Елена Асеева

Грань

Мы живем в этом облаке.

Мы пропитаны им,

и не требуем большего,

и дышать не хотим.

(В. Сквер. «Ядовитое».)

Глава первая

Виктор пил которую неделю…

Вернее, если быть точным, который месяц, который год… Вот… вот… который год.

Он пил горькую уже пятый год. И пил не просто иногда… по стопочке, на праздниках или после работы. Он ее ПИЛ… пил ежедневно, в неумеренных количествах, и она, эта горькая напасть, полностью вытеснила своими градусами его семью, работу, праздники и саму жизнь.

Он ПИЛ…ПИЛ…ПИЛ…

В самом начале этого кривого пути, на каковой Виктор вступил, горькую он пробовал понемножку… Так, чуть-чуть, после работы, тяжелого трудового дня, для аппетита. Ух! Хорошо выпить стопочку прозрачной, холодненькой водочки под горячий, багрового цвета, борщичок, сдобренный свеклой и помидорками, чтобы, значит, успокоить расшалившиеся нервишки и получить удовольствие от еды!

Да, поначалу это была всего лишь одна стопочка вечером, и то не всегда, она была проглочена перед едой… Всего лишь одна стопочка… Маленькая такая, в кою вмещалось не более семидесяти грамм… Одна стопочка. Но потом, как-то так незаметно, к этой одной стопочке прибавилась вторая… затем третья. Три стопочки, ни туда ни сюда, чего мелочиться… И вот уже это не стопочки, а граненый стакан, и не всегда перед едой, иногда – перед работой, после работы… И этот граненый стакан, совсем незаметно, заслонил своим булькающим нутром и трудовые будни, и удовольствие от багрового борща. Вскоре он выместил и сам борщ, и ту, которая этот борщ готовила.

Виктор Сергеевич, как его величали последние лет шесть на заводе, за тягой к спиртному потерял, так и не поняв когда, ее – жену Ларочку, и его – сына Витальку… Потерял он семью, потерял работу…

Но даже после этого не пожелал остановиться, прекратить свое физическое и духовное разложение, не пожелал махом мужской руки и мужской воли бросить пить.

Ведь всё и вся, так казалось Виктору, настойчиво подталкивали его к той кривенькой, уводящей в никуда, виляющей из стороны в сторону тропочке… Всё и вся не понимали его душевных страданий и, ополчившись на него, перестали его уважать, почтительно называть Виктор Сергеевич, любимый и дорогой, начав бросать в его сторону раздражающие эпитеты – больной и алкоголик.

Пил… ну да, пил! И что теперь! А кто не пьет?! А то, что Ларка ушла… то, что Евгений Петрович уволил с завода, так в том его, Виктора Сергеевича, вины никогда и не было… Не было!

Он всегда честно трудился на благо завода, он всегда приносил деньги в семью, он всегда исправно перекапывал землю в огороде, рубил и колол дрова, носил воду в дом…

А пить начал… пить начал от безысходности, от тягот жизненных и душевной неудовлетворенности. Ведь на заводе платили мало, и частенько те крохи, что зовутся зарплатой, выдавали с задержкой. Ларка еще чаще говорила, что надобно искать другую работу, на которой будут платить больше… а искать ее не хотелось, не моглось… Виктор Сергеевич уже вроде как и врос в этот завод, цех, коллектив, ведь, вернувшись с армии, сразу пошел к станку и начал свою трудовую деятельность, а потому уход с этой работы страшил… пугал его и заставлял пить… Ларка поначалу лишь уговаривала сменить работу да подливала борщичка в тарелку, чтобы дорогой муж не пьянел… Но чем чаще она уговаривала, чем чаще слышал в ее словах разумность Виктор, тем, точно из страха или на зло ее женской мудрости, прикладывался к стопочке… к стаканчику… и еще раз к стаканчику.

Когда Лара осознала происходящее с мужем, она изменила тактику, оставив разговоры о смене работе, убрав из дома всякое спиртное и запретив мужу выпивать. Однако Виктор уже не мог без водочки, он припрятывал от жены деньги и на утаенное, точно уворованное от самых близких и дорогих, покупал бутылочку, хоронил ее в сенцах дома, в уголке прямо за газовым баллоном.

Приходя вечером домой, Виктор думал лишь об этой спасительной жидкости, притаившейся в углу сенцов, выпивая которую, он снимал махом всякую тревогу, обиду, злость на этот мир, на не понимающую его жену и вечно шкодившего сына… Весь вечер он томился, ожидая, когда семья его уснет и он сможет тихонько, отворив дверь в сенцы, подкрасться к этой холодной, горьковатой на вкус и такой сладко-согревающей душу и тело жидкости. Он мечтал обхватить прохладную, стеклянную бутылочку ладонями и дрожащими пальцами спешно открутить красную, тонкую, металлическую пробку да, поднеся к плямкающим сухостью губам край стеклянной радости, опрокинуть эту выручающую, улучшающую жизнь жидкую горечь внутрь себя. И тотчас ощутить чуть покалывающее, пощипливающее состояние рта: языка и неба, какой-то миг подержав там такую страстно желаемую водочку, а после отправив ее вглубь своего истосковавшегося желудка, и в ту же секунду получить, будто от любимого занятия или хобби, заряд бодрости и хорошего настроения.

Но со временем желание выпить полностью завладело Виктором, и тогда он перестал таиться. Приходя нетрезвым с работы, он требовал положенного ему – стакана… два… бутылку…

Лара боролась… боролась… и поначалу… и потом, но когда Виктора Сергеевича выгнали за прогулы и пьянство с работы, и он стал пропадать где-то в гаражах, стал вытаскивать у нее деньги из кошелька, стал выносить и продавать с таким трудом и радостью купленные вещи… Когда за очередную, столь необходимую порцию радости поднял руку на нее, на сына, не выдержала и, собрав свои жалкие вещички и одежонку, ушла.

Она ушла и увела сына…

Теперь Виктору, или Витьку, Витьке, Витюхе, как его стали звать собутыльники и неизвестно откуда и когда появившаяся сожительница Натаха, было привольно жить… Никто не мешал ему получать радость от горькой, никто не учил, как надо жить, и не пытался излечить. Своим скверным поведением вечно пьяного человека он разорвал все связи не только с женой и сыном, но и с родственниками, близкими, своими родителями, семьей брата.

И Витька пил… пил… Только теперь не водку, не всегда самогон – чаще какую-то бурду, которую доставала Натаха и друганы, приходившие к нему в дом, чтобы выпить, посидеть и, отоспавшись, расползтись в поисках очередной порции горькой дряни.

Такая смрадная, проходящая в каком-то мутном, белесом тумане жизнь Витька продолжалась вот уже несколько лет.

Дом, который достался Виктору от бабушки и дедушки, от бесконечного пьянства хозяина и сам точно охмелел и теперь все время находился под градусом. Он покачивал из стороны в сторону свернутыми на бок старыми ставнями, громко бухая ими о кирпичные стены, скрипел окривевшей деревянной входной дверью, каковую несколько раз уже кто-то выбивал, а после вставлял обратно, и теперь через небольшие щели, что образовались вследствие неумелой установки, в дом проникал холод, приносимый ветром, пыль, а иногда и проскальзывающая со двора пожухлая листва.

Из дома Витька и Натаха вынесли все лишнее, оставив лишь необходимое: холодильник, стол, несколько табуретов и широкий диван, который имел когда-то ярко-красный цвет, а сейчас полностью сменил окрас на коричневый, приправленный круглыми сыро-синими пятнами.

Одна большая, прямоугольная комната, в которой он находился, прислонившись своим боком к правой стене, несла в себе последствия страшнейшего бесправия и разрушения. Обои, кои когда-то были любовно выбраны и поклеены Ларой, чье бледно-кремовое полотно живописно украшали светло-рыжеватые цветы, отдаленно напоминающие розы, теперь полностью изменили свой внешний вид. Пропал не только кремовый цвет самого полотна, поглощенный грязноватой серостью и синевой плесени, исчезли и сами рыжеватые цветы, и теперь на их месте проглядывали лишь огромные желтые пятна или темно-бурые полосы. Кое-где верхнего слоя обоев и вовсе не имелось – они были сорваны чьей-то пьяной, дебоширской рукой и брошены вниз или сгорели в жерле печи как единственный источник розжига. В комнате, отделенной от кухни задней стеной печи и фанерной перегородкой, вход в которую когда-то заслоняла плотная, непрозрачная гардина бежевого цвета, сшитая из полиэстера, тоже проданная за ненадобностью, было два небольших окна с двойными рамами, одна из которых, называемая внутренней рамой, вынималась в весенне-летний период. Но теперь на этих окнах, находящихся как раз напротив входа в комнату и перегородки, внутренние рамы отсутствовали и в осенне-зимний период. Стекла в них были разбиты кем-то в пьяных разборках, и опустевшие деревянные рамы хозяйственная Натаха за ненадобностью сожгла в печи, чтобы, значит, обогреться. А поэтому в комнате, даже когда ее топили (что случалось не очень часто) стояла бодрящая температура, и углы от этого свежего, холодного воздуха и негромкого свиста ветра, проникающего сквозь окна, приобрели черноватую синеву. В этих местах от кирпичных, поштукатуренных стен обои отошли и похабно пузырились, напоминая переполненные экскрементами штаны упившегося алкоголика. На полу в комнате лежал линолеум, точно так же, как и обои, поменявший и цвет, и рисунок, а сверху на нем толстым слоем лежала грязь, принесенная с улицы и образованная отходами жизнедеятельности, питания и свинской жизни Витька. Линолеум за последние лет пять ни разу не был вымыт, и хотя иногда с него выметалась труха от опилок и кусков угля, но как первое, так и второе настолько глубоко в него въелось, что создавало одно единое темно-коричневое ковровое покрытие.

Особенно густота и чернота этого ковра выделялась в кухне, куда вел дверной проем из комнаты. В небольшой прямоугольной комнатке, размером три на четыре, находилась восьмидесятисантиметровая в высоту и метровая в длину печь с прямоугольным кирпичным коробом и лежащей на нем чугунной плитой с двумя трехконтурными конфорками, да широкой трубой, устремляющейся сквозь потолок и крышу дома вверх к звездам. В кухне, как необходимый предмет интерьера, еще жил старый прямоугольный большой стол, доставшийся Витюхе от бабки, и какое-то количество самодельных дубовых и очень массивных табуретов. Вот под этим столом с округлыми резными ножками и возле печи плотным слоем лежали деревянные опилки, мельчайшая пылевидная труха, останки угля, куски веревок, рваные части пакетов, тряпок, окурки, негодные пробки и, конечно, десятка два пустых бутылок, охраняющих, с одного бока, подступы к печке, с отбитыми горлышками да большущими трещинами по поверхности своих брюховатых тел. Они стояли возле кирпичной, обмазанной глиной печи, которая уже давно потеряла побелку, потеряла местами и слой глины и теперь показывала свои красные внутренности. Бутылки же, словно раненные на войне, покалеченные снарядом или пулей и не смеющие более вступить в очередной бой или схватку с врагом, согревали свои жалкие тела подле хранящих тепло и жизнь кирпичей, точно стараясь хоть как-то отогреться в редко отапливаемом доме. В кухне, так же, как и в комнате, напротив фанерной перегородки находилось два окна с двумя рамами, каковые, несмотря на тяготы жизни, сумели сохранить и стекла, и вторые рамы, правда, никогда не вынимаемые… В связи с тем, что в доме на окнах не имелось ни занавесок, ни штор, ни гардин, потому как они были пропиты, в кухне между внутренней и внешней рамой для красоты или от чужих заглядывающих, любопытных глаз были постановлены стоймя желтые, с выцветшими рисунками, газеты, сдобренные мелкими черными какашками насекомых.

Справа от окон или слева от фанерной перегородки, как раз напротив печи, в еще одной стене находилась деревянная дверь в сенцы… Она крепилась на скрипучих петлях и, как все в доме, была ужасно грязной, никогда не мытой, не крашеной и плохо прикрывала вход в комнату… А в маленьких сенцах, темных, без окошечка и с одиноко свисающей с потолка лампочкой, теперь стоял не менее одинокий, покосившийся на бок, кривой, побитый донельзя и ржавый холодильник. Кажется, «Атлас», правда, самого логотипа уже там и не значилось, висели лишь две буквы – «А» и «а», а все остальные буквы были кем-то сбиты или оторваны, и поэтому назвать полное имя холодильника не представлялось возможным – чему холодильник был нескончаемо рад, потому как, опасаясь быть вновь побитым, он включался очень редко, и каждый раз, когда выходил на связь, тяжело вздрагивал всем своим металлическим корпусом и протяжно звенел внутренностями. «Атлас», или «А..а.», не желал обращать на себя внимание еще и потому, что внутри него уже давно ничего не хранилось. Изредка там, правда, появлялись какие-то начатые или недоеденные остатки пищи, вечно хранящиеся в железных банках. Попадая в глубины холодильника, эти остатки постепенно серели, синели, чернели и, несмотря на старание «Атласа» выработать благоприятную для хранения пищи температуру, через какой-то срок начинали невыносимо пахнуть, а вернее, дурманно вонять…

Впрочем, в доме Виктора Сергеевича, Виктора, а теперь Витька, Витюхи воняло все… И воняло это все перемешанными в один запах ароматами: кислой мочи, блевотины, сгнившей еды (вываленной прямо в угол), сырости, плесени и уксусно-резким запахом нечистого тела самого хозяина дома… Теперь в его доме, некогда любовно созидаемом руками деда и бабки, трепетно оберегаемом руками Лары, все было разрушено, предано запустению и грязи… Дом нынче оберегали вельможные стеклянные ратники-бутылки, его любили, – такая редкость для частного дома, – узкотелые, с рыжеватой окраской и длинными усами, тараканы-прусаки, а чистоту здесь наводили серые пронырливые мыши и пузатые, вечно ждущие потомства крысы.

А Витька уже не берег, не любил, не охранял свой дом … Он только пил, пил, пил, предпочитая это дело всякому другому. Последние же две недели он пил безостановочно, у него, как говорится, был запой, и пил-то он в основном какую-то дрянь: не водку, не самогон, а именно дрянь в небольших пол-литровых пластиковых бутылях. Закусывать ему вроде как было и нечем… Правда, Натаха приперла откуда-то картохи в белом пакете, с ведро, не меньше, которую она не чищенной и даже не помытой сварила в помятой с одного бока, покрытой черной копотью алюминиевой кастрюле. Эту разнесчастную, выжившую в таких страшных жизненных передрягах кастрюлю ставили прямо на печку, отодвигая в сторону конфорки, отчего дно ее приобретало еще более грязный, не отмываемый вид.

Дрова, на которых варилась картошка, Натаха раздобыла где-то и также принесла с собой, но, в связи с малочисленностью деревянного воинства, картоха до готовности не успела дойти и была поставлена на стол в недоваренном виде. Но для Витька и такой полусырой, нечищеный закус был невероятно приятен и кричаще соблазнителен!

Да и не мудрено, что полусырая картошка могла вызвать в Витюхе такие эмоции: ведь, если глянуть на него со стороны, то невозможно было в нем разглядеть черты человека… Это уже был не человек, а нечто неопределенно опухшее, отекшее, красновато-синего оттенка. Его можно было назвать неопределенным титулом – существо, которому по рангу положено иметь лишь средний род: ни мужской, ни женский, а именно средний… Проще говоря, Оно, существо.

От его каштановых волос осталось лишь название – шатен, не более того, цвет их до неузнаваемости изменился и приобрел грязно-коричневый отблеск. Теперь это были не жидкие волосенки, а больше походящие на склеенные в плотные пучки, червеобразные лохмотья. На распухшем от пития спиртного лице, кожа коего была покрыта здоровенными щербинками и оспинками, словно оставленными болезнью, находился с прямой спинкой и округлым кончиком нос, изменивший не только цвет, но и форму. Он будто растекся по лицу, став одутловато-широким, и приобрел багровый, с едва заметной просинью, цвет. Обвисшие по краю лица щеки теперь больше походили на мешки, набитые орехами. Узкие губы Витька превратились в тонкие синеватые полоски, и когда он улыбался, радуясь очередной порции спиртного, на его верхней губе, выше огибающей ее каймы, прямо подле низкой, короткой подносовой ямки залегали глубокие и многочисленные вертикальные морщинки. Слегка выступающие вперед из глазниц очи Витька теперь все время выглядели сонными и часто невпопад смыкались веками, удерживающими на себе редкие белесоватые и почти выпавшие ресницы. Точно такими же блеклыми и ущербными были прямые, прерывающиеся в середине своего пути брови, коричневатые жидкие усы и еще более худосочная бороденка. За время своего пьянства Виктор вроде даже уменьшился в росте, без сомнения, похудел, отощал и ослаб и выглядел теперь как доходяга, только что вырвавшийся из концлагеря, но, ко всему прочему, он еще и укоротился. Наверно потому, как стал сутулиться и, приподняв высоко плечи, втянув в них голову, поглотив и без того короткую шею, выгибал спину дугой, отчего там образовывался небольшой горб, и, свесив вниз руки, тяжело и скованно ими помахивал, словно страшась, что они могут у него оторваться, или, может, плохо их чувствуя на своих плечах. И тело, и руки, и ноги, и даже лицо, включая его тонкие губы, от чрезмерного употребления горячительных напитков теперь частенько безостановочно тряслись мелкой, похожей на лихорадочный озноб, дрожью.

Одетый во все грязное, а именно в старые черные брюки и серый свитер с круглым воротом и витиеватым, многолепестковым рисунком на груди да старые, стоптанные, без каблуков, со шлепающе-оторванной подошвой, не смыкающимися замками ботинки (все давно не стиранное и раздобытое Натахой где-то на помойке, куда она частенько наведывалась, чтобы прибарахлиться), он пах и выглядел ужасно… И, если быть точным, вонюче-отталкивающими были и он сам, и его вещи, и его сожительница, и его дом.

Витька пил, пил, пил без продыха, без отдыха, который день, месяц, год в своем несчастном разоренном жилище, пропив и жену, и сына, и родню, и работу, и одежду, и, наверно, свои мозги.

Вот-вот, те самые мозги, каковые каждому из нас, обладающему тленной плотью и духовной сущностью, помогают жить на этом свете, решать насущные проблемы и преодолевать возникающие трудности.

Глава вторая

Сегодня же Витек с таким удовольствием устроился за столом, прямо на углу его, притулившись спиной к печи, которая совсем недавно была протоплена и хранила в своих недрах жар жизни, решив насладиться посланной ему на радость выпивкой и закусочкой.

Однако радость его существования прервал голос… Это был один голос, и он появился неожиданно, как говорится, вдруг…

Витек сидел за столом на табурете, как раз напротив него поместилась Натаха и его друган. Как его зовут?.. То ли Серега, то ли Антоха – словом, это неважно…

Они пили какую-то бурду, находящуюся в пластиковой бутылке и на этикетке коей Витек еще смог прочитать надпись: «Жидкость предназначена для очистки и анти… сеп…сеп…тической (это слово далось с трудом) обработки кожи рук».

Как хозяин дома, Витька выпил из горла первым очень горячительную, хотя и малоприятную на запах и вкус химическую продукцию и, поставив бутылку на стол, протянул руку к кастрюле, установленной на его середине, за картохой, да в этот момент и услышал голос… Вернее, поначалу это был лишь тонкий мышиный писк, такой: пи-пи-пи…

Витек, услышав этот писк, так и замер с протянутой рукой, подумав, что это по печи, похищая ее жизненные силы и столь ценное в данной местности тепло, бегают мыши. И, тотчас оглянувшись, чтобы прогнать этих противных похитителей тепла и всего того, что где-то залежалось, Витюха оглядел поверхность коричневатой чугунной плиты, на которой стояло лишь покрытое полосами, пятнами грязи и копоти оцинкованное ведро. Дом Витька был старый, и в него так и не провели воду, канализацию и газ… Все радости жизни находились во дворе, и оттуда приходилось, качая колонку, носить воду и туда приходилось выносить помои. Туалет, как можно понять, был также на дворе, впрочем, как и маленькая банька, к несчастью, сгоревшая два года назад почти до фундамента, и летний душ, еще дающий тонкими струйками из установленного на его крыше бачка воду.

Итак, Витек оглядел хорошо печку, каким-то немного покачивающимся взглядом, и, не заметив серого прихвостня, вернул положение головы в исходное состояние, глянув на Натаху, которая допила остатки «Жидкости» и, поморщившись, швырнула бутылку под стол да громко икнула. Это была уже совсем высохшая от пьянства, с красновато-синюшной кожей лица женщина неопределенного возраста. Натаха имела такие же, как и у Витька, распухшие черты лица и так же, как и он, странно горбатилась, кукожилась и дрожала, будто все время мерзла… Когда в его жизни появилась эта женщина, Виктор не знал, как и не знал он ее фамилии, ее семьи и вообще, куда она частенько пропадала, всякий раз возвращаясь вновь и принося с собой живительную спиртосодержащую микстуру. Натаха была одета в старые, порванные одежи из той же мусорки, что и ее сожитель, и эта грязноватая коричневая одежда, обволакивающая ее тело, довольно эффектно гармонировала с ее грязно-рыжими, взлохмаченными, длинными волосами, скрученными на затылке в кудлатый хвост.

Натаха все время тулилась к другану Сереге или Антохе, такому же замызганному, с опухшей рожей алкашу-бродяге, в народе прозванному бомжом, коему по жизненному статусу негде было жить, спать и есть. На правах третьего он иногда посещал дом Витюхи, принося с собой ту самую, с большой буквы написанную «Жидкость». Наступившие на улице заморозки, холодные осенние дожди, перемешанные с первым снегом, понижение температуры пригнали этого другана в дом к Виктору. Сам-то этот Серега или Антоха выглядел совсем уж серо, без признаков жизни на лице, с темно-синеватой кожей, расплывшимися чертами лица, замызганными русыми волосами и бородой и громко харкающим, растянутым ртом, постоянно выплевывающим зеленую массу слюней и соплей прямо на пол.

Итак, Витек оглядел Натаху, перевел взгляд на другана и, увидев его в каком-то блекло-растянутом состоянии, словно сквозь густые туманные испарения, снова услышал голос, прямо внутри своей головы, только теперь не писк, а четко и внятно произнесенные слова… Чей-то голос, пронзительный и резкий, громко сказал, почти выкрикнув: – До каких же пор ты, Виктор Сергеевич, будешь пить? До каких, до каких, до каких…

Голос на миг замолчал и, понизив тембр, принялся повторять одну и ту же фразу: «До каких?».

Витька покачал головой, прогоняя таким образом этот назойливый лепет, но так как это не помогло и голос продолжал монотонно повторять «До каких?», обхватил руками свою голову, крепко впившись грязно-серыми ногтями в волосы и несильно потряс себя, желая вытрясти эту заевшую фразу из уха, а вместе с фразой и самого обладателя голоса.

Только ни голос, ни его обладатель не хотели сдавать захваченные позиции внутри пропившей мозги башки Витька. Да вместо того чтобы, испугавшись такой встряски, затихнуть, голос лишь громко взвизгнул и с еще большим упорством повторил:

– Виктор Сергеевич, до каких пор будешь пить?

А после он охнул так, что мигом в мозгу что-то звякнуло, и продолжил:

– Ты, сволочь такая, гад плешивый, все ведь, все пропил. Погляди, в чем ходишь, что ешь. И чего тебе, чахлик вонючий, не хватало? Жена была, сын был, отец и мать были, брат был… Был, был… да сплыл.

И голос негромко, с произвольной расстановкой и растяжкой, затянул: «Сплыл…Сплыл…Сплыл… И дом сплыл… и мозг сплыл!»

И в тот же миг хор детских высоких голосов подхватил это слово, и то повышая звучание, то понижая, пропел: «Сплыл, сплыл… Мозг твой сплыл!..»

– А…а…а! – исторг из себя Витек и, вскочив с табурета, наклонил голову направо так, чтобы непременно вытряхнуть поющие голоса через правое ухо, и принялся дубасить себя ладонью по левому уху, одновременно с этим подпрыгивая или пританцовывая на месте.

И сейчас же голоса в голове смолкли, наверно потому, что Виктору все же удалось их вытряхнуть через круглую ушную щель… И как только внутри головы все нормализовалось и покрылось едва заметным туманом, смазывающим понимание жизни, Витька перестал плясать и выпрямился, по привычке втянув в плечи шею и голову, да протяжно выдохнул, издав такое длинное, тягучее и довольное «Ох-х!».

Какие-то доли секунды, а может, минуты (кто ж разберет в таком состоянии) Витек стоял и, покачиваясь, думал… Впервые думал за эти годы и надумал он одну замечательную и четко сформулированную мысль, что пить такую бурду, предназначенную для очистки и анти…сеп… сеп…тической обработки кожи рук, не стоит.

И сей же миг покачнулся, корпус его тела заходил ходуном из стороны в сторону, точно маятник на метрономе, и чтобы остановить это четкое, механически выверенное колыхание, он цепко схватился за край стола так, что не ожидающий такой тяжести на себе стол внезапно подскочил кверху с той стороны, где сидели Натаха и друган, а алюминиевая, закопченная кастрюля, потеряв всякие ориентиры в пространстве и устойчивость, поехала на накренившего стол хозяина, намереваясь отдать ему все, что еще не успели схрямдить… Однако наклоненную кривизну стола вовремя приметил Серега или Антоха и, надавив своей менее исхудалой сущностью на ближайший к нему край деревянного страдальца, вернул его в исходное стоячее состояние.

От этого резкого возвращения стола в привычное положение Витек испытал страшную тряску в ногах, руках и во всем теле. И, освободив деревянную поверхность стола от собственных ладоней, немедля гулко и мощно плюхнулся на хрустнувший табурет, удар об который отозвался в мозгах его тихим скрежетом и скрипом, а на лбу и кончике носа выступил холодный крупный пот. В груди же оружейным залпом бахнуло сердце, словно ударившись о грудную клетку, а потом мгновенно упав куда-то вниз, надавив своей массой на мочевой пузырь, желудок, печень и почки разом. Виктор поднял руку и, все еще ощущая легкую рябь в ней, смахнул со лба капли пота да прогнал черный дымок, внезапно появившийся перед очами. Затем он, протяжно выдохнув, облизал сухие губы не менее сухим и тягучим языком, издавшим неожиданно продолжительный лязг, будто это был не человечий язык, а старая, ржавая батарея, кою тащили волоком по серому асфальтному полотну, не удосужившись ничего под нее подложить.

– Уф… – вырвалось изо рта Витька, и мутноватым взглядом он пристально поглядел на Натаху и дымчатого другана, каковые, размахивая руками, недовольными голосами обсуждали неправомерные действия хозяина дома, по-видимому, покусившегося на общую, с боем добытую закуску.

