же направилась за ней.

– Я тоже пойду, – объявил Вихарев и попытался перелезть через трясущегося Илью.

– Не надо, – очень строго произнесла Ладова и присела на краешек собственной кровати.

– Я чё, сюда спать пришел?! – из последних сил возмутился Сергей и, уткнувшись в спину Тюрину, засопел.

– Уснул, – прошептала Василиса и почувствовала на себе тюринский взгляд. – Ты чего?

– Извини, пожалуйста, – чуть слышно взмолился Илья и тут же отвел взгляд в сторону: действительно, было стыдно.

– Да ладно, – по-житейски ответила Ладова. – Бывает.

– Со мной такого не бывает, – признался Тюрин. – Я водку вообще пил в первый раз.

– Так не надо было, – поздновато посоветовала Василиса.

– Задним умом и я крепок, – к Илье стала возвращаться присущая ему ирония, и он решил во всем сознаться: – Между прочим букет был для тебя.

– Для меня?! – поразилась Ладова.

– Для тебя. Не донес.

– Бывает, – постаралась войти в его положение Василиса.

– Ленку встретил у подъезда, – немного исказил истинное положение дел Тюрин. – Она спрашивает: «Это мне?» Ну и что мне оставалось делать?!

Ход, конечно, Илья сделал великолепный: в Ладовой тут же проснулось сочувствие к пострадавшему.

– Ясное дело, ничего, – с готовностью заверила его Василиса и покраснела от удовольствия: сама мысль, что букет, который она увидела в руках у Наумовой, предназначался ей, была на удивление приятна и грела душу.

– Значит, ты меня понимаешь?

– Понимаю, – затрясла головой Ладова и с легкостью признала за Тюриным право на ошибку.

Это ее умение входить в положение позже использовали почти все мужчины, встречавшиеся на ее пути. И Илья в том числе.

– Ленке не говори, – смиренно попросил Тюрин Василису и даже закрыл глаза, напугавшись собственной смелости.

– Чё Ленке не говори? – выросла словно из-под земли Наумова.

Илья с Василисой переглянулись.

– Сюрприз, – буркнул Тюрин, и Ленка расплылась в улыбке неандертальца, мысленно нарисовав себе предложение руки и сердца.

– Мы до скольки? – по-деловому уточнила Наумова у Ладовой.

– Родители вернутся к двенадцати.

– А времени сейчас?.. – Ленка закрутила головой в поисках часов. Не найдя их на стене, нежно взяла Илью за запястье и почти прилегла рядом, чтобы разглядеть, что показывают стрелки часов.

Тюрину было неприятно столь близкое соседство: он автоматически отодвинулся, и, в отличие от Наумовой, Василиса это сразу же заметила.

– Еще три с половиной часа, – сообщила Ленка Тюрину и обернулась на Ладову с таким видом, что та вновь почувствовала себя лишней в собственной квартире. – Можешь чай поставить?

– Могу, – Василиса пожала плечами и, выходя из комнаты, краем глаза заметила, как Наумова быстро погладила горе-выпивоху по голове. «Господи, – с жалостью подумала Ладова. – Дура-то какая». Правда, Ленку было жалко. Василиса только на минуту представила, каково это заблуждаться на собственный счет, верить в свою красоту и неотразимость, а на самом деле быть посмешищем для окружающих. И ей захотелось вернуться в комнату, стащить со своей кровати урода Тюрина и открыть Наумовой глаза. Но ничего подобного Ладова, разумеется, делать не стала: тот факт, что тайной мечтой Ильи была она сама, по-женски ее окрылял и придавал уверенности. А кто с этим расстается добровольно? Вот и Ладова не стала.

Оставшись не у дел, Василиса вернулась к честной компании, перекочевавшей на балкон.

– Васька! – поприветствовала ее Низамова и смачно захрустела яблоком: – Наконец-то! Мы тут воздухом дышим.

– Понятно, – вздохнула Ладова и набрала в грудь побольше воздуха.

– Смотри не лопни, – хихикнула Юлька, на бледное лицо которой невозможно было смотреть без содрогания. Василисина пудра явно не исправила положения, наоборот, только усугубила, сделав Хазову похожей на актера из японского театра кабуки.

– Может, погуляем? – предложил Бектимиров, помнивший об обещании матери быть в одиннадцать дома. – Все равно на балконе висим. Так хоть пройдемся. Ты как? – ласково посмотрел он на Гульку, которой, собственно говоря, можно было и не отвечать. И так все ясно: куда ты – туда и я.

– А эти? – Василиса вспомнила про Наумову, Тюрина и раненого Вихарева.

– Пусть отсыпаются, – заявила Низамова.

– В смысле? – не поняла ее Юлька, пропустившая вхождение своих одноклассников в реабилитационный период.

Перебивая друг друга, стали рассказывать. Сначала Бектимиров – о том, как мощная Наумова выволокла из ванны мокрого, как мышь, Тюрина. «Вот так!» – Ильсур схватил Гульку под руки и потащил с одного конца балкона на другой, при этом выпятив нижнюю челюсть вперед так сильно, что все легко представили на его месте Ленку.

Потом Гулька смешно изображала, как Вихарев пытался слезть с кровати, но никак не мог перебраться через Тюрина, потому что покой Ильи охранял его верный оруженосец с черным хвостом на макушке. А история о том, как Вихарев отключился со словами: «Я чё, сюда спать пришел?!», вызвала вообще гомерический хохот. Больше всех смеялась белолицая Хазова, настроение которой стало гораздо лучше, чем час тому назад.

На смех примчалась Ленка Наумова с глазами испуганной рыбы:

– Вы чё?

– Ничё! – хором ответили стоящие на балконе. Стало еще веселее: градус настроения очевидно повышался.

– Гулять пойдешь? – предложила ей Хазова. – Надоело дома сидеть.

– Нет, – категорически отказалась от предложения Ленка. – Я Илью не брошу.

– Да чего с ним будет, с твоим Ильей? – всплеснула руками Гулька. – Пусть спит.

– Много ты понимаешь, – проворчала Наумова. – Во сне чего только не бывает? Умереть даже можно.

– Этот не умрет, – заверила ее Юлька.

– Почему это? – скривилась Наумова, как будто втайне надеялась на то, что это случится.

– Интеллект не позволит. Твой Тюрин еще не все книги в городской библиотеке прочитал.

Эта фраза как-то странно отозвалась в душе Бектимирова, и он с сочувствием поинтересовался:

– Он у вас того? – Ильсур покрутил пальцем у виска. – С головой не дружит?

Бектимировский вопрос Ленка восприняла как личное оскорбление.

– Да если хочешь знать, – вступилась она за Тюрина, – Илья у нас в классе самый умный.

– Это правда, – в один голос подтвердили Хазова с Василисой. – Он просто странный немного, – добавила Юлька и тут же почувствовала на себе возмущенный взор Наумовой.

– Ничего он не странный. – Она билась за Тюрина не на жизнь, а на смерть.

– Короче, ладно! – Низамовой надоело выслушивать, кто у них самый умный. – Последний раз спрашиваю: гулять с нами пойдешь?

– Нет, – снова отказалась Ленка.

– Тогда тебе задание, – улыбнулась ей Василиса.

Задания ответственная и глупая Наумова любила. Когда она чувствовала доверие в свой адрес, то готова была побить мировой рекорд. Ей нравилось быть первой, потому что первой она могла стать только в спорте или в быту. И то и другое удавалось ей одинаково хорошо.

– Пока мы гуляем, вскипяти чай, торт в холодильнике. Может, твои воспитанники тоже тебе компанию составят.

– Иди к деткам, мамочка! – послала ей воздушный поцелуй Низамова и понеслась обуваться.

– А ты что? Тоже пойдешь? – искренне удивилась Ленка и потащилась в прихожую вслед за Хазовой.

– Конечно, – подтвердила Юлька. – А что мне здесь делать. Народ спит, как после Нового года, никто не танцует. Какие у меня тут с вами перспективы?

Над хазовскими перспективами Наумова голову ломать не стала, ее интересовало другое: кто будет присматривать за Вихаревым? Подобно учительнице начальных классов, она хотела вокруг себя видеть слаженные пары послушных деток:

– А Серый как?

– Очень просто. – Гулька отодвинула Хазову в сторону. – Ты остаешься за главного.

– За смотрящего, – шепотом подсказал ей Бектимиров.

– За смотрящего, – повторила она и одним ловким движением натянула кроссовки сначала на одну ногу, потом – на другую. – Я готова! – отрапортовала Низамова и открыла дверь. – Ждем вас внизу.

– Я бы на твоем месте не пошла, – Наумова укоризненно посмотрела на Юльку, по примеру Низамовой собиравшуюся покинуть квартиру.

– Вот и не ходи, – бросила через плечо Хазова и сбежала по лестнице.

– Может, ты останешься? – взмолилась Ленка и с тоской посмотрела на замешкавшуюся Василису.

Ладовой стало не по себе: она вспомнила вранье Тюрина, и ей эта ситуация показалась в корне несправедливой. «Может, уж не ходить?» – подумала она, но соблазн оказаться с теми, кто уже стоял внизу, был сильнее чувства солидарности.

– Нет, Лен, не обижайся. Мы быстро. Располагайся как дома: ешь, пей, телевизор смотри, музыку слушай…

– А то бы я не догадалась, – сникла Наумова и закрыла за Василисой дверь.

Гуляли недолго: предупредительная Низамова сразу определила, что Бектимирову, парню с Песков, небезопасно «мотаться» по ладовскому району, и предложила расположиться на детской площадке, на той самой, что была видна из окна Василисиной кухни.

Гостеприимная карусель радостно скрипнула под тремя разнокалиберными телами и просела.

– Раскрути нас, – приказала Бектимирову Гулька и подняла ноги параллельно земле.

«Раскрути!» – это громко сказано. Карусель поддалась, но никакого быстрого вращения не получилось, хотя Ильсур очень старался. Мало того, она издавала такой скрежет, что резало уши.

– Ну-ка, слезьте немедленно! – захлопали форточки, а особо нервные жильцы Василисиного дома высыпали на балконы, чтобы ускорить процесс: – Лошади! На детскую карусель залезли. Мест, что ли, нету? Сломаете качель на хрен!

– Не сломаем! – прокричала им в ответ Низамова.

– Ты, может, и не сломаешь! – проорал дядька со второго этажа. – Тебя соплей перешибешь, а эта? – Он, скорее всего, имел в виду Василису.

– Не бойтесь, мужчина, – вступилась за одноклассницу Юлька. – Эта карусель предназначена для бо́льшего количества человек.

– Я щас дам тебе бо́льшее количество человек, – продолжал орать дядька, наверное, просто соскучившийся по живому человеческому общению. – Я щас как выйду…

– И чего будет? – дерзко поинтересовался Бектимиров.

– Ильсур, – тут же шикнула на него Ладова. – Молчи, пожалуйста. Это Родион Дмитрич. Он чокнутый. Может кинуть чем-нибудь.

– Однако, – удивилась Хазова. – Ну и дворик у вас.

– А у вас? – огрызнулась Василиса.

– А у них, Васька, в дворянском гнезде все по-другому, – язвительно прокомментировала Низамова. – У них, например, выходишь во двор, садишься на качели, и тут же к тебе милиционер с пистолетом: «Покатать вас?»

– Я ща милицию вызову! – надрывался с балкона Родион Дмитрич, мешая жильцам дома гораздо больше, чем группка подростков, оккупировавших карусель.

– Отлично! – пошутила Хазова. – Будет кому покатать.

– Точно! – рассмеялась Гулька и слезла с карусели. – Ну их в баню! Психи какие-то.

– Он правда ненормальный, – объяснила Ладова. – А раньше черчение в институте преподавал.

– Я всегда предполагала, что этот предмет ни до чего хорошего не доведет, – возликовала Хазова и тут же добавила: – Ненавижу черчение!

– И я ненавижу черчение, – тут же поддержала ее Гулька, а вместе с ней и Бектимиров.

Выяснилось, что черчение ненавидели все. И честно сказали об этом Родиону Дмитриевичу.

– Сволочи какие! – ахнул повредившийся в уме преподаватель и швырнул с балкона небольшой цветочный ящик. – Убью гадов!

– Началось, – мрачно подытожила Ладова, не первый раз наблюдавшая вспышку ярости у полоумного соседа. – Сейчас соседи «Скорую» вызовут.

– Вот и хорошо, – усмехнулся Ильсур. – Будет на чем до дома доехать!

– Тогда – без меня, – обняла его Гулька и задрала голову.

Увидев, что между подростками происходит какое-то движение, Родион Дмитриевич разволновался еще больше и выбросил с балкона старые санки:

– Мра-а-ази! Бесстыжие! – орал он, кидаясь из одного угла балкона в другой.

– Хватит ора-а-ать! – рявкнул Бектимиров и интуитивно пригнулся, с балкона полетело еще что-то. Понятно, что оно в принципе не могло достичь детской площадки, но все равно стало как-то не по себе.

– Весеннее обострение, – со знанием дела поставила диагноз Гулька и предложила покинуть место обетованное.

– А куда? – Василиса чуть не плакала. Ей сегодня не было места нигде: ни дома, ни во дворе.

– У подъезда посидим, – мрачно предложил Бектимиров и ткнулся Низамовой в макушку. Период взаимных стычек между ними плавно перерос в период постоянного обмена прикосновениями. Эти двое каждую минуту либо обнимались, либо брались за руки, либо чмокали друг друга. При этом вид у обоих был абсолютно прибалдевшим.

– Лемуры прям, – подмигнула Ладова Юльке, и обе задержались на шаг, чтобы полюбоваться Низамовой и Бектимировым со спины.

Усевшись на лавку, молодежь радостно загудела.

– А помните, – сощурилась Юлька, – как в детстве играли в испорченный телефон? Игра глупая, а ржали, как в цирке… Сыгранем?

Заставили водить Василису:

– А чего сразу я? – заворчала она для приличия, но в игру включилась с интересом и даже отошла, чтобы подумать над словом.

– Василиса, – поприветствовала ее вышедшая с мусорным ведром соседка. – У тебя день рождения, что ли? Вона, какая ты нарядная!

– Спасибо, теть Люд, – поблагодарила ее Ладова и приосанилась.

– Васька! – ахнула Низамова. – Точно! Ты правда как со дня рождения…

– Ага! – буркнул Бектимиров. – Мальвина просто! – торжествующе провозгласил Бектимиров и уставился на Василису.

– Кто-о-о-о?! – расхохоталась Хазова, а Гулька вновь сорвалась со скамейки, схватила Ладову за руку и детским голосом пропищала:

– Так вот ты какая, девочка с голубыми волосами! И ты иди к нам, дорогой Артемон.

И Бектимиров, воспитанный в лучших традициях подростковых районных группировок, не постеснялся и вскочил с места, чтобы потом очень натурально залаять, задрав голову вверх.

– Тогда я – Пьеро, – объявила Хазова и, согнувшись в три погибели, чтобы руки казались длиннее, засеменила кукольными шажками к умирающей от смеха Ладовой.

– А Гулька – Буратино, – сквозь слезы выдавила Василиса и схватила подружку за нос.

– Ой! – подыграла ей Низамова. – Ой-ой-ой-ой! Чего вы дразнитесь?

– Сейчас злой Карабас-Барабас придет и утопит вас в болоте! – отнюдь не голосом Мальвины проревела Ладова и сгребла в охапку обеих девчонок.

– Чисто дети, – улыбнулась возвращавшаяся с пустым ведром соседка, а Бектимиров с упоением затявкал. – Господи! – испугалась похожая на пасечника теть Люда и хотела было сказать этому длинному все, что она думает по поводу бережного отношения к пожилым дамам, но не успела, потому что с балкона свесилась Ленка Наумова и истошно заорала:

– Вихарев умер!

В квартиру ворвались скопом: все участники спектакля и встревоженная соседка. Ленка рыдала, усевшись прямо на пол, возле телефона стоял хмурый Тюрин и в задумчивости грыз ноготь.

– В милицию позвонили? – тут же с порога начала допрос теть Люд.

– Не-е-ет! – провыла Наумова.

– А в «Скорую»?

– Вот стою, думаю, – сообщил плохо соображавший от потрясения Илья.

– Так звони, сынок, скорее. – «Теть Люда» оттолкнула Тюрина и взялась за трубку.

– Стойте! – крикнула Хазова, и соседка послушно положила трубку на рычаг. – Где он?

– В туале-е-е-те, – проблеяла Ленка и запричитала: – Ой, мамочки! Чё ж будет… Чё ж будет-та-а-а?!

Бектимиров бросился к уборной, рванул дверь: заперто.

– Давно он там?

– Полчаса, наверное, – предположил Тюрин и его снова замутило.

– А чего ж вы, придурки, тянули?! – изумился Ильсур. – Сразу, что ли, нельзя было «Скорую» вызвать?

– Я боюсь! – с новой силой зарыдала Наумова. – Нас всех теперь посадят! Скажут, убили…

– Убили? – Лицо соседки оживилось, и она собралась выйти из квартиры, чтобы разнести эту сенсационную новость по дому, но хитрая Низамова тут же захлопнула дверь, набросила цепочку и встала рядом, как часовой у полкового знамени:

– Никто никуда до приезда милиции не выйдет, – объявила она и тут же словно воды в рот набрала.

При слове «милиция» Василиса побледнела и от испуга задала грамотный вопрос:

– А вы точно знаете, что он умер?

– Да-а-а-а! – развеяла все сомнения Ленка. – Мы с Ильей стучали, звали, а он не отзывается… А потом Илья из ванны посмотрел, а он там на туалете лежит.

– Лежит? – выпучила глаза Хазова, представив Вихарева свернувшимся комочком на сиденье унитаза.

– Лежит, – угрюмо подтвердил Тюрин. – Я в окно тоже стучал: не отзывается.

Бектимиров тогда, недолго думая, забрался на ванну и заглянул в окошечко: так и есть, Вихарев был там. Ильсур даже сумел разглядеть его стриженый затылок.

– Ну что? – прошептала ему Хазова, с надеждой взирающая на прыгавшего по ванне Бектимирова.

– Чего-то не пойму… – пожал плечами Ильсур и снова посмотрел на «покойника». От напряжения в глазах двоилось и, наверное, поэтому сверху казалось, что Вихарев дышит.

– Ну? – с надеждой выдохнула Юлька.

– Как-то странно… – побледнел Бектимиров: ему явно было не по себе. – Такое чувство, что он дышит…

– Так, может, он живой? – разумно предположила Ладова, которая больше всего на свете сейчас мечтала о том, чтобы все происходящее оказалось дурным сном.

– Не думаю, – опроверг ее предположение Тюрин. – Мы с Ленкой стучали так, что мертвого можно было поднять из могилы.

Пока решали, что делать, любопытная теть Люда заглянула в комнату, обнаружила там накрытый стол, на котором стояли недопитая бутылка с шампанским и две бутылки водки, не спрятанные предупредительной Наумовой хотя бы в холодильник:

– Можа, водка паленая? – предположила соседка и возмутилась чрезмерной прыти скороспелых подростков: – Надо Гале сказать… – пробурчала она себе под нос. – Только родители за дверь, а дочка – вона что! Василиса! – громовым голосом призвала она к себе Ладову и ткнула пальцем в бутылки: – А мамка-то знает?

– Знает, – уверенно заявила Василиса, и тут же залилась краской.

– Вижу я, как знает, – подвела итог соседка. – Где водку-то брали?

Не успела Ладова ответить на провокационный вопрос следователя-добровольца, как раздался голос Бектимирова: «Живой!», а потом в ванной что-то загрохотало. Это потерявший равновесие Ильсур сорвал занавеску и палку, на которой та крепилась.

– Живой, – радостно повторила Василиса и бросилась в коридор. Там Бектимиров пытался выбить плечом дверь в уборную.

– Топором надо, – посоветовала «Теть Люд». – Щас принесу.

– Не надо, – тут же замахала руками Ладова. – У нас есть.

– Неси тогда! – заорала на нее Гулька и бросилась вперед раньше, чем Василиса выбрала направление поиска.

Топора не было нигде: предусмотрительный Юрий Васильевич, памятуя о том, о чем рассказывают в криминальных новостях, спрятал его. Перевернули все. Даже диван открывали, где, кстати, обнаружили мирно покоившиеся еще две бутылки водки из неприкосновенного запаса старшего Ладова.

– Нету, – виновато произнесла Василиса и села на кресло, уронив руки на колени.

– Ну, как нету-то, Васька?! – то ли возмутилась, то ли удивилась Низамова. – Был у дяди Юры топор, я видела.

– Я тоже видела, – подтвердила Ладова, но легче от этого не стало. Вместе с тем время катастрофически неслось к рубежным цифрам.

– Слушай, – догадалась Юлька, – может, у тебя отец специально все спрятал?

– Не все, – выкрикнул из кухни Бектимиров, обнаруживший под мойкой сиротливо стоявшую за сифоном монтажку.

– Чё там? – понеслась к нему Гулька.

– Фомка, – деловито пояснил Ильсур и направился к двери туалета. – Давай, братан, – окликнул он Тюрина, – помогать будешь.

В чем, собственно говоря, будет состоять его личный вклад в спасание Вихарева, Илья представлял с трудом, но Бектимиров вызывал у него доверие, поэтому он старательно выполнял все команды, всерьез переживая, что сам сейчас упадет в обморок.

Разломав монтажкой косяк, Ильсур с Тюриным на раз-два надавили на дверь и сорвали покореженный шпингалет.

– Серый! – бросилась к Вихареву Хазова и подняла его голову.

– А? – приоткрыл тот один глаз и снова принял прежнее выражение.

– Правда, живой, – ахнула соседка. – Но пьяный, – строго подняла она указательный палец и посмотрела на Василису: – Все мамке расскажу.

– Не надо! – взмолилась Ладова и схватила «Теть Люду» за руку.

– Пусть рассказывает, – быстро сориентировалась Гулька и, подобравшись поближе к любопытной соседке, протараторила: – Рассказывайте, конечно. Нам ведь тоже есть что рассказать.

«Теть Люда» вытаращила на нее глаза.

– Ну, например, что водку пацаны у вас купили. А водка – типа самопал. Кто докажет?

– Да я… – растерялась соседка. – Да меня все… Уважают. Я честная женщина!

– Да кто ж спорит-то, – моментально согласилась с ней Низамова. – Но честные женщины тоже, между прочим, есть хотят. А время, знаете ли, тяжелое: каждый выживает, как может… – ворковала она, аккуратненько подталкивая обомлевшую «Теть Люду» к выходу. – Вы, поди, пенсионерка?

– Пенсионерка, – побледнела соседка.

– Тем более… Ну вот и ладно, – открыла перед ней дверь Гулька. – И на солнце бывают пятна…

Выставив «Теть Люду» за дверь, Низамова, конечно, не могла услышать нежных слов в свой адрес, но зато была хоть какая-то, но надежда на то, что обескураженная Гулькиной наглостью соседка будет молчать, а там, глядишь, Ладова родителей подготовит, и все само собой рассосется.

Засыпающего на ходу Вихарева выволокли из уборной и уложили на диван в зале.

– Серый, – взмолилась Юлька, – давай я тебя домой отведу?

– Зачем? – изумился оживший Вихарев и, как милое дитя, сложил ручки лодочкой и засунул их под щеку.

– Ну как зачем? Скоро у Василисы придут родители, увидят тебя, выломанный косяк и… – стала объяснять ему Хазова.

– Бесполезно, – остановил ее Тюрин. – Он все равно ничего не соображает. Уж пусть лучше спит.

– Как это спит? – возмутилась Ладова. – А родителям я что скажу?

– Не переживай, Перина, – произнес напоследок Вихарев и снова впал в сон.

– А вдруг водка и в самом деле паленая? – подлила масла в огонь Ленка Наумова, с тревогой посматривавшая на часы. Ровно к одиннадцати за ней должны были прийти братья. «Еще не хватало девке одной по ночам шастать», – вспомнила она материнские слова и пригорюнилась. Для нее сегодняшний вечер тоже оказался не очень удачным, а ведь так все замечательно начиналось! И вот – нате вам, пожалуйста: изжеванное после стирки платье, блюющий Тюрин, воскресший Вихарев, выломанный косяк, морда от слез опухшая. Хорош праздник!

– Отлично погуляли, – вторя ее мыслям, подытожил Бектимиров и показал глазами Гульке на часы: 22.15.

– Я тебя провожу? – предложила ему погрустневшая Низамова.

– Вместе проводим, – пресекла ее порыв Ленка. – До пятачка доведем, а там – Пески уже. Сам дойдет.

Бектимирову этот план не понравился: поступившее предложение унижало его мужское достоинство, поэтому он категорически отказался от сопровождения. Уперлась Гулька:

– Один ты не пойдешь!

– Да что со мной будет-то?! – начал раздражаться Ильсур.

– Ты что?! – тут же подключилась Наумова. – Так нельзя говорить! Беду накличешь. Один пацан вот так же: «Чё со мной будет?», а потом его убили.

Такая перспектива напугала Низамову до полусмерти, и она, повиснув на Бектимирове, по-бабьи запричитала:

– Ну, пожалуйста, пожалуйста!

– Нет, – отодвинул ее от себя Ильсур и направился в прихожую.

– А давайте такси поймаем, – предложила рационально мыслившая Хазова. – На пятачке же стоят?

– Так до пяточка еще дойти надо! – всплеснула руками Ленка.

– Тогда частника поймаем. Можно заодно и Вихарева загрузить, – тут же сориентировалась Гулька.

– Нельзя Вихарева грузить, – погрустнев, призналась Хазова. – Его отец по стенке размажет. Проще сразу под поезд бросить, чтоб не мучился.

– Юль, – тронула ее за плечо Ладова. – А родителям-то я что скажу? Вот смотрите – пьяный Вихарев, он у нас жить будет, пока не протрезвеет?

– Ну нет, конечно, – успокоила ее Хазова. – Сколько до двенадцати?

– Полтора часа, – подсказал Бектимиров: он явно нервничал, на часах было 22.30. – Слушай, братан, – обратился он к Тюрину. – Может, ты его с собой заберешь? У тебя переночуете? Ну, вроде как два пацана, погуляли.

– Я? – обалдел Илья, и все присутствующие, за исключением мирно посапывающего Вихарева, посмотрели на него как по команде. – А мне-то он зачем?

– Так вы ж вместе нажрались, – выскочила вперед Гулька, а Наумова промолчала.

– И что? – Тюрин явно трусил. – Из-за этого его ко мне домой надо тащить? Я-то тут при чем?

– Ты, конечно, ни при чем, братан, – переступив с ноги на ногу, изрек смуглый индеец Бектимиров. – Но, по-честному, ты говно.

Дальше по закону жанра должен был последовать вызов на дуэль, хук в челюсть, плевок в лицо, но вместо этого Илья скрестил на груди руки и, усмехаясь, произнес:

– Ну, конечно, я говно. А вот ты – нет. Так и возьми его с собой.