А Виктор уже перевел взгляд с опухшего лица сожительницы и, приподняв голову, уставился на остатки стеклянной люстры, свисающей с потолка, которая когда-то была белая и изображала распустившийся тюльпан с таящейся внутри него лампочкой. Теперь, однако, от тюльпана остался лишь разбитый и наполовину треснувший остов да лампочка, покрытая слоем пыли и грязи, а потому бледно освещающая кухню, даже в яркий, солнечный день… Но сегодня на дворе было пасмурно, и лампочка не справлялась со своими обязанностями, она светила не только тускло, но еще и попеременно, наверно, собираясь вскоре и совсем потухнуть, отдать концы, сдохнуть, скочевряжиться и отправиться в иной мир, то есть в мусорку. В кухне стены и фанерная перегородка были окрашены в желтоватый цвет, но покраску, по понятным причинам, производила еще Лара, и это было так давно, что и память об этом истерлась, и сама краска истерлась, а где еще не истерлась, так укрылась под толстым слоем копоти, грязи и нечистот, что жили в этом доме. Именно поэтому на темно-серых стенах кухни теперь явственно проглядывали округлые желто-черные пятна, оставленные чем-то жирным, и широкие, длинные полосы, оставленные спинами хозяев и друганов. Но за мутноватой дымчатостью, каковой был подвержен взгляд Витька, эти непонятные круги и полосы ему не виделись, впрочем, ему так же смутно виделись и сами стены, и лампочка, жаждущая умереть.

Посидев какое-то время смирно и тихо, покачиваясь из стороны в сторону, словно ствол дерева в ветреную погоду, и не услышав в голове более никаких посторонних шумов и голосов, Витюха решил обсудить с друганом качество и коли…личество выпитой жидкости… Желая изречь что-то дюже умное (ему вообще казалось, что в последнее время он произносит очень умные вещи), он открыл рот, тяжело шевельнул своим растянутым и плохо слушающимся языком и уже было начал говорить… Как в мозгах вновь раздался тот пронзительный, резкий и, как теперь удалось расслышать, дрожащий голос. Только теперь этот голос звучал не один и не под аккомпанемент детского хора, теперь с ним вступил в диалог другой голос, более тихий и низкий, немного бархатисто-мелодичный. И эти два голоса повели меж собой неторопливый разговор, при этом в очень грубой форме обсуждая Виктора Сергеевича.

Сначала сказал тот первый, пронзительный голос:

– Нет, ну вот ты мне скажи, каков этот Витек нахал… Погляди-ка, пьет пятый год и думает, что оно ему так все и прокатит… Думает, что не будет за все свои куролесенья отвечать, думает, что сие бесконечное пожирание спиртных напитков никак на нем не отразится, хотя то, что он принимает на грудь, трудно назвать напитками, скорее всего, им можно дать лишь единственное определение, назвав их не более чем порождением химической отрасли.

– Уж не говори, – подключился тот второй, тихий и низкий, бархатисто-мелодичный. Казалось, этот голос долетал откуда-то издалека, и, чтобы различить его слова, Витьку все время надо было концентрировать свое внимание, что в его спившемся состоянии было делать довольно сложно, а голос меж тем продолжал: – То, что он пьет, я бы, если честно, и нюхать побоялся… А то, что он отпетый гад, это верно, ведь за все эти годы ни разу ни вспомнил о сыне, о жене… А как, подлюка, издевался над отцом, матерью… как, мерзость, такая опухшая, плевал в лицо брата… Совесть он свою пропил…

– Да какая совесть? – возмутился первый голос. – Какая совесть? У него, наверно, совести никогда-то и не было… Эгоист треклятый… Его же с малолетства все любили: Витюшенька, Веточка, Витенька… Все перед ним предки его приплясывали, жена в нем души не чаяла – вот он подлюка и оборзел… Жизнь у него, видите ли, тяжелая, и чтоб ее облегчить, он давай к водярочке прикладываться… Глоть…глоть…глоть ее… и доглотался. Погляди на него: дом дедовский в развалины превратил, имущество пропил, жену, сына, родню – все… все пропил… А теперь, похоже, и мозги свои про…пил…пил…

И стоило лишь голосу выговорить с растяжкой последнее слово, как хор детских голосов подхватил этот речитатив и нараспев протянул: – Мозг…мозг…мозг…

– …пропил! – закончили они свое короткое пение и взвизгнули так, что в мозгу у Витька громко треснуло и хрустнуло, а из очей его выскочили кольца серебристого света. Они выпорхнули в пространство кухни и мгновенно распались на махонькие блистающие искорки, которые зависли перед туманящимся взором Виктора. И вдруг, все разом, взмахнули своими микроскопичными крылышками полупрозрачного цвета, доселе прижимаемыми к округлым, навроде пшеничного зернышка, брюшкам, и, неспешно ими помахивая, стали кружить перед его глазами.

Витюха еще никогда не видывал таких чудных блошек и какое-то время наблюдал за их плавным полетом, наслаждаясь тишиной, наступившей внутри башки, а затем, когда ему прискучили эти насекомые, он помотал головой, и при этом очень энергично, так, что из вечного приоткрытого рта во все стороны разлетелись густые, плотно слепленные, белые слюни, похожие на хорошо взбитые сливки, обильно покрывающие верхний слой торта. Витек даже взмахнул правой рукой, намереваясь прогнать этих назойливых блошек или, на худой конец, поймать пару штук и уж если не проглотить, чтобы унять ревущий от голода или выпитой «Жидкости» желудок, то хотя бы разглядеть этих вылетевших прямо из собственных очей светящихся насекомых. Виктор махнул рукой раз, другой, третий… Его трясущиеся пальцы прошлись вдоль носа, едва задев распухший синеватый кончик, и запутались в ворохе патлатых волос, кои от сотрясания головы свесились на лицо, укрыв своими жидкими и грязными нитями щеки и нос. Выпутав из волос свои пальцы и закинув патлатые нити на прежнее место, он еще раз взмахнул вдоль лица ладонью, но теперь с одной-единственной целью – изгнать этих пренеприятнейших созданий, продолжающих мельтешить и явно веселиться перед его туманящимся взором. И сейчас же маленькие блошки решили покинуть Витька и, верно, испугавшись его пьяных размахиваний, мгновенно разлетелись. Часть из них воткнулась своими серебристыми телами в фанерную перегородку, отделяющую кухню от комнаты. Часть, ринувшись к окнам, просочилась сквозь стекло, а третьи рванули вверх и, шибанувшись в потолок, подбитый для теплоты фанерой, внедрились хоть и в грязную, но довольно ровную поверхность, мигом погаснув, при этом не издав ни единого звука, что в целом было не очень похоже на насекомых, вечно исторгающих визжание, жужжание и попискивание.

Лишь только Витюха прогнал эту немую и назойливо светящуюся мошкару, как в мозгу опять заговорили те два голоса.

– Чую, чую я, он скоро сдохнет, – сказал пронзительный и негромко мекнул. – Вот вижу я его поганую смерть, вижу, поверь мне.

– Сдохнуть-то он сдохнет, – протянул второй, тот, что был более низким и бархатистым. – Такая гадость и сдохнет, как гад… Сдохнет… Но прежде чем он сдохнет, мы с ним повеселимся… Ох, и люблю я таких шлёнд наказывать… Люблю им веселухи задавать, чтобы непременно смогли они прочувствовать, что натворили и как издевались над своими близкими… Потому, если он даже и сдохнет, то не сейчас и не завтра, а тогда, когда я решу, что он тут третий лишний… Свинья такая вонючая… Ты чуешь, как от него кислятиной воняет?! Словно он нахлобучил на себя никогда не стиранный носок, и не просто на ногу его надел, а натянул на все тело, остановив процесс натаскивания рядом с шеей… Фу!.. Вот же дрянь, как воняет…

– Свинья! Свинья! Свинья! – внезапно громким басом запел второй голос, очень плавно выводя это слово и стараясь придать ему особый смысл, от которого перед глазами Витька на мгновение появилась серовато-розовая жирная свинья, плюхнувшаяся своим упитанным задом прямо в зелено-коричневую жидкую грязь.

Еще пару секунд голос тянул слово «свинья», а тот самый зад, плюхнувшийся в грязь, стоял перед глазами алкоголика и пузырил зелено-коричневую жижу, а затем внезапно видение рассеялось, стих голос и громко ударил духовой оркестр. Точнее, вначале раскатисто ударили в барабаны, потом звякнули медные литавры, и в тот же миг подключились к этому гулкому звону медные духовые трубы, альты, корнеты, тромбоны и что-то еще. Они весело и звучно, торжественно и надменно заиграли какое-то оригинальное сочинение.

«Трам…бам…бам…» – звучало в голове, и, прислушиваясь к музыке, Витек вскоре разобрал, а разобрав, припомнил, что это на самом деле играли марш. И похоже, (если ему не изменяла память) знаменитый «Триумфальный марш»…

Еще немного в мозгах надрывно стучали барабаны, гремели литавры и трубы, а после, нежданно, все стихло, и, как всегда, это произошло столь молниеносно, что Витька вздрогнул всем телом от столь стремительного окончания марша…

Прошло несколько секунд, и второй голос негромко заметил:

– Ты, Витька, запомни: либо сей же миг прекрати бухать, выгони эту пьяную нечисть, что поселилась у тебя в доме, возьмись за ум и вернись в лоно своей семьи, к своей родне… Либо… либо мы тебе покажем, где на самом деле раки зимуют!!!

Услышав это жуткое и прозвучавшее словно свист, сопровождающийся гулко-звенящим порывом ветра, предупреждение, Виктор Сергеевич громко икнул и в тот же миг, закрыв глаза, повалился с табурета прямо на грязный линолеум, что устилал собою деревянный пол… Наверно, он уснул, лишился сознания, памяти или, как правильно говорили голоса, – последних мозгов.

Глава третья

Однако Витька, как можно понять, не послушался предупреждения.

Он давно уже потерял свою совесть, любовь к семье и родне – все те прекрасные чувства, что живут в наших душах и зовутся отзывчивостью, ответственностью, сопереживанием, верностью, жертвенностью и, несомненно, любовью… Все это он уже давно растерял, похоронил и позабыл… Осталась в его душе только выпивка, без каковой он не хотел и, наверно, уже, увы, не мог жить… Именно эта горячительная, спиртосодержащая, мутная или прозрачная жидкость заполонила собою и всю его душу, и весь его мозг.

За эти несколько дней, когда в мозгу его зазвучали голоса, Витюха практически не спал, а если и спал, то лишь урывками. Ему удавалось уснуть всего на час-два, не более, в сутки, а появившаяся бессонница мучила и изводила его неумолкающими ни на миг разговорами внутри головы, так что от этой какофонии не всегда хотелось пить ту самую «Жидкость» – гигиенический антисептик для рук. Она почему-то стала вызывать приступы тошноты, головокружение, обильное потоотделение, и еще внезапно стали болеть очи, в них появилась острая, режущая боль, словно изнутри кто-то тыкал иголочками в глазное яблоко.

Голоса в голове продолжали пугать, оскорблять и обзывать всякими дрянными словами Витька. Иногда они прямо-таки издевались над хозяином дома, подзадоривая его подраться с друганом, имя которого после нескольких дней употребления «Жидкости» и назойливых голосов окончательно выветрилось из памяти. Большую частью времени, в связи с невозможностью уснуть, Виктор подолгу сидел на табурете в кухне, облокотившись о стол, и слушал голоса. Затем он вдруг резко вскакивал с места и начинал бегать по комнате, частенько спотыкаясь об неудачно разложенный диван. Бывало так, что, утомленный болтовней голосов, он начинал вступать с ними в передряги и, замирая на середине комнаты, размахивал руками, кривил лицо и выкрикивал злобные ругательства в ответ. А потому неоднократно получал в нос или глаз от другана, не прекращающего поглощать запасы «Жидкости» и все выпады принимающего на свой счет. Несмотря на беспробудное пьянство и болезнь, он был выше и крупнее хозяина дома. Яростно оберегая свою честь, он всякий раз бил Витька крепко и больно, а тот, вследствие затуманенного взора не будучи в силах ответить, падал плашмя на пол, покрытый грязью, мочой и недавно выпрыгнувшей из него блевотиной.

Виктор подолгу там лежал, плюхая веками и принюхиваясь к кисло-горькому запаху своего дома, который некогда пах сладостью тела Лары и воробьиным пухом волос Витасика. После каждого такого падения голоса в голове на чуток затихали, а маленько погодя начинали громко хохотать, наверно, получая удовольствие и от унижения алкоголика, и от его жалкого, свинячьего облика.

Тот второй голос, немного прогоготав, снова принимался протяжно напевать слова, оскорбляющие достоинство того, в ком он жил, и, мешая эпитеты: свинья, гад, паразит – и менее знакомые (но от этого не менее оскорбительные): шкандыба, баглай, шлёнда, – приправлял их всякими противными прилагательными вроде «грязный», «вонючий», «уродливый». Он пел эти словосочетания своим красивым бархатистым басом, а опосля того к его речитативу подключался либо детский хор голосов, либо гремящий в литавры и колотящий в барабаны духовой оркестр. Этот оглушительный треск, это раскатистое, будто весенний гром, рокотанье звучало в голове значительное время, при этом особенно старались произвести как можно больше шума именно литавры, очень часто ударяя медными тарелками невпопад поющему голосу, вроде лишь для того, чтобы создать гудящее состояние в измученном мозгу Витька.

Иногда оркестр, исполнив лишь первые аккорды марша, смолкал, а прочистивший горло кашлем голос, тот, второй, обращаясь к Виктору, молвил таким ехидно-лилейным говорком:

– Ах, Витек, свиное ты рыло, облезлая сволочь… Прекрати бухать, гони этих тварей из дома. Ты чего, дурилка картонная, не понял, что ли??? Ты допился до предела, до края, до последней грани… Ты думаешь, мы просто так у тебя в башке объявились? Нет, вонючая ты шлёнда… Мы пришли, потому как ты, пакость такая, допился до тех самых, ха-ха-ха…, – громко засмеявшись и поддерживая смех барабанным боем, тра-та-та-та, – дополнял голос, – ты допился до тех самых чертиков, как именуют нас людишечки, живущие рядом с тобой… И теперь мы, эти самые чертики, ха-ха-ха, пришли, пришли к тебе… И теперь ты, пес облезлый, будешь иметь дело с нами, с нами, братьями некошными.

Голоса пели, издевались, обзывались… Они то орали, то начинали шептать, понижая тембр голоса так, что слышался лишь тихий, похожий на шелест листвы, шепот. А несчастный Витек, стараясь расслышать их, напрягал свое тело, слух, впиваясь пальцами рук в край стола, и чувствовал, как дрожит его тело, покрываясь огромными пупырышками. Чувствовал, как глухо, глухо стучит его сердце и надрывно, с присвистом, дышат легкие. Большущие капли пота стекали с его лба и покрывали своей сыростью опухшее от пьянства лицо, а потом Виктор, сам не понимая почему, начинал громко рыдать или смеяться, стараясь перекричать этим воем поселившихся в голове некошных… Все, все, чтобы прогнать эти назойливые голоса.

Утомленный творящимся в его мозгу беспределом, он вскакивал со своего табурета и прогонял сожительницу и другана из дома, надеясь, что, как только те покинут дом, некошные заткнутся…

И если друган и Натаха в конце концов, надавав Витьку затрещин по лохматой шевелюре, прикрывающей голову, убрались из дома, то голоса и не подумали его покинуть и даже не пожелали затихнуть.

Они продолжали производить в мозгу тихое шептание, громкие, издевательские диалоги и песни, иногда приправляя все это ударами барабана или звоном медных литавр. И до того измучили своей болтовней того, в ком обитали, что он, Витюха, хоть и не желал пить, все же опорожнил остатки «Жидкости». И выскакивая из кухни в сенцы, шибанулся об притолоку двери головой да, повалившись на пол, то ли уснул, то ли вновь потерял сознание… В общем, на время забылся.

Когда Витек пробудился и открыл глаза, он обнаружил себя лежащим на деревянном полу сенцов. Холодный ветерок, выбиваясь из щелей пола, проникал в сенцы через плохо прикрытую входную дверь, кружил над ним и даже обнимал. Его ледяное дыхание пробиралось сквозь рвань одежды, покрывающую кожу, и морозило все части тела, заставляя тяжело и судорожно вздрагивать конечностями. А еще Виктор почувствовал своим замершим или отдышавшимся в тишине мозгом какую-то надвигающуюся беду, похожую на серо-бурую грозовую тучу, несущую в себе молнии, дождь и град… словом, непогоду… Отсутствие некошных в голове создало непреодолимое состояние ужаса и страха в его душе (если она, конечно, у него была).

Какое-то время он продолжал лежать на полу, страшась обратить на себя внимание голосов и пугаясь надвигающейся беды. Одиноко висевшая в сенцах лампочка освещала комнату мутноватым светом, и полумрак, витающий в углах, около закрытых дверей, ведущих в кухню и на двор, около замершего, робеющего при виде хозяина холодильника, вызывали тревогу. И казалось Витьку, трясущемуся от холода и пьянства, что вокруг него витает не холодный ветер, ворвавшийся через плохо утепленные стены и щели в полу, а кружит здесь страшное, прозрачное чудовище с двумя огромными крылами и длинным хвостом, которое лижет его лицо, волосы и даже грязный свитер своим невидимым языком, словно принюхиваясь и, верно, собираясь вскоре проглотить его целиком.

Страшась своих собственных мыслей и ощущений, Витек решил все же подняться. Вначале, подогнув ноги в коленях, он уселся на полу. И в тот же миг ощутил в животе тягучую боль вечно голодного желудка, а перед глазами мгновенно появилось черное облако, в котором, как в предгрозовой туче, замелькали яркие, удлиненные, серебристые вспышки молний. Серебристые стрелы били не только вертикально вниз, но и норовили ударить Витюху в глаз или в нос, при этом каждый раз, когда им удавалось достичь живого тела, они выбрасывали на месте соприкосновения тысячи мельчайших огненных капель…

Помотав головой и прогнав от себя и огненные капли, и серебристые молнии, и черное облако, Виктор Сергеевич принялся подниматься на ноги. Тяжело кряхтя и раскачиваясь из стороны в сторону, придерживаясь за дверь, под которой он и отдыхал, Витек встал и начал шарить рукой по деревянному ее полотну в поисках ручки. Немного погодя ему удалось нащупать дверную ручку в форме сферы, у которой когда-то был язычок-защелка, фиксировавший дверь вплотную к дверной коробке, но от частого использования (открывания и закрывания) язычок переломился надвое и теперь более не смыкал плотно дверь, а ручка как таковая, перестав выполнять функции поворотной, служила нынче лишь для поддержки и рывка. Наткнувшись на эту ручку, хозяин дома крепко схватился за нее, покачнулся назад и вместе с этим качанием резко открыл дверь на себя. Пронзительно заскрипев петлями, дверь отворилась, и Витек, переступив через порог, вошел в кухню, где, несмотря на грязь, беспорядок и вонь, царило утро… Оно пробивалось сквозь немытые окна, сквозь желтые газеты и вносило с собой свет в этот гадкий и провонявший мочой, блевотиной и грязью дом.

Перехватившись рукой, Витька дернул за внутреннюю ручку дверь на себя и шагнул вперед. Дверь же, словно послушное и забитое дитя у худых родителей, тотчас закрылась. А беспутный хозяин уже делал коротюсенькие, неуверенные шажочки, стремясь как можно скорее подойти к столу и опереться на него да упасть сверху на массивный табурет, что стоял неподалеку, не в силах удерживать вертикальное положение тела.

Шаг, еще шаг, громкий «ик» голодного и бурчащего желудка, и вот уже трясущиеся пальцы ухватились за край стола и, придерживая раскачивающийся стан, с трудом усадили зад на табурет, который с таким же трудом обнаружили под собой.

Витюха опустился на табурет и, крепко держась за стол, обвел мутным взглядом кухню, с трудом концентрируясь на грязной, давно лакированной и уже обильно покрытой пятнами и щербинками поверхности стола.

– Фу…, – с трудом исторг он из себя и вновь громко икнул так, что в желудке что-то подпрыгнуло и, тяжело булькнувшись обратно, отдалось острой болью вначале в правом боку, затем в левом.

От острой боли из глаз Виктора в разные стороны прыснули слезы, да такие обильные, похожие на струи фонтана, в который только что подали приличный напор воды. Мешая слезы и вытекающие из носа сопли, Витек освободил левую руку, крепко сжимающую край стола, и принялся ладонью утирать новые и новые потоки жалости к себе, а после, не выдержав таких страданий, уткнулся лбом в стол и громко зарыдал. При этом стоящая на середине стола закопченная кастрюля, полная остатков шелухи, принялась тихонько подпевать своему хозяину, выводя что-то близкое к «звян-звян».

– Несчастный… какой же я несчастный, – приговаривал Виктор и, высунув изо рта язык, загибая его вверх, начал слизывать им текущие из носа сопли, ударяясь лбом о деревянную поверхность стола, продолжительно хрюкая и сотрясаясь всем телом. – Что же я такой несчастный, никому не нужный… Вот-вот, чую я, что-то со мной случится… Беда какая, а я… я никому не нужен… Где ж справедливость, где ж, эти… как их зовут…

Но название тех, о ком он подумал, Витька не стал озвучивать, а потому было непонятно, вспоминал ли он близких или некошных… Одно было точно, и это он, Виктор Сергеевич, понимал, – что если с ним и случится беда, то в этом будут повинны те самые некошные, а он, такой несчастный страдалец и мученик обиженный, обездоленный судьбой и жизнью, будет в их руках безропотной игрушкой… От этих тяжелых и столь умных мыслей хозяину дома вдруг так захотелось выпить, выпить горячительной, опустошающей и иссушающей душу и плоть водки, и непременно водочки. Не «Жидкости», не боярышника, что раньше продавали в аптеках, не сивухи, а именно водочки, водочки… Так, что несчастный хозяин дома заплямкал размякшими от слез, соплей и слюней губами и в тот же миг прекратил рыдать, будто он уже глотал эту прозрачную, холодненькую, горьковато-бодрящую жидкость.

Он плямкал и плямкал губами, а потом оторвал лоб от стола и, выпрямив спину, утер левой ладонью лицо от сырости да внезапно понял, что водочка, водочка – такая прозрачная, холодненькая, горьковато-бодрящая – это из прошлой жизни, из той, где были Ларка, Виталька, мать, отец, брат, где был завод и наваристый, сдобренный свеклой и помидорками красный-красный борщ.

– Эх, – вымолвил Витек и, шмыгнув носом, провел рукавом свитера по лицу, чтобы окончательно его просушить. – Борщичка бы сейчас, и такого, такого, чтобы непременно там кусочки мясца были, и хорошо бы свининки… А пить, пить… так… я что ж… пить я больше не буду… Наверное…

Он замолчал и прислушался к себе… или, если быть более точным, притаился… Вот…вот… Виктор притаился, стараясь разобрать, слышали ли его решение те два некошных, что жили в его голове, в самих мозгах и требовали бросить пить, стращая его всякими неприятностями. А некошные молчали… Они тоже затаились или покинули этого алкоголика, а быть может – что скорее всего, – они уже все решили и для себя, и для него, притаившегося, прислушивающегося к шорохам в собственных мозгах Виктора Сергеевича.

– Да, пить не буду, – окончательно резюмировал Витька, и, немного склонив набок голову, добавил, – эту самую «Жидкость» больше не буду пить никогда! – и порадовался тому, что некошные никак не отреагировали на его окончательное решение.

И так как голоса в голове больше не доставали его и радуясь тому, что так легко от них отвязался, Витек решил попить водички. Потому как водочки не было, а плямканье губ вызвало дикое желание хлебнуть хоть чего-то, он поднялся с табурета и, придерживаясь правой рукой за стол, чтобы ноги устойчивее переставлялись, да шаркая старыми ботинками по линолеуму, двинулся к ведру с водой, стоявшему на печи. Неспешно переступая ногами и издавая при этом «хрясь-х-рясь», потому что тянуть их приходилось по остаткам опилок, кусочков угля и всякого мелкого мусора, цепляясь правой рукой за стол, Витюха приблизился к печи. И, протянув навстречу к ней левую руку, молниеносно перехватился, при этом оставив наконец-то в покое стол. Он оперся ладонью об облупленный край печи, откуда, тихо зашуршав, в ту же секунду посыпалось крошево глины, а потом с угла и вовсе отвалился целый пласт, оголив красный бок кирпича, и пошел к оцинкованному ведру, стоявшему на крайней конфорке. Витек прижался корпусом тела к давно не топленной печи и некоторое время стоял там, покачиваясь из стороны в сторону, не очень-то понимая, почему его так мотыляет, ведь он не пил и трезв, как… как… словом, трезв он!

– Плямк… плямк…, – издали огрубевшие, сухие губы, желающие испить водички – хотя бы ее, раз нет ничего приличного… И Виктор, протянув руки к оцинкованному ведру, обхватил его за гладкие бока, в надежде наклонить и сделать здоровенный глоток, потому что пересохший язык, небо и губы, прилипая друг к другу, тяжело расставались, а разъединяясь, издавали тихое шуршание, точь-в-точь, как шуршат опадающие в лесу листья поздней осенью или шуршат серые мыши, перемалывая и перебирая остатки мусора, устилающего линолеум под столом. Витюха приблизил голову к наклоненному ведру и заглянул внутрь, он даже открыл рот, намереваясь хлебнуть воду, однако попить ему… увы! не удалось. Стоило ему заглянуть в ведро, как всякое желание пить у него пропало, а рот раскрылся еще шире. Там, в ведре, вместо прозрачной, жаждоутоляющей воды он увидел большущих тараканов – не одного, не двух, а множество, наверно, с десятка три-четыре (кто ж в такую минуту будет их пересчитывать). На дне ведра, на его стенках висели эти самые тараканы, прижимаясь своими брюхами к поверхности прохладного ведра. Тараканы были большие, вернее, не просто большие, а здоровущие, не меньше длины указательного пальца. Их толстые, серые, в коричневатую полоску, и очень гладкие тела словно лоснились, натертые воском, а длинные, упругие усики шевелились.

Уставившись выпученными глазами на тараканов и наконец-то закрыв свой рот, Витька вгляделся в насекомых и увидел, что шевелят они не только усиками, ко всему прочему, они еще и помахивают своими небольшими, покрытыми хитином головешками, и покачивают ими, точно в такт мигом заигравшей гитары. Сначала послышалась лишь тихая, грустная музыка, а через доли секунд тараканы открыли свои махонькие щелочки-рты и запели, тоже очень тихо, но при этом очень-очень внятно:

Мы чересчур увеличили дозу,

Вспомнили все, что хотели забыть,

Или на рельсы легли слишком поздно.

Бог устал нас любить,

Бог устал нас любить,

Бог просто устал нас любить,

Бог просто устал…

Без сомнения, Витька смог это разобрать, тараканы пели песню группы «Сплин» и мотали в такт словам и музыке головами… Со стороны это выглядело бы очень забавно, если бы не исполнители и те слова, что словно навеки отрывали этого грязного, пропившего душу и человечий образ существа, отрывали от того, кто умеет любить, помогать и защищать.

Витек смотрел на тараканов, слушал в их исполнении когда-то, давно-давно, любимую песню и думал, думал о том, что сотворил с собой…

Впервые за эти годы, что он остался без семьи и родни, он думал…

Он неотрывно глядел на качающих головешками и разевающих рты тараканов, не в силах отвести от них взгляда, а когда позади него внезапно что-то громко и мощно щелкнуло, вздрогнув, стремительно развернулся и не мешкая выпустил ведро из рук. И ведро, будто в замедленной съемке, покачнулось да, крутнувшись, как юла, по кругу, медленно опустилось на чугунное полотно печи и так же медленно, растягивая слова песни и музыки, смолк хор тараканов.

А развернувшийся лицом и телом к столу Витек тотчас протрезвел окончательно и даже перестал покачиваться. Так и не приобретя устойчивости в ногах, он для верности прижался к печи спиной и посмотрел на стол, где возле той самой закопченной, немытой кастрюли, полной шелухи от картохи, теперь стояла здоровенная черная крыса. Она стояла на задних лапках и, облокотившись передними лапками о кромку кастрюли, заглядывала внутрь, почти утопив в ней свою голову. Ее удлиненная, тонкая, с глубоким блеском и почему-то черного цвета шерсть лежала ровными, точно причесанными, рядами. В длину крыса достигала до полуметра и ее внушительность пугала и без того робкого и трусливого Виктора Сергеевича. У крысы был не менее длинный чешуйчатый хвост почти розового цвета, и лежал он на грязной поверхности стола, беспокойно постукивая о дерево. Еще миг крыса заинтересованно ковырялась в кастрюле, откуда слышалось тихое шебуршание, словно она разыскивала там остатки еды. Затем она внезапно резко вынырнула из глубин кастрюли и, повернув свою тупую и широкую морду с небольшими ушами и расположенными чуть ниже светящимися красным светом глазами и двигающимся вправо и влево черным носом, уставилась на Витьку. От этого резкого выныривания и от пугающих красных глаз крысы у несчастного алкоголика в испуге опять широко раскрылся рот и оттуда даже вывалился покрытый белым налетом и синеватыми прожилками язык.

Длинные, тонкие белесоватые усы, облепившие морду крысы, энергично выпрямились и, вытянувшись параллельно поверхности стола, замерли в таком напряженном состоянии… Крыса отпустила кромку кастрюли, ее левая передняя лапка, шкарябнув полотно алюминия, съехала вниз и повисла вдоль тела. Она неспешно переступила задними лапками и, повернувшись к хозяину дома светлой по окрасу, почти серой грудью, все еще придерживаясь за борта кастрюли правой передней лапкой, открыла рот и низким, бархатисто-мелодичным голосом второго некошного, того самого, что поселился в пропитой башке Витька или в умирающих его мозгах, сказала:

– Привет, Витек, свин поросячий… Гляжу я, ничегошеньки у тебя похрямать-то и нету… Скажу честно, совсем ты того, опустился, значит, совсем… И главное, мы тебе талдычим, талдычим, чтоб ты, вонючая шлёнда, бросал пить, а ты вновь за свое, – крыса на мгновение замолчала, а после, негромко мекнув, продолжила голосом Витька: – Да, пить не буду… Эту самую «Жидкость» больше не буду пить никогда! – крыса недовольно покачала головой так, что ее усы задрожали мелкой-мелкой рябью, и она заметила, уже опять переходя на тот бархатистый голос некошного: – Мы тебе, дуралей, о чем говорили… о «Жидкости», чё ли??? Мы тебе вообще о спиртном говорили… И кого, интересно мне знать, ты решил дурануть? Меня, чё ли? Да я таких шкандыб упитых видывал стока, скока тебе и не видывалось в твоих кошмарных снах… Видывал я их и учил. И тебя, баглая, я научу – научу предков своих уважать и этого самого, – и крыса внезапно сверкнула на Витька красными бликами своих глаз и запела басом:

Бог устал нас любить,

Бог устал нас любить,

Бог просто устал нас любить,

Бог просто устал…

– Кха-кха…, – прекращая петь и громко закашляв, точно поперхнувшись любовью Бога и выгнув спину, намереваясь выплюнуть это застрявшее где-то внутри гортани слово, крыса утерла левой лапкой выскочившие изо рта мелкие крупинки черной слюны, повисшей на кончиках усов. – Ты чего, шлёнда, не догнал, о чем я? Что ж, придется пояснить… Твои предки, с коими ты связан навеки тонкими ниточками духовной и физической связи, с самого твоего рождения и вплоть до последнего твоего дня в этом мире защищают тебя, оберегают и заслоняют от всяких злобных личностей, что непременно желают захватить в полон твое тело и особенно твою душу. Но пока ты живешь достойно, пока ты трудишься, борешься, любишь и ненавидишь, словом, пока ты живешь, испытывая трудности, радости, горести и чувства – светлые, злые (не столь важно), – эти невидимые связи очень крепки и не подлежат разрыву… Но стоит тебе, мерзость, забыть твоих предков и, свернув с достойного пути, направиться на путь пьянства, наркомании, путь уничтожения души, как все-все эти ниточки начнут, натягиваясь, точно струна, рваться… Сначала порвется одна такая ниточка, затем вторая, третья, а потом они разорвутся все махом… Звяньк… звяньк… и все… Теперь ты на грани, это предел твоей жизни… Теперь не жди помощи предков… Теперь ты один… Один на один с нами – некошными!

Крыса резко прекратила говорить, будто сказав все, что хотела, и не собираясь более ничего прибавить. Она внезапно вновь изогнула спину, тряхнула головой и громко хрякнула, прочищая горло или же собирая слюну во рту, выуживая и ту, которая уже нырнула в глотку. Какие-то секунды, минуты она хрякала, после выпрямила свой звериный стан, собрав все, что необходимо. И злобно сверкнув своими очами в сторону Витька, немного отклонила спину назад да стремительно выплюнула из приоткрывшегося рта длинную, черную слюну, которая полетела прямым прицелом в лицо Виктора Сергеевича и, преодолев необходимое расстояние, упала на его подбородок, вернее, на жалкую, каштанового цвета с проседью, бороду.

Негромко охнув и наконец-то сомкнув до того момента разинутый рот, Витек поднял дрожащую, точно пугающуюся слюны, правую руку и попытался смахнуть ее с бороды… Однако настырная, а может, липкая слюна хоть и соскочила с жиденьких волосенок, но тотчас зацепилась за мизинец руки, коим его пытались скинуть, и повисла на нем, начав внезапно увеличиваться… ах, нет, не просто увеличиваться!.. Черный плевок стал расти, вытягиваясь и видоизменяясь. Прямо на глазах Витька из этой вязкой, жидкой субстанции, похожей на множество малюсеньких, склеенных между собой капелек воды, появился угловатый с заостренным концом зеленый росток. Он медленно, изгибаясь, вроде миниатюрной змейки, стал выползать из черного плевка, на ходу немного расширяя свой стебель и выкидывая вправо и влево по его кромке небольшие коричневые почки, напоминающие зерна кофе. А те, словно в такт роста и изгиба стебля, принялись, громко бухая, лопаться и выпускать темно-зеленые, лопастные, с белыми прожилками, кожистые листья.

Растущий стебель увеличивался в длину и в ширину, по мере роста он обзаводился дополнительными веточками, на каковых вскоре, из выскакивающих и набухающих почек, появились листочки. Еще немного, и растеньице вспухло, мигом умножившись в несколько раз, и тогда стало ясно, что это зеленое чудо похоже на плющ – тот самый, который можно встретить в лесу плотно обвивающим стволы деревьев. Плющ рос неторопливо и укрупнялся лишь при пульсации слюны, словно эта висевшая на мизинце пузырчато-склеенная жидкость работала, как станок, выпуская из себя поэтапно продукцию… Сначала немного, совсем чуть-чуть, а после плюх – и большую порцию…

Однако чуток погодя, когда онемевший и замерший на месте Витюха попеременно то открывающий, то закрывающий рот и ощущающий внутри груди тоскливо-колющее сердце, беспомощно уставившись на производимое чудо, перестал трясти рукой, поняв, что плевок так и не стряхнет, станок-слюна увеличил производительность в десятки раз и поставил на поток бесперебойный выпуск плюща. И уже через несколько минут увеличил во много раз и длину ростка, и его зеленую массу так, что плющ, достигнув пола (правда, не коснувшись его острым зеленоватым кончиком), изменил свое движение и, повернув налево, схватился своими маленьким розоватыми корешками за штанину Витька. Пройдя по полотну правой штанины, он перекинулся на левую, при этом не прекращая испускать из себя почки и листочки, а после принялся огибать ноги по кругу, делая нечто в виде петли… Виктор, не очень-то понимая, что происходит (хотя в том состоянии, в котором он находился последние пять лет, это и вообще было трудно сделать), ошалело выпучил глаза и издал какое-то невнятное «Ам-м». А стебель уже делал новый оборот вокруг ног… Еще доли секунды – и он обогнул колени, выбросил боковые ветви, обильно укрывшие все полотно брюк, и вскоре уже подобрался к бедрам. Плющ обмотал своим крепким жгутом талию, прижав к бокам опущенные вдоль тела руки и, сделав еще несколько витков, добрался до шеи. Затем он сделал последний круг возле худой, щедроватой кожи шеи и замер, продолжая лишь испускать листья из кофейных почек и боковые побеги плотным ковром, застилающие свитер… Какое-то мгновение конец ростка покачивался из стороны в сторону, вроде как наблюдая за процессом работы, а когда густота зелени поглотила все иного цвета и качества, застыл, перестав трепыхаться, и, громко чмокнув, внезапно выпустил из себя небольшой цветок, с пятизубчатой чашечкой и пятилепестным венчиком изумрудного цвета.

Теперь Витька был неотличим от тех самых деревьев в лесу, что были подвержены атаке мощного и хитрого плюща, который, с присущей ему смелостью, селился на стволе выбранных им жертв и, густо обматывая их своей листвой и побегами, впивался в кору своими маленькими розоватыми присосками-корешками. Свободное от листвы лицо Виктора от страха и неожиданности нападения покрылось огромными капельками пота. Они какое-то время висели на коже и то ли от холода, что царил в доме, то ли от ужаса, что объял их обладателя, ударяясь друг о дружку, едва слышно позвякивали, точно льдинки. Витька немного погодя, точно придя в себя, попытался разорвать эти растительные путы, резко дернув руками, но он был так плотно спеленут, что даже не смог пошевелить пальцами, как если бы они у него и вовсе отсутствовали. От понимания того, что он в ловушке, в его карих глазах, каковые последние годы выглядели несколько сонными, в тот же миг пропал всякий сон… Он улетучился, уступив место другому состоянию, а именно – состоянию дикого страха, надрывно разрывающего душу и человеческую плоть.

Глава четвертая

Витька наклонил голову, насколько позволяли стебли, обмотанные вокруг шеи, и темно-зеленые, лопастные листочки и, скосив глаза, оглядел свою укутанную плющом фигуру, а после неторопливо перевел взгляд на крысу, все еще стоящую на столе, и тяжелехонько охнул!

Еще бы не охнуть – ведь крыса, приоткрыв рот с тонкими и хорошо очерченными губами, оскалилась, явив миру белые, ровные и немного удлиненно-заостренные зубы. По бокам верхней челюсти виднелись два загнутых шиповидных зуба-клыка, на концах коих формировались те самые черные слюни. Они стекали тонюсенькими струйками с нёба и, минуя белизну зубов, повисали на их концах. Какое-то мгновение они продолжали там висеть и напитываться слюной, увеличиваясь в толщине, приобретая необходимые размеры, еще миг – и капли слюней отрывались от клыков, летели вниз, плюхаясь прямо на поверхность грязного стола, прожигая в нем дыры так, что оттуда поднимался сероватый легкий дымок.

Крыса, не отводя своих звериных глаз от Витька, некоторое время продолжала скалить зубы, уничтожая своей ядреной, точно кислота, слюной и без того испорченный стол. Потом она отпустила край кастрюли и, едва переступив задними лапками по плоскости стола, мигом запустила в свою грудь острые коготки передних лапок, вогнав их глубоко в шерсть. Послышался негромкий скрежет разрываемой плотной, такой, как брезент, ткани, и по телу и голове крысы внезапно пробежала тонкая рябь, а миг спустя прямо по середине морды, как раз между глаз, и по груди, от шеи вплоть до того места, откуда вниз уходил розоватый чешуйчатый хвост, прошла тонкая трещинка. Еще доля секунды – и крыса вцепилась когтями в тончайшую трещину на груди и энергично рванула в разные стороны шкуру, прикрывающую внутренности. Шкурка издала тихий хруст и немедля раздалась надвое, протяжно затрещав и испустив еще какой-то трудно передаваемый звук. Куски шкурки развалились на части, точно сама она была сшита из полусгнившей рвани, а крыса встряхнула своим телом, освобождаясь от остатков звериного облика, и перед отупевшими глазами Витька предстало непонятное существо… Никогда до этого не виданное им, а потому вызвавшее новый прилив пота на лбу и носу и беспокойный стук сердца внутри груди, так, что от испуга мигом заболел живот резкой, колющей в правый бок болью.

Перед очами Виктора находился небольшой человек… Человек ли?.. Существо ли?..

Словом, кто-то малюсенького роста, едва достигающий полуметра. Этот человечек (пока будем так его величать) имел две ножки и две ручки, одет он был в чудные, желтые обтягивающие штанишки, украшенные черными человеческими черепами, и в черную навыпуск рубашку, вернее, косоворотку, то есть рубаху с косым воротом (разрезом с боку), и этот самый ворот был также украшен вышитыми черепами, только красного цвета. На ногах у человечка отсутствовала какая-либо обувь. Впрочем, стопы как таковые там тоже отсутствовали, а вместо них находились полукруглой формы козьи копыта, сверху словно покрытые тонким слоем серой глазури. Морда, вернее, лицо, – хотя этот объект все же трудно назвать лицом, – так вот, морда у существа была широкая и тупая, слегка вытянутая вперед, словом, сохранившая строение морды крысы. Но в то же время сама форма головы больше напоминала козлиную башку, а именно горбато выступающим лбом, маленькими красными глазами, подвижными сероватыми губами и небольшими буграми у основания роговых отростков, из которых мгновенно, лишь с человечка была сорвана шерсть крысы, вытянулись дугообразные, ребристые рога. Кстати, эти рога торчали из тех мест, где у обычного человека находятся уши. Волос на голове человечка не было, а сама макушка была точно срезана или срублена… Еще у этого существа имелась реденькая, серая, клиновидная бороденка, и она неплохо гармонировала с блекло-сероватой кожей морды и массивным, с широкими ноздрями, носом.

Человечек чуток постоял спокойно, не шевелясь, наверно, для того, чтобы Витька смог его хорошенько разглядеть, а потом притопнул своими копытцами по столу… И вдруг, будто исполняя какой-то старый, народный пляс, мелко задробил ногами, и из-под копыт его в разные стороны полетели мельчайшие щепки и опилочки. Затем он широко развел в стороны руки и, поводя ими то вправо, то влево, сгибая и разгибая в локте, пошел по кругу, пританцовывая как раз вокруг злополучной закопченной кастрюли, которая в этом плясе выступала в роли недоступной девы. Человечек обошел пару раз по кругу, вновь расставил широко руки и давай плясать вприсядку, при этом высоко выкидывая вверх ноги.

А Витюха даже и не заметил, впрочем, как всегда, что позади него, будто из оцинкованного, наполненного здоровущими тараканами ведра, сызнова зазвучала музыка… Только теперь это была не музыка, исполняемая группой «Сплин», а русская народная песня и частушка «Эх, яблочко».

Сначала легкой волной пошла балалаечка, она гулким эхом раздавалась из ведра, а после махом грянули и слова песни. Их выводил один голос, пронзительно-высокий, но только он слышался не из ведра, а, казалось, наполнял кухню со всех сторон, точно в комнате в разных местах были установлены колонки, которые и распределяли равномерно звучание голоса…

«Эх!» – пронеслось междометье в мозгу у Витька, и через пару секунд там появились две умные мысли.

Первая: «Надо бы скорую вызвать и подлечиться».

И вторая: «Зря все же я Кирюху и Натаху выгнал» (наконец-то вспомнилось истинное имя другана). Мысленно он досказал себе, что сейчас бы они могли ему помочь, просто вызвав таких светлых, бескорыстных и спасительных людей в белых халатах.

А в это время голос уже залихватски напевал слова песни, особенно усердно и громко, прямо-таки оглушающе-звеняще выводя слово «яблочко»:

Эх, яблочко, куда ж ты котишься,

К черту в лапы попадешь,

Не воротишься.

Ох, до чего же в такт этим словам кто-то позади Витюхи наяривал на балалайке да звучно ударял теми самыми протяжными медными литаврами.

А человечек на столе все сильнее входил в раж, выдавая коленца, выбивая дробь копытами, вертясь, прыгая и высоко задирая ноги. Внезапно он гулко треснулся о поверхность стола грудью и животом да принялся изгибаться какой-то дюже криволинейной волной, судя по всему, исполняя что-то вроде акробатической рыбки.

– К черту в лапы попадешь, не воротишься, – громко закончили песню позади Витька и громоподобно шибанули в медные тарелки таким образом, что у несчастного Виктора Сергеевича перед глазами проплыли строем пузатые бутылки, пихающие друг друга в стеклянные бока и встряхивающие своими жидкими и соблазнительно-бьющимися о прозрачные стенки прелестями.

– Уф…, – выдохнул человечек и легко поднялся с поверхности стола да, с небывалым азартом отряхнув руки, оправил задравшуюся и вылезшую из-под пояса штанишек черную рубаху.

Человечек какой-то миг разглядывал морщившегося Витюху, сдувающего толкающиеся перед его глазами бутылки, потому что высунутый из разинутого рта язык не смог дотянуться до них и, прочистив кряхтением голос, сказал:

– Ну как, шлёнда неумытая, тебе мой пляс?

Но так как Виктор был занят страстным желанием лизнуть или хотя бы дотронуться до этих столь вожделенных, покачивающих бедрами бутылочек языком и совершенно не обращал внимания ни на танцора, ни на его слова, человечек поднял руки и громко хлопнул в ладоши. И без задержки бутылёшечки, побулькивая своими внутренностями, так же строем уплыли вправо, резво пропав из поля видимости хозяина дома, по-видимому, лопнув там где-то, точно мыльные пузыри, а быть может, просто исчезнув, как приятное видение.

– Шлёнда, – продолжил сердитым тоном человечек. – Ты чего не отвечаешь? В лоб захотел? Так я скоренько это соображу, – и он поспешно сжал кулачок, протянул его в сторону Виктора и легонько им потряс, погрозив ему этим сереньким прыщиком. – А ну, баглай, невоспитанный такой, сей миг же отвечай.

– Чего? – взволнованно пролепетал Витюха и пару раз испуганно моргнул своими тяжелыми, будто чем-то груженными сверху веками.

– Чего-чего, ме-е-е, – протяжно мекнув, уже менее сердито откликнулся человечек и, перестав размахивать кулаком, опустил руку вниз. – Я спросил, как тебе мой пляс. Понравился, поди… Видел же, как я вприсядку всякие разные па выдавал… Ох! и люблю же я этот пляс, вот честно, уж очень я уважаю его… А ведь русский народ под этим самым делом, – и человечек, приподняв свою тупую широкую морду, а может, все же лицо, правым указательным пальцем постучал по шее, причем послышался гулкий звук, словно кто-то звякнул стаканчиком об стаканчик, – так вот, под этим самым делом частенько он этот пляс выдает… Ну, уж, конечно, не так, как я, по всем, значит, правилам танца, а так, слабенько, пошатываясь и покачиваясь, подчас не удерживаясь на ногах и падая в грязь мордой. Эх! такая песня, музыка и пляс красивые, а вы, шлёнды, пропившие мозги, лицо, род и землю, только и помните его в неадекватном состоянии… Ты же, свин, тоже пляшешь, хотя и без музыки, и все время всякие пакостные словечки выкрикиваешь, поганишь традиции, песни, плясы… Ах ты, пьянь рваная!..

– А давай ему язык отрежем, – неожиданно вмешался в разговор тот самый пронзительно-резкий голос. Он раздался где-то позади Витька, и через миг на правое плечо того кто-то вскочил и довольно крепко надавил на него, глубоко и болезненно врезавшись копытами в свитер и кожу под ним.

Виктор Сергеевич, как сумел, повернул голову и увидел второго человечка, хотя теперь, разобравшись в голосах, коими они гутарили, он со стопроцентной уверенностью мог сказать, что видел перед собой тех самых некошных. Так вот, тот второй некошный был очень сильно похож на первого и отличался от него лишь менее массивным носом да оттенком кожи, которая смотрелась светло-ореховой. Одет же он был не в косоворотку и штаны, а в добротный серый костюм-троечку, белую рубашку с укрепленной на шее черной бабочкой. Клиновидная борода его была совсем редкой, не более двух десятков седых волос.

– Так что, Луканька, – обратился он к своему сородичу и больно переступил копытцами на плече Витька, так что укрывающая свитер листва и стебли плюща не смогли спасти своего обладателя от рези на коже, – отрежем ему язык, чтобы более ему не было повадно похабить песни погаными словами… Чтобы более ему не было повадно похабить танцы своими пьяными кривляньями… Да и, потом, не люблю я, когда всякая рвань, как ты правильно выразился, калечит веселые и легкие песни, сохранившиеся в народе с давних времен.

– Да я что ж… я, как ты понимаешь, всегда за… Шайтан, – согласно кивнул головой в ответ Луканька.

И тогда внезапно Шайтан подпрыгнул вверх и, протянув левую руку, ухватив Витька за его червеобразные, замасленные и немытые волосенки, резко дернул спеленутого, связанного алкоголика на себя. И тот, точно подкошенная травинка, подчиняясь силе некошного и слабости своих дрожащих и плохо поддерживающих тело ног, повалился правым боком туда, вниз, стремясь всем своим корпусом достигнуть укрытого разнообразной грязевой массой линолеума. Во время своего падения Виктор успел заметить, как Луканька медленно двинул свою цокающую поступь к краю стола и круговым движением руки, словно фокусник, достал из воздуха недлинный, острый, с загнутым клинком, кинжал… Вот-вот, не нож, а самый настоящий кинжал, изогнутость клинка которого напоминала коровий рог, сама же рукоять почти черного цвета оканчивалась ромбовидно-округлой золотой головкой и изящным золотым ограничителем, на поверхности которого просматривались нанесенные черные человеческие черепа.

Витюха, с шумом съехав спиной по печи, вскоре расстался и с этой опорой да, пролетев немного, достиг пола, плюхнувшись правым боком на эту зашлакованную плоскость. И сей же миг увидел перед собой копыта Шайтана, который, будучи очень предусмотрительным, покинул летящего хозяина дома еще в самом начале его движения и теперь поджидал алкоголика, стоя на полу, переминаясь с ноги на ногу, вернее, с копытца на копытце, существенно утопая ими в грязи, покрывающей линолеум.

Но стоило Витьке приземлиться на пол, как Шайтан поднял свою ногу, уперся козлиным копытом в лоб несчастного алкоголика и хорошенько пихнул его, намереваясь развернуть и положить спиной на линолеум. От такого резкого и довольно сильного толчка Виктор, во время стремительного своего падения притулившийся ногами к печи, почти развернулся. А так неудачно застрявшие ноги даже чуток сползли с поверхности печи. Тогда Шайтан, решивший придать хозяину дома лежачее положение, запрыгнул ему на грудь и начал скакать по ней, при этом (несмотря на обильно покрывающий тело Витюхи плющ) больно врезаясь копытцами в кожу. От этих безжалостных прыжков, а вернее сказать, этого безжалостного утаптывания, Витек наконец-то сполз с печи окончательно и, улегшись на полу, принял горизонтальное положение… Правда, глаза его как-то неестественно вылезли из орбит, округлившись и увеличившись одновременно, а рот, приняв перекос вправо, исторгал из себя лишь пронзительное «Ох-ох!», будто забыв все другие междометия и слова.

Как только Виктор Сергеевич приобрел необходимое положение тела, оказавшись рядом с бабушкиным столом, ноги его, покрытые плющом, теперь подперли не только печь, но и одну из его ножек. Подошедший к краю стола Луканька, с нескрываемым интересом наблюдающий за действиями своего собрата, для пущей важности продемонстрировал остроту кинжала, проведя его концом по углообразной кромке дерева и вызвав тягостный скрипучий звук, сказавшийся на Витюхе легким сотрясением всего тела. Затем некошный резко оттолкнулся от стола и полетел вниз, постаравшись приземлиться на тело хозяина дома. А потому как высота стола была значительной и прыжок был явно выверен, Луканька, достигнув Витьки, врезался копытами, раздвинув в стороны листья и ветки плюща, в кожу туловища, где-то в районе живота, в ту же секунду живописав болезненное выражение на лице несчастного алкоголика. Казалось, еще миг и глаза его выскочат из глазниц, а на лице, и так значительно покрытом морщинами, кожа на некоторое время скукожилась, и, без того не красавец, Витюха стал похож на старый, пожеванный башмак, давно выкинутый на помойку. Губы же его, изогнувшись в какую-то похожую на трубу форму, протяжно-крикливо замычали издали: «А-у-ы!», соединив в единое целое эти такие разные звуки.

Некошные, прогуливающиеся по телу своей жертвы, услышав этот не переводимый вопль, весело захихикали, а после спешным шагом двинулись к лицу Витька. Они подошли к его подбородку, остановились и глянули своими красными очами в выпученные карие глаза страдальца да разом, продолжая подло хихикать, заметили:

– Глянь, он сейчас, похоже, обделается!..

Чего греха таить, несчастный Витюха уже обмочил свои штаны, и не раз… И не только потому что был сильно напуган, но еще и потому, что Шайтан, когда по нему сигал, неудачно наступил на то место туловища, в глубине коего прятался переполненный мочевой пузырь. А после этого и подлюка Луканька приземлился прямохонько на тот самый схороненный под плющом, свитером и живой плотью мочевой пузырь.

Негромко повизгивая, Шайтан и Луканька гигикали, довольно потирая ладошки друг о дружку. Их орехового и блекло-серого цвета лица от испытываемой ими радости покрылась крупными каплями пота, похожими на хрустальные росинки. Особенно много таких росинок появилось на срезанных макушках, и там они образовывали даже нечто вроде узора, выстраиваясь в какие-то ряды и едва соприкасаясь своими прозрачными сущностями… Еще миг смеха, вылетающего из широко растянутых ртов, и на головах гигикающих собралось достаточно росинок, которые точно нарисовали человеческий череп. Внезапно Шайтан и Луканька резко встряхнули головами и сейчас же с них разом хлынула вода, она окатила своим прозрачным потоком и лица, и одежду некошных и, хлынув ядреной струей, упала на жалкую бороденку Витька, намочив еще и это место на хозяине дома.