– А он-то с какой стати? – возмутилась Низамова. – Он с ним не пил, как ты. Он вообще его в первый раз видит, а ты с ним девять лет проучился.

– И что с того? – Илья, судя по всему, сдаваться не собирался.

Все молчали.

– Все, я пошел, – объявил Бектимиров и приготовился к бегу на длинную дистанцию: два квартала – это не шутка!

– Пока, – погрустнела Хазова, а Василиса распахнула перед ним дверь:

– Спасибо, Ильсур.

– За что? – удивился тот.

– За то, что мужиком оказался, – быстро сориентировался Тюрин, но произнес это с такой интонацией, что Бектимирову тут же захотелось вернуться и вдарить ему в короткий нос.

– Ну и сука, – выдохнул он на лестничной площадке, обнял выскочившую за ним, как собачонка, озабоченную Гульку, приподнял ее, а потом очень осторожно поставил на место.

– Если что – беги, – попросила она его и уткнулась в грудь.

– Так ты ж меня не пускаешь, – улыбнулся ей Бектимиров.

– Пускаю, – Низамова чуть не плакала. – Будут приставать – беги. Лучше быть трусом, чем покойником.

– Это точно! – согласился Ильсур и рванул вниз, преодолевая в один прыжок целый пролет.

– Позвони, что дошел! – крикнула ему вслед Гулька.

– Завтра! – донеслось до нее.

Вернувшись в квартиру Ладовой, Низамова обнаружила товарищей все еще в прихожей:

– Чего стоим, кого ждем?

– Да вот, Ленку провожаем, – объяснила Хазова, словно не замечая, что прямо перед ней возится со шнурками поверженный Тюрин. После отказа помочь Вихареву Илья перестал для нее существовать. Не по себе было и Василисе: думать плохо о Тюрине не хотелось, а хорошо – не получалось. Пожалуй, единственный, кто мог принять Илью таким, каким он был на самом деле, была Ленка Наумова, но даже она, это чувствовалось, была несколько обескуражена.

– Может, останешься? – неуверенно предложила Ладова, озабоченная сейчас только тем, как объяснить родителям присутствие нетрезвого одноклассника на диване.

– Не! Что ты! – замахала руками Наумова. – Я пойду. Пока, девочки, – попрощалась Ленка и вышла из квартиры. За ней следом двинулся Тюрин.

– Пока, – буркнул он, но никто, кроме Ладовой, ему не ответил.

– Ну вот, – грустно подытожила Хазова. – Праздник не задался.

– Да ладно тебе, Юль, – успокоила ее Гулька. – Зато все всем теперь ясно.

– Но, согласись, разочаровываться в людях не очень приятно, – скривилась Хазова и предложила выйти на балкон, посмотреть, пришли ли за Наумовой.

С балкона было хорошо видно стоявших в свете фонаря Тюрина и Наумову. Они не разговаривали. Смотрели в разные стороны, как будто оказались рядом случайно. Потом Ленка что-то сказала Илье, тот повернул голову и тут же отошел на полшага. Из темноты вынырнули близнецы Наумовы и пристроились к сестре как два конвоира.

– Пока-а-а-а! – прокричала им с балкона Гулька и замахала руками.

– Пока, – отозвалась Ленка, и процессия двинулась в направлении, противоположном тому, где жила Наумова.

– Тюрина пошли провожать, – догадалась Юлька.

– Ну как же! Такая драгоценность! Будущий нобелевский лауреат! – ерничая, провозгласила Низамова и поежилась: – Блин, а холодно-то как!

– Иди в комнату, грейся, – посоветовала ей Василиса. – А я еще постою.

– Я с тобой, – заявила Хазова. – Только куртку накину.

– Мою тоже захвати, – попросила ее Гулька и, пользуясь отсутствием Василисиной одноклассницы, прижалась к Ладовой. – Не расстраивайся, Васька!

– А чего радоваться-то?

– А чего грустить?

– А кто грустит? – заинтересовалась утеплившаяся Хазова и протянула Гульке ее одежонку.

– Васька грустит, – по тому, с какой интонацией это произнесла Низамова, стало ясно, что Юлька допущена в ее мир и уже существует в нем так же полноправно, как и Василиса.

– А чего? – доброжелательно уточнила Хазова.

– А ты у нее спроси…

– Не надо у меня ничего спрашивать, – тут же пресекла инициативу Ладова. – И так все ясно: жизнь не задалась.

– Это у тебя судьба такая, – пошутила Гульназ и тут же осеклась: Василиса смотрела на нее с такой укоризной, что проще было провалиться сквозь землю.

– Может быть… – Ладова явно была немногословна. – Может быть, и судьба. Я в судьбу верю.

– Я тоже, – проникновенно произнесла Юлька.

– И я, – Низамова не хотела отставать от подруг. – Вот скажи, – ткнула она в бок Василису, – разве это не судьба?

– Бектимиров-то? – моментально сообразила Ладова.

– Ну…

– Судьба, конечно.

– А ты говоришь, – покачала головой Гулька.

– Я? – удивилась Василиса.

– Смотрю я на вас, девочки, и удивляюсь, – Хазова была не в курсе всех перипетий, поэтому половины из того, о чем говорили ее подружки, не понимала.

– Не удивляйся, – мрачно предупредила ее Гульназ. – У нас и не такое бывает. Вот, как думаешь, кто мне Бектимиров?

– Кто? – Юлька даже не предполагала, что сейчас услышит.

– Брат.

– Ну что ты врешь-то? – возмутилась Ладова. – Какой он тебе брат? Он мог быть тебе братом, но не брат же… Не слушай ее, Юль. Она сейчас тебе такого расскажет, без бутылки не разберешься. Никакой он ей не брат. Просто мать у Бектимирова была два раза замужем. И первый ее муж – Гулькин отец. Но Ильсур не его сын. Но все равно ненавидит дядю Фаниса.

– А ему-то какая разница? – удивилась Юлька.

– Это он из-за матери своей, – нехотя пояснила Низамова. – Татары, знаешь, как матерей уважают. Если кто обидит, никогда не простят. Поэтому, если я скажу дома, что встречаюсь с Бектимировым, меня убьют. И его…

– Ну, дела! – ахнула Хазова. – Средневековье прям какое-то: Монтекки и Капулетти, блин.

– Кто? – не поняла ее Гульназ, не знакомая с творчеством Шекспира.

– Ромео и Джульетта, – перевела ей Василиса и обратилась к Юльке: – Не преувеличивай, пожалуйста, а то наша Джульетта яд выпьет.

– Какой яд? – заинтересовалась Низамова.

– Читай книги, балда, – подколола ее Хазова, а потом загрустила, посмотрела на темное небо и выдохнула: – Знаете, о чем я мечтаю, девочки?

Гулька с Василисой уставились на нее с интересом.

– Я хочу, чтобы папа женился.

– Правда? – не поверила ей Низамова.

– Хочу. А что такого? Мамы уже три года нет, а он до сих пор с ней разговаривает: «Эх, Аня-Аня…», «Знала бы ты, Аня…» Думает, я не слышу. А я слышу. Даже сестре его сказала…

– А сестра чего? – Низамова ловила каждое Юлькино слово.

– Ничего. Говорит, жениться ему надо.

– А он? – не терпелось Гульназ.

– А он: «Пока тебя не определю, ни о чем не может быть и речи».

– То есть жениться он, в принципе, не против? – уточнила Василиса.

– Все равно против, – буркнула Хазова, и глаза ее снова наполнились слезами.

– Эй! – это тут же заметила Гулька. – Даже не думай! Больше тебя успокаивать не стану… Замучили уже здесь слезы лить: то Наумова рыдает, то ты. Вон на Ваську посмотри: не человек, а золото.

– Сама ты золото! – огрызнулась Ладова, по голосу которой стало понятно: палец покажи – заплачет.

– Вы что?! – взбесилась Низамова. – Сговорились, что ли?

– Помолчи лучше, – оборвала ее Василиса. – Посмотрела бы я на тебя! Сейчас придут родители, а у меня свернут косяк в туалете и пьяный Вихарев спит на диване. Проходите, папа с мамой. Не стесняйтесь! Чувствуйте себя как дома!

– Да уж… – согласилась с ней Гулька и обняла свою большую подругу. – Подставили мы тебя, Васька.

– И еще, – судя по всему, Ладовой хотелось выговориться. – Мы как договаривались?

– Как? – Хазова посмотрела на нее очень внимательно.

– Все должны были прийти в платьях. А вы пришли в джинсах.

– Наумова была в платье, – напомнила ей Гулька.

– Наумовой все равно, – отбрила ее Василиса. – Она не такая толстая, как я. А вот вы могли бы и сдержать слово. Представляете, как я себя чувствую? Мало того что ни кожи ни рожи, белая, как сметана, так еще и вешу, как слон.

– Неправда, – очень уверенно проговорила Юлька. – Ты очень необычная. Мне даже папа мой сказал. У тебя особая красота. Инопланетная!

– Да, – горько буркнула Ладова. – И вешу я, как летающая тарелка.

– А это ты, между прочим, сама виновата, – не удержалась Низамова. – Я тебе когда еще сигареты принесла? Могла бы и попробовать!

– И попробую!

– А зачем? – не поняла Хазова.

– Она, – Ладова кивнула в сторону Низамовой, – уверяет, что когда человек курит, он худеет.

– А сколько надо курить, чтобы похудеть? – заинтересовалась Юлька и смерила Василису взглядом.

– По пачке в день, – уверенно заявила Гулька, как будто знала это наверняка, чуть ли не по собственному опыту.

– Если курить по пачке в день, – рассудила Хазова, – сдохнешь. Потому что капля никотина убивает лошадь.

– Лошадь, может, и убивает, – согласилась с ней Низамова. – Но Васька – это не лошадь, поэтому может и потерпеть. Можешь?

– Не знаю, – пожала плечами Василиса.

– Как-то мне кажется, – осмелилась предположить Юлька, хотя уже видела, что Гулька начала злиться, – что это не способ.

– А что, по-твоему, способ? – вспыхнула Василисина подруга, и ее левый глаз целеустремленно рванул к виску.

– Не знаю, – призналась Хазова. – Но, в принципе, если задаться целью, можно изучить этот вопрос и составить суждение.

– Слушай, – разошлась Низамова, – вот чё ты умничаешь? «Изучить вопрос», «составить суждение»! – передразнила она Юльку. – Нормально говори, а то ты как в зале суда…

– А я, видимо, у вас подсудимый? – иронично предположила Ладова. – Может, мне вообще в сторонку отойти, чтобы не мешать вам?

– Васька! – возмутилась Гульназ. – Ты чего? Обижаешься еще?! Я чего-то не понимаю: это кому надо? Это ты худеешь или мы с Юлькой?!

– Это вы с Юлькой меня худеете. А я вас об этом не просила. И вообще! Мне кажется, это довольно бестактно говорить обо мне в третьем лице.

– Да кто это говорит о тебе в третьем лице? – заорала Низамова. – Я? Или она? – Гулька ткнула пальцем в открывшую рот Хазову.

– Вы обе! – отрезала Василиса и вернулась в зал.

– Обиделась, – прошептала Юлька раскипятившейся Гульназ. – Неудобно как-то вышло…

– Ничё! – успокоила ее Гулька. – Глядишь, наконец-то разозлится и сделает что-нибудь. А то только талдычит: «Худеть надо, худеть надо». Надо? Худей тогда, – проворчала Низамова и попыталась сквозь занавешенную тюлем дверь разглядеть, чем занята Ладова. – И потом, Юлька, скажи честно: вот если бы ты была парнем, кого бы ты выбрала? Меня? Себя? Или Ваську?

– Тебя, – призналась Хазова.

– И я себя, – похоже, о скромности Низамова совсем запамятовала.

– Но вот мой папа, – Юлька была за справедливость и за плюрализм мнений, – считает по-другому.

– Мой тоже, – буркнула ввалившаяся на балкон Ладова.

– Ты что?! – в один голос воскликнули девчонки. – Подслушивала?!

– Не специально, – успокоила их Василиса и протянула Гульке пачку с сигаретами. – Я одна не буду.

– Здра-а-а-асте, – расплылась в ехидной улыбке Низамова. – А мне-то оно зачем?

– Одна я не буду, – настойчиво повторила Ладова. – Что я вам? Подопытный кролик?

– Я буду, – вызвалась Юлька. – Мне Серый давал. Я умею.

– На, – передала ей пачку Гульназ.

Хазова покрутила золотую коробочку в руках, нашла красный целлофановый ярлычок, потянула.

– А говорит, не курила никогда, – подколола ее Низамова.

– Я такого не говорила, – попутно обронила Юлька. – Я пробовала, просто мне не понравилось. Горло дерет и во рту противно, кисло. Хотя, – она немного приосанилась, – сигарета мне идет.

– Ну-ка, покажи, – не поверила ей Гулька и впилась взглядом в Хазову.

– Смотри, – Юлька вставила сигарету в рот, приняла манерную позу и сделала вид, что выпускает дым. – Как?

– Честно? – спросила ее Низамова.

– Честно, – ответила та и переложила сигарету в другую руку и выгнулась. Самой себе Хазова в этот момент казалась красавицей.

– Ты как дура, – вынесла суровый приговор Гульназ и бесцеремонно вытянула сигарету из хазовских пальцев. – На! – протянула она ее Ладовой. – Примерь!

Василиса беспрекословно вставила сигарету в рот, ровно по центру, и, выпучив глаза, уставилась на подруг.

– Блин, Васька! – только и смогла выговорить Низамова, а потом прижала ладонь к губам, чтобы не расхохотаться.

– Чё ты ржешь? – проворчала Юлька, подошла к Ладовой и вытащила сигарету. – Возьми так, – она продемонстрировала неискушенной однокласснице, как это нужно сделать. – В рот вставляй не по центру, а где удобно.

«Удобно» оказалось ближе к левому уголку рта.

– Так? – переспросила Хазову Василиса.

– Попробуй еще… – порекомендовала та и, вытащив еще одну сигарету из пачки, приложила ту к губам. Ладова старательно повторила за Юлькой.

– Нормально?

– Нормально, – заверила ее Хазова и сердито посмотрела на Гульку: – А ты чего сачкуешь? Давай, присоединяйся. Вместе, значит, вместе.

Низамова сопротивляться не стала. Причем та уверенность, с которой она повторяла все действия подруг, выдавала в ней человека, не понаслышке знакомого с процессом курения.

– Или ты очень способная, или ты врушка, – попыталась пригвоздить ее к позорному столбу поборница справедливости Хазова.

– А ты бы хотела, конечно, чтобы я была врушкой? – скривилась Гулька.

– Конечно, – Юлька подмигнула Василисе. – Мы все хотим, чтобы ты оказалась врушкой и забрала назад свои слова о том, что когда человек курит, он худеет.

– Обойдетесь, – махнула на них рукой Низамова. – Я просто очень способная, – заявила Гулька и, смело затянувшись сигаретным дымом, страшно закашлялась.

– Судя по всему, не очень, – заметила Хазова и грациозно выпустила струю дыма изо рта.

Дело осталось за Василисой:

– Ну? – Как по команде повернулись к ней участники эксперимента, и той не осталось ничего другого, как наконец-то испробовать на себе все рекомендации подруг.

В отличие от Низамовой первая затяжка не вызвала у Ладовой ни удушья, ни каких-то других неприятных ощущений. Немного саднило горло, но в целом – ничего страшного. Василиса затянулась во второй раз, сильнее предыдущего, и тут же поперхнулась этим злосчастным дымом.

– Ужас! – прокашлявшись, выдавила она, вытирая слезы. – Какая гадость!

– Не знаю, – не согласилась с ней Хазова. – Мне нормально. Сигареты, кстати, хорошие.

– Дерьма не держим, – не осталась в долгу Гулька и с пристрастием посмотрела на Юльку. – А ты ведь нам тут очки втирала про то, что не курила никогда. Дымишь, отличница?

– Скажешь тоже, – выдохнула Хазова и снова показала высший пилотаж, выпустив изо рта пару табачных колец. – Балуюсь.

– Я вижу, – усмехнулась Низамова. – Васька, смотри, а ты мне рассказывала, какая у вас Юлечка правильная.

– Я тебе такого не рассказывала, – отказалась подыграть подруге Ладова. – Не ври!

– Ладно, – смирилась с открытием Гулька. – Ну вас в баню. Нравится – курите. Я точно не буду. Гадость!

Дальше по сценарию должна была оповестить об отказе от курения Василиса, но та, подумав секунду, провозгласила другой вердикт:

– Если уметь, то не гадость. Терпеть можно. Если для дела.

– Тогда терпи, – пробурчала Низамова и обняла размахивающую сигаретой Ладову, всем своим видом показывая, что у нее, в отличие от Хазовой, на Василису прав больше. – Кстати, а который час?

– Двенадцатый, – сообщила Юлька.

– Двенадцатый в начале или в конце? – разумно уточнила Гулька.

– В середине, – развеселилась Ладова и, не выпуская сигарету из рук, свесилась с балкона. – Скоро родители придут, – громко проговорила она в темноту, выпустив струю дыма.

Через секунду Василиса уже сидела на корточках, прячась от строгого родительского ока за потрескавшимся зеленым пластиком, прижатом к прутьям балконной загородки.

– Ты чё? – не поняла ее маневра Хазова.

– Затуши сигарету, – прошипела Ладова, чем добилась противоположного эффекта: Юлька не просто не потушила сигарету, а пульнула ею вниз, прямо к ногам Василисиных родителей.

– Спокойно, – попытался остановить рванувшую к подъезду супругу Юрий Васильевич. – Спокойно, Галя.

– Спокойно, Галя?! – заорала на него Галина Семеновна и вырвала из цепких рук мужа свой многострадальный локоть. – Василиса!

– Не высовывайся, – зашипела на нее Низамова. – Пусть думают, что это не мы!

– А кто-о-о-о? – Ладова была готова зарыдать.

– Соседи, – виновато подсказала Юлька, проклиная себя за халатность.

– Какие соседи? – прошипела младшая Ладова. – Времени двенадцать. Над нами одни бабки.

– Василиса! – раздался снизу требовательный окрик Галины Семеновны. – Выгляни немедленно. Я знаю, что ты там.

– Здрасте, теть Галь, – свесилась Гулька. – Василиса посуду моет.

– Это ты курила? – призвала к ответу подругу дочери старшая Ладова.

– Я, – внятно произнесла Хазова и встала рядом с Гульназ.

– Мы, – исправила ее Низамова и пнула по Юлькиной ноге со всей силы. – Это мы, теть Галь.

– Все, – как отрубила Галина Семеновна и решительно зашагала к подъезду. – С меня на сегодня достаточно!

Пока разгневанная мать маршировала вверх по лестнице, три девицы спешно инсценировали следы уборки: включали воду, прятали пустые бутылки в вихаревскую сумку, сдвигали посуду. Для пущей убедительности Хазова даже нацепила на Василису кухонный фартук и завернула той рукава до локтя:

– Главное, не дыши в их сторону, – раздавала она последние инструкции и косилась на мирно сопящего Вихарева.

Зрелище, представшее взгляду ворвавшихся в квартиру ладовских родителей, не имело ничего общего с тем, что ожидала увидеть у себя в доме Галина Семеновна. Стекла в серванте, равно как и на окнах, были целы и невредимы, янтарные картинки висели на своих местах, а на полу не было следов битой посуды.

– Вот видишь, Галя, – с опаской улыбнулся ей Юрий Васильевич и икнул: – Все в порядке.

– Здравствуйте, Галина Семеновна, – прихватив стопку грязной посуды, обратилась к старшей Ладовой одноклассница ее дочери, при этом нацепив на лицо выражение глубокого раскаяния. – Извините нас, пожалуйста.

– Нас – это кого?

– Нас – это нас, – повесила голову Низамова, стараясь ни в чем не отставать от Юльки.

– Я Гуля, – Галина Семеновна никак не могла успокоиться, – от тебя такого не ожидала.

– Я тоже, – на всякий случай согласился с женой Ладов, потому что очень надеялся на продолжение банкета.

– Я теть Галь, сама от себя такого не ожидала… – потупилась Гульназ и покосилась на застывшую со стопкой тарелок в руках Хазову.

– Это, знаете ли, болезни роста, – повела свою партию Юлька. – Каждый подросток рано или поздно должен решить для себя вопрос о том, что он собирается делать со своей жизнью: будет ли он курить, пить, воровать, употреблять наркотики… Психологи уверяют, что это не компания ищет человека, а человек – компанию, поэтому дело взрослых – принимать своих детей такими, какие они есть. Возможно, именно эта практика приятия близких со всеми их недостатками и есть залог честных и дружественных отношений между родителями и детьми.

Услышав это, Ладовы вытаращили глаза и уставились на одноклассницу дочери с выражением искреннего изумления. Житейский опыт говорил им о том, что перед ними не шестнадцатилетняя девица, а по меньшей мере инструктор по делам несовершеннолетних, но глаза уверяли их в обратном.

– Кроме того, – Хазова просто наслаждалась произведенным эффектом, – наблюдения над собственными ощущениями в процессе курения убедили меня в том, что это занятие мне неприятно. И я приняла решение: никогда не курить. Согласитесь, могла бы я быть уверенной в правильности своего выбора, если бы не приобрела этот опыт?

Ладовы согласно кивнули, не проронив ни одного слова.

– В любом случае, – Юлька перешла к завершающей части своего выступления, – я еще раз прошу извинить меня и мою подругу, – Гулька в знак причастности к извинениям быстро пристроилась к хазовскому плечу, – за причиненные неудобства.

Дожидаться ответа Василисина одноклассница не стала и с гордо поднятой головой продефилировала на кухню, держа на вытянутых руках стопку грязных тарелок.

– Подожди-ка, Юля, – наконец пришла в себя Галина Семеновна. – А твой папа согласен с таким подходом?

– Мой папа, – обернулась Хазова, – с ним вообще не знаком. Он слишком занятой человек. И у него совершенно нет времени на то, чтобы подумать, чем живет его собственная дочь, – последняя фраза произносилась Юлькой с особой интонацией горечи.

«Слава богу, – подумала Хазова, – папа сейчас этого не слышит». Мысленно Юлька попросила прощения у «занятого человека» и тут же нашла своему поступку достойное оправдание: «Если для дела, то можно и соврать».

Последняя реплика одноклассницы Василисы произвела в сознании правильной и ответственной Галины Семеновны эффект разорвавшейся бомбы.

– Господи! – чуть не заплакала старшая Ладова и, догнав Хазову, заключила ее в объятия вместе со стопкой грязной посуды. – Бедный ребенок! Бедная девочка!

Это была победа. Враг был разбит наголову, моральные потери минимизированы, мир восстановлен.

– Говорил я, надо было вторую рожать, – расчувствовался Юрий Васильевич, и мечта о продолжении банкета, например, в честь примирения, приобрела реальные очертания.

– Ну, где посуда-то? – выглянула из кухни Василиса и застала Юльку в объятиях собственной матери.

– Во как! – подмигнула ей Низамова, наивно предположившая, что ураган пронесся мимо. Но не тут-то было. На явление собственной дочери Галина Семеновна отреагировала особым образом.

– А с тобой у меня будет отдельный разговор… И с тобой, – старшая Ладова грозно посмотрела на Гульку.

– Я же извинилась, – промямлила Низамова и захлопала ресницами.

– Иди, девочка, – легко подтолкнула Юльку к кухонным дверям Галина Семеновна и заговорила словно с трибуны, обратившись к Гульназ: – Ты для меня как дочь.

– Ну да, – мрачно согласилась с ней Гулька.

– Не «ну да», а «да», – встрял в разговор старший Ладов.

– Мам, ты чего? – Василиса решила перевести огонь на себя.

– А того, – провозгласила Галина Семеновна. – Я конечно, Васька, тебя обнюхивать не буду, – втянула она в себя воздух, – но сразу скажу: какого рожна не хватает тебе и твоей подруге?

– Нам всего хватает, – ответила за обеих Низамова.

– Наверное, не всего, раз тянет на приключения. У тебя, Гуля, вообще родители медики. Наша-то хоть на него могла насмотреться, – кивнула старшая Ладова в сторону супруга. – Дурной пример заразителен. Если отец курит, то почему мне нельзя? А ты-то? Ты-то, дорогуша?

– Теть Галь, – голос Василисиной подруги приобрел особую пронзительность. – Я просто дура. Честно!

Назвать вслух Гульку «дурой» у Галины Семеновны язык бы не повернулся, но выразить свое согласие с выдвинутым тезисом ей очень хотелось и поэтому она себе под нос пробурчала:

– Не без этого…

– Только, пожалуйста, теть Галь, не говорите моим. Я вам за это, когда стану стоматологом, все зубы бесплатно лечить буду. Правда! Отработаю…

– А мне? – снова встрял Юрий Васильевич, раздраженный тем, что мечта о простых жизненных радостях так и не становится былью.

– И вам, – тут же пообещала Низамова. – Золотой пожизненный абонемент.

– Да разве в этом дело? – вдруг снова раскипятилась Галина Семеновна. – Разве в этом? Вон Юля про доверие говорит. А какое доверие? Вот, пожалуйста, вам – доверие. Можно у нас собраться? Можно. Пожалуйста! Собирайтесь, сколько хотите. Никто, между прочим, Васька, из родителей на такое не пошел, только мы с отцом – два дурака. Но я даже подумать не могла! Что моя-я-я-я! Со-о-обственная! Дочь! На моем же собственном балконе будет стоять с сигаретой в зубах.

– Она не стояла с сигаретой в зубах, – встряла Юлька, почувствовавшая, что дело приобретает какой-то незапланированный оборот, а ведь впереди было еще два этапа дознания: выбитый в туалете косяк и прикрытый скатертью Вихарев. – Это я.

– Мы, – с готовностью добавила Гулька.

– Да какая мне разница! – в голосе старшей Ладовой зазвучали слезы. – У вас свои родители. Но моя дочь! Моя-я-я дочь! И такой удар в спину.

– Да что я сделала-то, мам?! – не выдержала Василиса. – Ты меня так чехвостишь, как будто я преступление какое-то совершила. Ну хочешь, понюхай меня! Дыхнуть даже могу, – рискованно предложила она матери, рассчитывая на известное благородство Галины Семеновны.

– Ни за что! – гордо отказалась та и победоносно посмотрела на мужа: – Я ни за что не буду опускаться до этого.

– Правильно, Галь, не опускайся, – поддержал ее Юрий Васильевич, пытаясь сократить дистанцию между мечтой и действительностью. – Давай, в честь примирения. И дело с концом!

Галина Семеновна от этих слов поперхнулась и тяжело дыша уставилась на супруга.

– Как-то ты это, Галь, смотришь на меня странно, – с Ладова постепенно начал спадать хмель. – Недобро как-то. Не по-человечески.