Однако схлынувшая с голов некошных вода не намочила их одежду, она сделала нечто иное… Она нацепила сверху на них светло-коричневого цвета фартуки, подобие столярных. Это были почти до колена и, похоже, из замшевой кожи фартуки, которые вешались на плечи ремнями и связывались на спине узлом. Спереди на этих фартуках находились карманы, пришитые изнутри. И у Шайтана в этом кармане что-то лежало да хорошенько топорщилось. Легохонько взмахнув правой рукой, точно намереваясь дирижировать, Шайтан вынул из кармана небольшие щипцы с двумя плоскими концами-губами, укрепленными на шарнире, да двумя рукоятками, укутанными в плотные, красно-черные прорезиненные одежды.

Шайтан шагнул ближе к подбородку Витька и, раздвинув копытцами листву плюща, оберегающую грудь, небрежно наступил ногой на края хлипкой, кудлатой бороденки. Он протянул вперед зажатые в руках щипцы, приставив их холодные… – нет! – прямо-таки леденящие концы к сомкнутым губам несчастного алкоголика, да, кивнув головой, сказал, обращаясь к своему товарищу некошному:

– Сейчас я, Луканька, ухвачу его за язык и потяну на себя, а ты давай рубани по нему покрепче так… И чегой-то ты орудие такое взял, с таким загнутым клинком?… Чего, другого не было, что ли?..

– А чего тебе не нравится? – вопросом на вопрос отозвался Луканька и, подняв кинжал, покрутил его перед собой. – Глянь, какая вещь… огогошная… А лезвие на клинке – просто загляденье… И поверь мне, такое острое… Я ж одним махом ему язычок отрублю… Ты давай лучше язычину вытаскивай, а рубку оставь мне.

– Угу… – согласился Шайтан и с удвоенной силой принялся совать щипцы сквозь благоразумно сомкнутые губы Витюхи.

А Луканька принялся разглядывать свой кинжал, который при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и маленьким, достигая в длину сантиметров двадцати, имея лезвие не меньше половины длины всего кинжала. Некошный поворачивал его то так, то этак, любуясь его блестящим клинком, а затем подбросил вверх, намереваясь перекинуть из правой руки в левую. Серебристый клинок ярко полыхнул бьющим в глаза светом, и до смерти перепуганному Виктору, мечтающему лишь об одном – чтоб от него отвязались эти некошные или все, что он видит, оказалось лишь состоянием ужасного сна, – так вот, Витьку вдруг показалось, что Луканька перекидывал из руки в руку не кинжал, а обоюдоострый меч, и меч приличной (для роста некошного) длины и, наверно, судя по тому, что словить он его не успел, приличной тяжести… А меч-кинжал, минуя протянутую руку Луканьки, нежданно-негаданно воткнулся своим кончиком в левое плечо хозяина дома, как-то уж дюже по-хитрому миновав и стволы, и ветви, и листья плюща, лишь прорезав рванье свитера да внедрившись острием в кожу. Виктор Сергеевич болезненно поморщился и даже застонал, однако предусмотрительно не открыв рта… Потому как назойливый, словно муха над спящим в обеденный перерыв, надоедливо кружил над сомкнутыми губами Витюхи Шайтан, настырно пропихивая щипцы через тощенькую полосочку, что пролегала между ними, стараясь пробиться к остаткам желтых, наполовину сломанных и неухоженных зубов.

И это очень хорошо, что щипцы были маленькими, под стать росту Шайтана, и вряд ли были длиннее сантиметров двенадцати, так что, хотя концы их и проникали сквозь губы, ухватить язык никак не могли. Пока Шайтан боролся с губами Витька, Луканька, подойдя к своему мечу, неспешно схватился за рукоять двумя руками и так же неторопливо вытянул его из кожи хозяина дома, причем кончик кинжала окрасился в алый цвет крови страдальца, а болезненность вытаскивания вызвала тихий стон. Однако Витек продолжал крепко сжимать губы, прибавив к своей тактике защиты еще и яростное мотыляние головой из стороны в сторону, намереваясь таким образом одержать над Шайтаном вверх.

Видя бесплодные попытки собрата ухватить язык, Луканька, внезапно оттолкнувшись от плеча алкоголика, прыгнул прямо на его щеку. От такой неожиданности Витька даже перестал мотылять головой и на миг замер, изумленно вытаращившись на некошного, а тот, ни секундочки не медля, перешагнул через его расплывшийся от пьянства багрово-синий нос и уселся на него сверху, оседлав, будто маленькую пони, и расплющив еще сильнее. Луканька какое-то мгновение наблюдал за атаками Шайтана, который настырно пропихивал концы щипцов сквозь губы, а в это время Виктор Сергеевич испуганно глядел на все загораживающую спину некошного, где внахлест, связывая крепко друг дружку в большущий узел, по поверхности черной и, похоже, шелковой рубахи проходили ремни фартука.

Затем Луканька, протянув руку, пристроил меч на щеке Витюхи, поставив на него сверху, прямо на его рукоять, свое копыто. Да навалившись на кончик носа, прижал его массой своего тела к подносовой ямке так, чтобы стало невозможно дышать…

Обманный маневр, которым воспользовался Луканька, привел Витька в чувство, и он поспешно начал качать головой, намереваясь сбросить некошного с носа и дать доступ воздуху в собственные легкие… Однако не тут-то было… Уж подлый Луканька крепко сидел на расплющенном носе, как заправский наездник, все сильнее и сильнее придавливая его конец к подносовой ямке, полностью закрывая ноздри и ограничивая доступ воздуха.

А тут еще этот Шайтан схватил несчастного мученика за его хлипкую бороденку и потянул на себя так, что злополучный Витюха, не открывая рта, взвыл, словно побитая палками собака, да перестал мотылять головой, из глаз его брызнули слезы и задыхающийся организм повелел открыть рот.

И стоило только ему совершить эту ошибку, как мгновенно кончик его языка был ухвачен щипцами и больно придавлен, хотя с виду это были такие маленькие щипцы. Луканька немедля покинул своего расплющенного коня, а вернее, нос, перед этим наклонившись и взяв в руку кинжал-меч, удерживаемый копытом. Еще доли секунды Виктор Сергеевич от боли в языке ничего, кроме слез, не зрел, а когда все же проморгался, то увидел, как Шайтан, уже отпустивший бороденку и ухватившийся обеими руками за рукояти щипцов, потянул высунутый язык жертвы на себя. При этом вместе с языком по инерции к нему потянулась и вся голова Витька. Когда шея изогнулась в положении, близком к букве «Г» и застыла, поджав трахею, там тотчас появилась острая боль, коя мгновенно переместилась и в рот, и в глотку, и в гортань, а через пару секунд она появилась и в изогнутом позвоночнике. Не смеющие сомкнуться челюсти, боявшиеся откусить высунутый язык, дрожали мелкой тряской, вызванной то ли болью, то ли страхом. Обильное течение из глаз сменилось обильным течением соплей из хрюкающего носа и слюней из перекошенного рта. Находясь в столь отвратительной и унизительной позе, Витька попытался закричать, чтобы призвать на помощь… хоть кого-нибудь… Но у него с криком ничего не вышло, и из разинутого рта вырвалось какое-то хрипло-слюнявое мычание, чем-то отдаленно напоминающее: «Ааыте!»

Внутри мозга, освобожденного от голосов, одна за одной проскакивали какие-то однотипные мысли вроде «Вот это допился» и «Лучше бы Кирюха мне морду набил».

Луканька, уже покинувший нос и спустившийся по правой щеке на плечо Виктора, остановился подле бледно-розового языка, покрытого белым налетом с едва заметными синеватыми прожилками, и с интересом его разглядывал, наклоняя голову то вправо, то влево. Он держал в правой руке меч, а левой, на которой вместо ногтей находились удлиненные серые, загнутые, вроде кошачьих, когти, чесал тот самый небольшой бугор у левого основания рога, осыпая себя сероватыми пылевидными крупинками, покрывающими ткань косоворотки ровным слоем. Луканька явно раздумывал, как лучше отрубить язык. Немного погодя он, кивнув головой, обратился к собрату некошному, каковой, крепко натягивая на себя язык, ухваченный щипцами, обливался потом, дул себе под нос и даже изредка мотал головой, стараясь стряхнуть с его кончика образующуюся там здоровенную каплю пота.

– Короче, я рублю посередке?… – спросил Луканька.

– Руби-руби, чего стоишь, – возмущенно отозвался Шайтан и дунул себе на нос, отчего капля пота накренилась и, соскользнув, пропала в большой его ноздре. – Видишь же, я уже весь вспотел от натуги.

А Витька только сейчас приметил, что плоские концы щипцов увеличились почти втрое, при этом рукояти остались прежнего размера, что, возможно, и облегчало удержание большого и склизкого языка. Пока Виктор Сергеевич, давясь слюнями, которые уже булькали внутри открытого рта, отвлекся на щипцы, Луканька вдруг резко поднял вверх меч и нанес его острым изогнутым клинком мощный удар по высунутому языку, рубанув его прямо посередке.

Невыносимая боль исторгла из Витюхи протяжный и громкий вой. Он дернул головой, и та, достигнув пола, стукнулась об него затылком так, что язык выскочил из щипцов и послышалось гулкое «хлюп», а зубы несчастной жертвы некошных дробно стукнулись друг об дружку и из них в разные стороны разлетелись мельчайшие желтовато-черные крошки, пойманные плотно сомкнувшимися губами. В первые доли секунд по закрытии рта, поглощенный ужасной болью, полными мутных слез очей и гудящего внутри головы звука «у…у…у…» хозяин дома ничегошеньки не заметил… Но, некоторое время спустя, когда глаза его прояснились от схлынувших вод, обильно смочивших щеки, шею и даже линолеум дома, Виктор Сергеевич увидел перед собой стоящего в полный рост Шайтана, сжимающего правой рукой щипцы, на концах коих висела какая-то двигающаяся ярко-красная масса, с которой струились тоненькие ручейки алой крови. И в тот же миг рот Витька переполнился булькающими реками крови, и он наконец-то понял: язык ему все же отрубили и теперь ту самую, двигающуюся красную часть языка с неподдельным любопытством разглядывали. Шайтан поворачивал щипцы то так, то этак, а Луканька стоял рядом и, подняв свой кинжал, крепко удерживая его в правой руке, тыкал в кровавое месиво острием и, досадливо покачивая головой, что-то шептал, будто видел в этом куске языка причину, заставившую Виктора сгубить свою жизнь.

– Ыуы. ы…, – стеная, выдавил из себя несчастный мученик и по совместительству хозяин дома и, судорожно сглотнув переполнившую рот кровь, от боли издал звук, схожий с хрюканьем.

– Гляди-ка, – откликнулся в тот же миг на это хрюканье Луканька и, перестав тыкать кинжалом в язык, поглядел на Витька. – Похоже, этому свину не нравится, что он лишился языка, а может, стоит ему отрезать еще и уши или нос, чтобы он, шлёнда такая, ощутил на себе страдания близких и особенно боль его матери, что…

Однако договорить Луканьке не удалось, потому как стоило ему произнести последнее слово, и лицо Шайтана мигом исказилось, он перестал разглядывать язык и, сверкнув кровавыми очами в сторону собрата, громко выкрикнул:

– Эй, ты чего, одурел? – правая рука Шайтана, сжимающая щипцы, дрогнула и ослабила хватку, от чего концы разжались, а кровавое месиво, некогда бывшее частью целого языка, выскочило из них и юркнуло в открытый рот своего хозяина, все еще громко стенающего. – Вот ты козел, – злобно отметил Шайтан каким-то приглушенным, меркнущим голосом. – Козлина ты, в самом деле… Нашел кого в такой ответственный момент вспоминать… Ты бы еще Бога помянул…

– Мах…, – промычал Витька, вспоминая и это звучное слово, и того, кто им назывался, а потом он почувствовал во рту тот самый отрезанный кусок языка, притулившийся к тому месту, с которым был связан долгие годы.

А Виктор внезапно горько заплакал… горько-горько… Только теперь он плакал не от физической боли и не от унижения, страха… Он плакал от тяжелых воспоминаний, нахлынувших на него и точно начертавших перед ним образ его матери, Галины Ивановны, которая умерла от сердечного приступа, не выдержав его пьянки, и на похороны которой он не пошел, занятый более насущным делом – очередной попойкой.

Витька не просто разглядел этот начертанный на сером, грязном потолке, куда он неотступно смотрел, образ… Он словно увидел какое-то далекое событие, событие из прошлого…

И там, в том далеком прошлом, он узрел широкую, зеленоватую гладь пруда или заводи… На этом чудном полотне, обильно поросшем округлыми, плотными, темно-зелеными листьями, сердцевидно вырезанными у основания, приметил он возвышающиеся рядами простые, трепещущиеся белые цветки. Это – водокрас… Виктор видит, как, пробираясь через ползучие, устилающие воду листья и побеги водокраса, пробирается небольшая резиновая лодочка с плоским дном и тупым носом. В середине лодочки на деревянной скамейке сидит молодой отец, он неспешно налегает на весла, и ее тупой нос, раздвигая в сторону и утапливая водокрас, движется вперед. На носу лодочки, на каком-то небольшом тюке из скрученных, собранных в единое целое вещей, сидит мама, Галина Ивановна, хотя сейчас ее вернее будет назвать Галочка, Галчонок (как величал ее ласково отец). Мать крепко прижимает к себе его – Витюху, Витьку, Виктора Сергеевича, Виктора, Витюшеньку. Она прижимает его к своей белой, мягкой и теплой груди. Мать молодая, красивая и счастливая, ее темно-карие глаза глядят с такой нежностью и любовью, а сладкое, жизнедающее молоко, которое сосет младенец Витюшенька, дает рост, силу и небывалое впоследствии чувство защищенности, покоя и радости. Волосы матери – русые и длинные, они немного вьются и растрепались от дующего легкого, теплого ветерка. Они укрывают своей мягкой шелковистостью маленького Витюшу, они обнимают его, нежно проводят по щечкам, а мать… мать гладит своим указательным пальчиком его лобик, целует в носик и глазки… Всепоглощающая любовь царит в том месте, среди тех людей, и эта любовь, эти далекие и счастливые воспоминания накрывают своей массой всего Витька… Только не того младенца, спеленутого любовью материнских рук… того, прошлого, безвинного и чистого, – эта масса покрывает собой Витька сегодняшнего, того, который лежит на грязном полу своего хмельного и неухоженного дома, с кровавым ртом, спеленутый зеленым плющом, явившимся из слюны некошного.

– Мама… мама… мама! – крикнул громким, осипшим от пьянства голосом Виктор, словно пробуждаясь, и изгоняя тягучее воспоминание, и чувствуя там, внутри, где уже все сгорело, объятое пламенем спиртосодержащих напитков, страшную боль оттого, что не провел своим пальцем по глазам помершей матери, не бросил горсть земли на ее гроб, не заплакал горючими слезами от ее потери. – Прости… прости… прости, мама! – Витек приподнял голову, оторвав затылок от пола, и посмотрел в перекошенные, злобные морды Луканьки и Шайтана и впервые за прожитые пять лет вне семьи и родни почувствовал, какой он гад, и понял, что он потерял.

И от этой мгновенно почувствованной боли, которая была намного тяжелее и страшнее, чем любая физическая боль, он закричал так, что от крика внутри головы его словно натянулась тонкая струна и, звонко дзынькнув, лопнула. И немедля от этого дзинька Витюха потерял сознание, даже не почувствовав, что кусок его отрубленного языка каким-то неведомым образом уже прирос к тому, что еще шевелилось во рту… Наверно, этот кусок, так же, как и хозяин, вымолвил то самое волшебное, связующее в единое целое со своим началом слово.

Глава пятая

Когда Витек открыл глаза, очнувшись от продолжительного или непродолжительного обморока, то увидел перед собой деревянный, давно не крашенный пол сенцов. Он лежал там, скукожившись, свернувшись калачиком, на правом боку и дрожал, словно его бил лихорадочный озноб… то ли от пережитого, то ли от холода, что объял не только полутемные сенцы, тускло освещенные одной лампочкой, но и окутал своими парами его – несчастного хозяина этого дома. Тяжело застонав, пошевелив руками и ногами, больше не связанными стеблем плюща, он первым делом выпрямился так, что подошвы его ботинок уперлись во входную дверь, а голова уткнулась в старый побитый холодильник, который в страхе, что его за пустоту брюха начнут колотить, тотчас затих, перестав тарахтеть, и замер в надежде, что его просто не заметят.

Впрочем холодильник зря пугался: после пережитого Виктор не то что не слышал его, он вряд ли бы увидел «А..а.» – еще бы, ведь несчастному отрубили язык.

«Ах, язык», – стремительно пролетело в голове, и Витек, вспомнив свои страдания, поспешно высунул изо рта язык, намереваясь разглядеть, что там теперь осталось.

Витюха, все еще продолжающий лежать на боку, высунул язык – длинный, бледно-розовый, плотно покрытый белым налетом с едва проглядывающими тонкими синими прожилками, и с легкостью смог усмотреть его острый кончик… Язык был целым, на нем даже не было видно разреза, шрама, трещинки – короче, ничего, что могло указывать на место разрыва тканей. Чтобы окончательно в этом чуде убедиться, Витька протянул руку и указательным левым пальцем ощупал поверхность языка. Да! Несомненно, то, что произошло с ним, было не чем иным, как страшной галлюцинацией, верно, вызванной тем, что эту самую «Жидкость» ни в коем случае нельзя употреблять внутрь… Правильно все же было написано на этикетке.

«Да, пить если и можно, то что-то нормальное, такое, от чего не поедет крыша», – подумал Виктор Сергеевич и, потому как он не был связан плющом, язык его был на прежнем месте, а сами некошные, их песни и плясы были лишь плодом его больного воображения, принялся подниматься с пола…

Сначала он неторопливо сел, а тело его, продолжающее дрожать, туго завибрировало, и тогда же мгновенно оледенели верхние фаланги пальцев и до них стало больно дотронуться. Витька, оперев ладони о стены сенцов, тяжело покачиваясь и переползая с зада на колени, а потом мотыляясь из стороны в сторону и помогая удерживать равновесие ладонями, с трудом поднялся на ноги и, переставляя, шаркая старыми, давно стоптанными подошвами ботинок, подошел к двери, ведущей в кухню. Он уперся лбом в потертую, некрашеную деревянную поверхность двери и, ощущая сырость между ног, сбивчивое дыхание, как если бы только что перекопал сотки три земли лопатой, при этом без всякого перекура, замер. Лихорадочная дрожь сотрясала не только тело, но и руки, ноги, голову, отчего лоб едва заметно стучал о поверхность двери. Легкая рябь пробегала и по спине, а в животе и вовсе раздавались какие-то болезненные толчки, словно кто-то жил внутри него и теперь, желая выйти наружу, несмело стучал во внутреннюю стенку желудка… Еще хуже ощущало себя сердце Виктора Сергеевича: оно раскачивалось там, в груди, из стороны в сторону, наверно, качаясь на качелях, и протяжно свистело… а может, это свистели легкие Витька – кто ж знает… Очень тихо свербела внутри печень, будто ее кто-то поедал… То ли печень, то ли обе почки, а вернее будет сказать – и печень, и почки… Да и вообще болело все: колени, локти, мышцы в бедрах, плечах, гулким эхом отзывался всякий звук в голове, весь организм несчастного алкаша, подвергшийся таким страшным многолетним испытаниям, протяжно и гулко стонал. Ко всем перечисленным выше страданиям, которые присущим им постоянством изводили своего хозяина или своего яремника, теперь прибавилась тягучая боль от воспоминания о матери, которое Витек пережил по вине, а быть может, благодаря некошным. Они вызвали в душе этого опустившегося человека глубокие и болезненные мысли о том, в какую сволочь он превратился за эти годы… Превратился сам, сломав жизнь Ларки и Витальки и, наверно, наверно, убив свою мать… Ведь именно из-за его пьянства, которое она не смогла спокойно наблюдать, мать и ушла раньше времени из этого мира.

Виктор внезапно припомнил, как, упившийся какой-то дрянью, гнал мать из дома, когда она приносила ему в кастрюльке поесть или в сумочке уголька, чтобы сынок мог обогреться. Сердце Витюхи резануло, словно раскачивающееся на качелях из стороны в сторону дикое воспоминание, как, напившись, уже перед самой ее смертью, он и Натаха вытолкали взашей мать из дома … И как, вылетевшая от толчка Натахи, Галина Ивановна упала на покрытый снегом тротуар, идущий как раз возле полуразвалившегося деревянного забора, огораживающего небольшой участок к дому Витька. Мать упала прямо в этот снег, ее сиреневая шапочка слетела с головы и из-под нее на старую, кроличью шубейку, серого цвета, высыпались все еще густые, длинные, седые волосы. Громко всхлипывая и утирая лицо от снега, мать поднялась с тротуара, ее глаза были полны слез, она ухватилась правой рукой за грудь и дрожащим голосом просила Витюшеньку только об одном – поесть.

– Мать, мать, мама, прости, – судорожно вздрогнув, сказал Витька, и из правого его глаза вытекла большущая, почти с ноготь, слеза. Она, с трудом преодолевая все оспинки, щербинки и трещинки кожи, стекла по щеке к краю подбородка, на миг замерев на этом рубеже, на грани между миром живого и неживого, а затем, сорвавшись, полетела вниз, и Витюха услышал тихий булькающий звук ее падения на пол… Нет! нет! это был другой звук, такой, точно кто-то там, в кухне или в комнате, за этой давно не крашенной, не ухоженной и обветшалой, как и все в доме, дверью потряс бутылку, полную холодненькой водочки.

«Водочки я бы выпил», – подумал Витек и, тотчас позабыв о матери, поспешно начал шарить рукой по поверхности двери в поисках ручки.

Вскоре ему удалось нащупать дверную ручку в форме сферы, которая когда-то была золотистого цвета, а теперь превратилась в облезло-серую. Он поспешно вцепился в нее, крепко обхватив пальцами и резко (насколько хватало у него сил) дернул дверь на себя.

Дверь мгновенно, заскрипев, подалась на хозяина дома, но прежде чем войти в пустующую кухню, он повернул голову направо и посмотрел на затихший холодильник, будто ощущая, что в этом доме осталось лишь два живых существа, подающих признаки жизни, – он, Витька, и холодильник «Атлас». Еще пару секунд, минут он глядел на «А..а.», когда-то давным-давно купленный молодоженам, Виктору и Ларочке, в подарок от родителей, и, кивнув ему головой, сам не очень-то понимая зачем, двинулся в кухню. Поспешно сделав несколько шагов вперед, переступив через порог, он прикрыл за собой протяжно заскрипевшую суставами-петлями дверь.

Как только дверь затворилась, отделив Витька от сенцов, в комнате, что находилась за фанерной перегородкой и пустым проемом, вновь что-то громко булькнуло, так протяжно: бульк…бульк…бульк.

Испуганный хозяин дома замер около двери. Он уже успел отпустить ручку в виде сферы и взволнованно напряг свой слух, стараясь сконцентрироваться и понять, что же может издавать такой звук. В кухне, несмотря на то, что на дворе был день и солнечные лучи (такая редкость для поздней осени) пробивались чрез покрытые серостью стекла и желтые листья газеты, было пасмурно. Быть может, эта мрачность уже обжила сам дом, превратив его в обиталище некошных, которыми на самом деле были Витюха и Натаха, а быть может, тьма, опустившаяся на предметы интерьера, не отражала от себя солнечные лучи, присущие всему доброму и светлому, присущие жизни как таковой!

В кухне все было по-старому… Тот же самый вечно грязный бедлам царил и на полу, и на столе, и на стенах, и на печи. Широкий стол, немного покосившийся на бок, словно въехавший двумя ножками в яму, держал на себе покрытую черной плотной копотью кастрюлю. На порыпанной печи, с которой опала побелка и глина, находилось не менее закопченное ведро, а темно-бурые табуреты, заплеванные и покрытые грязью, прятались под столом. Нет, ничегошеньки в этой кухне не изменилось, все находилось на своих местах, и даже притуленные с одного бока к печи треснувшие бутылки продолжали крепко к ней прижиматься.

Еще несколько секунд Витька стоял и молча глядел на такие соблазнительные бутылки, в которых когда-то плескалась вкуснейшая бодрящая жидкость, и вдруг вновь услышал из комнаты звук бульканья: «бульк-бульк…» долетело оттуда, и у хозяина дома свело язык от желания выпить, потому что он сейчас же узнал этот звук… Звук встряхиваемой водочки, хранящейся в пузатой бутылочке под красной железной крышечкой… И тогда он догадался, что это Натаха… Натаха пробралась в дом, когда он мирно отдыхал в сенцах, она улеглась на диване и теперь что-то допивала… Что-то – наверно, водочку. Лишь она так, милая, может завлекающе-маняще булькать.

«Ну, я ей, гадюке, надаю», – прорычал Витек про себя так, чтобы Натаха не смогла его услышать и допить остатки спиртного.

Он протянул левую руку к фанерной перегородке, оперся на нее ладонью да, поглядывая себе под ноги, чтобы не свалиться, покачиваясь, сделал несколько больших шагов. А очутившись подле дверного проема, повернул налево и поспешно переступил через порог. Как только ноги перенесли его тело в комнату, Витюха поднял до этого опущенную голову и, оторвав взгляд от своих ботинок, глянул на Натаху, которая продолжала, издеваясь над его исстрадавшимся телом, издавать бульк-бульк, явно поглощая волшебную, бодрящую и несколько отупляющую водочку… Однако…

«Однако…» – протянул Витюха уже вслух, увидев в комнате прямо перед собой не сморщенное и упитое лицо Натахи, а морду лошади, и не только одну морду, но и все остальное, что присуще этому благородному животному.

Вытянутую голову, с большими карими глазами, нос с широкими ноздрями, заостренные, подвижные уши. Округлое туловище лошади, покрытое короткой шерстью светло-бурого цвета, находилось на четырех мощных крепких ногах, а ее мускулистая, крепкая шея, соединяющая туловище и голову, была укутана свешивающейся желтоватой гривой такого же оттенка, что и длинный хвост. Только на гриве лошади прямо на ее кончиках висели миниатюрные, не больше указательного пальца, бутылочки с кричащей красной этикеткой, объясняющей маленькими буковками, что внутри, под железной закручивающейся пробкой находится та самая, недоступная нынче Виктору, водочка.