– Моя мама точно так же, – бросилась на выручку ладовскому отцу Гулька, но Галина Семенова смерила ее таким взглядом, что та быстро заткнулась.

– Да делайте вы что хотите, – махнула рукой старшая Ладова и, резко отодвинув разграбленный стол в сторону, плюхнулась на диван.

– Сво-о-о-олочь! – заорал потревоженный Вихарев, как-то по причине сна не заметивший, что праздник давным-давно подошел к концу и что он не у себя дома.

– Кто-о-о-о это-о-о-о?! – схватилась за сердце Галина Семеновна, и перед глазами пронеслась вся ее бесполезная, в сущности, жизнь.

– Мама, – схватила ее за руку Василиса и зажмурилась. – Это же Вихарев.

– Какой еще Вихарев? – На Галину Семеновну нашло какое-то помутнение, что и понятно: в собственном доме ее так громко сволочью еще никто не называл.

Напуганный Василисин одноклассник забился в угол дивана и закрыл локтем глаза, потому что перед ними поплыли картины жестокой расправы, причем в нескольких сериях. Он, разумеется, ничего не помнил ни про выломанный косяк, ни про отказ Тюрина взять его с собой. Но про то, что он находится ночью в чужом доме, не совсем, так сказать, в нормальном состоянии, да еще и покрыв «сволочью» какую-то тетку, он оказался способен подумать за эти несколько секунд трагического пробуждения.

– Ну-ка, Галя, отойди, – насупился Ладов и двинулся в сторону найденыша. Серый на приближение хозяина дома отреагировал молниеносно, закрыв голову руками.

Этот жест не ускользнул от глаз Василисиных родителей, они переглянулись, а Галина Семеновна прижала ладонь к губам и с ужасом посмотрела на дочь.

– Я просто не успела тебе сказать, – прошептала ей Василиса, и правда не собиравшаяся утаивать правды.

– Теть Галь, – бросилась к ней Низамова. – Правда, Васька не врет. Мы хотели вам все рассказать сами, просто не успели. Его нельзя было домой отпускать такого.

– Какого? – выдохнула Галина Семеновна и оглянулась на напуганного Вихарева.

– Дайте я скажу, – помрачнела Хазова и села рядом. – У Серого родители, знаете, такие… – она мельком взглянула на Вихарева. – Как это сказать… Блин, не знаю даже…

– Тебя как звать-то? – навис над парнем Ладов, внимательно изучая обезображенную фингалом физиономию Васькиного одноклассника.

– Сергей, – буркнул тот и отвел взгляд.

– Дядя Юра, – протянул ему руку Василисин отец. – Ладов.

– Я понял, – подтвердил Вихарев и пожал мозолистую ладонь нависшего над собой мужчины. – Извините.

– А с лицом чего? – поинтересовался Юрий Васильевич и присел рядом.

– Пробка… – Вихарев был немногословен.

– В смысле «пробка»?

– Он шампанское открывал, – объяснила Низамова и втиснулась между Юлькой и «дядь Юрой».

После этих слов Галина Семеновна снова схватилась за сердце, хотя до сегодняшнего дня вообще не знала, где оно находится.

– Ну, хотя бы не драка, – подытожил Юрий Васильевич и задумался, как быть дальше: – И что теперь с тобой делать?

– Да я счас уйду, – Вихарев попытался встать с дивана, но тут же был водворен обратно Василисиным отцом.

– Сиди пока.

– Галина Семеновна, – Юлька даже решилась взять старшую Ладову за руки. – Пожалуйста, не отпускайте его. Его ж дома убьют.

– Не убьют, – вздохнул Сергей и снова попытался подняться. – Ну, или не до конца…

– Сиди, – снова вернул его на место Ладов и посмотрел на жену исподлобья. – Ну что, Галь, с ним делать будем?

Галина Семеновна промолчала.

– Теть Галь, пожалуйста, – заворковала Низамова и, перегнувшись через Юльку, зашептала: – Придумайте что-нибудь. Все равно уже время час ночи. Ну, куда он пойдет?

– Домой, – ответил за «теть Галю» Вихарев и встал.

– Никуда ты не пойдешь, пацан, – прорычал Юрий Васильевич и взял операцию по спасению Василисиного одноклассника в свои руки. – Решай, Галя.

– Что значит «решай, Галя»? – возмутилась Ладова. – Вы только представьте, что подумают о моей дочери? И ведь никто не станет разбираться, что, кроме Васьки, здесь были другие дети.

– Это ты про что, мам?

– Про то! – нахмурилась Галина Семеновна. – Знаю я, как дурная слава впереди человека бежит.

– Да какая дурная слава? – в один голос воскликнули Низамова с Хазовой.

– А такая! – поджала она губы. – Накормили, напоили и спать уложили. Вы, девочки, по домам, а нам с этим жить.

– Может, тогда моему папе позвоним? – быстро догадалась, о чем идет речь, Юлька Хазова.

– Никому мы звонить не будем, – заявил Юрий Васильевич. – Парень проспится, утром явится.

– Интересно ты рассуждаешь! – не согласилась с мужем Галина Семеновна. – Ты вот только представь, твоя Василиса ушла, например, на день рождения, а явилась под утро. Как тебе?

– Не очень…

– Вот то-то и оно, что не очень, – подвела итог старшая Ладова. – Сейчас парня хватятся, звонить начнут. Чего говорить будешь?

– А не надо ждать, когда позвонят, – встряла в разговор взрослых Гулька, и Вихарев впервые посмотрел на это «шило» без явной неприязни. – Пусть он встает и сам звонит: мол, так и так, уехать ни на чем не могу, как время прошло, не заметил, давайте лучше останусь, чтоб никого не беспокоить, а утром – как штык… А вы, если чё, подтвердите, что жив-здоров, трезв и под присмотром взрослых.

– Да не надо ничё, – Серый, увы, не верил в свое спасение.

– Соглашайся, дурак, – налетела на него Юлька, – а то поздно будет. А про синяк чего-нибудь наврешь, не первый раз.

– Ну? – Юрий Васильевич уставился на лицо Василисиного одноклассника.

– А можно?

– Можно, Галя? – В последнюю минуту Ладов спасовал и посмотрел с надеждой на жену.

– Детей бить непозволительно! – изрекла Галина Семеновна. – Пусть остается…

– Ура-а-а-а! – завопили Хазова с Низамовой, но тут же были остановлены задумчивой Василисой.

– Тогда уж давайте сразу и про косяк, – пробурчала она и виновато посмотрела на отца.

– Дело в том… – вступила Юлька, лихорадочно соображая, как представить ладовским родителям еще одно родимое пятно неудавшегося вечера по поводу получения аттестатов о неполном среднем образовании.

– Лучше посмотреть, – перебила ее Низамова и указала точный адрес: – Там, в туалете.

– Это чего ж такое? – растерялся с трудом стоявший на ногах Вихарев, рассматривая выломанный в туалете косяк.

– Я тебе потом расскажу, «чего ж такое», – на ухо пригрозила ему Хазова, а Ладов дрожащей рукой провел по искореженному монтажкой лакированному дереву.

– Пап, – тронула его за плечо Василиса. – В общем, так получилось. Я тебе, конечно, могу рассказать, из-за чего, но ведь косяк-то от этого целее не станет.

– Столько трудов, Галь, – расстроился Юрий Васильевич. – Я ж его как родного… шкурил, лаком покрывал, чтоб красиво было. Это что же, вашу раз этак, должно было здесь случиться, что пришлось вредительством заниматься?! А?! – Он грозно посмотрел на несчастного Вихарева.

– Замок, пап, наверное, сломался. Не могли дверь открыть…

– Ты, дочь, говори да не заговаривайся, – не принял дочерней версии Ладов. – Какой замок? Шпингалет-то?

– А может, заело? – попыталась спасти версию Василисы Гулька.

– Это у вас, девки, в мозгах куриных заело, – вдруг разобиделся Юрий Васильевич и, махнув рукой, вернулся в зал с одной-единственной мыслью о том, чтобы найти утешение в недрах дивана.

– Я папе скажу, – пообещала Юлька, – пусть он рабочих пришлет. Они это быстро отремонтируют.

– Точно! – иронично поддержала ее Галина Семеновна. – Пусть пришлет…

– А что? – удивилась ее реакции Хазова. – Мне кажется это абсолютно нормальным: раз мы испортили, значит, мы должны и исправить.

– Вот именно, что вы, – строго проговорила старшая Ладова. – Ни Юра, ни Андрей Александрович, а тот, кто испортил.

При этих словах Низамова залилась краской, и Галина Семеновна тотчас же отметила этот факт, но комментировать не стала, потому что ее фантазии просто-напросто не хватало для того, чтобы придумать причину, по которой хрупкая Гульназ могла бы разворотить косяк в туалете.

– Если есть еще что-то, о чем я не знаю, говорите сразу, – предупредила подростков старшая Ладова, назидательно подняв вверх указательный палец. – Ну?

В загашнике еще оставалась пенсионерка «теть Люда» – невольный свидетель мнимой смерти Вихарева, но объявить об этом сейчас Гульке показалось нецелесообразным: «Авось, прокатит!» – понадеялась она и, скорчив довольную физиономию, правда с отъехавшим к виску глазом, отрицательно покачала головой.

– Еще раз спрашиваю, – строго объявила Галина Семеновна и с пристрастием посмотрела в лицо сначала Вихареву, потом – Юльке. Василису мать демонстративно игнорировала.

– Мам, – робко прикоснулась к материнской руке младшая Ладова, но тут же ее отдернула.

– Потом, – оборвала ее Галина Семеновна. – Иди, звони, – наказала она Вихареву, а потом махнула рукой и спросила: – Как родителей-то зовут?

Сергей уставился на Василисину мать, не понимая, чего та от него хочет.

– Как твоих предков зовут, Серый?! – ткнула его в бок Хазова и насупилась, пытаясь вспомнить странное отчество вихаревской мамаши.

– Ира, – подумав, ответил Сергей. – И Игорь.

– Чё так и говорить: «Ира и Игорь»? – усмехнулась Гулька, а потом по-хозяйски рявкнула на Вихарева: – Отчество давай, тормоз.

– Николаевич, – подсказал жене с дивана Юрий Васильевич, размышляя над тем, как будет расценено его вторичное предложение завершить трудный день каплей животворящего эликсира.

– Николаевич, – как заговоренный, повторил за ним одноклассник Василисы.

– А у матери? – снова вмешалась Низамова.

– Ромуальдовна, – наморщив лоб, выговорила Хазова и сдула с лица челку.

– Вольдемаровна, – исправил ее Сергей и совсем пригорюнился.

– Все будет в порядке, – довольно залихватски хлопнула его по плечу Галина Семеновна и настроилась на разговор с вихаревскими родителями. – Номер?

Юлька быстро проговорила.

Трубку взяли сразу же. Старшая Ладова представила несимпатичное лицо вихаревской матери и очень спокойно проговорила:

– Ирина Ромуальдовна?

– Вольдемаровна! – прошипела Василиса.

– Вольдемаровна? – так же спокойно исправилась Галина Семеновна.

– Наконец-то! – заистерила на том конце Ирина Вольдемаровна. – Почему так поздно? Неужели нельзя было позвонить сразу? Что с Сережей? Как безответственно не предупредить родителей о том, что сын задерживается! Я не знала, что и думать! Уже прощалась со своим мальчиком! Да как…

– А почему в таком случае вы не позвонили нам сразу? – чуть отодвинув трубку от уха, нарочито спокойно поинтересовалась Галина Семеновна, хотя по красным пятнам, пошедшим по лицу, легко было догадаться, что она еле сдерживается.

– А почему я должна была вам звонить?! – перешла на крик вихаревская мамаша. – Это вы взяли на себя ответственность за несовершеннолетних детей, уверили нас в том, что все проконтролируете. А времени второй час ночи, а моего сына до сих пор нет дома.

Дальше звук стал немного глуше: видимо, Ирина Вольдемаровна-Ромуальдовна прикрыла трубку рукой. До Галины Семеновны донесся какой-то звук, больше напоминающий мычание, нежели человеческую речь.

– Ирина Вольдемаровна… – позвала она в трубку, но кроме повторившегося странного звука ничего не услышала. – Ирина Вольдемаровна! – настойчиво повторила она и вдруг залилась краской: ей в ухо полился поток грязной брани. И принадлежал он явно не вихаревской мамаше.

Дальше на том конце стало происходить нечто совсем странное. Мат перемежался с женским визгом, что-то падало, периодически слышались всхлипы, перемежающиеся фразами: «Игорь, не надо», «Игорь, что ты делаешь? Прекрати!» А потом все стихло, и трубка разразилась короткими гудками.

Растерянная Галина Семеновна посмотрела на сгорбившегося Вихарева и пожала плечами. Тот все понял:

– Я домой пойду, – проронил он. – А то он убьет ее…

– Только через мой труп, – бросилась к нему Юлька. – Давай милицию вызовем?!

– Сдурела, что ли? – Серый отодвинул Хазову в сторону и начал искать свои кроссовки.

– Я с тобой, – вцепилась в него Юлька и пододвинула к его ногам обувь.

– Еще чего не хватало! – проворчал понурый Вихарев и с тоской обвел взглядом всех присутствующих. – Дядь Юр! – позвал он Ладова и протянул ему руку: – Спасибо.

– Ты куда? – не понял Юрий Васильевич.

– Дядь Юр, – заголосила Низамова. – Не отпускайте его. У него там, блин, расстрел мирной демонстрации.

– Да хватит уже! – разозлился Сергей. – Пошел я.

– Я тоже, – пристроилась к нему Хазова.

– И я, – объявила Гулька и молниеносно нацепила на себя джинсовую куртку.

– Никуда вы одни не пойдете! – Галина Семеновна загородила дверь и приказала мужу: – Одевайся, Юра. Нельзя мальчика одного отпускать: мало ли что…

Ладов с тоской посмотрел на облюбованное за столом место, надел ботинки, а потом, взмахнув рукой – была ни была, выпалил:

– Тогда налей мне, Галя.

И Галина Семеновна послушно метнулась в комнату и налила положенные мужику перед боем сто граммов и поднесла супругу, попутно меняя выходные туфли на домашние тапочки.

– Пойдем вместе, – разволновалась она и возглавила группу добровольцев.

Потом Василиса часто вспоминала это удивительное чувство честного единения, которое стирает возраст, национальность, личную выгоду и проявляет в человеке его настоящее «я». В трудные минуты своей жизни Василиса Ладова по рекомендации психологов неоднократно пыталась воскресить в своей памяти этот незабываемый вечер, когда добрая воля и решимость ее друзей и родителей рождала ощущение, что жизнь идет правильно, в нужном направлении и в компании единомышленников.

В домашних тапках браво вышагивала впереди всех Галина Семеновна, отставая от нее ровно на один шаг, маршировал Юрий Васильевич, периодически проверяя, на месте ли небольшой топор для рубки мяса, прихваченный им на всякий случай, ибо время нынче опасное. В окружении трех неравноценных граций – Хазовой, Низамовой, Ладовой – плелся с заплывшим глазом Вихарев, пытаясь представить, что ждет его впереди.

И пусть со стороны эта честная компания выглядела довольно комично, больше напоминая не приличных людей, а сбежавших из психбольницы пациентов, все же это была компания людей счастливых, просто об этом тогда не догадывавшихся.

Дверь им открыла растрепанная Ирина Вольдемаровна и, приложив палец к губам, жестом показала, чтобы те не произносили ни слова. На опухшем от слез лице вихаревской матери красовался свежий кровоподтек, была рассечена бровь и свернута скула.

– Ни фига себе! – не удержалась Низамова и уставилась во все глаза на стоявшую перед ней женщину.

– Сережа, – бросилась к сыну Ирина Вольдемаровна, даже не обратив внимания на то, что лицо юноши напоминает наполовину сдувшийся спасательный круг. – Опять!

– Пой-дем-те к нам, – по слогам прошептала Галина Семеновна и даже махнула рукой в сторону открытой двери.

– Нельзя, – просипела в ответ мать Вихарева. – Будет еще хуже.

– Может, убить его, на фиг? – Сергей посмотрел на Юрия Васильевича.

– Может, и убить, – согласился Ладов и тут же добавил: – Но не тебе. И не сейчас. Где он, кстати?

– Спит, – также шепотом ответила Ирина Вольдемаровна и кивком показала где.

Игорь Николаевич Вихарев – уважаемый в городе человек, директор завода, депутат по избирательному округу, к которому относились Ладовы, – храпел, лежа на диване в семейных трусах, натянутых на круглое пузо, напоминавшее живот беременной женщины.

– И часто он у вас так хулиганит? – полюбопытствовала Галина Семеновна, с трудом сдерживаясь, чтобы не разразиться гневной тирадой по поводу увиденного.

– Не часто, – Ирина Вольдемаровна попыталась хоть как-то сохранить репутацию своего мужа.

– Часто, – вмешался Вихарев. – Завтра проспится, кольцо ей купит.

– Не тебе судить, Сережа! – воскликнула она и заплакала. – Господи, стыдно-то как! Стыдно-то!

«Чё-то не похоже», – подумала Низамова, которая все пыталась найти хоть каплю жалости в своем сердце, но оно никак не соглашалось посочувствовать женщине, обменивающей свои страдания на золотые украшения. А Галина Семеновна легко верила словам вихаревской матери и по-бабьи ее жалела, искренно недоумевая: «Как же так? Такая приличная семья! Известные люди!»

– Ладно, – наконец-то созрел Юрий Васильевич и протянул руку Сергею: – Пойдем мы. Мне еще этот женский батальон домой вести. Оставайтесь, и желаю вам, чтоб того… Чтоб до утра все тихо, а там – война план покажет.

– Давай, Серый, – по очереди коснулись его плеча девчонки, а Галина Семеновна прижала парня к груди и прошептала на ухо: – Если что, прибегай.

– Спасибо, – скривившись, поблагодарил их Вихарев и, махнув рукой на прощание, закрыл за ними дверь.

– Какие все-таки бестактные люди! – в сердцах бросила Ирина Вольдемаровна и тут же упрекнула сына: – Ты зачем их сюда привел? Чтоб весь город потом мне кости перемывал?

– Никто тебе кости перемывать не будет, – отмахнулся от матери Вихарев и с обидой заметил: – Между прочим, они тебе хотели помочь.

– Запомни, Сережа, – Ирина Вольдемаровна сложила губы в трубочку, а потом разразилась: – Таким людям, как я и твой отец, никто никогда помочь не хочет. Наоборот, утопить, размазать, потому что счастью нашему завидуют.

– Да какое у тебя счастье?! – вспыхнул Сергей. – Это счастье? – кивнул он в сторону отца, а потом показал пальцем на разбитое лицо. – Или это?

– Ну и что! – притопнула ножкой Ирина Вольдемаровна. – Все равно лучше, чем у других. А ты неблагодарный: жрешь, пьешь, а все из дома в другую сторону смотришь. И нас с отцом за людей не считаешь…

– Не считаю, – побледнел Вихарев. – И тебя тоже.

– Мразь, – Ирина Вольдемаровна хлестнула сына по лицу и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ушла к себе.

– Дура! – бросил ей вслед Сергей, но этих слов она, разумеется, уже не услышала.

Говорят, что дата появления на свет не всегда совпадает с датой фактического рождения. Поэтому правы те, кто утверждает, что на протяжении жизни человек способен рождаться несколько раз. Эта гипотеза склонной к мистицизму Василисе нравилась невероятно, потому что логично объясняла наличие поворотных моментов в человеческом существовании.

Например, Василиса Ладова была уверена в том, что во взрослую жизнь она шагнула прямо из того щедрого на сюрпризы июньского вечера, после которого не осталось никаких вопросов: ни к родителям, ни к друзьям.

– А могла бы и поинтересоваться, – жаловалась мужу Галина Семеновна, видя, как стремительно меняется ее дочь, причем непонятно, в какую сторону…

– Могла бы, – поддерживал жену Юрий Васильевич, но бодрился и подглядывал за повзрослевшей Василисой.

– И так все ясно, – отмахивалась от родителей Ладова и ломала голову над тем, как жить дальше. Потратив два с лишним года на поиски ответа, Василиса пришла к странному выводу: «Ответа нет, но промежуточные итоги присутствуют».

Одним из них стало исчезновение Ленки Наумовой, у которой, по всем прогнозам, были все права на то, чтобы поселиться в какой-нибудь Олимпийской деревне и остаться там на веки вечные сначала в роли знаменитой бегуньи, потом – в роли знаменитого тренера. Между тем никаких известий о феноменальных спортивных победах Наумовой до ушей Ладовой и ее товарищей не долетало, в том числе и до отверженного всеми Тюрина. «Нашлась» Ленка ровно через три года за прилавком коммерческого магазина (в простонародье его называли «комком»), который, по слухам, принадлежал ее братьям-близнецам.

Заметив случайно забредшую в магазин Ладову, Наумова не стала делать вид, что они не знакомы. Наоборот, она пригласила бывшую одноклассницу в подсобку и, обведя рукой набитые вещами полки, тут же предложила:

– Выбирай, что нравится. Отдам по себестоимости.

– Не надо, Лен, – легко отказалась от щедрот Наумовой Василиса. – Ты лучше скажи, где была.

– Где я только не была, – вздохнула Ленка и махнула рукой. – Даже говорить не хочу.

Ладова настаивать не стала: не хочешь – не надо.

– А ты как? – для приличия спросила Наумова.

– Нормально, – ответила Василиса, и разговор дальше не пошел.

Ленке очень хотелось спросить про Тюрина, но было неловко, можно даже сказать, стыдно. И тогда она по очереди уточнила и про Хазову, и про Низамову, и даже про бесполезного, с ее точки зрения, Вихарева в надежде на то, что Ладова сама что-нибудь да и скажет об Илье. Но Василиса никак не догадывалась о том, что от нее требовалось на самом деле.

– А я замуж вышла. – Наумова показала ей обручальное кольцо.

– Поздравляю! – вяло отреагировала Ладова.

Ленке такая реакция бывшей одноклассницы показалась несправедливой, и она выпустила еще один снаряд:

– Вот жду, когда муж выйдет.

– Откуда?

– А то ты не понимаешь, – усмехнулась Наумова. – Сидит он у меня. Через полгода жду.

До Василисы наконец-то дошло, о чем идет речь, и она заторопилась. Ленка вывела ее из магазина, ткнула пальцем в припаркованный старый «Мерседес»:

– Моя тачка, – и предложила подвезти.

– Не надо, – отказалась Ладова и побрела в противоположную сторону от своего дома.

– Эй! – окрикнула ее Наумова. – Тебе туда.

– Я знаю, – ответила Василиса, но направление движения не поменяла. Так и пошла, не оборачиваясь. Больше они никогда не виделись. «Потому что не судьба», – объяснила себе Ладова и попыталась выбросить Ленку из головы. Получилось не сразу: Наумову было почему-то жалко, но Вихарева жалко вдвойне.

В отличие от Ленки, у которой вырисовывались довольно приличные для того времени перспективы – муж-уголовник, семейный бизнес, личный автомобиль – у Сергея будущего не было. Из предсказанного Гулькой – «армия», «тюрьма», «наркологический диспансер» – пункт третий проходил под знаком стопроцентного совпадения. «Спаси меня, Юлек», – периодически просил Хазову Вихарев и протягивал руку, как нищий на паперти. Сначала наивная Юлька предполагала, что речь идет о лечении. И поэтому, как только поступал очередной запрос о спасении, неслась к отцу и просила сделать «хоть что-нибудь».

– А почему я? – удивлялся Андрей Александрович. – У него же есть родители. Парню всего семнадцать лет, надо что-то делать.

– Он им не нужен! – неистовствовала Хазова.

– Хорошо, – соглашался отец, ради единственной дочери готовый на все, даже на участие в судьбе Вихарева. А тот с достоинством нищеброда принимал королевскую помощь, безропотно ложился, куда скажут, и благополучно уходил ровно через два дня, предварительно войдя в доверие к медперсоналу, который подозревал, что сей не по годам увлекающийся спиртным юноша – внебрачный сын мэра города.

Покинув диспансер, или токсикологическое отделение БСМП[10], или частную наркологическую клинику, Вихарев то в тапках, то в сланцах, то в позаимствованных или украденных кроссовках пускался в долгий путь, внимательно вглядываясь в лица прохожих – не знакомы ли. И даже не встретив никого из бывших одноклассников, одношкольников, соседей и т. д., он все равно умудрялся отыскать родственную душу с характерным цветом лица и типичной для алкоголизма одутловатостью.

В поисках приюта для себя и родственной души Вихарев иногда посещал родительский дом, но всякий раз изгонялся визгливой Ириной Вольдемаровной, тщательно охранявшей безупречную репутацию семьи. «Лучше бы он умер», – жаловалась она мужу, а после того как нетрезвый супруг засыпал, жаловалась уже Господу Богу и, извинившись за греховные мысли, просила об освобождении от домашней тирании: «Прибери и его тоже».

И хотя Бог пропускал мимо ушей просьбы измученной женщины, та надежд не теряла и терпеливо ждала, когда же наступит долгожданная свобода. Но, как оказалось, к ней Ирина Вольдемаровна готова не была, поэтому не сразу узнала, кто скрывается под маской врачей «Скорой помощи», и даже пыталась спорить и грозить расправой своим освободителям – усталым ангелам в белых халатах.

Ровно три дня они уговаривали мечтавшую о свободе мать Вихарева прислушаться к рекомендациям Всевышнего, а она все сопротивлялась и сопротивлялась, не понимая, что Бог услышал ее молитвы. И тогда небесная канцелярия запретила ангелам вступать с рабой Божией Ириной в бесполезные переговоры и выпустила ее грешную душу на волю, сопроводив официальной справкой о смерти, в которой черным по белому было написано: «Разрыв аневризмы головного мозга».

О смерти матери Вихарев узнал спустя несколько месяцев, вынырнув из очередного подвала для поисков «живительной влаги». Он автоматически добрел до родительского дома, с трудом поднялся на шестой этаж, позвонил и обнаружил за дверью какую-то дальнюю материнскую родственницу из благословенной «Трехизб-Шемурши», которая и сообщила ему о случившемся.

– И не ходи сюда больше, – по-хозяйски приказала молодая женщина, с удовольствием занявшая место Ирины Вольдемаровны.

– А маму помянуть? – поинтересовался тогда Сергей, даже не заметив округлившийся живот новой хозяйки.

– Бог подаст, – пообещала ему та и, захлопнув дверь прямо перед носом просителя, долго смотрела в глазок, чтобы определить уровень опасности.

О том, что приходил сын, Игорю Николаевичу она не сказала, да он и не спрашивал, и на вопросы знакомых с деланой скорбью отвечал: «Сгинул парень». А тот и правда сгинул. Во всяком случае, Василиса совсем потеряла его из виду, хотя честно пыталась заглядывать в лицо всякому попадавшемуся ей навстречу бомжу. «Наверное, умер», – предположила Юлька и перестала спрашивать о своем верном Санчо Пансе. «Наверное», – согласились с ней все и тоже закрыли тему. Но Василиса все равно по привычке вздрагивала, когда видела перед собой фигуру, хоть чем-то напоминавшую вихаревскую, и исправно подавала в надежде, что и ему, если жив, хоть кто-то протянет руку помощи.

– А я нищим не подаю, – Гулька категорически отрицала такую форму жизни, не забывая подчеркнуть в разговоре с Ладовой, что «среди татар нищих не бывает».

– Бывает, – спокойно исправлял Гульназ Бектимиров и целовал в макушку, чтобы та не кипятилась.

– Не бывает! – ворчала Гулька и подставляла мужу лоб: – Ты же не нищий.

– А с чего это я должен быть нищим? – искренне удивлялся Ильсур и подмигивал Василисе, убегая на ночное дежурство.

В отличие от Ромео и Джульетты, история любви между Бектимировым и Низамовой развивалась по вполне счастливому сценарию. Ровно год студенты медицинского училища умудрялись хранить в тайне от родителей свои отношения, но, по убеждению Гульки, Аллах распорядился иначе и за полгода до их восемнадцатилетия наступила беременность, о прерывании которой ни он, ни она не хотели даже слышать. «Коран запрещает!» – твердила Низамова и смело смотрела в глаза родителям, уговаривавшим принять меры, пока не поздно. Эльвира Тимуровна даже на колени перед дочерью вставала: «Семью не позорь! Жизнь себе не ломай!»

О том же с надрывом вещала Бектимирову и его мать, отказываясь дать разрешение на никах[11].

На стороне влюбленных была только беззубая Хава Зайтдиновна, непрерывно читавшая намазы, потому что другого средства борьбы за счастье единственной внучки не знала и даже боялась заговорить с сыном – тот ходил чернее тучи, как будто в доме притаилась смерть, а не благая весть о продолжении рода.

«Долг платежом красен», – вспомнила о Гулькиных благодеяниях Хазова и снова пошла на поклон к отцу. Благодаря вмешательству Андрея Александровича влюбленных расписали ровно через три дня после подачи заявления, в абсолютно будничной обстановке, без цветов и без свидетелей. Из районного загса молодоженов забрала служебная машина главы города и отвезла в знаменитое «дворянское гнездо», где стараниями Юли и Василисы был накрыт праздничный стол, за которым, по-школьному сложив руки и уставившись в одну точку, сидела маленькая Хава Зайтдиновна в праздничном белом платке на роспуск.

«Совет да любовь», – очень серьезно и проникновенно произнес Андрей Александрович и подвел к чете Бектимировых напуганную абику, от волнения чуть не выронившую изо рта вставные зубы. Хава Зайтдиновна что-то сказала молодым по-татарски, отчего те сразу стали серьезными, а Гулька расплакалась и поцеловала бабке руку.

«Хватит реветь!» – возмутилась раскрасневшаяся Хазова и, подхватив под руку взволнованную Василису, бросилась к молодоженам с поздравлениями. Позже явились старшие Ладовы и торжественно вручили Ильсуру и Гульке конверт «на первоочередные нужды».

Весь вечер новоиспеченная Бектимирова то хохотала, то плакала, периодически хваталась за живот, словно напоминая всем о своем особенном положении, и, в сущности, веселилась, как могла, стараясь как можно реже смотреть в глаза грустной абике, которая все время с опаской поглядывала на часы. Приближался момент прощания, праздник подходил к концу, но Юлька не была бы сама собой, если бы напоследок не выпустила еще один праздничный залп.

– Внимание! – объявила она, забравшись на стул. – Дорогие хозяева и дорогие гости нежно прощаются с новобрачными и расходятся по своим местам, а квартира Хазовых передается во временное пользование чете Бектимировых сроком на одну ночь. А дальше будем решать проблемы по мере их поступления. Правильно я говорю, папа?

– Правильно, – улыбнулся усталый Андрей Александрович и стащил легкого, как пушинка, оратора со стула.

– Мы так не согласны! – растерявшись, выпалила Гулька и, расставив руки, встала в дверях.

– Все в порядке, – обняла ее Галина Семеновна. – Так положено. Все-таки это свадьба.

– Я так не могу-у-у! – разрыдалась Гульназ, разом растеряв все слова благодарности, которые собиралась произнести в конце вечера. И тогда, как по команде, ее окружили женщины и стали гладить по голове, а Василиса, не имея, в принципе, в этом вопросе никакого опыта, начала взывать к ответственности за будущее потомство. Но от этих слов молодая жена Бектимирова еще больше расклеилась, и пришлось Юрию Васильевичу нести стакан с водой, но Гульназ только стучала зубами о стеклянный край и не могла сделать ни глоточка. Выручила, как всегда, Хазова. Набрав в рот воды, она прыснула ею прямо в лицо подруге и, улыбнувшись сквозь слезы, объявила: «Ну вот мы и квиты».

Молодоженов Бектимировых поджидала любовно украшенная Гулькиными подругами Юлькина комната, а всех остальных – служебная машина Андрея Александровича.

– Сначала по адресам, потом – в контору, – скомандовал мэр и стал усаживать в машину женскую половину команды. Но после долгих уговоров «комнату отдыха при кабинете мэра» обменяли на диван в доме Ладовых, и наступила та самая долгожданная справедливость, о которой никогда не переставала беспокоиться Юлия Андреевна Хазова. Правда, и ее возможности были не безграничны. Например, так и не наступило долгожданное перемирие между враждующими семьями Низамовых и Бектимировых, хотя, казалось бы, рождение Резеды, девочки, в точности похожей на Ильсура, должно было нейтрализовать конфликт. Но теперь этому отчаянно противилась сама Гулька, не признавая никого, кроме старенькой абики.

Хава Зайтдиновна оказалась единственной из родственников, кому впоследствии было дано право не просто смотреть на правнучку, но и держать ее в руках. Не принимал помощи от родителей и Ильсур, пытавшийся совмещать обучение и дежурства на «Скорой», куда, кстати, умудрился устроиться благодаря протекции всемогущего Андрея Александровича. В этом смысле молодые были примером не типичной для нашего времени самостоятельности в принятии решений и ответственности за собственную жизнь. Результаты говорили сами за себя: меньше чем через полгода, как раз к рождению ребенка, Бектимировы умудрились покинуть семейное общежитие механического завода, к слову, добытое все тем же Андреем Александровичем, и съехали на съемную квартиру в соседнем с Ладовыми подъезде.

– Это судьба! – обрадовалась тогда Галина Семеновна и отправилась инспектировать временную жилплощадь молодых супругов на предмет готовности к появлению младенца. Осмотром старшая Ладова оказалась довольна, привела Гульку в пример своей дочери и через неделю после визита, когда Гульке пришло время рожать, сама вызвала ей «Скорую», от волнения продиктовав собственный адрес. – Теперь нас осталось только двое, – с грустью поведала Василисе приехавшая из Москвы на зимние каникулы в родной город Юлька перед тем, как отправиться с визитом к молодой мамаше. Но ровно через пятнадцать минут, проведенных рядом с громкоголосой копией Бектимирова, безапелляционно заявила подругам:

– Здо́рово, девчонки! Нас теперь четверо.

– И это не предел! – заверила Хазову Гулька, которой не было еще и двадцати.

В том, что Бектимировы возьмут курс на размножение, Василиса была уверена. Для этого не нужно быть провидицей, достаточно просто побыть несколько минут в атмосфере бушующих между супругами страстей, в сущности недоступных ни ей, ни Хазовой, которая после злосчастного июньского выпускного словно поставила крест на общественной жизни и превратилась в сухонького сверчка, вгрызающегося в книжные корки. Она даже свою знаменитую челку тогда обрезала, чтобы не заслоняла книжную мудрость от внимательных глаз.

– Неужели тебе не хочется любить? – пытала ее романтично настроенная Василиса, скользя взглядом по присутствующим в классе молодым людям.

– Этих? – уточняла, на секунду оторвавшись от учебника, Юлька и, не дождавшись ответа, отрицательно качала головой.

– Этих мне тоже не хочется, – соглашалась с ней Ладова и переводила взгляд на большие окна, за которыми виднелся школьный стадион, по дорожкам которого чинно передвигалась команда молодых мамаш с разноцветными колясками.

– Ты скоро дематериализуешься, – предупредил дочь Андрей Александрович, встревоженный тем, что та практически не выходит из дома, плохо ест, плохо спит, бледнеет и чахнет по непонятной для отца причине.

– Что с тобой? – бил тревогу старший Хазов. – Это ты из-за Сергея так расстраиваешься?

И хитрая Юлька с готовностью подтверждала отцовские подозрения, лишь бы не называть подлинной причины: «Из-за тебя». Дочь Андрея Александровича утопала в разраставшемся чувстве вины: она жила с ощущением, что «заедает» отцовскую жизнь, напоминая ему о матери.

– Может, не стоит так убиваться? – робко интересовалась Василиса, с жалостью глядя на заморенную Хазову. – Ну не поступишь ты в это свое МГИМО, чего случится?

– Поступлю, – стискивала зубы Юлька и терзала репетиторов коварными вопросами, которые ставили в тупик профессионалов, но с легкостью предлагались шестнадцати-семнадцатилетним соискателям знаменитым Вяземским в программе «Умники и умницы».

– Вот увидишь, – ворчала Гулька. – Сдохнет, но поступит.

– Не уверена, что место на кладбище стоит так дорого, – пожимала плечами Ладова и продолжала наблюдать за Хазовой.

Зато когда Василиса разглядела Юлькину физиономию в телевизоре, она впервые задумалась о том, что в поговорке «Человек сам кузнец своего счастья» все-таки есть определенный смысл. Сказать по отношению к Хазовой: «Судьба такая», – язык как-то не поворачивался. «Это не судьба такая, это Юлька такая!» – провозгласила Ладова и вместо школы потащилась на железнодорожный вокзал встречать подругу.

Хазова выскочила из вагона и повисла у Василисы на груди со словами: «Я же тебе говорила!» Ладова в ответ промолчала, взяла Юлькины руки в свои, зачем-то встряхнула и заплакала.

– Ты чего? – обалдела Хазова и ткнулась Василисе в живот, рискуя остаться без глаза, потому что ленивая Ладова вместо того, чтобы пришить к пальто пуговицу, приколола к нему декоративную булавку.

– Дура ты, Юлька, – понесла какую-то околесицу Василиса, а потом остановилась на полуслове и призналась: – Не хочу, чтобы ты уезжала.

– Поехали со мной, – взяла ее под руку Хазова и потащила прочь с перрона к стоянке машин, где терпеливо поджидал ее отцовский водитель.

– Куда-а-а-а? – удивилась Ладова. – В Москву? А с Гулькой кто останется?

– С Гулькой останется муж, – напомнила подруге Хазова и распахнула перед Василисой дверцу машины. – Садись. Меньше всего сейчас тебе надо о Гульке думать, со своей жизнью надо определяться.

Вот с этим у Ладовой дело обстояло труднее всего. С одной стороны, ей хотелось так же, как и Юльке, уехать из города, например, в ту же Москву (всего-то десять часов ходу), с другой – она не хотела ничего делать для того, чтобы это состоялось.

– Просто у тебя нет цели, – легко определила Хазова Василисину проблему и снисходительно посмотрела на подругу: – Для чего ты живешь?

– Ну… – растерялась Ладова, – я не знаю.

– Вот именно, – усмехнулась Юлька. – А я знаю.

– И для чего? – задала ей тогда вопрос Василиса, ожидая услышать в ответ типично хазовское: «Профессионализм», «Карьера», «Высокий уровень жизни». Но вместо этого прозвучала фраза, резанувшая Ладовой ухо:

– Хочу научиться быть счастливой по-настоящему, сама по себе.

– А МГИМО здесь при чем?

– Не помешает, – уверенно произнесла Юлька и, немного подождав, добавила: – Если я не уеду, папа не женится. А если не женится, не станет счастливым. Не станет счастливым он, не буду счастливой я. Следовательно, мое счастье – это конечный продукт, состоящий из массы ингредиентов. И ты, кстати, один из них.

Ощущать себя ингредиентом было странно, но причастность к формуле хазовского счастья Василису подбодрила настолько, что она вечером внимательно пролистала справочник высших учебных заведений страны и с облегчением его закрыла, потому что все самое необходимое было под боком: педагогический, политехнический и медицинский.

Галина Семеновна сразу же предложила технический университет:

– Надо идти туда, где парней больше. Там замуж и выйдешь.

– Ошибка ума, – посмеялась над доводами Василисиной матери Хазова и вернула одноклассницу к реальности, задав один-единственный вопрос о любви к точным наукам. Ее в ладовском сердце никогда не было, поэтому политеху была дана отставка.

Медицинский тоже был снят со счетов довольно-таки скоро и тоже благодаря одному-единственному вопросу довольно циничной Бектимировой о наличии блата в среде преподавателей, входящих в состав приемной комиссии.

– А может быть, у вас есть выход на ректора? – буднично поинтересовалась Гулька и погладила себя по животу. Василиса передала эти странные слова родителям, чем вызвала бурю негодования по поводу того, что «в наше время о человеке судили по знаниям, а не по знакомствам».

– Зачем тебе эта шарашкина контора? – подлил масла в огонь умный Тюрин и по полочкам разложил все минусы местного медфака. Суммарно их количество перевесило количество плюсов, и Ладова с облегчением отказалась от мечты стать полезной людям, при этом процитировав своего проницательного одноклассника: «Медицинское образование необходимо получать в университетах, имеющих серьезную клиническую базу и богатые традиции».

– А городской вуз, – утверждала Василиса, – к числу таковых не принадлежит.

Выбор, сделанный ею, абсолютно не совпадал с сумбурными размышлениями о том, кем она себя видит. Заверив учителей в своей любви к химии и биологии, получив подтверждающие эту любовь грамоты об успехах в предметах, Ладова подала документы на факультет дошкольного воспитания, просто перейдя из одной очереди в другую, неожиданно для себя самой.

– С ума сошла? – опешила Гулька. – Чужим детям всю жизнь сопли подтирать?

– Почему чужим? – искренне изумилась Василиса. – Твоим, например.

Единственным, кто по достоинству оценил выбор Ладовой, стал Андрей Александрович Хазов, столкнувшийся с подругой дочери на площади, где располагалась городская администрация.

– Только Юле не говорите, – попросила его Василиса и опустила голову.

– Почему? – удивился Андрей Александрович.

– Да ну… – Ладова пожала плечами. – Меня все ругают.

Она хотела признаться Юлькиному отцу, что и сама не понимает, как это случилось, но замешкалась и спешно попрощалась.

– А по-моему, прекрасный выбор, – коснулся ее плеча Хазов. – Хорошая профессия. Рядом с детьми всю жизнь. Ни подлости, ни грязи. Представляешь?

Василиса с готовностью кивнула, шумно сглотнув не понятно откуда взявшийся ком в горле.

– Давай, подвезу? Домой?

– Не надо, – смутившись, отказалась девушка и показала рукой на ворота городского парка: – Мне туда.

«Врет», – безошибочно определил Андрей Александрович и проводил Василису взглядом. Высокая, немного сутуловатая, с широкой спиной, полными сахарными ногами, в стоптанных босоножках, она странно тревожила сердце городского головы. «Аэлита», – подумал Хазов и легко представил ее в окружении белоголовых детишек, на нее же и похожих. Андрей Александрович почувствовал странное давление внизу живота, но, списав его на последствия столовской еды, стремительно двинулся к машине, оставив инопланетное создание за спиной.

Уезжая из города, как выяснилось навсегда, Юлька бледной сомнамбулой двигалась по городским улицам, мысленно перенося их на карту своей внутренней памяти, чтобы, затосковав, вызвать их к жизни вместо того, чтобы покупать билет и сломя голову мчаться домой, к отцу. На кладбище, где была похоронена ее мать, она не поехала – не захотела. Только положила в чемодан несколько фотографий, а потом и их вынула, оставив одну, в паспорте, маленькую, любительскую, на которой пятилетней девочкой соединяла руки родителей. Снимки Василисы и Гульки Хазова приколола иголками к обоям в своей комнате и на вопрос отца: «Может, возьмешь?» – нарочито весело ответила: «Да ну их! Замучают!»

Накануне своего отъезда Юлька провела выездное совещание у Ладовой дома и строго-настрого запретила ехать провожать себя на вокзал.

– Ага! – так и послушалась ее Гулька. – Будешь ты мне еще указывать! Беременным вообще нельзя отказывать и расстраивать меня нельзя!

– А других беременным расстраивать можно? – въедливо уточнила у Низамовой Хазова и тут же отвела глаза в сторону.

– Правильно, – осерчала Гулька. – Давай, поплачь еще! Давно мы тебя не слышали…

Василиса видела, что Гульназ бодрится изо всех сил, но по тому, как упорно убегал к виску ее левый глаз, Ладова понимала: еще чуть-чуть и та разревется.

– Пожалуйста, – взмолилась наконец Юлька. – Мне и так тяжело: и вы, и папа…

– Хорошо, – как-то очень скоро согласилась Гулька и, сложив ручки на животе, добавила: – Если ты не хочешь нас с Васькой видеть, ради бога!

– Не хочу, – скривилась Хазова и озвучила еще одну просьбу: периодически навещать Андрея Александровича, чтобы «ему не так тоскливо было». Больше обсуждать было нечего, но разойтись не хватало сил и до прихода ладовских родителей эти трое молча лежали на большой супружеской кровати «теть Гали с дядь Юрой» и пялились в потолок. Юлька лежала в середине, периодически посматривая то на тонкий профиль Низамовой, то на покрытую еле заметным пушком щеку Василисы.

В день отъезда Хазова подругам звонить не стала, невзирая на активные уговоры отца.

– Нет, – категорически отказалась Юлька и тенью метнулась к себе на второй этаж, чтобы в последний раз проинспектировать, не забыла ли чего. Понурый Андрей Александрович терпеливо ждал дочь, сидя на последней ступеньке винтовой лестницы, и с ненавистью смотрел на электронные часы, красным огоньком намекающие на то, что пора выходить из дома.

– Вот зачем ты едешь со мной? – по привычке съехала к нему на попе Хазова и положила голову на плечо.

– А как же? – удивился вопросу Андрей Александрович. – Устроить-то тебя в Москве надо. Может, квартиру снимем?

– Нет, – снова отказалась прислушаться к отцовским советам Хазова. – Сначала в общежитии, а там будет видно.

– Ну почему ты отказываешься от моей помощи? – посетовал Андрей Александрович. – Ты же у меня одна.

– И ты у меня один, – все-таки заплакала Юлька и обвила руками отцовскую шею.

– Один плюс один уже два, – прошептал ей в ухо старший Хазов и поднял дочь на руки: Юлька была практически невесомой.

– Поехали, дочь… Опоздаем.

Опаздывать было не в характере Хазовых, но вполне в духе Василисы, метровыми шагами рассекающей перрон в поисках подруги. Следом за ней стремительно шествовал смуглый индеец Бектимиров в белом халате санитара «Скорой помощи». Третьей семенила Гулька и внимательно вглядывалась в лица встречных прохожих.

– Вон наши! – взвизгнула она и изящно, насколько позволяло ее состояние, подкатилась к вагону с красными шторами, возле которого стояли Хазовы и бессменный водитель городского головы.

– Юлька! – бросилась к ней Гульназ и прижалась с такой силой, как будто провожала подругу на фронт.

– Дуры вы мои! – смеялась и плакала Хазова, пытаясь обнять одновременно обеих. – Приперлись все-таки!

Мужчины снисходительно наблюдали за жужжащим, словно улей, женским царством и сохраняли внешний нейтралитет, хотя все трое, пожалуй, испытывали какое-то странное волнение и даже избегали смотреть друг на друга.

– Тюрина брось, – вдруг шепнула на ухо Василисе Юлька.

– Ты про что? – порозовела Ладова, но ответила ей не Хазова, а подпрыгнувшая на месте Гулька:

– Про то! Сволочь он.

Василиса хотела сказать: «Да ладно вам», но, мельком взглянув на Андрея Александровича, тихо проронила:

– Хорошо!

– Поклянись! – Гулька дернула Василису за рукав и уставилась на Хазову в поисках поддержки. – Вот возьми и перед Юлькой поклянись, потому что она уезжает… И оставляет тебя со мной, поэтому слушайся.

– Детский сад какой-то, – выдохнула Василиса и с раздражением подумала обо всех сразу, в том числе и о старшем Хазове: «Стоит, смущает».

Готовность «бросить Тюрина» исчезла, как только за поворотом скрылся последний вагон московского поезда. И не потому, что Ладова дорожила отношениями с Ильей, а потому что их, по ее мнению, просто не было. Беременная Бектимирова считала иначе, называла Илью подлецом, Василису – дурой и сиреной вещала, что спать с мужчиной без любви безнравственно, а из любопытства безнравственно вдвойне.

– Лучше скажи, что он тебе нравится, – умоляла подругу Гулька и с надеждой смотрела в отрешенное лицо Василисы.

– Нет, – отказывалась та и ставила подружку в тупик.

– Так не бывает! – бесновалась соскучившаяся по «трагедиям» Гульназ и, сменив гнев на милость, интересовалась: – Может быть, ты мне чего-то недоговариваешь?

«Конечно, недоговариваю», – мысленно отвечала Ладова и, подобно страусу, засовывала голову в песок накопившихся щелчков по самолюбию, щедро отвешиваемых Тюриным в ее адрес.

Миниатюрный Илья, с тонкими, как у девочки, запястьями, маленьким размером ноги, торчал занозой в жалостливом сердце Василисы и ранил его с непревзойденной виртуозностью интеллектуального садиста. Он писал Ладовой лаконичные письма, легко умещавшиеся на четвертушке страницы, в которых взывал о сострадании к отверженным, под которыми он, разумеется, подразумевал себя. Иногда у Василисы закрадывалось подозрение, что перед ней тщательно отобранные цитаты литературных шедевров, о существовании которых она просто не знала, ибо никогда не читала так много и с таким упоением, как Тюрин. Поймать Илью за руку не представлялось возможным, и поэтому Ладова упрекала себя в предвзятости, гнала прочь подозрения и пыталась оправдать Илью, все объясняя его закомплексованностью. В результате получалось черт-те что. Жалея, она с легкостью превращалась в жертву. Он – в палача.

– Ты дура! – срывалась на крик Гулька и была права. – Всего один раз в жизни тебе намекнули на то, что ты нравишься, букет даже не донесли, передарили Наумовой, и ты тут же растаяла. На фига-а-а?

Василиса сама не знала ответа на этот вопрос. Она, конечно, догадывалась, что всему виной эта ее дурацкая благодарность, но по привычке объясняла все происходившее вмешательством судьбы и послушно повиновалась тюринской воле до того момента, пока чаша ее терпения наконец не переполнилась. Именно в этот момент Ладова, сбросив Илью со своей кровати, наблюдала сверху за судорожными движениями горе-любовника, забывшего снять носки. Именно они, с разноцветными полосочками вокруг щиколотки, показались ей такими смешными, что Василиса не сдержалась и рассмеялась. Страшнее казни для Тюрина не было. Он перекошенным ртом прошипел: «Жирная сука» – и исчез из ее жизни навсегда, благо исторический факультет не пересекался с дошкольным и совместной компании у них не было.

«Так тому и быть», – подумала Ладова Василиса и постаралась забыть все, что говорил ей Илья. Получилось не сразу. Для этого она даже завела дневник и, пообещав себе его вскорости уничтожить, попыталась восстановить в нем все тюринские фразы, прочно засевшие в ее памяти. Для этого понадобилось всего восемь тетрадных страниц формата А5, на которых свободно уместилась трехлетняя история их несуразных взаимоотношений.

Первая ее часть включала в себя три встречи, десяток посланий, два телефонных разговора (каждый длиною в два часа) и проходила под знаком куртуазной доктрины, где Ладовой была уготована почетная роль Прекрасной Дамы, а Тюрину – влюбленного трубадура, упражняющегося в славословии. «Нас таких только двое: ты и я», – настойчиво телеграфировал Илья один и тот же тезис, подыскивая для него разные формы. В итоге Василиса поверила, что ее красота – холодная и странная, и понять ее сможет только ценитель, а их по пальцам пересчитать можно, и Тюрин – один из них. И вообще, сексуальное влечение вторично, а главное – это созвучие духовное. Чтобы такое положение вещей стало для Ладовой привычным и естественным, Илья потратил ровно год, в глубине души надеясь, что вырастет на пять-семь сантиметров и ввысь, и вширь, и во всех местах, которые потом будет не стыдно обнажить перед Василисой.

Вторая часть интимной «летописи» оказалась приурочена к началу одиннадцатого класса, когда стало понятно, что никакого прироста «ввысь, вширь и в розницу» не состоялось. Тогда Тюрин решил перейти к решительным действиям и сообщил Ладовой о том, что больше не может и не хочет жить.

– Почему? – проглотила наживку Василиса и предложила поговорить.

– Опять по телефону? – мрачно пошутил Илья и сделал ход конем, хотя учебный день был в самом разгаре: – Пойдем к тебе.

Это «пойдем к тебе» Ладову нисколько не удивило: а куда же еще? И она с легкостью согласилась, мысленно обменяв два урока литературы на дружеский разговор одноклассников.

– Мы же с тобой товарищи, – улыбнулась она Илье в момент, когда тот упорно отказывался говорить о наболевшем, задумчиво помешивая чай ложечкой, удлиненную ручку которой венчал миниатюрный крокодил Гена.

– Нет, – глаза Тюрина в этот момент романтично сверкнули. – Мы с тобой не товарищи.

И дальше полилась ария благородного юноши, изо всех сил борющегося с соблазнами.

– Никогда! – провозгласил Илья и впился взглядом в то поднимавшуюся, то опускавшуюся ладовскую грудь, провокационно стянутую жилеткой меньшего, чем нужно, размера. – Только по согласию. Я готов ждать столько, сколько нужно. Год, два, три…

Эта фраза Василису немного развеселила, заставив поразмыслить над тем, а бывает ли у девственности срок годности. Пока Ладова соображала, что к чему, Тюрин разливался соловьем о том, как же это мучительно находиться рядом и не сметь, и бояться прикоснуться… И тут у Василисы окончательно что-то в голове повернулось, и она, красная от возбуждения, выдала однокласснику карт-бланш:

– А ты не бойся…

– Ты сама меня спровоцировала, – оправдывался потом Илья, наблюдая за тем, как Ладова маскировала следы преступления, пытаясь замыть на покрывале несколько кровавых пятен. В его голове не укладывалось, что произошло то, о чем он так долго мечтал, в деталях представляя, как медленно будет расстегивать пуговицы на Василисиной блузке, как распустит ее белые волосы и будет вздыхать их аромат, как поцелует ее плечи, а ее саму укроет шелковой простынею и т. д. В реальности же Ладова не носила блузок, а предпочитала водолазки. Волосы закалывала шпильками, чтобы не лезли в глаза. Стеснялась своего обнаженного тела и не давала раздеть себя при свете. А шелковых простыней в ее доме отродясь не водилось, и все одиннадцать лет ее кровать честно украшало старое пикейное покрывало из бабушкиного сундука.