Бутылочек было много, весьма много, и они, соприкасаясь своими стеклянными боками, еле слышно булькали прозрачными горьковато-холодными внутренностями. Витька посмотрел на эту лошадь, сначала вперив взгляд в издающие бульк бутылочки, и, тяжело вздохнув, открыл рот. Его сухой от желания выпить язык как-то неестественно на миг увеличился внутри рта и затрясся мелкой-мелкой, такой лихорадочной дрожью от желания схватить все эти бутылочки и, запихнув в рот, ощутить живое начало, исходящее от водочки… Его левая рука, все еще придерживаясь за дверной проем, мгновенно отцепилась от деревянной основы и закачалась из стороны в сторону, по-видимому, намереваясь ухватиться за гриву лошади и осуществить свое дикое желание. Однако лошадь внезапно негромко фыркнула и обдала Витюху теплым дыханием, в котором был перемешан запах только что выкачанного сладчайшего цветочного меда и парного молока. Это легкое дыхание коснулось расплывшегося багрово-синего носа давно пьющего человека и словно сдуло желание пить и даже глядеть на бутылки. Виктор оторвал взгляд от бутылочек и глянул в темно-карие глаза чудной лошади, едва-едва прикрытые желтой длинной челкой, внезапно остро захотев выпить теплого молочка, да еще и с ложечкой желтоватого текущего медочка.

Он глядел в большие умные глаза животного и в них как в зеркале видел свое отражение. Распухшее от пьянства лицо, кожа коего была покрыта здоровенными щербинками и оспинками, одутловато-широкий с просинью нос, обвисшие щеки, словно мешки, набитые орехами, синеватые полоски вместо губ и блекло-карие, сонные глаза, с жидкой, грязной растительностью на подбородке… Словом, видок того, кто отражался в глазах лошади, был тот еще! А мудрое животное, неожиданно раскрыв рот и выгибая свои пухлые, чем-то схожие с человечьими губы, сказало:

– Это ж надо так упиться… Кошмар… Ты ж не человек, глянь на себя, ты же существо, выродок, червь… Хотя сравнивать тебя с червем грешно… Ведь он, червь, живет в недрах почвы и приносит пользу, обогащая землю перегноем, разрыхляя ее и открывая доступ воздуха к корням растений. Ты же кроме зла и неприятностей никому ничего не доставляешь, а значит, менее достоин жить, чем даже самый махонький, двухсантиметровый дождевой червь. – Лошадь замолчала и какое-то мгновение разглядывала хозяина дома, наклоняя голову то направо, то налево, причем бутылочки на ее гриве опять начали заманчиво булькать, а чуток погодя она фыркнула и продолжила: – Виктор – так назвала тебя мать, в честь своего деда, который был прекрасный человек и очень любил свою семью, землю, Родину… Виктор – это имя с латинского переводится как победитель… Фрр… что-то ты не похож на победителя, скорее, на побежденного, проигравшего не только свою жизнь, но и свою душу… тем самым, некошным.

Витька стоял и ошарашенно глядел на лошадь. Он не понимал и никак не мог прояснить для себя следующие вещи:

Первое – каким образом сюда попала лошадь?

Второе – с каких это пор лошади научились говорить, ведь вроде бы они по-человечьи гутарить не могут?

И третье – неужели наука дошла до того, что научилась выращивать бутылочки на гриве животного?

Бутылочки… Они так соблазнительно покачивали своими боками, стоило лишь лошади повести головой… Покачивали и булькали… И в безжизненном рту Витюхи вновь затрясся язык, а потом закачалось сердце и порывисто вздрогнули внутренности, и свернувшийся в трубочку желудок тихонько заверещал, верно, почуял, разбойник, такую столь вожделенную жидкость… И несчастному алкоголику вдруг захотелось запрыгнуть на спину лошади, вгрызться остатками зубов в длинную шелковистую гриву животного да поглотить махом и бутылочки, и как закуску сами струящиеся, напоминающие чем-то потоки меда волоски.

Увлеченный своими мыслями, словно растворившийся в этом желании, Витек долго смотрел на бутылочки, облизывая сухие, обветренные губы не менее сухим языком и даже не заметил, что все это время лошадь ему что-то говорила, а когда он тряхнул головой, будто возвращаясь в явь, то смог разобрать, о чем толкует животное.

– Ты же понимаешь, надеюсь, – говорила она. – Ты болен, у тебя алкогольный делирий, проще говоря, белая горячка. Это не что иное, как алкогольный психоз. Проявляется эта болезнь слуховыми и зрительными галлюцинациями. Ты слышишь голоса, хор голосов, шепот… Потом начинаешь видеть тараканов, мышей, крыс, изредка больные видят крупных животных, давно умерших родственников, чудовищ и чертей. А там, Виктор, не далеко и до смерти, тюрьмы, психушки… И поверь мне, дорогушечка, психиатрическая клиника – это самый лучший вариант, нечто в виде лотерейного билета, выпавшего выигрышным числом.

– А ты кто таков, чтоб меня учить? – внезапно злобно прорвался криком Витюха и, так как его руки висели вдоль ущербно-худого тела, порывисто сжал кулаки, отчего его закачало из стороны в сторону. – Пришел тут… конь… конь… и учит меня… Да чего ты меня учишь, чего? У меня, может, жизнь тяжелая… Понимаешь ты, неразумная лошадь, жизнь тяжелая, – и Виктор поднял правую руку и ударил кулаком себя в грудь, так что его закачало теперь вперед-назад, а он, захлебываясь словами, сбивчиво продолжал, – денег нет… удачи нет… есть нечего… пить тоже… тоже нечего… А может, я ранимый такой, меня, может, надо пожалеть… любить меня надо… любить.

– И на руках носить? – перебила его резким вопросом лошадь. – Наверно, ты думаешь, тебе только одному тяжело, трудно, а всем другим легко и просто, у них нет проблем, бед, неприятностей? Да? – спросила лошадь и глянула своими карими глазами в лицо Витька, отчего тот мгновенно перестал покачиваться и встал ровно. – Да, всем, всем тяжко живется, у всех то белая полоса, то черная, а в основном серая… Она, серая, то насыщенная, близкая к черноте, и блестит, как гладкий лед, – тогда по ней невозможно идти, уж так скользко, и ты все время норовишь свалиться, удариться задом… То она бледно-серебристая и стремится к белому цвету, стремится, стремится, однако все же не становится белой, все равно остается серой. Серой! Жизнь… Да, жизнь – это вечное движение вперед, путь, на котором достаточно много кочек, ухабов, ям, глубоких расщелин, горок, холмов, а иногда и высоченных горных круч, и усыпан этот путь острыми камнями, сдобрен мелкими щебнем и поглощающими тебя зыбучими песками… И идет человек по этой жизни и, преодолевая препятствия, становится победителем… Не трусит, не дает себе права раскиснуть, предав близких и тот единожды выбранный жизненный путь! Он идет и ходом своим помогает детям, любимым, родителям, друзьям… Туда, вперед, к конечному пункту, к встрече с тем, кто сотворил этот мир, тебя и все, что ты своей душой любишь. – Лошадь громко заржала, топнула копытом по полу дома да повела головой так, что мигом с кончиков ее гривы посыпались вниз, точно градинки с неба, бутылочки, а достигнув пола, вмиг, соприкоснувшись с поверхностью линолеума, разбились на мельчайшие крупинки, издав при этом дон-дон и еще более тихое бульк-бульк.

– Ох! – выдохнул Витька и, разжав кулаки, устремил руки вперед, туда, к своим друзьям, братьям, родным и близким, разбившимся вдребезги бутылочкам, расстроенно покачивая головой и изобразив на лице непередаваемое чувство горечи. – Как же так, стока добра, – громко добавил он и всхрапнул, словно взнузданный конь.

– Мать, бабка, дед, прабабка, прадед… – тихо сказала лошадь. – Ты все забыл, все, потерял связь со своими предками, которых надо любить и помнить, память и кровь коих живет, живет, живет всегда в тебе. Ты же, Виктор, превратился в нравственного выродка, человека… Человека ли?.. Существо с дурными наклонностями. Ты потерял себя и свой жизненный путь… Остановись, остановись, пока не поздно, и беги, беги из этого дома, туда, к брату… Пока, пока не поздно!

Лошадь замолчала и, протяжно фыркнув, заржала, а затем дохнула на Витька своим теплым, живым дыханием, в котором был перемешан сладчайший аромат степных весенних цветов и сухих осенних трав. От этого легчайшего ветерка глаза Витька на миг сомкнулись. Когда же они открылись, кругом царил уже не день, пробивающейся через пыльные стекла окон, а мрак. Не было ни лошади, ни комнаты, была лишь тьма – такая плотная, что у Виктора закружилась голова и сердце стало отбивать какой-то сумасшедший барабанный ритм, точно стуча в грудную клетку. В этой густой темноте какой-то миг царила тишина, а потом послышались негромкое злобное хихиканье, и через доли секунды что-то тихо зашуршало, вроде как с дерева враз осыпалась вся пожухлая листва и закружилась в воздухе. И Витюха, все еще протягивающий вперед руки, так и не успевший их опустить, вдруг ощутил, как кто-то крепко схватил его за пальцы, прямо за верхние фаланги… Схватил, сжал и через мгновение крепко грызанул острыми, мелкими зубами, отчего несчастный страдалец и по совместительству хозяин дома громко вскрикнул и, дернув руки к себе, ощутил на них тяжесть. Но так как в темноте было невозможно ничего разглядеть, а те, кто впился в пальцы, все яростнее и крепче сжимали хватку, наверно, намереваясь откусить их, Витька принялся трясти руками, стараясь скинуть с пальцев этих существ, во время тряски гулко подвывая своим болезненным ощущениям.

Еще раз хорошенько тряхнув руками, он почувствовал, как с большого пальца левой руки что-то свалилось и, видимо, намеренно преодолев в этой темноте расстояние, наотмашь хлестко и болезненно ударило Виктора по лбу. Теперь уже звук, вылетевший изо рта хозяина дома, больше походил на вопль рассерженного и раненого зверя, и из глаз его немедля полетели в разные стороны ярчайшие желтые звезды с красной кричащей этикеткой на выпученном пузе, убеждающей нас, что на самом деле это не звезды, а «Русская водка».

От удара и, главное, от этих сыпучих желтых звезд, замерцавших в кружащей повсюду темноте, Виктор Сергеевич опять закрыл глаза, на пару секунд, а вновь открыв их, оказался в своей комнате. Вся тьма из нее испарилась, и вместе с ней исчезла лошадь со своими умными речами, зато появились те самые некошные, которыми стращало алкоголика животное. Шайтан и Луканька, почему-то уменьшившись и размножившись, теперь едва достигали десяти сантиметров и примостились на вытянутых вперед руках Витька, поглотив верхние фаланги пальцев своими ротиками, да, громко хлопая веками, злорадно поглядывали красными глазищами на него и, приподнимая верхние губы, оголяли свои белые, слегка удлиненно-заостренные зубы… Луканек было пять штук, а Шайтанов, висевших на левой руке, лишь четыре. Большой палец левой руки был свободен от рта очередного Шайтана, впрочем на этом пальце не просто отсутствовал некошный, там также отсутствовала и верхняя фаланга вместе с ногтем, а на его месте пузырилась ярко-алая кровь.

«Ах!» – болезненно пронеслось в мозгу Витюхи, и в тот же миг шайтаны клацнули зубами и так же, как раньше опали с гривы лошади бутылочки, посыпались на пол, а следом за ними, клацнув зубами, с правой руки осыпались луканьки.

Они достигли пола и, приземлившись кто как – одни на ноги, вернее, на козлиные копыта, а другие на зады, энергично повскакивали с линолеума, поспешно подошли друг к дружке и, встав в круг, положили на плечи соседа свои руки, образовав нечто в виде хоровода. Затем луканьки, весело ухнув, притопнув копытами, пошли в пляс, двигаясь, друг за другом вслед, по кругу. Какие-то мгновения они кружились, танцуя неторопливо, но постепенно начали наращивать темп танца… И вот уже они не просто двигаются по кругу, а мелькают с огромной скоростью, с каждым кругом ускоряясь все больше и больше. Еще несколько секунд, и неясно виднеющиеся ноги, руки, рога, копыта и какое-то черное в виде балахона одеяние стали сливаться в единое целое, пухнуть, вздрагивая и вихрясь… Миг – громкое бах, и вот опять перед глазами Витюхи – Луканька. Тот самый, ростом не десять сантиметров, а все полметра. Теперь на некошном не обтягивающие штанишки и косоворотка, а распашное, длинное черного цвета одеяние без воротника, сильно расширенное книзу и имеющее широкие, почти до кисти рукава. По подолу и краям рукавов шла орнаментная полоса, на которой проступали вышитые красным цветом черепа животных.

Еще один бах– и больше нет четырех клонов шайтанов, а стоит один большой Шайтан, одетый в такое же странное одеяние, только почему-то лишенный рогов. Некошный внезапно протяжно мекнул и судорожно затряс головой, и Витька увидел, как из небольших орехового цвета бугров с обеих сторон головы, пробиваясь сквозь полотно основания, стали появляться дугообразные рога, растущие, вытягивающиеся и утолщающееся прямо на глазах.

Виктор, увидев этих двух возрожденных из повторенных и уменьшенных копий некошных струхнул не на шутку и судорожно содрогнулся всем телом. Но когда он глянул на вытянутые вперед руки, которые так и не опустил, и узрел там отсутствие верхних фаланг на всех пальцах, очень тихо пискнул, боясь обратить на себя внимание некошных и в первые мгновения от страха даже не почувствовав боли в руках. И покуда Шайтан отращивал свои рога, а Луканька что-то громко и со скрипучим скрежетом пережевывал во рту, словно перемалывал, в мозгу Виктора Сергеевича пролетели две мысли:

Первая: «Лошадь сказала – это алкогольный делирий».

И вторая: «Витек, мотай отсюда, пока цел».

А так как вторая мысль, пронесшаяся в мозгу, была приправлена каким-то истеричным воплем, Витек решил внять ее мудрости и, резко развернувшись, хотя его все еще мотыляло из стороны в сторону и дюже сильно тряслись ноги, побежал из комнаты со всей прытью, на какую был способен. Он одним махом, словно прыжком, перескочил через порог, отделяющий комнату от кухни. И, повернув направо, все с той же быстротой миновал саму кухню да, подскочив к двери в сенцы, поспешно протянул руку и толкнул ручку от себя. Дверь громко взвизгнула, как всегда при открывании, и распахнулась, а Витюха, уже было решивший сигануть в сенцы, тотчас замер на месте, увидев перед собой холодильник «А..а.». И не просто холодильник, а оживший холодильник, который обзавелся двумя круглыми, чуть ли не с ладонь, красными глазами и широкой, глубокой щелью вместо рта. Сам холодильник, будучи однокамерным, был невысоким и едва доставал до бровей Витька. Но оживший, шмыгающий носом или ртом, хлопающий смыкающимися белого цвета веками, на концах коих красовались тонюсенькие серые проволочки или пружинки, был очень страшен. Его металлический корпус, многократно вдавленный, имел потертую и давно не мытую, пугающую внешность. Нежданно он два раза мигнул ярко-желтым светом, остатком логотипа, который находился над правым глазом, а после, широко раскрыв щель-рот, образовав нечто вроде крыши дома, грубым, тарахтящим басом сказал: «Стой! А то сожру!» – и, маленько приоткрыв дверцу, продемонстрировав пустое нутро, с гулким стуком захлопнул ее.

– А…у…ы! – взвыл Витька свое любимое смешение звуков и, шагнув назад, стал почему-то оседать на пол, вернее будет сказать – опадать, вроде подрубленного дерева.

Его падение сопровождалось диким хохотом, который испускали из себя некошные, поспешно выскочившие вслед за хозяином дома в кухню. Тяжело повалившись задом на пол и не сводя глаз с ожившего «А..а.», покачивающего вправо и влево своим корпусом, Витюха протяжно пискнул и содрогнулся всем телом, ощутив под собой прямо на поверхности линолеума мокрую лужицу, а миг спустя ощутив колючий холод на спине. Казалось, кто-то бросил в него мелкие острые льдинки, которые, коснувшись тела, не мешкая, посекли, поцарапали на нем кожу и секундой позже обратились в леденящую воду, окатили и спину, и свитер мельчайшей моросейкой, холодной-холодной.

«Все, – пролетело в голове Витька, – теперь мне смерть…»

– Смерть… смерть… смерть…, – прошипели стоящие позади него некошные, и Луканька негромко добавил: – Жирно будет тебе умереть… Будешь ты, плешивый гад, жить, жить и мучиться… А умереть – сдохнешь тогда, когда мы вдоволь с тобой наиграемся. Ну, что, Шайтан, – немного помолчав, точно обдумывая что-то, предложил Луканька, – давай ему отрежем нос или уши… Раз язык прирос, стоит отрезать ему уши.

– А может, лучше руки или ноги? Чего мелочиться? – вопросил Шайтан.

– Нет…нет…нет, – простонал Виктор и, оборотившись, глянул на некошных.

Те стояли в шаге от него и тихо гоготали, оскалив свои ужасные морды да выставив вперед удлиненные верхние клыки. В руках у Шайтана находился перевернутый человеческий череп с пустыми глазницами, выемкой вместо носа, край которого был украшен остатками зубов верхней челюсти. Сам череп был не белым, а черным, и в нем, внутри него что-то тихонечко булькало или шелестело, вернее, и булькало, и шелестело разом. Но самое интересное – это то, что двух верхних резцов на челюсти не было, так же как отсутствовали они и у Виктора, выбитые когда-то и кем-то в пьяной драке. Увидев этот череп, хозяин дома легонечко затрясся и в тот же миг почувствовал острейшую боль в обглоданных пальцах, в коленных, локтевых суставах и в позвоночнике, тяжело качнулся и повалился на фанерную перегородку, что находилась сзади, припав на нее спиной и головой. Он всмотрелся в пустые, полные тьмы глазницы черепа и внезапно увидел, как они ярко вспыхнули, на доли секунды в них появился и блекло-карий зрачок, и мутновато-желтый белок… Лишь миг они были наполнены жизнью и цветом, а потом так же стремительно потухли. А Витюха от ужаса, в который окунулась его душа, словно разглядевшая в этом пустом черном черепе себя, глухо застонал, поняв, что теперь-то ему не спастись… Умная лошадь, наверно, ошибалась, называя его состояние алкогольным делирием, на самом деле это была не болезнь, а настоящее бандитское нападение, целью которого являлось убийство хозяина и завладение его жилой площадью.

И пока Виктор испуганно вглядывался в череп и стонал, Шайтан сделал несколько шагов к нему навстречу, подойдя как можно ближе, почти коснувшись своим одеянием его мокрых штанов… Он неторопливо засунул внутрь черепа свою левую руку, покрытую белыми волосками, похожими на паутинчатую сеть, запихнув ее туда вплоть до запястья таким образом, что длинный рукав его одеяния, обшитый по кругу черепами, моментально намок, и эта сырость поднялась выше, достигнув локтя. Некоторое время… может, пару-тройку минут он держал руку внутри черепа, а после неспешно извлек ее оттуда. И перепуганный до смерти Витюха, принявшийся громко икать, увидел, что рука некошного багряно-алого цвета, словно залитая густой человечьей кровью… Плюх-плюх – слышится из черепа неприятный, жуткий звук – звук чуждого мира, мира, где вечно правят Зло и Тьма! Мира, из которого пришли они – некошные!

А Шайтан уже раскрывает сомкнутый кулак… Медленно-медленно он распрямляет каждый малюсенький свой пальчик и прямо на алой ладони неожиданно явственно проступает поверхность глубокого озера. И видит Витька какие-то крошечные фигурки на его алой глади… Не различить ни сами фигурки, ни тех, кого они изображают. Шайтан же тем временем неторопливо придвигает руку к хозяину дома, подносит ее прямо к его округлому кончику носа… И вот уже можно рассмотреть и само алое озеро, и небольшой, почти с зернышко размером, желтый островок, точно умытый кровавыми потоками… Еще ближе, к самим глазам, приближена рука, и теперь легко узреть на ней булькающую, плюхающую крупными, мгновенно выскакивающими на поверхность и в тот же миг лопающимися пузырями воду озера, так сильно напоминающую людскую кровь. И так же легко узреть и сам островок, с покатой, гладкой и скользкой вершиной горы в центре, а еще можно разобрать и тех, кто живет на этом острове… Махоньких людишек в рваных одежонках, с облезлыми, наполовину выпавшими волосенками, со впалыми щеками, исцарапанными, покрытыми кровавыми язвами лицами и ущербными телами. Тоненькие струйки крови текут не только по лицу людей, но и по их вещам… Люди… Люди ли это? У них багряно-синего, серого и орехового цвета лица, опухше-растекшиеся носы, обезображенные, покрытые щербинками, ранами и язвами губы, руки у них трясутся… Впрочем, у них трясутся и тела, и головы, на пальцах у многих из них не хватает фаланг, ногтей. У некоторых отсутствуют уши, носы… У людей нет обуви, да и ту рвань, что они на себя примерили, нельзя назвать одеждой… Люди… Люди ли это?

Люди борются за тот самый островок, они лезут на него, вытаскивая свое тело из вод озера, они карабкаются вверх, туда, к вершине, стремясь взобраться на нее… Они дерутся друг с другом, сталкивая соседа вниз в булькающие воды, рвут одежду, кусаются, царапаются остатками ногтей, стараясь нанести сопернику как можно больше увечий… Люди… Люди ли это?

Крик, вопли, злобные ругательства и снова жуткий звук плюханья человеческой крови в глубине этого страшного озера…

Крик, вопли, злобные ругательства и звериный рык…

И сквозь этот душераздирающий шум и хаос внезапно прорывается грубый, тарахтящий бас: «Отдайте его мне… Я его съем… съем… съем…. съем!»

Витек протяжно стонет, стонет, плачет, не в силах смотреть на это озеро, слышать эти звуки и чувствовать резковатый запах свежей крови, и вдруг он видит плывущего по поверхности озера чахлого, худого и несуразно длинного мужика. Что-то, что-то в его облике знакомо ему, что-то… Мужик широко загребает кровавую жидкость руками, торопится, и вот он уже у края островка. Он хватается руками за это гладкое полотно, вгрызается зубами, рычит, тарахтит… Да! да! в мужике есть нечто знакомое, ранее виданное Виктором Сергеевичем… Он пристальнее вглядывается в его почти лысую башку, едва-едва прикрытую жидкими седыми волосками… Еще миг он напрягает больную, умирающую от пьянства память…

Еще миг – он ощущает, что разгадка близка… Вот-вот она… И наконец-то, в мозгу Витюхи возникает ответ: перед ним его друган (как же его звали?)… Петруха… Стопудово, Петруха, умерший полгода назад, в больнице, от цирроза печени… Петруха торопливо разворачивает голову и являет бывшему другу свое истерзанное, исполосованное лицо, и Витек видит в нем знакомые черты: низкий лоб, густые, углообразные брови, толстоватый нос, облепленные язвами синие губы и почти лишенные цвета белесоватые зрачки глаз… Несомненно, это Петруха, умерший полгода назад от пьянки и давно уже закопанный в какой-то общей яме городскими властями.

– А…а…а..! – закричал Витька и замотал головой, осознав своим еще пульсирующим жизнью мозгом, что увидел какой-то другой мир, страшный, ужасный и смертельно пугающий.

И немедля где-то совсем рядом раздался глухой тарахтящий звук, будто холодильник все же решил выполнить свое намерение и, двинувшись из сенцов в кухню, уже наклонялся над своим хозяином, чтобы сожрать этого человека… Человека ли?

От крика или, может, оттого, что Витюха как одержимый замотал своей башкой, видение алого озера и мертвого другана превратились в незримое вещество, а точнее, мгновенно растаяли.

Глава шестая

И как только видение иссякло, Виктор Сергеевич вновь увидел перед собой довольную морду Шайтана, а маленько в стороне от него не менее довольную, с широко растянутыми губами, морду Луканьки. В руках у некошных теперь находились небольшие малярные кисти, их плотные волосяные щетинки были залиты кровью, как, впрочем, и деревянные ручки. Луканька и Шайтан макали кисточки в череп, поставленный на линолеум, подле правой ноги Витьки, и, вынимая их оттуда, наносили эту кровавую субстанцию на несчастное тело алкаша: на его волосы, штаны, свитер и даже на стоптанные, с наполовину оторванной подошвой, ботинки, явно получая от данного занятия удовольствие. Несколько обезумевший от пережитого Витюха поначалу молча наблюдал за этой работой, а немного погодя, видимо, включив остатки своей соображалки, решил прервать занятие некошных. Однако не тут-то было, потому как ни руки, ни ноги, ни даже приткнутая к фанерной перегородке спина и голова не двигались. Выходило так, что это кровавое месиво, нанесенное сверху на него, каким-то чудным образом обездвижило хозяина дома. Живыми, не лишенными движения оставались лишь рот, который мог широко открываться, закрываться и протяжно, то звонко, то глухо, то сипло, то хрипло кричать, да глаза, кои могли следить за занятием некошных.

Шайтан и Луканька, еще пару раз обмакнув кисти в черепок, домазали оставшиеся, не заполненные кровью части тела Виктора и, кинув кисточки внутрь черепа, принялись вытирать руки о задранный кверху подол своего одеяния, при этом очень внимательно разглядывая свою жертву, вроде как видя ее впервые. Вскоре они полностью оттерли руки от крови, опустили свои черные балахоны, и Луканька, обращаясь к собрату, спросил:

– И чего сначала – ногу или руку?

– Конечно, ногу, очень удобно она лежит, – кивая на вытянутые вдоль пола ноги, ответил Шайтан.

Затем он наклонился к черепу, осторожно взял его широко расставленными кончиками пальцев так, чтобы не испачкаться, потому как тот теперь и снаружи был обильно залит багровой субстанцией, и, сделав пару шагов, подошел к фанерной перегородке и поставил его на пол рядом с Витюхой.

И пока Шайтан там пристраивал свой необыкновенный череп, Луканька, прищурив глазки, ехидно глядел в осоловелые очи хозяина дома. И в этих прищуренно-ехидных глазенках багряного цвета рассмотрел несчастный, потерявший человеческий облик алкоголик, зло и тьму, сдобренные алой кровью, увидел он в этих очах вынесенный ему приговор – приговор-муку!

Луканька оскалил морду и тихо загоготал, вернее за-га-га-тал, точно гусак. Его приподнявшаяся вверх нижняя губа явила Витьку острые, длинные клыки, на которых пухли черные круглые слюни.

«Бежать… бежать…бежать!» – закричало что-то внутри хозяина дома – наверно, то, что еще сохранило мозги и какие-то остатки света.

– Нет, шлёнда плешивая, не удастся тебе убежать, – громко тарахтя, вмешался в мысли Витюхи холодильник, продолжающий стоять в сенцах, и демонстративно распахнув и запахнув дверцу, показал свои черно-синие пустые внутренности, гулко плюхнув ртом-щелью.

Не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой, несмотря на все попытки, Виктор принялся протяжно выть… Протяжно, словно собака, которая потеряла дорогого хозяина и осталась навеки одна, надеясь лишь, что, может быть, кто-нибудь услышит ее зов и придет на помощь.