– Я ведь тебя ни в чем не обвиняю, – тихо отозвалась Василиса, продолжая тереть покрывало мокрой губкой. От этих слов Тюрину стало еще хуже, и он с ненавистью посмотрел на Ладову, не оправдавшую высоких надежд: не было ни красоты, ни удовольствия, ни удовлетворения. Не было ничего из обещанного мировым литературным наследием, взволновавшим воображение не совсем психически устойчивого юноши. Ни Лолита, ни Анна Каренина, ни Пышка, наконец! Василиса не дотягивала ни до одного известного образа, и литературный вундеркинд, учительский отпрыск, Илья Тюрин никак не мог сориентироваться, чтобы выбрать генеральную линию поведения в создавшемся положении. И тогда он рассердился на Ладову и сказал то, что думал:

– Вообще-то я ожидал большего. А ты?

– И я, – быстро ответила Василиса, не поднимая головы.

– Обидно… – в голосе Тюрина прозвучала характерная для него ироничная нотка. – Год работы над собой ради сомнительного кайфа.

На самом деле Илью интересовал один-единственный вопрос, ответ на который могла дать только Ладова: состоялся ли он как мужчина? Испытала ли она с ним хоть что-нибудь? И так хотелось, чтобы испытала, но Василиса упорно отмалчивалась, и Тюрин готов был провалиться сквозь землю и поэтому начал дерзить, маскируя таким образом собственную ущербность.

– Ты, конечно, как женщина довольно соблазнительна, но… – Ладова вопросительно посмотрела на застегивающего штаны одноклассника. – Но работой над собой я бы на твоем месте пренебрегать не стал, – Илья нарисовал в воздухе гибкие очертания женской фигуры. – Ведь есть же для этого разные способы: диета, физкультура…

– Это ты сейчас к чему? – побледнела Василиса, не поверив своим ушам.

– Это я к тому, что если мы хотим продолжить наш эксперимент, то тебе придется немного… – Тюрин замялся, – ужаться в размерах. Так сказать, в целях нашего физиологического соответствия.

– Ну, ради эксперимента, – не теряя самообладания, ответила Ладова. – Я конечно, ужмусь… Постараюсь.

Она и вправду пыталась предпринимать какие-то действия: курила, голодала, подсчитывала калории, отказывалась от еды после шести часов вечера, выбрасывала в мусорное ведро все сладости, найденные в доме, отделяла белки от углеводов, даже ходила на групповой сеанс кодирования от лишнего веса, но все безрезультатно. С трудом отвоеванные у тела пара килограммов легко возвращались сторицей после того, как Василиса позволяла себе «хоть кусочек», «хоть чуточку» супротив диеты. Борьба проходила под знаком системного поражения, и Ладова сдалась: «Будь что будет». В конце концов, в перспективе судьба обещала ей законное место в ряду молодоженов рядом с тем длинноволосым любителем десертов из детского солнечного полдня. Надо просто подождать.

Но лично Тюрину ждать не хотелось. Он так и рвался повторить неудавшийся эксперимент и метался возле Василисиного подъезда мрачной тенью байронического героя.

– Прости меня, – записки Ильи стали краткими и концептуальными, – пожалуйста.

– Прощаю, – отпускала ему грехи Ладова и проходила мимо, втянув в себя живот и затаив дыхание.

– Мы должны поговорить, – требовал от нее Тюрин и всем своим видом изображал раскаяние.

– Поговорим, – обещала Василиса и снова отказывалась от встречи. А потом как-то неожиданно для себя соскучилась по поэтическим эскападам Ильи и впустила его в свою квартиру.

А еще говорят, дважды нельзя войти в одну и ту же воду! Оказалось, что с Тюриным можно. И вновь соитие не принесло удовольствия ни одному, ни другому и закончилось унизительным смакованием подробностей, из-за которых якобы эксперимент претерпел очередную неудачу. «На себя посмотри!» – огрызнулась тогда Ладова и показала Илье на дверь, взяв на несколько месяцев тайм-аут.

К весне экспериментаторам стало скучно, встречи участились, стали чуть-чуть разнообразнее, но по-прежнему не способствовали повышению самооценки участников.

– Садомазохизм чистейшей воды! – призналась Тюрину Василиса и предложила расстаться окончательно.

– Подожди, – предостерег ее Илья, – только-только мы стали узнавать друг друга по-настоящему. Я знаю, что нравится тебе, ты знаешь, что – мне. Мы становимся ближе друг другу…

– Ошибка ума! – оборвала Илью Ладова, подражая Юльке, и жестко проговорила: – Ты не знаешь, что нравится мне. И не хочешь знать. Я не знаю, что нравится тебе. И тоже не хочу знать. Ближе мы друг другу не становимся, скорее – наоборот. Еще немного, и мы начнем ненавидеть друг друга, потому что знаем все про наши несовершенства: я – толстая, ты – трусливый. Мне неприятна сама мысль о том, что я сплю с тобой, не испытывая к тебе никаких чувств.

– Никаких? – сощурился тогда Тюрин и уставился на Василису.

– Кроме одного…

– Дай-ка попробую угадать…

– Не надо гадать, я сама скажу.

– Может, не надо? – вполне разумно предостерег одноклассницу Илья.

– Надо, – отказалась повиноваться Ладова. – Мне тебя просто жалко… Жалко и все.

– Мне тебя тоже, – не остался в долгу Илья и не стал дожидаться, когда Василиса укажет ему на дверь.

В тот вечер Ольге Игоревне Тюриной показалось, что она слышит, как плачет Илюша, но она не решилась постучаться к нему в комнату и, встревоженная, сидела у себя в комнате, размышляя над тем, какие трагедии происходят в жизни ее внука. С точки зрения заслуженной учительницы, никаких оснований для беспокойства не было: подходил к концу последний, одиннадцатый класс, впереди Илюшу ожидала студенческая жизнь, потом, хотела верить Ольга Игоревна, – писательская карьера. Отсутствие девушки не смущало старуху, ибо найти пару Илюше было делом не из простых: уж слишком требователен и утончен был этот не по годам развитый юноша.

В отличие от Ольги Игоревны, родители Василисы в поведении своей дочери не заметили ничего необычного: как всегда, немного рассеяна, но в целом – дыхание ровное, чувство юмора сохранно, доброжелательность присутствует, аппетит устойчив, капризы отсутствуют.

– Васька, – поцеловала ее в макушку Галина Семеновна, даже не подозревая, что под подушкой у Василисы спрятан календарик, в котором та с системностью автомата подсчитывает дни прихода месячных, памятуя о том, как это произошло у Низамовой. – Разве мы с отцом могли представить, что буквально через два месяца станем родителями взрослой дочери-студентки?!

– Погодите представлять, – предостерегла мать Василиса. – Я же еще никуда не поступила.

– Поступишь! – заверил ее Юрий Васильевич, по-мужски довольный тем, что вокруг дочери никто не вьется и не сбивает с пути истинного. «Иначе бы… – думал он, – убил бы к чертовой матери».

В отличие от супруга, Галина Семеновна дочернее одиночество не приветствовала и даже иногда позволяла себе «один бестактный вопросик», в ответ на который Василиса отрицательно качала головой.

– А с другой стороны, – старшая Ладова секунду думала, а потом безапелляционно заявляла: – И хорошо. Иначе ходила б я сейчас, как Эльвира Тимуровна, и глаза бы боялась поднять… Представляю, как ей перед людьми стыдно… Так что спасибо тебе, Васька, что нас с отцом не подвела.

– Пожалуйста, – как ни в чем не бывало, отвечала Василиса, и внутри все холодело при мысли о том, а вдруг все-таки подвела.

Пропасть между Ладовой и Тюриным, к несказанной радости Хазовой, которая отказалась от комментариев, увеличивалась на глазах. Даже на выпускном вечере они не перемолвились и словом, хотя поводов для того, чтобы возобновить общение, было больше, чем достаточно. Танцы, например. И кстати, Василиса, как ни странно, пользовалась в этот вечер особым вниманием. Правда, не у одноклассников, а у их отцов, чье присутствие стало обязательным условием, выдвинутым администрацией школы в обмен на празднование выпускного для параллели девяносто пятого года.

– Ты делаешь успехи, – подмигнула ей Юлька и тут же исчезла из поля зрения, сверкнув на прощание узкой голой спиной.

– Моя дочь предпочитает танцевать с молодыми людьми, – пожаловался Андрей Александрович Василисе на одиночество и пригласил ее на танец.

– Она может себе это позволить, – с достоинством ответила ему Ладова, но позиции не удержала и встречно посетовала: – Не то, что я.

– Лукавить не буду, – Хазов умело повел партнершу, – пары я для тебя здесь не вижу. Ну а если и вижу, то это те, чьи сердца давно и бесповоротно отданы в бережные руки жен. Вот, например, тот мужчина… – Андрей Александрович показал глазами на отца Лизы Кочевой. – Посмотри, как он на тебя пялится.

– Я бы тоже на его месте на меня пялилась. Я здесь самая большая. Можно сказать, громадная.

– Ты здесь самая красивая, – перебил ее Хазов, но побоялся быть превратно истолкован и тут же добавил: – Это я тебе по-отечески говорю. Не подумай.

– Да я и не думаю, – успокоила его Василиса и расстроилась. Больше танцевать не хотелось, но бдительная Галина Семеновна берегла семейную честь и тут же на смену Андрею Александровичу отправила старшего Ладова. Юрий Васильевич отдавил дочери все ноги, сказал, что он вообще не по этой части, и подвел Василису к матери, как будто следующей была ее очередь.

– Не устала? – забеспокоилась та и, не успев получить ответа на вопрос, была увлечена под руку развеселившимся Хазовым.

– Дочь, извини, – покаялся Ладов. – Больше не могу. Не люблю я эти ваши туда-сюда…

– Да ладно, пап, – махнула ему рукой Василиса, а потом снова оказалась в объятиях, на этот раз учителя ОБЖ, честно признавшегося ей, что так, как стреляла она, Ладова, в ее классе не стрелял никто. Поэтому, если вдруг захочется пострелять, соскучишься, так сказать, по тиру, по матам, приходи, не задумываясь, буду ждать.

– Приду, – пообещала учителю Василиса и уселась за стол, чтобы переждать быструю часть дискотеки.

Тюрин в этот вечер не танцевал ни разу, как его ни упрашивала раздухарившаяся Ежиха, в честь праздника нацепившая на себя актуальную в этом сезоне диадему с фальшивыми брильянтами. Илья был неприступен, держался мужской компании, но в коридор, где из-под полы разливалась водка, предпочитал не выходить, памятуя позор, когда-то пережитый в доме Ладовой. Поначалу ему хотелось напомнить о себе, пригласить Василису на танец, может быть, даже произнести слова извинения, но потом желание исчезло, и он с упоением впился в нее взглядом, чтобы множить и множить ее недостатки – от фигуры до цвета волос. К концу выпускного Тюрин уже ненавидел ту, с кем периодически открывал новую для себя часть взрослой жизни, и наслаждался победой над ни о чем не подозревающим противником.

Итоговая часть воспроизведенной в Василисином дневнике истории занимала всего полстраницы и состояла из нескольких предложений, ключевые слова которых Ладова старательно обвела ручкой по нескольку раз. «Увиделись в ноябре. От неожиданности (рядом со словом «неожиданность» стоял жирный вопросительный знак) затрясло. Сказал, что ни о ком другом не может думать, что несколько месяцев ищет встречи, но не знает, как уговорить меня хотя бы выслушать. Зачем я повела его к себе (снова жирный вопросительный знак), не знаю. Переспали. Когда все закончилось, сказал, что «отымел половину группы» (в скобках жирным – «Врет?») и теперь точно знает, что именно я ему не подхожу. Просто хотел проверить, а вдруг… Оказалось, никаких «вдруг». Его женский идеал лежит в другой плоскости. Мой мужской тоже».

После заключительной встречи с Тюриным Василиса с энтузиазмом отдалась поиску идеальных отношений, но так и не нашла ответа на мучивший ее вопрос: «Что во мне не так?» И ни легкомысленные знакомства с сомнительными личностями брутального типа, ни случайные связи ровно на одну ночь, ни опыт чуть более долгих отношений не придвинули ее ни на шаг к пониманию самого главного – секрета своей женской привлекательности. Вот тогда Ладова и сдалась: махнула на себя рукой, набрала восемь лишних килограммов и сожгла дневник, таким образом уничтожив все компрометирующие себя заметки. Но, правда, прежде чем приговор был приведен в исполнение, печатными буквами написала: «Какая же я была дура», – и закрыла страницу огромной буквой «Z».

В то, что наступит новая жизнь, Василиса больше не верила и меланхолично плыла по течению, успокаивая себя традиционным «От судьбы не уйдешь».

«Еще как уйдешь!» – в два голоса убеждали ее подруги, но она только отмахивалась в ответ, потому что признать их правоту означало начать что-то делать, а вот именно этого ей и не хотелось. Поэтому Ладова вошла в образ, и этот образ был о трех головах.

Первая из них являла тип жизнерадостной подруги, иногда, правда, демонстрирующей приступы ипохондрии, но незначительно, так сказать, не отягощая общения. В этом амплуа Василиса была всегда желанным гостем за любым столом и в любой компании, потому что, как показала практика, у нее было прекрасное чувство юмора, сверхтерпимость к человеческим недостаткам и искреннее дружелюбие. К собственным несовершенствам она относилась весьма иронично, корила себя за то, что любит поесть, любит покурить, любит выпить и не любит физкультуру. Категорически. А еще Василиса любила рассуждать о несбыточном. Например, о том, что бы она сделала, если бы стала министром культуры.

– Я бы ввела жесточайшую цензуру на изображение женского тела в литературе, в модных журналах и в кино. И первое, и второе, и третье в комплексе уничтожили в сознании среднестатистического мужчины образ женщины с нормальными человеческими формами. Переведи ему, – требовала Ладова от залетевшей в город на неделю Юльки, которая для компании прихватила с собой бойфренда французского происхождения.

– Зачем? – удивлялась Хазова.

– Затем, что у них тоже есть такая проблема. Пусть знает.

– У него нет такой проблемы, – отказалась переводить Юлька. – Хватит молоть чепуху.

– Хазова, – Василиса с наслаждением затянулась и выпустила в сторону француза струю дыма, – это не чепуха. Ты разговариваешь на пяти языках?

– Ну…

– Тогда скажи мне, в какой литературе ты видела описание толстой женской ноги, от лицезрения которой мужчина впадает в полный восторг?

– У Рабле, – ответила Юлька, а француз, услышав знакомое имя, занервничал и тронул ее за плечо. Она что-то быстро прокартавила ему в ответ, а потом по-русски перечислила имена раблезианских красавиц: Гаргамелла, Бадбек и руками попыталась изобразить их внушительные формы.

– Это сатира, – скривилась Василиса. – А ты мне назови хотя бы одно произведение не сатирического характера, где было бы описано соитие между мужчиной и женщиной таким словами: «толстая лодыжка привела его в трепет», «широкое запястье приятно возбуждало его», «бесформенное тело вызывало сексуальное желание», «ее толстые пальцы умело ласкали его живот» и т. д. Можешь?

Хазова на секунду задумалась.

– Конечно, не можешь! – торжествующе воскликнула Ладова. – Зато если поменять толстую лодыжку на тонкую, широкое запястье – на узкое, бесформенное тело – на хрупкое или точеное, толстые пальцы – хотя бы на длинные, то ты попадешь в десяточку. То есть в стандартный набор художественных приемов, используемых для создания эротических образов. Не права я?

– Не совсем права, – Юлька даже не сразу находилась, что ответить. – Но ведь есть, например, Рубенс, Кустодиев… Да мало ли кто?!

– Есть, – согласилась с ней Василиса, – но согласись, это имя Рубенса делает привлекательным женский образ, а не наоборот.

– Демагогия чистейшей воды, – отказалась от дальнейшего спора Хазова. – Если следовать твоей логике, то запрещать надо практически все, что напоминает тебе о твоих размерах.

– Да, – отчетливо произнесла Ладова. – Иначе нам никогда не реабилитировать иной стандарт женской красоты. Между прочим, возвращение женского идеала к нормальным, а не дистрофичным размерам, могло бы значительно улучшить демографическую ситуацию в нашей стране и избавить мир от анорексичек. И у них – тоже, – Василиса кивнула в сторону француза.

– О чем она говорит? – поинтересовался Юлькин бойфренд, внимательно вслушивающийся в русскую речь и наблюдавший за выражением лиц споривших подруг.

– Она говорит о том, что хочет быть министром культуры, – схитрила Хазова, воспользовавшись тем, что Василиса не знала ни одного языка, кроме русского.

– Это невозможно, – всплеснул руками француз и с состраданием посмотрел на Ладову.

– Почему? – заинтересовалась Юлька.

– У нее нет вкуса, она плохо одета. Не как министр.

– Что он говорит? – встряла Василиса в разговор Хазовой со своим бойфрендом.

– Он говорит о том, что для министра культуры ты не обладаешь должной толерантностью и плохо разбираешься в природе эстетического.

Ладова вытаращила глаза и снова озадачила Юльку:

– Тогда спроси его, каких женщин он предпочитает: полных, как я, или худых, как ты.

– Может быть, поставить вопрос по-другому: просто полных и просто худых? Иначе ответ будет заведомо необъективным.

– Как считаешь нужным, – не стала спорить Василиса и, не мигая, уставилась на француза, радостно защебетавшего в ответ.

– Ему нравятся красивые женщины, – перевела Хазова.

– Что он имеет в виду?

– Ладова, – Юлька покрутила пальцем у виска: – Ты ненормальная?

– Я нормальная, пусть объяснит.

Француз засуетился, начал размахивать руками, пытаясь подключить язык жестов, в результате смерил Василису взглядом и произнес, что красота не имеет ничего общего с физиологическими показателями, что Василиса очень красивая женщина и что он вполне мог бы влюбиться в нее, не будь его сердце занято Юлией.

– Пардон, – поклонился Ладовой молодой человек и поцеловал ей руку.

– Перевести? – захихикала Хазова.

– Не надо, – отказалась Василиса, предположившая по поведению француза, что ответ явно не в ее пользу, отсюда и «пардон». Но Юлька, не терпящая никакой недосказанности, добросовестно перевела высказывание своего бойфренда и обняла Ладову.

– Блин, – покраснела та. – А еще говорят, они жадные…

– Это ты жадная! – упрекнула дочь Галина Семеновна и посетовала: – У Гульки твоей уже двое, а я как была бездетной бабкой, так и осталась.

Василиса «повернулась» к матери вторым своим ликом и спокойно поинтересовалась:

– Откуда у бездетной бабки могут быть внуки?

– Не придирайся к словам, Васька, – насупила брови старшая Ладова. – Сколько нам с отцом еще ждать? Жалко тебе, что ли, взять да замуж выйти?

– Мам, мне не жалко. Никто не зовет.

– Потому что ты ничего не делаешь.

– Мам, что я должна делать?

– Откуда я знаю?! Ходить куда-нибудь: в музеи, в театры, в туристические походы. Только не в ресторан, – категорически заявила Галина Семеновна.

– Почему не в ресторан? – удивилась Василиса, в принципе имевшая склонность именно к этому роду деятельности.

– Потому что двадцатичетырехлетняя девушка в ресторане выглядит пошло: сразу видно, зачем она туда пришла.

– И зачем туда она пришла? – заинтересовалась младшая Ладова.

– Найти спутника жизни, – уверенно выпалила Галина Семеновна. – Но… найти в ресторане спутника жизни невозможно. Спутника на один вечер – пожалуйста, – со знанием дела уточнила она, – но это не то, что ты ищешь…

– А откуда ты знаешь, что я ищу? – В голосе Василисы не было вызова.

– Я ведь тоже женщина, – напомнила Галина Семеновна. – И тоже в твоем возрасте мечтала о детях. Сначала – о муже, – строго уточнила она, – а потом о детях. Поэтому не жадничай, Васька, и дуй замуж. А то жизнь знаешь какая короткая?! Не успеешь оглянуться, а поезд ушел.

– Мам, – младшая Ладова прижалась к матери, – ну, ведь ты тоже меня родила не так уж и рано.

– В тридцать, – подсказала Галина Семеновна. – Но не потому, что не хотела, а потому что раньше не получалось. Никогда не забуду, как у меня Юрина мать за спиной говорила: «Хоть из детдома бери». Знаешь, как обидно?

Василиса не понимала материнских чувств, равно как и не принимала новой интонации в голосе старшей Ладовой. Галина Семеновна все время говорила о себе, как о даме в возрасте, хотя до пенсии оставался еще год, в принципе – просто зрелая женщина. Но на самом деле – к пятидесяти четырем годам неунывающая Галя вдруг засомневалась в своей женской привлекательности и на всякий случай объявила себя пожилым человеком.

– Хотим внуков, – постоянно напоминали Ладовой родители и вслух мечтали о том, какими те будут: «Беленькими, умненькими, веселыми… как их мама». О гипотетическом отце в этот момент не говорилось ни слова.

Василиса чувствовала себя виноватой, пыталась отшучиваться и на всякий случай переспрашивала мотавшуюся по свету Юльку, а не хочет ли она детей?

– Нет! – кричала Хазова из своего обширного «далека». – Мне всего лишь двадцать четыре. Какие дети?!

– А замуж?

– Де-факто я замужем. У меня есть Жан, – коротко сообщала Юлька. – А что случилось?

– Ничего, – успокаивала ее Ладова и просила не исчезать из поля зрения.

– Как получится! – ничего не обещала Юлька и робко переспрашивала: – Ты давно у папы была?

– Давно, – честно отвечала Василиса.

– Сходи, пожалуйста, – просила ее Хазова. – Мне кажется, ему плохо.

«Мне тоже», – мысленно договаривала Ладова и думала о том, что же такого предпринять, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

– Поменяй работу, – вылила на нее ушат холодной воды Гульназ Бектимирова. – Устройся в солидную фирму. Хочешь, я попрошу отца, чтобы взял тебя администратором в клинику? Ну или еще кем-нибудь…

– А вы что? Помирились? – удивилась Ладова, не осведомленная в том, на какой стадии находятся отношения младших Бектимировых с родителями.

– Давно.

– А я и не знала, – хмыкнула Василиса, чтобы не напомнить подруге о категорических заявлениях по поводу невозможности возродить отношения со своей семьей.

– Васька, – неожиданно присмирела Гульназ, – я вот тут подумала, подсчитала… Представляешь, сколько им лет?

В ответ Ладова кивнула.

– Ну вот… В принципе, они мне не сделали ничего плохого. Ну а то, что аборт заставляли сделать, так это тоже понятно. Разве они могли предположить, что мы с Бектимировым вместе будем? Не разбежимся, не разлаемся? Абика совсем старая. Умрет – у них никого не останется. Разве это справедливо?

– Несправедливо, – выдохнула Василиса, почувствовав, что Гулька до сих пор не уверена в своем решении и ищет подтверждения собственной правоты из уст близкой подруги.

– Что скажешь?

– Скажу, что ты поступила правильно. Я уж давно собиралась тебе сказать, но ведь к вам с Бектимировым не подступишься. Сразу орать начинаете. А как, кстати, Ильсур со своими?

– А чем он хуже? – улыбнулась Гульназ, но улыбка получилась какая-то вялая, с оттенком сожаления. «Наверное, ее так и не приняли», – подумала Ладова, но вслух ничего говорить не стала. – Но меня к ним не зовут, – все так же криво улыбаясь, призналась Гулька. – Поэтому он девчонок от моих забирает и к своим едет.

– Как на дежурство, – усмехнулась Ладова, но потом быстро переключилась: – Кстати, а ты что решила? В институт поступать будешь?

– Нет, мне для работы и училища хватит. Я лучше по бухгалтерии, по финансам, чтобы быть в курсе.

– А помнишь, вы с Ильсуром свою клинику мечтали открыть?

– Помню. Он и сейчас хочет. Только профиль поменял: работа на «Скорой» заставила. Правильно говорят, нет ничего более постоянного, чем временное. А ведь не залети я тогда, ничего бы не было: никакой этой дурацкой травматологии. Теперь вот подавай ему медицину катастроф.

– Ну… – рассмеялась Василиса. – Так дело пойдет. Чую я, не видать вам своей клиники как своих ушей.

– Ну, я-то без дела не останусь, – пожала плечами Гулька, видимо, имея в виду родителей. – А вот он что делать будет, неясно. Ты где-нибудь частный травмпункт видела? И я не видела. И денег ты так не заработаешь. Представь себе: привозят пострадавшего после аварии, у тебя пять минут на то, чтобы спасти ему жизнь. И что? Ты будешь денег от него требовать? Сначала заплатите – потом спасем? Травматология кормить не будет. А значит, вся надежда на меня…

– Зато вы вместе, – привела неопровержимый аргумент Ладова.

– Вместе, – согласилась Гульназ, но в словах ее Василиса не почувствовала прежнего энтузиазма.

– У вас все хорошо? – напряглась Ладова.

– Пока – да.

– Что значит «пока – да»?

– А то и значит, Васька, что все нужно делать вовремя. Не так, как я. Вот теперь с двумя детьми сижу и думаю: правда, Бектимиров на дежурстве или еще где-нибудь?

– А что? Есть повод так думать?

– Конечно, есть, – закосив глазом, подтвердила Гулька, – ты же видишь, какой он красивый. Наверняка девки молодые вешаются: и пациентки, и сокурсницы. Как проверишь?

– Гуль, – Василиса нежно тронула ее за руку. – Так ты ведь тоже красивая. И молодая. Тебе всего-то двадцать четыре.

– Я-то? Я Васька, косая-прекосая, да еще с двумя детьми и плохим характером. Так что не повторяй моего примера, живи в свое удовольствие и рожай попозже. Не в сорок, конечно, но точно не сейчас. Да ты и не сможешь, чужие-то дети наверняка надоели…

«Чужие дети» – это была третья ипостась многоликого Василисиного образа, в которой она чувствовала себя весьма комфортно и даже подозревала, что, когда она подавала документы в вуз, именно сила высшего порядка заставила ее перейти из одной очереди в другую.

«Василиса Юрьевна!» – радостно приветствовали ее дети и прижимались к воспитательскому сдобному телу, завернутому в белый халат. К концу дня на белой ткани появлялись так называемые сложные пятна от слюней, соплей, шоколада, томатной пасты, пластилина, гуаши и чего-то неопределяемого в принципе. Если верить рекламе, они не поддавались воздействию «обычных» стиральных порошков, используемых в дошкольных учреждениях. Ладова в этом смысле была человеком доверчивым и, чтобы облегчить жизнь детсадовской прачечной, относила свою форменную одежду домой и приводила ее в порядок при помощи разрекламированных моющих средств, чьи уникальные возможности, как выяснилось, были явно преувеличены.

Родители детей называли Василису между собой Белоснежкой, дети – Снегурочкой, а работники дошкольного учреждения, где служила Ладова, – Белым Слоном. Василиса об этом знала, но на коллег не обижалась. Любви в ее жизни было достаточно, особенно на работе.

– Василиса Юрьевна, – краснел и заикался перед ней знаменитый драчун и гроза песочницы Женя Щерби́на, – вы как Снежная королева. Только добрая…

– Спасибо, Женечка, – обнимала его Ладова, а тот открывал воспитательнице свои объятия и старался сжать ее в них как можно сильнее.

– Хоть бы на вас мой папа женился, – шепотом признавался мальчик и с опаской оглядывался по сторонам: не слышит ли кто-нибудь.

– Да ты что, Женечка! – делала страшные глаза Василиса Юрьевна и еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – У твоего папы есть твоя мама.

– Ну и что? – делился своими соображениями ренегат Щербина. – Пусть будет мама и вы.

– Может быть, все-таки подождать, когда ты вырастешь? – Ладова предлагала промежуточное решение проблемы.

– А скоро? – Щербина срочно хотел жениться на своей воспитательнице, если уж у отца нет такой возможности.

– Ну… – Василиса критично осматривала Женечку, – лет так десять – двенадцать. Пролетят – не заметишь. А я тебя подожду…

– Точно? – сдвигал брови малолетний поклонник тучных женщин.

– Точно, – обещала ему Ладова и собирала группу на занятие лепкой. – Только никому не говори.

– Не скажу, – клялся Щербина и, окрыленный, мял свой кусок пластилина, зорко поглядывая на возможных соперников.

В том, что они существуют, сомневаться не приходилось, иначе бы откуда в карманах Василисы периодически обнаруживались то серьги с бриллиантами, ловко выуженные из материнской шкатулки с драгоценностями каким-нибудь влюбленным воришкой, то золотой браслет с брелоком, на котором было выгравировано: «Ире – на рождение сына», то завернутая в драную фольгу половина шоколадки, то неровно вырезанное из картона сердечко… Чего только не оказывалось в бездонных карманах доброй Снежной королевы. И всякий раз Василиса безошибочно определяла дарителя по его преисполненной важности мордашке и, дождавшись прихода родителей, возвращала презент его настоящему владельцу.

– Васька, так тебя твои чудо-мальчики под монастырь подведут, – предупредила Гулька. – И никто разбираться не станет. Скажут: сама научила, дети ни при чем. Не думай, будто кому-то нравится, что растаскивают его имущество. Вдруг твой Женя Щербина по дороге мамочкино колечко потеряет, а скажет, что тебе подарил?

– Я как-то об этом даже не подумала, – растерялась Ладова и всерьез задумалась о подстерегавшей ее опасности.

– Ты вообще редко думаешь, – надавила на нее Гульназ. – Все в игры со своими малолетними поклонниками играешь. Совсем нюх потеряла…

– Между прочим, игровые методики самые действенные. Не веришь?

– Верю! – саркастично воскликнула Гулька. – Особенно в силу игровых методик, на своих проверяла.

– А мне и проверять ничего не надо, – обиделась на подругу Василиса. – Я в некотором роде специалист.

– Ну не юрист же…

Напуганная грозным предупреждением Бектимировой, Ладова явилась на работу с загадочным выражением лица.

– Сегодня у меня с мальчиками будет очень серьезный разговор, – сообщила она детям.

– А с девочками? – Женская половина группы активно ревновала Василису Юрьевну к мужской.

– А потом – с девочками, – пообещала им Василиса и заперла девчонок в игровой комнате.

– Значит, так, молодые люди, – объявила она мальчишкам. – Мне нужна ваша помощь. Если вы мне не поможете, никто не поможет.

– Может, папе сказать? – быстро сориентировался Женя Щербина, веривший в уникальные возможности своего всемогущего родителя.

– Ни в коем случае! – запретила Ладова. – Ни папе, ни девочкам. Никому.

Это «никому!» автоматически увеличило важность происходящего, и половина мальчиков просто разинула рты.

– У меня беда.

– Беда-а-а?! – прошептал, широко раскрыв глаза, Сеня Кулешов, так же, как и все остальные, влюбленный в Василису Юрьевну.

– Да… – Ладова многозначительно помолчала. – Меня заколдовала злая колдунья на два года. (Цифра «два» была выбрана не случайно, ровно через полтора года Василиса должна была выпустить свою первую группу.) Теперь, если мне подарить хоть что-нибудь, я заболею и умру.

– Совсем? – ахнул Женя.

– Совсем. А жить хочется. Могу я на вас рассчитывать? – строго спросила у ребят Василиса и сделала вид, что вытирает слезы.

– Не плачьте, Василиса Юрьевна, – загалдели мальчишки и тут же решили установить тщательный контроль друг за другом.

– Иначе – того! – сурово произнес Женька и воспроизвел жест, известный половине мира как «голова с плеч».

При разговоре с девочками Ладова придумала другую историю.

– Просто хочу похудеть, – честно призналась Василиса, понимая, что ни одна из ее подопечных не будет делиться с нею материнскими сокровищами, ибо главное их предназначение состоит в том, чтобы украсить себя, а не воспитательницу детского сада, пусть и любимую. – Понимаете?

– Я тоже хочу, – в унисон с нею поделилась заветными помыслами толстая Чебурахина.

– Значит, будем худеть вместе, – поддержала ее Ладова и тут же обратилась за помощью к девчонкам: – А вы будете следить, чтобы нам с Таней ничего сладкого в рот не попадало. И этим, – Василиса показала глазами на дверь с матовым стеклом, за которым легко угадывались приплюснутые носы и приставленные уши, – ни слова!

Команды: «Никому!» и «Ни слова!» держали старшую группу детского сада № 69 в особом тонусе до начала дневного сна. Но переживать «доверенную» воспитательницей тайну в одиночку некоторым оказалось не под силу, и толстая Чебурахина кокетливо поинтересовалась у главного разбойника Жени Щербины, о чем же все-таки шла речь на закрытом совещании.

– Никому не скажешь? – поблескивая глазами, спросил Женечка и высунул нос из-под одеяла.

– Нет. – Чебурахина в знак серьезности своих намерений закрыла глаза.

– Василиса Юрьевна скоро умрет, – открыл тайну Щербина, и Таня Чебурахина от ужаса зажмурилась и даже прикусила язык.

Что произошло в сознании влюбленного молодого человека, одному только Господу Богу известно, но из всего рассказанного Василисой Женечка запомнил только одно: в конце пути его возлюбленную ждет смерть. Эта версия прояснила в голове у Чебурахиной какие-то невнятные моменты недавнего разговора, и она задумчиво произнесла:

– И что же делать?

– Спасать! – по-мужски ответил Щербина и накрылся с головой одеялом.

Страшная «тайна», «доверенная» Василисой Юрьевной детям, оказалась слишком серьезным, просто невыносимым испытанием для растущих организмов. И чтобы уберечь любимую воспитательницу от гибели, дети пошли к родителям со словами: «Только никому не говори…»

На следующий день Василиса поймала на себе сочувствующие взгляды переминавшихся с ноги на ногу родителей своих воспитанников.

– У вас что-то случилось? – напряглась Ладова и на всякий случай застегнула верхнюю пуговицу на халате.

– Нет, – покачали головой родители и с пониманием посмотрели друг на друга: «Как жаль! Еще такая молодая, а уже…»

Слухи о тяжелой болезни Василисы Юрьевны вскоре дошли и до ушей заведующей детским садом, которая времени терять не стала, вызвала Ладову к себе в кабинет и, усадив перед собой, сердобольно поинтересовалась:

– Могу я чем-нибудь вам помочь, Василиса Юрьевна?

– Да, – Ладова посмотрела ей прямо в глаза. – В группе практически нет мела, заканчивается гуашь. Я понимаю, вы скажете: «Что вы хотите? Конец года!». Но, поверьте, мне неудобно просить у родителей, чтобы они обеспечили своим детям раздаточный материал.

«Эх, – чуть не прослезилась заведующая, – не много тебе, девочка, просить осталось… Ты не у родителей проси, у Боженьки», – захотелось произнести ей вслух, но она удержалась и заменила одну тираду другой:

– Разве это проблема?

– Не знаю, вам видней.

Ответ заведующей не понравился. Она несколько иначе представляла себе разговор с Ладовой. И даже репетировала: вопрос – ответ, вопрос – ответ. Но почему-то вместо страшных откровений и горьких жалоб сидевшая перед ней, причем с виду абсолютно здоровая, Василиса Юрьевна демонстрировала довольно-таки нетипичное поведение для неизлечимо больного человека.

– Я должна вам сказать… – заведующей пришлось менять стратегию на ходу. – Что до меня дошли слухи о вашем, так сказать, особом положении…

Василиса побледнела, тотчас же вспомнив Гулькино предупреждение о возмущении родителей, не досчитавшихся в своих сокровищницах некоторых экспонатов.

– Вы вправе ничего не говорить мне о своем самочувствии, – продолжила заведующая, – но гораздо честнее с вашей стороны было бы уведомить меня о ваших дальнейших планах…

Ладова ничего не понимала.

– Я старше вас. По возрасту вы вполне могли бы быть моей дочерью. И я хочу сказать вам, как мать: «Ничего не бойтесь». У молодых всегда есть шанс, потому что у организма есть силы к борьбе. Гоните болезнь! Сражайтесь за свою жизнь! – с пафосом проговорила заведующая и смахнула слезу, ибо точно знала, что нет у молодых никакого шанса: процессы идут так быстро, что человек сгорает за два-три месяца. На то он и скоротечный рак.

– А какой у меня диагноз? – осторожно уточнила Василиса, до которой, похоже, понемногу стало доходить, что произошло какое-то недоразумение.

– Не будем об этом, – заведующая с тоской посмотрела на пышущую здоровьем Ладову и представила свою сотрудницу в гробу. Гроб был обит розовым шелком, и на голове у заснувшей Белоснежки был скромный веночек с вкраплениями флердоранжа. – Каким бы он ни был, все равно – боритесь, – она осторожно взяла Василису за руку. – И рассчитывайте на меня: ваше место будет ждать вас.

– Спасибо, – растрогалась Ладова и уточнила: – То есть мне можно не писать заявление об увольнении?

– Конечно, нет, – раскрыла ей объятия заведующая. – Берите больничный, и дело с концом.

Вообще-то она хотела еще добавить: «А через три месяца будет видно», но промолчала, сочтя это негуманным, и подошла к двери кабинета, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

Василисе не надо было повторять дважды, она легко встала из-за стола и в два шага оказалась около двери:

– Если я почувствую себя плохо, то обязательно воспользуюсь вашим предложением. А пока – можно я пойду к детям?

– Можно, – грустно улыбнулась ей заведующая. – Дети лечат.

Василисе хотелось усмехнуться в ответ, но она сдержалась и, выйдя из кабинета начальницы, натолкнулась на сердобольный взгляд попавшейся ей в коридоре нянечки ясельной группы. Потом с не меньшей жалостью на нее посмотрели и работники кухни, в сознании которых никак не увязывалось два понятия: Белый Слон и скоротечный рак. Но когда к ней еще и подошел всемогущий папа Жени Щербины и, опустив глаза, напомнил, что лучшая медицина – это медицина Израиля, Ладова взорвалась.

– Дмитрий Владимирович, – еле сдерживаясь, прошипела она, – что вы у меня такое подозреваете?!

– Давайте не будем, – отступил на шаг назад Щербина и впервые поймал себя на мысли о том, что наверняка не знает, насколько точна информация, принесенная домой маленьким Женькой.

– Давайте будем! – воскликнула Ладова и потребовала объяснений.

И вот тогда всплыла наружу отредактированная детьми Василисина история о встрече с непознанным. И Василисе Юрьевне не осталось ничего другого, как осветить все подробности своего хитромудрого плана по пресечению бытового воровства несовершеннолетних.

– Спасибо, что это… объяснили, – обрадовался Щербина и вновь почувствовал к воспитательнице сына особое расположение. – А то знаете, как-то неприятно: приводишь ребенка, а тут не детский сад, а хоспис.

«Идиот», – мысленно поставила диагноз Василиса Юрьевна и лицемерно поблагодарила Дмитрия Владимировича за правду.

До конца рабочего дня Ладова размышляла над словами придурковатого Щербины: «Не детский сад, а хоспис» – и всерьез раздумывала над низамовскими словами о том, что необходимо сменить место работы, иначе вся жизнь – псу под хвост. Точнее – псам. Ну а если уж быть совсем точной – чужим детям.

«Чтобы устраиваться на новое место работы, нужно привести себя в порядок», – решила Василиса и осторожно встала на весы. Весы тут же с ней согласились. Неделю Ладова осваивала хитрости белковой диеты, хлестала литрами некипяченую воду, добросовестно привозимую старшим Ладовым с Винновского родника, и ложилась спать в половине десятого вечера, чтобы справиться с налетавшим особенно ближе к ночи голодом.

– Я не могу это видеть, – расплакалась Галина Семеновна и позвонила Гульназ: – Поговори со своей подругой. Она совсем сумасшедшая. Она издевается над своим организмом. У нее будет нервный срыв, гормональный сбой и одинокая старость.

– Теть Галь, – полюбопытствовала проницательная Бектимирова, – а вы случайно не сидите с ней на этой белковой диете?

– Нет, а почему ты спрашиваешь? – удивилась старшая Ладова.

– Потому что, судя по интонации, это у вас нервный срыв и гормональный сбой.

– Ты как-то очень дерзко со мной разговариваешь, Гуля, – обиделась на Бектимирову Галина Семеновна и хотела было уже повесить трубку, но не успела.

– Я вас очень люблю, теть Галь, но, мне кажется, Ваське пора что-то делать со своей жизнью. Ну, сколько можно?! Ей двадцать пятый год, а она так и не знает, чего хочет от других и в первую очередь от себя.

– Никогда не думала, что диета способна решить эту проблему…

– Диета – нет, а вот вы – вполне. Отселите ее, теть Галь, иначе она так и будет послушным домашним животным, которое состарится вместе со своими хозяевами, то есть с вами.

– Ни за что! – категорически отказалась старшая Ладова и бросила трубку на рычаг. – Учить она меня будет! – в сердцах выпалила Галина Семеновна и решила, что как только выйдет на пенсию, тут же поставит вопрос ребром.

– Какой вопрос? – не понял жену Юрий Васильевич.

– Приватизации, – неохотно пояснила супруга. – Вот приватизируем квартиру, и будем размениваться, иначе твоя дочь так и будет послушным домашним животным, – незаметно для себя воспользовалась она Гулькиным определением.

– Ну не знаю… – усомнился в правоте жены старший Ладов и перевел разговор на другое: – Знаешь, кто меня сегодня с работы подвозил?

– Кто?

– Хазов. Чего-то не понравился он мне, Галь.

– А чего? – заинтересовалась Галина Семеновна.

– Да ну, знаешь, какой-то он не такой. Не поймешь: то ли болеет, то ли по Юльке тоскует. С поста собирается уходить: мол, хватит, пора и честь знать.

– А в Москву перебираться не думает?

– Нет. Говорит: «Зачем мне Москва?»

– Как это зачем? Там же Юлька.

– Юлька то в Москве, то в Бордо, сейчас вот, говорит, в Мельбурн собирается. Разве ж угонишься?!

– Молодец она у него, – позавидовала Юлькиной карьере Галина Семеновна и с неприязнью подумала о своей дочери. – Не то что наша.

– Зря ты так, Галь! – вступился за Василису старший Ладов. – Зато она с нами. Под боком. А та рыщет по свету, из самолета в самолет прыгает. А самолеты, знаешь, как сейчас летают?

– Как всегда, – огрызнулась Галина Семеновна.

– Нет, Галь, не так, как всегда, а под прицелом террористов.

– Это, Юр, не под прицелом твоих террористов, а под прицелом судьбы – чему быть – тому не миновать. Может, у нашей Васьки карма такая, одинокая. Я вот даже думала, может, ее к бабке сводить?

– Только попробуй! – рассвирепел Юрий Васильевич, как огня боявшийся экстрасенсов и колдунов. – Лучше Кашпировского ей включи, пусть смотрит, – именно ему старший Ладов верил безоговорочно.

– Много он может, твой Кашпировский!

– Много! – воскликнул Юрий Васильевич и рубанул рукой воздух. – Я проверял!

– На ко-о-о-ом? – делано расхохоталась Галина Семеновна.

– На тебе, – кокетливо ответил супруг и положил руку жене на бедро.

– Когда это ты на мне проверял? – возмутилась старшая Ладова, а потом спохватилась, закрыла рукой рот, выпучила глаза и прошептала: – Так это ты, Юр, чего? Перед тем как со мной, кассету с Кашпировским смотришь?!

– А чего, Галь, скажешь, не помогает? – Ладов опустил руку ниже.

– Дурак ты, Юр, – вздохнула Галина Семеновна и, довольная, вышла на балкон посмотреть, не идет ли Василиса.

Появилась она довольно скоро: понурая, она шла, еле передвигая ноги. Со стороны вообще могло показаться, что Василиса не в себе: то ли выпила, то ли что-то случилось. На самом деле ее жутко мутило где-то с обеда. И каждый шаг отдавался в голове болезненным сотрясением. «Приду – лягу», – решила Василиса и, не поднимая глаз, потащилась к подъезду.

– Это все твои дурацкие эксперименты с диетами! – раскричалась напуганная ее видом Галина Семеновна. – Посмотри, на кого ты стала похожа?

– На кого? – спросила младшая Ладова и улеглась на диван.

– На послушное домашнее животное… – Галину Семеновну просто несло.

– Ну и ладно, – у Василисы не было сил спорить. – На домашнее животное, сбросившее пять килограммов.

– Сколько? – не поверила ей мать и присела рядом.

– Пять, – повторила дочь и закрыла глаза. – За восемь дней.

– Господи! – Галина Семеновна чуть не плакала. – Ты понимаешь, что это опасно? Ты понимаешь, что ты станешь одной из них… Из этих, – она забыла слово, и чтобы Василисе было понятно, втянула в себя щеки.

– Анорексичек, – подсказала ей дочь и отвернулась лицом к стене.

– Васька… – склонилась над ней старшая Ладова. – А может, ты того? Беременна?

– Угу… От святого духа, мам.

– Между прочим, все так говорят, а потом выясняется, что у святого духа было имя, фамилия и семья.

– Нет, я не беременна, – еле проговорила Василиса. – Мне просто нехорошо. Наверное, давление. Пройдет.

– Все пройдет зимой холодной. Нужда. Голод настает. Стрекоза уж не поет. Да кому и в ум придет на желудок петь голодный? – решил развлечь дочь Юрий Васильевич и, спотыкаясь на каждом слове, процитировал известную басню.

В ответ Василиса заплакала.

– Ты чего? – испугался Ладов и встал перед диваном на колени: дочку было жалко.

– Так она тебе и сказала, – взревновала Галина Семеновна и стала гнать мужа: – Иди, Юр, к себе. Не видишь, поговорить надо.

– Не надо… – улыбнулась сквозь слезы Василиса и погладила отца по голове: – Нашло что-то.

– Да что же это за день-то сегодня такой! – по-бабьи запричитал Юрий Васильевич, оглядываясь на супругу.

– Неблагоприятная геомагнитная обстановка, – со знанием дела подсказала Галина Семеновна. – Магнитные бури. А ты говоришь, Андрей Саныч странный! А Васька твоя не странная, что ли?!

После материнских слов Василиса резко поднялась, вытерла слезы и словно невзначай уточнила:

– А чего там с дядей Андреем?

– Плохо там с дядей Андреем, – опередила мужа Галина Семеновна. – Юра вон с ним разговаривал сегодня, говорит, по дочке тоскует. Между прочим, твоя Юлька могла бы быть и повнимательнее к отцу. А то прыгает с самолета на самолет, как кузнечик, – старшая Ладова даже не замечала, как слово в слово повторяет слова супруга. – А нам здесь сиди и жди, что с вами будет под прицелом террористов. Ладно, хоть ты рядом!

После этих слов у Василисы на секунду замерло сердце, а потом быстро застучало, словно забило тревогу. Она вспомнила Юлькины слова: «Навести папу. Мне кажется, ему плохо» и почувствовала себя предательницей. «Может, Гулька ему звонила?» – понадеялась Василиса и помчалась в коридор звонить Бектимировой.

– Я ему не звонила, – честно ответила Гульназ. – Я своим-то не звоню: мне некогда. А что? Должна?

– А разве тебя Юлька не просила?

– Меня? Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так… – буркнула в ответ Ладова и повесила трубку, но Гулька не была бы сама собой, если бы в секунду не перезвонила:

– Васька! На фига ты трубки бросаешь? Чё случилось?

– Я не знаю.

– Тогда чё психуешь? – Гулька легко определила состояние подруги.

– Папа сегодня хазовского отца видел.

– Ну и что? Я его два раза в неделю по телевизору вижу. Жив, здоров, хорошо выглядит, галстуки все время меняет, стрижка модная. Я даже подумала, не появился ли кто-нибудь у мужика.

– А вот и нет… – печально проронила Василиса и посмотрела на себя в зеркало: отсутствие пяти килограммов налицо, точнее – на лице. Оно стало у́же и как-то тусклее.

– Чего «нет»? – Бектимирова устала расшифровывать ладовские реплики. – Не появился?

Вопрос неприятно резанул Василисины уши: откуда она знает, появился или не появился. Дело в другом:

– Меня не так давно Юлька просила к нему сходить, а я так и не собралась. А тут папа говорит: Андрей Саныч плохо выглядит, вроде даже болеет. В общем, точно не знаю, но как-то не так. Может, навестим мэра?

– Я подумаю, – пообещала Гулька и отключилась, чтобы объявиться ровно через минуту: – Короче так, заезжаю за тобой. Сразу предупреждаю – я с девками, Бектимиров на дежурстве, оставить не с кем. Это раньше мы рядом с тобой жили, можно было тете Гале подкинуть. А теперь – все! Лафа закончилась. Двоих никто не берет. Поэтому туда и сюда, потому что у них отбой ровно в 21.00. По-другому не получится. Идет?

– Идет, – Ладова была на все согласна, лишь бы не откладывать визит к Хазову в долгий ящик.

– И предупреждаю, будь у подъезда ровно через пятнадцать минут. Если опоздаешь, не жду ни секунды, разворачиваюсь и уезжаю.

Заметив, как заметалась дочь по квартире, Галина Семеновна насторожилась:

– И куда ты собираешься на ночь глядя?

– Сейчас Гулька подъедет, слетаем к Андрей Санычу и обратно.

– Зачем? – голос старшей Ладовой стал строгим.

– Навестим. Вдруг правда человек болеет.

– И кто это навещает с пустыми руками? – появился в проходе Юрий Васильевич, держа в руках бутылку водки. – Вот, – он постучал пальцем по голубому стеклу и тоже пошел к дверям, – я с вами.

– Я тоже, – объявила Галина Семеновна и ринулась к холодильнику, чтобы достать оттуда кастрюлю с тушеным мясом, которое она благородно собиралась презентовать больному. – Пусть чего-нибудь домашненького поест. И переоденься давай, – старшая Ладова смерила дочь взглядом. – А то вся жеваная, как будто в доме утюга нет.

Василиса посмотрела на часы и, поняв, что на переодевание времени нет, с точностью снайпера вставила ноги в туфли и заявила:

– Сойдет для сельской местности.

Когда Гулька увидела Ладовых возле подъезда, она рассмеялась в голос, чем привела своих девчонок в восторг.

– А вот и мы! – елейным голосом пропищала Галина Семеновна и уселась на первое сиденье, даже не подумав, что, наверное, у подруг могли быть другие планы. – Чего стоим? Кого ждем? – прикрикнула она на своих и хлопнула дверцей. – Какая же ты молодец! – с уважением посмотрела старшая Ладова на Гульназ, уверенно державшую руль. – Водишь и не боишься.

«Не то что наша», – снова захотелось посетовать ей, но Галина Семеновна вспомнила, что «наша» рядом и уставилась сквозь стекло на усевшихся на лавочке возле подъезда соседей.

– На побывку е-э-э-дет молодой моряк. Гру-у-удь его в меда-а-алях, ленты – в я-а-а-к-а-арях, – пропела Гулька и с силой нажала на клаксон, отчего усевшиеся на скамейке подскочили на своих местах. – Поехали!

– Поехали! Поехали! – подхватили девчонки и попытались встать между креслами, но тут же были водворены обратно строгим окриком матери:

– Ну-ка, на место! Быстро!

С выражением разочарования на личиках девочки влезли обратно на сиденье и надулись.

– Перелезай ко мне, – прошептала Василиса старшей Резеде.

– А ты – ко мне, – поманил к себе младшую Юрий Васильевич, и та, застеснявшись, прижалась к Василисе и прикрыла глаза, как будто ее здесь нет.

– Уйди, – Резеда толкнула сестру и обняла предоставившую ей свои коленки «тетю Васю».

– Я тебе счас дам «уйди»! – рявкнула Гулька, периодически бросавшая взгляд в зеркало заднего вида. – Такое «уйди» получишь, что мало не покажется. Быстро слезла с Василисы и села рядом. А ты, Рамиля, – поучала она младшую, – защищайся! А то сразу – лапы вверх и губы скривила.

Услышав, как молодая мамаша разговаривает со своими дочерьми, старшие Ладовы притихли и всю дорогу ехали молча, понимая, что на фоне Гульназ Фанисовны Бектимировой выглядят подлинными демократами.

– Не пугайтесь, теть Галь, – прошептала Галине Семеновне Гулька. – С ними по-другому нельзя, на шею сядут. А уж если у бабушек с дедушками побудут, то вообще хоть из дома беги. Не девки, а киндер-сюрприз, начиненный взрывчаткой.

– Ну, они же девочки… – мечтательно пропела старшая Ладова и обернулась назад: – А кто маму не слушает?

Сестры Бектимировы удивленно посмотрели на странную тетю и хором ответили: «Ты!» И были правы, по-своему.

Перед дверью в квартиру Хазовых две малолетних разбойницы притихли и спрятались за материнскую спину. Тогда разношерстную компанию посетителей возглавил Юрий Васильевич, уверенно нажавший на звонок три раза и три раза не услышавший, как тот звонит.

– Или никого нет, или звонок не работает. Одно из двух, – объявил он своей команде и отошел в сторону.

– Давай, Юра, я попробую, – вызвалась Галина Семеновна и аккуратно постучала в дверь. Эффект был точно такой же.

– Никого нет дома? – удивилась Резеда.

– Нет, – подтвердила ее предположение Гулька и от расстройства пнула роскошную дверь. Девочки сочли ее жест за призыв к действию и начали тарабанить в дверь мэра ногами. Причем взрослые, огорченные неудачей, не торопились делать им замечания и молча наблюдали за происходящим.

Каково же было их удивление, когда дверь наконец-то открылась, и за ней показался взъерошенный Андрей Александрович, судя по всему, благополучно заснувший после работы.

– А я открывать не хотел, – заулыбался он и раскрыл девчонкам объятия: – Давай, народ, проходи.

– Мы ненадолго, – от лица народа ответила Галина Семеновна и первой вошла в квартиру. – Раньше, я помню, у вас милиционер у входа стоял, а сейчас – все настежь.

– Домофон сломался, – объяснил Андрей Александрович. – А милиционера давно убрали: не целесообразно и не демократично. Пережиток прошлого, так сказать.

– А мне нравилось, – шагнула через порог Гулька, держа за руки обеих девочек. – Разуваемся, – приказала она им и присела, чтобы развязать шнурки на своих легких туфельках.

– Ни в коем случае, – бросился к ней Хазов.

– Ну прям еще! – Гульназ с мэром не церемонилась. – Рук не жалко?

– Да кому они нужны?!

– А то никому? – подмигнула ему Гулька и все-таки заставила девчонок разуться, потому что в ее вещмешке, так она называла свою сумку, всегда была припрятана запасная пара чистой обуви для похода в гости.

Наблюдая за тем, как сестры Бектимировы старательно натягивают на себя крохотные башмачки, Хазов почувствовал себя таким несчастным, что предпочел отправиться на кухню, где бойкая Галина Семеновна пыталась водрузить на плиту кастрюлю с мясом.

– Где у вас розжиг-то, Андрей Саныч? Что-то не найду!

– Да я и сам не сразу соображаю где. Плита новая, в прошлый приезд Юлька заставила поставить. Но я ей практически не пользуюсь. Вон даже инструкцию не могу прочитать до конца…

– А как же вы питаетесь? – удивилась старшая Ладова, от взора которой не ускользнуло то, как Хазов наблюдает за резвящимися в холле Гулькиными девочками. – Завидно? – с невероятной точностью определила она состояние Андрея Александровича и, забыв про плиту, стала рядом.

Хазов кивнул.

– И мне завидно. Смотрим мы с отцом на Ваську и думаем: «Когда?» У Юли хоть у вашей какая-то личная жизнь есть. Этот, как его, она говорила…

– Жан, – подсказал Хазов.

– Жан, – повторила Галина Семеновна. – А наша-то ведь одна.

– Совсем одна? – механически уточнил Андрей Александрович и перевел взгляд на Василису, которая, сидя на полу, тискала Гулькиных девчонок, отчего те заливисто хохотали.

– Ну, может, и не совсем. Наверное, был кто-то. Или есть. Но мы с Юрой не видели. Домой не приводила.

– Василиса очень красивая, – выдохнул Хазов, глядя на то, как девчонки зарываются в ее белых волосах, прикладывают их к себе, и так и норовят прижаться к груди, особенно маленькая.

После этих слов Галина Семеновна посмотрела на Юлькиного отца как на умалишенного:

– Вы действительно так считаете, Андрей Александрович?

– Действительно, – подтвердил Хазов. – Я еще когда Юле говорил, у вашей Василисы красота инопланетная, не всякий оценить сможет…

– А вы знаете, – старшая Ладова прониклась к нему чувством материнской благодарности и честно призналась: – Раньше все думали, что она альбинос. Даже дразнили, мы с Юрой так переживали, так переживали. Вот только выйдем куда-нибудь вместе, как сразу спрашивали: «А что? Ваша девочка – альбинос?» Только один раз помню, Ваське лет пять или шесть было, в трамвае с ней едем, пустой трамвай. Кроме нас, парень. И он ей: «Крем-брюле!» Я тогда от неожиданности сама застеснялась, а Василиса в меня уткнулась и сквозь волосы на него смотрит. Жениться обещал! Говорит: «Найду и женюсь». Она долго помнила, даже кондитером хотела стать.

– А кондитером почему? – не поворачивая головы в сторону старшей Ладовой, чуть слышно спросил Андрей Александрович.

– Потому что крем-брюле, – также чуть слышно ответила Галина Семеновна и снова посмотрела на свою дочь, показавшуюся ей невероятно красивой.

– Ты, Васька, прям мадонна с младенцем! – в унисон их мыслям заявила Гулька.

– С двумя, – подыграла ей Василиса и поднялась с паркета.

– Да тебе и три, и четыре особого труда не составят. Год работы в детском саду – и готовая мамаша. Дело за малым осталось… мужа найти.

– Прикуси язык, – вдруг неожиданно огрызнулась Ладова и уселась на нижнюю ступеньку винтовой лестницы.

Гульназ быстро сообразила, что допустила бестактность, но извиняться не стала, а пошла по квартире с ревизией.

– Дядя Андрей, – окликнула она Хазова. – У вас так чисто, сами справляетесь?

– Ну что ты! Светлана Ивановна приходит: убирается, готовит, рубашки гладит.

– И сколько этой Светлане Ивановне лет? – усмехнулась Гулька.

– А почему тебя это так интересует? – очень спокойно задал встречный вопрос Андрей Александрович.

– Да мне бы тоже такая Светлана Ивановна не помешала. Ничего с ними не успеваю. Правда, молодая Светлана Ивановна мне в доме без надобности, мне бы женщину средних лет, а то и пенсионного возраста.

– То есть опытную? – встряла в разговор Галина Семеновна, которую невероятно заинтересовала фигура неизвестной Светланы Ивановны.

– Настолько, теть Галь, опытную, что не станет укладываться между мной и Бектимировым, – довольно цинично ответила Гулька и посмотрела на часы. – Чай пить будем?

– Кто – чай, а кто – кое-что покрепче, – наконец-то обозначился Юрий Васильевич, все это время поджидавший удобного момента, чтобы приступить к делу. – Вы как, Андрей Саныч? – поинтересовался он и явил свету главное украшение стола.

– Нет, Юрий Васильевич, не могу, не обижайся, – категорически отказался Хазов. – Завтра аппаратное, с трансляцией, да и чувствую я себя как-то подозрительно: вот здесь жмет, – показал он на грудь. – То ли сердце, то ли желудок. Черт его знает!

– Здесь? – Галина Семеновна приложила руку к груди.

– Здесь, – ответил Андрей Александрович и поморщился.

– Вам нужно сердце проверить, – походя, бросила Гулька. – Не нравитесь вы мне. Под глазами – синева, лицо отечное. Сходили бы в свою спецлечебницу для боссов, там в очереди сидеть не нужно, сразу под локоток – и к кардиологу.

– Боюсь я их, – честно признался Хазов. – Сейчас присоски свои подключат – и дуй Андрей Саныч на заслуженный отдых.

– А хотите, я с вами схожу? – неожиданно предложила Василиса, привстав со ступеньки.

– Тебе нельзя, – пошутила Гулька. – Ты же не Светлана Ивановна.

– Да далась тебе эта Светлана Ивановна, – рассмеялся Хазов. – Ровесница она моя, ро-вес-ни-ца! Понятно?!

– Да мне-то понятно, – расплылась в ехидной улыбке Гульназ и собралась было предложить Андрей Санычу повнимательнее присмотреться к своей этой ровеснице, но не успела, потому что младшая надула на знаменитый паркетный пол цвета янтаря.

– Ани! – напугалась Рамиля и заплакала так горько, что все бросились успокаивать малышку, словно договорившись не подпускать к ней строгую Гульку.

– Да ерунда это все! – разволновавшись, кричал Андрей Александрович и для пущей убедительности плевал на пол с подмоченной репутацией, показывая, что в том, что по паркету разлилась лужа, нет ничего страшного. Его активно поддерживал Юрий Васильевич, всерьез приводя такие доводы, как «Ты думаешь, твоя мама не писалась в гостях?», «Ты думаешь, взяла и сразу в туалет ходить научилась?»

– Скажи-ка нам, мама, – поддержав мужа, потребовала от Бектимировой Галина Семеновна и попыталась взять малышку на руки.

– Не надо, – очень спокойно остановила мать Василиса и протянула руки к девочке. Тогда Рамиля бросилась к ней, обняла за коленки, уместив крохотное смуглое личико в узком расстоянии между ними, и замерла. – Иди ко мне, – нагнулась к ней Ладова и взяла ту на руки, чтобы унести от этих расшумевшихся взрослых. – Давай поплачем…

После этих слов любовь младшей Бектимировой была Василисе гарантирована точно так же, как и неподдельной интерес старшей девочки, впервые увидевший, что еще кто-то, кроме резкой и строгой матери, может определять погоду в доме.

– Господи, – вздохнула Гулька, наблюдая за тем, как робко двинулась за Василисой ее старшая дочь, – зачем мне Светлана Ивановна, когда есть Васька. Увольняйся, Ладова, – полушутя-полусерьезно предложила она подруге. – Будет у тебя микро-детский сад.

– А как же Бектимиров? Не боишься? – поддел Гульназ Андрей Александрович и подмигнул Василисе.

– Боюсь, – снова вздохнула Гулька. – А что делать?

– Я не в его вкусе, – успокоила подругу Ладова.

– Не уверен, – подлил масла в огонь Хазов, и Бектимирова тут же засобиралась домой.

– Мы же еще чай не пили! – расстроился Андрей Александрович, больше всего на свете желавший, чтобы вся эта честная компания не трогалась с места. – Побудьте еще чуть-чуть…

– Не могу, – взмолилась Гулька. – У них режим. В девять не лягут, пиши пропало.

– А мы их здесь уложим, – не терял надежды Хазов. – Ну? Соглашайся!

– Нет, – отказалась Бектимирова, чуть не плача. – Даже не уговаривайте. А вы, – она обернулась к старшим Ладовым, – если хотите, оставайтесь. Погода хорошая, можно и пешочком. Вам не привыкать. Помните, как мы Вихарева тогда домой отводили, вообще ночью…

Воспоминания о том июньском вечере всколыхнули в душе Василисиных родителей пережитое ими тогда чувство солидарности, поэтому они единодушно отказались составить компанию Хазову и чуть ли не хором заявили:

– Нет – значит нет. Вместе пришли – вместе и уедем.

– А я останусь, – неожиданно для всех объявила Василиса и подошла к Гульке, чтобы переложить той на руки заснувшую Рамилю.

– Юра, – произнесла тогда Галина Семеновна, – возьми малышку. Гуля за рулем.

В сторону дочери она даже не посмотрела. Остерегался поднять глаза и старший Ладов, ему вдруг стало странно неловко от того, что его дочь намеревается остаться в гостях у взрослого мужчины.

– Я ненадолго, – поспешила успокоить родителей Василиса…

– Мы не инспекция по делам несовершеннолетних, – поджала губы Галина Семеновна и решительно направилась к выходу плечом к плечу с супругом.

– О как! – с пониманием дела пробурчала Гулька и подтолкнула Резеду, что-то сказав ей по-татарски.

По дороге к дому Ладовы не проронили ни одного слова. Галина Семеновна даже головы не подняла, так и сидела, автоматически поглаживая по руке старшую дочь Бектимировых.

Наблюдая за ними в зеркало заднего вида, Гульназ улыбалась себе под нос и пыталась представить, чем заняты сейчас Василиса и Хазов. Она не думала ни о чем, что выходило бы за пределы обыкновенного разговора за чаем, но тем не менее ей казалось, что домой сегодня ее подруга не вернется.

То же самое, видимо, мерещилось и надувшейся Галине Семеновне, избегавшей смотреть на растерянного мужа, прижимавшего к груди мирно посапывающую девочку. Наверное, ее соседство несколько компенсировало поднимавшееся в его груди волнение, поэтому он не сводил глаз с малышки.

– Если твоя дочь сегодня не вернется домой… – решилась наконец Галина Семеновна.

– То что будет? – не дала ей договорить Гулька и, ловко завернув в ладовский двор, обернулась к Василисиной матери. – Теть Галь, ей двадцать пятый год. Ей замуж пора. Она взрослая женщина, а вы никак не хотите это признать. Ну не придет она сегодня и что? Вы не знаете, у кого она осталась?

– В том-то и дело, Гулечка, – губы у старшей Ладовой дрогнули. – В том-то и дело, что знаю. Не знала бы, было б легче. Правда, Юра? – Она беспомощно посмотрела на мужа.

– Не знаю я! – в сердцах прошипел Ладов и прижал к себе Рамилю с такой силой, что та поморщилась, но не проснулась.

– Андрей Саныч – Юрин ровесник, а ей двадцать четыре. Она ему в дочери годится! – затараторила Галина Семеновна, пытаясь одномоментно выпалить все, что думает по этому поводу.

– Андрей Саныч, на всякий случай, не «Юрин ровесник». Он старше. И почему, я не пойму, вам нужен именно ровесник? Объясните!

Старшая Ладова молчала. Юрий Васильевич тоже.

– Хороший дядя, – неожиданно проговорила внимательно наблюдавшая за выражением лиц взрослых старшая дочь Бектимировых.

– Какой? – уточнила Галина Семеновна и посмотрела на мужа.

– Андрей… – вспомнила имя Хазова девочка, а потом, бросив быстрый взгляд на Юрия Васильевича, покраснев, добавила: – И ты.

– Устами младенца глаголет истина, – торжествующе произнесла готовая расцеловать дочку Гулька и заторопила Ладовых: – Можете выходить…

– А как же?.. – хотела сказать Галина Семеновна, кивнув в сторону сопевшей на руках у Ладова девочки.

– Да нормально. Кладите ее на сиденье, а Резеда придержит, чтобы не свалилась.

Старшая девочка, неоднократно помогавшая в этом матери, встала и вопросительно посмотрела на Юрия Васильевича.

– Едем дальше, – объявил Ладов и уставился в окно: ему не хотелось расставаться с девочкой, не хотелось возвращаться домой, куда сегодня не придет ночевать его дочь, не хотелось оставаться наедине с Галей, не хотелось и все.

– Если вы из-за Рамилюшки, то это не проблема. Не первый раз, – попробовала их уговорить Гулька.

– Поехали, – скомандовал Юрий Васильевич и с вызовом посмотрел на жену.

– Конечно, поехали, – быстро сориентировалась догадливая Галя, наверное, в тот момент испытывавшая те же самые чувства, что и супруг.

Врожденное умение улавливать все нюансы человеческого настроения не позволило Гульназ расстаться с родителями Василисы возле подъезда, и она гостеприимно пригласила их выпить чаю, раз уж у Хазовых это сделать не получилось.

– Да ну, Гулечка, неудобно, – неуверенно отказалась Галина Семеновна.

– А чего вам неудобно-то? – не приняла ее отговорки Бектимирова. – Я дома одна. Ильсур дежурит. Пока я девчонок укладываю, вы чай согреете.

– По-татарски, с сухофруктами? – в предвкушении зажмурился Ладов, а потом добавил: – А можно я у тебя, того? Выпью?

– Да ради бога, – рассмеялась Гульназ. – Казылык, суджук[12] – в холодильнике. Бар – к вашим услугам. Там коньяк, виски… Дары благодарных пациентов. Что душа пожелает.

– Мы со своим, – заверила ее обычно непримиримая в таких вопросах Галина Семеновна, памятуя о том, что в сумке у нее лежит так и не оприходованная бутылка водки, которую, как трофей, Юрий Васильевич тащил к Хазову.

– Со своим самоваром в Тулу не ездят, – пошутила Гулька, открыла входную дверь и, отдав последние распоряжения, исчезла, оставив гостей наедине с холодильником и друг с другом.

Пока старшая Ладова накрывала на стол, кромсала конскую колбасу, потому что нарезать ее по-человечески у нее не получалось, рассматривала черный и несъедобный по виду суджук, Юрий Васильевич внимательно изучал бар Бектимировых, искренне поражаясь его полноте и богатству.

– Вот смотри, Галь! Что значит татары. Разве у русского ты такое увидишь?

– Русские, Юра, тоже всякие бывают. Не надо людей по себе судить: это у тебя дома ничего не задерживается. Сколько не выставь, все выпьешь. А у нормальных людей, может, и не так.

– Ты, Галь, так говоришь, будто я алкоголик, – обиделся Юрий Васильевич и хотел было уже сказать, что дома у него столько припрятано, что мало не покажется (в кладовке, в диване, даже в огромном самоваре и то заначка), но вовремя остановился, ибо представил, что произойдет после.

– Ты, Юр, не алкоголик, ты, Юр, пьяница, – вздохнула Ладова и села напротив мужа, подперев рукой щеку. – Хорошая все-таки Гуля хозяйка. А ведь у нее двое детей, она работает, а посмотри, какой дом чистый. Я специально все тарелки пересмотрела – блестят. Ни пылиночки, ни сориночки. И наша…

– А что ваша? – неслышно вошла в кухню Гулька. – Будет у вашей свой дом, тогда посмотрите.

– Даже не знаю, Гулечка, – интонация Галины Семеновны становилась все жалостливее и жалостливее, – будет ли?

– Ну, если вы так ко всему относиться будете…

– А как? Вот скажи мне, как? – взбунтовалась старшая Ладова. – Что мы с отцом неправильно делаем? Мы, если ты помнишь, между прочим, никогда ничего Ваське не запрещали. Хочешь, чтоб гости? Пусть гости! Девочки ночевать? Пожалуйста! Разве не так?

– Все так, – согласилась с ней Бектимирова.

– Тогда скажи, что не так? – голос Галины Семеновны зазвучал увереннее.

– Если б я точно, теть Галь, знала, я б сказала. Может, все-таки не давить на нее? Пришла – не пришла…

– Посмотрю я на тебя, моя хорошая, когда твоя дочь домой не явится, – усмехнулась Ладова, а потом резко закрыла тему, вспомнив, что именно Гулька не понаслышке знает, что значит столкнуться с родительским сопротивлением.

– Постарели мы с тобой, мать, – печально произнес Юрий Васильевич и поднял рюмку, щедро наполненную бектимировским коньяком. – Давайте, девчонки, за вас за всех!

– Давай, Юра! – с жаром поддержала его жена и лихо опрокинула в себя все содержимое коньячной рюмки.

– Ты это, Галь, осторожнее, – предупредил ее супруг и подмигнул Гульке.

После третьей рюмки стало ясно, что Галине Семеновне пора на воздух.

– Спасибо тебе, Гулечка, – ворковала она, уже плохо соображая. – Спасибо, что приютила нас… Угостила. Твой дом, – громко икнула старшая Ладова, – это мой дом. А мо-о-о-ой… это твой.

– Дядь Юр, может, такси вызову? – предложила Гульназ, чувствуя определенную ответственность перед подругой.

– Ни за что! – наотмашь рубанул рукой воздух Ладов и, подхватив жену, покинул гостеприимный дом Бектимировых.

И как только за ладовскими родителями закрылась дверь, Гулька метнулась к телефону и сделала то, о чем мечтала весь вечер. Она набрала номер ординаторской, где, по ее предположениям, должен был коротать дежурство Бектимиров, и замерла. Отсчитав пятнадцатый по счету гудок, она медленно положила трубку на рычаг и пошла умываться, пытаясь справиться с осточертевшими подозрениями о том, где и с кем сейчас Ильсур. «Где угодно, – успокаивала она себя. – Он травматолог. Сегодня дежурит областная. Не факт, что он вообще выйдет из приемного до утра. Что за пожар на ровном месте?»

Впервые Гулька завидовала Василисе, по-женски чувствуя наступление особого периода в жизни подруги, периода, который, наверное, в ее жизни уже не повторится никогда.

– И не надо, – ворчала она, укладываясь в постель. – Хочу жить с Бектимировым, родить ему мальчика и умереть с мужем вместе и в один день.

О том, как хорошо «вместе и в один день», говорили между собой и сросшиеся, как сиамские близнецы, старшие Ладовы, неровно шагавшие по полночному городу. Думал об этом же и Андрей Александрович Хазов, впервые за столько лет возвращавшийся домой без чувства неизбывной печали, обычно подстерегавшей мэра прямо у входа в квартиру.

И примерно об этом же смотрела свой вещий сон Василиса: в нем она бежала по тенистой аллее вслед за человеком, о котором она точно знала, «что вместе и в один день», но никак не могла догнать. И тогда она стала кричать: «Повернись! Я тебя не вижу!» Но кроме периодически вспыхивавшей в глазах красной надписи «Спартак», так ничего и не разглядела. А утром весы показали ей еще минус один килограмм. И ровно к обеду воспитатель старшей группы детского сада № 69 ощутила острый приступ тоски, который первоначально списала на дефицит калорий, а потом поняла, что дело в дефиците другого рода. Она соскучилась.

– Что мне делать? – Ладова разыскала Бектимирову на работе.

– То, что хочется, – лукаво ответила подруге Гулька и взмолилась: – Вась, я зашиваюсь. Если хочешь поговорить, давай вечером.

– Вечером я не смогу. У меня родительское собрание.

– Поставь вопрос на голосование, – отшутилась Бектимирова, а потом сказала серьезно: – Я бы на твоем месте не стала спрашивать у меня совета.

– Почему? – вяло поинтересовалась Василиса.

– Потому что я тебе не советчик. Ты же помнишь, как у меня башню сносило: я ни о ком другом, кроме как о Бектимирове, вообще думать не могла.

– Я тоже не могу… – призналась Ладова и вздохнула, а потом заплакала.

– Ты чего там? Ревешь?! – поразилась Гулька.

– Нет, – Василиса тут же вытерла слезы.

– А я говорю: «Да», – быстро пресекла ее вранье Бектимирова.

– Да, – выдохнула Ладова.

– От счастья?

Вопрос подруги показался Василисе безумным, и она повесила трубку.

Вернувшись в группу, Ладова обнаружила одиноко стоявшего в одних трусах Женю Щербину.

– Василиса Юрьевна, – очень серьезно произнес тот. – А Чебурахина мне спать не дает.

– Не может быть, Женечка.

– Правда. Я только начну засыпать, – спал он, исключительно накрывшись с головой одеялом, – а Танька меня трогает, – сообщил Женька и шепотом добавил: – И целует.

– Наверное, ты ей нравишься, – очень серьезно предположила Василиса и, взяв мальчика за руку, повела к кровати.

– Да? – искренне удивился поклонник Ладовой. – А как же вы?

– А я тебя жду, как мы и договорились, – заверила его Василиса.

– А Танька? – похоже, Чебурахину ему уже тоже не хотелось терять.

– Ну, это уж ты сам решай, – без доли иронии проговорила Ладова и, дождавшись, пока Женька уляжется, аккуратно закрыла его с головой одеялом, оставив только маленькую щелочку.

– Я подумаю, – по-взрослому пообещал ей Женечка и, скорчив свирепую физиономию, заявил: «Разрулим!»

«Отцовские гены!» – усмехнулась про себя Ладова и ушла в игровую готовиться к родительскому собранию. Но вместо того чтобы составить план своего выступления, она разрисовала лист сердечками, птичками и прочим романтическим хламом. «Как школьница!» – подумала Василиса и перевернула лист в надежде, что сможет собраться с мыслями.

Но вместо них на листок вылилась очередная порция рисунков. «Дурдом какой-то!» – расстроилась Ладова и стала, не отрываясь, смотреть в окно, за которым полным ходом «гуляла» собачья свадьба. «Детей перекусают, – обеспокоилась Василиса Юрьевна, но ровно на секунду, ибо тут же переключилась на собственное состояние. – Это неправильно, – покачала она головой. – Во-первых, он старше меня на тридцать с лишним лет. Во-вторых, он – Юлькин отец. И в‑третьих, он известный человек в городе». – «И что?» – Гулькиным голосом прозвучал в ее голове встречный вопрос. – «И то», – попыталась она ответить возникшей в ее сознании Бектимировой, но не успела, потому что вошла нянечка, принеся с собой запах хлорки, и спросила:

– Вы меня звали, Василиса Юрьевна?

– Я? – вздернула свои светлые брови Ладова.

– Вы, – подтвердила нянечка и вытерла влажные руки о замызганный спереди халат. – Я слышала.

«Господи, – догадалась Василиса, – сама с собой разговариваю».

– Так что? – Нянька явно торопилась доделать начатое.

– Вам показалось, – заверила ее Ладова и, собрав разрисованные листки, выбралась из-за детского хохломского столика.

– Ну ладно тогда, – пожала плечами недоумевающая нянечка и вернулась к своим занятиям: перед родительским собранием в группе должно все блестеть, чтоб комар носа не подточил, а то, не дай бог, какая-нибудь дотошная мамаша пойдет с ревизией и где-нибудь пыль обнаружит или мусор. Они ведь любят: сразу – к заведующей.

К ней же направилась и Василиса Юрьевна, как только поняла, что больше не может находиться в замкнутом пространстве группы, и вообще – нигде, если это никак не пересекается с местонахождением Андрея Александровича Хазова.

– Вы плохо себя чувствуете? – оживилась заведующая, так и не расставшаяся с подозрениями о том, что ее сотрудница тяжело больна.

– В некотором роде, – уклончиво ответила Василиса и присела перед начальницей. – Можно мне несколько дней за свой счет?

– Основание?

– По семейным обстоятельствам, – Ладова никак не могла взять в толк, чего от нее хочет заведующая.

– Вы можете взять больничный, я же вам предлагала, – перегнулась через стол заведующая и с пристрастием посмотрела на осунувшееся Василисино лицо. – Вы похудели…

– Я на диете, – с готовностью призналась Ладова, и начальница тут же подумала: «Наверное, желудок. Или кишечник», – ей никак не хотелось выпускать свою подчиненную из камеры смертников.

– Понимаю, – с таинственным видом проговорила она, а потом достала из выдвижного ящика своего стола отксерокопированную брошюру «Рак излечим». – Здесь вы найдете много интересного.

Прочитав название, Василиса побледнела, но отказаться не посмела и взяла книжечку в руки.

– Почитайте на досуге, – посоветовала ей заведующая и тактично добавила: – Многим помогает. Стучите – и откроется вам, – перешла она на библейский слог и мысленно попрощалась с сотрудницей, так и не удовлетворив ее просьбу о трех днях за свой счет.

– Сволочь, – прошипела, выйдя от нее, Василиса Юрьевна и, подойдя к стенду с документацией, засунула брошюру в окошечко из прозрачного пластика, где торчала «Книга жалоб и предложений».

С каждой минутой круг вокруг изнемогавшей от тоски и голода Василисы становился все у́же. В нем уже не было места ни старшим Ладовым, ни Бектимировым, ни воспитанникам старшей группы детского сада № 69, ни их родителям, так и норовившим влезть в него без приглашения. И пока шло собрание, Ладова все время ловила на себе любопытные взгляды присутствующих и ждала, когда же начнутся вопросы, напрямую не связанные с повесткой дня.

– Вы хотите спросить меня, как Женя? – поинтересовалась она у Дмитрия Владимировича Щербины, любившего посещать родительские собрания не в пример его вечно сидевшей в салонах красоты супруге.

– Жена просила узнать, – неуверенно промямлил заботливый папаша, – не собираетесь ли вы увольняться или, может, того… – он изобразил округлившийся живот, – в декрет?

– Правда-правда! – засуетились любопытные мамочки за спиной у мужественного Щербины. – Вы женщина молодая, не замужем. Вам нужно личную жизнь устраивать, – покровительственно щебетали считавшие себя умудренными жизненными опытом молодые женщины.

– Ну и что? – уставилась на них Василиса, не понимая, чем вызван такой интерес к ее личной жизни.

– Как «ну и что»?! – ахнули родительницы. – На следующий год подготовительная группа – последняя, дети вас любят, а вдруг вы – раз – и оставите их? Нам бы не хотелось…

«А обо мне вы не хотите подумать?» – чуть не слетело с языка обычно сдержанной Василисы Юрьевны, но вместо этого она произнесла универсальное:

– Я вас понимаю.

– И мы вас понимаем! – радостно зачирикали не распознавшие иронии мамочки и снисходительно добавили: – Конечно, замуж надо…

– А кто вам сказал, что я не замужем? – тихо проговорила Ладова, не отводя глаз от родительских лиц.

– Да?.. – удивился Щербина, но тут же получил в бок локтем от одной из родительниц.

– Да, – гордо ответила Василиса и захлопнула блокнот, в котором по ходу собрания делала кое-какие пометки.

– Но мы можем попросить вас, чтобы вы довели наших детей до конца? – взмолилась мать Танечки Чебурахиной.

– Время покажет, – таинственно улыбнулась Ладова и, объявив, что ее рабочий день подошел к концу, начала собираться домой.

В отличие от нее, родители старшей группы расходиться не спешили. Они просто поменяли место дислокации и, столпившись у входа в детский сад, разгоряченно начали обсуждать коварство Василисы Юрьевны, никак не желавшей входить в их положение.

– А ведь мы на нее рассчитывали! – возмущались родители и грозились написать жалобу. – Пусть думают, кого на работу принимают. И ведь главное, в нашу группу!

Больше всех возмущался почувствовавший себя преданным Дмитрий Владимирович Щербина, во всех смыслах возлагавший большие надежды на Василису Юрьевну. Признаваться в них он, разумеется, не торопился, но выйти на городскую администрацию, обещал.

– Я до мэра дойду! – грозился Щербина, устрашающе позвякивая ключами от машины, и бросал нетерпеливые взоры на детсадовские двери, откуда все никак не желала выходить к народу Василиса Ужасная.

– И правильно! – единодушно поддерживали его взволнованные мамочки, даже не предполагая, как близок к ним был в данный момент глава города, машина которого уже добрых полчаса стояла за воротами детского сада № 69.

Ладова узнала бы ее из тысячи других. И не потому, что помнила номер или цвет, а потому, что безошибочно, с закрытыми глазами, могла определить, кто в ней находится. Впервые в жизни Василиса не боялась разочароваться, ибо знала, что как только она подойдет к этой знаменитой на весь город серебристой «Волге», ее задняя дверца откроется автоматически.

Ступая на полусогнутых, словно по воздуху, Ладова молча прошла сквозь толпу разинувших рты родителей и не помня себя двинулась к воротам детского сада, за которыми ее приветствовала открытой дверцей машина Андрея Александровича Хазова. Круг замкнулся.

Дальше, уверяла Василиса, произошло то, что произошло.

– Потому что так должно было произойти, – объяснила она Гульке, ловившей каждое слово подруги с таким выражением лица, словно в телевизоре пропало изображение и последнюю серию душещипательного сериала оставалось воспринимать только через один-единственный канал информации, слуховой.

Ладова не торопилась делиться подробностями, да Гульназ и не требовала, потому что до сих пор не забыла тех минут сладчайшего одиночества, которые давались ей в юности на то, чтобы прокрутить в голове все мельчайшие подробности, начиная от неосознанно брошенного слова и заканчивая легким прикосновением. И его, этого легкого прикосновения, было достаточно для того, чтобы тело содрогнулось, словно от мощного электрического разряда, и тебя обдало жаром.

Что же тогда говорить о той части отношений между мужчиной и женщиной, переживать которую можно было снова и снова даже в отсутствии партнера, просто закрыв глаза. И потому, как замолкала Василиса, растерянно глядя куда-то внутрь себя, и потом долго искала нужное слово, Гулька понимала, что теперь на ладовской орбите вращается один-единственный электрон. Она даже знала его имя, но не произносила его вслух, тактично выжидая время, когда ее выпорхнувшая из реальности Васька объявит его сама.

Аналогичную выжидательную позицию заняли и старшие Ладовы, молча переглядывавшиеся всякий раз, когда вечером за их дочерью захлопывалась входная дверь.

– Как в гостинице, – вздыхала Галина Семеновна и виновато смотрела на мужа.

– Бывает и хуже, – как мог, успокаивал жену Юрий Васильевич. А сам в это время гнал прочь мысли о том, что происходит между его драгоценной Васькой и ненавистным теперь Хазовым.

– Бывает… – соглашалась с ним его Галя, но на разговор с дочерью не отваживалась.

– Тогда скажу я! – грозился Ладов, но тоже никак не мог осмелиться, потому что, как только Василиса оказывалась дома, она присаживалась к отцу поближе и, положив голову тому на плечо, тихо говорила о чем-то совершенно незначительном, обыденном. Правда, делала она это так, что у Юрия Васильевича возникало ощущение полного умиротворения. Лексического запаса старшего Ладова не хватало для того, чтобы объяснить это состояние, поэтому он неосознанно потирал себе грудь и громко вздыхал, пугая Василису.

– У тебя что-то болит, пап? – волновалась она и заглядывала ему в глаза.

– Нет, – старательно тряс головой Ладов, стесняясь смотреть в лицо Василисе, потому что представлял, что тот, чужой, наверное, вот так же смотрит, а потом целует, всюду целует его девочку.

– Тогда почему ты так дышишь? – спокойно интересовалась младшая Ладова и, поправив волосы, снова укладывала голову к отцу на плечо и, не отрываясь, смотрела в одну точку перед собой.

– Курить надо бросать, – путал следы Юрий Васильевич и пытался понять, куда направлен взгляд Василисы.

– Бросай, пап… – роняла та, и к горлу Ладова подкатывал комок, потому что он ощущал себя рядом с дочерью стариком, в жизни которого уже никогда не будет ничего подобного тому, что происходит сейчас с ней. Поэтому он тихо завидовал, и боялся себе в этом признаться, чтобы даже мысленно не спугнуть дочкино счастье.

– Сказал? – требовала потом отчета Галина Семеновна, продолжавшая изображать из себя все понимающую мамашу, лишенную предрассудков.

– Нет! – огрызался Юрий Васильевич, в очередной раз не справившийся с поставленной задачей.

– Почему? – ждала объяснений старшая Ладова, измученная этой неопределенностью.

– Почему она нам ничего не говорит? – не выдержав, Галина Семеновна позвонила Гульке.

– А что вы хотите от нее услышать?

– Я хочу знать, где ночует моя дочь.

– Я могу вам продиктовать адрес, – Бектимирова скороговоркой проговорила название улицы, номер дома и квартиры, где последние три недели проводила свои ночи ее подруга.

– Я хочу, чтобы она мне сама об этом сказала, – расплакалась Галина Семеновна. – Неужели я не заслужила?

– Теть Галь, – успокоила Ладову Гулька. – Конечно, и вы, и дядь Юра это заслужили, но что я могу поделать?

– Поговори с ней, – всхлипывая, попросила ее Галина Семеновна. – Пожалуйста.

– Поговорю, – опрометчиво пообещала Бектимирова и тут же пожалела об этом.

Сначала Гульназ ждала, что Ладова объявится сама: подруги перезванивались довольно часто. Но в этот раз Василиса не подавала никаких признаков жизни. «Чует, кошка, чье мясо съела», – усмехнулась Гулька и набрала номер Хазова. Трубку снял Андрей Александрович.

– Андрей Саныч, я вас приветствую, – заворковала Бектимирова. – Удобно говорить?

– Удобно, Гулечка, – заверил ее Хазов, и голос его прозвучал абсолютно спокойно.

– Я вот по какому поводу, – застрекотала Гульназ и быстро перешла к делу: – Андрей Саныч, извините, но я все знаю…

– Что? – вопрос Хазова поставил ее в тупик.

– Как что? – воскликнула Гулька. – Вы и Васька…

– Ну…

– Андрей Саныч, – Гульназ стушевалась, – скажите ей, чтобы она поговорила с родителями. Они волнуются.

– По какому поводу? – хладнокровно поинтересовался Хазов.

От этих слов Юлькиного отца Бектимирова оторопела, а потом взорвалась:

– Блин, Андрей Саныч, я вас, конечно, очень уважаю, но так тоже нельзя!

– Как?

– Вот так, как вы с Васькой. Я конечно, понимаю: любовь, страсть, все такое. Но родители-то в чем провинились? Как-то это странно, вам не кажется, каждый вечер уходить ночевать к любовнику и при этом ни слова не говорить самым близким людям.

– Я ей не любовник, Гуля, – поправил ее Андрей Александрович. – Я ей муж.

Впервые Бектимирова не нашлась, что ответить и просто молчала, прижав трубку к уху.

– Спасибо за звонок. Я тебя услышал, – коротко бросил Хазов и нажал на рычаг.

– Гулька? – безошибочно определила спустившаяся сверху Василиса и уселась на последней ступеньке винтовой лестнице. «Как Аня», – подумал Андрей Александрович, испытывая странное чувство «повторения пройденного».

– Почему ты на меня так смотришь? – не вставая с места, спросила Василиса и откинула волосы назад, чтобы не закрывали глаза.

– Как? – Хазов знал, что та скажет дальше, потому что тот же самый вопрос задавала ему Юлька, когда, сидя на этом же месте, наблюдала за отцом из-под своей челки на пол-лица.

– Как будто сквозь…

– Я не понимаю, как это, – Андрею Александровичу хотелось присесть рядом, но вдвоем на этой ступеньке они бы просто не поместились, и тогда он опустился на колени перед Василисой.

– Как будто не видишь…

– Ну что ты! – замотал головой Хазов. – Только на тебя и смотрю…

– Ты меня сравниваешь? – Она имела в виду его покойную жену.

– Сравниваю, – честно признался Андрей Александрович и потянул Василису на себя. – А ты меня ни с кем не сравниваешь?

– Нет, – покачала головой Ладова и опустилась на пол рядом с Хазовым. – Я тебя узнаю… У меня такое чувство, как будто я тебя знаю сто лет.

– А ты меня и знаешь сто лет. Я в том роддоме, где ты родилась, между прочим, ленточку перерезал. Первая комсомольская стройка в городе была. Молодежный микрорайон.

– Это какой год был?

– Семьдесят второй, по-моему, – наморщил лоб Андрей Александрович.

– Меня еще не было…

– Это ты думаешь, что тебя не было, – притянул ее к себе Хазов. – Я уже знал и ждал тебя… Сама же говоришь, что меня узнала.

– Я не узнала, – еле слышно поправила его Василиса. – Я узнаю… Кстати, ты убрал фотографии Юлиной мамы, – сказать «своей жены» у Ладовой не поворачивался язык. – Ты чувствуешь себя виноватым?

– Нет, не чувствую. И я их не убрал… – печально усмехнулся Андрей Александрович. – Я их переселил в Юлькину комнату.

– Ты не хочешь, чтобы она нас видела? – догадалась Василиса.

– Не хочу…

– А я вот чувствую себя виноватой, – неожиданно призналась Ладова и отвернулась к окну.

– Перед кем? – удивился Хазов и снова потянул ее на себя, чтобы ни на секунду не разделяться.

– Подожди… – высвободилась Василиса и легко постучала себя по губам, словно решалась: «Сказать или не сказать?». – Я не знаю, как смотреть в глаза Юльке.

– Кому? – опешил он. – Юльке? Моей Юльке?

– Это и моя Юлька, – Ладова явно волновалась. – Я ей, кстати, вообще обещала за тобой присматривать.

– Так ты и присматриваешь, – Андрей Александрович снова потянулся к Василисе. – Благодаря тебе я в полном порядке. Можешь проверить, – Хазов взял руку Ладовой, но та тут же ее отдернула:

– Ты со мной спишь!

– Нет… я тебя люблю, – как-то очень серьезно исправил Василису Андрей Александрович и, пользуясь ее растерянностью, наконец-то обнял. – И между прочим, наша с тобой Юлька об этом знает.

– Зна-а-ет?! – вырываясь из хазовских объятий, выдохнула Ладова и тут же прикусила губу.

– Знает, – улыбаясь, подтвердил Андрей Александрович.

– Давно?

– В принципе, да. Давно.

– Но мы же всего… – Василиса мучительно пыталась определить сколько, но от волнения совсем растерялась: – Даже не месяц.

– Чувство не зарождается в постели, девочка…

– А где? – спросила глупая Ладова.

– Там, – Хазов показал глазами на потолок, и Василиса заплакала.

Позже Юлька признается, что давно догадывалась о возможности такого развития событий, ибо очень уж странно «отец о тебе спрашивал».

– Как? – хотелось знать Ладовой, но Хазова таинственно улыбалась и рассказывала подруге только то, что считала нужным.

– Я тогда, точно помню, ему сказала, что не знаю, конечно, какие чувства буду испытывать в реальности. Может быть, ревность, может быть, радость. Не знаю, честно. Но теоретически… Подчеркиваю – теоретически! Вполне допускаю целесообразность этих отношений.

– Так и сказала?

– Так и сказала. Потому что ты, Василиса, не обижайся, временами полная дура, которую всяк обидеть норовит, а с отцом ты бы наконец почувствовала себя полноценной женщиной. Я же помню, как он к маме моей относился: дай бог всякому! Так вот. И еще тогда я ему сказала, что, в сущности, вы друг другу подходите.

– А он? – Ладовой хотелось знать правду.

– А он? – переспрашивала ее Юлька. – А он сказал, что теоретически это возможно, а там – как карта ляжет.

– То есть ты его благословила? – улыбалась Василиса.

– Не его, а тебя в первую очередь. Его «отдавать», пусть даже близкой подруге, мне было жалко, отец все-таки! – насупившись, призналась Хазова и, прижавшись к Ладовой, пошутила: – Знаешь, каково это, учиться в одном классе с мачехой?

Впрочем, в тот момент Василисе было не до шуток. Она никак не могла допустить даже мысли о благополучном исходе сложившейся ситуации, которую всерьез продолжала считать пикантной и исключительной, хотя, казалось бы, кому, как не ей, понимать, что в определенный момент ни возраст, ни родство, ни дружественные либо враждебные связи не имеют никакого значения. Достаточно было вспомнить Гулькиных родителей, историю младших Бектимировых, многочисленные литературные произведения и кинофильмы с похожим сюжетом. Но так уж устроен человек, что преувеличивает значимость собственного опыта, считая его единственным и неповторимым. И Василиса Ладова в этом смысле не была исключением и не доверяла никому, в том числе и Андрею Александровичу, измученному двусмысленностью собственного положения.

– Почему мы не можем пригласить к себе твоих родителей и объявить, что решили жить вместе? – пытал он Василису, не понимая природы ее сопротивления обычному сценарию вступления в брак. – Твоя Гулька права: это ханжество!

– Ханжеством это было бы, если бы я оставалась ночевать дома и делала вид, что я до сих пор девственница. К тому же все знают, где я.

– Как ты не понимаешь, знать мало. Для любых родителей важно быть включенными в жизнь детей, а ты своим молчанием словно игнорируешь их священное право. И заставляешь меня это делать вместе с тобой.

– Ничего я не игнорирую, – разозлилась Ладова. – Я просто хочу насладиться тем, что имею, потому что не знаю, как долго это продлится.

– То есть ты не уверена во мне. Так? – жестко произнес Хазов.

Василиса молча кивнула.

– И что я должен сделать?

Ладова пожала плечами.

– Мне шестьдесят лет. Из них почти тринадцать я вдовец. И я принципиально не клянусь в вечной любви, потому что, как только ваш Бог слышит слово «вечность», он сердится. И отнимает все, что ты собираешься любить вечно. Мне понятен твой страх. Где-то в глубине души ты наверняка считаешь меня стариком и, как любая женщина, считаешь, сколько я протяну. Так?

Испуганная словами Хазова Василиса отрицательно замотала головой и даже попыталась остановить его, но Андрей Александрович, отстранившись, продолжил:

– Именно так. Поэтому ты и не можешь решиться. А я так не хочу. У меня нет времени на репетиции, длящиеся дольше, чем две недели. И у тебя, между прочим, этого времени тоже нет. Хотя тебе всего двадцать пять!

– Двадцать четыре, – эхом отозвалась Ладова.

– Этого достаточно, чтобы определить место, где живет любовь.

Василиса вопросительно посмотрела на Андрея Александровича.

– Моя любовь, – Хазов прижал руку к сердцу, – живет здесь. И будет жить вне зависимости от того, рядом ты или нет. Поэтому можешь смело подниматься и идти домой. Это ничего не изменит…

Ладова не поверила своим ушам:

– Ты меня прогоняешь?

– Я говорю: ошибочно думать, что любовь живет рядом с человеком. Любовь живет внутри человека, поэтому мы так долго помним ушедших близких и продолжаем их любить, даже если в нашем доме нет ни одной их фотографии. Собирайся, – жестко проговорил Андрей Александрович и вышел из спальни.

Наверное, раньше этих слов из уст мужчины было бы достаточно, чтобы Василиса мигом вскочила с кровати и заметалась по комнате в поисках одежды, чтобы немедленно покинуть когда-то гостеприимный дом любовника. Раньше, но не сейчас.

«Как бы не так! – разозлившись на Хазова, подумала Ладова и перевернулась на бок. – Хочет, пусть сам уходит, – по-хозяйски рассудила она и закрыла глаза ладонью, таким образом пытаясь бороться с проникавшим сквозь шторы светом. – Как поздно темнеет», – посетовала Ладова и поискала взглядом часы, обычно стоявшие на узком комоде, где у Хазова всегда хранились вещи-памятки, в число которых входили сломанные Юлькины игрушки, ее же спутанные резинки, старые фотографии, в том числе и свадебные.

Василиса на локте приподнялась в кровати и выдвинула один из ящиков. Внутри было пусто. Тогда любопытство заставило ее выдвинуть еще один, такой же пустой. Когда пустым оказался и третий, до Ладовой наконец дошло, что Андрей Александрович специально освободил комод для того, чтобы она, Василиса, смогла наполнить его своими вещами.

– Господи! – ахнула Ладова и стала судорожно выдвигать один ящик за другим до тех пор, пока в одном из них не обнаружила старый, советских времен небольшой альбом для фотографий в знаменитой плюшевой обложке малинового цвета.

Внутри царил полный беспорядок. Фотографии не были вставлены в предназначенные для них прорези и просто лежали стопками между картонными страницами. По их качеству легко было определить, к какому периоду советского времени они относятся.

Василиса быстро узнала маленькую остриженную наголо Юльку, с лихо заломленным беретом на голове. Рядом лежало несколько фотографий ее отца, по виду напоминавших те, что вешают на Доску почета. Их Ладова даже рассматривать не стала и засунула в конец альбома. Ей хотелось посмотреть свадебные снимки, но их Василиса в альбоме не обнаружила. Зато обнаружила несколько коллективных фотографий, одна из которых ей была хорошо знакома. Это был тот самый снимок после вручения аттестатов в девятом классе, когда она умудрилась свалиться со сцены, порвать колготки на самом видном месте, которое на фотографии оказалось прикрыто знаменитым хазовским пакетом с рекламой зубной пасты.

Ладова пробежала по лицам одноклассников, отметив про себя, что половину из них она даже не может вспомнить по фамилии. С каким-то щемящим чувством светлой печали она остановила взгляд на лошадином лице Ленки Наумовой, ухарской физиономии сгинувшего в подвалах Сережки Вихарева. Мельком взглянула на застывшего перед камерой Тюрина, с пробивавшимися над верхней губой усами и почувствовала, что больше не держит на него зла.

«Надо же, – подумала Василиса, – как будто его и не было в моей жизни! Чур меня!» – усмехнулась себе под нос Ладова и вставила фотографию обратно в альбом.

Второй коллективный снимок явно принадлежал другому историческому времени. На нем была изображена какая-то спортивная команда, а точнее две. «Наверное, дружественный матч. А после игры сфотографировались», – рассудила Василиса, признав в сидевших на корточках в первом ряду футболистов-любителей.

– Ну-ка, посмотрим, – пробурчала себе под нос Ладова и стала водить пальцем по лицам, разительно отличающимся от тех, которые она видела на больших и красочных постерах с изображением футбольных команд. «Какие смешные», – улыбнулась незнакомым людям Василиса и вздрогнула: не таким уж, оказывается, и незнакомым. Кое-кого она здесь точно знала. Вот, например, стоявшего во втором ряду с левого края: те же самые длинные волосы, та же майка со знаменитой надписью и улыбка. Та же самая.

– Крем-брюле! – ахнула Ладова и со словами «Кто это?!» как была, в рубашке Андрея Александровича слетела вниз по винтовой лестнице.

– Осторожно! – бросился к ней Хазов, испуганный тем, что она просто-напросто повредит себе спину.

– Кто это?! – взмолилась Василиса и ткнула пальцем в фотографию.

– Это? – Андрей Александрович уставился на снимок, словно впервые его увидел.

– Это! – Ладовой не терпелось услышать ответ на свой вопрос.

– Это, Василиса, я. Видишь, какой патлатый. Тогда было модно. Хотя и не приветствовалось, конечно. Чемпионат области по футболу, – прочитал Хазов. – Девятнадцатое июня шестьдесят седьмого года. «Спартак» – «Динамо».

– Этого не может быть, – побледнев, произнесла Ладова, и лицо ее исказилось странной гримасой.

– Что не может быть? – не понял ее Андрей Александрович.

– Я не уйду.

– В смысле? – со стороны могло показаться, что Хазов напрочь забыл, о чем говорил примерно полчаса тому назад наверху, в спальне.

– Я не уйду, – твердо повторила Василиса и решительно добавила: – И мы сейчас пойдем к моим родителям, и все им скажем. Если, конечно, твое предложение остается в силе.

– Какое из двух? – Он сначала растерялся, а потом обнял разбушевавшуюся Ладову и прошептал ей на ухо: – А что, собственно говоря, случилось?

– Все, – так же на ухо ему ответила Василиса, впервые не рискнув сказать вслух: «Ничего особенного, просто – судьба».

О странных капризах судьбы в тот вечер думала не только Ладова, но и ее родители, подскочившие при звуке дверного звонка.

– Что-то с Васькой! – напугалась Галина Семеновна и схватилась за сердце, о котором обычно вспоминала в самые ответственные моменты своей жизни. – Открой, Юра. Я не выдержу.

И Юра пошел и, не спросив кто, распахнул входную дверь, чтобы воочию убедиться – все с Васькой нормально!

– А я уж думал морду тебе набить, – угрюмо поприветствовал он главу города, автоматически перейдя на «ты», и протянул ему руку для приветствия.

– Да я уж тоже опасался, что дело к тому идет, – пожал ее Андрей Александрович и пропустил вперед Василису, при виде которой Галина Семеновна Ладова мигом вскочила с дивана и застрекотала, как пулемет:

– Ничего говорить не надо. Ни одного слова. И так все понятно. Все люди взрослые. Разумные. Не домашние животные, в конце концов. Сами свою судьбу строим, ни у кого совета не спрашиваем.

– Мам, – коснулась ее руки Василиса, – подожди. Видишь? – Она вытащила из сумки фотографию и протянула ее матери. – Никого не узнаешь?

– Нет, – сообщила старшая Ладова, продолжая вглядываться в незнакомые лица. – Хотя подожди-ка… – Галина Семеновна поднесла к близоруким глазам снимок, а потом уверенно отодвинула и подтвердила: – Точно нет.

– А этот? – Василиса показала на изображение молодого Хазова, очень уж похожего на того длинноволосого весельчака из залитого солнцем трамвая.

– Этот?.. Вроде Андрей Саныч? Правильно?

– Мам, – попросила младшая Ладова, – посмотри внимательно. Правда, не узнаешь?

– Да уж и не пойму, узнаю или не узнаю… – проворчала Галина Семеновна и вдруг ахнула: – Васька! Это что ж?! Крем-брюле?!

– Я тоже так думала, а оказалось – Андрей Александрович, – торжествующе произнесла Василиса и с благодарностью посмотрела на Хазова.

– Черт их этих баб поймет, Андрюха, – чертыхнулся Ладов и потащил зятя за собой в комнату, отправив женщин на кухню.

– И все-таки, – прошептала Галина Семеновна, тщательно закрыв дверь и перевернув фотографию, – это не он. Ты посмотри, какой год стоит. Шестьдесят седьмой. Тебя еще и в помине не было.

– Ну и что? – уставилась на мать Василиса.

– Ну как, ну и что? – разволновалась старшая Ладова. – Тебе тогда лет пять было, не больше. Значит, это где-то год восемьдесят второй. А здесь, – она ткнула в надпись: – Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой.

– Да какая разница?! – Василиса никак не хотела принимать материнские аргументы. – Шестьдесят седьмой? Восемьдесят второй? Волосы длинные, майка «Спартак»! Похож?

– Похож, – поджала губы Галина Семеновна.

– Значит, судьба! – торжествующе изрекла младшая Ладова и, отбросив со лба белые волосы, сквозь матовое стекло кухонной двери посмотрела в зал, который показался ей залитым ярким солнечным светом из того-самого летнего полдня, где пестрело мамино цветочное платье и продавалось мороженое. «Этого не может быть!» – улыбнулась про себя Василиса и с наслаждением прислушалась к нарастающему гулу набиравшего ход трамвая: «Крем-брюле… Крем-брюле… Крем-брюле…»

Примечания

1

Татарское восклицание, которое выражает изумление, удивление.

2

Бабушка (тат.).

3

Черт, злой дух (араб.).

4

Дочка (тат.).

5

Блюдо из картофеля.

6

Восточная сладость из теста с медом.

7

Однобортное короткое пальто прямого силуэта (от англ. duffle coat).

8

Мама (тат.).

9

Дурочка (тат.).

10

Больница скорой медицинской помощи.

11

Свадьба (араб.).

12

Колбасы из конины.

Content

Татьяна Булатова
Не девушка, а крем-брюле

Примечания