«У-у-у!» – поддержал его вой усмехающийся Шайтан и, подойдя к вытянутой левой ноге Витька, небрежно оправил свое черное одеяние да удовлетворенно провел руками по основаниям наростов, отчего оттуда вниз на подставленные ладони посыпалась ореховая мельчайшая пыль. Еще миг она осыпалась, будто снег в зимнюю непогоду, а когда ладошки переполнились ею, некошный неторопливо нанес эту пыль на рога и ровным, гладким слоем распределил по поверхности оных. Затем все так же неторопливо, будто наслаждаясь вылетающим изо рта несчастного алкоголика воем, Шайтан наклонился к его ноге и поднял с пола небольшую пилу с двумя ручками, в простонародье именуемую «Дружба-2». Некошный крепко обхватил пилу за одну ручку, а та, тихо дзынькнув металлическим, тугим полотном с острыми, короткими зубцами, заиграла своим плоским телом над протянутой ногой Витюхи, как раз над коленным суставом. Луканька же тем временем медленным, размеренным шагом обошел ногу Виктора и, подойдя к его колену, встал напротив собрата, схватив колеблющуюся, изгибающуюся пилу за свободную ручку. И несчастному хозяину дома стало понятно: он точно так же, как и Шайтан, наслаждается воем своей жертвы, получая радость от беспомощного состояния человека.

Крепко сжимая пилу в руках, некошные неторопливо опустили злое, пилящее острие на ногу, врезавшись им как раз в полотно брюк, напитанное кровью. Плоские, короткие зубья, поочередно разведенные в разные стороны – один вправо, другой влево, чтобы в процессе пиления не зажималось полотно пилы, разорвав ткань брюк, впились в кожу, мясо, плоть ноги, вызывав обильное кровотечение… Теперь Витек уже не просто воет – он кричит так громко, как только может кричать человек, подвергающейся страшной, непереносимой муке. Он чувствует, как острые зубцы, врезаясь в ногу, разрывают на ней вены, жилы, мышцы…

Вжик-вжик-вжик – визжит пила, ерзающая по живой плоти ноги, и почти багряная кровь, стекая по коже, плюхается какими-то огромными плевками на линолеум, достигает изредка переступающих на месте копыт некошных, докатывается до другой ноги несчастного хозяина дома.

– А-а-а… собаки вы драные! – выкрикивает хриплым голосом Виктор и от ужасной боли теряет сознание.

Густой, тягучий туман, синий в красный горошек, плывет перед его очами, перед его словно умирающим мозгом.

– Не ори так, – слышит Витька голос Луканьки и ощущает внутри носа и головы крепкий, удушливый запах… этого… этого… нашатыря.

Миг спустя синий туман точно гаснет, а красные, большущие, с фундук, круглые горошины все еще витают перед глазами. Они ударяются друг о дружку и тихо-тихо, едва различимо позвякивают, как пустые стеклянные бутылки. И через эти красные горошины, как сквозь осколок цветного стекла, открыв глаза, хозяин дома увидел Луканьку. У некошного в руках, густо окаченных кровью, находился небольшой тампон белого, иссиня-белого цвета. Луканька поднес его к носу мученика, стараясь впихнуть его Витюхе чуть ли не в ноздрю. И от этого бьющего в нос запаха красные горошины медленно-медленно начали разлетаться по комнате, покачиваясь и кружась в воздухе, а достигая преграды в виде стены или потолка – лопаться, издавая негромкое бах! бух! бах!

Острая боль, ненадолго покинувшая Витька, вернулась опять, и с удвоенной силой заболела кровоточащая нога. Слегка раскрыв рот, несчастный, пропивший мозги алкоголик попытался закричать… Только теперь голос его хриплый был чуть слышим, а раскрывшийся рот немного погодя сомкнулся, тяжело хлопнув челюстями…

Опустив глаза, Витюха посмотрел на свою ногу и узрел где-то в глубине распиленного колена замершую на середине пилу. Густая, красная жизненная жидкость пузырилась по поверхности раны, весенними ручейками выбивалась из нее кровь и тонкими струйками стекала вниз, и в этих кровавых водах плавали плохо различимые жилы, вены и мышцы белого, синего цветов. А багряная кровь уже перекрасила и пилу, и ручки на ней, и штанину Витька, и балахоны некошных в кровавый цвет. Шайтан стоял со своей стороны ноги и, слегка согнув спину, крепко держал ручку пилы, боясь, верно, что, отпущенная им, она тотчас утонет в кровяной жиже.

– Давай-давай, Луканька, – обратился он к собрату, подбадривая его. – Еще немного, еще чуть-чуть, и все – нога в наших руках.

– Не торопи меня, – усмехнувшись и выгнув дугой верхнюю губу, откликнулся Луканька. – Разве ты не видишь, что тот, ради которого все начато, в обморок свалился.

Луканька убрал руку от носа Витюхи, перед этим все же впихнув в его правую ноздрю тампон с запахом нашатыря, а потом со всей сдержанностью, на которую был, наверно, способен, развернулся и подошел к деревянной ручке пилы.

Он обхватил ручку пилы обеими руками и резко потянул ее на себя, и та, негромко вжикнув, двинулась в его сторону, после чего Луканька на пару секундочек ослабил хватку, предоставив право Шайтану вернуть все в исходное состояние…

Вжик-вжик-вжик, – поет пила.

Хруст-плюмк-хряст, – слышится под ней.

Хи-хи-хи, – смеются довольные собой некошные.

Ням-ням-ням, – вопрошает им в такт голодный холодильник «Атлас».

Один несчастный Витька уже не издает ни звука, ощущая невыносимую боль в ноге, дергающую, резкую боль внутри гортани и голосовых связках и саднящую боль в откушенных пальцах.

Хряп – внезапно резко издала то ли нога, то ли пила… И часть ноги, покрытая сверху кровавой штаниной и обутая в старый ботинок, от колена до стопы, стремительно отвалилась от того, к чему была с рождения прикреплена, да покатилась на Шайтана, который без промедления отскочил в сторону.

– Мне… мне… мне… Есть хочу! – увидев отвалившийся кусок ноги, громко завопил холодильник и захлопал дверью от радости, точь-в-точь как домашний пес, которому после обеда хозяев светила вкусная косточка с остатками мясца.

– Сейчас-сейчас, – недовольно проворчал Луканька и отпустил ручку пилы. Та, изгибаясь в воздухе, издала тихое дзонь, а виртуоз Шайтан уже торопливо пристраивал ее стоймя к фанерной перегородке, на которую спиной и головой опирался опять потерявший сознание Витька.

– Тяжеловата будет, – сказал Луканька и, подойдя к ноге, поставил на поверхность ткани копыто да попытался ее толкнуть, но та, и правда, была тяжела, а потому лишь судорожно вздрогнула и осталась лежать в прежнем состоянии, то есть на боку. – Подсоби мне, я один не унесу.

– Да, что ж, без проблем, – кивнув головой, отозвался возвращающейся к ноге Шайтан.

– Есть…есть…есть…ням-ням-ням…! – поторопил некошных холодильник и, выгнув вверх губу, широко раззявил рот, опять захлопав дверью – тук-тук-тук.

«Все же, – приходя в себя от легкого запаха нашатыря, проникшего в слегка просветленный мозг, констатировал Витюха, – надо было этот холодильник отдать Ларке… И чего я тогда из-за него скандал устроил? Или, на худой конец, все же стоило туда хотя бы изредка чего-нибудь класть».

И снова в голове проступил густой, синий туман с яркими красными горошинами, и послышался негромкий стук вроде тюк-тюк-тюк, словно по мозгам застучал своим крепким клювом черный дятел с красной шапочкой на голове. Огромная, как снежный ком, боль охватила тело Витька, и оно, судорожно вздрогнув, начало трястись, вернее, его стала бить крупная дрожь, невидимая со стороны, но ощущаемая изнутри. Синий туман с ленцой рассеялся, поглотив красные горошины, и на глаза хозяина дома навернулись большущие слезы, они выскочили из очей и, миновав щеки, перемешались с кровью, что была нанесена туда некошными, и повисли, один-в-один как спелые яблоки на краю подбородка…

«Боль! Какая боль!» – эта мысль опять громко застучала в очнувшемся от обморока мозгу хозяина дома, выбивая барабанный бой.

Рот Витюхи уже не может исторгнуть звук, лишь тихий-тихий хрип, тихий-тихий стон, тихий-тихий плач…

Лучше смерть, чем такие муки… муки… нечеловеческие муки.

Шайтан и Луканька все еще стояли подле ноги, разглядывая ее или примеряясь к ней. С ноги уже перестала хлестать кровь, и теперь она едва-едва сочилась с места отпила. Некошные, обходя ее по кругу, попеременно наклонялись и глядели на отпиленный край среза. Они задирали ноги и пихали вглубь плоти свои копыта, вроде как намереваясь натянуть человечью ногу на себя. Они приседали и осторожно ощупывали рубеж раны и удивленно покачивали головами, так, что с их рогов на кроваво-черные одеяния осыпалась пылевидная труха… Затем они оба ухватились руками за отрезанную штанину и, напрягая силы, начали тянуть ногу в сторону двери сенцов, разворачивая ее по ходу движения.

– Ням-ням-ням…, – громко и радостно воскликнул «А..а.», увидев, как некошные поволокли ногу в его сторону, и довольно подпрыгнул вверх, загромыхав своими запчастями да шумно хлопая дверью.

А некошные тем временем, фыркая и утирая лбы, на которые при резком движении ноги брызгали пурпурные капли густой, точно студень, крови, волокли ногу по линолеуму. Вскоре они достигли препятствия, которое образовывала правая нога, вытянутая вперед, и, отпустив штанину, выпрямились. Кровавая штанина, укутывающая обрубок ноги, во время волочения наполовину вылезла, оголив блекло-серую кожу, покрытую черными короткими волосками. И Витюха узрел, как на его ноге стали проступать сине-зеленые пятна, такие мелкие-мелкие… Но несколько секунд спустя эти пятна стали крупнее, больше… И вот уже вся кожа приобрела зеленоватый цвет, еще миг – и это уже не кожа, а лишь гниющая, истекающая и очень вонючая (бьющая запахом тлена прямо в нос) масса, которая стала стекать ручейками с ноги и превращаться на полу в густое, плотное вещество.

– Скорей, скорей, – заметив, как начала изливаться гнилью нога, суетливо проворчал Шайтан.

– Скорей! Скорей! – клацая дверью, подогнал некошых холодильник «Атлас».

Луканька вновь схватился за штанину и залез на правую ногу Виктора, больно упершись копытцами в ее кожу, а Шайтан обежал обрубок ноги и остановился напротив стопы, обутой в старый ботинок. Он уперся плечом в подошву, согнул в коленях ноги и крикнул:

– Раз, два… вира! Раз, два…вира! – всякий раз при этом толкая ногу вперед.

Луканька же в это время порывисто дергал ногу на себя, стараясь поднять ее и опереть на правую.

– Еще раз… ап! Вира!.. Вира!.. – командным голосом прикрикнул Шайтан и протяжно ухнул, выпустив из себя воздух. Его красные глаза от натуги стали светиться, подобно огням светофора, а морда приобрела темно-коричневый цвет.

И вот уже, тяжело корчась и поменяв цвет кожи с серого на темно-стальной, Луканька, с трудом удерживая кроваво-склизкую штанину, затащил обрубок ноги наверх. Еще малость усилий, и нога уже на середине препятствия. Луканька немедля спрыгнул с правой ноги и сызнова дернул штанину на себя. Тихо поскрипывая, словно колеса телеги, штанина поползла на некошного, а вместе с ней поползла и отрубленная нога… Она ползла, толкаемая Шайтаном и тащимая Луканькой. На какие-то мгновения, оторвавшись ботинком от пола, нога зависла в воздухе, балансируя вправо и влево… А когда некошный энергично дернул штанину на себя, нога вдруг взлетела вверх, поднявшись на приличную высоту, будто оттолкнувшись от правой ноги, и полетела к дверям сенцов. Нога перевернулась в полете раз-другой, стряхнула с себя штанину и остатки гниющей плоти и оголила белую кость и висящие, оборванные, словно провода, синие, белые нервы и жилы.

– Ням-ням-ням! – выкрикнул «А..а.» и, следя своими красными большущими глазищами за полетом ноги, широко распахнул свою дверь, подставив черно-синее нутро.

Обрубок ноги сделал еще один оборот и, достигнув в полете первой полки холодильника, приземлился прямо на эту ребристо-металлическую решетку.

Торх! Хлюп! И бах!.. – мгновенно выскочило из недр «Атласа», и он тотчас закрыл дверь, довольно пуча сверкающие красным светом чужого мира глаза и, радостно покачиваясь из стороны в сторону, растягивая уголки своего рта-щели, улыбнулся.

Хруст! Хруст! Хруст!.. – послышалось монотонное перемалывание кости из его нутра.

Вжик! Вжик!.. – а это уже Шайтан принес пилу и поставил ее на все еще целую и живую правую ногу. Он неторопливо провел по ней, и острые, кровавые зубья разорвали ветхую ткань штанины и, коснувшись кожи, вызвали появление крови на месте тонкого рассечения.

– Ну, что, продолжим? – негромко призвал он к занятию своего собрата, который все еще наблюдал за перерабатывающим ногу холодильником.

– Продолжим, продолжим… – гулко отозвался «Атлас».

– Вот же ненасытный, – усмехаясь, произнес Луканька, и, неторопливо развернувшись, кинул взгляд на пилу, и добавил, обращаясь к собрату, – что ж, продолжим, коли тебе хочется.

– Ням-ням, хочется, продолжим, – довольно пробасил холодильник и клацнул дверью.

Луканька сделал шаг навстречу ноге, но прежде чем взяться за ручку пилы, приподнял подол своего одеяния, показав козлиное копыто и покрытую серой шерсткой козлиную ногу до колена, и размеренно, неторопливо начал вытирать о ткань облитые кровью руки, а вытерев их насухо, отпустил подол и поднес к лицу свои небольшие и все еще алые ладошки. Луканька внезапно смачно плюнул на них черной жидкой слюной, попав прямо на середку правой ладошки, а после принялся возить поверхностями ладоней меж собой, ровным слоем распределяя слюну по коже.

– Ну, чего ты там ковыряешься, поторопись, – кислым голосом протянул Шайтан. – Не знаешь, что ли, время у нас ограничено.

– Не торопи меня… – откликнулся Луканька, продолжая тереть друг о дружку ладошки. – Вишь, я тальк распределяю, чтоб не скользила ручка.

Наконец Луканька равномерно распределил тальк на ладонях и, протянув правую руку вперед, схватился за ручку пилы и тотчас резко потянул ее на себя. Затем он ослабил хватку, и пила двинулась в обратный путь прямо на собрата некошного.

Виктор, ощущая страшнейшую, пульсирующую боль в левой ноге, через доли секунды почувствовал не менее сильную и резкую в правой…

Боль, такая острая, рвущая плоть на части, была невыносимой… И вот уже перед глазами несчастного мученика плывет белый туман, на поверхности которого, вспыхивая, мелькают красные этикетки с надписью «Русская водка».

– И..ы…ы…и, – прорывается сквозь этот туман голос пищащего Витька.

– Ням-ням-ням…, – раздается гулкий голос «А..а.». Он звучит прямо над хозяином дома, и кажется, будто прожорливый холодильник решил откусить Витюхе голову, не дожидаясь, когда отпилят другую ногу.

– Вжик! Вжик! Вжик! – подпевает пила, кромсающая живую ногу.

Вжи-ик! Вжи-ик! Вжи-ик! – а это уже другой звук, это не пила некошных… Тогда что же это?

Витек усиленно моргает, и на смену белому туману с водочными этикетками приходит какое-то давнишнее видение… И перед ним стоит четырехногое устройство, величаемое в простонародье «козлы». Деревянные брусья на раскосых четырех ногах, сверху к их концам – рогам, прибита гвоздями крепкая жердь, на которой располагается толстое бревно… Один конец бревна выступает из рогов, и, почти впритык к ним, вправо и влево по бревну ходит острое полотно двуручной пилы с разведенными в разные стороны короткими, плоскими зубьями.

Вжи-ик! Вжи-ик! Вжи-ик! – поет пила, распиливая плотную древесину, двигаясь легко и быстро, словно режущий масло нож.

Виктор… Витенька крепко держится за ручку пилы.

Вжи-ик! Вжи-ик! Вжи-ик! – поет пила.

А за другую ручку еще крепче держится он…

Он – дед Николай… дед Коля… дедушка… дедуля… дедуся…

На дворе, где они пилят бревно, стоит поздняя осень, а быть может, ранняя зима. Легкий белый снежок, точно тончайший шелк, укрыл желто-бурую землю, хрупкие ветви молодых кустов смородины, крыжовника, мощные ветви яблони и груши. Своим маловесным покрывалом он устлал все дороги: ездовые полосы, пешеходные дорожки, лесные тропки и тропинки, узкие полоски земли и неглубокие борозды, все ямы, кромки, грани. Он укрыл едва обозначенные следы людей, зверей, птиц… и кирпичный, небольшой дом деда, и поросшую зеленоватым мхом шиферную крышу. Снег белым мельчайшим песком, похоже, обсыпал и темно-русые волосы деда, и его длинные, пушистые усы, и густую до груди бороду, и мохнатые, будто сросшиеся брови, и даже чуть загнутые ресницы.

Широко улыбаясь, показывая два ряда прекрасно сохранившихся белых зубов и поглядывая немного растерявшими краски зелено-серыми глазами, дед словно нарисовал на своем старом, покрытом морщинками лице красной акварелью щеки, подвел тонкой кисточкой алые губы и посеребрил кончик носа. Дедуля одет в серый свитер и меховую телогрейку, на его руках огромные светло-коричневые рабочие рукавицы.

Дед… дедушка… дедуля… дедуся…

Легко сжимая ручку пилы, он громко выкрикивает «Ох!», «Эх!», подбадривая этими возгласами и пилу, и внука Витеньку, крепко обхватившего своей рукой другую ручку.

Вжи-ик! Вжи-ик! Вжи-ик! – поет пила, и ее разведенные в разные стороны зубья пилят плотную древесину дуба.

Вжи-ик! Вжи-ик! Вжи-ик!

«Дед… дедушка… дедуля… дедуся….,» – шепчет чуть слышно Виктор, и огромная слеза, похожая на ягоду черной смородины, выскакивает из его глаз.

– Дед… дедушка… дедуля… дедуся…. прости… спаси… помоги! – выводят губы пятнадцатилетнего Витеньки, и не мешкая пробуждается голос того тридцатисемилетнего Витюхи: он издает какой-то страшный вопль, будто прогоняя тягучее воспоминание о дедушке…

И в тот же миг ощущает там, внутри, – где давно уже ничего нет, выжженное спиртосодержащими напитками, где не живут любовь, верность, самопожертвование, забота, тепло, уважение и память, где давно-давно обитает лишь выродившаяся, пропитая душоночка, – ощущает мертвое, гниющее и распадающееся на студенистые куски вещество.

Витька продолжает кричать, громко и пронзительно, осмысливая то, что за последние годы ни разу не сходил на могилу к когда-то горячо любимому деду, ни разу за эти годы даже не вспомнил его, не помянул добрым словом, лицо его полностью истерлось в памяти, исчезло, слившись в одну единую красно-белую этикетку.

– А…а… дед… прости… прости… помоги! – вопит Витек и, уже по опыту зная, что этой всколыхнувшейся духовной памятью сможет прогнать злобных мучителей некошных, закрывает и открывает глаза.

Белый, перьевой туман, тихо шелестя своими занавесями, отъезжает в сторону, и перед Витькой те самые, перекошенные от ненависти, облитые кровью мучимого морды Луканьки и Шайтана.

– Дед… дедушка! – голос Виктора набирает силу, и голосовые связки уже не болят, они лишь меняют тембр, делая звук то выше, то ниже.

Дедушка Николай опять перед глазами, и на его большом, с тремя горизонтальными морщинами, лбу, проступают мельчайшие капельки пота, они поражают зрение своей зеркальной гладью и поблескивают серебристыми боками. Дед снимает с правой руки рукавицу и, еще шире улыбаясь, смахивает тыльной стороной ладони их со лба. Словно в дождливую непогоду, они окатывают все лицо дедуси и, стекая по нему вниз, срываются и улетают в глубокую темную пропасть, отделяющую его от любимого внука. Эта черная-черная пропасть, беспросветно-темная, уже поглотила тело деда, его ноги и руки. Она оставила лишь его лицо и одиноко свисающую каплю-градинку, зацепившуюся и на мгновение замершую на поседевшей ресничке дедушки…

– Ы…ы…ы…, – это исторгает из себя душа… душонка Витька, а крупная градинка, поблескивая серебристым боком, срывается с реснички деда и съедает своей соленостью его старческие зелено-серые глаза и его дорогое лицо… Она пожирает и перекошенные морды некошных, и кровавую, наполовину отпиленную ногу Витюхи, и ненасытный холодильник… Она поглощает и сам переполненный пьяным угаром мозг потерявшего душу Виктора Сергеевича.

Глава седьмая

В очередной раз распахнув свои очи, Витюха увидел перед собой обитую вагонкой, потемневшую от времени и грязи, стену сенцов. По поверхности давно не лакированной, не ухоженной липы полз большущий, рыжий таракан-прусак, медленно переставляя свои крохотные, тонкие лапки и шевеля длинными, паутинчатыми усиками.

В первый миг своего пробуждения Витька залюбовался этим толстоватым прусаком, живущим по всем правилам жизни таких же, как и он сам, тараканов. Неторопливо таракан подполз к маленькой сквозной дыре в полотне вагонки и, остановившись, заглянул в нее, наверно, надеясь увидеть там знакомые рыльца таких же, как и он сам, прусаков.

«А, ты, – тихо прошелестели слова внутри утомленного и больного мозга хозяина дома, – ты, Виктор, ты не хочешь увидеть человеческие лица. Лицо своей жены Ларочки, сына Виталеньки, твоего отца Сергея Николаевича, брата Гены. Неужели ты хочешь видеть лишь рожи упитых выродков, потерявших человеческий образ, или, может, ты хочешь видеть перекошенные злобой морды некошных?.. Что, что ты хочешь видеть перед собой – рожи алкашей, морды некошных или… или лица твоих близких?» Близких… родных… родственников… людей, с кем у тебя кровная связь… С кем ты спаян, слеплен, объединен, пока живешь… пока стучит твое сердце, глубоко вдыхая и выдыхая, работают твои легкие… С кем ты родственен своей бессмертной, вечной душой.

– Дед… дедушка… дедуля… дедуся… – шепчет Виктор Сергеевич, с трудом раскрывая, разлепляя потрескавшиеся, сухие губы, и, подняв руку, проводит ладонью по телу, касаясь поверхности влажного, холодного свитера, старых, давно не стиранных и напрочь мокрых штанов, ощущая свои ноги, не отпиленные, а находящиеся на прежнем месте.

Витька лежит на боку, скрючившись и поджав к груди ноги, и поэтому так легко ему нащупать под штанами живую плоть, провести пальцами, дотронувшись до старых, изношенных, без каблуков, со шлепающе-оторванной подошвой, ботинок.

Теплые, медленно-вялые, ленивые слезинки скупо вытекают из глаз и, скатываясь по коже, срываясь, громко бухая, приземляются на деревянный пол сенцов, так что своим буханьем они пугают флегматичного таракана, продолжающего заглядывать в дыру и двигающего своими тонкими усиками. Таракан, услышав этот громкий бух, испуганно вздрогнул своим большущим телом и мигом исчез в дыре, направившись к таким же, как и он… к своим близким… родным… родственникам: отцу, жене, сыну, брату. Ведь он, этот простой таракан, живет лишь инстинктами, он не ведает, что такое душа, а потому не может пропить ее и превратить свое рыжее, толстоватое тело в спившуюся, мертвую и разлагающуюся заживо плоть.

– Дед… дедушка… дедуля… дедуся… – тихо произносит Виктор дорогие когда-то сердцу слова и старается вызвать в себе воспоминание о близком человеке и этой памятью прогнать, навсегда прогнать мучителей некошных, которые непременно, стоит ему лишь подняться с пола, вновь явятся, чтобы продолжить издевательства и доведение его до безумия, его – Витюшеньку… Витеньку… Виктора… Виктора Сергеевича… Витьку… шлёнду немытого.

– Дед… дедуля… мать… мама… мамочка, спасите… спасите! – едва шевеля губами, произносит он вслух, страшась подняться и не зная, не ведая, что предпринять, чувствуя ледяное дыхание зимы, вошедшей в неотапливаемый дом.

Трах-тух-тух, – раздалось прямо над головой несчастного алкоголика. И Витек тяжело и испуганно содрогнулся, приблизив согнутые в коленях ноги прямо к подбородку, и закрыл глаза, понимая, что это заработал холодильник, который, так и не осуществив своего желания и не набив полностью свое много лет пустующее нутро, загудел лишь для того, чтобы доесть его, и теперь, наверно, намеревался откусить ему плечо или, на худой конец, вгрызться в спину, которая была ближе к нему и мясо на которой хоть и с трудом, но все же можно было отколупать от белых костей.

Виктор Сергеевич так же, как и холодильник, затряс своим телом, и голова его, и руки, и ноги судорожно зарябили, а зубы и вовсе принялись стучать точь-в-точь, как прежде клацала дверь «Атласа».

«Бежать! Бежать! Бежать… туда, к людям!» – эта умная мысль, уже не раз посещавшая мозг Витька, снова там появилась и пронеслась с огромной скоростью.

И Витек, до сего дня не предполагая в себе такой быстроты и даже не опираясь на стены, стремительно вскочил на ноги, при этом неудачно задев головой свисающую в черном пластмассовом патроне, покрытую пылью лампочку, скупо освещающую сенцы. Звонко ударившись об макушку Витюхи, прикрытую склеенными в плотные пучки червеобразными лохмотьями волос, своей раскаленной, тонкой стеклянной поверхностью, на доли секунды, лампочка приросла к ним. И мигом послышалось тихое шипение и потрескивание, словно от жара лампочки вспыхнули и загорелись на макушке каштанового цвета, с мелькающими меж них белыми прожилками, волосы, и сенцы наполнились тонким запахом паленой шерсти.

– Ах! – воскликнул Виктор Сергеевич и, дернув головой вправо, оторвал макушку от прислонившейся к ней лампочки.

Стеклянная, с выпуклыми, гладкими, прозрачными боками, лампочка, расстроенно отделившись от столь приятно пахнущей головы, закачалась вперед-назад, намереваясь нащупать столь ценную для вкуса живую плоть, дающую силы и крепость. И вторя этому покачиванию, недовольно, негромко заскрипели белые, гибкие, усыпанные мелкими черными пятнами, провода, на каковых будто рвались туго натянутые жилы, с трудом удерживающие расшалившийся патрон и вставленную в него лампочку.

Позади Витюхи, где находился холодильник, вновь что-то глухо затарахтело, и ни секундочки не мешкая, несчастный мученик и одновременно все еще хозяин дома ломанулся ко входной двери, намереваясь покинуть этот злополучный дом и умчаться с этого двора туда, к людям, не важно – родственникам, близким, брату, сыну, жене, отцу – лишь бы к людям.

Одним прыжком покрыв расстояние до двери, Витька протянул руки вперед, надеясь схватиться за ручку, и, скинув с железной самодельной петли погнутый в разных местах, с покатой спиной, крючок, толкнуть обитую дерматином и утепленную поролоном дверь да покинуть дом… Однако вместо коричневого дерматина, хоть и рваного, местами прожженного и демонстрирующего в разрезах и дырах желтый, изъеденный поролон, его пальцы наткнулись на все ту же липовую вагонку, потемневшую и отсыревшую, украшенную черными пятнами.

– Как же так? – испуганно вопросил Витек, обращаясь неизвестно к кому, и, страшась, что «Атлас» теперь решит напасть сзади и поглотит не только ноги, а всего сразу, целиком, понизив голос, прошептал: – Где же дверь?.. Ведь тут всегда была дверь… Куда же она подевалась?

Дверь, как верно подметил хозяин дома, до этого момента и впрямь была на этой стене, она вела прямо во двор и всегда открывалась с таким скрипом, точно тяжело стонала… Но теперь ее на положенном месте не было… Не было… Дверь, ведущая в кухню, была, стоящий позади Витьки впритык к стене, почти в углу, холодильник «Атлас» (и хозяин дома, порывисто оглянувшись, посмотрел на «А..а.») был, а спасительной двери, обитой рваным дерматином… не было! Двери, ведущей из этого кошмара в тот человеческий мир, где живут люди, такие разные люди – близкие и далекие, родные и чужие, с белой, смуглой, желтой, черной и красной кожей, с каштановыми, белокурыми, русыми, чернокудрыми волосами, имеющие разные оттенки глаз, формы ушей, носов, губ и лиц, – словом, в тот живущий, думающий и чувствующий мир двери не было, а стена в этом месте была плотно обита липовой вагонкой.

– Да как же так, как же… – прошелестел Витюха сухими губами и принялся руками ощупывать деревянные стены, наклоняясь, выпрямляясь и поднимаясь на носки в поисках двери наверху, в стыках стены и потолка, стены и пола, ощупывая покрытые черной, густо-сплетенной паутиной углы, обшаривая саму вагонку, сам деревянный потолок и слегка кривой, идущий на склон, пол.

Он сжал правую руку в кулак и начал простукивать стены сенцов, в надежде достучаться до двери, но в ответ слышался лишь гулкий отзвук дерева, свидетельствующий о том, что там, за вагонкой, находится плотная кирпичная стена. Внутри несчастного Витька, где-то в глубине его ущербной душонки, разом возникали и перемешивались мучительный страх перед неизбежностью и дикий ужас понимания, что в пропаже двери виноваты, несомненно, те два некошных, а может, негромко тарахтящий позади него холодильник.

Раскачивающаяся, судя по всему, пьяная лампочка с несвойственным стеклу постоянством желала ухватиться за лохматые волосы Виктора всякий раз, когда он проходил мимо, простукивая кулачком потолок. Верно, она намеревалась еще отхлебнуть того самого паленого запаха волос и, опьянев сильнее, получить удовлетворение от жизни и довольство от собственной злобной значимости.

– Была же, была дверь… Куда же могла она подеваться? – горестно пыхтел себе под нос Витюха, и всхлипывал переполненным соплями носом, и, не в силах плакать, все время страшась холодильника, некошных, лампочки и собственных глюков, еле слышно поскуливал, вторя словам и постукиванию о дерево, не прекращая ни на миг поиски двери.

Трах-тух-тух, – очень громко зашумел «А..а.», и дрогнувшие руки Виктора на миг замерли, перестав прикасаться к полотну вагонки.

– И долго ты тут будешь стучать? – гулко пробасил холодильник и громко чихнул, а может, икнул. – От же, шкандыба ты пакостная такая, никому покоя не даешь… Стоит все-таки тебя сожрать и придется, судя по всему, сглотнуть целиком… Хрум-хрум…

Только Витек не стал дослушивать хрумканье «Атласа», а услышав, как тяжело скрипнули под его весом доски пола, поспешно вскочил с корточек на ноги и, развернувшись, краем глаза увидел кроваво-красные, горящие в полу темных сенца х с ладонь очи «А..а.». В тот же миг хозяин дома схватился за потертую сферической формы ручку, резко дернув дверь на себя, мгновенно запрыгнул в кухню и так же быстро захлопнул ее за собой. Дрожащими пальцами он нащупал ручку внутри кухни и, обхватив ее, потянул дверь на себя своим худыми и давно растерявшими силы руками, пугаясь, что холодильник решит заскочить следом за ним.

И почему-то вновь задрожали руки, судорожно подогнулись ноги в коленях, острая боль резкой волной отдалась в пустом желудке, в умирающих внутренних органах, а на лбу выступила обильная испарина, мелкая-мелкая, словно просыпанный осенний дождь бусенец, моросейка. Наверно, Витюха слишком сильно тянул дверь в сторону своего хлипкого, сгорбленного и жалкого тела, вложив и в рывок, и в натяжение двери все остатки своей силы, так, что от натуги закружилась голова и даже поплыла перед глазами какая-то коричнево-синяя пятнистая плесень, чем-то схожая с мхом.

Однако, благодаря этому обманному маневру, там, за дверью, в сенцах, всякий звук смолк, не стало слышно ни тарахтения, ни даже скрипа дощатого пола.

«Показалось, это галлюцинация… – сам себя успокоил хозяин дома, продолжая еще некоторое время тянуть дверную ручку на себя, а после, обессилев от такого труда и понимая, что из дома надо непременно убраться, добавил: – Разобью стекло в окне и вылезу через него».

Надо отдать должное Виктору Сергеевичу – это была очень умная мысль, очень. После такого длительного пьянства, недельного, беспробудного запоя, да еще и той самой «Жидкости», появление такой мысли было просто спасительным плотиком, внезапно вынырнувшим из недр морских во время кораблекрушения.

Ни минуточки не сомневаясь в правильности этой мысли, он глубоко вздохнул, и сразу же спало дрожание рук и ног (они даже обрели не свойственную им последние пять лет крепость). А Витька, отступив от двери на шаг, убрал руки от ручки и, пригнув чуть ниже к груди голову, предполагая, наверно, что может получить внезапный удар в лицо от мощного и на протяжение долгих лет унижаемого холодильника, неподвижно застыл на некоторое время. Он напряженно вслушивался в звуки, витающие в доме и, вглядываясь в тонкие щелочки плохо закрывающейся двери, опасался одного – резкой атаки хитрого холодильника. Но закрытая дверь не колыхалась, и вообще в доме правила тишь! Тишь!

От утомительного ожидания, беспокойного чаянья Витюха вспотел, и не только лоб, ладони, но и все его тело, казалось, кто-то окатил ведром ледяной воды. И от этого ведра до сих пор не просохшие штаны стали еще более сырыми, будто их только что хорошенько выполоскали в тазу и, даже не отжав, натянули на него. Сердце, два раза глухо ударив, нежданно учащенно застучало: тук-тук-тук, и снова сделало долгий перерыв, точно раздумывая, стоит ли вообще стучать, а затем опять начало выбивать бешенный ритм, так, что этот звук разлетелся по кухне и даже окунулся в пустую комнату, отозвавшись от стен пронзительным эхом…

Тук-тук-тук… Нет, это не сердце! Это… это что-то другое, и этот звук раздался оттуда, из-за спины Витьки.

Быть может, он вылетел из печи или из пустого ведра, где поселились чужеродные тараканы, а может, этот кто-то, стучащий, стоит на большом, прямоугольном столе, доставшемся от бабки… бабки… бабушки… бабули… бабуси… как же ее звать… бабы Вали…Валентины Алексеевны, жены деда Николая.

Тук-тук-тук – это звук не такой ужасный, как тарахтение холодильника, и все же он пугает измятую, искалеченную душонку Виктора, искореженное, изможденное тело Витюхи.

Конечно, надо обернуться и посмотреть на источник звука, он это понимает, да только уж очень, очень страшно, и от этого всеобъемлющего страха начинают трястись руки, тело, подгибаются колени. Ледяной пот вновь окатил Витька, и теперь совершенно сырым стали и свитер, и ботинки, обутые на босую ногу, и почувствовал несчастный хозяин дома ледяные поцелуи мороза, и тотчас начали выбивать барабанную дробь остатки его зубов.

«Оглянись… оглянись… оглянись!» – приказывает он едва слышимым шепотом себе и, преодолевая тряску и страх, резко разворачивается и беспокойным, тревожным взором осматривает кухню.

Только сейчас Виктор заметил, что в кухне уже витал сумрак. На улице, наверно, стало вечереть, и эта серость вошла в кухню, пробившись сквозь двойные рамы окна. Она как-то странно посеребрила стол и его старую, потертую, выщербленную до дыр поверхность.

Ах, нет! то не серость посеребрила стол – эта серость струилась от птицы, что стояла на середине стола. Птица была не кем иным, как журавлем – небольшим таким, в высоту едва достигающим сантиметров восьмидесяти. Оперение его туловища было голубовато-серебристым, длинные, маховые перья, небрежно сложенные, почти касались поверхности стола. Голова и шея журавля казались черными, а из короткого, чуть желтоватого клюва, слегка раскрытого, выбивался прозрачно-серый клубящийся пар, крупные же темно-серые глаза смотрели на Витюху в упор. Недлинные ноги и крепкие пальцы черного цвета блестели, будто начищенные обувной крем-краской, а около оперенья журавля витал тот самый серебристый свет. Птица, взволнованно переступая по полотну стола, тихонько постукивала когтями по темно-коричневому дереву, издавая те самые пугающие тук-тук-тук.

Журавль поднял голову вверх, выгнул шею и звонко, мелодично закурлыкал… Курлы-курлы-курлы! – прокричала птица, и в этом крике, словно зове, услышал Витек какую-то давно позабытую песню, которую пела ему, много времени тому назад, та самая бабушка Валя, пела, укачивая на руках болезненного пятилетнего мальчика, внучка, величаемого ласково Веточкой… веточкой… веточкой.

Ой, люли, люли, люли!

Прилетели журавли,

Журавли-то мохноноги

Не нашли пути-дороги…

Птица опустила голову и глянула своими темно-серыми глазами на Витьку, и сердце того протяжно застонало внутри, увидев на выгнутой удлиненной шее, на небольшой голове журавля миниатюрное человеческое лицо. И не просто лицо, а лицо престарелой женщины, усыпанное тонкими морщинками возле губ и глаз – лицо своей бабушки… бабули… бабуси… бабы Вали… Валентины Алексеевны.

Он увидел ее такой, какой она была при жизни…

На смуглом ее лице находились: маленечко удлиненный, с острым кончиком, нос, тонкие, высоко посаженные темно-русые брови, большие, ясные очи, бледно-розоватые, покрытые мелкими трещинками прямые губы и большая, в виде сердечка, родинка прямо около уголка правого глаза.

Бабуля какой-то миг молча глядела в глаза своего внука, ее красивые очи наполнились крупными слезами, губы, дрогнув, приоткрыли рот, и, еле сдерживая рвущиеся изнутри рыдания, она срывающимся голосом сказала:

– Веточка… Веточка моя, в кого ты превратился? Как же ты мог так опуститься? Внучек мой, радость моя, что же это с тобой? Как могло так случиться, что ты, дорогая моя детонька, так упился, что забыл все, чему я тебя учила, все, о чем сказывала, все, о чем пела… Забыл, Веточка, ты забыл нас всех… ты утерял любовь… похоронил память… оборвал с нами всякую связь.

– Бабуля… бабуся, – вымолвил еле слышно Виктор, наконец-то разомкнув склеенные сухостью губы. – Ты же померла… ты же…

– Веточка… помер ты… ты! Померла твоя несчастная, убогая душа, – прерывистым голосом выкрикнула бабушка, и послышалось тихое курлы-курлы, будто вторящее ей. – Ты, Веточка, помер… Ты закопал и пропил свою бесценную душу, ты растерял дарованную тебе жизнь и все те знания, что я, дед, мать и отец вкладывали в тебя.

– Бабуля… бабуся, – чуть слышно произнес Витюха и опять услышал позади себя, там, за деревянной дверью, в сенцах, знакомый звук – трах-тух-тух, – звук ожившего холодильника.

Тяжело содрогнувшись всем телом от ужаса, владеющего его душонкой и живущего где-то там, в глубине его плоти, Виктор почувствовал, как сотряслись его руки, ноги, туловище, уши, нос и даже жидкие червеобразные волосенки. Он всхлипнул и порывисто вздохнул, стараясь набрать в легкие как можно больше воздуха, будто собираясь нырнуть в этот парящий, струящийся по кухне серебристый свет.

– Бабуля… бабуся… спаси! – прошептал Витька, и зубы его выбили барабанную дробь.

– Веточка, веточка, – всхлипнув в ответ, отозвалась бабушка. – Только ты сам можешь себе помочь… Уходи из этого дома, иди как можно скорее к своему брату… проси у родни помощи и, главное, главное, Веточка: больше никогда не пей… никогда!

– Ба…бу…ля… баб…уся, – продолжая стучать остатками зубов и с трудом произнося слова, Витька на миг порывисто выдохнул и после на одном дыхании добавил: – Двери нет, бабуля… двери нет! Я не могу отсюда уйти… Бабуся, не бросай меня, не покидай… Мне так страшно, я так боюсь… ты слышишь? – Витек перестал говорить и, выпучив свои бледно-карие глаза, поднял сомкнутую в кулак правую руку, отогнул и выпрямил указательный палец и, направив его в потолок, понизив голос, заметил: – Слышишь этот звук?

– Трах-тух-тух, – вновь раздалось в сенцах, долетев из-за закрытой двери.

– Это холодильник, он хочет меня съесть… и эти, некошные, они… они… бабуля… они ноги мне отпилили… так больно… больно… у-у-у, – не в силах выносить болезненные воспоминания и испытывая ужас перед своими мучителями и жалость к себе, закончил Витек и, вторя себе воем, истерично затряс нижней челюстью, и тотчас затрепыхалась его жалкая, вдавленная грудь.

– Веточка, Веточка, – отозвалась бабушка, наполняя кухню своим чистым и звонким голосом, перемешанным с журавлиным курлыканьем, заглушая тарахтение холодильника. – Все это галлюцинации, и вызваны они тем, что ты болен белой горячкой, тебе надо идти к брату, в больницу, но ты должен это сделать сам, сам, выбрав, однозначно выбрав отказ от пьянки… А дверь, радость моя, она на месте… она никуда не пропала. Просто преодолей ужас, что поселился в тебе, выбери, пока не поздно, другой путь… путь жизни… иначе… иначе, Веточка, ты погибнешь… внучек мой… родненький… Веточка… курлы-курлы…

И голос бабушки начал стихать, а лицо ее и длинная шея, туловище, ноги птицы стали тускнеть, меркнуть, пока еще поигрывая еле заметным бледнеющим, серебристым дрожанием света. Казалось, это была уже не птица – лишь проекция изображения журавля, направленная не на импровизированный экран из белой простыни, лучом диапроектора, а на закопченную алюминиевую кастрюлю. Закончившаяся внезапно электроэнергия, питающая диапроектор, позволила напоследок широкому лучу два раза блеснуть, затем серебристый свет погас, а проецируемая картинка птицы пропала… И как только пропала картинка, затих и слабый голос бабы Вали, а на столе явственно нарисовалась та самая кастрюля…

Совсем чуть-чуть в комнате царили тишина и тусклость, и вдруг со стороны кухонного окна послышался настойчивый, громкий и звонкий стук – тук-тук-тук.

Глава восьмая

Все еще плохо соображая, находясь под воздействием только что пережитых событий, Витек резко уронил свои поднятые и точно налитые свинцом руки вниз и, повернув направо голову, посмотрел на окно, поместившееся справа от стола, между рамами которого, загораживая от него тот заоконный мир, находилась пожелтевшая, покрытая черными какушками насекомых и погрызенная мышами газета. Однако теперь меж рам не было газеты, на месте ее расположился в полный рост Луканька. Он стоял впритык к стеклу и, сжав правую руку в кулачок, прилагая немалые силы, тарабанил костяшками пальцев по его гладкому полотну, судя по всему, намереваясь разбить его, а может, просто стараясь обратить на себя внимание хозяина дома.

– Эх…х, – хрипяще вылетело изо рта Виктора Сергеевича, а в мозгу пронеслась успокаивающая мысль, что это все лишь галлюцинация.

И несчастный алкоголик, бабушкина дорогая «Веточка», поспешно закрыв свои очи, глубоко задышал, стараясь успокоить разбушевавшееся сердце и прогнать поглощающий обреченную душонку и умирающую плоть страх, а чтобы приглушить стук Луканьки, он начал громко говорить, обращаясь к самому себе:

– Витя, это галлюцинация, ты просто болен, и тебе надо…надо…надо…

Но гулкий стук, вызываемый некошным, не смолкал, он лишь становился насыщеннее и громче, явственней, а когда внезапно в сенцах сызнова затарахтело, Витюха не выдержал и, истошно завопив, открыл глаза. Он порывисто обхватил руками голову, намереваясь так укрыться от надвигающейся беды, и глянул в морду Луканьки, который, растянув уголки своих губ, широко улыбался. Некошный открыл рот, высунул оттуда синеватого цвета язык и провел им по губам, облизав их, точно демонстрируя этим свое желание сожрать хозяина дома… Еще какое-то время он показывал Витьке свой язык, пугая его жуткими намерениями, а после выставил вперед правый указательный палец, оканчивающийся острым, загнутым, звериным когтем, и, воткнув его в стекло, мгновенно насквозь прорезав им толстую, гладкую поверхность, принялся вычерчивать этим скребущим и звенящим устройством небольшой прямоугольник, собираясь вырезать проход в кухню.

Взволнованно наблюдая за действиями некошного, вытаращив глаза, прерывисто, с присвистом, дыша, Витек смог разглядеть, что на этот раз Луканька был одет в кожаную рубашку, которая доходила ему до талии. О том, что она имела кожаное происхождение, свидетельствовали темно-коричневые, лощеные рукава до локтя. На туловище рубашка была обшита золотистыми, не больше ноготка мизинца, круглыми пластинами с изображением черных человеческих черепов и перекрещенными внизу двумя костями. Узкие штаны, в которые он был облачен, так же покрытые пластинами, только черного цвета, были украшены золотыми черепами животных. Они оканчивались возле колена и накрепко завязывались там длинными желтыми шнурами. На голове же у некошного, находясь как раз между рогов, поместился небольшой, конической формы золотистый шлем, с укрепленным на его верхушке длинным черным пером, переливающимся желтовато-зеленым светом.

Пока Витюха разглядывал чудную одежду Луканьки, похожую на облачение каких-то древних воинов, некошный дочертил своим дюже крепким, словно резец в алмазном стеклорезе, коготком прямоугольник, соединив линию разреза в углу, при этом стекло негромко и протяжно хрустнуло. Луканька убрал коготок от места разреза и, выставив вперед руки, растопырив широко пальцы, прислонил свои розовые, покрытые мелкими серыми волосками, ладошки к стеклу и хорошенько надавил на него.

И вновь что-то протяжно хрустнуло, а вырезанный прямоугольник отсоединился от остальной поверхности стекла, дрогнув, покачнулся и полетел внутрь комнаты, негромко посвистывая, рассекая этим звуком и острыми гранями воздух на четыре части. Прошли доли секунды, и стекло со значительным грохотом упало на пол, не мешкая лопнув и изукрасив гладкую свою поверхность витиевато-загнутыми трещинами да множеством распавшихся на полотне линолеума мельчайших стеклянных крупинок.

– Ух… – выдохнул Луканька и, согнув спину, просунул сквозь проделанный проем голову. – Хорошо все же, что у меня такие крепкие когти, а то никак я бы не смог к тебе, шлёнда вонючая, сюда попасть.

Луканька схватился правой рукой за край проема, прямо за острые грани стекла и, сделав широкий шаг, ступил на поверхность стола – сначала одной ногой, а потом другой. И тотчас, отпустив грань стекла, выпрямился, похлопав ладошками по пояснице, будто изгоняя из нее боль, при этом золотистые пластины, коими была обшита рубашка, весело зазвенели – дилинь-дилинь, – перестукиваясь меж собой золотыми боками, а в черных черепах кровавым сиянием полыхнули пустые глазницы.

– Ну, чего, ушла она, что ли? – раздался вдруг пронзительный голос Шайтана, и Виктор, неотступно следящий глазами за движением Луканьки, повернул голову на этот звук да увидел внезапно возникшего в оконном проеме другого некошного.

Шайтан был одет в такое же одеяние, что и Луканька, только пластины на рубахе у него были не золотые, а серебристые, хотя черепа и кости были начертаны все тем же черным цветом, и, соответственно этому, на черных пластинах штанов его черепа животных были изображены серебряным цветом. Некошный стоял на окне и, согнув спину, выставив голову вперед, выглядывал из-под острой грани стекла, с интересом рассматривая кухню, так, словно видел ее впервые. Черное перо, полыхающее сине-красными переливами, трепыхалось на верхушке его конического, серебристого шлема.

– Вылазь, – позвал его Луканька. – Ушла она.

И Виктор сразу догадался, тяжело ворочая своими полумертвыми извилинами, что речь идет о журавле, вернее, о бабушке Вале.

– Нет! Она не ушла, – вмешался он в разговор, сам не ожидая от себя такой смелости, и высвободил голову из укрывающих ее рук, опустив их вниз. – Она спряталась, она спряталась… там, в кастрюле, – кивнув на почерневшую кастрюлю головой, добавил Витька, – она ждет, чтобы защитить меня, и вас… вас… чтобы…

– Ха-ха-ха, хи-хи-хи, – засмеялись в два голоса некошные, слушая взволнованный лепет несчастного хозяина дома.

И Шайтан, точь-в-точь как прежде Луканька, ухватился рукой за край стекла и перешагнул на стол. Он сделал два-три шага и, встав подле своего собрата, выпрямил спину.

– Что, – прекращая хихикать и потирая ладошкой свои блестящие пластины на рубашке, откликнулся Луканька, – боишься нас?..

Он оторвал взгляд от сжимаемой в левой руке блестящей бляхи и глянул своими кровавыми зрачками, окруженными белым цветом, в очи Витька да широко растянул губы, придав им ехидно-злобное выражение – такое, что, казалось, еще миг, и изо рта вылезет длинный, раздвоенный на конце язык змеи.

– Боишься нас… – теперь он точно сам зашипел змеей и говорил, не спрашивая, а утверждая Витюхин диагноз, – боишься…

А Витька от слов некошного и возникающих ассоциаций вздрогнул всем телом и почувствовал дикую ненависть в этом взгляде… ненависть и все подчиняющую силу, которой он – увы! слабый, спившийся и убивший собственную душу человечек – не мог противостоять. И потому, порывисто кивнув да изобразив на своем расплывшемся бурачного цвета лице страх, слабость и полное подчинение всему происходящему, тихо вымолвил:

– Боюсь, не мучайте больше меня… пожалуйста…

– А кто тебя мучил, чё-то я не понял, кто, скажи мне? – злобно вопросил Шайтан, вступая в разговор. – Ишь ты, мучили мы его… Это ты, баглай неумытый, всех тут измучил, всех… А мы с тобой просто веселились, шутили мы… Ты чего, свин поросячий, шутки от мучений отличить не можешь? Совсем свои мозги пропил, и ничего не осталось? – с вызовом сказал он, сверкнув в сторону Витьки своими красными фонарями глаз, полностью заполонивших очи кровавым светом.

– Ладно-ладно, уймись, Шайтан, – вступился за Виктора Луканька и, отпустив натираемую на груди пластину, протянул руку навстречу собрату да небрежно стукнул того по плечу. – Не кипятись, в самом деле… Давай лучше посидим…

– Посидим? – переспросил Шайтан, глянув на стоящего слева Луканьку.

– Ну, да, посидим…Устроим, так сказать, пикничок. Выпьем водочки, поедим борщичка, такого багрового цвета, сдобренного свеклой и помидорками, – кивая головой, пояснил Луканька.

И Витек увидел, как обрадовано закивал в ответ Шайтан да суетливо потер ладошки меж собой.

Луканька же развернулся и, звонко цокая копытами по деревянной плоскости стола, направился к кастрюле, на ходу поигрывая бляхами на рубахе и что-то довольно напевая себе под нос. Он подошел к кастрюле и, ухватив правой рукой за покореженный край алюминиевой поверхности, наклонил на себя и погрузился т уда головой, левой рукой явно стараясь что-то выудить из ее недр. Послышалось тихое динь-донь, и Луканька, вынырнув, вытащил оттуда крепко сжимаемую левой рукой большую, почти в треть его роста, стеклянную бутылочку, закупоренную орехового цвета пробкой из коры пробкового дуба, вроде той, что затыкают бутылки с игристым шампанским. На бутылочке находилась белая широкая этикетка, опоясывающая ее стан, на коей было красными кривыми буквами написано “Russian Vodka”.

Стоило Луканьке извлечь бутылочку, полную мутноватой жидкости, более походящую на плохо очищенный самогон, как Шайтан сей же миг поспешил к своему собрату, так же, как и тот, тихонько мурлыкая себе что-то под нос да довольно потирая ладошки. Он подскочил к Луканьке и принял тяжеленький такой и великий (по мнению Витька) дар в виде бутылки с водкой, припрятанной кем-то внутри черной, давно не мытой и не чищенной кастрюли. А Луканька уже вновь нырнул в кастрюлю и, протянув руку, достал оттуда два небольших граненых стаканчика, две глубокие голубенькие тарелочки и пару мельхиоровых ложек с изображением все тех же черепов на блестящих ручках. Затем он подал Шайтану на плоской тарелочке небольшой кусок сала, розоватого цвета, с тонкими прожилками мясца. И виртуозным движением руки извлек на фарфоровом белом блюде, увитом черными тюльпанами, нарезанные на четвертинки помидорки, огурчики, сверху украшенные ровно наструганными колечками репчатого лука фиолетового цвета, да на таком же блюде аккуратно разложенные ломти белого и ржаного хлеба.

Принимая все эти яства, Шайтан спешно переносил их и расставлял на столе, возле самого его края, красиво помещая их по кругу. А тем временем Луканька, накренив на себя кастрюлю, оперев ее грань как раз на забренчавшую грудь, протянул внутрь закопченного нутра обе руки и вынул оттуда небольшой черный чугунок округлой формы, зауженный книзу и расширяющийся к верхней его части, из которого торчала чуток загнутая ручка половника, а от него самого валил белый густой пар, так, что казалось, чугунок только сейчас достали из печи… Негромко охая и ахая, даже не успев отпустить край кастрюли, он развернулся и мгновенно передал его подскочившему Шайтану, который принял не только чугунок, но и оханья, аханья да быстрым шагом направился к месту пикничка. Туда, где, образуя круг, были уже привлекательно-заманчиво расставлены тарелки, стаканы и бутылка, и теперь в середке этой чудесной ограниченной плоскости не хватало лишь самого чугунка, несущего в своих недрах, судя по ядрено-багровому цвету и по нестерпимо ароматному запаху, тот самый, любимый Витьком с самого малолетства борщичок, хорошенько сдобренный свеклой и помидорками.

Шайтан сделал несколько широких шагов и, прижимая охваченную ладонями дорогую ношу к груди, приблизился к возникшей на столешнице соблазнительной трапезе да, осторожно оторвав от серебристых блях рубахи горячий чугунок, наклонившись, пристроил его как раз в середине импровизированного круга из тарелок и стакашков, сделав его главой этого пира.

– Слышь, Луканька, – крикнул он собрату-некошному, выпрямляясь и на миг обернувшись. – Нож возьми, а то сальцо тут не порезано… Непорядок, как говорится.

– Угушечки, – откликнулся Луканька, кивая головой, и, отпустив край кастрюли, прислонившийся к груди, левой рукой выудил из глубин ее небольшой, с серебристым заточенным острием, нож.

Отпущенная кастрюля едва зримо покачнулась и, крутанувшись по часовой стрелке, описала своим погнутым черным дном окружность, а некошный, повернувшись, размашисто переставляя свои маленькие ножки и бренча бляхами на штанах и рубахе, направился к месту пикничка, где уже суетливо вертелся Шайтан, разливая половником из чугунка красный борщичок по тарелочкам.

– Эх! Хорошо-то как… А пахнет до чего же славно! – облизав губы, заметил он.

– Еще бы… борщичок да под водочку – это ж святое дело, для всякого, кто весь день честно трудился возле станка, – не менее вкусно ответил Луканька и, подойдя к краю стола, опустившись, сел на столешницу подле своей тарелки и, свесив ноги, принялся довольно ими помахивать вперед и назад, вперед-назад…

Шайтан же, наполнив тарелки да засунув половник в чугунок, протянув руку, взял бутылку с водочкой, и, подняв ее, прижал к груди, да неторопливо двинулся к своему месту, которое находилось как раз напротив Луканьки, и, усевшись так же, как и его собрат, пристроил бутылку между разведенных ног.

Тусклый свет, выбивающейся из стеклянных внутренностей одиноко освещающей комнату лампочки, заключенной в остов люстры, внезапно упал вниз, прорезав сумрачность кухни и ярко осветив место пикника на столе, и тогда вдруг блеснула голубизной своих вод (как показалось замершему на месте Витьке) столь соблазнительная и много лет недоступная, чудная, горьковато-живительная водочка. От обильно распространяемого чугунком аромата борща у несчастного страдальца Виктора Сергеевича гулко ухнуло что-то в животе. Ухнуло, а после раздалась звонкая барабанная дробь, и, измученный постоянным голодом и непереносимой химической бурдой, желудок сжался в маленький кулачок, скукожился, свернулся и тихонько заголосил, прося этого самого борщичка, хлебца, сальца – короче говоря, прося еды… еды…еды.

А Луканька, тем временем придвинув к себе тарелку с сальцом, принялся неспешно его настругивать такими тонкими-тонкими, почти прозрачными полосками. Шайтан, крепко зажав между ног бутылку с “Russian Vodka” и удерживая ее миниатюрное выгнутое горлышко правой рукой, широко раскрыл рот и, наклонившись над пробкой, впился в нее зубами да начал неторопливо раскачивать из стороны в сторону, намереваясь таким образом ее оттуда извлечь. Правда, пробка, изготовленная из коры пробкового дерева, какое-то время не поддавалась его напору и яростно сопротивлялась, не желая ни при каких условиях покидать насиженного, обжитого места. Видя бесплодность собственных усилий, Шайтан крепче впился зубами в пробку, отчего его некрасивое лицо исказила злобная гримаса, и с еще большим усердием стал рвать ее на себя, стараясь вырвать ее из нутра горлышка… И вскоре пробка сдала свои позиции, уступив этот поединок мощным зубам Шайтана, который, после извлечения оной из горлышка, выпрямив спину, в тот же миг выплюнул ее на пол в перекушенном надвое виде. Пробка, пронзительно шлепнувшись на грязный линолеум, тут же распалась на две части, которые, жалостливо пискнув, покатились друг от друга в разные стороны.

Откупоренная бутылка выпустила из себя непередаваемый, стойкий аромат водки, вернее, бьющий в нос резкий запах спирта, от которого у несчастного Витька закружилась голова, а во рту появилось такое обилие слюны, что ее не удалось сразу сглотнуть. И открывшийся сам собой рот позволил этому ливневому потоку вытечь наружу и намочить своей водянистой субстанцией нижнюю, доселе сухую, скрипучую губу, подбородок и бороду.

Шайтан же поднес горлышко, с легкостью приподняв и наклонив большущую для его роста бутылку к граненым стакашкам, и водка, громко булькнув, потекла живительным началом, точно живая вода в русской сказке, в глубины стеклянного стакана.

– Хвать-хвать! – громким голосом заметил Луканька, увидев, как мутноватая жидкость до середины заполнила стакан. Он отодвинул от себя тарелку с наструганным салом и воткнул острие ножа прямо в поверхность стола возле своей ноги.

И, покуда Шайтан наливал водку в свой стаканчик, Луканька пододвинул к себе тарелку с борщом. Затем он, протянув левую руку, взял ломоть ржаного хлеба, а правыми пальчиками подхватил три кусочка сальца и неторопливо водрузил их на хлебушек, сверху накрыв все это двумя кружками фиолетового репчатого лука. После сооружения такой вкуснейшей конструкции, которая вновь вызвала у Витюхи обильное слюноотделение, некошный поднял зажатый в правой ладони положенный ему граненый стакан.

Шайтан, после наполнения собственной стеклянной тары водочкой, установил бутылку около правой ноги и, обхватив своими короткими пальцами стакан с мутноватой жидкостью, не чокаясь выкрикнул: «Поехали!» И, чуть накренив назад голову, мигом выплеснул в приоткрывшийся рот все, что весело бултыхалось в стаканёшке, левой же рукой нашарил на блюде зеленый огурчик. Некошный скривил губы и, порывисто выдохнув, запихнул в рот хрустящую четвертинку огурца да, вернув стакан на стол, опустил чуть задранную вверх голову и энергично потряс ею, прогоняя хруст и состояние опьянения… Еще миг он тряс головой, затем резко схватил пальцами правой руки ложку, и, запихнув ее в тарелку с борщом, черпанул свеклу, лук и морковь вместе с хлынувшим туда жидким, красным наваром да сейчас же отправил все это себе в рот.

«Поехали!» – поддержал собрата Луканька и, испив водяры до дна, поспешно сунул в рот сооруженный бутерброд, а после, не менее кривясь, чем Шайтан, стал скоренько уплетать борщичок из тарелки.

– Эх, хорошо! Ух, прекрасно! – исторгали попеременно из себя некошные и перемешивали борщичок поеданием хлебца, сальца, лучка, помидорок и огурчиков.

И, по мере уменьшения глубины борща в их тарелках, а хлеба и сала на блюде, слюноотделение у Витюхи усиливалось, желудок уже не просто голосил, он подвывал, словно дикий волк, оставшийся без семьи и пропитания. У несчастного Виктора даже тихонечко затряслись ноги, а по спине вновь скатились холодные градинки. Крупный, почти с ноготок, пот выступил на лбу и замер, даже не собираясь скатываться вниз, будто замерзнув, превратившись в маленькие льдинки.

– Ы…ы…ы…, – не выдержав таких мучений, выпустил он из себя и облизал мокрым склизким языком верхнюю губу.

«Уж лучше бы они мне язык отрезали или ухо», – подумал Виктор Сергеевич, не в силах отвести взгляд от соблазнительного борща и такой… такой безмерно вожделенной и несколько лет уже не доступной водочки, почувствовав, как по небу во рту пробежал точно разряд тока от желания выпить.

И мечтая лишь о том, как бы дотронуться до этой стеклянной и, наверно, холодной бутылочки и, схватив ее трясущимися руками… махом… махом опрокинуть ее в глубины своего брюха и рта, насладившись этим горьковато-живительным вкусом, каковой тотчас осушит и свитер, и брюки да растопит небольшие, с ноготь размером, льдинки, примерзшие ко лбу… и, главное, согреет тело и душонку, придав им новые силы, новый заряд бодрости и легкое настроение довольства жизнью.

– Ы-ы-ы…, – застонал он, увидев, как неторопливо взял Шайтан бутылку в руки и, приставив горлышко к грани стакана, принялся снова наполнять их мутноватой радостью.

– Еще по одной? – обратился Шайтан к своему собрату и кивнул ему головой на полнехонький стакан, пристраивая бутылку возле блюда с огурчиками.

– Что ж… давай еще по одной, – откликнулся Луканька да, облизав ложку, положил ее на стол, и, протянув руку к стакану, крепенько его обхватил.

«Ах! подлюки! – подумал про себя Витюха и разочарованно глянул на полупустую бутылку, бедственно выдохнув, и, подняв висящую вроде плети вдоль тела руку, утер мокрый от слюны подбородок, смахнув эту пузыристую субстанцию на пол. – Как же выпить охота… А чего же я мучаюсь? Я… я сейчас нападу на них и отберу бутылку да всю… всю ее махом… махом… махом выпью», – предложил он самому себе, однако, на деле все же не решаясь атаковать некошных, усердно напрягая свои высохшие от водки мозги, начал разрабатывать тактику нападения.

На этот раз Шайтан и Луканька, взяв стаканы в руки, громко чокнулись их гранеными поверхностями, те издали звонкое дзонь-дзонь, а жидкость, находящаяся в них, взмыла вверх, словно волна, намереваясь перемахнуть через стеклянный край стакана. Некошные поднесли их ко рту, накренили и, прикрыв глаза, одновременно сделали по большому глотку.

– Сейчас! – выкрикнул вслух Витек, подбадривая себя к действию, и ринулся к столу.

Правой дрожащей рукой он схватил небольшую, всего лишь с ладонь размером, бутылку, а левой сгреб с блюда тонко наструганное сальцо… прозрачно-малюсенькое для рук и рта хозяина дома, однако такое желанно-вкусное.

И, пока некошные продолжали глотать из стаканов водку, не заметив, что произошло на их столе, Витюха вставил небольшое круглое горлышко бутылки в свой рот, и потому как руки его сильно тряслись и эта дрожь передавалась бутылке, накрепко прижал верхней губой к нижней горло да, задрав голову, опрокинул остатки живительной жидкости в свое ненасытное нутро.

Опрокинул… и немедля ощутил вместо горьковатого крепкого алкогольного напитка едкую, острую кислоту, чем-то схожую по вкусу с уксусной эссенцией.

В тот же миг, почувствовав такую резкость во рту, Виктор попытался выплюнуть то, что уже миновало глотку и, проскочив сквозь пищевод, опалив ядовитой жидкостью эту мышечную трубку, приземлилось в желудок, который от жгучей кислоты вначале гулко завопил, а после, когда его будто подожгли, затих и начал, тихо похрустывая, кряхтя и чихая, полыхать.

Издав какой-то доселе не изведанный звук, в коем соединялись плач раненого зверя, вой одинокого волка и хрип умирающего человека, он, выронив из рук пустую стеклянную бутылочку на пол, наклонился, согнувшись в районе горящего живота и, склонив голову над линолеумом, широко раззявил рот, надеясь, что та гадость, которую по недоразумению так быстро проглотил, из него выскочит. Витька даже вдавил левой рукой, в которой продолжал все еще держать кусочки сала, свитер и тощую свисающую с живота кожу глубоко в нутро, думая, что, быть может, этот резкий толчок и давление руки создаст обратный глотанию эффект. Однако то, что раньше давалось с такой легкостью, нынче не происходило, потому как столько времени не евший желудок, сглотнув кислоту, ничего не желал из себя исторгать и, мучаясь да медленно пуская в пищевод, как в трубу, лишь мельчайшие искры огня, сжигал себя этой ядовитой жидкостью.

Горел, пуская искры, не только желудок, но и пищевод, по которому перемещались те самые раскаленные частички вещества, горела и глотка, а во рту образовалась и вовсе какая-то густая розоватая масса, в нее превратился опухший язык. Он, раздавшись в стороны, заполнил своими размерами весь рот и даже немного вывалился из него, свисая в непривлекательном таком виде с растекшейся нижней губы.

Теперь Витек не мог издать никакого крика или слова, он лишь, как немое существо, колотил себя по животу, мычал продолжительно и глухо и попеременно приседал на корточки, старясь хотя бы выплюнуть переполнивший рот язык. Сердце его словно взбесилось, оно с огромным напором ударялось в грудь и, отскакивая, летело как сумасшедшее к спине, громко шлепаясь об нее, при этом протяжно подвывая.

Некошные все так же размеренно и неторопливо допили из своих стаканов что-то, что на деле оказалось не водкой, а какой-то гремучей смесью и, довольно крякнув, опустили стаканы, дзонькнув их стеклянными донышками о поверхность стола, и, протянув руки к блюду, взяли каждый по кусочку ржаного хлеба. Затем они все так же синхронно поднесли ломти хлеба к носу и, глубоко втянув его ржаной, кисловатый аромат, точно затянувшись сигаретой, прикрыли веками глаза да довольно потрясли головами, так что с них вниз посыпалась серая и ореховая пыль, укрывшая ровным плотным покрывалом и чугунок с борщом, и стаканы, и закуску на блюдах, и тарелочки. Еще пару секунд виднелось лишь это серовато-ореховое покрывало, а потом оно исчезло вместе с посудой, словно было проглочено, уступив место темно-коричневой деревянной столешнице, которая тоже, наверно, была голодной.

Шайтан и Луканька открыли глаза и, запихнув ломти хлеба в рот, мигом их проглотили, даже не пережевывая, после чего они неторопливо поднялись на ноги и, глянув с ненавистью на скорчившегося хозяина дома, мычащего, подсигивающего на месте, тихонько захихикали.

– Видать, ему больно, – указуя на Витьку пальцем, ехидно констатировал Луканька. – А ведь мы ему говорили: не пей… А он что, слушал? Он вообще кого-то слушал? Кого-то любил, жалел на этом свете: бабку, деда, мать, отца, жену, сына, брата?..

– Нет, никого не любил, никого не слушал и не слушает, – согласно кивнув головой, заметил Шайтан.

«Курлы-курлы-курлы, беги-беги-беги..» – услышал Виктор слова – такие тихие, пролетевшие возле свисающих паклей волос, и легкий ветерок, едва задев его опухший язык, на миг снял боль.

«Бабуся», – эта мысль ударилась где-то внутри обезумевшего от боли мозга с такой силой, что вызвала сильнейшее головокружение, а по исхудалому телу хозяина дома пробежала крупная дрожь, покрывшая кожу похожими на гнойные пузыри волдырями.

Понимая, что если прямо сейчас он не последует совету бабуси, то погибнет, Витюха разогнулся, выпрямив спину, и перед глазами его появилась вроде как мгновенно выехавшая из окна плотная, непрозрачная гардина, загородившая стол и стоящих на нем некошных. Отделив его, Веточку, от них – Луканьки и Шайтана.

И на черном полотне гардины Виктор Сергеевич увидел ссутулившуюся фигуру бабушки. Она была одета в темно-коричневую юбку и белую блузочку, обшитую затейливыми рюшечками, да в цветастый платок, под который были убраны ее каштановые с проседью волосы. Баба Валя, уткнув лицо в раскрытые ладони, тихо стеная, горько плакала, и крупные слезы, проскакивая сквозь разведенные пальцы, падали прямо на усыпанный деревянными опилками, мельчайшей пылевидной трухой, останками угля, кусками веревок, рваными частями пакетов, тряпками, окурками, негодными пробками, отходами, гнилью пол…

Курлы-курлы-курлы, – послышалось сквозь рыдания бабули.

«Держи! Держи этого гада!» – донеслись злобные голоса некошных, пробивающихся через курлы.

И любимая Веточка-внучек бабы Вали, немедля ни секундочки, развернулся и кинулся к дверям, ведущим из кухни. Он протянул вперед правую руку, резко толкнул от себя дверь и, все еще прижимая сжатую в кулак левую руку к стонущему животу, почти выпрыгнул в сенцы. И сейчас же перед Витькой предстал злобный холодильник, таращивший на него свои красные глазищи и загораживающий корпусом проход. Однако хозяин дома на этот раз не растерялся, а, подтянув нижней губой вываливающейся язык, поборол в себе страх, и подбадриваемый курлы-курлы, правым кулаком шибанул им холодильник, пройдясь вскользь по глазу «А..а.», отчего «Атлас», без задержу, перестав щериться, охнул и, замерев на месте, потерял все признаки жизни, а именно свои глаза и перекошенную щель-рот.

Курлы-курлы-курлы, – опять прошелестело около Витька, и тот, резво повернув направо, не успев даже задуматься, на месте ли дверь, подскочил к стене.

Он протянул руку и, сразу же нащупав поворотную ручку, дернул ее на себя. Пронзительно звякнув, отлетел и упал на пол помятый, погнутый крючок, оберегающий своим металлическим станом жителей этого дома, и дверь мигом пошла на Витьку. А тот, лишь перед ним появилась небольшая щель, шмыгнул в нее и выскочил во двор, увидев перед собой белую, укрытую снегом поверхность земли и иссиня-черное далекое небо без единой звездочки.

– Держи, держи его, этого шлёнду немытого! – услышал Витюха раскатистые голоса некошных, вылетающие из глубин дома.

Курлы-курлы-курлы, – позвала Веточку бабуля, указывая своим мелодичным напевом путь со двора.

И Виктор, покачиваясь из стороны в сторону, побежал чрез свой двор, такой же неухоженный, как и дом, плохо выбирая дорогу, оступаясь и падая в белые покрывала снега и сызнова подымаясь, стремясь поспеть за меркнущим голосом бабули.

Курлы-курлы-курлы, – слышалось ему впереди уже, там, возле деревянной калитки, покосившейся на бок и слетевшей с нижней петли. Энергично распахнув эту качающуюся рухлядь, Витюха выскочил на тротуар и замер, тяжело переводя дух, преодолевая вырывающиеся из легких хрипы, застревающие где-то во рту, и понимая, что желудок он однозначно потерял, тот сгорел, будучи полностью съеденный кислотой.

Несчастный алкоголик, хозяин покинутого дома и двора, шкандыба, уродливый шлёнда, Витька, Виктор Сергеевич, Виктор, Витенька, Веточка, Витюшенька, и все это в одном лице, задрав голову, поглядел на иссиня-черное небо, такое далекое-далекое, на котором отсутствовала не только луна, но даже и самая малюсенькая звездочка, и ощутил холодный, пронизывающий ветер, проникающий сквозь рвань одежды, опустившийся откуда-то из тех почти неизведанных и непознанных высот. Ветер коснулся своим морозным дыханием его лица, дотронулся до разбухшего, выглядывающего изо рта языка и покрыл его тонкой ледяной корочкой, а после бросил в него горсть мельчайших острых крупинок снега.

– Держи, держи этого свина..! – вновь послышались крикливые голоса некошных.

Курлы-курлы-курлы!

«Бежать», – догадливо пронеслось в башке Витьки, и, кивнув головой этому слову и долетающему курлы, он повернул направо да, прижимая левую руку к втянутому вглубь внутренностей животу, что есть мочи побежал туда…

Туда… к своей семье… колену…роду… к людям, с которыми он навеки был связан общим родоначальником, чье прозвище ли, имя ли, фамилию нес в своих метриках от рождения до смерти…

К ним… к ним… кто, быть может… быть может еще мог помочь, принять, простить, пожалеть, накормить, умыть и, главное, спасти!

Курлы-курлы-курлы, – раздавалось в темной, бросающей снегом в лицо ночи, призывая Веточку, спасая от ужасных мучений, галлюцинаций, от страшной болезни, называемой алкогольный делирий, или, по-простому, белая горячка.

Эпилог

Геннадий Сергеевич вышел из дома на свой двор, накинув на плечи телогрейку да шапку-ушанку на голову, и, прикрыв за собой входную металлическую дверь, услышал негромкий голос жены:

– Генуся, запахни телогрейку, на улице ночью было минус пятнадцать, простынешь, милый.

– Да-да, Светик, не тревожься, – откликнулся он и поежился, поведя плечами, ощутив морозец, который словно обжег землю своим ледяным дыханием и даже прочертил в утреннем бледно-сероватом небе тонкие белые линии.

Геннадий Сергеевич, коренастый, невысокий мужчина тридцати пяти лет от роду, внял советам любимой жены и, просунув руки сквозь круглые проемы, оставшиеся от рукавов, натянул на себя меховую телогрейку и тотчас застегнул все пуговицы, пришитые заботливыми руками Светланки…

Когда-то эту телогрейку из старого дедовского полушубка ему сшила его помершая бабушка Валя, и она, эта старая вещь, уже давно-давно пережившая свой век, была очень дорога Генусику, как ласково его величала бабуля. Бабуся.

Вспомнив дорогого ему человека, Геннадий Сергеевич протянул руку и взял снеговую лопату с деревянным черенком да широким фанерным совком и принялся неторопливо чистить порог дома, выложенный тротуарной плиткой, от снега, а после продолжив очистку забетонированных дорожек двора. Он откидывал снег в сторону прямо на грядки с розами, что проходили рядами вдоль дорожек, укрывая эти невысокие колючие кустики сверху теплым, пушистым покрывалом. И вновь вспоминал бабулю…

Сегодня он видел ее во сне, она стояла, одетая в темно-коричневую юбку и белую блузочку, обшитую затейливыми рюшечками да в цветастый платок, что перед самой смертью ей подарила его жена Светланка… Словом, она приснилась Геннадию такой, какой он видел ее в последний раз, тогда, когда умершую и нарядно одетую бабулечку положили в гроб.

Но в этом сне бабушка была не мертвой, а казалась точно живой.

Слегка согнув свой стан, бабуля, уткнув лицо в раскрытые ладони, тихо стеная, горько плакала, вернее, рыдала… Громадные, серебристые, поблескивающие своими боками слезы проскакивали сквозь разведенные пальцы и падали прямо на белый снег, в тот же миг оборачиваясь в красные капли крови. Бабуся стояла на улице, притулившись к его забору плечом, на ногах у нее были плотные коричневые, в белый горошек, тапки…

Бабушка плакала, горько плакала и что-то говорила, вроде: «Помоги… спаси…»

Этот сон, какой-то жуткий и духовно тяжелый, приснился ему под утро, и когда Геннадий Сергеевич пробудился и, открыв глаза, посмотрел на прикрытое плотной бежевой гардиной окно, то первое, о чем он подумал, – что надобно сегодня же съездить на кладбище.

А потому он торопливо и с удовольствием очищал дорожки во дворе, чтобы спокойно, чуть позже, выполнив все субботние дела по дому, съездить со Светланкой на погост в гости к матери, бабуле и дедушке, что покоятся там недалече друг от друга.

Геннадий дочистил дорожку, ведущую к калитке и, остановившись подле нее, решил отдышаться. Он развернулся и, оперев подбородок о руки, что лежали на конце черенка, с нежностью оглядел свой ухоженный одноэтажный кирпичный дом, поместившийся в центре участка, из трубы коего подымался тонкий сероватый дымок, осмотрел находящиеся справа от дома, выстроившиеся в ряд хозяйственные постройки и слева накрытый сверху густым снегом огород да небольшой садик.

Из дома Геннадия Сергеевича доносился веселый смех и визг расшалившихся трех сыновей-погодок, которые, видно, играли во что-то веселое, свойственное их беззаботному возрасту. В кухонном металлопластиковом окне, с белой рамой и отодвинутой в сторону желтоватой занавесочкой, на миг мелькнула фигура жены, а затем к нему подсел отец Геннадия, Сергей Николаевич, и, глянув на сына, широко ему улыбнулся, кивнув головой.

И на душе у Геннадия Сергеевича стало так хорошо, и даже тревога, каковая пришла вместе с приснившейся бабулей, мгновенно испарилась.

Сын кивнул своему отцу в ответ, радуясь тому, что видит это столь дорогое его сердцу лицо, покрытое морщинками, видит эти сдобренные се диной волосы и эти, немного растерявшие краски, зелено-серые глаза. И, решив продолжить прерванное его недолгим отдыхом занятие, Геннадий повернулся к калитке, засунул руку в карман телогрейки и извлек оттуда связку ключей от хозяйственных построек. Недолго поискав искомый ключ от калитки, он вскорости нашел это плоское блестящее, со множеством изгибов полотно и, вставив его длинным узким носиком в замочную скважину, резко повернул в сторону. Мягко звякнув, замок открылся, и хозяин такого славного дома, ухоженного двора, вынув ключ из замочной щели, взялся рукой за поворотную, шоколадного цвета ручку, надавил на нее и, потянув калитку на себя, распахнул ее настежь.

Затем он вновь обхватил руками, на которые были надеты черные вязаные варежки, деревянный черенок и установил фанерный совок на очищенный бетон. Он подвел край совка к лежащему ровным слоем снегу и, захватив его в полон, толкнул черенок от себя, а переполнивший фанеру снег сейчас же откинул вправо. Геннадий Сергеевич сделал небольшой шаг вперед и, по мере очистки дорожки, вышел со двора на улицу, миновав проем калитки, да, снова откинув снег, только теперь влево, боковым зрением увидел возле забора какое-то темное пятно.

Геннадий сейчас же перестал чистить дорожку и, опустив совок на бетон, повернулся, а через доли секунды разобрал в темном пятне своего старшего брата Виктора…

Тот сидел прямо на снегу и, прислонившись спиной и головой к металлическому сплошному забору, прижав левую руку к животу, расширенными, полными ужаса глазами глядел в небо. Ноги он согнул в коленях и поджал к животу, а из открытого рта выглядывал покрытый белой ледяной коркой короткий язык…

Брат был мертв!

Его лицо, волосы, одежда и руки были прикрыты сверху тонким слоем снега, а в левой руке, сжатой в кулак и приткнутой к животу, он держал выглядывающий из-под плохо сомкнутых пальцев полупрозрачный, точно стеклянный, кусочек сальца…

– Как же так, Витя? – горестно всхлипнув, вопросил Геннадий. – Ты чего, руку до звонка дотянуть не смог? Ах, бабуля, бабуся… ах! что ж ты меня не разбудила?..

Геннадий Сергеевич горько заплакал, и крупные, серебристые, поблескивающие своими боками слезы потекли из его темно-серых глаз, руки его дрогнули, и из них выпала лопата. Все эти долгие пять лет он столько раз спасал своего замерзающего, болезненного и вечно голодного старшего брата, то привозя ему уголь, то принося еды, каждый раз уговаривая его начать лечиться… и вот теперь… вот теперь он уже не мог ему помочь… не мог…

А черенок лопаты, тихо скрипнув, упал как раз к носкам старых и уже лишившихся подошв ботинок, прямо на припудренные снегом следы, оставленные маленькими козлиными копытцами.

Конец.

г. Краснодар, ноябрь 2011 г.

Content

Елена Асеева
Грань

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог