Коло Жизни. Зачин

Том второй

Елена Александровна Асеева

«Если вы думаете, что сможете – вы сможете, если думаете, что нет – вы правы»

Мао Цзэдун

© Елена Александровна Асеева, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава первая

Уже заканчивался месяц новое лето, когда Боги призвали в капище Двужила, Вещунью Мудрую и Владелину. Плоть девочки приобретшая клетку Дивного совершенно оправилась от болезни и набралась сил и крепости. Правда за четыре прошедших месяца девушка, похоже, еще сильней похудела и вытянулась, словно хотела своим обликом показать всем как она близка к Расам.

Почти весь спень месяц жила Влада в капище, сама того не зная ожидая решения Родителя, однако, за это время она привязалась не менее сильно к Дивному, коего вскоре стала также величать Отцом. Только если старшего Раса она любила собственным естеством, то к Дивному испытывала привязанность иную, точно кровную. Такую, какую до встречи с антропоморфом ощущала лишь к Воителю, которого днесь видела в капище также редко как Седми, Словуту, Дажбу и Небо. Зато вельми часто с ней бывал Дивный, целуя ее своей темно-русой бородой достигающей груди столь густой на концах, что там она закручивалась по спирали в отдельные хвосты. Зиждитель был с девочкой еще более нежен и ласков, и, восседая на появляющимся с покатой спинкой кресле в комнате подолгу и весьма спокойно выслушивал ее довольную трескотню, всяк миг успокаивая и сдерживая ту торопливость, степенно отвечая на все интересующие вопросы, мягко голубя волосы и целуя в макушку.

Когда же, наконец, Владелине позволили покинуть капище, единственно о чем попросил ее Небо не сказывать никому, и сие, похоже, касалось не столько мальчиков, сколько альвов, гомозулей и духов, где она досель была и, что пережила. Впрочем, никто о том и не спрашивал, а мальчики ничего из происшедшего не помнили. События нападения антропоморфа (Влада это проверила) словно стерли из памяти отроков… И Граб, и Миронег, и иные ребята вообще думали, что этот долгий срок девочка гостила в Выжгарте. Девушка выяснив сие в редких разговорах с мальчиками не стала разрушать того чудного образа в их памяти, продолжив жить дальше. Теперь, право молвить, Владелине и вовсе не позволялось ездить верхом, совершать, что-либо требующее физических нагрузок и даже одевал ее Выхованок.

Зиждители страшась за жизнь лучицы постарались как можно более продлить срок существования самой плоти, а для того убрали все нагрузки, все волнения… Ибо каждое движение, точно каждый вздох неудержимо приближал к концу и так слишком короткий срок первой человеческой плоти в которой обитала лучица, каковую возможно более Расы не смогли продлить, поелику в людских телах не всегда столь легко приживалась божественная клетка. Словом драгоценную девочку берегли, кахали… Каждый вздох, трепет, стон, желание было под неусыпным вниманием порученцев Словуты, всех без исключения альвов, духов.

Юница, увы! по воле Богов и вследствие собственного естества слишком сильно теперь зависящая от них, часто приходила к капищу да подымаясь по лестнице пропадала в густой желтоватой завесе ища успокоение в разговорах с Дажбой или отцовских объятиях Небо, Дивного. Порой, оставаясь там ночевать, что не только не воспрещалось, а вспять поощрялось. Бог Огнь за эти месяцы отступил назад и чувства к нему девочки не иссякли, они вроде как, под волшебной рукой Седми, примолкли, чтоб не тревожить, не изводить и так ослабленную и единожды бесценную плоть.

За тот год, что промелькнул с отъезда Огня и принесший такие кардинальные изменения в судьбе Владелины, Удалой вырос в небольшого, крепкого сложенного с весьма длинными ушами кобеля. С каковым на охоту ходил Граб, вначале под руководством Двужила, а погодя один. И всякий раз, поутру провожая любимца на охоту, девочка всем сердцем стремилась пойти с ним и точно, как Граб натянуть тетиву лука. Но Влада слишком хорошо помнила тот день в горнице, когда на уже чуждое и одновременно родное ее тело, лежащее в боляхной половинке яйца, Дивный из расставленной ладони выронил ядреную золотую брызгу. Отроковица не помнила, что было дальше, но когда она проснулась в следующий раз в своей комнате, почувствовала, что окончательно выздоровела. И потому хоть и желала, но не смела, нарушить просьбы Богов, беречься.

Единственное, что иногда позволяли юнице это поход в луга, но и только под неусыпным вниманием царицы и ее двух сподвижниц, и совсем близко от поселения, чтобы не переутомиться. Хотя надо отдать должное, здоровье девочки, поправившееся по жертве Дивного, за это время значительно укрепилось, что радовало не только Зиждителей, но и альвинок.

Небосвод уже окрасился в фиолетовые полутона, будто долгими полосами прочертив его поверхность, когда Владелина, Вещунья Мудрая и Двужил зашли в капище, и, преодолев завесу оказались в зале. На золотистой рубахе, где рукава были укорочены до локтя, девушки блистала золотая цепочка, Златовласа, талию не сильно стягивал пояс Шудякора, удерживающий голубые шаровары, также как и меч, хоть ноне не носимый, но возвращенный Словутом. На голове юницы находился венок, указывающий на нее как на болярина, каковой теперь вместо ножен с мечом она должна была надевать, когда являлась по особому приглашению в капище. На правой и левой руке Влады поблескивали тонкие, гладкие златые браслеты, дар Дажбы, а на среднем пальце правой руки массивный изумрудный перстень, дар Словуты. Словом, после излечения, каждый из Зиждителей, как особой удачей сохранения ее жизни, попытался таким образом порадовать и выделить отроковицу меж иных своих созданий.

Вступив в залу, все три представителя племен поклонились Небо и иным Богам, средь коих ноне отсутствовал Воитель, одначе, был и Седми, и Словута, что было не частым и свидетельствовало о чем-то весьма важном. Зиждители восседали на мощных голубых креслах, вроде как не имеющих каркаса, а посему принимающих очертания и форму расположившихся в них. И Владу, как избранная, опустилась на высокий мягкий пуфик, резво выросший позадь нее от упавшего с под свода помещения лазуревого лохмотка, оно как ей стоять не дозволялось.

Когда впервые такой лохмоток упал к ногам девочки, она, громко вскрикнув, присела, обхватив руками голову, и еще долго потом вздыхала, объясняя, что видела такое падение много раньше и посему так испугалась. Тогда юницу успокаивал не только Небо, но и Дивный, стараясь снять напряжение от произошедшего.

Днесь же Владелина спокойно усевшись и сложив руки на колени воззрилась на старшего Раса, тот успокоительно ей улыбнулся, ласково осмотрев с ног до головы, на малеша задержавшись взглядом на лице и лбу, а посем стал сказывать:

– В днях, – царица белоглазых альвов и глава гомозулей еще ниже пригнули и дотоль склоненные головы, – на Землю прибывает Бог Асил… Он привезет своих отпрысков. Вместе с Асилом прибудут земные духи и наш любезный Огнь.

– Огнь! Огнь приедет! – торопко дохнула Владелина почуяв, как нежданно от того известия всколыхнулась дотоль замершая в ней чувственность к Богу.

– Огнь, моя дорогая, – мягко пояснил Небо. В общем отроковице позволялось, прощалось, не замечалось все… даже перебить на полуслове Бога. Единственно, что не терпели Расы, чтобы она спешила, и всегда сдерживали горячность ее речи и движений, каковые как-то особенно усилились после выздоровления. – Не сыпь словами, – многажды нежнее молвил Зиждитель, останавливая уже было вновь открывшийся рот девушки. – Говори медленно… не горячись, моя драгоценная девочка. Я же тебя о том просил уже не раз.

Небо смолк, предоставляя возможность сказать Владе, ибо это для него было также важно, как и начатый разговор. Но перебитая, отроковица сомкнула рот и неспешно качнула головой, давая понять Богу, что готова его слушать. Старший Рас еще немного помолчал, чтобы под его полюбовным взором она и вовсе умиротворилась, и когда девочка задышала ровней и перестала суетливо гладить перстами гладь изумрудного камня в перстне, продолжил:

– Вам надобно встретить Бога Асила. На встречу поедите не только вы втроем, но и мальчики, главы других людских поселений. Теперь внимательно… Вы оба, Вещунья и Двужил, слушайте внимательно, что должны будете сделать. Владушку поставите в первый ряд мальчиков с самого края, как раз подле себя Вещунья. Окружишь девочку членами своего народа, одначе так, чтоб ее было видно. Она ничем… ничем не должна обратить на себя внимание Асила. Он, непременно, задержится своим взором на каждом из мальчишек, как всегда делает… всегда ощупывает. И, безусловно, пожелает прощупать нашу драгость. Одначе, того ни в коем случае нельзя допустить. Нельзя допустить, чтобы Асил почувствовал как Владушка нам близка… И кем… Кем она на самом деле является, это я говорю для тебя Вещунья. – Зиждитель замолчал на морг, перевел взор с лица юницы и пронзительно зыркнул на склоненную голову царицы, каковая тягостно качнулась, то ли от мощи того взгляда, то ли тем самым движением указывая, что слышит Бога. – Нам надобно, чтобы Асил только глянул на девочку. Одного взгляда достаточно, а после Вещунья закрой ее собой. Ты, Двужил, коли получится, переведи взор Бога на себя. Он вельми любит твое племя и всенепременно пожелает с тобой потолковать. Тем паче, как мне известно, в этот раз по желанию малецыка Круча, собирается попросить у Воителя для прибывших людей не только ювелиров, кузнецов, но и воинов, обучающих особому ратному искусству. Словом, договоритесь меж собой, Вещунья и Двужил о ваших действиях, ибо от их слаженности, зависит слишком многое… Многое… Пояснять не буду, что именно… так как один из вас это и так поймет, а другому ведать не нужно.

– Да, Зиждитель Небо, – одновременно, ответили наставники отроковицы, лишь Бог стих.

– Итак, еще раз, – повторил старший Рас, видимо, явно беспокоясь, потому провел затрепетавшими перстами по алым устам укрытым золотыми завитками волосков. Небо за эти месяцы слегка схуднул, и еще сильней обозначились тонкие отходящие от уголков очей морщинки на его лице. – Асил должен девочку увидеть… и все… Ни в коем случае не прощупывать, сие может вызвать боль, али неподходящую реакцию с ее стороны. Ни в коем случае не дотронуться, то просто не допустимо. – Бог теперь и вовсе словно встряхнул своим взглядом обоих глав племен, и те тягостно качнувшись, суматошливо закивали. – Теперь, ты, Дажба, малецык мой дорогой, – ласковым голосом окликнул Небо младшего сына и тот тотчас повернул голову в сторону Отца. Его кресло стояло крайним по полукругу залы, как раз супротив Словуты и подле Седми, таким побытом, чтобы любое волнение не утаилось от взора старших. – Ты, Дажба, будешь рядом… Будь внимателен… не торопись. Если, что-то пойдет не так, укроешь девочку сам. В любом случае надо не допустить, мой милый, чтобы Асил пожелал дотронуться до Владушки. Теперь опасно ее прощупывать, а дотрагиваться и того подавно. Единожды девочке может стать нехорошо, того надобно ожидать. Дажба, Асил очень умный… очень проницательный. Прошу тебя все время помни об этом, затаись, и не позволь себе в отношении его теплоты, иначе все наши замыслы в миг расстроятся… Будем надеяться дубокожая Атефская печища если и слышала нашу драгость, не поняла, что произошло.

– Очень мало надежды, – отозвался со своего кресла Дивный, и в голосе его прозвучала нескрываемая тревога так, что юница почувствовала ее и немедля пожелала, приникнув к Богу, прижаться. Зиждитель дотоль смотрящий на Небо, медленно повернул голову в сторону Влады и нежно ей просияв, мягко сказал, – поди… Поди ко мне девочка, коли того жаждешь, не томи себя.

Отроковица медлила совсем чуть-чуть не решаясь нарушить, как она понимала весьма важный разговор Богов, но когда Дивный протянул в ее сторону руку, не мешкая соскочила с облачного пуфика, и, несмотря на недовольство Небо, побежала к его брату. Дивный, ретиво обхватил пальцами столь малое в сравнение с его рукой плечо юницы, остановив скорую ее поступь и тем самым давая унять горячность, а после помог взобраться на свое огромное кресло, поместившееся, как и было всегда, справа от Небо. Девочка, приткнувшись к левому боку Бога, размашисто обняв, прильнула к нему не только телом, но и головой да глубоко вздохнув на маленько прикрыла очи, наслаждаясь умиротворением исходящим от Раса. Дивный в ответ легохонько приобнял юницу, одновременно огладив ее долгие волосы, заплетенные в косу, и спину. Прошло достаточно времени в котором по залу витало отишье, когда Владелина успокоившись, отворила очи, воззрившись на Небо сидящего несколько наискосок. Старший Рас зримо радостно, будучи удовлетворенным, столь крепкой ее связью с ними, улыбнулся Владе, и, отведя взгляд своих небесно-голубых глаз в сторону, проскользнув им по членам собственной печище, молвил:

– Будем надеяться, что нашу бесценность они хоть и слышали, но не поняли. Ведь никто не ведал, что он есть. Да и на тот момент Асил, был достаточно далеко, занят, утомлен… Однако, ты, Дажба уясни одно, если Асил догадается, слишком долго будет смотреть на нашу драгоценность, или пожелает подойти, прикоснуться. Сразу унесешь ее. Сразу и к нам в капище. А там будем думать, как поступить.

– Потом будет никак. Потом надо поступать по Закону, – огорченно вставил Седми так, точно облыжничать Асила им уже не удалось, и рывком поднялся со своего кресла, махом испрямив спину и шагнув вперед. – Отец сказал, что это мы можем делать поколь его не будет в Млечном Пути, до его прилета. Одначе, он не позволит сего творить, когда прибудет сюда, ибо ему претит сама мысль, что мы Расы жаждем свары с Атефами, тем паче используя в том столь бесценную для него лучицу. Перший, уступил лишь потому как я его попросил… Прилети кто иной из Расов, того – да! никогда бы не было молвлено.

Видимо, Седми говорил всего-навсе мысленно, або кроме Зиждителей его молвь ни Владу, на Вещунья Мудрая, ни Двужил, ни услыхали. Он сделал несколько шагов вперед, тем движением отрезая сидящих Богов от стоящих альвинки и гомозуля, и остановившись подле кресла Словуты, застыл в напряженной позе, верно, он жаждал как никто иной облыжничать Асила и Перший чувствуя это, посему и уступил.

– Мы, знаем, это Седми, – по теплому протянул Небо, або ведал как дорог его старший сын брату. – Вещунья, Двужил, – малеша погодя сызнова, принялся толковать Бог. – Полетите на кологривах, завтра с утра… Как раз в десять дней достигните континента предназначенного отпрыскам Асила и указанного на нем места встречи. Владушку в положенное время доставит Дажба, ее бесценное здоровье, как и ее саму не будем подвергать перегрузкам. Кажется это все, что я хотел сказать… Подробности еще раз после обсудите с Дажбой. Ах, да, вот еще что! – мгновение спустя торопко добавил он. – На эти дни, что девочка останется без твоего догляду Вещунья назначишь вместо себя Травницу, она очень ей нравится. Вероятно, тебя не надобно учить, какие ты оставишь распоряжения Травнице по поводу нашей драгоценности… – Царица резко качнула головой, словно шея у нее стала окаменевшей. Однако Небо не заметив того движения, пояснил, несомненно тревожась за отроковицу, – чтобы исполняла все желание нашей девочки, следила за питанием, отвлекала от беспокойства… беседовала. Коли, что не так сразу извещала о том Бога Дажбу.

– Да, Зиждитель Небо, так и будет, – дрогнувшим голосом отозвалась Вещунья Мудрая.

– Хорошо, тогда идите, – все тем же обеспокоенным тоном протянул старший Рас, вроде, и, не слыша трепета царицы и пронзительно следя взором за изменяющимся цветом кожи стоящего Седми.

Владелина тотчас, как и наставники, встрепенулась под боком у Дивного, собираясь исполнить указанное старшим Богом, но тот приметив ее движение, негромко заметил:

– А, ты, моя дорогая девочка останься. Нам надо с тобой еще потолковать.

Юница немедля приняла прежнюю позу, и, еще крепче обхватила руками бок Бога, ощутив под его слегка изогнутой рукой огибающей ее спину и тело, столько родного, близкого и одновременно заботливого, что наново сомкнула глаза, словно собираясь уснуть. Такое ощущение… ощущение слабости и вроде невесомости Влада почасту чувствовала подле Зиждителей, успокоение не только плоти, а чего-то более значимого живущего, обитающего в ней.

Вещунья Мудрая и Двужил, меж тем поклонившись Богам, покинули залу, пропав в желтоватой завесе, и только это произошло, Небо хоть и мягко, впрочем, достаточно властно произнес, обращаясь к старшему сыну:

– Седми, прошу тебя, присядь. Не должно тебе так тревожиться… коли тягостно справляться с тем, надо отбыть в помощь Воителю. Мы тут справимся и без тебя, ибо смотреть как ты себя теребишь, вельми тягостно мне. И это беспокойство вредно для тебя, мой милый. Ты, днесь себя накрутишь им, как делаешь не раз, а я потом выслушиваю подолгу назидания от Першего. Каковой считает, что я не умею с тобой себя вести и до сих пор не научился тебя понимать. Прошу тебя, малецык, умиротворись… Ноне я сие творю в первую очередь из-за тебя. Або помню как тяжело ты переживал, когда тебя облыжничал Асил. Потому ты должен вести себя ровнее, степеннее али иначе, я прямо сейчас, все это прекращу.

– Нет, нет. Не надобно, Отец, – торопливо откликнулся Седми и кожа его дотоль растерявшая золотое сияние и приобретшая легкую алость, в морг окрасилась в белые тона. Бог развернувшись, немедля направился к своему креслу и воссев на него, весьма мягко взглянул на Небо, что делал не часто, – я успокоюсь, как ты велишь… Уже.

Старший Рас и вовсе широко просиял улыбкой, по-видимому, его радовало и согласие Седми и то, что он назвал его Отцом, что происходило вельми редко. Небо еще немного глядел на старшего, такого непокорного сына, а после перевел взор на Владу и все еще сияя, сказал, обращаясь теперь только к ней:

– Девочка моя, посмотри на меня, – юница немедленно открыла глаза и зыркнула на Бога. – Послушай теперь меня также внимательно, как доселе слушали наставники и Дажба… Послушай и выполни все как я прошу. Неукоснительно, строго как я скажу, чтоб не получилось как с антропоморфом. – Это было волшебное слово, после которого Влада начинала безоговорочно слушаться, правда при сем дюже кривила свои полные губы. – Станешь выполнять на встрече с Асилом, куда вы прибудете с Дажбой, все, что скажет Вещунья. Встанешь подле нее и будешь держать за руку. В глаза Асила или членов его печищи не смотри, ты слышишь?

– Да, Отец, слышу, – прошептала отроковица, вроде ощущая испытываемое Богом волнение, которое наполняя залу, витало ноне и окрест нее.

– В глаза не смотри, сразу переведешь взор на Огня или Дажбу, – продолжил все тем же мало скрываемым, беспокойным тоном старший Рас, при том стараясь не выпустить из своего пристального взгляда движения юницы. – На Огня и Дажбу. Коль ты почувствуешь какое-то смятение в голове, тревогу сразу скажешь о том Словуте.

– Словуте? Словута тоже будет с нами? – изумленно переспросила Влада.

Девочка, сызнова встрепенувшись под рукой Зиждителя, стремительно перевела взор с лица Небо на сидящего справа от нее Словуту, в венце которого серебряно-золотой сокол резко вздрогнул всем телом и золотисто-желтые, вроде каменные лапы с мощными пальцами и в завершие их когтьми торопливо сжались, а погодя медленно раскрылись.

– Подле тебя всегда мои порученцы, оные слышат каждое твое слово, вздох аль просьбу, – благодушно пробасил Словута и чуть зримо улыбнулся, поелику скрытые под густыми усами губы легохонько колыхнули ковыльные волоски. – А когда ты поедешь на встречу я буду в капище. Буду приглядывать за тобой, потому немедля почувствую твою смурь… услышу твой стон… молвь.

– Скажешь Словуте. – Небо вроде и не приметил как сын Дивного и девушка перебросились словами, потому они еще не смолкли, а он продолжил, – именно Словуте и скажешь. Ни Дажбе, аль Огню, ни Вещунье, а именно Словуте… Так и скажешь «мне не хорошо», «туго дышать», «болит голова».

– Не пойму, – пожимая плечами, и теперь отстраняясь от Дивного, проронила девочка и качнула головой так, что заблистали в ее венке, пролегающем по лбу на изящных золотых листочках зеленые в тон ее глазам изумруды. – Так Дажба со мной поедет, но стоять подле не будет?

– Он будет недалече, – пояснил вельми медленно, делая большие промежутки между слов старший Рас. – Дажба станет скрывать тебя от мощи Асила таким образом, чтобы тот не приметил нашей связи и родственности. Потому пожаловаться ты ему не сможешь. Одначе, тебя будет слышать Словута. Он и услышит, и почувствует твою тревогу, твое томление. Главное, моя милая девочка, чтобы ты сама не пожелала подойти к Асилу… не заговорила с ним. Сейчас ты так горишь… так сияешь, стоит тебе обратить его внимание на себя, сделать неверный шаг и…

– Он, что тоже меня украдет, как антропоморф, – перебивая толкование Бога, испуганно вскрикнула юница, и, прижавшись к Дивному, уткнулась в него не только телом, но и лицом. – Тогда я не пойду! Нет!.. Нет!.. не хочу, чтобы меня от вас! от вас!

– Нет! Нет! Успокойся! Умиротворись! – нежно дыхнул ей в голову, склонившись, Дивный и полюбовно прикоснулся к волосам. – Он не заберет. Никто ему не позволит. Да и он сам никогда не станет тебе вредить. Никак не обидит, ни заденет, как антропоморф. Асил может захотеть токмо потолковать с тобой, прикоснуться… Однако, того нельзя допускать, ни ему, ни тебе. Потому как, моя драгоценная, в тебе тоже может возникнуть данное желание. И если оно появится. Ежели нежданно затоскуешь, скажешь о том Словуте, только конечно не открывая рта, не озвучивая свои мысли вслух.

– Владушка, девочка моя, подойди ко мне, – позвал девушку Небо и голос его дернулся так протяжно и звонко, точно порвалась натянутая на гуслях, на которых научила играть Златовласа Травница Пречудная, тугая струна.

Владелина поцеловала Дивного в рубаху прикоснувшись через тонкую белую материю к бело-золотистой коже и выпорхнув из его объятий, враз спрыгнула с кресла на пол, кажется, одновременно шагнув в направлении старшего Раса.

– Только не спеши, иди не торопясь, – добавил Небо узрев суетливость движений юницы.

Та немедля остановилась, на немного замерев на месте, глубоко вздохнула и вже пошла более размеренной поступью. Влада приблизилась к старшему Расу, и, встав обок с ним подняв голову, всмотрелась в столь дорогое ей лицо Зиждителя.

– Ты поняла? Уяснила, как себя должна вести? – спросил Небо, озаряя девочку светом своих очей, или то просто заголубел раскинувшийся над залом свод, где мутно-голубые облака покрылись россыпью прозрачных капель воды.

Девушка сызнова, кивнула и вздела вверх правую руку, желая коснуться Бога. Небо незамедлительно обхватил перстами кисть девочки, поглотив ее вплоть до запястья, и вновь с расстановкой неторопко произнес:

– Итак, моя драгость, повторим. В глаза, лицо Асила и членов его печищи не смотришь… Как только скажет Вещунья укрыться за ней, сразу исполнишь. Руку Вещуньи не выпускай. На вопросы Асила не отвечай, не позволяй ему себя коснуться и сама подави сие желание в себе. Смотришь только на Огня и Дажбу и если, что затеплится в голове позовешь Словуту… И еще…

– А ты, опять куда-то отбудешь? – наново перебивая Зиждителя тревожно поспрашала Владу, и туго вздохнула.

– Да, меня не будет, какое-то время. Но я скоро вернусь, – успокаивающе протянул старший Рас и так как отроковица снова открыла рот, желая, что-то спросить несильно качнул головой… не столько повелевая, сколь прося выслушать его до конца. – Я прибуду, когда ты вернешься, чтобы побыть подле и успокоить. Мне, поверь, моя радость, это очень надобно. Но более мне надо, чтобы ты выполнила все как я тебя прошу.

– Отец, – вклинился в речь Бога Дажба, которому также как и Владе, многое дозволялось и многое не замечалось и не только старшими Зиждителями, Отцами, но и более младшими. – Я все повторю нашей девочке перед встречей с Асилом, не тревожься.

– Благодарю, малецык, – тихонько отозвался Небо так, что те слова отроковица не услышала, видимо, они прозвучали также мысленно и предназначались лишь сыну. – Присядь, моя бесценная, – мягко проронил старший Рас, и, немедля подхватив юницу подмышки, посадил себе на колени, одновременно прижав к груди. – Помнишь я когда-то обещал, что ты увидишь море? – вопросил Бог и узрев кивок, дополнил, – Дажба тебе покажет море… То самое какое ты так долго желала увидеть.

Девочка нежданно резко засмеялась, и, вскинув вверх голову, уставилась на округлый подбородок Бога, обрамленный вьющийся золотой бородой до груди, определенно, жаждая сквозь ту густоту лицезреть все его лицо. Тот жизненный смех, не столь часто вырывающийся из уст Влады, по всему вероятию, заколыхал и сами курчавые отдельные волоски бороды Небо и объемные подлокотники кресла, где словно в сетчатых переплетениях виделись крупные плотные комки, напоминающие по форме лесные орехи.

– Ах, Отец, – дюже довольно откликнулась Владелина, – так я уже видела море. Тогда, когда меня похитил антропоморф и я от него убежала. Я выскочила из пещеры, где он меня прятал, и увидела перед собой безбрежную черную даль воды соприкасающуюся с темно-марным небом… И обманулась в своих мечтаниях. Ибо море не было столь прекрасно, как небо и смотрелось совсем темным, без блеска серебристых звездных светил, каковые я так люблю.

– Ты мне о том сказывала, – протянул со своего кресла Дажба и широко засияли улыбкой его уста, озарившие долгие кончики усов заплетенных в косичку. – Но сие море ты видела ночью, всего-навсе одним мгновением в котором тебе в спину дышал антропоморф… Днесь ты увидишь море днем и поймешь как оно прекрасно.

– Прекрасно? – повторила девушка, переводя взор на младшего Раса. – Точно также как небо и кланяющиеся малыми головками трав бескрайние дали елани?

– Также, а быть может еще лучше, – вторил певучему вопросу девочки лирический баритон Дажбы.

И от той нежности то ли к величественной в своей красе природе, то ли к божественному творению, Владе, поплыла по залу мелодия, будто наигрыш умелых перст душевно перебирающих струны гуслей.

Глава вторая

– Вуечка, – тихонечко позвала Владелина духа, повязывающего поверх ее белой с разрезом впереди, украшенной вышивкой, льняной рубахи, цветастый кушак с длинными бахромами на концах, таковой какой она уже и не носила. – И серьгу надобно снять?

– Все, все лапушка, – гулко отозвался дух, оглаживая книзу концы кушака. – Зиждитель Дажба велел все снять: серьгу, цепочку, браслеты, кольцо. Одеть в простые вещи, чтобы ничем не отличалась от иных мальчиков поселений.

– Теперь это уже не так легко скрыть, – усмехнувшись, молвила Владу взглядом указывая на свою грудь, топорщившуюся с под материи рубахи. – Да и потом у меня у одной длинные волосы, у всех короткие.

Дух и девочка стояли в своей четырехстенной избе, где слева от двери за неширокой матерчатой завесой ограждающей квадратом угол находилась куть, на полках которой располагались чугунки, мисы и разной формы бочкары. Справа же от двери поместилась широкая деревянная кровать, устланная шелковой простыней и легким одеялом, мягкими, струящимися да точно подстраивающимися под ощущения плоти, как и понятно, все принесенное Вещуньей Мудрой. Напротив двери, как и прежде, стоял широкий стол на полозьях и две переносные лавки, на которых правда юница не сидела. Для нее, также по распоряжению Бога Дажбы (каковой велел альвам окружить девочку особой заботой) плотники сделали стул с высоким ослоном, подлокотниками, обитый мягкой тканевой холстиной.

Владелина при помощи Выхованка принялась медленно сымать с рук браслеты, с пальца кольцо, с шеи цепочку и серьгу из левой мочки, чуть слышно и словно огорченно дохнув:

– Надеюсь, меня не заставят состричь волосы.

– Нет, – торопливо отозвался дух, и голова его засветилась голубоватым светом, тем самым успокаивая отроковицу. – Все отдам, как только, лапушка возвернешься, – указывая светом очей, на дары, лежащие на столешнице, добавил он.

Удалой дотоль почивающий подле ложа девочки, резко вскинул заднюю лапу и почесал свое длинное ухо, а погодя раскатисто зевнул.

– Ты только не обижай его. Удалого, коли я задержусь, – просящее проронила Влада и взяла со стола принесенный духом от альвинок красный плащ-накидку, носимый в поселении лишь мальчиками.

Это было шерстяное одеяние, величаемое балахна, с прямой спиной на вроде рубахи, только с короткими рукавами, без капюшона и весьма длинное, подол коего дотягивался до края низких, мягких сапог. Балахна застегивалась стыком краев на груди при помощи загнутых крючков, а по краю подола и рукавов была оторочена белой лентой, дюже удачно прикрывающей небольшую грудь девушки. Серые шаровары одетые на отроковицу, ноне и впрямь мало чем отличали ее от отроков поселения… Быть может только миловидностью и нежностью черт за это лето, словно отточивших ее женскую суть.

– Конечно, не обижу, – ласково ответил Выхованок, поправляя на плечах любимицы балахну, и чуть слышно цыкнул в сторону собаки и вовсе наполнившей помещение довольным раскатистым стоном.

В избу открыв дверь вошла Травница Пречудная, улыбнувшись не только юнице, духу, но, кажется, и Удалому резво вскочившему на ноги и шибутно замотавшему туды-сюды своим долгим хвостом. Вещунья Мудрая никогда не позволяла собаке, спать в избе, изредка уступая просьбе девушки бывать тут. Одначе, после отъезда царицы, тот запрет как-то сам по себе иссяк. Потому как ни Выхованок, ни тем паче Травница Пречудная не стали оспаривать просьбу девочки оставить в избе Удалого.

– Знаешь, Травница Пречудная, – сказала юница, неотступно наблюдая за покачивающимся хвостом собаки. – А вот ежели б у Удалого имелся короткий хвост, ему было бы, верно, легше на охоте. Да и мне не приходилось потом дедовник с него сымать.

– Что ж, очень разумно ты это приметила, – немедля откликнулась своим нежным, чистым голосом сподвижница царицы, все эти дни приглядывающая за отроковицей.

Альвинка шагнула к девочке и поправила полы плаща на ней, запахивая их так, чтобы скрыть грудь и, судя по всему, оглядела сняла ли та дары, ласково проведя по маленькой дырочке в левой мочке, точно единящей их обоих, ибо в ее ушке поместился квадратный голубоватый камушек. Ее мягкие черты лица, вроде она была сама отроковица, с полными в отличие от соплеменниц губами и весьма крупными очами, в белизне которых порой кружились веретенообразные золотые лучи, придавали Травнице Пречудной особую красоту и схожую с Владой хрупкость.

– Ну, что ты готова, моя милая, – легохонько пропела альвинка.

Ее голос почасту звучал тягучей песней, так как она дюже любила играть на гуслях и подтягивать тому наигрышу собственным голосом. Владелина не мешкая отозвалась кивком.

– Хорошо. Пойдем тогда. Я отведу тебя к капищу. Зиждитель Дажба уже ждет, – дополнила свою тягучую речь сподвижница царицы и протянула к девушке четырехпалую, худенькую и как казалось просвечивающуюся насквозь руку, где под кожей, вроде и не было плоти аль костей.

Влада нежно улыбнулась Выхованку и вложив в длань Травницы Пречудной свою руку, вслед за ней шагнул к выходу из избы.

– Удалой лежать, оставайся дома, – строго указала девочка собаке, отправившейся следом, видимо, решившей прогуляться.

Удалой недовольно потряс головой и чуть слышно взвизгнул. Однако спорить не стал и воспользовался столь редко предоставляемым ему правом побыть, поспать в избе, потому проворно пристроил зад на прежнее место обок ложа.

Альвинка и девочка меж тем вышли из избы на двор, где вже зачинался новый день. И солнце, в конце месяца нового лета, поднимающееся на небосвод весьма рано уже озарило белизной сам его окоем, раскрасив узкую полосу с востока в золото-алые полутона. Ярчайше блеснула крупинка света висящая в небесах, и Влада уже вышедшая на мощенную дорогу, резко остановилась, ощутив стремительно навалившуюся, не только на внутренности, но и в целом на всю плоть, острую смурь, отдавшуюся неожиданно легким томление в голове.

– Ты, что Владушка? – беспокойно поспрашала сподвижница царицы и оглядев девочку с головы до ног, настойчиво потянула на себя.

– Та искра блеснула… видела.., – прошептала юница, кивая вздетой головой на небо и чувствуя мощную рябь волнения, пробежавшую в голове и выплеснувшуюся скрипением в ушах.

– Видела, пойдем. Зиждитель Дажба будет на меня сердиться, ибо повелел привести тебя до того как блеснет та искра, – спешно молвила Травница Пречудная и с тем еще настойчивее потянула вяло шагающую девушку за собой.

– Ох! – взволнованно вскликнула Владелина, и тотчас остановилась. – Мы забыли взять венок болярины.

– Нет, венок Зиждитель Дажба велел не брать, – успокоительно пояснила альвинка, и, оглянувшись на стоящую юницу, широко просияла. – Пойдем… пойдем, – добавила она уже точно того выпрашивая, – покуда все не началось.

И Владелина послушно ступив вперед, поравнялась с Травницей Пречудной да направилась к капищу. Вмале они преодолели разделяющее расстояние до ковчега, и подошли к каменной площадке окружающей строение по коло. Поселение уже начало мало-помалу просыпаться, поколь пробудились духи те самые, оные следили за скотом и снабжали молоком, сыром, мясом жителей Лесных Полян и принялись выполнять, вместе с приставленными к ним мальчиками, свои обязанности. Кое-где уже курился дымок от каменных печурок, на которых готовилась снедь.

На пятачке пред завесой в капище стоял Дажба, обряженный в красную рубаху, тесно облегающую тело и доходящую до лодыжек, обутый в серебряные сандалии. Пластинчатый, платиновый пояс, собранный из круглых блях с покоившимися на них алмазами, множество серебряных браслетов на руках и ногах украшали Бога. Широкое ожерелье из платины и красных рубинов да светло-коричневых алмазов огибало шею. А высокий венец, каковой он одевал редко и лишь по каким-то значимым моментам в жизни поселения, али бытия Богов, напоминающий усеченный конус, тревожно перемигивался то белым, то красным цветом. Неотступно следя взглядом за подымающейся по лестнице юницей, Рас протянул ей навстречу свою тонкую, исхудавшую с белой кожей, подсвеченной золотым сиянием, руку и тотчас Травница Пречудная выпустила ладошку Влады, и, остановившись, преклонила голову.

– Я, кажется, повелел привести девочку раньше, – на удивление вельми сурово проронил Бог, что случалось с ним нечасто.

– Это я никак не могла подняться Дажба, – вступилась за альвинку девушка, вкладывая свою руку в подставленную длань Зиждителя. – Никак не могла.

– Не должно было вчера допоздна смотреть на небо, – голос младшего Раса разком смягчился, только он заговорил с отроковицей и очи его наполнились теплотой в отношении нее. Бог нежно сжал ладошку Владелины в своей руке и очень тихо дополнил так, чтобы слышала лишь она одна, – ведь Отец просил тебя беречь свое здоровье… Ложиться пораньше.

– Я не могла уснуть, – также чуть слышно отозвалась девочка, и щеки ее слегка покраснели, задетые лучами подымающегося на небосклон солнца. – Потому и вышла на двор.

Дажба малозаметно повел головой в бок, повелевая сподвижнице царицы уходить, а сам направился с отроковицей к желтоватой завесе, теперь и вовсе всего-навсе прошептав:

– Днесь мы зайдем с тобой в завесу. И как когда-то было с Седми окажемся там где надо. Ты только не пугайся, хорошо?

– Хорошо, Дажба, – губы Влады, похоже, и не шевельнулись, когда густое испарение поглотило их тела.

Плотный желтоватый пар сжал тело девочки со всех сторон и резко вскинул ввысь, словно скомпоновав ее в рдяную искру, в которую также обратился Дажба. Еще мгновение и рывком горячего дуновения пронеслось мимо пространство, а потом также моментально проступил яркий свет наполнивший голубизной раскинувшееся над ними небо. Ноги юницы наткнулись на твердую почву. И Владу тотчас разглядела перед собой красную материю рубахи Дажбы. Дюже громко заклекотали соколы, кружащие в голубом небосводе, уже явственно освещенном солнцем. Ярчайшая искра наново насыщенно блеснула, и по волосам отроковицы прокатилось веяние ветра, а плоть туго сотряслась от желания воспорить в вышину небес.

– Бесценная моя девочка, – торопко молвил Дажба, и, склонившись к лицу Владелины, ласково прикоснулся ко лбу, снимая там чувство тревоги. – У нас с тобой еще есть время до прибытия Асила и Огня, потому я и принес тебя сюда.

Высокая, побуревшая трава густо устилающая здесь землю и доходящая юнице почти до пояса стлалась намного вперед… И там дальше просматривались невысокие холмы плавно переходящие в ложбины поросшие низкими деревцами и кустарниками. Зиждитель бережно обхватил плечи девушки руками и повернул ее. И не мешкая высокие травы, прилегли к оземи, а Влада увидела пред собой резко оканчивающийся высокий брег и раскинувшуюся за тем рубежом голубо-синюю прозрачность вод, смыкающихся в дали с более темной полосой лазурно-голубого небосвода. Девочка легохонько повела плечами сбрасывая с них ладони Бога, и когда тот выпустил ее из объятий, неспешно тронулась вперед, ступая мягкими подошвами сапог на прилегшие все еще зеленые травы, впрочем, уже с кажущими подсохшие угловатые края. Дойдя почти до самого окоема брега, Владелина остановилась в шаге от его края, что узким выступающим своим концом нависал над далью моря. Обрывчатая стена из глинистого слоя весьма потрескавшегося, прорезанного широкими бороздами и щелями, местами поросла низкими зелеными травами, поддерживала тот самый уступ на оном ноне стояли человек и Бог. Уходя на много вдаль, как вправо, так и влево, она, одновременно, близко подступала к грани моря, оставляя меж рубежом земли и воды тонкую полосу песчаного брега. На тот небольшой промежуток желтовато-песочного песьяна, выкатывались малые волны. Они точно ласкались с песком, полюбовно оглаживая их край и медлительно скатываясь с песьяна, наново соединялись с себе подобными. Голубо-синяя даль моря была спокойна, легохонько шевеля своими водами, порой где-то в той бескрайней залащенности вскидывались вверх низкие белые гривы, также торопко ныряющие в недра моря и затихающие в его глубинах.

Невысоко над морем кружили большие белые птицы. Их гулкие голоса в царящей кругом относительной тишине раздавались так явственно, что отроковице показалось, кроме нее и этих птиц, внезапно резко опадающих к морской глади и выхватывающих из ее глубин серебристых рыб, никого более и нет… Нет! не просто на этом берегу, а и в целом на планете Земля. Неотрывная морская вода иным своим краем подходила к небу, вернее молвить, входило в него так плотно, что проступала лишь неясная черта того стыка. Само небо было озарено ясными лучами солнца показывающего занятым своим местом полдень. В воздухе столь чистом, и словно слегка присыпанным соленостью стояла бездвижность. Теплые лучи звезды Солнце пригревали столь рьяно, что Дажба шагнувший ближе к девочке, положил ей на голову ладонь, стараясь укрыть от той горячности. Влада видела, как точно живое дышало своими гладкими, иноредь вспенивающимися водами, море и слышала едва различимое перешептывание слабых волнений вод голубящихся с землей.

– Красиво? – вторгся в зачарованность девушки Дажба.

– Очень, – прошептала юница, страшась нарушить покой увиденного.

– Я всегда любил море, – с легкой грустью в голосе проронил младший Рас. – Его спокойствие, не суетность аль вспять волнение, тревогу. Живое, дышащее существо, то радующееся жизни, то тоскующее от собственной замкнутости.

Искра в небесах снова лучисто блеснула, враз озарив всю лазурь небосвода, и единожды наполнила плоть Влады слабостью и смурью, от каковой нежданно захотелось заплакать. Отроковица неспешно вздела голову, взглянула на тот свет, а после вновь воззрившись в морскую даль, сверху будто сбрызнутую теми лучами пролегшими по синей воде, опустилась на землю. Она согнула ноги в коленях, и, обняв руками, пристроила подбородок на них. Неотступно следя за меняющимся цветом синевы на воде и стараясь справиться с желанием заплакать.

– А можно мне покупаться? – вопросила она, не очень-то надеясь, что позволят, одначе, непременно, жаждая отвлечь себя тем поспрашание от тоски.

– Вода в море соленая, не такая как в реке, – молвил Дажба и сам торопко присел подле девочки, верно почувствовав ее тягостное состояние. Бог ласково приобнял Владу за плечи, поцеловал в макушку и своей нависающей фигурой загородил от палящих лучей солнца. – Только не сейчас, – добавил он, отвечая на ее вопрос. – Если все пройдет гладко, я верну тебя сюда, и ты искупаешься, – дополнил Бог, и отроковица услышав обещание, нежно улыбнулась. – Ты только выполни все, так как велел Отец, хорошо моя дорогая девочка?

А белые большие птицы, вроде вторя закружившим над Зиждителем и юницей соколам, носились над той безбрежной гладью моря, выхватывая из нее поблескивающих чешуей рыб, рассекая воздух мощными крылами и, похоже, даже не замечая той божественной красоты, что перекатывая волнением, несла на себе голубо-синие воды.

Откуда-то издалека долетел едва слышимый клекот соколов, пронзительное дуновение ветра, кажется, наполнило Владелину изнутри, а миг погодя перед ней вырос чудной лес. По первому те зеленые нивы напомнили окружающие Лесные Поляны, но сие лишь показалось и только вначале.

Дажба неспешно спустил отроковицу с рук, на коих дотоль держал, крепко прижимая к груди, унося с брега моря, и поставил на землю, при том нежно огладив взлахмоченные концы волос в хвосте. Оказавшись на оземи, Влада перво-наперво огляделась. Они стояли на невысокой покрытой чернолесьем горе, почти у ее подножия. В нескольких шагах от них протекал ручей, он зазвончато журча, перемешивался каплями воды с устланным гладкими голышами дном, подступы к которому охраняли здоровущие камни, сверху обряженные в ярко зеленые мхи. Дерева дуба, каштана, клена, ясеня столь знакомые юнице росли вперемешку с иными никогда досель ею незримыми, а потому дюже удивительными. Там просматривались дерева с прямыми стволами, покрытые серо-зеленой в белые бороздки корой, и овальными очертаниями крон. На бурых ветвях оных висели зеленые листы, состоящие из четырех лопастей, точно сложенных меж собой. Не менее чудными были невысокие с весьма толстыми стволами деревья, чья конусовидная, густая крона держала на себе, вроде стягов то продолговатые, а то с заостренными концами гладкие, кожистые сверху и бурые снизу, слегка опушенные листья.

Также плотно, как и деревья подступали, обхватывая, прижимаясь, тулясь к самому ручью, кустарники с пепельно-седой, бороздчатой корой и с раскидистыми ветвями на которых долгие, схожие с яйцами, листья смотрелись недвижно замершими. Еще одни кустарники с ярко-зелеными листами, как у березы тока много, много крупнее в размахе, сменялись плотными рядьями иных. С мудреными, будто покрытыми густой волосней стволами и острыми широкими зелеными листами сверху, и серовато-опушенными снизу. Не менее густо стояли в том чернолесье растущие под покровом травы, папоротники с перистыми плотными листами в очертании точь-в-точь, как треугольники, всевозможные плетущиеся растения.

Непроницаемые кроны деревьев не давали возможности проникнуть в глубины леса лучам солнца, и потому под его пологом царил сумрак, в котором, плыла голубоватая дымка. Весьма прохладное дуновение ветра, разком пробежав по верхушкам деревьев единожды опустившись книзу охватило и все тело Влады. Насыщенность красок, юности и наполненности иными звуками птиц и зверей леса показалась девочке всего-навсе давешним пробуждением природы от сна.

Очищенная от травы и кустов ровная площадка, где стояли Дажба и Владелина, явственно живописала утоптанную буро-коричневую с красноватым отливом почву. От той самой площадки вниз к подножию горы, скрываемому густыми стенами деревьев, пролегала узкая тропа, по которой торопливо поднималась вверх Вещунья Мудрая. В воздухе промеж ветвей все еще виделись мелькающие крылья соколов.

– А разве Бог Асил не увидит птиц? – вопросила девочка и неспешно перевела взор с синевы неба, едва проскальзывающего в прорехах кроны деревьев на лицо младшего Раса.

– Нынче, кроме тебя и Вещуньи Мудрой их никто не увидит, – пояснил медлительно Дажба, ласково проводя перстами по худым плечикам отроковицы. – Ты помнишь, что должна исполнить Владушка? – поспрашал Бог и в голосе его слышалось трепыхание, столь как чудилось юнице не свойственное ему.

– Я боюсь, – довольно-таки тихо проронила девушка, уловив волнение в Зиждителе… не только услыхав, но и ощутив его через прикосновение к своим плечам. – Вдруг… вдруг, что-то пойдет не так. И Отец будет на меня серчать?

– Нет, – глас Дажбы моментально окреп и днесь он огладил ее дланью по голове, приголубив там волосы. – Серчать не будет, никогда. Отец очень… очень тебя любит. Ты, просто, моя милая, держись крепко за руку Вещуньи Мудрой и слушай, что будет говорить через порученцев Словута.

– Зачем… зачем я туда должна идти, – тревога Влады нарастала с каждым торопким шагом царицы, а вместе с тем насыщеннее становилась белая полоса, вырвавшаяся из брызги и стремящаяся к планете Земля. – Можно я не пойду, Дажба. Я не хочу, боюсь… А вдруг этот Бог Асил заберет меня от вас и тогда я… я…

– Тише, тише, – ласково произнес младший Рас и медлительно опустился на присядки. Он, притянув к себе девочку, нежно прижал к груди, и вовсе полюбовно поцеловал ее в макушку, лоб, очи, и сызнова в макушку. – Он тебя не заберет. Ни в коем случае не навредит, не обидит. Он даже не решится прикоснуться, ежели ты того не позволишь… Али не пожелаешь. Но ты ведь не пожелаешь? – юница суетливо качнула головой и уткнув лоб в плечо Дажбы, туго вздохнула. Не представляя себе, как сможет любить кого-то больше, чем Отца, и ощущая мощную зависимость от него, иноредь какую-то даже болезненную. – Все будет хорошо, моя драгоценность… не бойся… Да и потом я ведь буду рядом, – продолжил успокаивающе Бог. – Сейчас ты пойдешь с Вещуньей Мудрой, а меня увидишь точно выходящим из гарана. Это похожее на капище судно, на оном прилетит Асил со своей печищей.

Царица, меж тем подошедшая к Богу и девочке, застыла на месте, низко склонив голову, увитую нынче и вовсе чудными переплетениями кос, напоминающих огромную ракушку.

– Вещунья Мудрая, – молвил Дажба, и, поцеловав в очи Владу, наконец, выпустил из объятий. Он, неспешно поднявшись, испрямился и зыркнув сверху вниз на царицу дополнил, – Боги вельми на тебя надеются.

– Да, Зиждитель Дажба, – немедля откликнулась альвинка и несколько раз тягостно качнула головой так, что в левой ее мочке заколыхался туды-сюды на продолговатой цепочке каплевидный, прозрачно-белый самоцветный камушек, густо вспыхнувший в пробившемся солнечном лучике всем цветами радуги.

– Береги нашу, драгость, чтобы с девочкой ничего не случилось, – сие уже звучала не просьба, а повеление и в нем было столько мощи, что заколебалась листва у ближайших деревьев.

Бог еще раз огладил юницу по голове, и, развернув легохонько подтолкнув к царице, мягко произнес:

– Ну, иди, моя бесценна Владушка, я буду подле.

Девочка вновь туго вздохнула, ощущая непонятное томление в голове и легкое покалывание от волнения в сердце и когда царица протянула ей руку, поспешно схватилась за нее… Точно в длани Вещуньи Мудрой стараясь найти опору, а засим не мешкая тронулась в след за наставницей вниз к подошве горы. Отроковица еще раз обернулась и в сероватой дымке увидела, как нежданно Дажба пропал с места, яркой рдяной искрой блеснув в блекло-желтоватом луче солнца, пробившегося сквозь кроны деревьев. И немедля на девушку навалился такой страх, что захотелось остановиться и никуда более не ступать.

«Все хорошо… хорошо, моя милая, девочка, моя драгость… Я подле!» – торопливо прошелестело в голове Влады глас Словуты и гулко заклекотали соколы в кронах деревьев, несомненно, вторя ему.

– Вещунья Мудрая, – позвала наставницу Владелина шепотом и порывчато вздрогнула, днесь еще сильнее ощутив царящую в лесу прохладу. – Здесь деревья словно недавно пробудились… Погляди листва такая нежная, зеленая.

– Да, – оглядываясь и беспокойно обозревая юницу, отозвалась царица, видимо, почувствовав, как та вздрогнула. – Здесь природа переживает иные времена лето, и, роняя листву полностью, замирает на какой-то срок, лишь погодя оживая новыми побегами. Ты продрогла? – вопросила она, узрев как девочка озябшее повела плечами.

– Ага, тут прохладно… или сыро… – протянула Владелина.

Вещунья Мудрая незамедлительно остановилась, и, сдвинув стыки балахны, застегнула на ней все крючки.

– Вскоре будем внизу, там многажды теплее, – заботливо молвила царица и в ее белых очах затеплились тонкие лоскутки золотистого света.

– Смотри… цветет, – дыхнула юница, стараясь отвлечься от тяжелых мыслей и указала перстом на растение.

То невысокое растеньице притулившееся обок торенки с крупными, трижды рассеченными листьями и мелким розоватым цветком, собранным в виде простых кистей, смотрелось таким хрупким, обойденным радостью, что его хотелось приголубить аль пожалеть.

– Это воронец, – шибутно пояснила Вещунья Мудрая, оправляя на девушке балахну и только мельком взглянув на траву. – Ядовитое растение при употребление оное может вызвать тошноту, рвоту и боли в животе. Не надобно его трогать.

– Я и не собиралась, просто показала, – голос Владелины обидчиво дернулся. – Вещунья Мудрая, – теперь дрогнула и вся она. – Я боюсь… боюсь, что он… Бог… Бог Асил меня заберет. Что во мне не так? Почему Зиждители меня так любят? Почему Дивный подарил мне здоровье? И почему я от них так зависима?.. Почему не могу быть подолгу вдали и так скучаю?.. И знаешь… знаешь я всегда нуждалась в том, чтобы они были рядом. И в детстве, до нападения энжея, так тосковала за ними… точно… Точно та тоска, смурь меня поедала изнутри.

– Тише, умиротворись, – нежно проворковала царица и провела ладонями по щекам отроковицы, жаждая впитать в себя ее горячность.

«Успокойся! Успокойся, моя драгоценность!» – это прозвучал принесенный соколами голос Словуты.

– И мне, кажется, я стала ощущать это с тех самых пор, – уже не в силах сдерживать желание выговориться, торопко проронила Влада. – С тех пор как на небе вспламенилась та крупинка света… И я услышала зов… Меня позвали… позвали по имени… Но не как Владелину, а по-другому. И я никак… никак не могу уловить это имя, кое вроде ускользает от меня дымкой… А когда я вижу мерцание той брызги, чувствую такую горечь, словно у меня отобрали самое дорогое. То без чего невозможно жить… без чего и не надобно вовсе жить.

– Владушка, девочка моя, – теперь альвинка обняла девушку, прижав к себе, и принялась целовать в локоны волос да гладить по спине. Осознавая, что нынче, все зависит от нее, царицы белоглазых альвов, а это значит надо непременно успокоить доверенное ей чудо… доверенную ей девочку. – Ты очень близка Расам. Очень дорога всем Зиждителям, ты часть их.

– Как это? – вдыхая в себя аромат царицы, чем-то напоминающий дух распускающейся листвы, спросила отроковица. – Их клетка? Или отпрыск как Рагоза, Граб, Нег?

– Нет, много ближе… роднее… драгоценней… Что не можно оценить, с чем нет возможности расстаться, что неможно утерять, – протянула Вещунья Мудрая, и на малеша смолкла не ведая, как объяснить отроковице, уникальность ее естества. – Ноне я не смогу… Не смогу все тебе объяснить, мое чудо, – спешно продолжила она погодя, – да и вряд ли успею… Ибо Бог Асил скоро прилетит. И мы с тобой должны выполнить то, о чем тебя просил Зиждитель Небо. Однако, придет время, и истинный твой наставник, каковой должен был быть подле тебя с самого твоего первого вздоха, все… Все тебе поведает. Я верю, это, непременно, случится. А поколь ты подле Расов наслаждайся их любовью и заботой.

– Тот зов, – уже многажды ровнее произнесла Влада, все еще желая досказать тяготившее ее. – Он вновь появился, недавно… Вчера я не могла уснуть, потому как меня звали. Я долго лежала в ложе, а после так и не уснув, вышла на двор. Я посмотрела в ночное небо и… и… тот зов прозвучал с такой мощью. Он ослепил меня так, что я увидела темную даль и вращающееся внутри нее тело похожее на веретено… увидела Галактику… Отец называет ее Дымчатый Тавр.

– Ты сказала о том Зиждителю Дажбе, – голос царицы застыл на одной волне, в нем не слышалась тревоги, однако ощущалась такое напряжение, оное в морг передалось девушке.

Потому Владелина надрывисто дернувшись, отстранившись от Вещуньи Мудрой, с волнением воззрилась в ее будто окаменевшее лицо.

– Да, сказала, – ответила Влада. – Дажба мне пояснил, что это Отец меня звал… Он прилетит вмале и я буду с ним. Дажба сказал, я просто истосковалась за Отцом… Истосковалась, – задумчиво протянула девочка, и переведя взор, уставилась на покачивающиеся кистями воронец. – Потому я и боюсь увидеть Бога Асила, оно вдруг поступлю не верно и расстрою Отца. А я того, – теперь и юница качнула головой. – Того не хочу. Порой я поступаю… поступаю не так как думаю… своевольничаю, не потому что вредная и капризная, а потому как… Потому как, что-то иное… то, что сильнее меня повелевает мне так делать.

– Это все нормально, – успокоительно отозвалась Вещунья Мудрая и резко вздев голову на соколов, каковых из-за густоты крон не было видно, но весьма четко было слышно, зримо перекосила черты своего миловидного лица. По-видимому, порученцы Словуты торопили царицу. – Пусть это тебя не тревожит, – досказала она, и кивнула, судя по всему, велениям Бога. – Нынче ты только, чудо, крепче держи меня за руку. И все будет хорошо. – Наставница малеша погодила, и вновь цепко обхватив ладонь девочки, добавила, – пойдем… Зиждители нас торопят.

Владелина еще не успела отозваться, как царица, потянув ее за собой, направила их поступь вон из леса, по краю которого росли и вовсе с мощными цилиндрическими стволами дерева. Их зелено-серая кора дюже сильно отслаивалась от стволов, а крона была таковой густой, что и вовсе смыкала доступ не только солнечного света к корням, но и, похоже, к раскинувшейся впереди долине. Плотные заросли кустов, кустарников и трав стояли по обе стороны от пробитой тропы, и часточко переплетаясь ветвями промеж себя, образовывали непроходимую чащобу. Выйдя из чернолесья, девочка увидела пред собой широкую и одновременно удлиненную долину, окруженную по рубежу пологими, невысокими горами с подобно бескрайне раскиданными по ним зеленым нивам.

Сама же долина была изрезана тонкими полосами узких речушек, оные сходились в ее завершие в малое, блестящее гладью озерцо. Низина густо поросла луговыми травами, все поколь низкими, вроде только давеча поднявшимися из земли. И виделись в том разнотравье: молодые побеги ковыля, метлика, пырея, тонконога. А порой целыми пластами стояли незнаемые Владой растения: с линейными, долгими листами белыми и кремовыми полосками по поверхности; с колосками собранными в метелки; разнообразные членистые стебельки и двурядно расположенными на них листами, напоминающие метлы, покрывающие почву густым ковром.

– Как здесь прекрасно! – обозрев столь любимые ею луговые дали, протянула Владелина, словно задыхаясь безбрежной широтой этого края, наполненностью мятно-приторным духом трав и сладким ароматом цветов. По всему вероятию, и, не примечая, раскинувшейся впереди на елани стан прибывших сюда созданий.

– Погляди, вереск! – обрадовано молвила Вещунья Мудрая, указывая на мелкий кустарник. – Это лекарственное растение, помогает при простудах, в настоях.

Вереск приветственно помахал маханькими трехгранными листочками, и рьяно потряс однобокими кистями лило-розового цвета. Девочка оглядела не только одиночное растение, присевшее в двух шагах от нее, но и целое селение, купно устилающее справа просторы луга и также как наставница, не останавливаясь, прошла мимо, переведя взор на людей, гомозулей и альвов ожидающих небольшим станом прибытия Асила.

Посланцы людских поселений поместились плотной кучкой прямо в нескольких метрах от гигантского круга, где более густая и яркая трава, чем на всем остальном луге прилегла, обрисовывая его поверхность. Так как с горы тропа шла под уклоном, спускаясь в жерло суходола, юница весьма хорошо разглядела тот круг, а в него вписанный малый треугольник, над которым пролегали точно устремленные вверх островерхие лучи, где трава также была плотно прижата к почве. Мальчики, составляющие большинство прибывших были обряжены, как и девочка, в белые рубахи, красные балахны, серые шаровары. Их было человек тридцать, быть может больше, почти все светло-русые, с легким золотым отливом, волос как у Дажбы. У многих ребят волосы смотрелись короткими, но были и те из них, которые имели, как у Влады длинные, стянутые в хвосты или малость короче, но тогда распущенные до плеч. Подле мальчиков находилось не только около пятнадцати гомозулей, но и не меньшее количество альвинок, которых, как первых, так и вторых представителей племен, отроковица никогда не видела в Лесных Полянах.

Вещунья Мудрая и Владелина еще не успели подойти к стану, когда в голубом небе ярко вырисовалась брызжущее светом пятнышко, и сие уже были весьма далекие от искры пежины. Мало-помалу они увеличивались и будто выбрасывали в разные направления белые ребристые полосы. Двужил узрев шагающих царицу и девочку отделившись от иных гомозулей, торопливо поспешил навстречу, и, по-видимому, приветственно улыбнулся, ибо враз его два раскосых глаза превратились в тонюсенькие щели, и легохонько затрепетал мясистый нос.

– Здравствуй Владелина, – ласково назвал он свою, теперь уже однозначно бывшую, ученицу. – Как ты?

– Все хорошо, – отозвалась девочка, стараясь теми словами придать себе уверенности и не смея при Двужиле проявлять слабость какую позволяла с царицей и Богами.

– Мальчики готовы? – взволнованность в голосе Вещуньи Мудрой возрастала, однако в теле… в руке, что держала бесценную отроковицу того не было.

– Да, все готовы. И все как мы договорились, – кивая, откликнулся Двужил, и купно заколыхалась его рыжая с красноватым оттенком шевелюра, определенно, глава гомозуль также сильно волновался, как и царица.

– Повели им Двужил застегнуться, здесь довольно сыро, и Владушка может простыть… Что как ты понимаешь не понравиться Зиждителям, – весьма строго указала Вещунья Мудрая, ибо была назначена старшей в этот раз Богами. А может, что скорее всего, она всегда ощущала себя более значимой, поелику ее Творец Седми, был старшим сыном Небо.

Гомозуль суетливо мотнул головой, будто отгонял какую мошку, в достатке кружащих над вже зацветающем разнотравием луге, и в этот раз не пререкаясь, громко крикнул:

– Так все, все поднялись, – хотя встревоженные необычным местом и встречей Бога мальчики и так стояли, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. – И оправились, – добавил миг погодя Двужил. – Застегнули все крючки на балахнах.

Отроки суматошно принялись выполнять указанное, а юница повернув голову вправо, вдали, почитай подле подножия гор увидела табун пасущихся кологривов… достаточно большой.

– Не знала, что кологривов на Земле так много, – проронила Владу рассматривая тех величественных и одновременно удивительных животных, которые умели летать аки птицы. – Значит, мальчики прилетели на них.

– Да, – чуть слышно ответила Вещунья Мудрая, оправляя на девочке полы балахны, проверяя крючки и оглаживая ее волосы. – Ты, только крепко держись за меня и если, что-то не так… Если станет не в мочь с собой справляться, не мешкая скажешь о том посланцам Зиждителя Словуты.

– Я помню, – глядя в беспокойные очи царицы, наполненные трепещущими лоскутками золотого сияния, проронила Владелина и широко улыбнулась. Прошло какое-то время, в котором девушка хранила молчание, явственно к чему-то прислушиваясь, а засим она дополнила, – искра более не блестит. И мне… меня поколь ничего не гнетет.

– Ну и хорошо, – согласно и единожды довольно отозвалась Вещунья Мудрая, и, вздев голову вверх, уставилась в небосвод.

Глава третья

А на голубом куполе уже явственнее обозначался летящий корабль. И если раньше он просматривался малым пятнышком, то спустя несколько минут значимо обрисовался массивным телом. Когда судно и вовсе приблизилось так, что стало возможным углядеть буро-зеленые многократные круги, выдыхающие коричнево-золотой дым, Двужил повелел всем строиться.

Мальчиков расположили в два ряда, справа от детей встали гомозули во главе с Двужилом, а слева поместились альвы. Владу поставили крайней в ряду людей, как раз подле альвов, обок с Вещуньей Мудрой, еще крепче обхватившей ее руку. В нескольких метрах от построившихся божьих творений лежал тот самый круг с треугольником и вспученными остриями, похожими на рога, вычерченный плавно и ровно уложенными рядами травы.

А корабль, или как его назвал Дажба гаран, уже завис настолько низко, что расположился непосредственно над кругом. Он мощно выдул из нескольких, перевязанных меж собой, круглых сопел коричнево-золотой дым последний раз, словно дыхнул и замер… там в вышине… Те самые буро-зеленые, круглые, многократные сопла нежданно и вовсе полыхнули зеленью света, замерцав. А засим гаран стал медленно опускаться вниз, уже не выпуская из себя дыма. Вмале судно достигло земли, и, притулившись краями корпуса, рубежа очерченного прилегшей травой круга, слегка сотряслось.

И пред застывшими в немом удивлении детьми предстал кубической формы бурый боляхный в размахе гаран, с башней на своей макушке в виде четырехгранной усеченной пирамиды, увенчанной платиновым деревом с малой кроной, где устремленные в разные стороны ветви не имели листов. На поверхности серой в шесть ярусов башни, опоясывая ее по кругу, располагались арочные окна, в которых мерцал зеленый, пузырящийся свет. Сами окна были по краям разделены мощными выпуклыми колоннами, по поверхности мышастого цвета которого блистали целые вкрапления темно-зеленых пятен, точно соединенные меж собой переплетенными в косы более блеклыми метелочками злакового растения. Окна по краю украшал платиновый, серебряный и золотой орнамент, также в виде плетеных отростков растений. Входом в гаран служила широкая арка, несмотря на то, что она сейчас была плотно закрыта мерцающей стеной, ее выпуклые арочные навесы воочью просматривались. Стоило гарану достигнуть земли, и замереть на ней, как на его макушке резко дрогнуло платиновое деревце. По его стволу, словно выскочив с под самой макушки пробежала рябь волнения, и вскоре на платиновых веточках стали появляться набухающие и степенно распускающиеся махие зеленые листочки.

– Владушка, – чуть слышно молвила царица, склонившись к самому уху девушки. – Печища Атефов вельми отличается от Расов и своим ростом, и обликом… Не напугайся.

Арочная дверь внезапно выпустила из себя дымчатые зеленоватые пары, каковые плотно укрыли и сам вход, да опустившись на оземь враз начертали из себя колеблющуюся лестницу с дюже широкими ступенями. Очевидно, еще мгновение того зеленого марева и степенно оседающий к земле дым живописал, вроде вышедшего из проема и остановившегося на одной из ступеней Дажбу, в красной рубахе и венце ноне пылающим багрянцем. Бог медленно повернул в сторону Владелины голову, глянул ей прямо в очи и обнадеживающе улыбнулся, а голос Словуты тотчас отозвался внутри головы: «Я рядом! Не бойся, любезная моя девочка!»

И вслед за тем дым полностью очистил арочный проем, показав глубокую, зеленую даль полей из которых выступил Асил. Тот образ коего видела Владелина в истукане головы в энжеевском Выжгарте. Как и Расы, Асил был высок и достаточно худ, будто много дней подряд до этого ничего не ел, и, по всему вероятию, даже не пил. Его слегка опущенные узкие плечи при мощном росте делали фигуру Бога сутулой. Смуглая, ближе к темной и в то же время отливающая желтизной изнутри, кожа подсвечивалась золотым сияние. Потому она порой видилась насыщенно-желтой, а потом вспять становилась желтовато-коричневой. Уплощенное и единожды округлое лицо Зиждителя с широкими надбровными дугами, несильно нависающими над глазами, делали его если и не красивым, то весьма мужественным. Прямой, орлиный нос, с небольшой горбинкой и нависающим кончиком, широкие выступающие скулы и покатый подбородок составляли основу лица, сразу обращая на себя внимание. Весьма узкий разрез глаз хоронил внутри удивительные по форме зрачки, имеющие вид вытянутого треугольника, занимающие почти две трети радужек, цвет которых был карий. Впрочем и сами радужки были необычайными, або почасту меняли тональность. Они то бледнели и с тем обретали почти желтый цвет, единожды заполняя собой всю склеру, а погодя наново темнея, одновременно уменьшались до размеров зрачка, приобретая вид треугольника. На лице Асила не было усов и бороды, потому четко просматривались узкие губы бледно-алого, али почитай кремового цвета. Черные, прямые и жесткие волосы справа были короткими, а слева собраны в тонкую, недлинную косу каковая пролегала, скрывая ухо, до плеча Бога, переплетаясь там с зелеными тонкими волоконцами, унизанными крупными смарагдами. Распашная, зеленая рубаха без рукавов с обработанными по краю выреза и вороту буро-серебряными узорами дополняла его скромное одеяние, а ноги были обуты в золотые сандалии схожие с обувью Дажбы.

Однако вельми занимательным был венец Зиждителя. Широкий платиновый обод по кругу украшали шесть шестиконечных звезд крепленых меж собой собственными кончиками. Единожды из остриев тех звезд вверх устремлялись прямые тончайшие дуги напоминающие изогнутые корни со множеством боковых коротких ответвлений из белой платины. Они все сходились в единое навершие и держали на себе платиновое деревце, схожее с тем, что венчало и сам гаран. На миниатюрных веточках которого колыхалась малая листва и покачивались разноцветные и многообразные по форме плоды из драгоценных камней, точно живые так, что наблюдался их полный рост от набухания почки до созревания.

Следом за Асилом из гарана вышел Бог Огнь. Он, кажется, за этот год и вовсе исхудал, и смотрелся весьма утомленным, отчего его белая кожа приобрела нездоровую бледность и почти не подсвечивалась изнутри золотым сиянием. Обряженный в белую рубаху, Огнь не успев выйти из проема, торопливо протянул в сторону стоящего Дажбы свою и вовсе тонкую руку, с едва затрепетавшими на ней долгими перстами.

Дети, гомозули и альвинки, только Боги появились на лестнице, низко склонили головы, и еще ниже ее пригнула Влада. Дажба узрев протянутую в его сторону руку Огня, шагнул к ней навстречу и губами нежно прикоснулся к кончикам пальцев. А Огнь немедля перехватив младшего Раса за плечи, торопко привлек к себе, и крепко обнял. Он ласково облобызал очи Дажбы, и только засим, также молча, передал его в объятия Асила. Старший Атеф не менее трепетно прижал к себе Дажбу и по любовно, будто видел дорогого сына, облобызал крылья его носа. Все с той же неторопливостью Асил выпустил из объятий младшего Раса, и еще нежнее провел дланью по его спине, вроде огладив там материю красной рубахи.

– Здравствуй, милый Дажба. Давно не виделись, любезный малецык, так рад тебе, – голос Асила, один-в-один, как голос Огня звучал серебристо-нежным тенором и прокатился по долине звонкими переливами песни. – Не ведал однако, что ты нас встретишь да и еще с детьми. Вельми сие приятно, мой бесценный.

– Мне надо передать тебе послание от Отца, – откликнулся Дажба, улыбаясь Огню, каковой нынче не менее нежно провел пальцами по коже его щеки. – А дети, болярины людских поселений, пришли встречать духов земли.

– Духов земли, – в тембре голоса старшего Атефа послышалось огорчение. – Но они прилетят следом, с нашими отпрысками… с Кручем. Милый малецык, конечный этап пути решил проделать самостоятельно в кумирне, або ему это разрешил Перший. Мы вам о том сообщили. Только вы почему-то не приняли наше послание, в целом как и не желали али не могли выйти на связь.

– Не могли, у нас были трудности… Да и кроме меня, да Отца Дивного в Млечном Пути никого нет, – пояснил Дажба. Он стоял вполоборота, разместившись на лестнице таким побытом, чтобы в надобный миг скрыть от взора старшего Атефа девочку, а посему немного загораживал Огня. – Но мне поручено передать тебе важное сообщение Асил, оное вы не приняли от нас.

– Погоди, мой любезный, – ласково молвил Асил, и чуть зримо просиял улыбкой. – Я поздороваюсь с вашими детьми, твое сообщение повременит.

И старший Атеф медленно перевел взгляд с лица Дажбы и воззрился на стоящих детей, какие по мановению вскинутой вверх руки Двужила, испрямились. Владелина мельком глянув на Асила перевела взгляд на Огня и увидела в его очах такое изумление, точно над ее головой пролетел антропоморф. Его радужнозеленые глаза весьма ярко вспыхнули, а засим по коже нежданно сверху вниз пробежала легохонькая рябь искорок, вскочившая из венца, что тончайшей золотой нитью, унизанной семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами, огибал по коло голову. Этот венец Бог одевал вельми редко, также как и украшения, впрочем ноне на его левом, указательном пальце красовался крупный серебряный перстень с семиугольным сапфиром в центре. Зиждитель медлил еще морг, а после резко дернул в сторону взгляд, вроде словив присланное ему известие от младшего Раса, и тотчас опустил голову вниз, уставившись в дымчатую поверхность лестницы, похоже узрев там, что-то более занимательное.

А Асил меж тем весьма благодушно осмотрел гомозулей во главе с Двужилом, вскользь прошелся взором по лицам мальчиков так, что щеки их густо зарделись и дотянулся до стоящей подле царицы Влады. Судя по всему, Бог не очень жаловал племя белоглазых альвов, оно как на них и не глянул. Как и мимолетно задел взглядом девочку, стоящую подле и отроков поместившихся за ней, и было уже отвел взгляд в сторону гомозулей. Однако засим стремительно вернул его обратно и уставился на юницу. И незамедлительно глаза Асила враз стали карими, а миг спустя радужки слились в единое целое с треугольными зрачками. И тогда по спине Владелины пробежали крупные мурашки, волосы на голове привстали от ужаса, а плотный бусенец пота покрыл лоб и подносовую выемку. Какую-то малость того напряженного безмолвия и девочка почувствовала как впился взор Асила ей в лоб, точно желая сорвать не только сами волосы, но и содрать всю кожу с лица. Кажется, кожа тихо скрипнула, заскрежетала и стала разрываться сначала на лбу, а погодя трещины пролегли по щекам, носу, подбородку, видимо, дотянувшись до самих уст. Влада порывчато дернула головой, нежданно ощутив как внутри нее, что-то мощно затеплилось, а после кто-то вельми повелительно указал вздеть очи от клубящегося дыма. И самого того не осознавая, обаче, действуя под властью той силы, девочка воззрилась в глубину карих треугольных зрачков Асила и не открывая рта очень четко крикнула, так, словно то кричала и не она, а тот кто был много ее сильней… и днесь… сейчас управлял ее ртом, мозгом, плотью: «Не смей меня трогать!»

И густая волна движения от безмолвно выдохнутых слов окатила и старшего Атефа, и, похоже, Дажбу, Огня. Отчего Асил даже малозаметно качнулся, а Расы взволнованно уставились на Владелину. Та плотная волна, коя была насыщенна болью, огорчением и единожды мощью окатив Зиждителей, вернулась обратно и впорхнула в приоткрытый рот Влады. Посему последняя на миг захлебнулась, таковым стремительным дуновением, и тягостно вздрогнув всем телом, лишь сейчас осознала, что кожа на ее лице никак не пострадала. Если не считать того, что покрылась мелкой зябью мурашек и вспотела.

– Асил, – сызнова обратился к Богу Дажба, и, шагнув в бок, единождым махом укрыл отроковицу от его взора. – Небо велел передать тебе сообщение. И поверь оно очень важное… И не может ждать. Иначе, как ты понимаешь, я бы сюда не явился.

– Хорошо, мой милый малецык, пойдем, – негромко и достаточно благодушно отозвался старший Атеф, стараясь меж тем узреть девочку сквозь закрывающую ее фигуру Дажбы.

Впрочем, Владу уже плотно укрыла собой ступившая, вместе с альвинками и гомозулями, немного вперед царица. А юница, замершая позади Вещуньи Мудрой, все еще судорожно дрожала. Ее руки тягостно трепыхались, ноги надрывно сгибаясь, подкашивались, точно им было не в силах удерживать своего обладателя… По всему вероятию, сотрясалась и сама кожа на лице Владелины, ее веки и губы, пытающиеся подавить в себе крик… новый и какой-то иной… более мощный, насыщенный пережитым. Колыхание затронуло всю плоть, как снаружи так и внутри, так, что дыбом встал каждый волосок на теле, напряглась каждая клеточка, каждая жилка и нерв. А сердце туго качнулось вперед… назад, словно жаждая пробить грудную клетку, поелику Владелина ощутила в возвратившейся волне такую любовь, что разком возникло желание тотчас поспешить к Асилу и припасть к его руке, так как сие содеял Дажба в отношении Огня…

Огня… Огнь… Девушка вспомнила про Огня и задышала много ровней. Сменяя рвущийся изо рта губ крик, на более степенную молвь… молвь коя могла ее успокоить.

Огнь… Наконец он приехал… Исхудавший… Изможденный… Одновременно далекий и близкий, и, однозначно, такой необходимый девочке.

И поколь юница шептала себе, степенно обретая собственные губы и собственное тело, Боги уже пропали в зеленом дымном арочном проеме. По первому туда вошел Асил, за ним Огнь и лишь потом Дажба. Старший Атеф напоследок обернулся. Он, вне всяких сомнений, захотел увидеть еще раз Владелину, но она была прикрыта обоими Богами, словно сговорившимися, и Вещуньей Мудрой. И как только Зиждители ушли, из гарана вышли сыны Асила. Вернее не вышли, а степенно… не торопко выступили, гулко топая по дымчатой завесе ногами и сотрясая не только землю, но и стоящее на ней судно.

– Тише, тише, моя милая девочка… я рядом, – зашептал голос Словуты в уши Влады, будто только, что от того глухого гула у нее прорезался слух, дотоль подчиненный более мощному созданию.

Сыновья вышли из гарана все сразу, похоже, единожды ступив из того на первый взгляд весьма узкого арочного проема. Это были весьма необычные Боги, похожие на Асила и при том отличающиеся от него. Во-первых, они были много выше своего Отца, судя по всему превышая его рост вдвое, потому казались огромными. Мощными, покато-округлыми выглядели их плечи и словно перекаченными предплечья, где наблюдались выступающими мышцы. Сие были массивно скроенные с сильным костяком и большим весом Зиждители, вероятно, забравшие всю силу, мощь и массу не только от Асила, но и от всех Расов. Сыны старшего Атефа вельми сильно сутулились, и, видимо, клонились они оттого, что на их спинах отложистой горой торчали невысокие горбы. Сами мышцы, выпирающие на плечах, предплечьях, бедрах, лодыжках, оголенной груди смотрелись дюже ребристыми и напоминали корни деревьев. Казалось они, испещряя части тел, не столько проходили под кожей, сколько над ней, едва касаясь ее своим краем, а потому так явственно перекатывались туды-сюды по той поверхности, весьма рыхлой и по виду похожей на вскопанную почву, снятую лопатой. Цвет кожи у Богов выглядел несколько отличным от Асила, хотя сберегал присущую Атефам смуглость и подсвечивался золотым сиянием.

У двух из них кожа была более насыщенна желтоватым отливом. У сих Богов, как позже назвала их царица, Велета и Стыри, было уплощенное, округлое лицо с низким переносьем и приплюснутым носом, с могутно выпирающими вперед массивными скулами. Узкими, темно-карими и черными были глаза, соответственно Стыри и Велета, где весьма сильно просматривались вертикальные складки кожи полулунной формы прикрывающие внутренние уголки глазных щелей в области верхних век. Волосы у Зиждителей прямые, жесткие и черные, вроде как блистали, будучи, вероятно, залащенными, так что ни один волосок на них не колебался.

Иной же из Богов, Усач, имел слегка красноватый отлив кожи, иноредь озаряемый почти рдяностью, особенно в мышцах-корнях. У Усача было весьма вытянутое лицо с орлиным профилем, крупными черными очами, черные жидкие длинные волосы, заплетенные в одну дюже тонкую косу. Бороды ни у кого из братьев не было. Одначе у Усача имелись довольно-таки густоватые усы, они также были переплетены в косы и достигали груди. Кончики, как усов так и волос, у Усача, туго схваченные, завершались крупными коричнево-прозрачными топазами.

Единственной одеждой Богам служила набедренная повязка широкая, обмотанная вокруг бедер и закрепленная на талии поясом. Сама повязка, кипельно-белого цвета имела множество мельчайших складок, и, доставая до колен, выглядела, несмотря на свою простоту, достаточно нарядной. Широкий сыромятный пояс, обильно усыпанный мельчайшими камнями переливающимися зелеными, бурыми и даже иссиня-марными цветами, стягивался серебристой застежкой изображающей ладонь с расставленными пальцами, где вместо ногтей на их кончиках горели алые рубины. И это все, что было одето и обуто на Богах, потому как мощные их стопы, так гулко отдающие земным грохотанием, никак не прикрывались.

Атефская печища выйдя из гарана, на малеша замерла на широкой дымчатой лестнице, оглядывая не столько расположившихся детей, гомозуль и альвинок, сколько саму местность. Усач чуть зримо поморщил свои полные губы, и легохонько мотнул головой.

– Уходим! – немедля отозвался Двужил.

И склонившиеся при виде Богов представители народов, резко распрямившись, повертались и поспешили вправо к лесу… туда где паслись кологривы.

– Не оборачивайся, – взволнованно молвила Вещунья Мудрая, ступающая вслед за девочкой, узрев, как та резко дернула головой в бок.

А Боги между тем расправляли от усталости плечи, слегка помахивали руками, будто разгоняя в них застоявшуюся от долгого полета юшку. Плотный взгляд Зиждителя нагнал юницу и словно вдарил по макушке головы. Яркий румянец залил лицо и на мгновение качнулся пред очами поросший травами луг, да абы не упасть Влада обернулась… обернулась и тотчас остановилась… Ибо неотступно и вроде удивлено вглядывающийся в нее взгляд Усача теперь попытался, как дотоль делал взор Асила, разорвать на ней кожу… не только на голове, а точно и на всем теле, выставив на показ саму плоть и тем самым грубо, жестко задеть ее естество. Отроковица сызнова резко дернула головой и тягостно покачнулась, понимая, что еще миг, и она не сможет совладать с собой и громко закричит.

– Пойдем, пойдем девочка моя, – прошептала царица, и крепко обхватив Владу за дрожащие плечики, с силой подтолкнула вперед.

Альвинки единым махом прикрыли со всех сторон девушку, а шагающие впереди, прямо за гомозулями, мальчики, как-то резво столпились подле нее. Плотный взгляд Усача лишь на морг потерявший из виду отроковицу, днесь торопливо пробежался по головам отроков, похоже прощупывая каждого из них и разыскивая того кем заинтересовался… Однако, этого мгновения, вздоха Владелине хватило, чтобы совладать с собой и услышать голос Словуты и Вещуньи Мудрой повторяющих: «Успокойся! Мы рядом!» Юница глубоко вздохнула и несмотря на то, что губы мелко… мелко тряслись смогла сомкнуть рот и не дать вырваться оттуда крику.

– Скорей! Скорей! – то царица уже не шептала девочке, намертво впившись своими руками в ее плечи, то она повелевала гомозулям, мальчикам и альвинкам… и голос ее перемешивал тревогу и силу.

Вскоре они подошли к пасущимся кологривам и гомозули с альвинками принялись неспешно распределять детей меж жеребцов, весьма громко разговаривая, обсуждая увиденное и пережитое. Вещунья Мудрая суетливо обернулась на оставшийся позади гаран и только после того, как приметила, что Боги более не смотрят в их сторону, выпустила плечи Влады, но всего-навсе за тем, чтоб крепко ухватить ее за руку. И не мешкая повлекла за собой к подножию горы, на ходу бросив ставшему и вовсе красным от волнения Двужилу:

– Ждите меня, покуда не вернусь, никто не отбывает.

Глава гомозуль торопко кивнул и, что-то шумнул на своем гортанно-глубоком языке иным собратьям и альвинкам и они незамедлительно прикрыли собой да кологривами уход царицы и девочки к подножию горы, в лес.

Высокие с мощными стволами и густой кроной дерева окружали подножие и в этом месте, преграждая подступы к подымающейся ввысь горе. Тонкая тропа, по всему вероятию, только сейчас прочертившаяся, выскочила с под купно распростершихся корней одного из деревов, и позвала за собой. Листва у самого древа, что располосовал своими корневищами землю вдоль и поперек, была нежно-зеленая, вельми крупная и напоминала лист клена. Чуть зримо колыхаясь в вышине кроны, она будто укрывала своей густотой шагающих по тропе Вещунью Мудрую и Владелину.

– Бежим! – коротко молвила царица, и, пропустив юницу вперед, выпустила дотоль удерживаемую руку.

– Бежим? – изумленно вопросила Влада и недоверчиво глянула на наставницу, поелику бегать ей уже очень давно не позволялось.

– Да… да, беги! – голос альвинки взволнованно дрогнул.

Девочка еще чуть-чуть медлила, не веря услышанному, но так как Вещунья Мудрая легохонько подпихнула ее в спину, сорвалась с места и побежала по торенке вверх на пологий склон горы. Почти бесшумно касаясь земли подошвами сапог, вдыхая сыровато-чистый воздух леса всей грудью. Владелина, наконец, оказавшись далеко от гарана и Атефов, ощутила успокоение… такое едва осязаемое, одначе, дюже приятное и потому бежала легко и быстро. Пологий уклон склона, вмале изменив свои округленные очертания, слегка выровнялся, образовав на поверхности горы почти ровную площадку, окруженную со всех сторон деревьями с широкими кронами, покрытыми гладкими, темно-зелеными, кожистыми листами, снизу рыжевато-опушенными. На той земляной и вроде овальной формы площадке стоял Седми, тревожно поглядывающий вниз на склон. Стоило девочке увидеть Седми, как она припустила еще сильнее и выскочив на пятачок, кинулась к Богу… Богу, к каковому чувствовала такую теплоту, неосознанно-мощную, которую и сама не могла объяснить. Зиждитель немедля присел на корточки, и, приняв в объятия, крепко прижав к груди Владелину, поднялся, начав ласково оглаживать ее вздрагивающую от скорого бега спинку.

– Седми! – прерывисто дохнула Влада, легохонько отстраняясь от Раса. – Асил… Асил был так груб… Он словно хотел разорвать мне кожу на лбу. – Суматошливо принялась пояснять она и заглянула в темно-мышастые очи Бога. – Я так испугалась… так… мне стало не хорошо.

– Все, все закончилось, – каким-то весьма огорченным голосом откликнулся Седми, и, обхватив правой рукой голову отроковицы, прямо-таки толкнул ее к своим губам. Махом прикоснувшись устами ко лбу, он, чуть слышно вздохнув, так точно был пред девочкой в чем повинен, наново крепко прижал ее к себе. – Вещунья Мудрая, – обратился Бог к царице, когда та остановилась в нескольких шагах от него, все еще не вступив на пятачок и оставаясь на тропке. – Ты, умница. Я очень рад, что тебе удалось выполнить указанное Небом. Спасибо, в первую очередь, от меня. – Рас на чуток смолк, вновь прикоснулся губами к макушке головы юницы. – А теперь, – добавил он. – Спешно отправляйтесь обратно. Надобно, чтобы ты не задержалась в пути… ты понадобишься нашей бесценной девочке. Если, что будь на связи, возможно Дажба доставит тебя сам, коль в том будет нужда.

– Да, Зиждитель Седми, – просияв улыбкой откликнулась царица альвов, и, не мешкая развернувшись, также проворно и скоро поспешила вниз с бугра.

– Сейчас мы будем в капище, моя милая, – полюбовно протянул Седми, ласково поглаживая волосы девушки. – Дивный тебя очень ждет.

– Как в капище? – огорченно вскликнула Влада, и, дернувшись от груди Бога, воззрилась в его столь близкое лицо. – Но Дажба сказал… сказал… коли все пройдет гладко, он мне позволит увидеть море и искупаться. Я же сделала все, как велел Отец.

– Да, да моя драгость… моя бесценность… все так как надо, – своим высоким, звонким тенором, одновременно, очень мягко, протянул Рас и обнадеживающе улыбнулся отчего замерцало золотое сияние его кожи. – Но днесь лучше вернуться в капище. Мне нужно отбыть из Млечного Пути. Я задержался тут лишь из-за тебя, чтобы вынести отсюда.

– Ну, как же так, – удрученно произнесла юница и на глаза ее навернулись слезы все дотоль сдерживаемые от пережитого. – Ведь Дажба обещал… И Отец тоже. Тоже сказал увижу море. Ты, Седми, знаешь, что, ты иди ежели тебе надо. А я подожду тут Дажбу… тут или там внизу, – кивая на скатывающуюся к долу торенку досказала Влада и чуть слышно хлюпнула, словно подбирая сырость в носу.

Седми на самую малость замер, так вроде вслушивался в звуки леса, его глаза поблекнув, стали почти молочно-серыми, а проходящий по лбу венец, ноне смотрящийся как тонкая, бечевка, красного цвета, нежданно густо замерцал переливами света. Немного погодя Бог малозаметно сотрясся всем телом, и с тем затушив сияние венца, нежно воззрился в зеленые с карими вкраплениями очи девушки, негромко проронив:

– Хорошо, моя милая. Я отнесу тебя на море, только ты не волнуйся.

Владелина порывчато кивнула, и, обхватив руками удлиненную шею Раса, приткнула лицо к его правому плечу, ощутив знакомый аромат пыльцы, идущий от тела Бога. Легкое дуновение окутало не только фигуру Зиждителя своими сырыми голубоватыми испарениями плывущими в глубинах леса, оно видимо, живописало наполненностью бытия, звуками обитающих в его еще не тронутых людскими руками недрах живых творений… И Влада точно разком услышала рычание зверей, трели птиц и стрекот насекомых.

– Только на сам берег, ни на то лбище, где я была, – просительно молвила девочка, дыхнув в ухо Бога.

Седми ничего не ответил юнице, хотя по той теплоте с какой он прижал ее к себе, придерживая под спину и голову, было ясно, что он исполнит ту просьбу. Потому уже через морг, в каковом опять стремительно пронеслось подле сжавшийся до состояния крупинки Влады пространство, они оказались на берегу моря, прямо на песьяне. На песчаное полотно которого, ровное и вроде как лишь миг назад облизанное, немедля выкатила низкая волна и снова приравняла его гладь. Зиждитель медленно спустил с рук отроковицу, поставив ее на песок, а та как зачарованная шагнула вперед и воззрилась на едва колыхающуюся зябь голубо-синего безмерного моря, широко улыбнувшись ему. Узкую прибрежную зону по рубежу окружали невысокие склоны глинистого бугра, поверхность коего, почти желто-серого цвета, была обильно усеяна рытвинами, трещинами, вдавленностями аль вспять выпуклостями, иноредь поросшими зелеными островерхими травами.

– Девочка моя, – проведя перстами по головке отроковицы, прямо по вьющимся волосикам произнес Седми. – Мне надо уйти, а ты побудешь тут и дождешься Дажбу.

– Одна? – встревожено вскликнула девушка и с лица ее сбежала благодушная улыбка.

Владелина стремительно обернулась, на стоящего слегка поодаль Бога, и вздев голову взглянула на него… И единожды в ее очах возник плохо скрываемый страх.

– Одна, – весьма ровно и как-то успокаивающе авторитетно отметил Седми. А маленько погодя словно прочитав мысли девочки, добавил, – тут никто не нападет… Даже не подойдет. И запомни антропоморф никогда более тебя не тронет… Никто, никогда, никак не обидит, не напугает ибо ты днесь защищена самим Родителем. Однако поколь Дажба не придет к воде не подходи, дождись его. И даже не трогай воду. Ну, а ежели захочешь вернуться домой, скажешь Словуте.

Влада еще немного колебалась, несомненно, боясь оставаться на этом пустынном берегу одна, но засим, скользнув взглядом на парящих в небесах и повторяющих своим полетом очертания круга пятерых соколов, все же согласно кивнула.

Глава четвертая

А в гаране, в большой по размаху цилиндрической зале с нависающим дюже низко ровным сводом, где стены, потолок были ярко-зелеными, а пол бурым и рыхлым, будто поднятая плугом оземь, находились Асил, Огнь и Дажба. Сами стены, испуская из себя зеленоватую дымку света, наполняли помещение почитай лазурным сиянием. Ровные стены промеж того порой тревожно дрожали и тогда из той ряби выползая, показывались, тонкие бурые отростки ветвей или трепещущие листы. Впрочем, проходило несколько минут… секунд… мгновений и выглянувшие из того полотна растения наново хоронились в их гладкости, пуская по всей поверхности стены несколько растянутые, расходящиеся в разные стороны круги.

В середине залы, вылезшие из пола-оземи длинные, изогнутые корни, весьма широкие в обхвате и почти черные, образовали мощное кресло, столь плотно переплетаясь меж собой, что едва заметными полосами проглядывали стыки таковых схлестов. Они созидали своим плетением не только сидение, но и малеша наклоненную спинку с округлым краем и такие же покатые подлокотники. На том кресле и восседал старший Атеф, поставив стопы ног на угловато вылезший из земли округло-изогнувшийся корень. Старший Атеф днесь смотрелся не меньше уставшим, чем стоящий в нескольких шагах от него задумчивый Огнь, и даже на его черных волосах в неких местах виднелись, совсем крохотные, белые пятна, словно он слегка поседел. Явно взволнованный Дажба прохаживался вдоль стен, стараясь, похоже, укрыться от вельми допытливого взгляда Асила, судя по всему, жаждущего прощупать младшего Раса… одначе, вследствие встревоженности последнего, не решаясь того сделать.

– Что ты мне хотел передать, милый малецык, – ласково поспрашал Асил, стараясь теплотой собственного голоса, снять волнение с младшего Раса так, что зримо в его очах промелькнуло беспокойство.

Дажба немедля остановился, его венец в виде усеченного конуса полыхнул и вовсе густой пурпурностью, выплеснув из себя легкую дымчатость, на чуток окутавшую лицо Бога. Он малозаметно повел головой, и, взглянув на Огня, тихонько вздохнул, да точно не слыша вопроса Асила молвил:

– Ты очень утомлен Огнь. Так исхудал…

– Да, – тотчас откликнулся Асил и не менее участливо посмотрел на Огня. – Он слишком много потратил сил, ведь Седми в этот раз не помогал. А Отец Перший не сумел прибыть, сославшись на то, что ослаблен, – голос Асила по мере толкования сменил в своем тоне огорчение на сострадание. – Давеча мы виделись с Отцом Першим в Синем Око. Он залетал туда осмотреть Галактику и верно повидаться с Седми… и впрямь так плохо выглядел, что напугал, нашего милого Круча, своим видом. Перший велел, малецыку Огню, проделать весь путь до Млечного Пути в дольней комнате. И Огнь вышел из нее лишь оногдась, когда на подлете к Млечному Пути мы отстыковались от кумирни, оставив ее управление Кручу.

– Отец Перший прав тебе нужно еще побыть в дольней комнате на хуруле, там хранилища полные. Правда погодя, – все также сочувственно проронил Дажба, неотрывно смотрящий на члена своей печищи. – Ибо днесь Дивный ждет тебя в капище… ему надобно передать тебе повеление Небо, поспеши.

Огнь, наконец, поднял, все поколь, опущенную голову и устремленный куда-то под ноги младшему Расу взгляд, и посмотрел прямо в ярко-голубые очи брата, даже при этом лазурном испарении лучисто горящие. Видимо Расы тянули время, давая возможность Седми вынести Владу с этого континента Земли, как можно ближе к своему материку.

– Ты, сказал Небо нет в Млечном Пути? – вопросил Огнь и провел перстами по своим очам и лбу, прямо по тончайшей золотой нити купно унизанной семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами, словно сымая оттуда пелену, а на самом деле всего-навсе закрываясь от взора Асила и не давая ему возможности прощупать себя.

– Да, Небо нет в Млечном Пути. Он прибудет вскоре, – ответил с расстановкой и весьма медлительно растягивая слова Дажба, а после чуть зримо улыбнувшись обдал особым взглядом лицо Огня. – Ты можешь отправляться в капище, не дожидаясь меня, – все также неспешно протянул он. – А я передам сообщение, предназначенное Асилу, и приду следом.

– Хорошо, – согласно отозвался Огнь.

Бог легохонько кивнул старшему Атефу, таковым образом прощаясь и торопливо развернувшись, шагнул в стену, коя мгновенно раскрывшись, словно мощная зеленая пасть чудовища, поглотила тело Огня, в доли секунд, пред тем окутав всего его в зеленую дымку.

А уже еще через пару секунд стена, сызнова сомкнувшись, недвижно затаила на своем полотне гладкость и по залу поплыла легкая блекло-зеленоватая хмарь, дотоль выплеснувшаяся из ее недр. Младший Рас немедля ступил к самому трону Атефа и очень четко произнес:

– Я принес тебе сообщение Асил… Сообщение от Небо о вселение лучицы в человеческую плоть.

– Лучицы! – пылко, несмотря на усталость да прокатившуюся в голосе хрипоту, дыхнул Асил, и мгновенно подался вперед, став точно ближе к Дажбе. – Как так вселение лучицы в человеческую плоть. Но я не был на совете Родителя. Не давал позволения на рождение самой лучицы, не прикладывался к ней и не обговаривал условия соперничества, несгибаемости Закона Бытия. Как меня могли в том обойти?

– Никто тебя не обходил, – ответил Дажба, все также роняя слова достаточно медленно. – Совета не было. Отец Перший скрыл, что родилась лучица… как и скрыл ее рост, и вселение в человеческую плоть.

– Это лучица Першего? Отца? – теперь Асил дыхнул то воспаленно-восторженно и стремительно поднявшись со своего трона-кресла встал на ноги, пытаясь таким побытом справиться с волнением. – Где?.. Где вселилась лучица? Когда?

– Лучица вселилась на планете Зекрая в системе Козья Ножка в Золотой Галактике Огня, четыре асти назад, – пояснил Дажба и днесь он сказал сие более скоро, по-видимому, уже более не страшась за девочку, поелику она была плотно укрыта.

– Четыре асти назад? – и лицо Асила нежданно дотоль благодушное лучисто замерцало золото-багряным сиянием и стало гневливым. – Но почему я узнал только, что об этом?

– Потому как мы о том, что вселилась лучица в человеческую плоть узнали менее трех свати назад, – дрогнувшим голосом откликнулся Дажба и единожды порывчато сотряслось его тело, а венец, на голове, внезапно потеряв свою красочную насыщенность, стал желто-белым, верно Бог был не в силах сносить негодование старшего Атефа.

Асил мгновенно приметил и трепетание младшего Раса, и смену цвета в его венце да торопко отвернул в сторону стены голову, зыркнув, кажется, в глубины ее поверхности каковые резко заколыхали своими полотнами и оттуда выглянув, закачались ветви, листья, тонкие отростки растений.

– Прости, прости меня малецык за гнев, – огорченно проронил Асил и ступив ближе, немедля обняв чуть вздрагивающего Дажбу, укрыл в своих объятиях. – Прости… как ты, мой любезный?

Огорчение в тоне сменилось на неприкрытое беспокойство, и Асил, легохонько отстранившись от младшего Раса, умягченным взором оглядел степенно возвращающее на кожу его лица золотое сияние. А потом нежно поцеловал крылья носа и оба глаза Дажбы.

– Мне нехорошо, – достаточно тихо молвил Рас, вероятно, решивший воспользоваться сложившейся ситуацией, да поскорее исполнить возложенное на него, оное судя по всему было не дюже ему приятно делать. – Я прибыл, чтобы сказать, как это велено Законом, что лучица вселилась в наших отпрысков и Родитель, приняв ее появление, укрыл своей силой от космического вмешательства. Мы, как пестуны ее первой плоти, обязаны сообщить иным печищам о столь важном для всех нас событие, и объявляем о своем вступлении в соперничество за лучицу. Все остальные подробности ты, Асил, узнаешь от Небо, как только он прибудет. Он будет ждать тебя на хуруле… Тебя и насколько я ведаю Отца Першего, ибо он поколь не заявлял своих прав на соперничество.

Владу принес в капище Дажба, каковой появился на берегу моря невдолге после ухода Седми и как, и обещал, позволил ей искупаться. Вода в море была очень теплая и на вкус солоновато-горькая. Девочка зайдя достаточно глубоко в воду в льняной рубахе, сняв только шаровары, обувку, кушак и балахну, как велел Дажба, купалась довольно долго… Изредка поглядывая на медленно прохаживающегося повдоль бреговой полосы задумчиво-расстроенного Бога. Несмотря на жаркий день и теплоту воды юница вылезла из моря вельми продрогнувшая и обсушенная теплым одеялом, накинутым на нее младшим Расом, одевшись, с большой неохотой и удрученностью во взоре покинула столь тронувшее ее чистотой и не охваченной далью море.

В зале капища кроме Дивного и Огня никого не было, видимо и Седми, и Словута появились тут только затем, чтобы как сказал Перший «облыжничать» Асила. Лишь Дажба внес через завесу в белый зал Владелину и поставил на ноги, как дотоль сидящий на кресле, подле Дивного, Огнь воззрился на нее, точно как и Усач, желая сорвать кожу. Отроковица надрывисто дернулась сначала вперед потом назад, вдарившись всем телом об ноги стоящего Дажбы, и торопко сокрыв лицо ладонями гневливо крикнула Огню: «Прекрати! Прекрати на меня так смотреть! Мне это невыносимо! Невыносимо!» И сызнова на нее накатило желание закричать так, чтобы услышал ее тот, кто посылал этой ночью зов, призывая по ускользающему имени.

– Тише! Тише! – взволнованно вскликнул стоящий обок младший Рас, и, судя по всему, ощутив ее желание, мгновенно прижал рукой юницу к себе, положив длань на макушку, а перстами обхватив лоб.

– Прости, прости, – не менее встревожено откликнулся Огнь, и, отведя от девушки взор, колготно шевельнулся в кресле так, что их сетчато-облачное плетение легохонько заколыхало своими внутренностями.

– Я пойду домой, – сотрясаясь всем телом, отозвалась дрожащим голосом отроковица. – Мне хочется домой… Зачем? Зачем он так на меня посмотрел? – последний вопрос она прошептала, обращая его не к Дажбе, каковой спешно присев обнял ее, а к самой себе.

– Девочка моя, моя драгоценность, поди ко мне, – проронил Дивный и подавшись спиной от ослона кресла, протянул в направлении Влады правую руку. – Поди, наша драгость.

– Не хочу! Не хочу! – вскрикнула юница и тугое дыхание застлало ей рот, вроде она задыхалась от волнения и обиды… Обиды, что столь желанный Огнь так грубо себя повел с ней, желая сорвать, оголить плоть и узреть то бесценное, что жило в ней и было ее естеством. – Хочу домой… домой! Можно я пойду домой?!

Сие она спрашивала только у Дажбы, не в силах справиться с волнением плоти и томлением естества каковое жаждало прикоснуться, как оказалось не только ко всем Расам, но и ко всем Атефам. Отроковица нежданно и вовсе вырвалась из объятий Дажбы, ее голова слегка закинулась назад, похоже, желая узреть легкие пузырчатые облака, прикрывающие голубо-белый свод, а после она стремительно кинулась к Дивному. И враз подхваченная старшим Расом на руки, миг спустя оказалась утопающей в его объятиях. Девочка суетливо вжалась в темно-русую бороду Бога, достигающую груди да густо закручивающуюся на концах в отдельные спиралевидные хвосты, и чуть слышно шепнула:

– Скажи, скажи ему Отец, чтобы он ушел… Мне плохо от его взгляда. Скажи, Отец.

Огнь тотчас поднялся на ноги, и медленно ступая, вмале сокрылся в завесе. И как только он пропал, Влада приткнула сжатые кулачки к лицу, и еще сильнее вжавшись в Бога, чуть слышно заплакала.

– Ну, что ты? Что ты, моя милая? Умиротворись бесценная наша девочка, наша драгость! – ласково зашептал Дивный, прижимая к себе отроковицу и оглаживая ее, нежно поцеловал в макушку головы. – Что ты?.. Разве Огнь тебя, чем огорчил?

– Нет, но он так посмотрел, – вздрагивающим, и каждый миг срывающимся голосом пояснила Влада, тем самым вторя трепетанию собственного тела. – Как Асил и тот… другой его сын. Они словно желали сорвать с меня кожу, желали увидеть то на, что не имеют… не имеют разрешения, что им не принадлежит. И Огнь… Огнь также… Я так его ждала… так ждала, а он… он.

– Огнь просто хотел с тобой поговорить, обнять, поцеловать как я, – очень мягко и единожды умиротворяющее проронил Дивный, не прекращая голубить волосы девушки и тем самым возвращая ее плоти спокойствие. – Огнь не хотел тебя огорчить.

– Можно я пойду домой? – с невероятно-мощным томлением естества, точно горячей волной наполнившей голову, протянула Владелина, вероятно, не желая быть подле Дивного, али вообще не понимая, чего жаждет. – Я устала, хочу спать и есть. Я сегодня ничего не ела.

– Тебе покуда не прибудет Небо надобно побыть в капище, в своей комнате, – заботливо молвил Дивный чувствуя, что ему не удастся снять томление с девочки и для того нужен или старший Рас, или все же Огнь.

– А Огнь? Огнь не придет ко мне в комнату? – Влада произнесла это таким тоном, что сразу стало не понятно и впрямь она пугается встречи с Богом, аль все же сильно ее желает.

– Ежели, ты, не захочешь, – медлительно поднимаясь на ноги, и все еще прижимая к груди сидящую на руках юницу, молвил Дивный. – Огнь к тебе даже не подойдет.

Владелина и вовсе утопила в кудревато-закрученных волосках бороды Бога свое лицо и туго вздохнув, прикрыла очи, не желая даже глядеть на взволнованно прохаживающегося по залу Дажбу.

Покушав и переодевшись в золотую рубаху, оную как, и еду, и украшения принесла ей Травница Пречудная, Влада прошлась по зеленому лугу, где травы покачивали своими долгими отростками или мохнатыми метелочками. Да также неспешно направилась к голубой глади озерца, инолды трепещущей своими водами от опадающей на ее полотно с невысокой скальной гряды звонко журчащей реченьки. Не менее тонкий ручеек, вытекая из озера, терялся где-то подле завесы, будто касаясь своими струящимися водами подходящей к ней встык голубоватой стены, единственно зримой преграде в самой комнате. Девочка опустилась на пухлую зеленую подушку мха, и, уставившись на едва колыхающуюся поверхность озера, вспомнила о бескрайних далях моря, а после также вскользь прошлась мыслями о ноне пережитых и увиденных Богах Атефской печищи, стараясь выкинуть, застлать ими постоянно возвращающуюся тоску по Огню. Юница чувствовала, что тоска в отношении Огня совсем не схожа с чувствами, какие она испытывала к иным Расам. Ощущение страха, что коснувшийся ее Огнь более не пожелает видеть, подойти к ней, было таким мощным, вроде гасящим любовь к Богам в целом и, кажется, даже к Небо. Влада подтянув ноги к себе, поставила голые стопы на мох, почти на самый его край, и, обняв их, уперла подбородок в колени, чуть слышно прошептав:

– Огнь, милый Огнь… зачем ты так на меня посмотрел, – и судорожно всхлипнула… где-то в глубине себя, надеясь, что Бог ее услышит.

Прошло лишь мгновение, когда на девушку кто-то весьма ласково и единожды горячо взглянул, а погодя она услышала нежный тенор Зиждителя, каковой вторя звонкому ручью, заиграл серебристыми песенными переливами:

– Прости моя милая. Прости, что я так тебя расстроил… так напугал.

Владелина суетливо дернулась, и, не мешкая обернувшись, воззрилась на стоящего в нескольких шагах от нее Огня, облаченного в белую рубаху без ворота и рукавов, распашную книзу, таковую легкую… прозрачную, что просматривалась под ней вся его худощавая с мягкими изгибами фигура. Бог также, как Небо и Дивный почасту принимающие в этой комнате подобный девочке рост, был сравнительно невысок, хотя и сейчас смотрел на нее сверху вниз. Владу стремительно вскочила на ноги и взволнованно ступила назад.

– Ты позволишь мне поговорить с тобой? – томно вопросил Огнь и в тоне его слышалось не только участие, но и не с чем несравнимая нежность так, что отроковица от того перелива напряженно застыла на месте. – Или я тебе неприятен и мне надо уйти? – досказал он.

Не в силах ответить, словно губы Влады окаменели, а в горле образовался густой ком воздуха, она слегка сотряслась всем телом. Томление в голове многократно возросло и желание быть подле Огня стало таким сильным, непреодолимым. И сие жаждала не лучица-естество юницы, сие желала ее человеческая плоть уже вобравшая в себя женское начало. Владелине желалось припасть к Огню, как к кому-то столь близкому, родному и ощутить трепетание его золотистой кожи. Бог медленно поднял руку и устремил к девушке вытянутые перста. И тогда волнение в девушке многажды усилилось, мелкая дрожь пробежала по плоти, мурашками покрылась вся кожа, и она надрывно качнулась вправо… влево жаждая обнять и, одновременно, облобызать огненно-красные уста Огня. Еще мгновение той недвижности и точно застывшей природы такой, что перестала журчать вода и колыхаться трава, и Огнь медлительно опустив, вроде бросив вниз, руку, развернулся, намереваясь уйти.

– Нет! – звонко кликнула Владелина. – Не уходи!

Бог тотчас вернулся в исходное положение, а миг спустя тронувшись с места и наскоро преодолев те несколько шагов разделяющих их, обнял девушку, прижав к себе вздрагивающее от любовного порыва тело, принявшись покрывать волнистую россыпь волос своими горячими поцелуями… И это были не те поцелуи, каковые дотоль дарили Владелине иные Расы. Губы Огня дотронулись до ее сомкнутых очей, носа, прошлись неспешным касанием по щекам до губ. А после точно проникли в ее уста, и горячая волна любви, той самой коей одаривает любящий мужчина свою возлюбленную, окутали всю плоть девушки. Зиждитель стремительно подхватил Владу на руки, и торопливо ступил к чуть приподнявшемуся над уровнем всего мха, будто единождым махом выросшему, квадратному топчану, объединенному с растительностью, стелющейся кругом, и устланного сверху зеленоватой набивной тканной полстиной. И немедля, верно, вторя тому союзу двух тел, зазвончато затараторил ручеек, перекидываясь капелью воды, и гулко запела погудку любви склоняющаяся к долу трава.

Удел Владелины уже давно был не в руках Огня, а в руках Небо… И старшему Расу было надобно, чтобы за эту жизнь… за первую человеческую жизнь лучица и сама плоть, как можно сильнее прикипели к его печище. И не только жертвовал для того своей клеткой Дивный, связывая плоть девочки, лучицу и себя, но и все остальное имело смысл. А возникшая в юнице чувственность к Огню могла еще сильнее надорвать те связи и тот зов, что неосознанно влек Владу и собственно естество к ее Творцу Богу Першему. Потому перед прилетом Першего, Небо решил подстраховаться… И страховкой была та самая чувственность девушки к Огню, и умело направленная уже самим Огнем возникшее влечение к совместной близости тел.

Влада покоилась левой щекой на груди Бога, прикрытой белой рубахой, которую Огнь в отличие от ее одежи с себя не снял. Хотя тонкость материи его рубахи, казалось, во время их близости на малеша вошла в саму плоть. Девушка глубоко и счастливо вздохнула, и, воззрившись на торчащий пред очами квадратный подбородок, нежно провела указательным пальчиком по нему, словно очерчивая его рубеж и легохонько тем движением всколыхав золотое сияние на самой коже.

– Почему? – тихо спросила она, страшась разрушить возникшее меж ними единение. – У тебя нет бороды, как у других Расов?

Огнь малозаметно изогнул губы, улыбнувшись, и то девушка не столько увидела, сколько почувствовала, поелику золотое сияние его кожи на чуть-чуть поглотило белизну и ядренистое тепло, точь-в-точь как от зачинающегося огонька обдало своими нагретым дуновением всю ее плоть.

– Потому как я несколько иной, – очень ласково откликнулся Огнь да провел и вовсе жаркой ладонью по оголенной спине юницы, отчего последняя легонько потянулась и незамедлительно затрепетала на ней каждая жилочка, клеточка и, похоже, вся плоть в целом.

– А, что теперь будет? – в голосе Влады появилась легкая зябь волнения, судя по всему, вызванная не только желанием близости. – Отец… Когда вернется Небо, он не будет серчать на нас… на то, что меж нами было.

Огнь вельми резко привстал с топчана и девочка, единожды поднявшись, села рядом. Рас протянул к Владелине руки, и нежно обхватив плечи, заглянул в глубины ее зеленых очей, умиленно молвив:

– Твой удел, моя милая, с десяти лет в моих руках. И ты давно… уже давно была предназначена мне. – Огнь настойчиво притянул к себе юницу и сызнова поцеловал в губы так, что у нее от той ласки закружилась голова. – Ты всегда была моя… просто я ждал, когда ты вырастишь и сможешь меня полюбить.

– Я всегда тебя любила… всегда, – тихо отозвалась Влада, ощущая сладость на своих устах, и неотступно глядя в радужно-зеленые радужки глаз Бога, иноредь своей ромбической формой расширяющиеся и полностью поглощающие остатки склеры. – Но мне казалось ты ко мне… ко мне не справедлив, почасту упрекаешь… глядишь с раздражением… и также говоришь. И мне думалось, ты меня не любишь, я тебе не приятна.

– Что ты, что ты моя милая… милая девочка, – в голосе Огня слышалась такая любовь, что Владелина затрепетала всем телом и сызнова захотела с ним близости. – Ты не можешь быть не приятна. Ты мне столь нужна, как и я тебе, столь мною желанна.

Зиждитель почувствовал тот самый трепет и желание девочки и наново принялся ее целовать, чуть слышно шепча ласковые слова и своей божественной силой вдыхая в нее часть собственной сущности, словно прокладывая меж собой и человеческой плотью плотную любовную связь, которую быть может не одолеет зов Першего.

Глава пятая

Огнь пронеся сквозь завесу Владу, спустил ее с рук на пятачке капища. Она не захотела дожидаться Небо в своей комнате, попросившись домой. И Огнь не стал ей противоречить, так как выполнил указанное ему старшими Расами. Предоставляя возможность девочке пережить произошедшую с ним близость. День уже неудержимо клонился к вечеру, когда юница, спустившись с лестницы, недвижно замерла на каменной площадке и глубоко вдохнула пряный аромат трав, принесенный с луга дуновением ветра. Она ощущала на себе пристальный, любовный взор Огня, все еще стоящего подле завесы на пятачке, но не смела оглянуться. Оказавшись здесь в поселении, подле людей, гомозуль, духов и альвов Владелина стала смущаться и самого Бога, и всего того, что меж ними произошло, и посему спешно направилась по дороге к своему двору в сопровождении Травницы Пречудной.

– Я сказал тебе, чтобы после близости девочка никуда не уходила, а осталась в капище, – проронил вельми досадливо Дивный и посмотрел на сидящего диагонально него в кресле Огня, от утомления прикрывшего очи. – Небо велел, чтобы лучица была в капище, под присмотром, поколь он улаживает вопросы с Атефской печищей.

– Ты мне это уже говорил. Не надобно повторятся, я того не люблю, – едва слышно отозвался Огнь, одначе, даже в той тихой молви прозвучала ощутимое недовольство. – Девочка хотела побыть одна, ей это нужно сейчас. Я выполнил, хоть ты и знаешь, что не хотел… выполнил веление Небо. И я очень… очень устал. – Бог неспешно приотворил очи, и устало уставился на старшего Раса. – Призовешь ее чуть позже. Когда меня не будет, чтобы она не смущалась и повелишь остаться в капище.

– Может не стоит ее теребить, – вступился за девушку Дажба, и, подойдя к Огню, провел перстами по его голове, прихорашивая там огненно-рыжие волосы. – И правда, ты так сильно утомлен, Огнь, это чувствуется даже мне. Днесь когда связь после отлета Словуты непосредственно идет на меня, я пригляжу за нашей драгоценной девочкой не тревожься, Отец.

– Хорошо, пусть так, – отозвался более мягко Дивный, уже сменив досаду на явственную тревогу, обращенную в первую очередь к младшему брату. – А ты, любезный Огнь, прости меня, что пришлось тебя удержать. Поди, мой милый, отдохни… Дажба, проводи нашего дорогого Огня, на хурул и побудь с ним.

– Я дойду сам, – чуть зримо колыхнул губами Огнь и медлительно поднявшись с кресла, по теплому взглянул на стоящего рядом Дажбу, придержавшего его покачивающуюся фигуру за локоть. – Дивный не тревожьте поколь девочку. Пусть переживет случившееся. Я вмале отдохну и призову ее сам. Ноне ее нельзя напугать, оно как она такая хрупкая, нежная… И вельми зависима не только от меня, но и от каждого из Расов. Там такая чувственность… Я такое еще не ощущал. Даже удивительно, как мы могли не приметить ее уникальности… того, что в ней обитает лучица… Лучица моего дорогого Отца Першего. – Бог смолк и на малеша вроде как задумавшись замер, а после перевел взор на Дивного и обдав его несколько несогласное лицо, добавил, – все же повторюсь… Не надо было менять первоначальных замыслов тем паче после того, что мы узнали про сущность девочки. Не нужна была эта близость ей сейчас… не нужна. Она такая юная, слабая еще совсем дитя. Я боялся сделать ей больно, боялся напугать ее своими действиями.

– Нам надобно поколь укрепить связь лучицы с печищей, – произнес Дивный таковым тоном, точно то сказывал аль повторял не впервой, поколь пытался убедить Огня и легохонько качнул головой. – Поелику связь между Небо и девочкой может нарушиться лишь она узрит Отца Першего. Тем паче как ты понял, мой дорогой, лучица обладает столь мощной чувствительностью, что сразу признала и распознала в Атефах своих сродников… И то поверь мне такую пылкость, я встречаю впервые в лучицах. Это одна из ее неповторимых уникальностей, которая так наглядно проявилась уже впервой человеческой жизни. Посему та любовная связь, каковую быть может ты, Огнь, пожелаешь создать и сохранить, будет удерживать саму плоть подле нашей печище в этой жизни. А в следующей перерастет в постоянный и вельми крепкий контакт со всеми нами, по которому мы, и в частности ты, одним из первых услышишь ее зов.

В многоугольной комнате на космическом хуруле, намертво вцепившимся в спутник Земли Месяц, нынче находились Небо и Асил, обряженные в долгие серебристые одеяния и в своих чудных венцах. Слабо колыхающиеся белой дымкой, испещренной сквозящими в их перьевитости ядренистыми рыжими искрами, облака перемещались по всей поверхности помещения, оставляя нетронутой только одну из стен… Ту самую которая была стекловидной и показывала иную сторону космического хурула, а именно раскинувшиеся дали Солнечной системы, да выглядывающие края плывущей внизу Луны и еще более отдаленной Земли. Боги восседали в огромных с покатыми ослонами и облокотницами янтарного цвета креслах, скомкованных из самих облаков. Правда в этот раз, Небо разместил кресло младшего брата таким образом, чтобы оно своей спинкой, по оной порой ползли буроватые пятна, смотрела в окно, отчего самому можно было видеть чрез стекло кружащий космос и порой заглядывающую вовнутрь судна, словно волнующуюся за свой удел планету. Зиждители беседовали, по-видимому, не долго, хотя от гнева, изредка охватывающего Асила, в своде комнаты плыли куски, лохмотки бурых облаков, похоже порванных его мощным взглядом.

– Я еще раз повторюсь, – молвил Асил и лицо его озарилось почитай густо-золотым сиянием. – Я не хотел задеть Дажбу, это вышло случайно. Мне право жаль Небо, очень жаль. – Старший Рас лениво поднял взор на брата и ничего не ответил, точно ему было безразлично. – Просто вырвалось, – стараясь справиться с тревогой, коя выплескивалась хрипотой, вроде он был простужен, дополнил Атеф. – Ты ведь знаешь, как мне дорог твой… наш малецык… и в целом дети. Мне весьма жаль, что его привел в волнение мой гнев.

– Дажба вельми раним, – наконец, проронил достаточно сухо Небо, не желающий сейчас уступать брату. – И я о том тебе говорил не раз. И не столько я, стоит верно о том молвить… сколько Перший, каковой многажды… многажды раз объяснял нам как надобно вести себя с малецыками. Особенно это касается таких юных Богов как Дажба… Хотя ты и с более старшими сынами ведешь себя также не сдержанно… – Рас проронил те слова и вовсе жестко так, что на скулах Асила заходили ходором желваки. – Разве я когда-нибудь позволял себе гневаться в присутствии твоих сынов, а ведь порой Усач и Стыря бывают весьма неучтивы, что не позволительно в отношении младших к старшим… Однако, – Небо торопливо вскинул вверх правую руку, дотоль покоящуюся на облокотнице и легохонько шевельнул перстами, тем самым движением смыкая уж было раскрывшиеся уста младшего брата. – Однако, я всегда помню, что передо мной дети… Мои, твои иль, как ты правильно выразился, наши дети… Ты же, твой поступок не простителен. И Дажба, не Велет али Воитель. С ним надобно быть мягче… Он нежен и хрупок, словно только, что распустившийся первоцвет сияния, любое дуновение космического ветра может задуть эту искру, сломить то колеблющееся пламя… И ни мне, ни в целом Богам не нужно, чтобы появился новый маймыр. – Старший Атеф и вовсе искривил черты лица, отчего разом дрогнули его узкие бледно-алого цвета губы. – И поверь мне Асил, будет благом, коль о произошедшем не узнает Перший, почасту при встрече с Дажбой прощупывающий его… Представляю, как брат будет тогда досадовать на тебя.

Видимо, Небо нарочно сказал про негодование Першего, ибо жаждал усмирить недовольство младшего брата по поводу лучицы, которое имело право быть, тем самым днесь защищая себя. Асил немедля отреагировал на речь Небо и теперь как-то порывисто сотрясся всем телом, единожды, притушив золотое сияние собственной кожи.

– Да, ты прав… прав, – торопко протянул он и в такт голосу кивнул аль может кивнул в такт дрожи плоти. – Я виноват перед малецыком. И прав будет Отец Перший, ежели станет на меня досадовать, або я это заслужил. Мне право жаль, что так вышло… Я пришлю Дажбе дар, чтобы порадовать и снять напряжение. А ты Небо успокой его и попроси за меня прощения.

Старший Рас медленно отвел глаза от лица брата, точно ожидал от него других слов и потому не мог скрыть своего разочарование, а со стороны казалось, что Бог просто не дает Асилу никаких обещаний. В зале какое-то время царила тишина и бурые лохмотки, и полосы пара, более не потревоженные гневом Атефа, принялись собираться в общее облако, степенно обретая положенный бело-желтоватый цвет.

– А теперь, – много увереннее отметил Асил, и слегка подался корпусом вперед. – Теперь расскажи о лучице.

Небо, все еще не глядя на брата, в общих чертах рассказал ему о вселении лучицы в человеческое тело на Зекрой в Золотой Галактике, о спасении духом от смерти самой плоти и прилете на Земле, да вкратце о жизни девочки на планете Солнечной системы.

– Я, – молвил Асил, стоило только Небо смолкнуть, и глас его сделался вельми мощным и торжественным. – Я и моя печища заявляем о вступлении в соперничество за лучицу. Раз Родитель принял ее и укрыл, мы будем за нее бороться. – Старший Рас, будто не слыша брата, никак на его заявление не отозвался, все поколь смотря куда-то вглубь космоса. – И так как мы вступили в соперничество, по Законам Бытия ты обязан показать мне лучицу, – дополнил Атеф.

Кривая усмешка едва коснулась полноватых губ Бога Небо, укрытых сверху кудельками золотых усов. Теперь он, наконец, оторвался от созерцания космоса, и, воззрившись на брата легохонько качнув головой, ответил:

– Нет, второго раза не будет.

– Не понял? – беспокойно отозвался Асил, и, обхватив перстами обе облокотницы кресла, утопил в их пышных поверхностях верхние их фаланги.

– А, что ты не понял, – более вразумительно произнес Небо и ноне, и вовсе широко улыбнулся, так как был доволен тем, что ему удалось обмануть младшего брата. – Ты плоть с лучицей видел. И как сие положено, на своей территории, второй раз я не обязан показывать.

– Когда! – громко вскрикнул старший Атеф и в своде комнаты пронзительно треснуло надвое облако. Бог опершись об облокотницы стремительно привстал с кресла, а засим немедля и вроде устало плюхнувшись обратно, взволнованно проронил, – та девочка… Одна девочка среди мальчиков… Сияющая столь ярко, что ослепила меня. – Асил, точно прожег взглядом лицо Небо. Его глаза сузились до карих треугольников и недвижно окаменели, может он, таким побытом, желал узнать мысли старшего брата, а может просто старался справиться с собственным негодованием. – Но… я увидел ее, – с горячностью столь не свойственной Расам протянул Атеф, ибо узрел как подтверждение своей догадки кивок Небо. – Увидел до того, как получил ваше послание… сообщение от Дажбы.

– Нет! – весьма строго и вельми авторитарно сказал Небо. – Дажба тебе пояснил, что принес достаточно важное послание от меня, ты же ответил, что оно повременит, потому все сделано согласно Закона.

– Ты меня облыжничал, – не скрывая своего огорчения, проронил Асила и надрывисто дернувшись, оперся спиной об ослон кресла. – Я же не знал, что это сообщение о лучице… Не знал, что в девочке обитает лучица. Такая сияющая… мощная… чувственная… Ты лишаешь меня, брат, возможности на равных участвовать с тобой и Першим в соперничестве за нее. Поелику если я к ней не приложусь, у лучицы не возникнет тяги к моей печище и борьба будет бессмысленна. Так не справедливо.

– Кто бы говорил о справедливости? – весьма негодующе хмыкнув, пробасил старший Рас и своим гласом ноне став схожим с голосом Воителя, по всему вероятию, сотряс в своде залы облака так, что они пужливо заколыхали своими рыхлыми полотнищами. – Помнится мне, когда началось соперничество за Круча, кое-кто вельми прескверно облыжничал мою печищу… и в частности Седми. Кажется, это ты Асил привел мальчика в котором обитала лучица на дацан Седми. Позволив малецыку к ней прикоснуться, а после когда встречу потребовал я сослался на то, что она уже была и на нашем пространстве. Ты, знал, что Седми будет переживать… И так как у нас с ним сложные взаимоотношения я не посмею ему, что-либо предъявить. Не посмею пожаловаться Родителю, ибо в целом один из старших Расов к лучице приложился, а то, что это был малецык, вроде как стало не существенным. Одначе, тебе того оказалось мало… Погодя ты увез мальчика с лучицей в Галактику Геликоприон, в систему и на планету, где кроме твоих отпрысков никто не жил, сказав мне и Першему, что она-де переполнена и селить никого ты там не будешь… А как ты поступил с Першим и того огорчительней. Ведь ты ведал, как ждал встречи брат со своей лучицей. Однако, поставил пред ним выбор или его встреча, или наставник для плоти и лучицы.

– Пусть о том, как я поступил с моим любимым старшим братом судит Перший, не ты, Небо… Оно как ты и сам не раз оказывался виноватым перед Отцом и огорчал его не меньше моего, – чуть слышно дыхнул Асил и еще сильнее вдавился в ослон кресла так, что на его волосы и сам венец медлительно наползла янтарная дымка, ретиво вышедшая, словно выдавленная из облачного полотна.

Старший Рас, похоже, и не приметив той реплики, продолжил сказывать, впрочем, как и велел брат, более не упоминая огорчения Першего:

– Потому как в Галактике Геликоприон не проживали наши с Першим отпрыски мы и не смогли влиять на судьбу лучицы. Посему Круч знал лишь тебя и конечно как итог выбрал твою печищу. Так, что о справедливости упоминать как-то неуместно… Знаешь, я ведь мог ноне поступить точно также. Увезти девочку в Галактику Косматый Змей, где живут только наши с Дивным отпрыски. Впрочем, я даю вам возможность бороться за нее.

– Не поверю, что ты это делаешь во имя справедливости, – туго вздыхая, протянул Асил и торопко принялся утирать подносовую ямку левыми перстами, смахивая оттуда махунечкие бусенцы воды, прилетевшие с под свода комнаты.

– Нет, не во имя справедливости, – незамедлительно отозвался Небо и малеша качнул головой туды-сюды, и тотчас в навершие его венца вельми ярко вспыхнула вся миниатюрная система, не только звезда кружащая в центре, но и каждая планета в отдельности. – Я это делаю лишь из-за лучицы… Плоть итак слишком много пережила… Ведь никто не знал и даже не догадывался кто в ней обитает… Дажба, каковой общался с девочкой, сразу приметил в ней необычность, но мы подумали это первая искра отделившаяся от клетки, возможно набирающаяся сияния и относились к ней как обычно, как к иным детям. К девочке уже два раза пришлось приложиться… Первый раз на нее напал безумный энжей и вельми покалечил, а второй раз недавно, антропоморф высосал крепость. Дивному пришлось пожертвовать клеткой, чтобы спасти нашу драгоценность. И поверь мне Асил, я не видел еще такой подвижной лучицы… подвижной и единожды мощной. Иная бы уже давно отделилась от тела, а эта неповторимая, бесценная все еще в плоти. Хотя, я не думаю, что жизнь этой плоти будет долгой, слишком много потеряно времени, а вместе с тем сил, здоровья девочки. Если бы знать раньше… раньше, были созданы все условия, а так… так…

Небо смолк так резко, словно единожды онемев, и воззрился в венец брата, на ветоньке платинового деревца которого распустившаяся почка нежданно обернулась малым, пыхнувшим густо-фиолетовым светом, плодом, чем-то по форме напоминающим грушу.

– Значит, ты не позволишь мне ее увидеть… Хотя бы увидеть, – просительно произнес Асил. – Ведь и ты, и Отец обладаете большим, чем я. У тебя Дивный, каковой, ты знаешь, должен был по замыслу Родителя войти в мою печищу не твою, а Перший… Брату может достаться любая лучица лишь он того пожелает.

– Нет, не позволю, – властным голосом ответил Небо и днесь обдал горячим взором самого Атефа, пройдясь им от лба верно до стоп, обутыми в серебряные сандалии. – Во-первых хочу тебя проучить, а во-вторых лучица нужна мне самому. Да и потом она так связана с Першим, там такая взаимная чувствительность, поверь даже мне будет тяжко к ней пробиться… Впрочем, не мне тебе про то говорить. И Седми, и Огнь до сих пор столь зависимы от Першего, что мне сложно найти к ним подход, а ведь Седми моя лучица, просто росла подле брата. Хотя, о чем я говорю, ты сам в такой ситуации… Просто в твоем случае малецык оказался более покладистым, потому с ним нет таких проблем как с Седми. А по поводу Дивного, так Родитель подарив ему жизнь, хоть и замышлял, его как твоего помощника, при этом никак в выборе не ограничивал. И наш младший брат мог также образовать свою печищу, мог вступить в твою, но Дивный решил жить и творить вместе со мной… Это его выбор, коему я конечно рад.

Внезапно подле миниатюрной Солнечной системы в венце Небо ярчайше вспламенились, взыграв не только планеты, спутники, но и точно космическая пыль, астероиды, как крупные, так и мелкие, и едва зримая махая кроха света, пройдя голубую туманность по диагонали зависла недалеко от третьей планеты. И немедля лучистым, синим светом на малеша, озарилось как само окно в зале, так и все помещение.

– Ты позволишь Першему поселить на Земле его отпрысков? – вопросил торопко Асил и радужки глаз его, дотоль имеющие форму зрачка в виде вытянутого треугольника, побледнев, обрели желтый тон и заполнили собой всю склеру.

– Да, мы уже столковались с ним о том, – громко ответствовал Небо и разорванное на две части облако, покрытое с одного бока буроватой дымкой, парящее в своде слегка закачалось. В окне сызнова проступила темная хмарь космоса и старший Рас многажды тише добавил, – Перший прибыл.

А миг спустя в залу, будто из самой вертикально-отвесной стены, выступил старший Димург. Бог, облаченный в черное одеяние, ноне, правда, не мятое, а вельми опрятное с серебристыми звездами, мелькающими по его материи, в серебряных сандалиях и увенчанный короной с живой змеей, неспешно спустился с наклонной панели пола, остановившись на его ровном полотне. Он малозаметно кивнул младшим братьям, а посем вздел руку вверх и расставил широко пальцы, тем подзывая к себе колеблющееся облако – дымку, плывущую в своде.

Облако тотчас дрогнуло и стремительно повалилось вниз дюже мощным клоком с длинным хвостом, на котором все то время, как оказывается, висело, замерев лишь подле длани Бога. Перший не менее резко прочертил рукой движение вниз и назад, и облако не мешкая, повторив тот путь, упало на гладь пола позади Зиждителя, также стремительно живописав из кома янтарное боляхное кресло. Старший Димург медлительно опустился в кресло, оперся спиной об ослон, положил голову на грядушку, так что змея в венце маленько запала назад и словно удивленно зыркнула зелеными очами в купол залы, и, пристроив руки на облокотницы, недвижно застыл. Какое-то малое время в зале царила отишье, так словно и не было прихода Першего, расположившегося в кресле под углом к обоим братьям, и те все еще были вдвоем. Хотя сразу появилась легкая напряженность в позе Небо и Асила, ибо они, узрев Димурга подыскивали тему для разговора, прекрасно понимая, что днесь не о Круче али тем паче об давеча свершившемся обмане сказывать не надобно, або тот, как первое, так и особенно второе мог не одобрить.

– Кого из своих малецыков ты оставишь управлять в Млечном Пути? – поспрашал Небо, похоже, найдя нейтральную тему толкования.

– Круча, – отозвался Асил и голос его охрипшее дрогнул. – Мне надо вернуться и закончить творение в Ледный Голец, а малецыкам…

– Ох! Я уже устал о том толковать… Круч слишком мал, чтобы ты возлагал на его плечи такие обязанности. Сколько, в самом деле, можно о том говорить, – вклинился в разговор братьев Перший, молвив это каким-то вяло-ленивым и, одновременно, назидательным голосом, поколь не открывая очей.

– Мне более некого, – немедля произнес Асил, несомненно, радуясь, что старший брат с ним заговорил, пусть даже таким нравоучительным тоном, поелику до сих пор ощущал вину пред ним, огорчив его своими поступками. – Я думаю, Круч справится.

– Да, сколько же можно мне это повторять… толковать об одном и том же тебе, Небо, Дивному, – весьма гневливо и резко произнес Димург, и, открыв очи, поднял голову с грядушки, в упор зыркнув на младшего брата. – Ты думаешь… Асил, о чем ты думаешь? Можешь ли ты думать? Умеешь ли или то тебе не дано? Думает он! – негодование Першего явственно нарастало. – Как можно оставлять управление вновь созданной Галактикой, системами, планетами ребенку… Ты, по-видимому, забыл, что Круч еще дитя. Он слаб, восприимчив и хрупок, чтобы на него возлагать такие тягости. – Голос Першего стал таким густым, что заполнил все пространство комнаты, на чуть-чуть притушив сияние в ней света и окрасив все в сумрачные полутона. – Ему нужна поддержка, направление и помощь старшего. Нельзя, чтобы он был вдали от тебя слишком долго. Недопустимо, чтобы сейчас оступался… Ты должен всегда успеть поддержать, подправить его действия, чтобы не случилось непоправимого… И не получился новый маймыр… Оногадась… оногадась я тебе об этом толковал в Синем Око… До этого говорил при встрече в Чидеге и Травьянде, куда залетал абы побыть с малецыком Кручем. И не понимаю, почему наново… наново должен это повторять.

Перший смолк, белая склера в его очах полностью поглотилась черным, именно черным, сиянием и, он, обдав тем полыханием сидящего, наискосок справа, Асила, также скоро и жестко прошелся по лицу Небо. Еще морг и черная с золотым отливом змея внезапно раскрыв пасть, вытащила оттуда почти рдяной, раздвоенный язык и стремглав дернулась в сторону Атефа, словно намереваясь поразить его смертельным укусом своих мощных белых клыков. Казалось ее тело, скрученное по спирали на миг испрямилось и с тем значимо удлинилось. Одначе, прошли всего-навсе доли секунд, и змея вернулась в исходную позицию в навершие венца, так и не задев Асила. Она, как и дотоль, вельми скоро свернуло свое боляхное тело по спирали, и, пристроив на него голову, строго воззрилась ноне почитай темно-зелеными очами в сторону младших братьев Першего.

– Достаточно того, что с таким трудом выращенная мною лучица… И уступленный мною тебе Бог… По твоей Асил не разумности превратился в маймыра, – добавил несколько ровнее старший Димург и сызнова прикрыл очи. – С каковым теперь ни я, ни Родитель не ведаем, что делать… Ибо уничтожить его неможно, так как тогда мы все ощутим эту гибель на себе, и в большей степени я, о том, наверно, не стоит вам сказывать, сами ведаете. Не хватало теперь еще, чтобы мой бесценный Круч, мой дорогой, милый малецык пошел по его пути.

И в зале вновь поплыла тишина. Того броска змеи, кажется, испугался не только старший Атеф, но и Небо, а быть может они испугались гнева Першего… Гнева каковой очень редко позволял себе Димург в отношении братьев и никогда в отношении их общих малецыков. Не только лица Асила и Небо, напряженно застыв, перестали мерцать золотым сиянием, вероятно растеряв его, но окаменели и их одежи, венцы… Замерло движение Солнечной системы в венце Раса, перестали трепетать листки, почки, ветки в венце Атефа.

– И коли ты не понимаешь подсказок, скажу проще… Я запрещаю… Слышишь, запрещаю тебе возлагать на Круча такие обязанности, – погодя заговорил Перший. – Ты не должен с ним расставаться. Так, что либо забирай малецык с собой, либо оставайся тут сам, и отложи пока творение Ледного Голеца. Тем более я уже говорил, но, похоже, стоит опять повториться, Мор туда не приедет в ближайшее время, не зачем торопиться. У милого малецыка итак много дел и я не буду нагружать Мора, как это делаешь ты или Небо в отношении сынов… так, что я устаю с вами о том спорить.

– Хорошо Отец, – наконец, подал голос Асил и он прозвучал столь приглушенно, что казалось Бог едва смог его дыхнуть, оно как ни губы, ни даже жилки на лице не шелохнулись. – Просто я подумал… тут Расы… Небо, Дивный, Дажба почасту бывают, помогут Кручу.

– Опять… опять по новому… Ты, что Асил в самом деле меня не понимаешь аль данное непонимание изображаешь нарочно, чтобы я негодовал на тебя… Зная наверняка, как я не люблю досадовать на тебя? – гнев Першего вроде бы смолкший вновь многократно увеличился, а вместе с ним громоподобно прокатился по помещению его глас, отчего затрепетавшие на древе в венце Атефа листочки, плоды и цветочки враз осыпались к корням, оголив тонкие отростки на коих остались сиять одни почки. – Кручу нужен ты… твоя забота и поддержка… Ему нужно ощущать твое участие… именно твое и всегда!

Асил торопливо кивнул старшему брату и тем движением головы, погасил возрастающее раздражение Першего, каковой все то время сидел вельми недвижно, с закрытыми очами и лишь подавал о себе знать выдыхаемыми словами да шевелением губ.

– Да… да Отец… я все понял, – не менее спешно отозвался старший Атеф. – Я оставлю тут Усача, а малецыка заберу с собой. Выполню, как ты велишь, Отец, только не досадуй на меня больше за маймыра и Круча. Мне это тягостно выносить.

И в тех словах Бога прозвучала такое сожаление, по поводу их давешней размолвки, что старший Димург, видимо, желающий, что-то сказать и для того уже было отворивший рот спешно его сомкнул. Перший медленно вздел левую руку, весьма истощенную даже в сравнении со всем его худобитным телом, с облокотницы, и, уперши большой и указательный палец на лоб, слегка прикрыл раскрытой ладонью от братьев глаза и часть лица, таким образом, стараясь сокрыть от них обуревающие его чувства.

– Круч сам выбрал тебя, – очень мягко проронил Перший. – Хотя теперь все это в прошлом, как и сам его выбор, и соперничество за него, я об этом уже сказывал тебе и не раз… И вовсе, мой милый малецык, я не досадую на тебя за Круча. Просто сейчас, ты, Асил, должен осознать, как важен вашей печище малецык… Осознать и научиться к нему правильно относиться. И здесь самое важное, ваш постоянный контакт, общение, обучение и твое неустанное соучастие ко всему тому, что его интересует… Абы потом не было так как у Небо с Седми, что всякая, какая ни есть преграда меж ними, убирается только при помощи моего вмешательства. – Перший замолчал, несомненно, давая время братьям успокоиться и осмыслить сказанное им, а деревцу в венце Асила наново раскрыть почки и зазеленеть, зацвести. – А теперь по поводу самого для меня ноне важного, – дополнил он погодя, – Небо, я и моя печища прибыли, чтобы заявить о вступлении в соперничество за лучицу… И так как я уладил все разногласия с Родителем и он меня простил, приняв и укрыв лучицу от космического вмешательства, хочу ее увидеть и прикоснуться, дабы в человеческой плоти возникла чувственность ко всем Димургам.

– Да, – незамедлительно откликнулся Небо, поелику поколь старший брат вычитывал их общего младшего молчал, зная и чувствуя, сказанное тому непосредственно касается и его. – Когда пожелаешь. Только прошу на моем пространстве.

– Почему? – почти не шевеля устами, вопросил Перший, откидывая навесом руки вельми плотную тень на свое лицо.

– Девочка очень хрупкая, болезненная, а после того, что свершил антропоморф любое даже незначительное потрясение может вызвать неровность в ее теле, – теперь Небо говорил с легкой зябью в голосе, вроде поколь умело скрываемое волнение выплеснулось из него, а быть может просто желая тем самым разжалобить брата, чтоб тот обязательно пошел ему на уступки. – Боюсь, что твое пространство напугает ее.

Перший, неторопливо убрал руку от лица, также степенно пристроил ее на облокотницу кресла и взглянул на Раса, как-то дюже строго, так, что у последнего зримо дернулись черты лица и густое золотое сияние выплеснулось на щеки, сказал:

– Небо, ты ведь знаешь как зависим от меня Седми… Мне ничего не надо делать, прощупывать, говорить, просить малецык итак все расскажет… Потому как в свое время, когда я тебе подсказывал, ты предпочитал меня не слушать… Теперь пожимаешь плоды своего своенравия. Я знаю, что Седми перенаправил чувственность девочки с меня на тебя… Знаю, что он того не желал делать, но ты настоял… не убедил, не попросил, а настоял. Как всегда «что хочу, то ворочу», как выразился малецык… Днесь наворотил и, вероятно, боишься… боишься, что мог покалечить саму лучицу. Я, мой милый, тоже этого боюсь… Потому на моем пространстве… Только на моем… Чтобы я мог прощупать девочку, понаблюдать за ней и лучицей, прежде чем сообщить о их состоянии Родителю, как это Он велел мне сделать. Теперь все ясно… то не мое распоряжение, а Родителя… Одначе, приведешь плоть тогда, когда она будет готова. Думаю, что она не испугается моего пространства, вспять сможет умиротвориться, ибо лучица увидев место своего появления и тех кто был дотоль с ней рядом, сие непосредственно пошлет на мозг.

Небо, что-то хотел молвить… не столько возразить, сколько попросить, оно как именно в этой роли чаще всего выступал пред старшим братом, но Перший малозаметно качнул головой, тем самым прекращая разговор. Старший Рас недовольно нахмурил свой узкий, высокий лоб так, что там живописались не часто, а лишь иноредь проступающие на коже две горизонтальные тонковатые морщинки. Он какое-то мгновение хранил молчание, а после многажды ровнее дополнил:

– Через половину асти в поселения планеты Земля привезут субклеточный материал, в основном девочек. Прошу вас прибыть в Млечный Путь в положенный срок, чтобы мы могли, объединившись, даровать свои клетки для последующего продолжения жизни не только на этой планете, но и на иных в будущем населенных человечеством.

Глава шестая

Влада после произошедшей близости с Огнем слишком сильно замкнулась в себе. Бог был прав, сказывая, что она оказалась не готова к ней. Девочке надобно было с кем-то поговорить, рассказать об испытанном и спросить совета, как вести себя дальше не только с Огнем, но и вообще с Расами. Однако Вещуньи Мудрой, каковой девушка могла довериться, подле не было, а Травница Пречудная не столько не могла заменить наставницу, сколько выглядела такой юной и не опытной, у оной стало совестно вообще о чем-либо спрашивать. Потому все последующие три с половиной дня, несмотря на приглашение Дивного, Дажбы и даже Огня переданные через сподвижницу царицы, Влада не приходила в капище, а безвылазно сидела в избе, вернее лежала в ложе. Хотя всеми своими порывами мечтала оказаться подле Богов, чтобы обнять Отца Дивного и прикоснуться к губам Огня. На пятый день после встречи с Асилом в поселение вернулась Вещунья Мудрая, ее по распоряжению Дивного принес Дажба, а в капище Небо. Но и на зов старшего Раса Владелина не откликнулась. Ее посетило чувство, что свершенное ей и Огнем может огорчить Отца, и, чтобы того не увидеть, не ощутить стало предпочтительнее и вовсе к нему не ходить.

В избу слегка приклонив голову, вошла Вещунья Мудрая. Девушка уже видела ее утром, когда царица передавала повеление Небо. Потому узрев ее вновь Владелина, покоящаяся на ложе и глядящая вверх на гладко оструганные дщицы выстилающие потолок, разом повернулась на левый бок и укрылась одеялом, полностью схоронив под ним себя вместе с головой.

– Она так и не ела и это уже второй день гряду. Ничего в рот не берет и почти не пьет, – огорченно проронил дух, восседающий в углу избы, и сверкнул своими мгновенно увеличившимися голубыми очами.

– Выйди Выхованок, я с ней поговорю, – благодушно молвила Вещунья Мудрая, и, ожидая, поколь дух покинет комнату, не торопко опустилась на краешек ложа, положив ладонь на прикрытую одеялом голову юницы. – Владушка, – погодя протянула наставница, когда они остались вдвоем в избе. – Зиждитель Небо очень встревожен, почему ты не приходишь в капище. Он нарочно прибыл, отложив все свои дела, чтобы увидеть тебя и поговорить.

Владу немотствовала, с трудом сдерживая в себе желание, тотчас соскочить с ложа и кинуться в капище к Отцу, ибо вельми страшилась, что ее близость с Огнем его огорчит. С трудом сдерживая в себе желание все, что накопилось излить столь долгожданной наставнице. Царица, по-видимому, уже обо всем оповещенная и присланная именно с целью выслушать, успокоить и немедля доставить в капище, более настойчиво погладила девочку по голове, а засим скинула с нее удерживаемое одеяло, обхватила плечи, и, прижав к груди, ласково поцеловала во вьющиеся, распущенные темно-русые волосы.

– Я боюсь огорчить Отца, – выдавила, наконец, юница из себя. – Боюсь, что когда он узнает о произошедшем между мной и Огнем… о моей любви к Огню… Отец огорчится.

– Почему ты так решила? – вопросила очень тихо Вещунья Мудрая так, чтобы своим голосом не разрушить возникшее доверие.

– Не знаю, просто я почасту поступаю не верно, и потом дюже сильно мучаюсь от тех неверных поступков. Они меня изводят своим приходом и постоянством, – чуть слышно дыхнула девочка.

– Но ты ведь любишь Зиждителя Огня?! – сие был не столько вопрос, сколько утверждение.

– Очень… очень люблю и хочу быть рядом, – суетно произнесла Владелина и вроде ощутила на губах сладость от поцелуев Бога. – Но Отец… Отец ничего такого не разрешал.

– Мне, кажется, тебе о том надо поговорить с Зиждителем Небо, – умягчено молвила царица и плотнее обвила руками, чуть вздрагивающее тельце девочки, такой хрупкой и единожды уникальной своей божественностью. – Я думаю, Зиждитель Небо не огорчится тому, что ты любишь Зиждителя Огня и была с ним близка. Зиждитель Небо огорчится ежели ты не придешь. Он уже огорчен, что все эти дни ты не приходила в капище, не откликалась на приглашения Зиждителя Дивного, Зиждителя Дажбы.

– Как же я приду?.. Как буду смотреть на Расов?.. Отца?.. Огня? – то уже Влада вновь стала сыпать вопросы, задавая их с присущей ей горячностью, первый признак, что она волновалась. Оттого и появилось легкое томление в голове девочки и гулко застучало сердце внутри груди, отдаваясь дробью в тело царицы. – Я не знаю как надо теперь себя вести… что говорить?.. И могу ли я обнять Дивного, Дажбу или Седми… и вообще… Они все… все меня прощупывают своими взорами, я чувствую. И хоть делают это как-то мягко, не так как Асил и Усач, но я боюсь, что как только окажусь в капище они все увидят, узнают и быть может не захотят более со мной видеться али изгонят от себя и тогда … тогда…

Девушка резко смолкла, словно захлебываясь теми словами и отстранившись от Вещуньи Мудрой, густо покраснела, а посем на лбу и под носом у нее выступил от волнения пот, вроде ее бил озноб и туго вздрогнула вся плоть.

– Успокойся! Умиротворись мое чудо! Мое совершенство! – торопко пропела своим мягким, лирическим голосом альвинка. – Как ты можешь думать, что Зиждитель Огнь свершит с тобой, что-то неугодное иным Богам. Твой удел в его руках, а это значит, что ты должна будешь стать его женищей и продлить свой род от него. Так было решено Зиждителем Небо еще в тот день, когда Зиждитель Воитель подарил тебе жизнь. И ни ты, ни Зиждитель Огнь никак не нарушили волю Зиждителя Небо… И сие весьма чудесно, что ты любишь Зиждителя Огня, что хочешь быть рядом с ним.

– Да, – откликнулась уже много спокойнее юница, не сводя довольного взора с белых очей царицы, ноне купно подсвеченных золотым сиянием, в коем перемещались тонкие ажурные лепестки. – Так выходит Огнь… мой милый Огнь дарует мне детей и продлит род, потому Боги так ко мне благоволят и так близки?

– Не только поэтому. Еще и потому, что ты сама по себе удивительная, уникальная девочка, – нежно прошептала Вещунья Мудрая и провела перстами по лбу Владелины и ее изогнутому в середке носику. – И ты должна вести себя с Расами, так как вела допрежь. Ведь ничего не изменилось. Быть может тебе стоит поговорить пока лишь с одним Зиждителем Небо, чтобы вы были вдвоем? – девушка торопко кивнула. – Хорошо… тогда вставай. Ты, покушаешь, обмоешься, переоденешься, и мы направимся в капище, в твою комнату.

– Нет, нет.., – с горячностью в голосе прошептала Влада. – Не в комнату, в залу.

– Хорошо, пусть будет, как хочешь ты, – согласилась Вещунья Мудрая и поднялась с ложа, помогая и поощряя своим примером вставать и юницу.

Небо скорей всего ошибался, ему не нужна была подстраховка… По-видимому, не только искусственно перенаправленная чувственность заместившая Димурга на Раса, в том играла роль, но и то, что девочка выросла подле Богов. Видела их, мечтала к ним прикоснуться… взращивая ту божественную нежность, тепло и любовь. Владелина была вельми зависима, как от Небо, так и от всех иных Расов, каковых очень любила. Страх огорчить Отца, расстаться с Богами был для Влады, не столько для лучицы, сколько именно для плоти, не переносим. Потому только Небо своей мягкостью и участием, мог снять с юницы все беспокойные мысли о неправильности ее поступка, и лишь его забота и теплота, как родителя, сумела еще сильнее укрепить связи, созданные не только Седми, но и самой человеческой плотью.

После общения с Небо девушка значительно успокоилась, перестав смущаться Богов и за последующий месяц цветень и сама вроде как начала цвести. Огнь приходил в капище к ней в комнату не так часто, он боялся ее надорвать, потому и близость их была редкой. Чаще он просто целовал, гладил ее и разговаривал, так как это делали иные Расы, не как возлюбленный, а как Отец аль старший брат. Однако любовная связь должна была жить… И она жила, поддерживаемая умелыми действиями не только Огня, но и всех остальных Расов. Девочка все также продолжала приходить в капище, в залу для встречи с Небо и иными Расами, в комнату только для встречи с Огнем. Это не обсуждалось, впрочем, как-то собой получилось. И как более никто кроме Огня не входил в комнату. Точно также, чтобы не смущать Владелину, в залу не приходил Огнь… Так, что в целом для юницы вроде бы ничего не изменилось.

Близость с Богом сделала девушку и вовсе какой-то нежной, и она стала нуждаться в особой заботе, внимательности со стороны Зиждителей. Потому более никто ее не прощупывал взглядом. Испытанное неприятство, при встрече с Асилом, сделало невозможным для девочки, выдерживать данное прощупывание. И если раньше она могла терпимо переносить те вскользь пролетевшие взоры, то теперь так волновалась, с горячностью закрывала лицо и порой вскрикивала али плакала. Посему старшие Расы запретили своим сынам тревожить весьма обострившиеся ощущения лучицы, только взгляды Небо и Дивного девушка не ощущала… Так, что в целом и для Расов все осталось как допрежь того.

– Нет, обмен духами должен произойти на нашем пространстве, мой дорогой малецык, такова договоренность, – неспешно проронил слова Небо обращая ту молвь к Седми.

Старший Рас и его три сына находились в зале капища, заняв положенные места подле своего Отца. Рядом с Небо на кресле сидела, притулившись к его левому боку Владелина, нарочно приглашенная для беседы. Девушка слушала толкование Богов весьма внимательно, поколь не встревая в сам разговор, понимая его важность для людских поселений Земли. Поелику в этом толковании решался вопрос об обмене Атефских духов земли, на духов каковые жили обок с детьми.

– Обмен будет только на нашем пространстве. Так и скажи Асилу, малецык… чего он опять мудрит, ведь уже говорили о том с ним. Итак, столько времени тратим на этот обмен, чтобы Круча порадовать, так Асил еще и блажит. Надо было не идти на уступки Асилу, не подчиняться Першему. – Небо обращал свою речь к старшему сыну, который нарочно прибыл на Землю, не только для обмена духами, но и потому как по нему соскучилась юница. Седми поместился на кресле справа от Отца, на том самом месте, где почасту сидывал Дивный. – Асил все еще тут, малецык? В Млечном Пути?

– Да, здесь, – вельми недовольно произнес Седми, и его кораллово-красные губы зримо затрепетали, точнее заколыхались пшеничные волоски усов прикрывающие их. – Но на передаче Асила не будет, лишь Круч. Он хочет, чтобы малецык попробовал сам… Небо, скажи мне, почему на ту встречу должен лететь я? Пусть Воитель, коль он здесь. Не желаю, слышишь, не желаю толковать о договоренностях с Асилом даже чрез контактную сетку… Не заставляй меня.

– Разве я заставляю? – глас Небо многажды понизился, и сам он как-то вельми потускнел, словно сияние на его коже поблекло от расстройства. – Сие не я велел, а Перший… Прошу малецык, выскажи свое недовольство Отцу Першему, ибо он считает, что затянувшаяся меж вами размолвка может пагубно сказаться на обеих печищах, на молодых Богах и лучице. Но если ты не желаешь лететь на ту встречу, я не стану на тебя давить, пусть отправится Дажба, так как Воитель в днях отбудет.

Седми и вовсе негодующе зыркнул на старшего Раса, посем не менее досадливо обозрел сидящего слева в кресле Воителя и наискосок от него Дажбу, легохонько, правда, просияв последнему. Он несильно качнул головой, отчего венец, восседающий на ней, самую толику засиял золото-огнистым светом. Ноне на голове Бога венец был в полном своем великолепии, каковым его Седми носил не часто. И то была проходящая по лбу широкая, золотая мелко плетеная цепь, на которой, словно на пирамиде восседали такие же цепи, где однако каждое последующее звено меньше в обхвате предыдущего, заканчивалось и вовсе едва зримым овалом.

– Так всегда, Дажба совсем юн… Круч дитя… – все также недовольно отозвался Седми и туго вздохнул, судя по всему, он не желал спорить с решением Першего, коего слушался безоговорочно. – Придется лететь мне, одначе с Асилом мне сложно общаться.

– Я понимаю, мой милый, – все также мягко протянул Небо, стараясь смягчить досаду сына и радуясь, что он выполняет нужное. – А теперь надобно решить, кто из людей поедет с тобой. Девочка моя, – голос Небо и допрежь мягкий и вовсе стал ласково-любезным. – Я просил тебя вместе с Воителем определиться в выборе главы войска, вы это сделали?

Девушка немедля шевельнулась под боком Бога и чуть слышно вздохнув, ответила:

– Мы придумали только название войвода… То есть тот кто войско водит. А с главой так и не сошлись, потому как Воитель предложил Граба, – и плечики Влады слегка всколыхнулись. – А я предложила Рагозу.

Поздно вечером Владелина вышла из избы на двор. Тот самый зов, который она слышала почасту, многажды увеличился за последние несколько недель. По первому выпорхнув из носа мощными струями крови, томлением в голове и несколькими днями проведенными в ложе, так плоть сама того и не ведая отреагировала на прилет Першего в Млечный Путь. На дворе еще вроде бы и не слишком стемнело, так лишь закатилось солнце и окрасило голубизну неба в пепельные полутона. Чудилось, еще не вступила в полную силу ночь, да и день поколь не сдавал свои позиции. Посему та дымчатость, пролегала широкими полосами, укрыв… не сменив, а всего-навсе укрыв собой полотно голубого свода. Девушка остановилась в нескольких шагах от березки, что трепыхая листвой росла подле скамейки и воззрилась в небеса. С запада та чудная дымчатость точно поигрывала золотыми огнями света оставшегося или позабытого солнцем, и, любуясь той красотой, девочка, замерши, прислушивалась к едва ощутимому движению звука, в коем иноредь проскальзывало дуновение зова.

– Владу! – внезапно окликнул ее Граб, в смурном облике Земли, словно выступив из ниоткуда.

– Фу.., – вздохнув, проронила юница и повернув в сторону мальчика голову недовольно зыркнула на него.

За прошедший год девушка достаточно отвыкла от общения с отроками. Вещунья Мудрая, по распоряжению Богов, переключила интерес девочки от общения со сверстниками на себя, с тем выстроив мощную стену меж ними и ей. И Владелина уже не нуждалась в беседах, связях с мальчишками. Она не ходила на Ребячий мешок, не посещала праздники, ночные гуляния ребят и все то, что раньше составляло ее жизнь. Потому приход Граба, такого рослого с крепкими широкими плечами и размашистыми ладонями, с его несколько малой в сравнении с телом головой, где дюже беспорядочно лежали светло-русые, жидкие волосы несколько взволновал и удивил девушку.

– Ты напугал меня, Граб, – добавила она погодя и воззрилась в лицо парня с небольшим таким невзрачным вздернутым носом и пухлыми, алыми губами.

– Прости, хотел поговорить, – негромко произнес юноша, будто страшась, что их подслушивают. – Тебя теперь почти не видно. Ты не приходишь на Ребячий мешок и очень редко сидишь на скамейке.

– А ты, что следишь за мной? – вопросила девочка, ощущая волнение в низком голосе Граба.

– Слежу! Да! – теперь парень это не сказал, а дыхнул во Владу и порывчато шагнул ближе, останавливаясь в двух шагах от нее. – Хочу тебе кое-что сказать… Давно хочу.

– Хочешь? – неосознанная тревога едва коснулась девушки, и она беспокойно уставилась в серые очи мальчика.

Дымчато-пепельная завеса, наконец, съела всю голубизну неба, и теперь оно не просто посерело, а посинело и также резко потемнело все вокруг, только одинокая, урезанная с одного края луна глядела на стоящих в глубинах Земли двух маханьких крох-детей.

– Хочу давно, – голос Граба каждый миг тревожно дергался, было сразу видно, что он готовился к этому разговору долго и также долго готовил речь. Одначе когда пришло мгновение ее сказать, позабыл большую часть слов. – Батанушко нам рассказывал, что придет время и в селение появятся девочки. Их привезут наши Боги. И тогда мы сможем выбрать из тех девочек себе жен и продлить с ними род. Но я… я уже очень давно выбрал для себя жену. И это ты! Ты, Владушка! Ты мне так дорога, так близка. Хочу продлить свой род лишь с тобой.

– Чего? – озадаченно пролепетала девушка, и так как парень направил в ее сторону руки, верно желая обнять, стремительно отскочила в сторону. – Ты, чего, Граб?

Неосознанное волнение юницы нарастало и тотчас отозвалось с небес клекотом появившихся соколов, означающих, что Боги, и в частности Дажба за ней приглядывающий, ощутил ее тревогу. Услышав беспокойство в клекоте птиц, Владелина разом взяла себя в руки, устрашившись, что Зиждители могут наказать мальчика за тягу к ней, и посему много ровнее произнесла:

– Я не смогу продлить твой род Граб. Не смогу стать твоей женой, потому как…

Но тот точно не слыша Владу, сызнова шагнул к ней и не только его протянутые руки, но и сам он весь тягостно вздрогнул. А едва коснувшиеся груди девочки короткие, толстые пальцы Граба надрывно сотряслись. Девушка наново отскочила в бок и единожды назад, ощущая какое-то непотребство в касание ее тела.

– Послушай! – юница резко бросила те слова в мальчика. – Я не буду с тобой, потому что люблю и принадлежу другому.

– Кому? – дотоль светлое лицо Граба, легохонько освещаемое сиянием луны, моментально полыхнуло яростью. – Златовласу?.. Миронегу?.. Братосилу?.. да я!.. Я их раздавлю!

– Нет! Нет! – закричала девочка, днесь уже устрашившись за своего возлюбленного, забыв на чуток, что он есть Бог и тревожно дернулась, не зная как остановить гнев Граба направленный такой мощью против Огня.

– Раздавлю всех! Любого! – властно молвил юноша, и стремительно подскочив к девушке, крепко схватил ее за плечи и потянул к себе, жаждая обнять али, что-либо больше.

Граб был так силен, груб, а в его руках ощущалась такая мощь… мощь отвергнутого, объятого гневом мужчины… уже не мальчика, что Владелина не смогла с ней справиться и громко закричала:

– Отпусти! Отпусти меня! – теперь девочку охватила паника и она, вырываясь из удерживающих ее рук, уже, похоже, не слышала ни себя, ни клекота птиц, ни успокаивающего голоса Словуты.

– Граб! – нежданно гулко пролетел тенор Огня, выплывший из тьмы позади парня. – Отпусти Владелину!

Юноша немедля замер, по-видимому, напуганный столь внезапно раздавшимся голосом Бога, а миг спустя и проявившейся в темноте всей его худой и единожды могутной фигуры. Юница торопливо дернулась и, наконец, вырвавшись из рук мальчика отпрянув назад, чуть зримо содрогнулась. Огнь медлительно протянул в ее направлении руку, и Влада ведая, что лишь подле любимого найдет опору и защиту, тотчас кинулась к нему, крепко прижавшись к его ноге. Граб неторопко развернулся в сторону Бога, и низко склонив голову, застыл.

– Владелина принадлежит мне, – очень мягко сказал Зиждитель, стараясь тембром своего голоса успокоить обоих детей и в первую очередь не напугать юницу испытываемым им недовольством. – Более никогда не смей к ней прикасаться, пугать своими чувствами и действами.

– Да, Зиждитель Огнь, – не мешкая отозвался парень и ноне лицо его побелело. Он тяжело качнулся и чуть слышно застонал. – Я не знал… Не знал… Я люблю ее.

– Надеюсь, ты, Граб понимаешь, – теперь глас Бога играл серебристыми переливами словно песня. – Что мы вряд ли, милый мальчик, можем соперничать с тобой, ибо Владу уже выбрала меня. А ты, покуда, усмири свою плоть, и коли не можешь сдерживаться, не подходи к ней. В следующий раз я не буду с тобой беседовать… Поступлю по-иному, также грубо, как только, что ты жаждал поступить с Владой, оно как недопустимо, чтобы мужчина брал любимую силой, наносил ей огорчение своими чувствами и поступками. Такому человеку недолжно называться мужем и ратником, и ему нет места в воинстве Воителя.

Огнь бережно сжал вздрагивающие пальчики девушки и вмале пропал с ней из неотрывно следящего за ними взора Граба.

Влада тем же вечером в капище в своей комнате, уже немного погодя успокоенная и обласканная Огнем, попросила никому из Расов не сказывать о случившемся. И Огнь выполнил ее просьбу, впрочем, как и Дажба, на тот момент, получающий всю информацию о девочке через порученцев Словуты так, что произошедшее меж ней и Грабом оставалось в неведении все это время даже для Небо и Дивного, теперь почасту отбывающего из Млечного Пути. Граб больше не приходил к юнице, а когда встречал ее в поселении, низко кланялся, так как делал всяк раз при виде Богов. Владелина не гневалась на мальчика, но внутри себя затаила страх… совсем слабый… едва ощутимый. Каковой покуда не ушел и изредка вспыхивал мощной мертвой хваткой на ее плечах и сырым раздраженным дыханием, что шел от Граба.

О том случае Владу вельми остро вспомнила когда Воитель предложил ей выбрать войводой Граба, твердо сказав на данное предложение – нет! Также твердо, хотя более в мягкой форме, Воитель сказал и про Рагозу, и посему они не смогли прийти к общему выбору. Бог, конечно, мог уступить девочке, поелику ее желание для Расов были превыше всего… Но в поселении нужен был правитель, не номинальный, каким была Влада, а настоящий, тот который будет управлять людьми после отбытия Богов, гомозуль, альвов и духов. Чаще всего этот выбор… первый выбор правителя осуществлял Бог, в чьем управлении находилась Галактика, Система, планета, ибо только Зиждитель мог и умел избирать достойного. Тем паче, ноне и само поселение Лесные Поляны, и сама Земля, и в целом Галактика имели такое важное и первостепенное значение для всех Богов!

Девушка сызнова чуть слышно дыхнула, еще плотнее прижавшись к телу Небо и негромко добавила:

– Воитель сказал, что Рагоза слабый и не сможет противостоять моще Граба. А я сказала, что Граб не обладает чувством справедливости, ему не доступно понятие… понятие праведности. Он все привык решать кулаком, а это не верно.

Владелина нежданно судорожно вздрогнула от направленного на нее взгляда Воителя, мощно вдарившегося ей в лоб и прерывисто качнув головой, единожды скривив лицо, торопливо вскликнула:

– Не смотри! Не смотри на меня так. Не могу! – и незамедлительно уткнулась лицом в бок Небо, стараясь схорониться подле него.

– Воитель прекрати! Сколько, в самом деле, можно напоминать! – раскатисто повелел старший Рас, почасту разговаривающий с этим сыном вельми строго, и, одновременно, с тем обнял сидящую подле него юницу сдерживая ее напряжение и остужая томление в голове.

– Почему мне так сложно стало выносить эти взгляды? – совсем тихо прошептала Влада, наблюдая под губами, что почти касались материи золотой рубахи Бога, легкое ее колебание. – Ведь раньше могла.

– Ты очень чувствительна, – нежно молвил Небо, голубя перстами кожу ее лба, чтобы тем касанием однозначно снять всякое беспокойство. – Ежели невыносимо, не стоит и терпеть. Просто Воитель, забылся! Не хотел тебя огорчить.

– Я знаю, – чуть громче отозвалась Владелина так, чтобы слышал и весьма расстроившийся Воитель.

А белый зал в капище на маленько погрузился в тишину. Лишь едва слышно попыхивая колебали своими рыхлыми бочинами, купно сбитые нонче в комы голубоватые облака, придающие легкую голубизну не только зеркальным стенам, но и допрежь того кипельно-белому полу. Неспешно поднявшись со своего кресла, прошелся по залу обок стен Дажба. Этот молодой, али вернее совсем юный Бог, вельми нуждался не только во внимание всех членов печище, но и особом отношении Небо. Посему он подолгу не мог находится от него вдали… Вот и в этот раз Дажба медленной поступью обошел по коло помещение и остановившись позадь кресла старшего Раса оперся руками о его пышнотелую грядушку.

– Кто такие, эти Граб и Рагоза? – немедля вопросил Небо у младшего Раса, точно ждал, когда он займет место подле него. – Ты их знаешь? прощупывал, мой дорогой малецык?

– Да, Отец, прощупывал, – откликнулся Дажба, прерывая свои думы. – Воитель прав Рагоза слабый отрок, его вообще не надо было отбирать в ратники. Ему бы больше подошли занятия с альвинками, ибо его стезя не бой и битвы, а любомудрие… Было бы замечательным если б его учила, наставляла Вещунья Мудрая, я о том сказывал Седми. – Дажба вскинул очи и по теплому взглянул на старшего брата, и тот немедля просиял ему в ответ. – Я не присутствовал при отборе мальчиков гомозулями, а так бы запретил трогать Рагозу, его надо было оставить для альвов. Когда же прибыл обратно мальчик уже занимался с Веским и я решил не вмешиваться, чтобы не навредить. Но мальчик весьма далек от брани… весьма.

– Вещунья Мудрая сказала про Рагозу, – вмешалась в течение речи Бога девушка. – Что он сияет столь ярко, что тот свет невозможно не приметить… Что из таких сияющих душ вырастают замечательные люди, каковые своими неординарными способностями, высоким нравственным началом осветят путь ступающим подле них.

– Да, – вторил ей Дажба, порой плывущий, чувствующий на единой с юницей волне. – Рагоза именно такой. Он был бы хорошим главой поселения, но он станет никудышным войводой, тем кто войско водит. Так, что Воитель прав Граб самый лучший в том отношении отрок.

– Нет! – твердо молвила Влада, резко отпрянув от Небо и недовольно зыркнув на стоящего позади них Дажбу. – Нет, не Граб! – девочка тягостно задышала, по-видимому, и впрямь никто не знал о произошедшем меж ней и парнем, потому тревожно переглянулись Небо и Седми.

– Но если Владушка считает, что Граб по какой-то причине того звания не достоин, – немедля поправился Дажба, поелику он был осведомлен обо всем, и нежно улыбнулся юнице. – Я с ней соглашусь.

– Нет, не в том дело, – девушка резко смолкла, не в силах объяснить тревожащих ее мыслей, и, пугаясь того, что Дажба заподозрит, таящуюся в ней обиду на Граба. – Просто войводой должен быть справедливый человек. Кто может и умеет усмирить свой гнев, воздержаться от удара, когда надо… Граб не такой. Он все и всегда решает кулаком, у него нет чувства беспристрастности, спокойствия оное может унять его товарищей без того, чтоб не набить нос. Лучше тогда Ратша, коли Воителю и Дажбе не нравится Рагоза… лучше Ратша… Он всегда праведен и никогда попусту не дрался. Воитель, – девочка устремила взгляд на Бога и мягко ему просияла. – А Ратша? Я тебе еще утром про него хотела сказать, но ты так твердо был против Рагозы, что я не решилась настаивать.

Воитель не менее ласково воззрился на Владу и едва заметно приподнял плечи. Вже не ведая, что ответить али может не соглашаясь, но при этом, не решаясь озвучить вслух свои мысли и тем расстроить, и так явственно встревоженную девочку.

– Дажба, что Ратша? – поспрашал это уже Бог Седми и вновь переглянулся со старшим Расом, который дотоль внимательно вглядывался в юницу, явно прощупывая ее.

Небо удалось мягко и так, что Владелина не поняла прочесть ее мысли, посему-то изогнутые, слегка вздернутые брови его и вовсе недовольно вскинулись вверх. Он в упор зыркнул в мышастые глаза старшего сына тем самым передавая ему мысленное сообщение, и нежно при том провел дланью по вьющемуся хвосту юницы, прихорашивая в волосках выбившиеся из общего строя завитки.

– Ратша как воин хуже Граба, но… – начал было Дажба, и резко смолк.

И тотчас молвил Небо, судя по всему, сообщение было послано не одному Седми, а еще и Дажбе:

– Раз наша драгость против какого-то там Граба, так не будем о том более толковать, – и старший Рас бросил вельми горячий взгляд в Воителя, порывисто встрепав на его голове русые волосы, так точно огрел его хлестким ударом… аль затычиной.

Все происходящее тут в зале, было всего-навсе игрой, оной, таким образом, Боги хотели порадовать девочку, придав ей значимости собственного положения. Так порой играют родители со своими детьми, в игры кои не столько имеют смысла, сколько сплачивают их чувства. Небо, Зиждителю у которого было столько дел не только в Млечном Пути, но и в других Галактиках, конечно, было ни до детей, и даже ни до Земли… Он бы, верно, и ни стал интересоваться такими вопросами как войвода и его выборы, но днесь на Земле жила лучица… Лучица, в которой нуждались сами Боги. Да и юный Круч попросил Асила о той встрече, об обмене духами, и этому молодому божеству нельзя было отказать. Просьба его была передана старшим Атефом, на встрече братьев, Першему… И Димург, как и понятно, настоял на ее выполнении. Потому нынче и разыгрывались выборы войводы, чтобы единожды включить в этот процесс и драгоценную для Зиждителей девочку.

– Да, нет же… нет, – торопливо молвила Влада вроде почуяв промелькнувшее беспокойство про меж Расов. – Я же объяснила, почему против.

– Да, Владушка, мы поняли, – проронил Небо, и, склонившись к сидящей подле девушке, поцеловал ее в макушку. – Ты не тревожься только. Дажба, малецык, что насчет этого мальчика, как там его назвала наша милая девочка?

– Думаю Ратша самый достойный войвода, – обаче молвил не младший Рас, а Воитель приглаживая на голове свои средне-русые волосы, выбившиеся с под обода и обидчиво зыркнул на Небо. – Надо было тебе Владушка предложить его вместо Рагозы и я бы согласился.

– Просто Вещунья Мудрая про него… про Рагозу так хорошо сказывала, – уже много бодрее откликнулась Владелина. – И я с ним подружившись поняла, что он хороший отрок и задел меня тогда, – сие юница сказала одному Воителю, точно продолжая прерванный по утру разговор, когда Богу, так и не договорив, пришлось уйти. – Потому как он нуждается в любви… как и я, нуждалась все это время.

– Значит так и решим, – отводя грусть отроковицы в сторону и плотнее обнимая ее рукой, протянул Небо. – Войводой назначите этого мальчика, он и поедет с Седми на обмен, коли ты мой дорогой не передумаешь.

Старший из сынов Расов медленно перевел взор с лица девочки на Отца, и слегка искривив губы, слегка качнул головой, похоже, это значило, что он не передумает.

– А, я, Отец… Почему я не могу поехать с Седми? – просящее дыхнула Влада и торопливо вздев голову с трепетом во взоре уставилась на Бога. – Можно мне, пожалуйста? Ты спрашивал давеча, может, я чего желаю, и ты это исполнишь, чтобы порадовать меня. – Лицо Небо недвижно замерло, словно перестав не только выражать чувства, но и подсвечивать кожу золотым сиянием. – Порадуй меня, отправь вместе с Седми, пожалуйста.

– Нет, – весьма решительно отозвался старший Рас. – Ты не можешь поехать. Во-первых, потому как Круч из Атефской печищи не должен тебя видеть… А во-вторых, через два дня ты поедешь на весьма важную встречу и ее неможно отложить. Как только ты побываешь на встрече, я смогу вновь заняться прерванными делами.

– Что это за встреча и с кем? – заинтересованно вопросила девушка, с трудом подавляя в себе разочарованность из-за отказа Отца.

– Это очень важная встреча, – в голосе Небо послышалось не присущее ему волнение, и он ласково провел указательным пальцем по щечкам юницы. – От нее слишком много зависит… И не только в твоем будущем, но и в нашем. Посему как я не могу отложить ее, ибо все уже сверено, прошу тебя поберечь себя.

Глава седьмая

Небо так и не объяснил с кем предстоит встреча Владе и заинтересованная этим, она вроде как и не сильно опечалилась тому, что не узрит обмен духами. На следующий день, перед своим отбытием из Млечного Пути, Воитель, собрав на площади всех гомозуль и ратников, объявил о принятом решение избрать войводой Лесных Полян Ратшу, правую руку болярины Владелины. А также сообщил вновь избранному войводе, что через день тот вместе с Зиждителем Седми, как представитель людских поселений, отправится для встречи духов земли Бога Асила.

Дотоль земледелием как таковым дети не занимались. Без сомнения под доглядом духов дети сажали корнеплоды на огородах, но не взращивали зерновые. Духи приготавливали не столь часто хлеб… вернее молвить очень редко, из тех запасов, что привезли с собой на Землю, словно просто приучали к его вкусу детвору. В целом питание ребятни составляли мясо, овощи, яйца, молоко. Впрочем, с прибытием на Землю Бога Асила покровителя хлебопашества, духи, подчиняющиеся и созданные им, должны были обучить мальчиков науке орать землю. Сами же зерновые семена детям по замыслам Зиждителей подарит Бог Круч, для того ноне так был надобен Расам войвода, каковой всегда… всегда и во всем сможет подменить Владелину.

Отроки в тот же вечер, что Ратша был избран войводой, оному все ратники обязаны были подчиняться, устроили празднование с игрой на гуслях и бубнах, подле мощного костра, на нарочно для того устроенном в конце поселения месте. На тот праздник, конечно, позвали и своего болярину Владу. И хотя девочка последний год почти никогда не ходила на веселье, в этот раз решила изменить себе, и в сопровождении Златовласа и Миронега, зашедших за ней, направилась на праздник.

За последней полосой домов, недалече, при том одначе на достаточно безопасном расстоянии от леса, на округлой поляне в центре собрали большой костер, где покатые бревна, словно куща подпирали друг друга, а сухостой, мох и солома плотно закупоривали все стыки меж них. Вкруг того костра были положены стволы для сидения, на ручниках поместились кушанья, простые, не замысловатые: овощи, жареное мясо, вареные яйца, в кувшинах молоко.

На дворе уже значительно померкло и синева ночного неба с серповидным Месяцем и такой же худосочной, исчезающей Луной блекло озаряли засыпающую Землю, когда мальчики и Владелина пришли к костру, подле которого собрались все ратники и те кто был близок и дружен с Ратшей. Костер покуда не зажигали, ожидая прихода юницы, а когда она появилась, мальчишки встретили ее радостными возгласами. И не мешкая, Ратша выхватил из рук товарищей светоч, да вздев ввысь его полыхающее огнем навершие, громко возгласил:

– Да вспыхнет огонь и засияет свет, каковой дарят нам великие Боги Отцы! Свет, побеждающий тьму! День, побеждающий ночь!

Юноша стремительно ступил вперед и махом сунул горящий светоч вглубь костра. Пламя энергично вскочило на сухую солому, мох, а миг погодя перепрыгнуло на ветви и принялось похрумстывая его поедать, всякое мгновение стараясь облизать глади стволов. Густоватый дым пыхнул разом со всех сторон и купно взвился в черно-синие небеса. А немного погодя пламя уже плясало на самих стволах, подожженных сразу со всех сторон иными мальчишками. Протяжно застучали бубны подаренные детям гомозулями, а засим заиграли на гуслях струны перебираемые пальцами Златовласа. Отроки расселись на бревна и принялись, весело болтая, кушать. Влада сидела подле Злата и Ратши, неотступно следя за выскакивающими из лепестков пламени красными искорками уносящимися порывами дыма в чернь небес, словно жаждая соприкоснуться с тем дальним миром.

– Ты будешь есть? – протягивая девочке мяса и хлеба, оное принесли только ради нее, вопросил Ратша, ощущая волнение от нынешней значимости самого себя.

– Нет, не хочу, – отозвалась лениво юница.

Влада вздела вверх голову и залюбовалась долгим полетом одной огненной брызги, похоже, проплывшей подле двух соколов, зримо парящих в вышине. Сине-марность неба, иноредь и самую малость заслоняемая сероватостью дыма, выззарилась в лицо девочки, мягко замерцав светом серебристо-белых звезд раскидавших в разных направлениях короткие лучи и своей кажущейся бесконечностью позвала ее к себе.

– Ратша, а почему ты считаешь, что свет должен побеждать тьму? – поспрашала Владелина мальчика, все поколь не смея отвести взора от той зачарованности неба. – Ты, думаешь, что должен быть всегда один свет? И когда в таком случае мы будем отдыхать, ежели не наступит ночь, не придет темнота?

– Чего? – торопко буркнул мальчик и энергично зажевал, перемалывая переполнившее рот мясо, дотоль предложенное отроковице, ибо хлеб, как и положено, он вернул в глубокую мису.

– Ну, ты сказал, свет победит тьму, день-ночь, – повторила юница, и, опустив голову, глянула в несколько ошалелое лицо Ратши. – Разве надобно, чтоб кто-то кого-то побеждал. Ведь можно, чтобы жило и одно, и другое, так красивше будет. Сначала голубое небо покрытое белыми облаками и располосованное лучами солнца, а после ночное… темное. – Владелина подняла вверх руку, и, устремив в небеса перста, добавила, – и усыпанное звездами.

– Не знаю, – немедля отозвался юный войвода и шибутно пожал плечами, по-видимому, не осознав разумности молви девочки. – Так всегда Могуч говорит, когда на праздники костер разжигает, вот и я решил. Нынче ведь мы сами празднуем, без пригляду. Хотя Двужил и Могуч непременно попозжа придут, проверят нас, – и смолк, принявшись за прерванную трапезу.

Прошло достаточно времени, в котором Влада более не заговаривала, любуясь лоскутками огня и безмерным куполом неба над головой, когда осевшие стволы в костре, частью поломавшись в середке, вже перестали изображать кущу, а стали напоминать наваленный в лесу бурелом.

– Ну, чего, – громко вскликнул Ратша, наконец наевшийся и окриком своим подзадоривая других мальчишек. – Айда, через костер прыгать! Кто выше и дальше!

И тотчас подскочив со ствола, бережно потянул за собой руку Влады. Ребятня торопливо откатила бревна в сторону, освободив пространство для потех, а после принялась, выставляя свою удаль прыгать через могуче полыхающее пламя костра. Некие из отроков разбегаясь, подскакивали ввысь почитай подле горящих углей, взмывая высоко вверх и единождым махом минуя лижущий подошвы их сапог огонь. Другим это не всегда удавалось и они, гулко, плюхая ногами тулились в пламя, одначе, стремительно оттуда выскакивая, тушили объятые огнем сапоги али штаны об землю, что по коло окружала костер. Владелина, затаив дыхание, глядела за тем озорством, мечтая и сама вот также перемахнуть через костер, но всякий раз, когда появлялась та мысль, слышала голос Словуты останавливающий ее. В костер несколько раз подсовывали покатые, короткие бревна и ветви, но он вмале слегка присел своим полыханием и принялся уже больше тлеть, выплескивая лишь жалкие остатки пламя и густоватый дым. И тогда вновь зазвучали гусли и застучали бубны. Густой голос Злата запел какую-то долгую песню, и в ней перемешивалась красота царящей ночи и юности не только этих детей, но и самой Земли.

Липок, ученик Знахарки Прозорливой, бесшумно подойдя сзади, протянул сидевшей на бревне Владелине широкую братину и чуть слышно шепнул почти в самое ухо: «Пей!». Девочка, завороженная пением, в первый морг и не поняла, чего ей сунули, и, приняв из рук мальчика братину, по первому лишь понюхала чуть резковатый аромат напитка, а посем сделала несколько небольших глотков весьма склизкой или вязкой на ощущение жидкости.

– Чего это? – поспрашала она и возвернув братину Липку скривила уста. – Гадость, какая та, – дополнила она свои ощущения.

– Это, – откликнулся Нег, севший в этот раз подле нее, и, забрав у Липка братину в морг опорожнил ее наполовину. – Очень вкусная вода.

– Вода? – проводя по губам языком, протянула Владелина. – Это не вода.

– Нет, не вода, – Липок допил жидкость из братины, и, толкнув в сторону Миронега, присел обок девушки. – Это сушенный мухомор заваренный кипятком. От такого напитка дюже легко в теле и на душе, а у особенных людей бывают видения. Таковые люди проникают в иные миры и видят чудные вещи.

– Мухомор.., – повторила юница, внезапно почувствовав как закружилась у нее голова, и что-то весьма звонко заклекотал сокол.

Владе показалось знакомым молвленное мальчиком слово, но нить воспоминаний нежданно ускользнула. Гулкий удар бубнов, кажется, заполнил все пространство кругом, и также глухо стукнуло в груди девушки сердце. Яркое пламя костра точно резко вырвалось вверх и вскинуло в боки свои огненные, долгие лепестки.

Еще миг и голова девочки запрокинулось назад, тело все напряглось, будто ее скрутила корча, а потом она свалилась с бревна на землю и тягостно затряслась. Дотоль окаменевшие глаза, смотрящие в одну точку, закатились назад, веки, дрогнув, сомкнулись, а изо рта пошла густой пеной слюна. Она еще несколько раз вздрогнула и вмале недвижно застыла.

Липок узрев никогда досель не зримое действо мухоморного напитка, пронзительно вскрикнул, и, упав на колени пред замершей Владелиной, стремительно ощупал ее в мгновение ока охладившееся тело. Однако и теми дрожащими пальцами нащупав тонковидно-бьющую жилку на запястье. Немедля прекратилась игра на гуслях и бубнах, ребята взволнованно повскакивали с бревен и обступили со всех сторон девочку.

– Что? Что ты с ней сделал? – громогласно заорал Граб и одной рукой ухватив за шиворот Липка, поднял его с колен.

– Скорей! скорей зовите Вещунью Мудрую, – залепетал негнущимся и единожды заплетающимся языком Липок.

И немедля часть мальчишек, сорвавшись с места, кинулись бежать в поселение, обаче они, не успели проделать и треть пути, когда встретили торопящихся им навстречу альвинок во главе с царицей, предупрежденных порученцами Словуты.

– Я тебя раздавлю! Раздавлю! – гневливо тряс Граб Липка мотыля его из сторону в сторону.

– Отошли! Быстро! – голос Вещуньи Мудрой сразу привел в себя и Липка, и испуганно смотрящего на окаменевшую юницу Граба.

Царица спешно приблизившись к Владелине, и, опустившись на присядки, тревожно ощупала ее лицо, судорожно скрученные меж собой мышцы на всем теле.

– Что тут случилось? – взволнованно вопросила альвинка и голос ее заколыхался. – Что Владушка пила, ела? – спрос Вещуньи Мудрой обращался сразу ко всей толпившейся рядом детворе.

– Это… Это сушенный мухомор в напитке, – чуть слышно протянул Липок, несмотря на то, что он уже стоял на ногах, легохонько качнувшись туды-сюды. – Я не знал, что она так… что с ней так.

– Тупица, – глас царицы, словно жесткая пощечина враз ударила мальчика по щеке так, что он окончательно протрезвел. – Знахарка Прозорливая, – властно добавила Вещунья Мудрая. – Принесите чистой воды и пускай все уйдут отсюда… тотчас… Тотчас пошли по домам. – Она торопко обернулась, выхватывая взглядом нужного отрока из толпы, и много мягче дополнила, – Рагоза, мальчик мой, срочно сбегай к Травнице Пречудной за медно-пряным отваром.

Голова Владелины тягостно дернулась, на миг черное пространство поглотило все кругом и всякий звук. Тишина… густая, плотная окутала всю девочку… Та тишина была такой мощной, всеобъемлющей, что было неможным понять жива ли юница вообще… и есть ли вообще, что-то живое окрест. Огромное облако рыже-огнистого сияния нежданно вроде как, выпорхнув из тьмы, заполонило весь передний план. В доли секунд оно расползлось по черной выступающе-бескрайней дали и яркой оранжевой искоркой в центре принялось закручивать вкруг себя ту огнистость. И казалось Владе, что та махая крупинка, сбирая весь свет в яркий диск наматывает его на себя. Все быстрее и быстрее вращалась искра, и с тем же ускорением по мере ее движения сжималось облако. Плотное горящее ядро-звезда, вобрав в себя почти всю туманную дымку, погодя сформировалось в том месте. Одначе, часть облака утончившимся от наматывания концом оторвалась от общей дымчатости и заколыхалась подле образовавшейся звезды, неспешно перемещаясь округ, обымая ее со всех сторон и единожды создавая диск. Впрочем, то был уже редкий, разрывчатый диск, будто твореный из кучных облаков вельми медлительно перемещающихся обок звезды. Еще малая толика времени и коловращающийся диск распался на кольца, а те в свой черед на отдельные туманные сгустки. И вскоре уже не было черного пространства окрест, лишь просматривалось яркое мерцание сталкивающихся и слипающихся в планеты материй вещества. Густо рдяное ядро в центре разком крутнулось и мигом сдержало свое движение, а морг погодя нарисовалась похожая на Солнечную система… Из каковой вырвались две махие брызги и пропали длинными наконечниками полос в глубине темного марева. И тогда глухой гул, словно отбивающего удары бубна послышался округ, и наполнил тем звуком всю плоть юницы.

Влада тягостно вздрогнула всем телом и открыла глаза, а пред ней плыло сине-черное небо усыпанное звездами и серповидный Месяц и Луна, один рожденный, другой угасающий зыркнули прямо в лицо. Девушка глубоко вздохнула и тотчас ощутила каждую клеточку своего тела какие-то уставше-замершие. Наполненное беспокойством лицо Вещунье Мудрой точно выплыло пред ней. Торопливо шевельнув руками и ногами, Влада криво улыбнулась наставнице, не до конца понимая, что с ней случилось, и каким образом тут возникла царица.

– Ты, как, девочка? – взволнованно поспрашала Вещунья Мудрая. – Что-нибудь болит?

– Нет, – медлительно отозвалась юница, и, поднявшись с земли придерживаемая за плечи царицей, сев, огляделась. – А, что случилось?

– Случилось? – голос Вещуньи Мудрой болезненно зазвучав, осекся… вроде истеряв все присущие ему краски. – Зачем? Зачем, моя милая, ты пила эту гадость? Я ведь тебе говорила, рассказывала по поводу таких галлюциногенных напитков. Я тебе запрещала их пробовать, тем паче пить… нарочно давала нюхать. – Перста наставницы сжимающие плечи отроковицы судорожно дернулись. – Разве можно такое творить… Ты… ты, могла себя погубить, не приди мы во время на помощь.

– Я.., – покачала головой девушка и тревожно ощупала себя, все доколь не воспринимая слова царицы, одновременно не воспринимая собственную плоть и чувствуя от нее какую-то отстраненность. – Я видела такое… такое… Что это было?

Владелина надрывисто сотряслась и царица, враз переместив руки с плеч, придержав ее под спину, сунула к губам братину с каким-то буроватым отваром.

– Выпей, пожалуйста, моя дорогая, – мягко и меж тем повелительно сказала Вещунья Мудрая, и, не дожидаясь, когда девочка начнет пить, принялась с силой вливать в приоткрытый ее рот отвар.

Торопливо сделав несколько глотков, Влада, наконец, обрела свои губы… А немного погодя, когда отвар докатившись упал в желудок осознала, что она насквозь мокрая, кругом кроме царицы и ее сподвижницы никого нет и костер уже почти потух, лишь кое-где еще выпускал голубоватый дым вверх.

– Ей уже лучше, – тревожно протянула Знахарка Прозорливая и подала царице одеяло. – Укрой ее оррар, иначе она застудится.

Вещунья Мудрая торопливо подняла на ноги юницу, и, обтерев одеялом, укутала вместе с головой, да сызнова усадив теперь уже на бревно, подала братину с напитком.

– Пей, девочка моя… надобно как можно больше выпить, – полюбовно протянула она, стараясь тембром голоса и поглаживанием спины снять всякое напряжение с Влады.

Отроковица отрешенно взглянула на братину, все-таки с трудом воспринимая речь, как таковую и нежданно в блеснувшей крупинки лунного света упавшего на бурую поверхность воды увидела ту самую искру, закручивающую на себя рыже-огнистое облако.

– Пей же. Пей моя милая, – еще более тревожно произнесла царица, ощупывая холодный лоб девочки.

Однако, Влада была не в состоянии, что-либо выполнять, так как все еще видела пред собой незабываемое видение чего-то вельми масштабного и явно не доступного человеческому разуму.

Глиняная братина не просто уткнулась в губы, она, раскрыв их, полезла в рот и вновь начала изливать в глубины организма девушки отвар, вкус которого немного погодя стало возможным ощутить. И та нестерпимая горечь мгновенно переполнила рот Влады да резкой, жаркой волной вдарила в голову. Порывчато дернувшись из удерживающих рук царицы вправо, отроковица выплюнула тот горький настой на землю, а после принялась рывками рвать.

– Знахарка Прозорливая, – проронил трепыхающимся голосом Липок, вынырнувший из мрака ночи. – Я принес еще воды.

– Хорошо, – откликнулась сподвижница царицы, стоявшая малость позади девушки и махнула рукой в сторону, повелевая в шаге от костра поставить деревянное ведро.

Девочка закрыла рот рукой и тяжело вздрогнула всем телом, ощущая новые позывы требующие освободить переполнивший тем горьким отваром желудок.

– Не стоит себя сдерживать, Владушка, – удрученно сказала Вещунья Мудрая и утерла лицо юницы углом одеяла.

Царица поколь поглаживая девочку по голове, не торопко поднялась с присядок, и, развернувшись в сторону стоявшего недалече мальчика, нерешительно сжимающего в руках плетеную веревку удерживающую ведро, гневливо на него воззрилась. Она тем пронизывающим взглядом, словно жаждала истеребить Липка. Пару минут спустя все также неспешно Вещунья Мудрая убрала руку от головы юницы, сделала шаг вперед и наполненным металлическим дребезжанием голосом молвила:

– Липок, расскажи мне о мухоморе и настое из него.

– Мухомор, – немедля стал говорить мальчик и задергался не только его глас, но и весь он сам. – Это чудодейственный гриб, подаренный великим Зиждителем печищи Димургов, из какового ведуны рода белоглазых альвов делают отвар и воспевают песни: «Мы выпили суру и стали бессмертны. Мы достигли света и нашли там Богов». Выпив того настоя ведун достигает особого состояния и может заглядывать в будущее, узнавать о грядущих бедах, тем самым помогая и спасая людей от болезней и горестей. Неможно использовать тот настой не подготовленным людям, не ведунам, ибо таковые порой заканчивают слабоумием и смертью.

Липок смолк, а ко рту Влады сызнова подкатила рвота, которую уже не удалось сдержать. Судорожно выплюнув пустую и весьма горькую воду себе под ноги, девочка надрывчато качнулась. Знахарка Прозорливая поддержав ее под спину, тотчас присела подле и заботливо утерла влажным ручником лицо, губы, обильно покрывшиеся потом.

– Хорошо знаешь, Липок. Молодец! – произнесла раскатисто царица, и теперь ощутимо послышалось в ее тоне раздражение. – Однако как я погляжу, ты нарушил нерушимые правила ведунов, и подверг опасности не только жизни и умы мальчиков, но и бесценную для Богов жизнь Владушки.

Отрок наново порывисто сотрясся, а вместе с ним, словно ощутив его страх содрогнулась и девушка, чувствуя скрученность и тянущую боль в мышцах рук, ног, пальцев и меж ребер, появившуюся только, что.

– Ты, нарушил то, чему тебя учила Знахарка Прозорливая, – глухое эхо исторгнутое устами Вещуньи Мудрой отозвалось в голове девочки и одновременно заклекотали соколы, парящие в ночной вышине, будто посылая тот зов в само ее ухо.

– А… а… а… – простонала Владелина и обхватила руками болезненно затрещавшую голову.

Знахарка Прозорливая не мешкая вскочив на ноги, убрала руки девушки от ее головы. Много нежнее она оплела голову девочки своими руками, положив длани на лоб и затылок, и слегка потянула ее вверх, вроде испрямляя спину и снимая тем напряжение и боль в теле, томление в недрах самого мозга.

– Нарушил нерушимые знания, каковые тебе дарят, – продолжила сказывать царица, стремительно обернувшись назад на стон девочки, а узрев лечащую ее сподвижницу, много ровнее задышала. – А посему я повелеваю Знахарке Прозорливой наказать тебя, так как это положено у нас белоглазых альвов. Иди домой и собери все, что надо для того.

Лицо отрока дернулось, не только черты на нем исказились, но и тонкие губы изогнулись дугой, еще верно мгновение и он бы разревелся.

– Вещунья Мудрая, – вступилась за мальчика Владелина, она хоть и не видела его, абы сидела к нему спиной, но слышала пронзительно-свистящие дыхание того. – Липок… он…

Несмотря на то, что после лечения под руками сподвижницы голова девушки стала многажды яснее и лишилась, какого бы то ни было, томления, слова все еще плохо ей подчинялись, впрочем, как и язык, будучи вяло-неповоротливым.

– Помолчи, пожалуйста, моя милая, – немедля отозвалась царица, сказав то дюже мягко и одновременно удрученно. – Ты, по-видимому, забыла, что тебе говорил Зиждитель Небо о встрече… о том, как она важна, и, что надобно себя поберечь. С тобой будет толковать Зиждитель Дивный погодя… как только тебе станет легше… А, ты, Липок, – теперь Вещунья Мудрая опять сердито глянула на мальчика суетливо поставившего ведро себе под ноги. – Выполняй, что я велела, твоя наставница придет следом.

Отрок едва зримо сотрясся всем телом и данное трепыхание девочка сызнова ощутила, вторив ему колыханием конечностей. Он медлил совсем чуток, а затем склонив голову в поклоне, быстро побежал в поселение, вскоре пропав в темноте.

– Я просто… просто, – вмешалась в тишину ночи Влада, уже и не ведая, как избавить товарища от наказания. – Просто не поняла, что это.

Вещунья Мудрая никак не отозвалась на те слова, всего-навсе малозаметно кивнула сподвижнице, и последняя торопко отойдя от Владелины, направилась вслед за убежавшим мальчиком, на ходу подняв и вылив из ведра на землю воду да забрав его с собой. А когда она также как Липок пропала в ночи, из марева тьмы вышел Огнь. Бог протянул навстречу сидящей девушке руку, и трепетанием вытянутых перст позвал ее к себе. Царица, немедля застыв на месте, поклонилась. А Влада меж тем слегка повертав голову в бок, узрев Бога, нежданно и вовсе не захотела никуда идти. Тонкие перста Зиждителя, по каковым словно перемещались огнистые искры, колыхнули своим золотистым сиянием кожи, и девочка, вглядевшись в них, точно провалилась в глубокую черную мглу, где поколь и не наблюдалось ничего живого, однако, однозначно, что-то пыталось родиться.

– Нет! – тихо проронила девушка, и медлительно вскинув голову, воззрилась в очи Бога даже в той темноте зримо проступающие своими радужнозелеными огнями. – Свет не победит тьму… ибо он от нее зависим.

– Поди сюда, милая моя, – мягко позвал юницу Огнь.

И Владелина послушная его слову не торопко поднялась, да малость покачиваясь вправо… влево, придерживая одной рукой одеяло, обнимающее ее тело, направилась к Богу. Огнь торопко, несмотря на присущую ему медлительность, поднял юницу на руки, и, нежно прижав к груди, молвил, обращаясь к царице:

– Вещунья принесешь сухое белье, – кажется, и, не сказав то, а указав единым взглядом, и миг спустя вместе с девочкой искоркой исчез с глаз долой.

Но только лишь затем, чтобы немедля внести ее через завесу, в белый зал, в оном кроме Дивного никого не было. Огнь спустил с рук девушку и впервые не покинул помещение капища, а направился к креслу, что стояло супротив старшего Раса, неторопливо на него опустившись. Все также степенно он оперся спиной об ослон пузырчатого, облачного кресла да прикрыв очи, замер, словно задумавшись аль задремав.

– Владушка, драгость моя, подойди ко мне, – молвил умягчено Дивный и диск в навершие его венца повернувшись вкруг своей оси, блеснул ядренистыми переливами солнечных бликов.

Девушка беспокойно зыркнула на Огня, ожидая его ухода. Обаче так как Бог никак себя не проявил, оставаясь замерше восседать в кресле, неспешной поступью направилась к старшему Расу.

– Небо ведь тебе говорил, – произнес Дивный стоило юнице остановиться в нескольких шагах от него и поправить сползающее с плеч одеяло. – Что тебе предстоит весьма важная встреча? – Влада энергично кивнула и сызнова от того резкого движения ощутила легкое покачивание внутри желудка остатков выпитого отвара. – Присядь, – еще нежнее добавил Бог.

Он протянул в сторону стоящей девочки руки и обхватил ее стан, желая поднять к себе на колени. Владелина резко вздела голову и глянув прямо в бирюзовые очи Зиждителя, чуть слышно вопросила:

– Что это? Что я видела, Отец? Такая красота и мощь! Разве могут это творить Боги? Вы? Огнь? Такие… – Отроковица смолкла, оглядела могутные в сравнение с ее телом и столь крохотные в сравнении с виденным руки Зиждителя и дополнила, – такие маханькие с той огромной и несравнимой ни с чем силой. Нет, – и вовсе шепнула она, ощущая легкое дуновение ветра подле волос, с каковых сползло одеяло, и заструилось своими краями по телу, точно руки ее ослабев были не в силах его удерживать. – День не должен побеждать ночь, лишь сменять.

Дивный немедля поднял девочку, и единождым махом положив ее к себе на ноги, заботливо прикрыв спадающим одеялом, вроде как упеленал в него.

– Да, – также негромко протянул старший Рас, и, склонившись к голове юницы, прикоснулся губами к ее лбу, тем самым мягко прощупав. – Только сменять… Ночь должна сменять день. Нет борьбы между светом и тьмой, потому что это две единозначимые материи, явления… и не может быть жизни одного без другого.

– Что я видела? – вопросила девушка, ощущая на коже лба как касание губ Бога сменились на его перста, словно укачивающие ее.

– Ты видела рождение, – уклончиво и неспешно роняя слова, ответил Зиждитель. – Рождение… Быть может чего-то мощного как система, звезда, планета, а быть может менее значимого, но столь необходимого как естество, тело.

– Рождение, – протянула отроковица, и устало сомкнула очи, под движением пальцев, словно надавивших ей на лоб. – Это так красиво! Незабываемо!

Губы Влады тягостно сотряслись, и глубоко воздохнув, она мгновенно заснула. Прошла малая толика времени, в коей по залу витало отишье, нарушаемое колыханием купно собранных в долгие разрывчатые полосы голубоватых облаков в своде, и заструившаяся сверху вниз серебристая завеса, отразившись легкой зябью в зеркальных стенах и гладко отполированном кипельно-белом полу, выпустила из себя старшего Раса. Обряженный в белое долгое одеяние, обшитое золотыми полосами по подолу, краям длинных рукавов и клиновидному вырезу, сверху на оный был накинут кипельно-белый плиссированный плащ, будто проходящий подмышками рук одним своим краем и схватывающийся на груди ромбовидным смарагдом, в своем занимательном венце Небо явно смотрелся только, что прибывшим издалека.

– Я ведь просил Дивный, – негодующим тоном молвил Небо и сразу бросил взор на спящую на коленях брата девочку. – Проследить за плотью, чтобы все прошло спокойно. Ты же знаешь ноне ей предстоит встреча с Першим. Он будет досадовать на меня за видение.

– Ну, что ж, – насмешливо откликнулся со своего кресла Огнь, покуда так и не отворив очей. – Придется перенести встречу.

– Перенести? – по-видимому, Небо совсем опечалили слова сына. – Если бы я мог, дорогой мой малецык, но я итак переносил встречу два раза. И в прошлый раз, Перший мне не двусмысленно сказал, что идет на уступку последний раз… и только ради девочки. Нет, перенести не удастся… Как так получилось, что лучица вновь испытала видение? – теперь вопрос направлялся лишь Дивному и голос старшего Раса значительно посуровел. – Это весьма вредно для здоровья, как девочки, так и лучицы, тем паче сейчас, когда предстоит встреча с Димургами.

– Небо, – Дивный также говорил, не скрывая недовольства. Хотя выдыхал слова бесшумно, словно боялся потревожить спящую на его коленях юницу, свернувшуюся маханьким таким клубочком. – Я тебе сказывал о том допрежь, что когда ты забираешь Дажбу мне сложно проследить за девочкой… Надобно переориентировать управление порученцами Словуты с тебя на Огня. Малецык днесь будет все время находиться в Млечном Пути и посему информация о плоти мгновенно станет поступать на него, без привлечения и содействия Дажбы… А так один глоток напитка и я не успел удержать девочку от иного, поколь мое веление достигло тебя, а после до летело до нее. Вот тебе и транс, и видение, что в целом вельми естественно для лучицы, да еще с такими мощными способностями, коими она обладает. Право молвить ноне оно прошло как-то более мягко, точно лучица старалась снять любые его болезненные последствия для младших Богов.

– Одначе оно было достаточно сильное, – молвил Небо, и, тронувшись с места, направил медлительную свою поступь к креслу брата. – По-видимому, это ее творение.

– Возможно и скорее всего первое, – неуверенным тоном протянул Дивный и поправил одеяло, прикрыв выглянувшую с под него ногу девушки. – Ты, несомненно, прав говоря, что ее способности схожи со способностями Першего и Дажбы… Одна из коих видеться уже теперь, способность смыкать пространство и заглядывать наперед. Только в отличие от Дажбы у нее больше порывистости и силы… несравненно больше. Представляю, как лучица нас измучает в своей последней жизни, вряд ли кто из сынов сможет участвовать в соперничестве.

– Что ж за такие уникальные, неординарные способности явственно придется бороться старшим Богам, – произнес Небо, и, достигнув кресла брата, остановившись подле, словно навис над спящей Владой с теплотой во взоре оглядев ее улыбающееся во сне личико. – Так хочется, чтобы она вошла в нашу печищу… Такая неповторимо сияющая лучица, такое неповторимое Творение.

Бог не торопко протянул в направлении юницу руку и перстами полюбовно огладил нежную кожу ее щек и лба, просияв еще мощнее так, что переливы света на его лице наполнились насыщенной златостью.

– Девочке надо отдохнуть, – протянул, сызнова подавая голос, Огнь и отворив очи, с не меньшей теплотой посмотрел на отроковицу. – Я отнесу ее в комнату и повелю альвам переодеть. Не хватало еще, чтобы после пережитого видения она захворала. Пусть поспит перед дорогой… Ежели ты, Небо, не собираешься отменить встречу? – добавил он вопрошая.

– Нет, это невозможно, мой милый… Перший не согласится, – в голосе старшего Раса слышалось не скрываемое разочарование, а пальцы на чуть-чуть замершие на лбу девушки вновь пробежались по коже щек, губ и подбородка, будто Бог любовался дорогим его сердцу чадом. – Но прежде чем, малецык, вы отправитесь к Першему приведешь девочку ко мне. Я провожу ее на хурул, чтобы побыть с ней, а ты покуда Дивный можешь отбыть, – на, что брат Небо согласно кивнул. – А ты, дорогой мой Огнь, – дополнил он, понижая голос, – перед отбытием побудь с ней…

– Нет, – дюже скоро перебил Огнь старшего Раса и губы его тягостно дернулись, а кожа не только на лице, но и на руках, оголенных от плеча до самых перст, сделалась бледно-белой. – Она и так слишком напряжена… Я не буду ухудшать то состояние, лишь успокою. И знаешь, Отец, – так Огнь как и иные Боги вельми редко называл Небо, – не стоит тревожиться. Думается мне ей будет сложно уйти от нас, девочка слишком нас любит. Да и то, что Седми перенаправил ее чувственность на тебя, скрепила плоть и Расов. Вряд ли лучице удастся совладать с чувствами плоти, ноне она поколь молода и слаба.

Глава восьмая

Влада проснулась в своей комнате в капище, ее голова покоилась на груди Огня, прикрытой белой тончайшего полотна рубахой. Укутанная сверху одеялом и переодетая в ночную рубаху девушка в первый миг своего пробуждения с трудом припомнила о произошедшем ночью… О празднике, видении, наказании Липока и коротком разговоре с Дивным. Огнь, верно, ждал пробуждения юницы, потому как стоило ей открыть глаза и понять где она находится, он ласково, однако довольно сильно погладил ее по голове и спине, как делал почасту, вызывая тем самым безудержное желание близости с ним. Владелина порывисто вздрогнула, и, оторвав голову от груди Зиждителя, потянулась к его лицу, нежно прикоснувшись к огненно-красным губам, прильнув сначала к их ни с чем несравнимой мягкости, а после к щекам.

– Люблю тебя! – тихо проронила она, и, раскрыв объятия, прижалась к груди Бога. – Почему так люблю?

Огнь сызнова огладил девушку, вызывая тем самым трепетание плоти. А когда грудь ее, от прилива нежности, стала туго вздыматься, нежданно обхватил за плечи, и, отстранив от себя, поднялся с ложа. Все еще не выпуская из своей цепкой хватки плечики, Бог усадив напротив себя Владелину, воззрился в ее лицо.

– Что? – взволнованно поспрашала девочка, чувствуя недовольство Бога не только в отражающихся чувствах на лице, но и несколько грубой хватке рук.

– Я тебя уже просил быть осмотрительнее, – протянул Рас, и в голосе его Влада впервые услышала новые нотки схожие с горячностью. – Еще тогда… Когда тот мальчик огорчил тебя. Но, ты, кажется, не понимаешь, не понимаешь, что отличаешься от иных людей. Ты не просто близка Зиждителям. Твоя суть есть часть нашего общего естества, нашего Родителя. И мне совсем не по нраву твоя столь упрямая черта характера искать неприятности и не слушать повелений порученцев Словуты.

Девушка немедля склонила голову, и, сложив руки на согнутые в коленях ноги, пальцем легонько провела по краю рубахи, стыдясь посмотреть в очи Бога.

– Что молчишь? – горячность в голосе Огня погасла и там наново зазвучала забота и любовь. – Разве ты не слышала, что тебе сказали порученцы.

– Лишь после того, как сделала глоток, – едва слышно дыхнула Владелина, не смея поднять на Раса очи.

– Значит, не стоило делать следующие глотки, – дополнил Огнь, вкладывая в свою речь столько мощи, что не только его кожа будто вспламенилась огненно-красными искорками заструившимися по тончайшим кровеносным сосудам, но запылали и щеки Влады.

Зиждитель страшась, что девушка может возгореться, от сыплющихся с него искорок, медленно поднялся с ложа на ноги. Он сделал пару неторопливых шагов вперед и остановился, повернувшись к Владе спиной и глядя на даль раскиданной пред ним елани призывно преклоняющей свои навершия.

– Ты должна… обязана быть осмотрительней, – продолжил Бог свою прерванную речь. – Ты слишком дорога мне, Расам, всем Зиждителям, чтобы столь безрассудно относится к своему здоровью. И дело тут не только в том, что Дивный подарив клетку передал тебе жизнь. Дело в том, что любое твое видение, тревоги, боль все мы Боги, и в большей степени я и Отцы, старшие Зиждители ощущаем. Потому ты прежде чем шагнуть должна хорошо подумать.

– Огнь, – резко перебила юница Бога, и, вскинув голову, перевела взгляд с подола рубахи на его затылок, где ноне, как и у нее, волосы были собраны в долгий хвост. – Почему же вы раньше меня не ощущали, не чувствовали мою тоску, боль, любовь и желание быть подле вас? Что случилось после того видения в Выжгарте?

– После того обряда Вещуньи Мудрой… Такого спасительного не только для тебя, но и для нас Зиждителей, – очень тихо пояснил Рас и неторопко развернувшись обдал горячей волной любви девочку, но не той коей одаривал ее как мужчина, а иной той которую испытывает старший брат в отношении младшего. – Установилась связь… Не только с Расами, но и Димургами, Атефами. С одними в большей степени, с другими в меньшей. В зависимости оттого к кому ты ближе. Связь между тобой, нашей дорогой девочкой, нашей бесценной лучицей и Богами.

– Почему? – юница тихонько спросила и также едва зримо вздрогнула ее плоть, как правильно приметил Рас в беседе со старшими Богами, дюже напряженная.

– Потому как ты часть лучицы… Часть бесценной нашей лучицы… Не только для Расов, но и для Димургов, Атефов ты являешься драгоценностью, – немедля ответил Огнь с таковой теплотой и нежностью глядя в очи отроковицы и той мягкостью стараясь успокоить и снять трепетание ее тела. – Ты не как остальные люди… дети, – добавил он с расстановкой роняя слова. – И это не столько телесно, ибо ты девочка, а они мальчики. Сие духовно. У мальчиков скажем, так есть душа. Твоя же суть, основа, лучица, нарочно взращенная для иного, чем то, что положено другим творениям и в частности человеку.

Владу только миг медлила, а посем вскочив с ложа, кинулась к Богу, да крепко обняв его, лихорадочно затряслась, не до конца понимая несколько туманные толкования Огня.

– Я боюсь, – тихо прошептала она, – боюсь, что иная… Всегда… всегда, то девочка, не мальчик… а теперь и вовсе часть какой-то лучицы. Почему мальчики как мальчики, и альвы, и гомозули и вы Боги похожи, а я другая… не такая как все люди?

– Днесь ты бесценное творение. Ибо естество твое есть создание самого лучшего, уникального во всех Галактиках нашей Вселенной Творца. Такая же как и Он, твоя суть изумительна, неповторима, такая же как и Он близкая мне… Мне и всем нам Расам… Атефам… Димургам. – Сие Огнь прошептал так скоро, столь не похоже на его медлительную речь, точно вельми горячился, аль волновался… вложив в каждое слово, как тепло, так и единожды схожую с тоской девочки смурь. – И по причине собственной неординарности своего естества, ты поколь точно отстранена от всех тех, кто тебя окружает… чувствуешь это… Но это пока… лишь пока, – Огнь на малеша прервался и склонив голову поцеловал девушку в глубину вьющихся темно-русых волос. – Придет время, и ты приобретешь свою семью, став подобной им. Обаче даже тогда сохранишь свою уникальную силу и не подражаемость способностей.

Бог еще крепче обвил руками тело девушки, каковое тотчас взволнованно всколыхнулось от тех объятий на малеша вроде, и, забыв обо всем, что только услышала, подавшись любовному трепету. Одначе, Огнь незамедлительно ослабил глубину своих объятий, ощущая в девочке ноне не столько человека, сколько лучицу, а потому и испытывая к ней иные чувства. Он вмале и вовсе выпустил ее из рук и слегка отступил назад, точно хотел сохранить в себе ту братскую любовь, а в ней неудержимое желание близости с ним.

– Нам скоро уходить, – участливо пояснил Огнь, стараясь снять огорчение Влады, явственно нарисовавшееся на лице от его отказа. – Мы сейчас не можем быть близки. У тебя скоро будет встреча… Встреча с Господом Першим и его печищей.

– С Димургами? – девочка незамедлительно переключила свою досаду на присущее ей любопытство.

– Да с Димургами, – согласно кивнув, произнес Рас, и убрал с лица девочки выбившийся из хвоста долгий локон волос. – Та встреча, она очень важная. Как для всех Зиждителей, для Димургов и Першего, так и для тебя.

Владелина, дотоль неотрывно смотрящая в радужнозеленые очи Бога, перевела взгляд и воззрилась в расстилающийся за его спиной поросший густоватой, зеленой травой луг, где кланяющиеся в ее сторону островатыми завитками травы легохонько перешептывались, вероятно удивляясь слышанной молви.

– А если я не хочу, не хочу встречаться с Димургами и не пойду! Они будут как Асил и тот другой щупать, – дюже лихорадочно дыхнула юница, враз вспомнив разрывающие на части ее кожу взгляды.

– Нет, не будут. Перший не будет, не страшись, – умиротворяющее протянул Рас и теперь уже провел дланью по голове юницы, оглаживая волосы не только на макушке, но и в хвосте. – Перший будет мягок и его печища тоже. Ты просто скажешь ему, что тебе неприятны такие взгляды, и никто тебя не станет прощупывать. Димурги не станут делать тебе неприятно, тем паче больно.

– А я могу не идти на эту встречу?.. Или мы поступим так как с Асилом? Облыжничаем печищу Першего? – порывисто вопросила отроковица, теперь взглядом дойдя до неблизкой полосы зелени и голубизны, сходящейся во едино елани и неба.

Огнь стремительно ухватил девочку за плечи и легохонько встряхнув, заставил смотреть вглубь собственных глаз, кожа его лица, вновь ставшая молочно-белой, нежданно лучисто замерцала золотым сиянием, и он удивленно поспрашал:

– Откуда ты слышала это слово?

– Отец так сказал. Сказал, разговаривая с Отцом Дивным, что нам удалось облыжничать Асила с лучицей… И, что он надеется, теперь брату более не будет повадно так задевать Седми, – молвила Влада, не сводя глаз с чуть вздрагивающей тонкой кожицы под веками Бога, купно покрытой махими красно-смаглыми искорками, выскакивающими на поверхность, точно слезинки. – Но я… я Огнь так жаждала… жаждала прикоснуться к Асилу. Мне было так сложно противостоять тому желанию… Мне, кажется, оно отдавалось мощной болью в голове и во всем теле. Потому я и боюсь идти на встречу с Димургами. Я боюсь, что сызнова испытаю это желание… И после буду мучатся, страдать и бояться кому о нем сказать, чтоб не задеть Отца.

– Отца, – раздраженно протянул Огнь, и черты его лица туго дернулись… враз с под века скатились искорки и улетели к долу, упав на зеленые подухи мха. – Не стоит того желания бояться и не допустимо его преодолевать. Коли оно возникнет ты должна его исполнить… Должна подойти к Першему, прикоснуться… Ты должна побыть с ним. – Голос Раса звучал вновь полюбовно поигрывая присущими его тенору серебристыми переливами и тому мотиву подпевала зазвончатость ручейка сбегающего с кряжа и опадающая брызгами на гладь озера. – Я был против того, чтобы облыжничали Асила, да еще и заставляя в том участвовать тебя, моя милая. Но на тот момент меня не было в Млечном Пути и я никак не мог противоречить Небо. А так того бы не произошло. Небо удалось облыжничать Атефов лишь потому как Асил не ведал, кто ты есть… Твое первое видение долетело до нас размазанным толчком и мы не поняли, что произошло, ибо были очень далеко на тот момент от Земли… Одначе с Першим… С Першим тебе надобно встретиться… Поверь, моя драгость, это тебе необходимо и принесет успокоение. Та встреча должна была произойти очень давно, но Небо ее откладывал. Тянул, або у него свои замыслы, те которые порой вредят тебе. И сие хорошо, что он обязан… Обязан тебя показать Димургам. И потому ты увидишь Першего, сможешь к нему прикоснуться. Ну, а все остальное будет зависеть от твоего желания.

– От моего? – переспросила много ровнее девушка, ощущая, что иноредь вспыхивающее в голове томление, вновь переполнило ее лоб и словно выплеснулось в глаза так, что стало плохо видно Бога.

Огнь, приметив состояние Влады и легкое покачивание тела, тотчас склонившись к ней, нежно поцеловал в лоб, снимая тем касанием все тревоги и умягчено ответил:

– Да, все остальное будет зависеть от твоего желания. – И оставшись довольным снятым с девушки напряжением, медлительно провел по ее голове рукой да развернувшись, направился к завесе, уводящей из комнаты. – Перший спросит твоего разрешения, и ежели ты не позволишь, никак тебя не заставит. Поверь мне, он будет очень приветливым и деликатным. А теперь, – Огнь сдержал свою поступь подле желтоватой завесы, и, обернувшись насыщенностью своего любовного взора, обжег плоть Владелины так, что она качнулась от желания быть подле него, – ты, моя милая, обмойся, покушай и оденься во все чистой… И да, в этот раз украшения не снимай, ноне то без надобности.

Зиждитель еще нежнее просиял, и, ступив в завесу, пропал в ней, а Влада немедля ощутила горячее желание последовать за ним. Она было, уже сделала порывчатый шаг в том направлении, но после все же сдержала себя, решив, что и так достаточно натворила ночью с тем напитком. Ощущая вину не только перед Богами, но и Липком какового, несомненно, как-то скверно наказали, посему не мешкая развернулась и поспешила к озерку, чтобы выполнить указанное Огнем, а именно обмыться.

Водица в озере как всегда была теплой, она чуть слышно перебирала капельками, вроде переплетаясь тем звуком с колыханием луговых трав растущих впереди плотной массой. Влада как-то попыталась дойти до края луга, что зеленой полосой входил в грань голубого неба. Девочка шла весьма долго, но так и не смогла приблизиться к рубежу, как и не увидела какой-либо ограды, стены. Оставшееся далече озеро, когда юница оглядывалась даже не виделось своими отражающимися от глади лучами света, а она обессиленная безбрежностью этой елани легла в густую траву, и, сомкнув очи, заснула. Владелина пробудилась уже на своем ложе, подле нее сидела Вещунья Мудрая и голубя ее волосы попросила более не ходить так далеко, поелику найти в той стороне край невозможно. Девушка так и не смогла понять, где она находится и почему в явно имеющем стены снаружи, капище нет края, ограничения внутри.

Сейчас же Влада, сначала медленно погрузила пальчики ног в воду, как делала почасту, а посем неторопко войдя в воду по грудь, нырнув поплыла к середине озера. Будущая встреча с Богом Першим ее весьма тревожила. Из рассказов царицы альвов она знала, что из Зиждителей сынов Родителя, Перший старший Бог. Он очень похож на Небо и единожды иной. Сила и могущество этого Зиждителя не возможно себе представить, также, как и неможно оценить его необходимость. Перший является очень важным, как сказывала Вещунья Мудрая, первоочередным звеном в жизни Галактик, и систем и власть его также безгранична, как Небо, Асила и Дивного.

Владу уже давно поняла, что она не только отличается от мальчиков физически, но и обладает уникальностью, именуемой лучицей, оная почему-то весьма дорога Богам, и не только Расам, но судя по всему и Атефам, и Димургам. Что такое лучица для девочки оставалось недоступным, потому как царица того не могла объяснить, а Дажба, Дивный поступали точь-в-точь как сейчас повел себя Огнь вельми туманно сказав про ее естество… Вспоминая свою встречу с Асилом и горячее желание прикоснуться к нему, кое до сих пор ее тревожило, девушка услышав впервые нынче от Огня с кем ей предстоит встреча достаточно сильно испугалась, не зная сумеет ли правильно себя повести и тем самым не расстроить дорогого ей Отца, молвь любимого ее успокоила всего-навсе на малый промежуток времени. Потому она купалась дюже долго, стараясь той чистой и теплой водой смыть волнение. И не сразу покинула озеро даже тогда, когда в комнату вошла Вещунья Мудрая, принеся с собой еду, чистые вещи, и позвала выходить на берег.

– Владушка, – вновь нежно протянула имя юницы царица и подошла к кромке воды. – Выходи, тебя уже ждут.

Девочка еще раз нырнула, и проплыв под водой к самому берегу, вынула голову из воды, гулко отплевываясь и утираясь, молвила:

– А почему я должна идти на ту встречу? А если я не хочу? Отец, может передать, что я не хочу?

– Нет, – немедля откликнулась Вещунья Мудрая и присев на корточки протянула в сторону юницы руку, стараясь ухватить ее за плечо. – Зиждитель Небо это передать не может. Он обязан привести тебя на встречу. Выходи, мое чудо, все рассчитано по минутам. Зиждитель Перший не будет ждать. Он и так досадует на Зиждителя Небо за отсрочку твоего визита.

Царица резко прервала свою речь, так будто сказал нечто большее, али лишнее. А Влада между тем поднялась из воды и шагнула вперед, выходя на брег. Не мешкая, укрыв отроковицу одеялом, Вещунья Мудрая принялась промокать ее тело и волосы, мягко утирая лицо одним его краем.

– А ты видела Бога Першего? – выглядывая с под одеяла вопросила девушка, всматриваясь в белые с золотыми завитками света глаза альвинки.

– Да, видела, много раз, – с теплотой отозвалась царица, да широко улыбнувшись, приобняв девочку за стан, повела к ложу, где уже лежала приготовленная одежда, а на низком столике поместилась еда.

– Он тебе понравился? Больше чем Асил? – взволнованно поинтересовалась Владелина.

Она присела на край ложа и лениво взглянула на столик, намереваясь отказаться от еды, так как из-за волнения ощущала полное отсутствие аппетита. Одначе царица положила на тонкий кусочек хлеба белый срез сыра, и, подав его вместе с братиной молока юнице, легохонько кивнула, поощряя брать и кушать. Раньше, когда Владу жила вместе с мальчиками, да и потом, до видения хлеб для нее, как и для иных ребят был роскошеством. Хлеб кушали редко и лишь по праздникам, и девочка весьма мечтала его поесть вдоволь. Но днесь когда все изменилось и хлеб, почти исчезнувший со столов мальчиков, весь перекачивал к ней, о чем правда юницы не знала и даже не подозревала, желание есть его, несколько иссякло. Впрочем, ежели быть откровенным, после встречи с Асилом у Владелины и вовсе пропал аппетит. Не хотелось не то, чтобы кушать, но порой даже и пить.

– Да, Господь Перший мне много ближе чем Бог Асил, – благодушно проронила Вещунья Мудрая и прикрыла оголившиеся плечи отроковицы сползшим вниз одеялом. – Потому как он очень дорог моему Творцу, Зиждителю Седми.

– А мне Асил понравился, – по всему вероятию, Влада уже и не слышала наставницу да откусив хлеба с сыром запив все большим глотком молока и почти не жуя, сглотнула, торопко отправляя еду в желудок. – От него так нежно пахло… Я уловила дуновение луговых трав и сладковатый аромат только, что вскопанной земли. Я очень хотела к нему подойти и прикоснуться. Если бы Отец мне это позволил. Прикоснуться к нему и к его сынам… особенно к тому, который был самым мощным и с желтоватой кожей. – Девушка на чуток замерла с приоткрытым ртом, в каковой так и не успела сунуть хлеб с сыром. – Его звали Велет.

Владелина так и не доела хлеба с сыром вернув его на тарель. Она только допила молока, также отказавшись от каши, мяса, как при том не убеждала ее наставница, что необходимо хорошо питаться, засим принявшись одеваться. Царица обрядила девочку в золотистую рубаху без рукавов и ворота распашную книзу и едва прикрывающую колени, такую каковую носил Огнь. А на ноги обула сандалии с загнутыми кверху носками, тонкой подошвой крепившейся белыми ремешками к стопам. Один из ремешков начинался подле большого пальца и соединялся со вторым, охватывающим на три раза по кругу голень. Таких сандалий у нее еще не было, дотоль она их видела на ногах Зиждителей. И, потому, когда царица их одела на ноги, укрепив на голени ремешки, Владелина долго оглядывая, нежно ощупывала кожаную поверхность сандалий. Вещунья Мудрая заплела в широкую косу, один-в-один как у нее, обсохшие волосы юницы, водрузила на голову венок болярина, оправила на груди цепочку и скатившиеся к запястьям браслеты, а после заботливо взяв за правую руку, где на среднем пальце блистал массивный перстень, дар Словуты, повела к завесе.

– Вещунья Мудрая, – на немного замирая подле завесы, просительно прошептала Влада. – Пожалуйста, прости Липка… не наказывай его.

Царица вроде бы также застывшая, торопливо дернула на себя девушку, ничего не ответив и очутившись в завесе, уже через морг вывела ее в белый зал, в оном на этот раз были лишь Небо, Огнь и Дажба. Кроме старшего Раса в зале никто не сидел. Только Небо поместился в безмерном, собранном из сизо-белых облаков, кресле в самом центре зала. Огнь стоял позади кресла опираясь правой рукой о грядушку его ослона, левая же лежала на плече Небо и он задумчиво глядел на медленно прохаживающегося повдоль стены залы Дажбы, почасту снимающего тем движением свои тревоги. Огнь, как и Дажба, вельми нуждался в опеке старших Расов, будучи молодым Богом, хотя и пытался сие скрыть собственным упрямством и своевольством. Нынче, несомненно, меж Зиждителями произошел какой-то спор, который и вызвал тревогу Дажбы, и рдяность кожи Огня. Одначе, Небо удалось на этот раз справиться со своенравным сыном, потому он легохонько, кончиками перст правой руки, поглаживал тыльную сторону длани Огня покоящейся на его плече… Верно, Небо не просто справился с Богом, но и сумел сбить его негодование, посему кожа лица последнего степенно приобретала положенный молочно-белый цвет иноредь озаряемый золотыми всполохами.

Токмо Владелина и Вещунья Мудрая оказались в зале, как тотчас Огнь дернул руку с плеча Небо, точно стыдился своей немощи, и, переведя взор с Дажбы мягко глянул на девочку. Старший Рас вспять медлительно опустил руку вниз, лицо его, дотоль озаряемое золотым сиянием слегка поблекло и он недовольно дыхнул в сторону альвинки:

– Наконец, – та торопливо приклонила голову перед Богом и выпустила из своей, руку Влады.

– Было как велено, – теперь прозвучал негодующий тенор Огня, он, жаждая примириться со старшим Расом, решил поддержать его, ибо вельми редко, что высказывал людям Седми.

– Я не хочу идти… никуда не хочу уходить от тебя Отец, – проронила юница, единым махом потушив все недовольство Богов направленное против ее наставницы. – Не хочу… Отец, боюсь! Боюсь!

– Поди ко мне, моя драгость, – голос Небо, как и черты его лица враз подобрели и в них проплыла такая нежность, забота, теплота.

Владелина зыркнула на стоящего подле кресла Огня, смущаясь направленного на нее взора и все еще ощущая неудовлетворенность от его отказа, вельми однако торопко поспешила к старшему Расу, остановившись в двух-трех шагах супротив него.

– Моя драгоценная девочка, я не могу не привести тебя на эту встречу, – глас Небо теперь наполнился горечью, словно он весьма желал исполнить просьбу отроковицы. Притом не имея на то сил или возможности, оттого был вельми расстроен. – Пожалуйста, не проси меня о том. Однако, чтобы тебя порадовать, я выполню любую твою иную просьбу. Как только ты вернешься. Конечно лишь то, что не нанесет урона твоему здоровью.

Юница туго вздохнула, сзади бесшумно подошел Дажба, и, встав рядом, ласково огладил ее волосы и косу. И в том движение она ощутила не только трепет и любовь к ней Бога, но и ответное чувство, вроде вечного огня не затухающего в ней.

– А сейчас выполнишь? – негромко вопросила Влада.

– Сейчас? – Небо, так и не дождавшись, что девушка к нему подойдет, поднялся с кресла сам и протянул ей навстречу руку. – Сейчас мы уходим, я не успею.

– Успеешь, – отозвалась юница и отступила назад, отстраняясь единожды от поглаживаний Дажбы и руки Небо, желающей обхватить ее плечо. – Успеешь, Отец.

– Хорошо, коли успею тогда проси, – заметил старший Рас. Он, несомненно, увидел, что девушка отстранилась от него и легкая зябь волнения пробежала по его лицу, всколыхала золотые волоски усов, бороды и одновременно отдалась лучистым светом, пущенным не только звездой, но и планетами в миниатюрной Солнечной системе поместившийся в навершие его венца. – Ну… же… Нам надобно торопиться. Тебя ждут и вельми тревожатся данным отсутствием. Я жду, проси.

Девочка сделала несколько шагов вперед, и, подступив к направленной в ее сторону руке Бога, вложила туда свою правую длань, чуть слышно дыхнув:

– Скажи Вещунье Мудрой, чтобы она простила Липка и не наказывала за вчерашнее.

– Липка? – судя по всему, Небо ожидал услышать все, что угодно, но только не это. – Кто такой этот Липок? – он провел перстами по щеке отроковицы и зыркнул на стоящую позади нее альвинку.

– Тот мальчик, что дал Владушке напитка, оный вчера вызвал видение, – царица, видимо, и не говорила, а всего-навсе встревожено прошептала.

Небо перевел взор с царицы на девушку, и малозаметно просиял… Это даже не было видно, оно как его уста скрывали кудерьки усов, то Владу догадалась по особой игре золотого света кожи Бога.

– Вещунья выполнишь просьбу нашей драгости, не откладывая, – властно велел он царице, точно та могла его ослушаться, и самую малость, повел в сторону правым указательным перстом все поколь удерживающим щеку юницы.

Вещунья Мудрая сызнова преклонила голову, и немедля развернувшись, в доли минут пропала в завесе.

– Это не хорошо, – произнес Огнь, и, обойдя кресло, неспешно двинулся к завесе, лишь на чуть-чуть сдержав поступь подле девушки. – Не хорошо Влада вмешиваться в наставления детей таким образом. Я того не одобряю… И еще хуже, Отец, потворствовать тому, – и вельми негодующе глянул в сторону Небо, словно вновь начиная на него досадовать. Определенно, именуя его Отцом, Огнь так изливал свое недовольство.

– Я могла, – торопливо произнесла девочка, стараясь оправдать себя и Небо перед Огнем. – Ты сам сказал… могла не делать следующие глотки, – и тотчас россыпь пота покрыла от волнения лоб и подносовую ямку девочки, столь сильно, что несколько капель стекли к ее губам.

– Я жду вас в хуруле, – никак не отреагировав на слова Владелины, отозвался Огнь и все тем же размеренным шагом направился к завесе, пропав в ней.

Лишь Огнь ушел, старший Рас медленно опустился пред юницей на корточки, упершись правым коленом в залащенный белый пол, чего никогда досель не делал, и, прижав к себе ее малое тельце, нескрываемо взволнованно молвил:

– Девочка моя, прошу тебя не задерживайся у Першего. – Небо нежно поцеловал макушку ее головы и добавил, – ибо я буду ждать твоего возвращения… и я, и все другие Расы.

Надрывистая смурь наполнила все тело Влады от той молви Бога и она, судорожно вздрогнув, вспомнила антропоморфа и испытанный ею когда-то страх. Болезненное томление враз запульсировало во лбу, а на глаза навернулись слезы.

– Можно я не пойду, – шепнула она в грудь Зиждителя. – Я боюсь… боюсь Першего, что если он поступит как антропоморф.

– Нет, нет, нет! – торопко проронил Небо и губы его еще и еще раз прикоснулись к макушке юницы, а миг спустя длани обвили щеки, и, приподняв вверх голову, нежно облобызали лоб, снимая там боль и томление. – Не надобно бояться Першего. Нельзя его сравнивать с антропоморфом. Перший второй во Вселенной после Родителя. Он очень заботливый и жертвенный. Он все… все делает для сынов, братьев… И никогда уж кого… кого, а тебя никогда не огорчит. Просто я так сказал, поелику покуда ты будешь у Першего, мы не сможем видеться. И я буду тосковать… Не только я, мы все Расы. Потому ты не задерживайся надолго, хорошо?

Отроковица медленно кивнула и прерывисто задышала, стараясь погасить выплескивающиеся из очей слезы, кои перстом утер старший Рас. Он вмале выпустил ее из объятий и поднялся с присядок, и тогда девочку поцеловал и обнял Дажба, тем укрепляя свою связь с ней.

– Надо идти, – мягко отметил Небо да крепко удерживая ее руку в своей направился к завесе. – Я провожу тебя до хурула. А там ты пойдешь с Огнем к Першему. И малецык будет с тобой столько, сколько позволит старший Димург и решишь ты.

– А куда мы пойдем? И что такое хурул, все время хочу у тебя спросить? – опять с присущей ей поспешностью переспросила девушка, двинувшись вслед за Небом и лишь на мгновение обернувшись, глянула на понуро смотрящего им вслед Дажбу.

Густая пелена завесы окутала все тело Владелины и впервые туго надавила на плоть, при этом заколыхав болью в голове. От той остро проскочившей боли отроковица порывчато дернула рукой желая вырваться и выскочить из того чада. Однако, Небо довольно крепко державший ее за руку, только малозначимо потянул удерживаемую кисть руки вверх и девочка, взвившись ввысь, однозначно потеряла под собой опору. Ее тело вдруг энергично крутнуло по кругу, а после спирально вверх так, что плотный дым, кажется, проник в рот и закупорил легкие, отчего стало неможным дышать. Влада качнула головой жаждая закричать, но пред очами внезапно сменилась желтоватая дымка на почти серую и миг погодя она сызнова ощутила твердую поверхность под ногами, да потянувшись вслед за рукой Бога, шагнула вперед, оказавшись в ином помещении.

– Глубоко вздохни, моя милая, – ласково сказал, стоящий подле, Небо.

Девочка незамедлительно вздохнула, дюже чистый, наполненный свежестью воздух, одновременно ощутив как незамедлительно впиталось внутрь легких плотное марево дыма. Сейчас они находились в зале, имеющем высокий многогранный потолок, словно нависающий восьмиконечной, огромной золотой звездой, где из острых ее углов к полу опускались мощные округлые столбы, а промежутки меж ребер сияли черным маревом небес. И сама форма помещения, значительная в размерах, соответствовала форме звезды, а пространство меж восьмью перевитыми столбами скрывалось пузырящейся дымчатой завесой… в свете отбрасываемой золотой звезды кажущимися в основном серыми. Правда, два из них имели иные оттенки, один буровато-зеленый, а другой фиолетово-синий. Пол в зале был зеркальным, как и столбы, и ясно, что по форме также походил на звезду. Золотистый свет иноредь точно от колыхания завес оттенялся и казался серебристым али платиновым, и та игра света придавала лицу Огня, стоящему подле синего дымящегося проема, какую-то чуждость и огорченность. Отчего Владелина узрев его испугалась, что он уведет ее днесь от Небо и навсегда отдаст Богу Першему, пусть и такому заботливому, жертвенному, как сказывал Отец, но совсем для нее незнамому. Старший Рас несомненно почувствовал тот испуг и ласково приголубил волосы девочки со всей теплотой в голосе на каковую был способен, сказав:

– Не бойся… мы будем ждать тебя. А теперь иди к Огню. Перший и так долго ждет твоего прихода, и данное терпение доступно лишь ему, как старшему.

Влада глубоко вздохнула, и когда Небо выпустил из своей длани ее ручку, неспешно направилась к Огню, все также хмуро глядящему на нее.

– Ты на меня серчаешь? – вопросила юница, подходя к Богу и встав напротив него, воззрилась в его серовато-золотое лицо.

– Нет, – также негромко ответил Рас.

Он нежданно и вовсе опустился пред ней на корточки и прикоснулся губами к ее глазам… Сначала к правому, потом к левому, столь нежно… полюбовно желая укрепить телесную близость меж ней и им.

– Пойдем, – добавил он, подымаясь и взяв ее руку в свою, так и не исполнив ожидаемого девушкой, не поцеловав в уста.

Влада ощутив телесный трепет, не сразу успела отворить очи, вмале уже оказавшись в сине-марном клубящемся паре, шагнув вслед за Богом. Точно также как дотоль с Небо, ноги на морг потеряли опору и тело ее, слегка обмякшее от поцелуев Огня, стремительно крутнуло по спирали. Еще доли секунд и девочка с Расом оказались в новом помещении, по первому своей мрачностью словно окутавшем всю ее плоть.

Глава девятая

Высокий округлый зал, чем-то напоминающий зал в капище с зеркальными стенами и недоступным сводом повторяющим цветом ночное небо, полыхнул в лицо юницы блеклым светом, отринутым серебристыми многолучевыми звездами, густо заполонившими все его пространство. В гранях зеркальных стен отражались не только те лучисто мерцающие звезды, но и гладкий, зеркальный пол, по которому плыли серебристые испарения, устилающие его ровными пластами. Посередь залы стоял дюжий стул на ножках и со спинкой на каковом сидел Перший в черной, долгополой, опрятной рубахе, прикрывающей, кажется, и стопы ног, в своем венце с замершей в навершие змеей, ноне прикрывшей свои очи и словно почивающей.

– Я думал вы не придете, – прозвучал бас-баритон Першего, в точности повторяющий голос Небо, только наполненный большей властностью. – Что-нибудь случилось?

Влада шагнувшая в залу и первым делом уставившаяся на свод залы, вроде вышедшего своей чернотой и чудным сиянием звезд из ее сна, легохонько вздрогнула, услышав голос Першего. Она медлительно опустила дотоль вздетую голову, и, посмотрев на старшего Димурга, сызнова надрывно дернулась… Ибо Бог был очень похож на Небо и ростом, и фигурой, и лицом, отличаясь от него всего-навсе цветом черной кожи отливающей золотым сиянием, отсутствием растительности на лице, да курчавыми, черными волосами.

– Нет, ничего не случилось, Отец, – Огнь сказал это с таким уважением, нежностью и каким-то несвойственным ему благоговением. И теперь величание «Отец» звучало по-иному так, будто он обращался к своему Творцу… вельми ему близкому и дорогому Богу. – Просто Владелине присуще менять замыслы и опаздывать, – дополнил Рас.

– Владелине, – благодушно протянул Перший, и ласково оглядел юницу с головы до ног. – Красивое имя… Кто ей его подарил?

– Дажба, – немедля отозвался Огнь и выпустил из тонких цепких пальцев руку девушки.

Владу, стоявшая в шаге от Раса, слегка развернула голову и посмотрела с удивлением на Бога, оно как почувствовала трепетание его перст. И разком молочно-белая кожа его лица и вовсе покрылась россыпью искорок, будто он от волнения вспотел.

– Огнь… малецык мой бесценный… мой любезный, подойди ко мне скорей, – проронил не менее взволнованно Перший, несомненно, ощутив слабость али тревоги молодого Бога, и протянул ему навстречу руку.

Огня не пришлось просить дважды. Он, судя по всему, жаждал быть подле Першего, потому к изумлению отроковицы резко сорвался с места, и вмале достигнув Бога, остановившись, ласково приник губами к его перстам, на малеша недвижно застыв.

– Малецык мой… Так долго не виделись, моя бесценность, – чуть слышно дыхнул Перший и, по всему вероятию, затрепетал от той любви не только Огнь, но и Влада ощутившая мощное давление во лбу и мелкую дрожь во всем теле так, что захотелось кричать. – Так похудел… осунулся… утомился… И, верно, не исполнял моих указаний по поводу дольней комнаты. – Димург провел перстами правой руки по скулам, щекам и подбородку Раса, а левой приголубил его огненно-рыжие волосы на голове. – Небо совсем тебя не бережет… совсем измучил, моего любезного Огня. Я ему выскажу… все выскажу, как ты слаб… совершенно изнурен, неужели того не видно?

Боль, так редко посещающая после клетки подаренной Дивным, голову отроковицы нежданно резко запульсировала единожды во лбу и затылке, словно старясь пробить там дыры. Тугая, вязкая капля крови, прокатившись по левой ноздре, выползла из ее недр и юркнула на губу. Влада враз хмыкнула носом желая вернуть ее обратно, а после утерла юшку левыми перстами.

– Владочка, – теперь Перший обратился к ней, по-видимому, от Зиждителя ничего не ускользнуло… ни боль, ни кровь, – поди ко мне, девочка.

– Юшка, – тихонько протянула отроковица, выставляя ладонь, на коей полосой живописалась кровь, к Богу, и, ощущая как еще одна капля крови выскочила из ноздри. – Опять течет юшка.

– Поспеши… поспеши моя бесценность, – все с той же теплотой в тоне позвал ее Бог, с мягкостью и одновременно властностью коей неможно было противостоять. – Я остановлю юшку.

Старший Димург убрал руки от головы Огня, и направил их чуть вздрагивающие перста в сторону Влады, и последняя резко сорвавшись с места, побежала к Богу забыв о том, что давеча не хотела идти к нему навстречу и боялась его. Добежав до Першего она враз остановилась в шаге от него и воззрившись в его столь близкое и необыкновенно родное лицо… лицо не просто Небо… а того кого видела во снах, о встрече с кем мечтала, о ком всегда тосковала, сызнова захмыкала носом, потому как юшка переполнив уже обе ноздри, заструилась к губам.

– Ты разрешишь мне тебя коснуться? – голос Першего наполнил не просто всю залу, он запрудил всю плоть Влады и неудержимым, невыносимым по боли томлением отозвался в голове так, что ее тягостно мотнуло взад… вперед.

Девочка ничего не ответила, она всего-навсе порывисто шагнула вперед так, чтобы вытянутые пальцы Першего коснулись ее лба. И как только удлиненный конической формы средний палец дотронулся до кожи ее лба, судорожно задрожала, ноги в коленях подогнулись, и верно, на чуть-чуть, она потеряла сознание. Оно как когда пришла в себя ощутила, что сидит на коленях у Першего. Тесно прижавшись к его мощной груди, и Бог ласково гладит ее по волосам. И Влада вдруг осознала себя чем-то единым, общим, не разделенным с этим Зиждителем так, что не просто пропал страх к нему, не осталось ничего кроме желания тотчас раствориться в нем.

– Почему юшка вновь потекла? – вопросила она Першего, в такт его дыханию и сама задышав.

– Ничего… ведь все прошло, – нежно протянул старший Димург, и, склонившись к ней, слегка развернув голову, коснулся губами лба. – Так ведь лучше? – умягчено поспрашал он, а узрев легкий ее кивок, малозаметно улыбнулся. – Ты погостишь у меня?

Этот вопрос он не произнес, а выдохнул… И в том выдохе Влада ощутила какую-то несвойственную Богам робость, точно он страшился услышать ее отказ.

– Погостить? Да, погощу, – ответила торопко отроковица, напрочь забыв обо всем, о Расах и желая только одного более не отходить от Першего ни на шаг.

Она резко повернула голову в сторону груди Бога, и, уткнув лицо в материю рубахи, втянула его дух, стараясь разобрать, как он пахнет.

– Иди Огнь… малецык мой… Успокой там Дажбу и Небо… а я позову тебя, когда придет время, – произнес с расстановкой проговаривая слова Димург и сызнова провел ладонью по волосам и спине девочки.

– Огнь.., – юница тревожно дернулась, почувствовав слабо бреющее внутри нее желание плоти к близости с Расом… и тотчас болезненно надавило на лоб томление от желания быть лишь подле Першего.

– Ты погостишь у меня столько, сколько захочешь, – бас Першего не гудел, как ему положено, он плыл, ласково окутывая тело юницы, снимая всякое напряжение. Он колыхал серебристые испарения, лежащие ровными пластами на полу. – А когда захочешь вернуться, я позову Огня, – дополнил Господь свою степенную речь. – Но если ты не хочешь гостить, я не буду настаивать. Сделаем, так как хочется тебе… Тебе, моя любезная девочка.

– Да… я погощу, – тихо прошептала Владелина понимая, что днесь она просто не в силах уйти от старшего Димурга. – Погощу у тебя, – и вновь приткнула голову к груди Бога не желая смотреть на Огня и тем самым вызывать внутри себя противоборство плоти и естества.

Огнь, молча, преклонил пред Першим голову, верно лишь кивнув и неспешно миновав залу, пропал в зеркальной стене, а в помещении тот же миг наступила тишина. Она… та самая тишина, густыми покрывалами окутывала застывших от любви и нежности друг к другу на стуле Бога и человека. Она наполняла своими плотными испарениями и свод, и слои серебристого дыма на полу, и застилала тем маревом зеркальные стены.

– Я могу позвать своих сынов, членов моей печище, чтобы ты с ними познакомилась? – погодя вопросил Перший.

И это Бог сказал таким тоном, в котором перемешивалась теплота и единожды непререкаемость старшего, оному нельзя было отказать… ибо казалось он не настаивал, а лишь просил.

– Ты только, – сразу заволновалась Влада не в силах противостоять просьбе Зиждителя, и в то же время страшась, что его сыны не станут ей близки и разрушат своим появлением такое умиротворение меж ними. – Только скажи им, чтобы они меня не прощупывали взором. Я то… я то… Мне это невыносимо, – девочка тягостно вздрогнула всем телом.

Перший наново провел перстами по ее лбу, а после туда поцеловал и нежно поспрашал:

– Давно тебе это невыносимо? Невыносимо, когда прощупывают?

– Всегда было неприятно… всегда, но я терпела, – с горячностью в голосе откликнулась отроковица, жаждая выговориться, тому с кем была едина… кого так долго ждала. – Но я терпела, потому как… Ну, не могла же я сказать, чтоб Боги на меня не смотрели. А когда меня повезли на встречу с Асилом… Он, а потом тот… как его?

– Велет? Стыря? – подсказал старший Димург, видя затруднение юницы.

– Нет, не эти… другой… тот, что был красновато-смуглый, – пояснила девочка и погладила материю рубахи Бога по каковой перемещаясь, мерцали многолучевые махие звездочки.

– Усач, – догадался Перший, и, узрев движение перст Владелины, чуть зримо усмехнулся.

– Ага… этот Усач, – взбудоражено сказала девушка, стараясь ухватить перстами пляшущую звездочку. – Он словно желал меня разорвать, своим взором. И теперь я не могу, когда на меня так смотрят. Но Расы не смотрят, они знают, что мне больно.

– Нравится? – вмешался в движение пальцев девочки Перший, та резко вздев голову зыркнула в такое близкое лицо Господа и улыбнувшись, кивнула. – Тебе не удастся поймать… Можешь не стараться, сие не доступно человеческой руке.

Старший Димург протянул перста к материи рубахи и крохи звезд мгновенно сошлись подле их кончиков, купно так сбившись в мощную стайку. Неспешно он выудил из толпы одну из тех звездочек и переложил ее на ладонь Влады, прямо в середку. И тотчас звездочка, два раза ярко блеснув светом, увеличилась втрое в размахе, став в длину и ширину почитай с полпальца. Продолжив вспыхивать своими долгими лучиками, которых у звезды оказалось не пять, а много больше и днесь переливаясь кажущей многогранностью и объемностью своего вида.

– Это тебе, моя бесценность, – молвил благодушно Перший.

Бог легохонько надавил на звезду подушечкой указательного пальца и слегка ее расплющил так, что она не только изменила свою форму и направление лучей, но и цвет, с серебристой на золотую.

– Она будет светить не только ночью, но и днем… смотря какую ты придашь ей форму и цвет, – добавил он малеша спустя, и улыбнулся, поелику лучисто ноне сияла не только звездочка на длани Влады, но и вся она. – Но мои малецыки, ты не тревожься, не станут тебя прощупывать. Я им скажу, что тебе это неприятно, и они не будут тебя огорчать.

– Хорошо, – согласилась девочка, внутри все же страшась увидеть Димургов и разочароваться в их силе, мощи, али красоте. – А они не такие мощные, как Атефы?

– Нет… они не такие… они другие. Но если ты не желаешь или боишься их видеть, – проронил Перший и легохонько огладил пальцами свои полные губы, замерцавшие в сумрачности залы в тон его кожи золотым сиянием. – Я не стану их звать, не хочу, чтобы ты тревожилась.

Влада слегка отстранилась от груди Бога, и, воззрившись в его лицо, с трепетом в голосе сказала, желая снять с себя все дотоль гнетущие ее тревоги:

– Твое лицо… и этот зал… я видела во сне. Последний месяц очень часто. Кто ты мне? Почему, почему мне снился этот зал и ты?

– Потому, что мы с тобой очень близки, точно также как ты близка Расам и Атефам, – произнес полюбовно Перший и темно-коричневые радужные оболочки в обоих его глазах поглотили остатки желтовато-белой склеры. – Придет время и ты будешь выбирать того кто тебе более близок, с кем бы хотела жить… со мной или Расами…

– С тобой… тобой! – выпалила на одном дыхании отроковица, перебивая Зиждителя на полуслове и раскидав в стороны руки припав к его груди, крепко в нее вжалась. – Хочу быть с тобой. Можно я останусь с тобой? Я поняла… поняла, что должна была всегда жить подле тебя.

– Владочка, моя любезная, а как же Огнь? – тихо вопросил старший Димург, вероятно, прощупав юницу и уже ведающий обо всем случившемся с ней. – Ты сможешь быть от него вдали? Сейчас, после того как вы стали близки? Как давно это случилось?

– Меньше месяца назад, – немедля ответила девочка, впервые заговорив о том с Зиждителем, ибо дотоль очень редко говорила о близости с Огнем лишь с Вещуньей Мудрой.

– Огнь часто приходит? – старший Димург спрашивал так, вроде меж ними уже давно установились доверительные отношения Отца и дочери.

– Нет редко, – пожимая плечами, и сама не понимая, почему так, пояснила Владелина.

Перший на чуток прикрыл ладонью голову отроковицы, и не мешкая змея в его венце резко открыла глаза, блеснув яркими смарагдами огней. Она нежданно сделала махонистый выпад вверх, в свод залы, рьяно выхватив оттуда серебристую звезду и немедля сожрав ее, вернулась в исходную позицию в навершие венца.

– Ну пусть приходят… твои сыны, – вздыхая молвила юница. Сызнова приткнув лицо к груди Бога и нежно добавила, – ты пахнешь как ночная прохлада.

– Сие видение, что ты зрела этой ночью, – нежданно вмешался в поток ее сравнений Димург, явственно желая перед приходом сынов выяснить о состоянии девочки и лучицы как можно больше. – Чем оно было вызвано?

– Видение? – Владелина изумленно искривила губки, и глаза ее несколько увеличились. Одначе, она не решилась взглянуть на Бога, думая, что ее сызнова начнут ругать. – Откуда ты про него знаешь?

– Я его видел… Как и все пережитые тобой дотоль видения. Твоя боль, крик я все… все чувствую, как бы далеко не был, поелику ты мне вельми близка, – неспешно отметил Перший.

Бог, несомненно, ощутил тревожное возбуждение от этого разговора с ним девочки. Посему немедля ласково провел указательным перстом левой руки зараз по лбу, изогнутому носику, губам Влады, и, дотянувшись до подбородка, слегка вздев голову, воззрился в ее зеленые очи.

– Так, что случилось вчера? – вопросил он, так и не дождавшись ответа.

Юница попыталась отвести в сторону взгляд, понеже хоть и не чувствовала, но понимала, что старший Димург ее давно прощупал… Только как-то вельми поверхностно… обрывочно, словно все ведая о самом видении, однако не зная его причин… А быть может Господь все ведал, просто хотел изучить, понять саму девочку.

– Я выпила напиток, настоянный на мухоморе… Не думала, что такое случится, – проронила она, все поколь не в силах отвести взгляд от темных, изучающих ее очей Зиждителя.

Перший явственно почувствовал промелькнувший в юнице стыд по поводу произошедшего, и, дав ей время успокоиться, весьма по-доброму, и заботливо молвил:

– Тебе нельзя такое пить. Это очень, очень опасно. Разве тебя не предупреждали? – Влада торопливо кивнула. – Тем более после всего того, что упало на твои плечи. Надобно научиться себя беречь. Более такого не твори… будь рассудительна Владочка… любезная моя и дорогая девочка. Моя лучица. – Бог обхватил щеки юницы руками приблизил свои губы к ее лбу и едва слышно дыхнул, – бесценный мой Крушец!

И тотчас затрепетала плоть отроковицы, надрывно дрогнули руки и ноги, ослабла спина так, что если бы не поддерживающие ее руки Господа она б упала.

– Как? Как ты меня назвал? – прерывисто задышав, протяжно произнесла девочка. – Как?

– Крушец! Мой бесценный Крушец! – еще нежнее, мягче напел Перший.

– Ты! это ты меня звал… Оттуда с той брызги света горящей в небесах, – голос Владелины судорожно заколыхался и легкий озноб стал бить ее плоть. – Ты! Все эти годы звал… звал меня по этому имени.

– Звал, – протянул Димург, и полюбовно прикоснувшись губами ко лбу юницы, враз снял всякое трепыхание, а засим обняв, прислонил голову к груди. – Теперь ты знаешь, кто тебя звал и каково имя твоего естества.

– Небо тоже меня звал, но я никак не могла уловить этого имени, никак, – прошептала девочка в тело Бога, даже, и, не приметив, как перестала называть старшего Раса Отцом.

– Потому как это имя даровал тебе я и только на мой зов, первый раз ты должна была откликнуться, – и голос Першего, это не сказал, он то пропел, как слова колыбельной, чтобы снять всю боль и тоску с лучицы… величаемой Крушецом и даровать тому бесценному божеству умиротворение.

Глава десятая

В залу, точно из зеркальных стен с разных сторон вошли члены печище Першего. И старший Димург незамедлительно, плотнее прижал голову девочки к себе, положив на нее сверху свою большую руку, да негромко сказал:

– Мои бесценные малецыки, нашей девочке не приятно когда ее прощупывают, потому прошу вас воздержаться от этого.

В голосе Першего звучало столько нежности и любви не только в отношении Влады, но и сынов, что девушка, все еще сидящая у него на коленях, уткнулась в грудь Бога лицом и на маленько так замерла.

– Не бойся, моя любезная, – очень мягко проронил Перший. – Если малецыки не вызовут в тебе симпатию, они сразу уйдут.

Отроковица медленно развернула голову и обозрела стоящих четырех сынов печищи Димургов. Все как и Стынь, остальные Боги: Вежды, Мор и Темряй были вельми крепкими Зиждителями и такими же высокими как и Расы. Только в отличие от Расов Димурги не были изможденными, худыми, а вспять разнились и с Першим, и с Небо своей статностью, и, похоже, здоровьем. Их темно-коричневая кожа, у одних более темная, у других много светлее, как и положено, средь Зиждителей отливала золотом, короткими вроде пушка были курчавые волосы. В целом они походили друг на друга, одначе при том имели разные формы лица, носа, ширину губ, глаз.

Особенно разнился с ними Темряй, каковой по статусу слыл младшим братом Першего. Не только грушевидным типом лица, где значимо широкой в сравнении с лбом была линия подбородка и челюсти, не только длиной и мясистостью носа, но и чуть выступающими вперед миндалевидными глазами, где зрачки слегка удлиненные, располагались поперек темно-карих радужек, вдаваясь в саму белую склеру. Темряй вообще больше напоминал Расов, имея долгие курчавые черные волосы до плеч, усы и даже короткую бороду, кончики каковой были схвачены в небольшие хвосты и скреплены черными крупными камушками агата.

Вежды, старший сын Першего, имел почитай черную кожу. Прямоугольной формы лицо его, несло в себе четкие линии, где в целом высота превосходила ширину. Впрочем, лоб Вежды значился более широким, чем подбородок, завершающийся угловатым острием. Тонкими, дугообразными были брови Бога и крупными с приподнятыми вверх уголками темные глаза, и вовсе не имеющие зрачков. Широким, плоским смотрелся нос Бога и толстыми губы, иноредь озаряемые рдяно-смаглыми переливами.

Мор, также как и Стынь и Вежды, без какой-либо растительности на лице, с курчавыми короткими волосами, имел однако светло-коричневую кожу, коя порой, вельми редко темнела… становясь слегка смугло-красной. Уплощенное и единожды округлое лицо Зиждителя с широкими надбровными дугами, несильно нависающими над глазами, придавали ему еще большей мощи и единства с Асилом, а крупные раскосые очи смотрели, точно он щурился. Весьма красивым был нос у Мора, среднего брата печищи Димургов, с изящно очерченными ноздрями, конец, какового словно прямым углом нависал над широкими плотными вишнево-красными губами.

Обряженные в серебристые рубахи до лодыжек, без рукавов и с глубокими вырезами, округлыми у старших и клиновидными у младших Богов. Богато украшенные браслетами на руках, ногах, массивными серебряными цепями, серьгами по всей ушной раковине и мочках, а также проколами в надбровных дугах по большей частью из камней аметиста, и сапфира: васильково-синего, фиолетового и черного цветов, обаче, почитай без венцов, Зиждители не напугали Владелину, а поразили. И не столько мощью, силой, сколько величественностью, и единожды от них дыхнуло такой теплотой какую юница ощущала лишь от Седми.

– Им можно побыть с нами? Присесть? – вопросил чуть слышно Перший.

Девочка еще миг разглядывала лица Димургов, а посем торопливо кивнула, боясь, что ее медлительность огорчит Першего и он повелит уйти сынам.

Боги тотчас тронулись с места и неспешно, так как ходили Расы направились к средине залы. Они точно по команде остановились, описав занятыми местами единый круг со стулом Першего. И тогда Вежды, малозаметно взмахнул левой рукой, и, немедля серебристый дым, пластами укрывающий пол, принялся складываться позадь Димургов в пологие полосы, живописуя отдельные, высокие комы, дотянувшиеся своими слегка заостренными навершиями почти до голов Богов. Зиждители мигом опустились в те комы, вроде как повалившись навзничь, и немедля под ними образовались серебристые кучные кресла с широкими ослонами и подлокотниками.

– Итак, – все поколь негромко проронил Перший, не желая вспугнуть успокоенность юницы, и вновь провел перстами по ее лбу, снимая тем остатки тревоги. – Темряй, мой дорогой, как тебе показался Млечный Путь, Солнечная система, Земля… и, конечно, тот материк каковой тут предложили нашим отпрыскам.

– Не самое лучшее место, Отец, как мне доложили, – не мешкая отозвался густым напоминающим бас Воителя голосом Темряй, и его венец, в виде широкой цепи, полностью скрывающей лоб с плотно переплетенными меж собой крупными кольцами ядренисто полыхнул лучистым серебристо-марным отливом, всего на морг показав на своем гладком полотне зримые тела, морды зверей, рептилий, земноводных и даже насекомых. – Ноне, право молвить, относительно мягкий климат. И лесные массивы занимают значительную часть материка, впрочем, есть и пустынные участки. Одначе, в грядущем климат изменится на сухой, температуры станут значимо более высокими и на континенте по большей своей частью будут засушливые, неблагоприятные условия обитания. Так, что в будущем на нем станет вельми неприятная жизнь для наших людей. Вот если бы этот материк слегка развернуть, и двинуть ближе к оси вращения Земли, то со временем на нем климат потеплеет, и не будет этой сухости, однако также не на всей его поверхности. Впрочем, с таковым разворотом, место для проживания станет достаточно теплым и удачным… Но Небо вряд ли, Отец, позволит таковое сотворить, або тогда материк на каковом живут его отпрыски окажется много севернее.

– И единождым махом покроется льдами, – тем же басистым голосом, но только более певучим, объемным отозвался Стынь и громко засмеялся. – Представляю лицо Небо, если ты, Темряй, слегка подпихнешь материк, каковой, очевидно, нарочно взращивали для людей Дажбы и исполнения его замыслов.

И сразу же тот смех младшего Димурга поддержали Вежды и Мор. Их веселое, радостное, и более близкое к человеческому проявлению чувств, грохотание наполнило залу и отозвалось протяжным гулом в своде. Девочка, узрев данную теплоту жизни не виденную ею в печище Расов весьма редко позволяющих себе не только засмеяться, но и улыбнуться, и сама широко просияла да счастливо вздохнула, ощущая внутри такую спокойную благодать, точно она, наконец, разыскала свой дом и вернулась к сродникам.

– Ну, ничего, – все также мягко проронил Перший, и, судя по тембру его голоса, Владелина поняла, что он тоже улыбается. – Мы же не предполагали, что будем селить своих отпрысков на Земле так, что будем благодарны нашему милому Дажбе и за этот материк. Тем паче, бесценный наш малецык, забрал его у желтых отпрысков Асила, абы порадовать меня. Предоставив им южную часть одного из крупных, центральных материков, где предполагал расселять лишь своих людей… И конечно тот, что лежит супротив малого, зеленого континента белых, где ноне они и проживают. Обаче днесь многое изменилось… и в замыслах нашего милого Дажбы тоже. – Бог на маленько смолк, давая возможность сынам затихнуть после смеха, и когда в зале образовалась тишина, добавил, – да и потом, изменение климата на нашем материке, «сердце Земли», как в разговоре со мной его величал бесценность Дажба, будет не скоро… Люди успеют обжиться. Ты же, Темряй, укажи шерстнатым выбрать наиболее удачные места для поселений, оные и в будущем сохранят благоприятность климата… Повелишь нежити селить детей малыми поселениями, чтоб их было как можно больше. Тогда в дальнейшем рождение людей и расселение по материку будет проходить более масштабно… Позже сюда прибудут бесицы-трясавицы, гомозули Воителя, то уже обговорено с малецыком… И коли тут альвы, я столкуюсь с Седми, абы обучение наших людей они взяли под свой контроль… Не стану я тем беспокоить своих гипоцентавров, асанбосам или трикстеров. Тем более мальчик Эсу Легба со своими трикстерами лишь онагодни прибыл в Галактику Быстроток к людям трех вновь созданных систем. – Перший ласково огладил волосы Влады, единожды пройдясь перстами по ее лбу и грани венка болярина. – В иных системах, продолжил он сказывать, – малецык Дажба пообещал предоставить тебе, Темряй, право выбора материков, ибо там людей покуда не селили. В Млечном Пути, лишь две обжитые системы, как ты знаешь… Впрочем, система Шуалина меня не интересует, там сам твори свои замыслы, мой милый… Приглашай надобных учителей, на свое усмотрение… Сам же поколь, как и было обговорено, остаешься на маковке четвертой планеты, Вежды там уже все для тебя приготовил… Если, что-то будет тревожить свяжись со мной, я прибуду… И конечно ты всегда можешь обратиться за помощью к Расам, в частности к Небо и Дивному, я о том с ними договорюсь.

– Да… да, Отец, договорись, чтобы Небо присматривал за Темряем и его буйными творениями, – вставил в толкования Першего Стынь и сызнова загреготал.

Обаче, в этот раз оставшись со своим смехом в меньшинстве, потому как Темряй никак на ту реплику не отозвался, а Вежды и Мор явственно сделали вид, что того не услышали.

– Все будет хорошо, Отец, не тревожься, – произнес Темряй, вельми как-то густо стараясь, по-видимому, сбить смех младшего брата. – Я справлюсь и с Галактикой, и с буйными своими творениями.

Теперь Бог перевел взор на Стыня и широко улыбнулся так, что сияние кожи его слегка подзолотило черные волоски усов и короткой бороды, кончики которой прихваченные черными камушками агата, ярко блеснули. Темряй тем взглядом, судя по всему, передал, что-то вельми занимательное Стыню, оно как последний, словно поперхнувшись, разком прекратил смеяться.

– Ты еще очень молод… И я впервые оставлю тебя без пригляду, потому несколько волнуюсь, – в голосе Першего чувствовалась не только забота, но и та самая тревога, которою он не только испытывал, но и озвучил. Девочка ощутив просквозившее волнение и сама того не осознавая затрепетала всем телом. – Что ты, Владочка?

Старший Димург моментально переключил внимание с сына на юницу, и провел ладонью по голове и пышной косе Влады, успокаивая ее тем движением.

– Все хорошо, – отозвалась отроковица, и слегка отстранившись от Бога, оглядела весь зал с зеркальными стенами, в каковых малозаметными очертаниями отражались Зиждители, да самих Димургов, тотчас с нежностью во взоре уставившихся на нее.

– Хочешь пройтись? – поспрашал Перший, вероятно ощущая али угадывая любое ее желание даже неосознанное.

– А можно? – поинтересовалась Владелина, чувствуя внутри непреодолимое желание подойти ко всем членам печищи Димургов и дотронуться до их такой необычной черной с золотым отливом кожи.

Перший бережно подхватил девочку подмышки, и, спустив с колен, поставил на ноги на пол, много нежнее отметив:

– Конечно, можно… Все, что ты пожелаешь, моя любезная.

Влада еще немного нерешительно стояла подле стула Бога, а когда он вновь приголубил ее волосы дланью, неспешно направилась прямо к зеркальным стенам, намереваясь их осмотреть вблизи.

– Так малецыки… Теперь давайте распределим Галактики, – продолжил прерванный разговор со своими сынами Перший. – Голубоватая Вьялица, Татания и поколь Уветливый Сувой останутся на попечении Вежды. Весея и Сухменное Угорье в управлении Мора. Чидега, Серебряный Льга, Быстроток под моим приглядом. Иноредь заглядываем в Северный Венец, Багряную Зимцерлу и Дымчатый Тавр, – при этих словах по спине Влады пробежала зябь волнения, и припомнилось Галактика схожая с веретенообразным телом, почасту возникающая в ее снах и мыслях. – Вежды в Уветливом Сувое ничего делать не надобно… только присматривать… Это Галактика нашего милого Темряя ему и решать в ней все. Но, это малецык, – Бог явственно обращался к сыну, выводя теми словами его из задумчивости. – Лишь тогда будет, когда ты сумеешь справиться в Млечном Пути.

– Отец, может я пригляжу за Уветливым Сувоем? – пробасил Стынь и легохонько качнул головой.

Оттого резкого движения взыграло переливами света широкое ожерелье из аметиста и лавандового жемчуга с серебряными вставками на его груди. Влада узрев таковое яркое сияние в зеркалах пред собой и, единожды со всех сторон, разом остановилась, так и не дойдя до стены, и обернулась, зыркнув на сидящего как раз супротив нее Бога.

– Нет, мы это обсуждали, малецык, – благодушно произнес младшему сыну Перший, при том неотрывно следящий за движением девочки. – Не будем повторять. Ты поколь будешь подле меня. Тебе еще рано оставаться одному и тем паче рано возлагать на тебя какие бы то ни было обязанности, особенно после пережитого… Еще не время. – Старший Димург медленно перевел взгляд с Владелины на Стыня, и нежно ему просияв, дополнил, – не спеши, все будет… Более торопиться не стоит, мой бесценный.

Владелина между тем преодолев в себе желание, подойти к Стыню и дотронуться как до него, так и до камней на его груди, двинулась к зеркальной стене. Остановившись в шаге от ее грани, она протянула в том направлении руку. Выставленные вперед перста едва коснулись поверхности, коя словно гладь воды единожды затрепетала, только в отличие от жидкости не пошла кругами, а прокатилась малой зыбью. И волнение от пальцев девочки пробежало в обоих направлениях, вниз и вверх, единожды по всему зеркальному полотну залы. Вязкое или точно струящееся вещество ощутила юница под подушечками перст, слегка вдавив их вглубь. Неспешно, она пошла повдоль стены, все еще не убирая руку от ее поверхности, и таким побытом очерчивая коло. Зыбь волнения все более махонистыми волнами прокатилась вниз и вверх по стенам залы, вызвав, кажется, колыхания и самого пола, днесь разрозненно прикрытого серебристыми испарениями, частью перемещенными на кресла Богов, отчего Владе, показалось, внезапно закачалось помещение туды-сюды, а вместе с ним и она. Еще мгновение того раскачивания, и ноги девочки дрогнули, колени слегка подогнулись, а пред очами зеркальная стена надрывисто шевельнулась. И в том месте, где ее касались пальцы на чуток разверзлась, разойдясь на две части да показав глубокую, безразмерно-черную пропасть. Справа прикрытую колеблющимся ярко-фиолетовым студенистым облаком, с раскиданными по его полотну смаглыми трепещущими пятнами, а слева, словно закручивающуюся по кругу огненно-зеленым пламенем.

– Ох! – взволнованно вскликнула Владелина, и резко отдернув руку от стены, отскочив назад, обернулась. – Что? Что это?

– Вечное творение, – успокоительно протянул Стынь и располагающе улыбнулся.

Бог, во время движения девочки поднявшийся со своего кресла, сейчас стоял в шаге и неотступно смотрел на нее, а узрев тревогу, добавил:

– Но перстами то лучше не трогать, ибо можно в миг остаться без таковых, – и легохонько засмеялся.

– Вряд ли я дотянусь до тех глубин, – незамедлительно отозвалась Влада, уже, и, не ощущая какого-либо напряжения в обществе Димургов, будто зная их давно. – У меня же не такие длинные перста как у тебя.

– Да, это ты права, – все также беззаботно посмеиваясь согласился Стынь и опустился на присядки, чтобы быть ближе к ней. – Тебе повезет больше, и ты сумеешь сберечь перста… Но мне такое везение не грозит и я махом останусь без них.

И Стынь немедля смолкнув, положил левую руку на округло-покатое колено показав Владелине свою широкую ладонь, с долгими, конической формы перстами, где по темно-розоватой глади кожи переливалось золотое сияние. Бог нежданно энергично сомкнул руку в кулак, а миг спустя также скоро раскрыл, и по тонким сосудам враз ядренистым полыханием пробежала капель крови, на малеша окрасив и саму ладонь, и перста в густо золотой цвет одновременно поглотив какую-либо коричневу на коже.

– Ух, ты! – восхищенно дыхнула Владу и не удержавшись, шагнула ближе, также резво проведя указательным пальцем по золотой коже Бога. – Даже ярче чем у Расов.

– Много ярче! – благодушно отозвался Стынь, в повадках и поступках какового чувствовалась юношеская бравада, присущая человеческому роду. – Можно я к тебе прикоснусь? – вопросил он, и моментально бравада сменилась на робость.

Девочка перевела взор с ладони Бога на его лицо и всмотрелась в черты… Пройдясь взглядом по широкому, плоскому носу, мясистым губам на немного задержавшись очами на крупном фиолетово-красном берилле вставленном в кончик густой, черной, прямой брови как раз перед переносицей. Неторопливо юница вздела руку в сторону столь близкого ей лица Зиждителя и дотронулась перстом до берилла ярко замерцавшего попеременно, то фиолетовым, то красным светом.

– Я тебя видела, – прошептала она так, точно боялась, что ее услышат. – Ты сказал… сказал, – отроковица чуть зримо дернула голову назад, вроде собираясь упасть. – Сказал: «Такая сияющая… и девочка… как жаль… А впрочем, сбережем ей жизнь».

Владелина торопливо шагнула назад и качнулась всем телом, она стремительно подняла голову и уставилась в черный свод с парящими по нему звездами, недвижно застыв. И замер, словно окаменев весь зал и Боги в нем, напряженно слушающие молвь юницы, и Стынь потрясенный ее воспоминаниями.

– Значит, – много громче и единожды с дрожью в голосе добавила Влада. – Это ты меня отдал Расам?

– Отдал, – в такт ей отозвался младший Димург, и в голосе его звучала такая боль, коя резанула сердце отроковицы, наподобие острого ножа. – Отдал Расам нашу бесценную девочку. Отдал самое дорогое для нас всех Димургов творение.

Владелина немедля опустила голову, и, узрев в лице Бога боль, которая заколыхала каждой жилкой на нем, шагнула вперед, и, расставив руки, прижалась губами к его щеке, обняв за короткую, мощную шею.

– Любезная моя… Милая наша девочка. Мой дорогой малецык, прости, – ласково проронил Стынь и прижал к себе девушку. – Более такого не повторится… Обещаю тебе, моему бесценному, – и нежно провел ладонью по волосам. Он резким движением отодвинул от себя юницу и прикоснулся губами к ее лбу, тем единым касанием воздвигая меж ней и собой прочную связь.

Глава одиннадцатая

Ратша весьма волновался, подходя к капищу. Еще бы ведь нынче, он должен был вместе с Зиждителем Седми отправится на встречу с Богом Кручем, каковой им подарит семена злаковых растений и передаст земных духов, оные научат ребят их поселений и соседних землепашеству. Мальчик, не обладающий теми знаниями, что были открыты для Влады и как большая часть отроков считающий, что важнее меча и лука ничего нет, не понимал, почему встреча земных духов стала столь важна для людей. Так важна, что на нее направлялся сам Бог Седми.

В Ратше единожды ноне правила гордость и волнение. Гордость, потому как теперь он стал обладать таким значимым величанием войвода. А волнение возникало не только, потому что вскоре предстояло узреть неведомого Бога Круча, не только, потому что в той поездке он сопровождал Зиждителя Седми, но еще и, потому что день назад на празднике, устроенном в честь него, Владу выпила напитка из мухомора и потеряла сознание.

Явившиеся, словно по мановению руки, альвы сразу разогнали мальчишек, а наутро особлива досталось ему от Крепыша и Двужила. Последний и вовсе прибольно огрел Ратшу по бедру тренировочным мечом, оно как выше не стал дотягиваться, и вельми долго на него кричал, упрекая в недосмотре за вверенной ему девочкой и мальчиками. Войвода, молча, выслушал Двужила и Крепыша, в душе страшась, что коль попытается за себя вступиться сразу будет изгнан не токмо с той почетной должности, но и вообще с Ребячьего мешка. Вечером же, вернувшись домой, он излил весь свой гнев на Липка, каковой на сутки куда-то пропал, а после вернулся с заплаканными очами и решением Знахарки Прозорливой отказать ему в обучении. Понеже Липок получив затрещин от Ратши, беспомощно повалился на лавку, горько и громко зарыдав, теми звуками не только разрушая спокойствие избы Батанушки, но и раздражая иных ребят своей семьи. Граб было хотел его успокоить, как он почасту делал, мощно встряхивая аль ударяя в ухо, но Ратша уже изливший весь свой непродолжительный гнев, сдержал товарища, не позволив далее обижать Липока, и то повелел уже не как ратник, а как войвода.

Теперь же предстоящая встреча с Богом Седми и вовсе пугала. С Зиждителем оный так дорожил Владой, и это все видели и знали. Сие всем ребятам не раз говорилось гомозулями, альвами и духами. Сие мальчики не только слышали, но и ощущали. И если когда-то им позволялось ссориться с Владелиной, вступать с ней в пререкания, то год назад это было всем и в категоричной форме запрещено. После посещения Выжгарта, что-то изменилось в отношении Богов, гомозулей и духов к девочке… Что-то произошло и с самой Владой. Она как-то разом стала хрупкой, болезненной и почасту пропадала из поселения. Более не ходила в Ребячий мешок и всегда, везде была сопровождаемая Вещуньей Мудрой.

Посему когда в этот раз она пришла одна на праздник, без постоянного своего присмотра, все ребята обрадовались. Правда перед этим Двужил и его учитель Крепыш весьма строго поговорили с Ратшей, повелев ему особенно внимательно следить за девочкой и не позволять никак и никому ее огорчать.

Но никто и не хотел огорчать Владелину, и Липок тем паче. Он иногда на праздниках давал ребятам того напитка, что придавал выпившим легкость и бодрость, но ведь никто не знал, что девочка так на него отреагирует. Если бы Ратша знал, он бы никогда не позволил Липку подойти к Владе.

Все эти беспокойные мысли своей массивностью давили теперь на отрока и заставляли по многажды вздрагивать его рукам, телу и даже ногам так, что последние не раз судорожно подгибались в коленях. Наконец, Ратша ступил на площадь, куда уже также входили Двужил, Крепыш и Могуч, парадно обряженные в рыжие рубахи, с мечами на кушаках, и направился к лестнице. Ратша с пшеничными вьющимися волосами и припушенной губой, где уже стали появляться первые признаки будущих усов, с зелеными очами оные порой, приобретали почти серый цвет, был весьма красивым юношей. Крепкий, высокий и как точно подметила Влада справедливый, не махающий попусту кулаками, что, кажется, отражалось и в чертах его мужественного, благородного лица. Обряженный в красную рубаху, шаровары, повязанный кушаком, по внутренней стороне которого пролегала широкой полосой кожаная вставка, которая в целом и держала на себе ножны и обязательный атрибут воина меч, мальчик, подойдя к лестнице, тревожно застыл подле первой ступени. По первому он воззрился на подходящих гомозулей, а после перевел взор и оглядел все еще серебристо-курящуюся завесу да пустой пятачок пред ней.

– Ну, чего готов? – недовольно пробухтел, вместо приветствия, Двужил.

– Готов, – толком и не понимая, к чему он должен быть готов, и что увидит, торопливо отозвался юноша.

Гомозули подойдя к нему, обступили со всех сторон, и ревниво осмотрели с ног до головы, да явно оставшись довольными его бравым видом, нежданно резко склонили головы. Ратша спешно повернулся в направлении капища, и, узрев на пятачке только, что вышедшего из завесы Бога также стремительно преклонил голову.

– Подымайтесь! – строго молвил Седми, не то, абы сказав, а лишь дыхнув и в тоне его прозвучала такая суровость, каковая словно уже сейчас надавала затрещин по голове Ратши встрепав там такого же цвета, как и у Бога, пшеничные волосы.

Гомозули немедля распрямились и поспешили на зов Зиждителя вверх по лестнице, вслед них все еще не подымая головы, направился отрок. Вмале преодолев все ступени гомозули и юноша остановились на краю пятачка.

– Чуть ближе, – произнес Седми, не сводя взора с прибывших.

Двужил, Могуч, Крепыш и Ратша сделали пару шагов вперед и сей миг остановились, шибутно вздев головы и уставившись в далекое лицо Бога.

– Ратша, – очень властно сказал Рас, и по золотисто-белой его коже пробежала ядренистая россыпь мельчайших искорок. – Два дня назад Зиждитель Воитель назначил тебя в поселении Лесные Поляны войводой. Он выбрал тебя из многих отроков в старшие за твою разумность, силу и справедливость. Однако, в тот же вечер ты, хоть тебе и было наказано, показал себя не как разумный войвода, а как недостойный, ненадежный отрок, каковому не следует ничего доверять. Если бы не Зиждитель Воитель, оный ноне вступился за тебя, днесь ты бы тут не стоял… Не стоял на этом почетном месте, и думаю более не сжимал в руках меч, лишившись права величаться ратником. Но благодарение Родителю, с Владелиной не случилось ничего страшного, не поправимого, что могло произойти. Потому-то Зиждитель Воитель и вступился, и в-первую очередь, чтобы не огорчать Владу, поелику ты сейчас тут. Одначе, всегда помни, кому обязан своим званием и кого должен вверенной тебе властью оберегать. Чтобы более, никогда, запомни никогда, коли Владелина подле тебя, ничего подобного с ней не происходило. Каждый ее шаг должен быть под твоим неусыпным взглядом, особенно если ты остаешься за старшего. Запомни! – Седми, похоже, прожег мальчика своим взглядом так, что у того не только закружилась голова, но и затрещали волосы, точно желая обломаться и осыпаться к ногам. – Владелина в поселении Лесные Поляны самое дорогое для всех Зиждителей, потерять ее нельзя, огорчить недопустимо! Это ты должен всегда помнить, нести в себе и передавать другим мальчикам. – Бог на немного прервался, давая время Ратше отдышаться, а засим добавил, – ты понял меня?

– Да, – едва слышно пролепетал парень, и ноги его в коленях сызнова дрогнули.

– Не слышу, – зычно проронил Седми и россыпь искорок, отскочив от кожи его лица, порывчато воспарила ввысь. – Передо мной войвода, муж, мужчина или неразумный мальчик? – чудилось еще морг, и Бог испепелит своим гневливым взглядом юношу.

– Да, – уже много бодрее, своим насыщенным бархатистостью голосом повторил Ратша. – Я все понял Зиждитель Седми. Я обязан беречь Владелину, не позволяя никому ее огорчить, сохраняя ее жизнь и здоровье! Я должен помнить, что Владелина самое дорогое, что есть в Лесных Полянах для всех Богов! И должен помнить, что ноне я остался войводой только благодаря заступничеству Бога Воителя!

– Вот это другое дело, – все также не скрываемо строго молвил Рас и легохонько качнул головой так, что и последние искорки, зацепившиеся за его волоски, подались в небо. – Это я понимаю слова будущего мужа. А теперь то ради чего мы тут собрались. Сейчас мы полетим навстречу с Богом Кручем, который подарит вам, слышишь Ратша, – отрок торопливо кивнул. – Подарит семена злаковых растений и духов оные обучат ребят хлебопашеству. Вести себя достойно, вопросы никакие не задавать, не забыть поблагодарить Бога, это тебе Ратша. Двужил, – теперь Зиждитель смотрел на такого же, как и мальчик, нервно замершего гомозуля. – Бог Круч желал встретиться с тобой, чтобы обговорить кого из своих людей ты сможешь направить к их детям для обучения ратному мастерству… Обаче, хочу тебе напомнить, что Бог Круч очень молод, прошу быть с ним как можно мягче, чтобы не расстроить каким словом али действом. Это первое его поручение от Бога Асила, и не надобно верно говорить, что эта встреча не просто согласованна Расами и Атефами, но и одобрена Господом Першим. Потому Двужил прояви всю свою любезность, которую в тебя вложил твой Творец… И без всяких там любимых словечек, фырканья и иной твоей неотесанности. Все понятно? – тот вопрос уже предназначался и Ратше.

– Да, – также четко и скоро ответили глава гомозулей и войвода.

– Тогда в путь, – Бог вновь не сказал, а сызнова лишь дыхнул, и резко вздел вверх руку.

И тотчас густая серебристая завеса, что витала за спиной Зиждителя принялась расползаться в обе стороны по краю пятачка, окружая, своей колыхающейся дымчатостью стоящих на нем. Те испарения были столь плотными и высокими, что вскоре соединившись в единое целое за спиной мальчика и над головой Бога, образовали округлый купол. Они, кажется, заползли под ноги, запузырившись, запыхав обок подошв сапог своей серебристостью. И само капище, и лестница, находящаяся позадь юноши, и голубое небо сокрылось от очей, лишь округ бултыхаясь, плыл серебристый дым. Внезапно, что-то резко дернулось внутри Ратши, и показалось ему в желудке, заколыхалась наскоро проглоченная еда. Она нежданно и вовсе подкатила к губам и, чтоб не наделать непоправимого, юноша не менее торопливо закрыл себе рот рукой. Тягостно сотряслось, закачалось из стороны в сторону сердце, а после ядренисто оранжево-рыхлыми обломочными отложениями засверкала вся серебристая завеса, словно плотный комок обступившая со всех сторон, находившихся в ней. Еще немного того давления на желудок и качания сердца и все также нежданно прекратилось. Завеса еще малость пыхала оранжевыми отложениями, а после опять же резко окрасилась в желтые полутона, и тогда Седми молвил:

– Идем!

А засим немедля шагнул прямо в те густые испарения. Следом за Богом в них вошли гомозули и Ратша, вроде пройдя дымчатую завесу насквозь, мгновение погодя оказавшись в большой комнате с белыми стенами лучисто блистающими по поверхности вкраплениями голубых прожилок. Комната на первый взгляд казалась округлой, в ней стены плавными слегка наклоненными поверхностями переходили в коловидный свод, только пол был там плоским и вельми гладким. Пузырчатая завеса, из каковой вышли Бог, гомозули и мальчик расположилась в одной из стен, как раз напротив нее поместился широкий проем, пройдя через который оказались на махонистой по размаху прогалине, окруженной деревьями, в основном хвойными. Там дальше, несколько правее, из-за крон деревьев устремляя свои скалистые вершины к голубому небу, топорщились горы, они точно замещали собой леса. Одначе, сие было всего-навсе справа… Со всех иных сторон кроме краснолесья соприкасающегося с окоемом небосвода ничего не наблюдалось. На махонистой по размаху прогалине, похоже нарочно подготовленной для встречи Богов, трава почти не росла. Земля тут была плотно укрыта рыхлыми слоями хвои, на каковой иноредь наползали тонкие извивающиеся волоконца растений и рассыпчатые зеленые мхи. Ни молодой поросли, ни кустарника, ни порушенных стволов аль веток не имелось на той поляне, однозначно место тут было расчищено нарочно для встречи.

Выйдя вслед за гомозулями и Седми, Ратша в первый миг глубоко задышал носом, все еще страшась убрать ладонь от рта, или вообще его открыть. Легкое покачивание такое, что казалось сама оземь ходит ходуном под ногами еще малость владела юношей. Но когда на него раздосадовано, как ему почудилось, взглянул Зиждитель мальчик враз взял себя в руки, и, убрав ладонь от губ, торопко качнул головой, стараясь изгнать непонятную для него слабость из тела.

– Не тряси головой, – по всему вероятию и вовсе раздраженно молвил Седми, обращаясь к нему. – Стой смирно, дыши глубоко и все пройдет.

Мальчик без промедления недвижно замер, страшась вызвать своими действиями новое недовольства Бога, да принялся, как тот и велел дышать глубоко, немного погодя и впрямь ощутив крепость в ногах да легкость в желудке. Слегка обвыкнув к месту, где оказались, Ратша огляделся и только теперь заметил, что полусферическое строение, внутри которого находилась переместившая их комната, с внешней стороны не было белым, а в тон коже Расов поблескивало золотистым сиянием. Она не стояла на оземе, а как бы малеша, верно в пол локтя не более того, парила над ней, выпуская с под своего плоского дна полупрозрачный дымящийся дымок. Вмале те жидкие испарения, касаясь стен устройства, оборачивались в малые комки и неспешно ползли к покатому навершию, там уже вроде впитываясь в саму ее макушку. Справа и слева от того строения стояли группы духов, тех самых которые прибыли для обмена и принадлежали Расам, дотоль воспитывающие детей поселения. Там было много духов, и они были не все из Лесных Полян, хотя Ратша и смог разглядеть средь них Ведогоня, тот каковой обучал детей плотническому мастерству, а рядом с ним Жердяя, того кто передавал детворе знания гончарного дела.

И юноша еще раз порадовался, что среди этих духов нет Выхованка и Батанушки… Батанушки… А все потому как за Батанушку попросила Влада, это отрок знал наверняка. Ибо когда было объявлено, что часть духов отправится на обмен, Ратша и Миронег пришли к девочке и попросили ее за своего пестуна, каковой по велению Богов должен был от них уехать. Владелина выслушав просьбу ребят, немедля выскочила из избы и также торопливо направилась к капищу, вскоре пропав в желтоватой завесе, а погодя туда направился Батанушко, вызванный Зиждителями, весьма притом недовольно зыркнувший на своих вскормленников. Погодя какое-то время дух вернулся обратно и объявил, что по решению старшего Раса Зиждителя Дивного, самолично принявшего его в капище, вместо него на обмен отправится Ведогонь. И ребятня, вельми обрадовавшись такому заступничеству Владелины и изменению повеления Богов, долго потом жалась к своему пестуну, оный по первому негодовал на них, что они-де вмешиваются в дела Зиждителей и тревожат пустыми просьбами дорогую им девочку, но после и сам стал благодушней и не раз каждого из мальчиков обнял. Отроки уже давно приметили, что просьбы Влады всегда исполняются Богами, и то касается не только чего-то большого, как к примеру поездка к энжеям, но и всего иного, даже малого… И оно, как и понятно, стало особенно проявляться после посещения Выжгарта. Однако, юница никогда по-пустому не обращалась к Богам, лишь когда это действительно зависело от их последнего слова… в основном слова Дажбы. Во всех иных случаях она разговаривала с наставниками: альвами, гомозулями, духами. И всегда до конца все выяснив, занимала ту или иную сторону, только по ей понятным причинам. Вже тогда отстаивая обиженного, али наоборот упрекая в неправильности поведения и поступков виновного. Влада была очень справедливой и потому к ней никогда не шли просить заступничества, если ощущали свою вину, оно как в противном случае могло достаться и от нее… И засим, хотя девочка никогда не жаловалась, от наставников.

Теперь же взглянув на стоящего Ведогоня, Ратша довольно улыбнулся, тем движением губ благодаря Владелину за заступничество. Або ребята уже раз пережившие расставание с Выхованком и основательно привязавшиеся к Батанушке, не могли себе представить разлуки еще и с ним.

– Ну, ты, как… Ратша? – озадаченно вопросил Двужил, стоявший как и остальные гомозули подле отрока и позади Бога.

– Все лады, – отозвался мальчик, глядя в спину Седми, где по красно-золотой материи плаща накинутого на плечи поверх золотой долгополой рубахи сквозили во всех направлениях рдяные искры. – Просто маленько голова закружилась.

Ноне не только чудным смотрелся плащ Зиждителя, вельми редко им надеваемый и схваченный на груди серебряной застежкой в виде хвойной ветки, с малыми топорщившимися в разные стороны короткими иголочками, но и венец, вроде тонкой, красной бечевки опоясывающий по коло голову, и вовсе удивительно мерцающие в левой мочке уха махие капельки бледно-синего сапфира купно усыпающие ее по окоему.

– Так бывает по первому, – проронил стоящий подле Двужила Могуч и потер пальцем кончик своего мясистого носа выглядывающего из густоты волос. – По первому мутит, а посем нет.

– Али усё время мутит и посем, – вклинился в беседу Крепыш стоящий справа от мальчика.

– А чего это за такое строение? – очень тихо так, чтобы не услышал явственно недовольный чем-то и единожды хмурый Бог, вопросил отрок и кивнул в сторону парящего устройства. – И как это мы вот так враз переместились с капища сюда?

– Тебе же сказано было, вопросов не задавать, – гневливо буркнул Двужил и не менее негодующе зыркнул. – Нешто совсем безмозглый.

– Чего это он безмозглый, – обидчиво отозвался Крепыш, расстроившись тем, что его ученика при нем принижают. – Коли был безмозглый, его бы Зиждитель Воитель войводой не назначил. Это твой Граб безмозглый и наглый… Потому ты и досадуешь на моего мальчика, что избрали его, а не твоего.

– Я с выбором Зиждителя Воителя спорить не буду, как есть, так и приму, – теперь в гортанном звуке, выдыхаемом Двужилом из глубин его чрева, слышалась плохо скрываемая горечь, а на кончике носа появилась крупная капля пота, чем-то напоминающая слезинку. – Но и ты, Крепыш, и я… Мы оба знаем, что Граб более сильный ратник, и не раз побеждал и Ратшу, и других воинов в поединке. И мне в целом не понятен выбор Зиждителя Воителя, ибо Он, как и я, всегда любил и избирал самых могутных в войвод. А почему на этот раз выбрали Ратшу мне не ясно.

– Это просто, – встрял в беседу собратьев Могуч, почасту старающийся погасить какое-либо недопонимание меж гомозулей. – Выбор, верно, был не столько Зиждителя Воителя, сколько…

Однако, Могуч не договорил, потому как Бог Седми, стоявший впереди них не так уж далече, медленно повернул в их сторону голову и своим сияющим взглядом темно-серых очей, будто придавил спорщиков к земле. Отчего гомозули резко дернули вниз головами, и единожды закачались их дотоль передутые мышцами руки, а вместе с ними закачался отрок, понявший из молвленного, что войводой он стал не столько по выбору Зиждителя Воителя, сколько по просьбе Влады. А в голубом небесном куполе днесь без единого облачка внезапно ярко замерцала горящая искра, словно подающая какой сигнал и резво разрастающаяся своим сиянием в длину и ширину.

– Молчать! – наконец озвучил свой взгляд Седми, и тот мощное слово, пробежав махом по головам гомозулей, всколыхала их рыжие волосья. – Думайте, что говорите. Сие не ваше дело, кто, кого и как выбирал.

Гомозули еще ниже преклонили головы, судя по всему, страшась нарастающего гнева Бога, а глаза Ратши также рывком наполнились от огорчения слезами. Седми то или увидел, или почувствовал, посему, чтоб успокоить отрока сказал:

– Ратша выбран, потому что ему присуще такое качество как справедливость, оная может разумно подходить к ошибкам допущенным и поправлять еще не свершенные. Он может не только махать кулаком, но и утверждать свою силу словом, что, одначе, не присуще Грабу… А по поводу Двужила. Хочу напомнить тебе Крепыш, что столь дорогая нам Богам девочка. Скажем точнее бесценное для нас существо, есть его ученица и болярин поселения Лесные Поляны. Это я к тому молвил, чтобы вы прекратили всякие межличностные пререкания тем паче в присутствии мальчика. – Зиждитель перевел взор с кивающих гомозулей на отрока, и нежданно в его дотоль холодных стальных глазах блеснула теплота. – Ратша, ты выбран войводой, потому как лучший, помни это и всегда береги в себе.

Седми все также неспешно развернулся да воззрился в небосвод, и тотчас глубоко и гулко вздохнул Ратша, ощущая в себе счастливое и точно плывущее удовлетворение. В далеком своде меж тем совсем набухла горящая искра и если поначалу она обратилась в длинную похожую на нить полосу, то по мере приближения, набрякла основательно. А вмале мальчик явственно рассмотрел летящую к их поляне огромную змею. Ее длинное тело, подвижно изгибающееся в полете, было весьма ярко и пестро окрашено и по нему одновременно проскальзывали голубые, красные и белые полосы да пятна. Чешуйки, покрывающие тело выглядели длинными и узкими, а на брюшке с острыми краями. В полете змея казалась сплющенной, потому брюхо было ровным, зато махонисто топорщились щетинки острыми навершиями по краю ее тела. Голова змеи вытянуто-округленная с весьма широким черепом и удлиненной мордой, на каковой находились два больших желтых ока, широкая пасть и здоровущие щели ноздрей, пышущие черным дымом, справа и слева от которых шевелились длинные, зеленые усы. На голове также поместились ветвеобразные, короткие рога. А в месте соединения головы и туловища располагалась густая, бурая, волосяная грива, днесь плотно притулившаяся к щетинкам тела. У змеи, однако имелись четыре крупные лапы похожие на птичьи с четырьмя пальцами и когтьми на каждой. Во время полета они были также плотно прижаты к туловищу.

Невдолге змей завис над прогалиной, широко раззявил свою пасть, показав рядья белых коротких зубов и розовый лоптастый язык, и нежданно исторг из себя рыжее пламя. Оно словно комом понеслось в сторону стоящих на поляне духов, гомозулей, Бога и отрока, и, не долетев пару метров, рассыпалось на множество мельчайших катушков песка, усеяв одеяния, кожу, волосы мельчайшей пылью.

– Ох! – взволнованно выдохнул юноша, застрявший у него в горле крик жаждущий выскочить при виде горящего падающего кома.

– Это Бог Круч, нас так поприветствовал, – успокоительно пояснил Седми, видимо, ощутив страх Ратши.

Рас малозаметно повел головой и плечами, и с волос да одеяния незамедлительно ссыпался вниз почитай весь песок.

– Хорошо, что тут все же нет Воителя. Отец Перший, точно таковое предчувствовал, посылая меня. Вряд ли бы такое ребячество оценили мои младшие братья, – добавил Зиждитель столь медлительно растягивая слова, несомненно, толкуя об том с самим собой.

Змей между тем сомкнул свою пасть, и, свершив широкий круг над поляной, резко выпустил вперед свои лапы и также стремительно пошел на посадку, вероятно стремясь ступить на самого Седми и тех, кто стоял позади него. И Ратшу внезапно посетило желание оттолкнуть Бога в сторону, чтобы не допустить его гибели. Он вже то собрался сделать, и для того даже рывком ступил вперед, обаче, тотчас рука Двужила крепко ухватила его за штанину останавливая движение, а сам глава гомозулей торопко шепнул:

– Стой смирно!

Змей же не менее энергично, как дотоль стремился к стоящим, дернувшись, сдержал свой полет, зависнув в нескольких метрах от земли. Еще миг и он отвесно выровнял свои лапы и резко опустился ими на оземь, в тех местах вдавив ее да единожды войдя пальцами и когтьми в глубины почвы, словно тем самым сдерживая свое желание взвиться в небеса. И немедля тело змеи приобрело положенный ей округлый вид. Днесь явственно обрисовалось выпуклое брюшко и спина, голубизна щетинок лучисто блеснула, а после замерцали белые и красные пятна на нем. Змей положил свое мощное многометровое и в длину, и в обхвате туловище на землю, в его глазищах яро крутнулись желтые зрачки. Он сызнова широко отворил свою пасть, показав не высокие, острые зубы, и язык, выдвинувшийся самую малость вперед да живописавший из себя лестницу с широкими ступенями.

Верно, прошло и вовсе малое время, когда вельми скорой походкой из пасти змея, колеблющей зелено-бурым маревом своих глубин, выступил такой же высокий, как и Седми, Круч. Только младший Атеф, в отличие от Раса, был значительно шире в плечах. Не то, чтобы он походил на старших сынов Асила, скорее был ближе к нему, однако, как и печища Димургов, обладал мощью в плечах и крепостью, точно был всегда хорошо накормлен. Подсвечивающаяся золотым светом кожа Бога была красно-смуглой, а уплощенное лицо весьма миловидным, явственно говоря о нем как о юном создании, или по человеческим меркам отроке. На его лице, имеющем четкие линии, где лоб был более широким, чем покатый подбородок, поместился приплюснутый нос и массивно выпирающие вперед скулы. Темно-карие радужки очей смотрелись достаточно крупными, а ромбический зрачок изменял форму, переменно, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размере. На лице Круча, отсутствовала, какая бы то ни была, растительность, а черные жесткие волосы, достигая плеч, едва заметно вились. Разделенные на два пробора волосы на концах были схвачены в хвосты, кои в свой черед завершались крупными янтарными шарами, ограничивающими их длину.

На голове Бога находился венец, проходящий по слегка вдавленному лбу широкой платиновой полосой усыпанной белыми и розовыми крупными алмазами по окоему. Справа в обод, в самый край, свисая концами и малость прикрывая ими ухо, были вставлены длинные переливающиеся всеми цветами радуги перья напоминающие птичьи, однако явно твореные из чего-то иного. Хотя на них зримо проступали тонкие плотно подогнанные друг к другу волоски, колеблющиеся по полотну, всяк миг легохонько перемещающиеся волны. Левая ушная раковина Круча по краю была украшена синими сапфирами, столь крупными, что они полностью укрывали собой кожу и казались цельной каменной полосой. Ярко зеленая рубаха, тесно прилегающая к телу, доходила до лодыжек и имела высокий, стоячий ворот, который вроде поддерживал голову младшего Атефа, он был также обильно усыпан по поверхности крупными, зелеными изумрудами, голубыми хризобериллами и желто-оранжевым янтарем. Сверху на рубаху накинутый белый плащ, проходящий подмышками рук, схватывался на груди крупным с кулак розовым алмазом, напоминающий зрачок, каковой был вставлен в серебряное око. Белые сандалии, только полностью скрывающие стопу и на три раз обмотанные серебристыми шнурами на лодыжке, находились на Боге.

Младший Атефской печищи легкой поступью сошел со ступеней лестницы, и, сделав несколько широких шагов навстречу Расу, остановился супротив него. Он по-доброму просиял старшему Богу и молвил нежным, мелодичным более походящим на детский, голосом:

– Приветствую тебя, Седми! И всех тех, кого ты привел вслед за собой!

– Ты уже нас поприветствовал, малецык, – нескрываемо тепло отозвался Седми и легохонько повел правым плечом, откуда враз скатилось несколько песчинок оставшихся от горящего кома.

Круч еще сильней расплылся улыбкой, его кожа заиграла красно-золотыми переливами так, что всякая смуглость в ней иссякла, и он довольно откликнулся:

– Значит, тебе понравилось?

– Мне то да, мой милый… А вот мальчику, каковой прибыл от людских поселений, чтобы получить дары от тебя, похоже нет! – молвил Рас и слегка отступил в бок, тем самым выставляя напоказ Ратшу.

– Нет?! – дыхнул Круч и засмеялся так нежно, словно застучал звонкой капелью давеча рожденный дождь. – А почему нет? Испугался, что ли? – Этот вопрос Атеф блистая своими карими очами, обратил уже к юноше. – Ратник с мечом на поясе и испугался моего дракона?.. А ты бы взял да срубил ему голову, верно жаждал… желал… Ратша, – миг погодя дополнил он, будто надавив своим взором на голову отрока. – Что значит твое имя?

– Ратша, это значит ратник, воин, – торопливо отозвался юноша и на этот раз его голос звучал очень четко и бодро.

– Ну, вот ратник, воин, разве он может бояться какого-то зверя… змея… дракона. Он должен никого и ничего не страшиться, преодолевать любой испуг, сомнение. Таков должен быть воин. – Круч видимо и не говорил мальчику, неотступно глазеющему на него, а просто повторил для себя, по всему вероятию то, чем еще недавно жил и дышал.

Волнение какое-то несвойственное Расам нежданно наполнило плоть Круча и он вдруг резко весь сотрясся, вроде его в один миг пробил озноб. Седми торопливо протянул в сторону стоящего Атефа руку и ласково приголубил его волосы на голове, а засим огладил щеку, на чуток задержавшись кончиками перст на бледно-алых, полных губах. Круч незамедлительно облобызал их и тем самым, несомненно, снял с себя всякое колыхание плоти и напряжение, уже много ровнее вопросив у Седми, судя по всему, дотоль выдернув всю надобную информацию из Ратши:

– А почему прибыл воин… Войвода на обмен, а не глава центрального поселения?

Рас медлительно убрал руку от лица Круча и мягко ему улыбнувшись, молвил ответ мысленно, не размыкая уст… и посылая его лишь Богу:

– Потому, мой бесценный малецык, как в главе Лесных Полян обитает лучица нашего дорогого Отца Першего. Ты ведь об этом ведаешь? Уверен, Асил, о том тебе сказывал, – нежность в голосе Седми плыла… Он однозначно относился к юному Атефу, как-то по особенному. И это не только озвучивал, но и явственно демонстрировал. – И плоть с лучицей, мой милый, отправилась, намедни, на встречу с Димургами.

– С Димургами, – проронил Круч, произнося величание печищи с трепыхание, каковое также послал мысленно, нешелохнув губами.

– Да, мой любезный Круч, с Димургами. Потому девочка и не смогла прибыть на встречу с тобой, прислав взамен своего войводу, – додышал умягчено Рас и вновь приложил теперь уже ладонь к щеке Атефа.

Круч также трепетно и плотно прислонился к руке Седми и широко, как и было дотоль, улыбнулся.

– Тебе понравился мой ойкос? Это лишь пробный вариант, посему такого малого размера… Если он оправдает мои чаяния, я повторю его в масштабном виде, – вопросил Атеф обращаясь к Расу и то уже значимо озвучил шевелением губ.

– Превосходный корабль. Представляю, как мощно он будет смотреться в своих истинных размерах. Ты сам его придумал или помог Асил? – не только похвалив, но и проявив зримую заинтересованность, молвил Седми.

– Помогал и Асил, и Перший… – пояснил не очень жизненно, как говорил дотоль Круч и туго вздохнул, словно его, что-то тяготило. – Отец ревнует меня, когда я встречаюсь с Першим. Я это чувствую… Но я без тех встреч не могу. Они мне нужны, необходимы… Понимаешь Седми.

– Понимаю, мой милый, понимаю, – ответил Рас. И по красивому лицу Бога с прямыми границами и вроде квадратной линией челюстей подобно судороге пробежала малая рябь, исказив его на маленько. Впрочем, Седми спешно взял себя в руки, и, погасив негодование, много теплее заметил, – я поговорю малецык с Першим… Уверен, Отец сможет повлиять на Асила. И тот более не будет тяготить тебя своей ревностью. Мой драгоценный, бесценный малецык… Наша драгость… – полюбовно почитай пропел Рас… Вложив в ту молвь всю свою любовь, такую, какую, кажется, дарил лишь Владе и Дажбе. Он наново приголубил перстами жесткие волосы на голове Атефа, и, стараясь отвлечь его от легкой смури, добавил, – быть может, мы уже начнем, то зачем прибыли…

Круч медлил совсем маленько, несомненно, наслаждаясь близостью этого Раса, такого же родного ему как и Асил, а затем порывчато кивнув, развернулся и направил в сторону змея руку, едва зримо шевельнув перстами. И враз на лестницу ступили и вовсе дивные создания. Тела их походили на людские, да все же своим внешним обликом весьма разнились с ними. По росту это были не высокие создания, едва доходившие Ратше до груди. Однако их малые короткие, и чем-то напоминающие бурые пеньки, туловища с исковерканной, порепанной кожей, местами отвалившейся и тогда кажущей белые пежины, поместившиеся на долгих ногах весьма корявых, изогнутых и также как руки похожих на сучковатые ветви, имеющих выступы, словно оставшиеся от поломанных отростков, были сверху обмотаны тонкими стеблями трав. Боляхные и мощные стопы, переплетенные меж собой тонкими кореньями деревов, инолды и вовсе нитевидными растениями, ступая, гулко отдавались раскатами по земле. Округлые головы у этих духов один-в-один, как капли воды вставленные острием в туловище, впрочем, не свершали круговых движений. Они и вовсе не могли поворачиваться, ни вправо… ни влево, потому, чтоб развернуть голову, духу надо было вертаться всем телом. На голове почти не проступали лица, оно как та бурая капля была округлой со всех сторон, одначе, виделись там крупные в пол ладони зеленые очи с таким же каплевидным зрачком и без склеры. Не имелось у духов волос, бороды, усов, рта, ушей али носа. Зато были короткие рожки, вернее две сучковатые веточки, вставленные в навершие головы недалече друг от друга. Такими же сучковато длинными были и пальцы существ.

Средь духов были и несколько иные создания, весьма худющие и долгие так, что рост их несколько превышал Ратшу. Эти духи были прозрачными и единожды сизо-серыми. Короткое туловище супротив нестандартно долгих рук и ног, зато на каплевидных головах просматривались косматые с седым отливом волосы, пепельная борода и усы, дюже длинные. Через ту сизость и прозрачность Ратша явственно разглядел угловатые кости на руках, ногах, ребра и позвонок на туловище. Однако, как и первые, эти духи не имели лица, носа, рта и ушей, лишь крупные темно-бурые очи.

Последних духов высыпало на землю больше чем первых, но к Богу Кручу подошли всего-навсе по одному представителю от каждого племени. Тот, что походил на пенек и сизоголовый, остановившись подле младшего Атефа, разком низко склонились перед Седми. Круч неспешно взял из рук второго духа покато-удлиненный ларь, с крышечкой, и, подняв ее, протянул мальчику со словами:

– Это семена: пшеницы, ржи, овса, ячменя, гречи, проса подаренные вам, детям людских поселений планеты Земля, Богом Асилом, оные вас научат взращивать, – и он качнул головой в сторону сизо-голового. – Духи из племени Полевиков.

Ратша торопливо шагнул вперед, и низко преклонив голову пред Зиждителем, принял в руки ларь, в оном в разных отсеках как он успел заметить, прежде чем закрылась крышечка, лежали всякие по форме семена, не менее зычно ответив:

– Благодарю за дар от имени людских поселений Бога Асила и Бога Круча!

Атеф довольно улыбнулся, и немедля развернувшись к тому, что походил на пенек, взял из его рук совсем маленький, скажем даже, миниатюрный плуг, представляющий из себя раму и держащую в себе вертикально закрепленный кусок дерева, и, передав его Ратше, не менее торжественно произнес:

– И плуг, оный вас научат творить, а потом пахать… орать почву духи из племени Спорыньев, – и кивнул на схожего с пеньком.

– Благодарю за дар от имени людских поселений Бога Асила и Бога Круча! – скоро откликнулся юноша.

Седми легохонько взмахнул рукой и духи, которых привез Круч молча, лишь порой похрустывая своими сучковатыми ногами и руками, направились в устройство из коего вышли допрежь того гомозули и Ратша, а творения Расов тотчас двинулись в раззявленную пасть змея.

– Так, а что насчет гомозулей? – стоило только началось перемещение духов, вопросил Круч и суетливо потер меж собой ладони.

– Не тревожься так, малецык, – нежно проронил Седми и перевел взор с исчезающих в устройстве духов на младшего Атефа. – Двужил, – сие он молвил, вновь недовольно обращаясь к главе гомозулей. – Ты слышал, Бог Круч желает с тобой потолковать.

Двужил не менее торопливо ступил под ноги Атефа и остановился в шаге от них так, что Кручу пришлось резко накренить голову. Бог еще, будто морг оглядывал, стоящего внизу гомозуля, а посем стремительно опустившись на присядки, хоть и остался нависать над Двужилом, все же несколько распрямил свою долгую шею.

Глава двенадцатая

Владелина пробыла у Димургов много дней и чем дольше она там гостила, тем сильнее привязывалась к этим Богам и их печище. Вернее не привязывалась, а прикипала и не только к Першему, но и к каждому из Зиждителей в отдельности, каковые умели и любили смеяться, улыбаться, шутить. Однако лучица, обитающая в человеческом теле, выполняющем определенные этапы ее взросления, не должна была жить среди Богов. Бывать, общаться – да! и то так тесно как ноне всего-навсе в первой жизни, но увы не жить… Ведь плоти нужны были люди… Люди, такие разные, добрые и не очень, веселые иль смурные, не ординарные иль посредственные… словом люди!

Об этом, конечно, знал Небо, Дивный, Асил и без сомнений Перший, самый старший и мудрый Бог, быть может иноредь нарушающий закон Родителя, но ведающий про путь пролегший перед Крушецом.

Все эти дни Перший и девочка не расставались. Владелина доверила старшему Димургу все свои мысли, переживания, чаяния… Поведала о тоске, боли и любви к нему, о близости с Огнем. Если же они не беседовали, то Зиждитель уносил на руках юницу, словно малое дитятко, прижимая трепетно к груди и целуя в макушку, в иную комнату, где казалось, кроме безбрежного космоса и кружащих многоцветных световых облаков ничего не было. Девочка смотрела на эти дымчатые облака и отдыхала, всем своим истосковавшимся естеством и трепетной плотью. Бог кормил девочку в зале, где для того был поставлен низкий столик какими-то неведомыми блюдами, не похожими на то, чем подчивал ее Выхованок. Это было хоть и мясо, и овощи, но приготовленные как-то по-особенному, а потому имело другой вкус. Жареные кусочки баранины перемешивались в одних блюдах с овощами, полоски вареной курицы наполняли густые супы. Протертые холодные закуски из овощей были наполнены жареными орехами. Много было жареной рыбы завернутой в тонкие лепешки хлеба. Влада по первому отказывающаяся от еды погодя под настойчивыми уговорами Першего принялась кушать, с аппетитом нагребая ложкой мясо с овощами с глубокой, стеклянной тарелки. На удивление за эти дни девушка не видела подле себя каких-либо созданий, тех самых, что окружали Расов, точно и еду готовили Димурги, и уход за ней доставлял радость Першему.

Сыны… ибо Перший, как и Небо, Асил, Дивный таковыми считал и своих братьев, приходили очень часто, порой все вместе, а иноредь по одному. Они, всяк раз ласково прикладывались губами ко лбу Владелины, и, разговаривая, вызывали в ней такое счастье и теплоту, что хотелось петь от той любви. Неможно было выделить из них кого-то больше. Все Димурги понравились Владе, ко всем хотелось прикоснуться, посидеть на коленях и обнять. Быть может лишь Стынь, своей легкостью и юностью показался девочке ближе так, что его иногда хотелось поцеловать в губы. Чем дольше отроковица находилась у Димургов тем более страшным ей казалось расставание с ними и возвращение к таким, как стало ей чудиться, суровым Расам. И если бы не телесное желание быть подле Огня… Владелина, несомненно, осталась бы с Димургами и несмотря на уговоры Першего никуда бы от них не ушла.

Впрочем, старший Димург приметил эту мощную тягу девушки к его печище. И зная, понимая, что возвращения к Расам не избежать, своей нежностью, поцелуями и разговорами снимал томление и успокаивал ее, обещая встречу. Может и не столь скорую, но обязательно состоявшуюся. Положенный Законом Бытия срок пребывания девочки в иной печище подошел к концу, и когда ей о том в вельми мягкой форме объявил Перший, Влада горько заплакала. Она прижалась к груди Бога, неподвижно застыв, не в силах не то, чтобы уйти, не представляя себе, как теперь узнав Першего и его сынов сможет жить от них вдали… ожидая встречи.

– Ты хочешь увидеть малецыков? – нежно вопросил девочку Перший.

И Владелина почувствовала, как туго вздохнув, затрепетала грудь Зиждителя, словно он сдерживал рвущиеся из него рыдания.

– Скоро придет Огнь за тобой, – добавил он, немного погодя так и не дождавшись ответа.

– Нет, я не смогу с ними проститься… Не смогу… особенно со Стынем, – наконец с трудом выдавила из себя отроковица и протяжно хмыкнула носом. – И ты… ты тоже уйди, чтобы когда… Когда Огнь меня уводил, я тебя не видела и могла уйти.

– Хорошо, – прошептал Перший, и прикоснулся губами к макушке головы Влады.

– А можно, чтобы я не пошла с Огнем, – с горячностью в голосе отозвалась она, и, отпрянув от Бога, заглянула в его карие очи, схоронившие в своем свете всю белую склеру. – Скажу, что не пойду и все. Огнь не сможет меня заставить… Не пойду и все! – теперь девочка и вовсе выкрикивала слова. – Я ведь знаю, я не ихняя… я ваша… Все… все во мне связано с вами. И этот свод в зале, и та комната, куда ты водил меня отдыхать… все! Почему Стынь меня отдал, зачем?

– Стынь ошибся… ошибся, – ласково протянул Господь, меж тем голубя локоны вьющихся волос юницы перстами. – Если кто и виноват в том, что ты живешь с Расами – это я. Но это ничего не значит, моя бесценность, ничего. Я ведь тебе уже говорил, сие все временно. Придет время и пред вами будет выбор, в какой печище остаться. А сейчас надобно вернуться. И я прошу тебя, никак не вреди себе, никак. – Старший Димург густым взором вонзился в глаза отроковицы и легохонько улыбнулся ей. – И никаких убегу, уйду… и всего того, что ты только днесь перебрала в своей любезной головке. Расы тебя очень любят, недопустимо их огорчать. И потом, – Бог нежно провел кончиком пальца по тонкой нитке венка пролегающему по ее лбу. – Ты должна себя беречь. Ты мне это обещала, а звездочка, что я тебе подарил, будет всяк раз освещать твою избу, когда ты меня вспомнишь.

– Я не смогу теперь без тебя… без вас, – Влада то дыхнула и притулилась к подбородку Зиждителя лбом и единожды черной, тонкой бровкой в каковую в самый краешек подле переносицы Стынь вставил фиолетово-красный маленький, круглый камешек берилла.

– Сможешь… Расы окружат тебя еще большей любовью, не тревожься, – успокоительно молвил Перший и змея в навершие его венца, почти все время, что гостила девочка, не размыкающая очей, резво открыв их, блеснула изумрудностью цвета. – Огнь прибыл, ты готова его увидеть?

Девочка отрицательно закачала головой, но Бог с еще большей нежностью прижал ее к себе, и, поцеловав в лоб, бережно спустив с колен, поставил на пол. Засим он медленно поднялся со своего стула и сразу же в залу вошел Огнь в белой рубахе, обшитой по подолу и краю рукавов золотыми узорами, и, кивнув старшему Димургу замер подле стены.

– Любезная моя девочка, я не прощаюсь, – с отцовской теплотой произнес Перший, и, выпустив из руки ее сомкнутую в кулак ладошку, хоронящую внутри звездочку, направился вон из залы. Он лишь на миг задержался подле Раса, и мягко проведя перстами по его очам, дополнил, – Огнь, милый малецык, погодя увидимся на хуруле, надо потолковать.

И вже мгновения погодя исчез в зеркальной стене. И тогда юница, уткнув лицо в раскрытую правую ладонь, зарыдала в голос. Тягостно сотрясаясь всем телом, чувствуя, что еще доли секунд, и, она разорвется от тоски на части, развалится ее плоть, а лучица… Крушец навсегда останется жить в этом зале, только бы не расставаться с таким дорогим им обоим Першим.

Огнь стремительно сорвался с места, и, подскочив, что было ему несвойственно к девушке, торопливо подняв на руки, прижал к груди, принявшись осыпать поцелуями, жгуче прикасаясь устами к ее волосам заплаканным глазам, губам, щекам.

– Ну, что ты, что ты? Милая моя, желанная, ладушка, – пылко проронил Огнь, сказывая то не как Бог, а как возлюбленный. – Не плачь, прошу тебя.

Влада перестала стенать, и, положив голову Расу на плечо, замерла, сомкнув очи и изредка пуская сквозь прикрытые веки крупные слезинки. Бог немедля развернувшись, поспешил из залы вглубь зеркальных стен, где как говорил Стынь происходило «вечное творение». Девочка никак не отреагировала на перемещение из залы Першего в восьмиконечный с множеством завес, и также оставалась недвижной, когда Огнь, войдя в серебристую завесу, сменившую по мере движения в ней цвет на желтоватый, внес ее в белый зал Расов, неспешно двинувшись к одному из кресел. В зале капища кроме Небо, восседающего на своем кресле никого не было, он тревожно воззрился на не падающую признаков жизни, замершую в объятиях Огня юницу и торопливо поднявшись, ступил к ней.

– Драгость моя… Владушка… милая моя девочка, что… что случилось? – в голосе старшего Раса было не меньше любви, чем в голосе Першего, но теперь отроковица поняла в нем не было родства с ее естеством… с лучицей… с Крушецом.

Она не могла не откликнуться на это проявление любви. Не могла не любить в ответ, потому как была сущностью этого чувства… чувства… явления дарующего как рождение, так и продолжение жизни, смерть и сызнова ни на миг не останавливающего движения круга… коло.

Небо нежно провел пальчиками по лбу юницы, на миг остановился на фиолетово-красном берилле в ее левой бровке и нежно просияв, благодушно молвил:

– Это тебе Стынь подарил?

– Да, – прошептала, туго шевеля губами Владелина. – Это подарил Стынь.

– Очень красиво, – все также по-доброму протянул Небо.

Он неторопко наклонился к отроковице и поцеловал ее в лоб, тем самым возобновляя связь между собой и ней, одним махом разрушенную родственностью лучицы и Димургов.

– Ты побудешь со мной или с Огнем? – тревожно вопросил старший Рас и слышимо дрогнул его бас-баритон единый с голосом брата.

Небо всеми силами старался отвлечь девочку от неудержимой тоски, оная вроде витала внутри этого мощного белого зала и ударяясь в голубизну свода расталкивала сгущенные там в комки белые облака.

– С тобой?.. Да, я побуду с тобой, – ответила Владелина, при том ощущая потребность быть рядом с Огнем… Огнем, каковой чем-то напомнил ей Першего. Такой же родственной близостью, кою раньше девочка не ощущала. – Только Огнь пусть не уходит. Я за ним соскучилась. – Она чуток медлила, а после протянула руку погладила старшего Раса по белой коже, подсвеченной изнутри золотыми переливами и добавила, – и за тобой тоже. Ты очень похож на Першего, так-таки одно лицо. Ты его брат, – это она не столько вопросила, сколько утвердила.

– Брат, – негромко отозвался Небо, и, поймав руку юницы, прикоснулся к кончикам ее пальцев, также нежно как то делали лишь младшие члены божественных печищ в отношении старших.

И тотчас по телу Влады пробежала легкая рябь волнения, и она вспомнила прежнюю свою тоску успокоенную Небом. Вспомнила Вещунью Мудрую, Выхованка, Двужила… мальчиков, в общем, она вспомнила свою прежнюю жизнь ту, что была до встречи с Першим и в которой было так много чудесного. Голубое небо, солнце, луг, любовь, тепло, забота и море…

– Море, – озвучила девочка свои мысли вслух. – Отец, хочу увидеть море, такое же голубое как небосвод и твои глаза.

– Конечно, – в голосе Небо просквозила нескрываемая радость. – Как только пожелаешь, как только захочешь.

– И одноглазых ориков, – дополнила она свою просьбу и сызнова провела дланью по щеке Бога. – Перший так на тебя похож… А Дивный не так, почему?

– Потому как мы с Першим родились почти одновременно. Мы близнецы, – незамедлительно пояснил Небо и поцеловал теперь ее ладошку. – Он лишь на малость раньше меня. Потому как прежде была тьма, и только потом родился свет.

– Значит нельзя говорить, чтобы свет побеждал тьму, а день-ночь. Это не правильно, – отметила девочка, и старший Рас торопко, что в целом ему было не присуще, кивнул. – Надобно о том сказать Ратше, да? – вопросила она.

– Обязательно, – одновременно, откликнулись Небо и Огнь.

Девушка, наконец, легохонько шевельнувшись, попросилась вниз. Огнь медлительно раскрыл объятия и заботливо спустил ее на ноги на пол залы.

– А море? И орики? – поспрашала юница, вздев голову и воззрившись в лицо Небо.

– И море, и орики, – ответил старший Рас и ласково приголубил дланью ее волосы на голове. – Все, что захочешь, лишь бы не грустила… не тосковала. Моя драгоценная, драгоценная девочка.

Глава тринадцатая

Владелина сидела на своей любимой скамейке, под березой и ласково поглаживала Удалого, по мягкой шерсти, пристроившегося подле нее на дщице и положившего лапы и голову ей на колени. Девочка ушла из капища сразу после возвращения от Першего, хотя и Небо, и Огнь весьма просили ее остаться, а последний даже настаивал. Но сейчас она не могла быть в капище, слишком сильные воспоминания все еще наполняли ее и витали обок, мощной волной вставала нестерпимая тоска, стоило ей сильнее сжать звездочку в ладони. Потому она решала уйти домой к Выхованку и Удалому, и также несколько грубо, что было не похоже на девушку попросила Вещунью Мудрую, встретившую подле капища и проводившую до избы, оставить ее одну. Девочка положила звездочку на стол в комнате и она замерцала золотым лучистым светом, слегка, как и говорил Перший, изменив форму, а погодя попив молока, переодевшись и сняв с головы венок болярина вышла на двор.

Теплый день медленно подходил к концу. Он еще был всего-навсе в начале того пути, когда к Владе, заметив ее возвращение, из соседнего двора пришел Ратша. Мальчик присел подле девочки на скамейку и перво-наперво спросил о здоровье, думая, что ее отсутствие в поселение было связано с произошедшим обмороком на празднике. Впрочем, так и не услышав ответа от Владелины на свой вопрос, чтобы отвлечь ее от зримой печали, принялся рассказывать об обмене духами и о дарах Бога Круча. Девушка, точно пробудившись от своей смури, с интересом выслушала рассказ юноши и несколько раз заставила его при том описать облик Круча, его змеевидное судно и веселое, как ей показалось, приветствие.

– Ничего смешного тут нет, – обидчиво молвил Ратша, узрев, как зазвончато засмеялась девочка. – Чего смешного кады хотел нас сжечь.

– Вот ты дубина, Ратша, – довольно отозвалась юница. – Ну, неужели ты думаешь, Круч мог сжечь Седми? Он просто шутил, как Стынь и Темряй, они такие же… С ними так легко… так.

Влада незамедлительно смолкнув, прекратила смеяться. По лицу ее разком прошло зябью волнение, вроде скрутившее судорогой и исказившее черты, на глаза навернулись слезы, и всхлипом отдалась та кручина внутри груди, острой болью прорезавшей, похоже, сердце напополам.

– Кто такие Стынь и Темряй? – вопросил Ратша, ибо впервые слышал имена этих Богов.

Дотоль, пока Димурги и Атефы не селили своих отпрысков на Земле, детям не рассказывалось о братьях старших Расов, ибо Бог Дажба как управляющий в Млечном Пути выбирал по своему желанию сами верования и традиции к ним. Нынче наставники только… только стали сказывать детям в целом о сынах старшего Димурга и о нем самом, как и об Атефской печищи. Поелику именно таковое знакомство с иными Творцами было в замыслах Дажбы, который хотел собственной близостью к детям возвысить их над иными отпрысками далее населяющих наравне с белыми Землю.

– Это сыны Першего, – пояснила Влада, почувствовав, как теперь вся смурь переместилась томление в голову, и изнутри надавила на лоб.

– Зиждителя Першего, – поправил мальчик девушку и единожды глянул на нее с осуждением. – Недопустимо называть Бога, Творца всего сущего на Земле и равного по своей силе и могуществу Зиждителю Небо, так запросто, без положенного величания.

– Да, Ратша, ты прав… Это я так по забывчивости, – протянула юница, четко понимая, что перед мальчиками, как и перед гомозулями, альвами и духами надобно скрывать происходящее с ней. – Ну, так… А, что было дальше? Дальше… О чем Бог Круч говорил с Двужилом?

– Говорил в основном о ратном искусстве, – принялся сказывать Ратша, осознавая, что пред ним старший по главенству среди людей поселения. – Вскользь заметил, что хотел бы видеть учителей ювелиров. Более подробно поспрашал про кузнецов… А в остальном толковал о ратниках, и о том, что их детей надобно обучить особому воинскому искусству. Бог Круч всяк миг тревожился, потирал ладони так, что Зиждитель Седми не раз просил его успокоиться и также часто гладил по голове и щекам, а пару раз и вовсе подняв с присядок, крепко обнял, точно, как порой нас обымает Батанушко.

Владелина сызнова легохонько улыбнулась, ибо знала, как трепетно может обнимать Седми и сколько любви тогда чувствуется в его руках, губах мягко касающихся волос. Она какой-то морг перемешивала в себе тоску по Першему с желанием видеть Седми, а после, повернув голову, и глянув на отрока, любознательно вопросила:

– А, что за особое воинское искусство?

– А ты знала, Влада, что Бог Асил привез на нашу Землю людей, иных только… Не похожих на нас? – вопросом на вопрос отозвался мальчик, сам не менее задумчивый, и, вскинув руку всколыхал на голове свои пшеничные, вьющиеся волосы.

– Нет, это люди… вернее, дети похожи на нас, – недовольным тоном ответила девочка, чувствуя потребность познавать и не имея желания поколь делиться своими знаниями, перстами правой руки огладив шерсть на загривке Удалого. – Просто у них другой цвет кожи, и так черты лица, волосы… Но в целом они как мы. Они не лопасты али энжеи. Ну, так, что за искусство?

Одначе, так как Ратша задумавшись, и словно излавливая в своих густых волосах чего-то, не слышал девочку, и не сразу откликнулся на ее поспрашание, шибутно потрясла его за плечо.

– Искусство, – видимо пробуждаясь, молвил отрок и выпустил из пальцев свои взнузданные вверх волосы. – Не помню, как Бог Круч его назвал… Буси, кажется. В общем, это какой-то там особый путь воина, со своим сводом правил и норм поведения, как в бою, так и наедине с собой. Бог Круч сказал особое воинское любомудрие и мораль, где главными добродетелями воин должен избрать верность своему старшему, справедливость и мужество. Бог Круч еще много чего говорил, я уже и не упомню, но когда закончил Двужил ответил, что среди гомозулей, как оно и понятно, хранится тот путь воина, ибо одна из ветвей гомозулинского племени живет по бусидо. И ежели Бог Воитель позволит, он выделит положенное количество наставников… Слушай Владу, а какой у них, у этих детей, цвет кожи? – Резко переходя с рассказа на спрос, произнес Ратша. Девушка не менее порывчато вздела плечи, и качнула головой показывая своим видом, что это ей не ведомо. – Потому как, – продолжил пояснять мальчик, – Двужил спросил у Бога Круча, всех детей Зиждители решили обучать тому искусству. А Бог Круч ответил, что лишь одну часть, те которые хранят в себе коды Бога Велета… Иных надо будет учить, как обычно. И еще Бог Круч добавил, что ежели ему все понравится в том обучении, тогда в свою Галактику, когда он начнет в ней управление, в первую систему будут приглашены только наставники данного воинского искусства. Поелику он жаждет населить ее лишь своими отпрысками. Тогда Бог Круч так заволновался, что его стало покачивать туды… сюды. Потому Зиждитель Седми торопливо поднял его с присядок, и, прижав к себе, успокоительно молвил, что Бог Воитель, непременно, и в положенный срок пришлет «нашему дорогому малецыку». Зиждитель так и сказал «нашему дорогому малецыку» гомозулей. «Ты только так не тревожься, ибо я сам за всем прослежу», – дополнил он. Бог Круч чуть слышно дыхнул и ответил: «благодарю». Засим Двужил и иные гомозули нежданно резко развернулись, и, не сказав ни слова, направились к тому устройству, что перенесло нас с капища на поляну. Это мне потом Крепыш пояснил, что так им велел Зиждитель Седми, ибо Бог Круч вельми разволновался, оно как дюже юн еще… А я тогда того не ведал, и остался стоять стоймя подле Богов. Зиждитель Седми еще малость обнимал Бога Круча, после провел по волосам дланью и очень тихо молвил, что неможно так тревожиться и коли, что давит лучше сказать, а не таить в себе. На, что Бог Круч немедля отозвался вопросом, все ли благополучно с лучицей. «Давеча, – дополнил он погодя свой вопрос. – Было такое сильное видение, оно отозвалось мощной болью во мне, потому я поколь не могу с собой справиться. Не могу себя успокоить… Если бы не этот обмен, к которому я готовился, Отец, ноне бы меня увез из Млечного Пути, но я настоял на своем… Отец считает, что те видения, меня могут обессилить, понеже лучица вельми мощно их подает и не правильно. Лучица не обучена и так как я самый юный из Богов, весь этот выброс принимаю на себя, так ему объяснил Отец Перший… Отец Перший и посоветовал срочно увезти меня из Млечного Пути поколь он не уладит вопрос с Расами по поводу наставника… Почему, вы не возьмете лучице наставника, Седми, мастера?.. Почему упрямитесь, это ведь надобно девочке, я уже не говорю о лучице? Я не хочу улетать из Млечного Пути пока… Потому как тут, Перший, ты…» Зиждитель Седми внезапно весь заискрился так, что я подумал днесь вспыхнет и сожжет все еще придерживаемого им за плечи Бога Круча, но посем он также резко потух и явственно дрогнувшим голосом молвил: «Мне очень жаль, милый мой малецык, что тебе надобно отбыть из Млечного Пути, но я также отбуду вмале… И Отец Перший насколько мне известно тоже, коли ты за ним тоскуешь, на встрече, непременно, это скажи, абы побыть подле и успокоиться… Но Асил прав, тем паче, ему посоветовал Отец, раз так болезненно тот зов отдается в тебе, лучше тогда убыть из Млечного Пути. Дажба тот зов тоже воспринимает болезненно, но много легче чем ты. А по поводу наставника, так упрямятся не Расы, один Небо. Я многажды раз уже конфликтовал с Небо по этому поводу, жаловался на него Першему, а намедни побывал с тем у Родителя. Думаю, теперь все утрясется. И вскоре у нашей бесценной лучицы будет мастер, надеюсь тот же, что у меня и у тебя, мой милый». – Ратша на малость прервался, перевел дух, и уже много неспешнее дополнил, – но тут пришел Крепыш, цепко схватил меня за локоть и увел за собой. Он мне потом сказал, что я дубина, ибо не должен был подслушивать разговор Богов, то предосудительно. И коли бы Зиждитель Седми меня приметил, однозначно испепелил. Потому я о том разговоре никому не сказывал, кроме тебя. А тебе сказал, оно как мне дюже интересно узнать, кто такая эта лучица? Ты ведь знаешь, Владу?

Впрочем, девушка ему не ответила, поелику и сама была удивлена услышанным и тем, что лучица… То есть она, а точнее Крушец, являющийся ее естеством, сутью, как это пояснил Перший, подает видение не только на Расов, Димургов, но и с такой мощью на Круча… Круча какового никогда она и не видела… И еще больше ее поразило то, что Боги жаждут для нее какого-то нового наставника и Седми, оказывается, побывал с тем даже у самого Родителя.

Поколь меж ребят царило отишье, и Влада задумчиво прокручивало озвученное отроком, по дороге, пролегшей в нескольких шагах, в сторону дома, похоже, из леса али с луга брел Липок. За время отсутствия девушки юноша значительно схуднул и слегка сгорбился. По-видимому, он давно не переодевался, не мылся и не причесывался, потому его белая рубаха была потертой и в серых, зеленых, бурых полосах оставленных землей и травой. На голове всклокоченной серой паклей стояли волосы. Он, кажется, и не шел… не брел, а тянулся с трудом переставляя ноги и помахивая руками.

– Липок! – окликнула девочка отрока, стараясь переключить внимание Ратши с вопроса на товарища.

Однако Липок не откликнулся, он даже не услышал окрика, продолжая плестись в сторону своего дома.

– Ах, Владу, – впрочем, тотчас отозвался Ратша. – Не трогай Липка, у него беда.

– Беда? – встревожено повторила девочка, не сводя взора с повесившего не только голову, но и саму шею вниз и покачивающего вперед-назад руками мальчика.

– Да, беда, – незамедлительно пояснил Ратша, также не сводя взора с товарища. – Знахарка Прозорливая отказала ему в обучении, потому как он не прошел положенного наказания.

– Что? – юница громко вскрикнула и торопко подскочила со скамейки, потревожив уже уснувшего на ее коленях Удалого.

Пес единождым махом свалился на землю, и шибутно усевшись, резво принялся чесать когтьми свое длинное ухо, однозначно жаждая согнать оттуда прескверных насекомых почасту его кусающих.

– Почему? Почему отказала? – всполошено загамила девочка, и холодный пот прошиб насквозь всю ее плоть, точно увлажнив и сами легкие, и сердце, каковые как-то неестественно туго стали работать.

– Я так его и не понял, – пожимая плечами и подымаясь следом со скамейки, обеспокоенно ответил юный войвода, тревожась только за девочку. – Закон у альвинок такой, что ли?

Но Влада Ратшу не дослушала, она, сорвавшись с места, и выскочив со двора на деревянный настил дороги, вскоре нагнала бредущего мальчика, схватив его за плечи да рывком развернув к себе.

– Липок, – чуть слышно дохнула девушка, узрев посеревшее от страданий лицо отрока.

– Владу… Владу… Зачем ты за меня вступилась? – такие же серые губы юноши едва шевельнулись. Он не говорил, будучи обессиленным, а только шептал, и в очах его стояли плотные стены слез, поблескивающих в лучах заходящего солнца своей окоемкой. Они нежданно выплеснулись из глаз, и потекли мощными струями, смачивая кожу на щеках. – У альвов принято проходить наказание. Коли от этого прохождения отказываются или его лишают, наставник обязан отказать в обучение такому ученику. Сие закон, нерушимый закон. Зачем, зачем ты вступилась за меня?

– Я не знала! не знала, – дрогнувшим голосом проронила девочка и тягостно задышала, словно ощущая своим нутром боль мальчика, а по ее спине пробежала россыпь крупных мурашек. – Я ведь не знала… Погоди! Постой! Не уходи!

Последние слова она уже крикнула и вовсе гулко, да сорвавшись с места, побежала в сторону капища позадь коего ближе к краю поселения находились в рядье избы гомозулей с одной стороны, а с иной четыре дома альвинок более высоких и пятистенных. В одном из каковых жила Вещунья Мудрая, а в трех других ее сподвижницы. Именно к жилищам белоглазых альвов и побежала Владелина, вернее молвить даже не побежала, а понеслась, ощущая внутри себя такой ужас от свершенного поступка точно поглотившего и тоску по Першему, и вообще все мысли. Парящие в вышине соколы, что-то гамили Владе голосом Словуты, но она как часто бывало с ней в минуты волнения, ничего не слышала, и похоже, вовсе не воспринимала происходящее кругом. Удалой, молча, бежал, рядом, видимо, он чувствовал объявшую юницу тревогу и потому ни на шаг, ни отставал и ни обгонял ее. Его длинные уши в такт бегу, то взмывали вверх, то опускались вниз так, что казалось еще миг и пес взлетит в поднебесье, замахав ими как крылами.

Влада проскочила мимо площади и ступеней ведущих к капищу, и вмале свернув направо, по одной из дорожек направилась к дому Знахарки Прозорливой. Постепенно переходя на менее быстрый бег, ибо стала задыхаться, а учащенно бьющееся сердцу, будто отдавалась в подреберье и единожды в гортани. Во дворах альвинок дорожки не были вымощены деревом, они представляли из себя слой мелкого, дробленного голыша насыпанного так купно, что заполоняли собой саму землю и при том возвышались над ней, неведомо как появившегося тут. Та дорожка подходила прямо к высокой лестнице. Каковая в свой черед, поднимаясь ввысь пятью ступенями, оканчивалась широким крыльцом, крытым сверху не менее махонистым навесом, где были не только стены, но и крыша, одначе, отсутствовала входная дверь. Избы альвов стояли, в сравнении с остальными жилищами поселения весьма высоко, и нижний ряд бревен приподнятый, покоился на мощных полуметровых сваях.

Дом Вещуньи Мудрой располагавшийся в центре как бы полукругом замыкался тремя избами ее сподвижниц. Владелина пробежав по широкой общей дорожке, свернула направо, и, выскочив на более узкую, понеслась к избе, где проживали Знахарка Прозорливая, Кудесница Купавая и Травница Пречудная.

– Владу! – раздался несколько левее ее взволнованный голос царицы альвов.

Впрочем, девочка не услышала его, она уже вбежала по ступеням лестницы наверх, и, остановившись на крыльце, стала торопливо снимать с себя сапоги. Суетливо бился под ногами Удалой, словно жаждая успокоить своим активным мотылянием ушей и хвоста хозяйку. Наконец, девушка сбросила с ног сапоги и шумнув псу дожидаться ее на дворе, резко дернув дверную ручку на себя, вошла в дом.

Наискось от входа в переднем углу одной из двух широких комнат стоял обеденный, круглый стол, застеленный сверху белой ажурной скатертью. Столешница которого поместилась на высокой ножке, вероятно вросшей в пол своей кривой выпученной подставкой напоминающей лапу птицы с крепкими сильно загнутыми когтями, почитай впившимися в его поверхность. По стенам, примыкающим к переднему углу, шли плотно прикрепленные к ним лавки укрытые сверху мягкими белыми покрывалами. Параллельно тем лавкам выше узких окон, что расположились по два на одной и соответственно угловой ей стене, пролегали неширокие полки на оных стояли узкие высокие кувшины, стеклянные и глиняные братины полные снадобий, плотно закрытые крышками, висели на малых крючках пучки сухих трав.

Справа от входной двери повдоль боковой стены до фасадных окон находился шкафчик, в котором хранились кухонная посуда и съестные припасы. Над шкафчиком висела угловая полка весьма широкая, где стояли чашки, братины, миски, опарницы, сито, кринки, ступы с пестиком. На полу с одной стороны шкафчика поместились ведра, деревянные кадки, прикрытые крышками. Двери, стены дощатый потолок, лавки, полки были ярко, узорно расписаны красками в основном желтых, красных оттенков.

Слева же от входа располагалась дощатая перегородка, отделяющая одну комнату от другой, проем в каковую прикрывала плотная золотистая матерчатая завеса. Такие же занавесочки только более сквозные городили слюдяные оконца. Пол в комнате был устлан мягкой на ощупь с высокой ворсой, желтого цвета, полстиной, потому и полагалось разуваться на крыльце. В комнате, несмотря на занавесочки и приближение вечера было весьма светло так, что виделся каждый уголок в ней, каждая вещица, и при том нежно пахло мятным ароматом сухостоя. Подле стола стояла Травница Пречудная и неспешно перебирала кувшины на полочках. Стоило только девушке заскочить в избу, альвинка резко обернулась, в ее крупных очах взволнованно закружились веретенообразные, золотые лучи и не менее скоро она вопросила:

– Владушка! Что? Что случилось? – несомненно, испугавшись всполошенного вида юницы.

– Где? Где? Где Знахарка Прозорливая? – захлебываясь дыханием, побелевшими от волнения и быстрого бега губами поспрашала девочка и ее нежданно качнула взад… вперед.

Тотчас не менее стремительно открылась уже сомкнувшаяся входная дверь и в комнату вошла Вещунья Мудрая.

– Мне надо поговорить со Знахаркой Прозорливой, – добавила девушка, узрев испуг и в очах наставницы.

Золотистая завеса, скрывающая вход во вторую комнату заколыхалась и оттуда выступила старшая сподвижница царицы. Она взволнованно оглядела, бездвижно замерших женщин, немедля поинтересовавшись:

– Что с тобой, Владушка? Что случилось?

– Нет, не со мной, – голос юницы надрывисто сотрясся, и она сызнова качнулась так, что царица альвов нежно приобняв, придержала ее за плечи. – Липок… Липок… – срывающимся на хрип голосом додышала она.

– Успокойся… Владушка успокойся, умиротворись, что ты? – умягчено напела в ухо девочки Вещунья Мудрая.

Но та нежданно резко дернулась, и, выскочив из объятий, подступила к старшей сподвижнице царицы, заглянув в ее лицо с изогнутым в середке малой горбинкой носом, тонкими, мягко очерченными губами и миндалевидными белыми глазами внутри оных изредка вспыхивали кружащиеся бледно-желтые круги.

– Липок нарушил закон белоглазых альвов, – незамедлительно принялась пояснять Знахарка Прозорливая, и, протянув руку, перстами утерла усеянный бусенцами пота лоб девочки. – По законам альвов ученик нарушивший устав обязан пройти наказание. Но ежели по какой-то причине он его не прошел, то лишается наставника.

– Я не знала… не знала… как же так, – растерянно заголосила Владу, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать, порывисто прикрыв ладонями нос и губы да оставив открытыми всего-навсе свои зеленые переливающиеся слезами очи. – И, что?.. Что никак нельзя его простить… вернуть?

– Закон нельзя нарушить, нельзя изменить. Он нерушим, – очень тихо проронила Знахарка Прозорливая, понимая, что ее слова могут вызвать слезы у девочки, впрочем, не в силах солгать.

– Закон! закон! – прошептала девушка и из ее глаз заструились, дотоль сдерживаемые слезы, а засим ее мощно качнуло так, что на морг она потеряла видимость комнаты и тугая волна прибольно ударила ее в лоб. – Кто? Кто придумал такой закон, который неможно изменить? Бог? Кто? Небо? Седми?

– Владушка, прошу тебя, – обеспокоенно молвила Вещунья Мудрая, вновь шагнув к юнице, и сызнова придержала ее за плечи. – Я прошу тебя, успокойся. Тебе нельзя так кричать, так плакать, нервничать, что ты чудо мое, моя милая, успокойся. Закон белоглазых альвов много… Много времени назад был прописан и подарен нам нашим Отцом Зиждителем Седми! И для нас он основа жизни, незыблемая и постоянная.

– Седми! – возбужденно теперь уже крикнула Влада, и, вырвавшись из удерживающих ее рук наставницы, выскочила из дома, плечом враз толкнув дверь и чуть было не споткнувшись об лежащего на пороге крыльца Удалого.

Девушка, одначе, успела перепрыгнуть через пса и во время схватилась за поручни, пролегающие по одной стороне лестницы, а так бы однозначно скатилась вниз.

– Владушка! – эхом прозвучало внутри головы ее имя, то ли молвленное Вещуньей Мудрой, то ли порученцами Словуты.

Тем не менее, девочка, не обращая на тот зов внимания, суетливо схватила обувь, и, сбежав по ступеням вниз, прыгая на одной ноге, принялась натягивать сапог на вторую, а вмале обувшись, уже убегала к капищу, не замечая мечущегося подле нее пса. Удалой оставил девушку лишь подле ступеней капища, ибо по не понятной причине никогда не смел на них ступать. А Владелина вже преодолевала широкие ступени лестницы, чувствуя, что еще чуть-чуть и захлебнется от собственной глупости, текущих слез и трепыхающегося внутри дыхания. Проскочив сквозь желтоватую завесу, которую она дотоль проходила только с помощью Вещуньи Мудрой и с закрытыми глазами, Влада влетела в белую залу. Центральное помещение капища в этот раз было пустым, и, испугавшись царящей в нем тишины, девочка гулко загамила, совершенно забыв о том, что ей не позволительно и опасно кричать вообще, тем паче так громко:

– Седми! Седми! Седми!

Резкая боль, точно острие стрелы ударило в лоб, отчего заколыхался перед глазами далекий голубой свод залы с плывущими по нему белыми облаками. Нежданно от той перьевитости оторвался огромный лохмоток и полетел вниз на Владу. Еще морг и он словно завис в метре над ней, и затрепыхал своими боками осыпая на девочку мелкую капель водицы, тем вроде охлаждая ее пыл.

– Седми! – уже много тише позвала юница Бога, и провела пальцем под носом, утирая вязкую кровь, выскочившую из обеих ноздрей.

– Что случилось? – раздался позади Владелины взволнованный бархатистый баритон Дивного входящего в залу сквозь завесу.

– Дивный… Отец, – девушка все дотоль сдерживая себя, громко разрыдалась, может теми всхлипываниями стараясь смыть и свою смурь по Першему и боль от произошедшего с Липком. Она резво развернулась, и, кинувшись к Богу, прижалась вздрагивающим телом к его ноге. – Что? Что я наделала?

– Что? Что наделала, моя драгоценная? – в голосе Дивного звучал не присущий Зиждителям испуг и трепыхание, судя по всему, в связи с нервозным состоянием отроковицы, он не решался ее прощупать.

Бог торопливо присел на корточки и осмотрел Владелину, а узрев кровавый поток под носом, немедля поднял ее на руки. Он крепко прижал к себе ее махонькое тельце и принялся ласково целовать в волосы так, как это делает наскучавшийся родитель в отношении любимого чадо. Каждым трепетным касанием уст, передавая ему все свое безмерное чувство. Порой от таких прикосновений Дивного, девочка засыпала, и, страшась, что и днесь она умиротвориться, тягостно вздрагивая всей плотью, запальчиво принялась сказывать про Липка и закон альвинок.

– Мне нужен Седми, – уже перестав рыдать и даже плакать спокойнее добавил Влада, только сейчас осознав, что сидит на коленях у Бога, опустившегося в кресло, приткнувшись головой к его груди.

– Разве можно так кричать? – обеспокоенно произнес Дивный, и, огладив волосы на голове девушки перстами левой руки задержался на ее лбу. – Представляю, что теперь скажет Перший, Небо. Что подумают иные Боги… Что почувствуют… Подумают, что с тобой, произошло не поправимое. Разве так можно. Ведь, сколько раз тебя просил я и Небо, не кричать, не бегать, не волноваться и конечно так не рыдать. Тебя все слышат. Можно просто прийти, позвать и мы сразу явимся и все уладим.

– Отец, ты меня словно не слышишь, – нескрываемо огорченно проронила Влада и сызнова заплакала, но только очень тихо. – Я так подвела Липка, Знахарку Прозорливую, а ты мне про крики.

– Драгость моя, бесценная моя девочка, – Бог торопливо спустил со лба отроковицы пальцы, и, обхватив подбородок, приподнял голову вверх, со всей нежностью заглянув вглубь ее глаз, точно заполняя бирюзовостью не только собственную склеру, но и склеру Влады. – Любезная наша…. Что такое Липок и его горести в сравнение с тем, как этими криками ты можешь навредить себе. Себе и нашей дорогой лучице.

Дивный, медленно приблизил ко лбу юницы губы, и нежно поцеловал ее туда, снимая тем самым томление, забирая, по всему вероятию, и часть тревоги связанной в первую очередь с тоской по Першему. А пред очами Влады наново заколыхал своими краями облачный белый лохмоток, висевший в паре метров от нее. Он внезапно окрасился в зеленоватые полутона и принялся выбрасывать в разные стороны длинные тонкие плети стволов, отростков, ветвей кои переплетаясь меж собой, вскоре заполнили собой не только свод залы, но и сами стены, и вероятно пол. Они поглотили всю голубизну потолка, съели облачные испарения на нем и своими набирающими бурость побегами вклинились в стены да будто вырвали куски из них, запрудив все своими корявыми телами, создав буро-зеленую, исковерканную неровность. Легкое дуновение в морг пробежалось по тем ответвлениям и на них нежданно вспухнув, лопнули почки и в доли секунд появились бирюзовые, точь-в-точь как очи Дивного, махие листочки, закачавшие своими угловатыми краями. Зала, активно захваченная ветвями растений, сжалась, вроде свод в ней резко опустился, и единожды махонисто растянулась и на таком же неровном, подверженном корневой атаке полу Влада увидела детей…

Совсем маленьких, четырех-пяти годков… не более того. Они стояли двумя плотными группами. И не то, чтобы были однотипны, обаче, имели общие признаки. Одни из них смотрелись со смугло-желтоватой кожей, темными жесткими прямыми и весьма короткими волосами. На их уплощенных лицах находились приплюснутые носы, узкие, раскосые темные глаза и тонкие губы. Эта группа детишек, была обряжена в широкие темно-синие халаты, достающие до лодыжек, стянутые на груди тонкими ремешками и закрепленными на талии суконными поясками. Махонистые рукава тех халатов доставали до локтей и были многажды шире толщины рук, придавая в целом несколько мешковатый вид одеянию. Ноги же ребятишек были обуты в похожую на поршни обувку.

Иная группа детей имела смуглую ближе к темной кожу, слегка отливающую краснотой, или вообще темно-бурую. На выступающих лицах ребятишек, четырехугольных, скуластых с широкой нижней челюстью поместились прямые носы, и более крупные очи. Черные волосы детей были длинными, и у неких лежали волнами, а у других даже курчавились. Краснокожая ребятня была вся оголена, лишь широкая набедренная повязка, обмотанная вокруг бедер и закрепленная на талии поясами бурого и зеленого цветов, прикрывала тела. Однако, удивительными были нанесенные на плечи и бедра тех детей долгие полосы, которые пролегали прямо по коже, словно нарисованные древесным угольком, и напоминали ребристые ветви деревьев, такие, что испещряли тела сынов Асила.

Влада вроде порывистый ветерок пронеслась над теми детьми, всколыхав своим движением их жесткие волосы и тотчас глубоко вздохнув, открыла глаза да увидела перед собой голубой свод залы и неспешно плывущие по нему плотными рядьями белые облака.

– Эти видения, вельми для нее опасны, я и сам сие понимаю Седми. И не зачем мне о том каждый раз говорить, – прорезался далекий, наполненный досадой голос Дивного. – Я уже много раз настаивал на мастере… Много раз, но Небо меня не всегда слышит, как и тебя. Думаю ноне все уладится, итак ясно зачем Перший его вызвал. Ты же поколь его нет, разреши тут все. И вообще не зачем более втягивать девочку во все эти человеческие передряги, что в конце концов Вещунья не могла все повершить сама? Как можно подвергать нашу лучицу такой нагрузке, такому напряжению. Выскажи прошу тебя, мой милый малецык, все наше недовольство альвам.

– Хорошо, Дивный, – как всегда недовольно отозвался своим высоким звонким тенором Седми.

А девочка, окончательно пробудившись, услышав дорогой ей голос Бога, широко просияла. Внезапно ощутив внутри себя горячую волну любви ко всем Расам, каковые ей так были близки и без каковых она не смогла бы жить даже у Першего… Першего… Першего, имя Бога мелкой зябью, отдающееся в ее голове. Владелина торопливо шевельнулась, и, поднявшись с сидения кресла села, понимая, что еще мгновение и Отец уйдет, и она не успеет его удержать. Однако, завеса уже колыхала своими испарениями поглощая фигуру Дивного.

В зале кроме нее и Седми более никого не было. Бог стоял в нескольких шагах от кресла и неотрывно смотрел на завесу, но стоило девушке подняться как он, медленно развернувшись и воззрившись на нее, нежно ей просиял.

– Седми, – чуть слышно произнесла юница. – Как я рада тебя видеть, знал бы ты… знал бы.

Бог сделал несколько махонистых шагов вперед, и, поравнявшись с креслом, поднял девочку на руки, крепко обняв и притулив к своей мощной груди, не менее ласково отозвавшись:

– Любезная, бесценная моя девочка. Как ты мне дорога, как я за тебя болею, как люблю… коли б то можно было бы почувствовать. Мой милый… милый малецык, – последнюю молвь, словно направляя лишь к лучице.

– Седми, Седми, – Влада может и желала, что-то ответить Богу, но ощущала еще миг той трепетной отцовской любви, кою она всегда испытывала подле этого Раса и она сызнова заплачет.

– Нельзя так кричать, – умягчено протянул Седми, и слегка развернув ее голову, прикоснулся губами ко лбу. – Нельзя так тревожиться по несущественному, пустякам. – Глаза Раса такие близкие глянули на нее. И в их мышастой радужке, коя словно поглотила зрачок, Влада увидела, переплетающиеся золотые витиеватые нити. – Ты можешь навредить себе, погубить то, что мне так дорого… Что дорого нам всем Зиждителям: Димургам, Расам, Атефам.

Вкрадчивый голос Седми изгнал всю смурь из юницы и вновь вернул прежнюю зависимость от Расов так, что нежданно захотелось увидеть всех Богов разком и ощутить жаркие объятия Огня.

Владелина порывисто сотряслась всем телом и глубоко, успокоено вздохнув, положила на плечо Зиждителя правую щеку, плотнее прижавшись к его груди всем телом.

– Я соскучилась… за тобой… Дажбой. Почему вы меня не встретили, когда я вернулась? – с горячностью вопросила она, и поцеловала ткань желто-златой короткой рубахи Бога.

– А ты хотела? – голубя волосы девочки, схваченные в хвост, вопросил Седми. – Хотела?

– Не знаю, – очень тихо ответила Владу, и, отстранившись от Бога, пожала островатыми плечами. – Мне кажется, я запуталась. Запуталась. Когда я была у Димургов я почувствовала… Нет! поняла! Да, поняла! Поняла, что родственна с ними… Особенно с Першим. Его руки, пальцы, когда он меня касался… Я хотела… хотела раствориться в нем. – Из глаз девушки потекли крупные слезы, она чуть слышно хлюпнула носом. – Точно руки его… пальцы, это и есть я… я. – Девочка рывком утерла текущие слезы и положив ладонь себе на лоб, дополнила, – что тут… тут живет нечто единое с ним… с ним с моим дорогим Першим… С ним, не со мной. И оно такое цельное, не подлежащее разделению. Потому я не могла, не хотела уходить. И не желал видеть этот зал, – теперь она очертила рукой полукруг. – Не могла, видеть эти белые стены и голубое небо. Но потом, когда я ушла из капища и прошлась по улицам. И увидела наше поселение, духов, альвов, гомозулей и мальчиков, я поняла, что все эти дни скучала, за этим миром и людьми коих люблю. Скучала за вами Расами… За всеми вместе и каждым в отдельности. Почему так со мной… почему?

– Потому как ты наша бесценная девочка, наша драгоценная лучица, – Бог ласково провел перстом по изогнутому носику юницы. – Самое дорогое, что есть на этой планете, в этой Галактике и во всей Вселенной для нас: Димургов, Расов, Атефов. Сейчас и далее. Всегда.

Седми нежным касанием дотронулся до фиолетово-красного берилла в ее бровке и нежно улыбнулся. Владелина же порывчато дернула головой в бок и торопко проронила:

– Я это не сниму, это мне Стынь подарил, оно мне дорого.

– А я разве заставляю снимать? – в голосе Седми прозвучало смятение и слегка заискрились его тонкие с молочно-золотистой кожей пальцы. – Что ты, никогда.

– Просто Вещунья Мудрая, когда увидела, – принялась пояснять все с тем же беспокойством девушка и сама огладила кончиком перста камушек в бровке. – Она явно.. Ей не понравилось это. А я спросила почему? Почему ей не нравится, и она тогда молвила, что такие вещи носят только Димурги и какие-то там создания… И еще краманы отпрыски Димургов, а альвы никогда, ибо у них иные традиции.

– Не краманы, а шаманы, – поправил девочку Седми, и теперь уже заискрилась вся его кожа, но днесь каким-то иным не обжигающими брызгами, а вспять нежно-ласкающими, теплыми. – Но ты не альв, ты человек. И ежели тебе хочется и нравится носи, поелику для тебя нет ничего запретного, тем более днесь… Да и потом, раскрою тебе свой секрет, я тоже одеваю нечто похожее.

Бог, дотоль придерживающий девочку левой рукой, перехватил ее правой, а сам меж тем перстами дотронулся до левой мочки уха. Он вельми плотно обхватил мочку и несколько раз энергично потер ее так, что под пальцами выступил легкий голубоватый дымок, а после также резко убрал от нее руку. И Влада увидела, что на мочке Седми ярко замерцали махими капельками бледно-синие сапфиры, украсившие ее по всему окоему.

– Ох! как красиво! – оценивающе дыхнула юница и погладила горячеватую на удивление поверхность каменьев. – А почему ты не носишь это всегда.

– Одеваю лишь по особому случаю, – отозвался Седми, слегка развернув голову, чтоб девочке было удобнее разглядывать его мочку. – Когда встречаюсь с Першим, Вежды и иными Димургами…

– Ты любишь Першего? – едва слышно вопросила Владелина и заглянула в ставшие почти голубо-серыми с синими брызгами по окоему глаза Бога, тот разком кивнул. – А почему живешь с Расами?

Черты лица Седми резко дернулись, и желваки на скулах заходив ходором купно покрылись золотым сиянием, точно собравшимся там сразу со всего тела.

– Так получилось, – это он также почитай прошептал, а после надрывно вздохнул. – Ну, а теперь насчет зова.

Бог явственно желал перевести разговор в иное более приятное для него русло.

– Зова? – изумленно вопросила Влада, по-видимому, близость Седми и Дивного сняли напряжение с нее и уняли тревогу по поводу Липка.

Потому девочка не сразу поняла, о чем толкует Зиждитель. Она какое-то время, молча, смотрела на него, порывисто плюхая ресницами и, судя по всему, стараясь вспомнить о своем зове. А Седми узрев данное затруднение, положив длань ей на голову, мягко произнес:

– Ты позвала меня, потому как, что-то случилось с мальчиком.

– Ах, да… Липок, – встревожено вскликнула Владелина и тотчас ощутила, как под ладонью Зиждителя затрещали ее волосы. – Седми я днесь загорюсь, – усмехаясь, сказала она, и когда Бог переместил горячую длань с головы на ее щеку, согревая тем теплом, вкратце пересказала ему все то, что еще недавно говорила Дивному. – Почему?.. Почему Небо не пояснил мне, что я нарушаю закон альвов? – закончила спросом она.

– Небо верно и не знал того… Не задумывался, – негромко отозвался Седми и медлительно опустил девочку на сидение кресла, проведя тыльной стороной длани по пшеничной своей бороде, всколыхав тем движением каждый волосок там. – Ты уходила к Першему и Небо было не до того. Не до какого-то там мальчика.

– Ну, как же так… Как же так ты говоришь, – негодующе протянула юница, и упершись головой в ослон перьевисто-облачного кресла воззрилась на Раса. – Как же так не до какого-то мальчика. Видел бы ты его Седми… Он весь посерел, осунулся. Как же можно так говорить, ведь Зиждители каждый миг приглядывают за своими детьми… за мной.

– Девочка моя, ты… Это ты, – тенор Седми зазвучал как-то весьма низко и он развернувшись неспешно стал прохаживаться по залу, как почасту то делал Дажба. – Не сравнивай себя и других людей. Мы Боги связаны с тобой и потому слышим тебя и все время приглядываем. Но другие люди совсем иное. Даруя им жизнь, мы оставляем им свободною волю выбора и право жить, как они считают нужным. Мы не вмешиваемся в путь, который избран отдельными али большей частью людьми, уважая тот выбор. Конечно до того момента когда этот выбор не становится гибельным, уничтожающим иных творений и в целом планеты. И конечно, Небо не обратил внимание на какие-то там тонкости связанные с твоей просьбой. Он не вдавался в подробности, не касался частностей. Ты попросила и он исполнил. Исполнил бы и я, лишь бы тебя порадовать, снять твою тревогу, ибо ты и так не часто о чем просишь. И меня мало интересует тот мальчик, или какой бы то ни было иной, потому как у меня очень много забот, дел и творений.

Седми во время своей речи медленно фланирующий вдоль залы поглаживал сапфиры в левой мочке, а смолкнув, остановился супротив кресла и девочка всполошено уставившись на него, увидела, что ухо его уже более не украшено камушками. Она гулко выдохнула, чувствуя единожды вину и перед Липком, и перед Седми, склонила голову да сжав руки в кулачки от обиды на саму себя, молвила:

– Прости Седми. Прости, что потревожила тебя и так кричала.

– Нет! Нет! – голос Зиждителя наново зазвучал высоко, словно он разом встрепенулся, заволновавшись за юницу. – Я не к тому сказал, чтобы ты просила прощения. Ты это иное… Твое дыхание, крик, видение касаются нас всех. Исполнить твою просьбу, прийти по твоему зову – это одно. Это не тяга, отрада. А думать о мальчике, иное… Одначе, так как тебя тревожит произошедшее с тем мальчиком, и чтобы ты о том не думала, не переживала, я ноне призову Вещунью Мудрую и Знахарку Прозорливую и разрешу данный вопрос. – Влада шибутно прижала сжатые кулачки к груди и торопко кивнула. – Только сие произойдет, – дополнил благодушно Седми, – ежели ты пообещаешь мне не вмешиваться в наш разговор, и, сидеть на кресле смирно, молча.

Девушка вновь кивнула, и тогда Рас вздел вверх левую руку и кончиком большого пальца провел по подушечкам всех иных четырех, отчего затрещали, захрустели, точно зачинающиеся огнем сухие ветви костра. Еще мгновение и из перст Бога выскочила ядренисто-оранжевая искра и резво направив полет в завесу махом прожгла в ней широкое отверстие и оттого на чуток показались далекие верхушки деревов обступающих извне капище. А искра вмале пропала, где-то в сереющем надвигающемся сумраком вечере. Отверстие еще малость казало заходящие лучи солнца, но невдолге затянулось желтоватой клубящейся дымкой. А на голове Седми венец в виде широкой, золотой мелко плетеной цепи замерцал рдяными переливами.

– Иногда, – пояснила Расу девушка, пронаблюдав то мгновенное движение искры. – Я не совсем могу собой руководить.

– Потому к тебе поколь и приставлена Вещунья Мудрая, – мягко отметил Седми.

Теперь он направил руку с выставленными перстами в сам свод и резко ею дернул, словно тем движением разрезал надвое клубящиеся в такой не близости белые плотные облака. И немедля огромный ком, оторвавшись от общей массы, полетел вниз и вдарившись об пол несколько левее сидящей Влады, вызвав круговую зябь волнения в зеркальных стенах, также стремительно приобрел форму кресла с высоким ослоном и подлокотниками.

– Разве это хорошо, что я не могу собой руководить? – прошептала девушка, не столько стараясь себя оправдать, сколько жаждая успокоения. – Мальчики могут… альвы, гомозули тоже, а я не всегда.

Седми не торопко направился к креслу, и также медлительно воссев на него, положив на пологие облокотницы руки, ответил:

– Для тебя сие нормально, естественно. Это не должно тебя тревожить. О том должны позаботиться мы, Боги, и коли Першему удастся убедить Небо, вмале тебе станет много проще жить.

– Седми, а почему?.. Почему я раньше, как мне кажется, могла с собой справиться, а потом… потом… После нападения энжея мне стало весьма сложно это делать, – Влада говорила свою молвь многажды прерываясь, вздыхая и потирая об рубаху потеющие ладошки.

– Нет, тебе только кажется, – все тем же ровным голосом с трепетным участием в нем пояснил Седми, и пронзительно всмотрелся в юницу, жаждая прощупать и не решаясь меж тем того делать. – Ты всегда была подвижной и порывистой, потому и не убежала тогда от энжея, как другие мальчики. Ты иная, самая лучшая и драгоценная. А теперь ты молчишь, а я все улаживаю, поелику пришли мои дочери.

Владелина стремительно кивнула и тотчас, как и велел Седми, плотнее вдавила спину и голову в ослон кресла. В завесе замерцали желтоватые сгущенные пары, и сызнова стал чисто золотым широкий обод на голове Бога, растеряв всякое сияние.

– А Перший, – прошептала девочка, теперь страшась все испортить, впрочем, желая поделиться увиденным. – Он сидит на каком-то совсем простом сидении, точно лавка только с ослоном.

– Это сидение называется трон… У Отца все всегда просто, – произнес Седми и широко улыбнувшись отвел глаза от девочки и уставился на входящих в залу альвов.

Глава четырнадцатая

В многоугольной комнате хурула, одним своим концом, крепко державшимся за спутник, Земли, Месяц, ноне клубящийся дымок был столь разрозненным, что напоминал легкий туман, плывущий всего-навсе в своде, и почти полностью рассеявшийся. Два массивных кресла, напряженно замершие супротив друг друга, были пусты, они хоть и смотрелись облачными, на этот раз явственно состояли из какого-то более плотного его состояния, посему серость в них, точно скомковала и саму поверхность. В помещении находился Перший, обряженный в серебристую рубаху до лодыжек с долгими рукавами, смотрящийся каким-то празднично-нарядным. Хотя шибутно шевелящая языком змея в навершие венца и само тревожно-напряженное лицо свидетельствовали о крайней степени его волнения. Старший Димург застывши, вглядывался чрез стекловидную поверхность стены в клубящуюся, вельми не близкую атмосферу Земли, вроде стараясь ее разомкнуть и увидеть беспокоившее его.

Нежданно в комнату, прямо-таки из самой стены, вошел Небо в золотистой рубахе, одначе, без своего венца. Его золотые, курчавые волосы до плеч как-то неестественно взъерошились вроде он только, что бежал и не успел посему их оправить.

– Что? – с тревогой в голосе вопросил Перший, лишь младший брат вошел в комнату.

– Ничего страшного, – отозвался Рас, и, направившись к одному из кресел, медлительно воссел на него. – Сие просто ее тревога. Дивный все уладил, благо он поколь не отбыл с Млечного Пути.

– Ничего страшного? – в гласе старшего Димурга прозвучало нескрываемое негодование, и он не торопко развернувшись зыркнул в упор на брата. – Ты считаешь Небо не страшным, что девочка так кричит… так кричит лучица… Считаешь не страшным, что обе они растрачивают свои силы… Силы каковые у плоти итак весьма ущербны? Что? Что сотворил там Седми? Как ее расстроил? Напугал?

– Седми ни при чем, она просто его позвала, – Рас молвил те пояснения столь тихо, точнее прошептав, не желая, по-видимому, вызвать еще большей досады старшего брата.

Впрочем, сие ему не помогло, ибо Димург так сурово на него глянул, будто выстрелил сиянием своих темных радужек, в один миг поглотивших всю склеру. А змея в венце Першего и вовсе широко раззявив пасть, явила бездонные черные недра собственного естества, по всему вероятию, жаждая сглотнуть такового провинившегося пред ее обладателем, Зиждителя. Возможно, поэтому волосы на голове Раса беспокойно замерцали, и махом опустившись, плотнее прижались друг к другу, приняв положенную им ровность.

– Небо, – малость степеннее молвил Перший. – Ты своими поступками, словами хочешь вызвать во мне досаду. Что за беспорядочность в твоем отношении к лучице. Неужели неможно создать условия? Предоставить девочке наставников?.. Я ее прощупал и хотел тебе сказать, дотоль, как она крикнула и напугала нас, что плоть не дождется приезда субклеточного материала. И вообще нет надежды, что рождение детей в людских поселениях как-то уберегут от гибели лучицу. Я явственно приметил, прощупывая ее, что лучица надломлена, и вельми часто отключается при волнении… Несомненно лучица больна, обессилена. Ты не выполнил того о чем я от тебя просил. Не взял для девочки наставника каковой бы научил ее справляться с горячностью, руководить мыслями и отрешаться от суеты. Каковой бы помог лучице, пронаблюдав ее состояние и проведя необходимое лечение. Вне всяких сомнений альвы уникальные творения, творения нашего бесценного малецыка, но они не призваны, они не предназначены для взращивания лучиц, ты это знаешь. Девочке нужен мастер уже давно… давно… Страшно даже подумать, что из-за твоего упрямства с моей милой лучицей может произойти тоже, что с лучицей Дивного, когда из-за твоей не сговорчивости мы все… Все, не только Расы, но и Димурги, и Атефы потеряли возможность рождения нового Бога. И если я не смог тогда настоять, не стал на тебя давить, не стал воздействовать через Родителя, хотя потом много раз жалел о том, то нынче я требую! Слышишь, требую! – И голос Першего наполнился мощью так, что змея в его венце густо засверкала зелеными очами. Вне всяких сомнений она желала сглотнуть Небо. Ну, или хотя бы прибольно куснуть, посему и защелкала зубами. – Требую, чтобы ты обезопасил от гибели девочку и мою лучицу. Я требую, чтобы ты принял, помощь от рода Черных Каликамов… требую! Иначе я выполню то, что мне разрешил сделать Родитель, коли ты не одумаешься, а именно заберу у тебя и саму девочку, и лучицу. – Старший Димург смолк на малеша и не столько, чтобы пришел в себя от той речи Небо, сколько, чтобы успокоилась змея в его венце, уже не раз делающая попытки напасть на младшего брата, и для того творящая махие выпады в сторону последнего. – Девочке нужен мастер, – вкрадчиво продолжил Перший, стараясь убедить брата в разумности своих слов. – Мастер, который умеет обучать, направлять, кто обладает способностями оберегать саму плоть. И, конечно же, знает, что нужно лучице, как ей помочь в случае хвори. Дорогой мой малецык, ну почему… почему, ты, сызнова упрямишься… ищешь выгоду… Какая, мой милый, в том может быть выгода, ежели лучица погибнет? Я предложил наставника еще год назад, точно чувствуя состояние лучицы, много раз присылал сие предложение затем… Но ты молчишь… Ни да, ни нет… А ведь я знаю, что и Дивный, и Седми на тебя также давят, требуя для девочки мастера… Ты, верно, не знаешь, но малецык летал к Родителю и жаловался на тебя. Сказывая, что собственной неразумностью ты губишь… губишь лучицу… И поверь мне, мой бесценный, это благо для тебя, что я узнав о той встрече, поспешил к Родителю, – полные бледно-алые губы Першего, слегка побелели, верно от воспоминания о встрече. – И смог убедить Его, что сам все улажу. Або Родитель желал незамедлительно отобрать у тебя лучицу, так как на удивление вельми за нее тревожится. – Лицо Небо, при упоминание Седми и Родителя, болезненно дрогнуло, на малость даже исказив его красоту так, что мгновенно угомонилась в навершие венца змея, похоже, почувствовав боль Бога. – Любезный мой, – теперь голос Димурга и вовсе стал мягок, словно он говорил с любимым и непослушным сыном, убеждая его не противиться отцовской воле. – Я прошу, прошу тебя принять помощь Каликамов, оная обеспечит жизнь девочки и поможет лучице в дальнейших ее жизнях. Наставница из рода демонов разрушит невежество человеческой плоти, поддержит порядок ее мыслей и желаний, освободит от томления. И главное, она научит лучицу и девочку правильно направлять зов и боль в космические пределы, тем самым защитит от разрыва связей меж нами.

Перший вновь замолчал и медлительно тронул свою поступь к креслу. Подойдя к его скомкованой, однако все же рыхлой спинке, он легохонько оперся локтями о его пологую перьевую грядушку и слегка вдавив в глубины ослона, воззрился внимательно-исследующим взором в лицо младшего брата.

– Что молчишь? – добавил он погодя, уже более требовательно. – Отвечай.

– Я подумаю, – едва слышно дохнул Небо и торопко отвел взор своих небесно-голубых очей от поглощающих в них все сияние глаз старшего брата.

– Нет, мой бесценный, теперь таков ответ меня не устроит, – незамедлительно произнес Перший и кожа его лица яро вспыхнула златым светом поглощая всю коричневу. – Не только меня… но и повторюсь Родителя. Теперь либо – да! либо – нет! И от этого ответа будут зависеть мои действия… Если да, девочка остается у Расов, если – нет, то как для меня не прискорбно, я сообщаю о твоем решении Родителю. Хотя поверь… поверь мне, милый малецык, вельми того не желаю делать. Но днесь, все на контроле у Родителя. Два раза вы прикладывались к девочке… два раза… Кувшинка тут не поможет… Бесицы-трясавицы тоже… Ты же понимаешь, сие надрыв связей самой лучицы и плоти. Тот процесс не остановить, его можно всего-навсе замедлить… И замедлить могут только демоны, и тогда, быть может, еще удастся продлить род плоти. Ибо Родитель сказал, что коли у девочки не будет детей, в новую свою плоть лучица сможет вселится лишь в род поболдырей, Он это прописал… А тебе, Небо, наверно не надобно говорить как сие опасно для лучицы… для нашей дорогой лучицы. Потому нам нужно, чтобы плоть родила ребенка, и проследить за появлением лучицы будет тогда много проще.

– Почему в поболдырях? – тотчас взволнованно проронил Рас, и днесь в упор взглянул на старшего брата.

– Я пред тобой не таюсь Небо, – в голосе Першего, звучало нескрываемое попечение, кое он всегда распространял не только на их общих сынов, но и на братьев. – Видишь, говорю все как есть, хотя мог скрыть. Так как это было молвлено Родителем только для меня. Одначе, я думаю о лучице и о нас всех. – Черты Раса чуть зримо дернулись и заколыхались золотые волоски на голове и подбородке, будто тронутые дуновением ветра. – Родитель знает возможности лучицы, видит ее уникальность… Видимо, меняя в ней предписания, Он ее основательно осмотрел. Скорее всего лучица была значительное время подле него. Очевидно Родитель желает ее сберечь, хотя бы таким образом от гибели… привязав ее и прописав рождение в поболдыревских родах, но это ежели у девочки не будет потомства. А теперь, что насчет моей помощи?

В комнате наступило отишье. Оно витало не только подле самих Богов, обок венца старшего Димурга и золотой россыпи куделек волос старшего Раса, но и рядом с восседающей в навершие венца змеей, которая разинув пасть, пялила в направлении Небо свой, степенно меняющий цвет с черного на красный, раздвоенный язык. Не только тишина правила в помещении, но и какая-то напряженная окаменелость так, что у замерших Зиждителей не шевелились ни губы, ни волоски на головах, браде, усах и вроде даже перестала мерцать их златая кожа.

– Перший, – наконец протянул Небо и туго дыхнул. – Буду пред тобой открыт… Я страшусь потерять связь с девочкой. Лучица слишком к тебе привязана. Вернувшись от тебя Владушка отказалась быть подле нас, ушла к себе. Ее даже не тронула ласка Огня… И коли подле нее будут твои творения они укрепят вашу связь и разрушат нашу. А я, сознаюсь тебе честно, так привязался к лучице и сам не понимаю почему.

– Дорогой мой малецык, но ты сейчас не должен думать о себе, – произнес старший Димург и губы его болезненно искривились. – О чем ты вообще сказываешь? О какой привязанности? Ты думаешь я к ней не привязан? Думаешь не желаю забрать ее к себе, наконец-то быть подле… После всего пережитого, когда я думал, что потерял ее навсегда… навсегда. Да я жажду… мечтаю… хочу, чтобы лучица была рядом, чтобы не было этой нестерпимой разлуки для меня и нее. Одначе, я сдерживаю свои желания, понеже понимаю, того нельзя делать сейчас… Не допустимо рвать девочку и лучицу… А ты… ты, мой любезный, вообще о чем сказываешь? С чего ты решил, что твои желания выше жизни лучицы… плоти… Ноне надо думать лишь о сохранении столь хрупкой жизни Влады, чтобы не сгубить лучицу. Будь благоразумен брат… Неужели тебе не достаточно того, что случилось с лучицей Дивного, когда мальчик умер в младенчестве так и не укрепив связи с вами и плотью. А посему погибла бесценная лучица, ибо просочиться ей меж щита Родителя ничего не значит на начальном этапе. Ведь там нет ничего вещественного одно сияние… И то случилось… Случилось, потому как ты не принял мою помощь. Неужели не достаточно потерянных твоей и Асила лучиц. Быть может стоит меня слушать, хотя бы иноредь. Тем паче поверь мне малецык, окончательное решение по этой лучице принимаю не я, а Родитель… Он вообще оказывается вельми о ней тревожится и который раз убеждал меня изъять лучицу от вас, и то несмотря на обряд Седми. Это просто я… Я считаю, что сие отрицательно скажется в целом на состоянии девочки. Потому Влада поколь и живет у тебя. Так, что, надеюсь, ты смиришь свою привязанность, хотя бы во имя того, абы нынче не расставаться с девочкой и выполнишь предложенное мной.

Небо теперь молчал малую толику времени, а после вельми громко и одновременно надрывно отозвался, определенно, соглашаясь с разумностью брата и опасаясь, что Родитель будет менее уступчив:

– Хорошо, я приму твою помощь… Но кого бы ты посоветовал Владушке в наставницы из рода демонов Черных Каликамов? – сейчас Рас однозначно желал задобрить старшего брата, а может вновь, что-то сделать по своему. – Калюку-Пурану, оная была наставницей у Дажбы и Словуты? Или Калику-Шатину, что обучала Огня и Воителя?

Перший широко просиял улыбкой, отчего враз взыграло на его коже золотое сияние, а в его венце свернувшаяся по спирали змея сомкнув пасть и пристроив голову на кончике хвоста, достаточно миролюбиво глянула на Небо.

– Ты же знаешь, бесценный мой, – умягчено сказал старший Димург, и неторопливо обошел по коло кресло, застыв пред его сидением. – Любая из этих двух, тобой названных, демониц безупречно творит свою работу. – Господь смолк и медлительно опустившись в кресло, опершись спиной об его ослон, дополнил, – хотя для плоти, а вернее для лучицы… Для этой лучицы лучше пригласить рани Темную Кали-Даругу.

– Ой, нет! Только не Кали-Даругу, – сразу откликнулся Небо и явственно изогнул уста, оно как его лицо при том несколько перекосилось и заколыхались волоски на усах. – Ты же знаешь, какие у нас с ней сложные отношения… Она не слышит ни меня, ни Дивного. Да и потом я уверен, Кали-Даруга не захочет с нами жить, тут на Земле… без тебя.

– Кали-Даруга прибудет… Коли, ты согласишься взять ее в наставницы лучице, – отметил, неспешно роняя слова, Перший и пристроил руки на облокотницы, слегка обхватив перстами их края. – И ты забываешь тут будет бывать Седми и Огнь. Да и то, что у вас сложные отношения с ней в том только твоя вина… ни Кали-Даруги… Я давно говорил, что тебе надо потолковать с ней и уладить ту прореху.

Небо и вовсе тягостно качнул головой, каждая жилка на его лице дернувшись, похоже, протестовала против предложения старшего брата, тем не менее того вслух Бог не решился объявить. Однако, дюже купно от волнения пролегли по его лбу, вельми редко появляющиеся тонкие горизонтальные морщинки.

– И не надобно так коробить лицо, мой любезный, – нежно протянул Перший, поелику явственно был доволен, согласием брата. Он неспешно прикрыл очи и положил на лоб указательный и большой палец, таким побытом, создавая навес из ладони и загораживаясь от сияния комнаты. – Родитель также одобрил Кали-Даругу… Для нее, как ты понимаешь надо построить хороший дом. Кали-Даруга возьмет с собой служек, младших по чину, чтобы они обеспечили живице все условия и помогали в ее работе.

– Может все же не Кали-Даругу? – чуть слышно поспрашал Небо и задумчиво огладил кудряшки усов, посему-то с под них выглянули бледно-алые, полные губы.

– Не будем о том дискутировать… Ежели есть желание, вызови для того Вежды, поколь он еще не отбыл из Млечного Пути. Спор, это его стихия… не моя, малецык, – днесь вельми сурово молвил Димург, судя по всему, устав уговаривать брата, и начиная вновь серчать, або тотчас шибутно шевельнула хвостом и вздела вверх голову змея в его венце.

– Хорошо, хорошо, – вздыхая, отозвался Небо, и лицо его приобрело свой прежний, степенный вид Бога. – Так и решим, приезжает рани… Когда?

– Намедни, с тем тянуть становится и вовсе опасно, – все еще не отворяя очей и уже вельми лениво, протянул Перший, словно утомившись от беседы со своенравным младшим братом. – Я надеялся, мой милый, что ты согласишься… и велел живице прибыть. Ее векошка уже в чревоточине. Вмале она будет в Млечном Пути и на маковке. Ты только все приготовь к ее прибытию, чтобы лишний раз не вызывать в ней негодования. И еще… Я не стану настраивать линию связи ее с Родителем, чтобы она не стала на тебя Ему жаловаться, потому ты постарайся все улаживать сам. Або, не нужно верно сказывать, что ежели Кали-Даруга сама подключит контактную сетку, я тебе уже ни чем не помогу. Все согласования будут идти через Родителя. – Перший прервался, а посем многажды трепетно добавил, – благодарю тебя за благоразумие, малецык… Мне с каждым разом становится все сложнее и сложнее растить лучицы. В эту я вложил, мне кажется, последнее… Она очень мне дорога. И я так рад… так рад, что она жива. Сие для меня важнее всего.

– Хорошо Перший, – встрял в муторную речь Димурга Небо и виделось, что он сопереживал своему брату потому и золотое сияние его кожи несколько угасло. – Я создам необходимые условия для Кали-Даруги, право не такие роскошные к коим она привыкла, або Дажба того не одобряет в своей первой системе. Однако нам надо решить еще одно затруднение с рани. – Рас стих и пронзительно зыркнул в загороженное нависающей ладонью лицо брата, так и не дождавшись какого-либо проявления чувств с его стороны, досказал, – через кого Кали-Даруга станет общаться и кому подчиняться. Ты ведь понимаешь, это не могу быть я или Дивный.

– Значит, выберем того, кто может, – молвил Перший, и, убрав руку от лица, вельми умиротворенно взглянул на младшего брата. – Того, кто не очень занят… Кто вельми дорог живице и кого она не станет теребить своим негодованием. – Господь нежно улыбнулся Расу, тем самым точно передавая свои мысли, да погодя дополнил, – Небо, еще одно… После нашего толкования, пришли ко мне Огня. Хочу его осмотреть, ибо малецык вельми плохо выглядит. И проследи, чтобы его засим осмотрела Кали-Даруга и выдала предписания. Боюсь, как бы малецык не надорвался, уж больно слаб… Никаких, как ты понимаешь, поколь не возлагай на него обязанностей, кроме лучицы, и все время пополняй хранилище на хуруле. И последнее, как только рани прибудет в Млечный Путь, я со Стынем отбуду… Мор и Вежды улетят также вмале. Чрез половину асти, как и было намечено, я вернусь в Млечный Путь, раньше вряд ли… Здесь останется Темряй, это его первое самостоятельное пребывание. Прошу тебя приглядывай за ним, поелику и ты, и Дивный тут частые гости. И помогай, ты ведь знаешь, какой малецык выдумщик, чтобы потом не случилось не поправимого, как это иноредь происходит подле него… Если он, что-то натворит сразу сообщи мне.

Глава пятнадцатая

Альвы войдя в залу, сделав не малое количество шагов по залащенной поверхности белого пола, остановились напротив кресла Седми, и, склонив головы, недвижно замерли.

– Вещунья Мудрая, – голос Раса зазвучал весьма строго и на удивление девушки достаточно недовольно так, словно Бог разговаривал с нашкодившим отроком каковому надобно было надавать затрещин, и который его дюже последнее время раздражал. – Почему такое вообще могло произойти? Почему девочка так нынче тревожилась? Неужели неможно было мне обо всем до ее возвращения поведать?

Царица белоглазых альвов, все еще не подымая головы и неотрывно глядя себе под ноги, очень тихо молвила:

– Я пыталась Зиждитель Седми вам о том доложить. Но вас по первому не было в Млечном Пути, а давеча вы отказали мне в приеме.

– Надо было пояснить, что это касаемо Владелины, – проронил Бог столь сурово, и от того негодования заискрилась его бело-молочная кожа, а в воздухе просквозила россыпь искр посланная в направлении альвинок.

И Владе вдруг почудилось, что огненные брызги обсыпали всю царицу, упав на ее белое, плотно облегающее одеяние, на пшеничные волосы, заплетенные в мудреную, толстую косу. Юница суетливо вздрогнула, ощущая собственную вину за происходящее сейчас пред ней, за взваленную на плечи наставницы неправильность своего поведения, ошибку в коей была повинна лишь она. Еще миг той острой душевной тягости и Владелина открыла рот, чтоб вступиться за Вещунью Мудрую, но после вспомнила о своем обещании Богу и торопко прикусила нижнюю губу, колготно вытерев вмиг вспотевшие ладони о подол рубахи.

– Надо было настоять, – медлительно растягивая слова, принялся сказывать Седми, по-видимому, от испытываемой им досады не почувствовавший напряжения охватившего юницу. – Я уже устал… Устал тебе говорить Вещунья Мудрая… Говорить, напоминать о том как бесценна не только для Расов, но в первую очередь… В первую очередь для меня девочка. И не допустимо тебе подвергать ее здоровье очередному волнению. Это вредно для нее. Вредно, опасно. Понимаю, ты не в состоянии научить ее справляться с собственной горячностью, руководить действами, но я и не прошу тебя о том. Прошу и просил всегда об одном создай для Владелины спокойную обстановку окрест, чтобы ничего не влияло на нее извне. Скажи, – Бог вельми гулко вздохнул, отчего затрепетали тонкие кудерьки волосков плотно зачесанные не только в усах, бороде, но и на его голове. – Сколько? Сколько мне о том с тобой толковать? Сколько я должен того просить, требовать от тебя и твоих сподвижниц… Почему оставляя на тебя, драгоценную для меня, девочку так всяк раз должен тревожиться. Ежели ты не способна сделать малого… Малого так и вовсе стоит ли существовать, – днесь уже звучал не вопрос, а явственное пренебрежение, словно Зиждитель видел пред собой скверное и тупое создание.

– Седми, – встряла уже не в поучение, а в уничижение альвов Влада, не в силах смотреть, как с каждым молвленным Богом словом опускала все ниже и ниже голову царица. – Пожалуйста, не сказывай такого при мне. Ведь это я, ни Вещунья Мудрая вмешалась куда не надобно… Наставница пыталась меня остановить, но я такая своевольница.

Договорила девушка и прерывисто вздохнув, вроде жаждая разреветься, подавшись корпусом вперед, уткнулась взором в Раса. Зиждитель неспешно повернул голову в направлении девочки, и, поймав на себе ее воочью расстроенный и единожды просящий взгляд, ласково улыбнулся, и в воздухе тотчас перестали шнырять огненные брызги, да и само лицо Седми стало миловиднее и нежнее.

– Я, кажется, с тобой столковался, девочка моя, – умягчено произнес Рас. – Ты сидишь, молча, не вмешиваешься в разговор. Если бы не указания Дивного никуда поколь не вернется Небо, не отпускать тебя. Я бы моя драгость незамедлительно отправил тебя в комнату капища и повелел спать. Одначе, ты должна дождаться Небо посему тут и сидишь. И еще… Коли ты желаешь, чтоб тот мальчик более не был серым и осунувшимся, прошу дать мне возможность поговорить с Вещуньей Мудрой и уладить все то, что тебя тревожит.

Юница торопливо кивнула, все сильней и сильней ощущая внутри недовольство на саму себя. А Седми меж тем смолк, и дюже благодушно обозрел с головы до ног девушку, подолгу останавливаясь взглядом на ее лбу, вроде как нежно… нежно прощупывая. И тем малым сроком тишины, что парила вдоль зеркальных стен залы давая возможность Владе успокоиться. И только после того, как отроковица оперлась спиной об ослон, и, выровняв покоящиеся на сиденье ноги, замерла, Седми продолжил толковать:

– Итак… Не знаю как Зиждитель Небо, вельми благоволящий к вашему племени, Вещунья Мудрая, но я… Я ваш Творец, вами, и в частности тобой недоволен. Если не сказать большего, я на тебя гневаюсь, ибо ты, как никто другой, знаешь как дорога всем Богам девочка. Тебе. Поколь тебе одной, как этого требует старший Рас, доверены знания о бесценности девочки. И дотоль я тебе не раз сказывал, что значит Она, – Бог особенно выделил последнее слово и сурово зыркнул на царицу. – Она лично для меня. Но ты в очередной раз продемонстрировала мне полную свою несостоятельность, как помощницы… И неполноценности моего творения.

Несколько крупных слезинок, выскочили из очей Влады, и, скатившись по коже щек, зависли на краю округлого подбородка. Заколыхалась легкой зябью боль во лбу и чуть слышно хлюпнул в доли секунд отсыревший нос, поелику девушка была не в силах слушать, как вычитывает столь строго Седми ее любимую наставницу. Зиждитель уловил томление девочки, оное она будто послала ему в своем пронзительном взгляде, потому враз смолк, а погодя уже много миролюбивее добавил:

– Скоро я отбуду. Надеюсь сие произойдет скоро, ибо нахожусь тут всего-навсе по одной причине. Жду вестей… Вестей Вещунья Мудрая. Хотя и вельми занят, – несколько туманно произнес Бог так, что казалось его речи не поняла и сама царица. – Считая, что эти известия для меня значат много больше, чем обязанности. Потому я днесь выскажу свою досаду Вещунья Мудрая… днесь и тут, на твои поступки и в целом безразличие к моим просьбам, – хлюпанье с кресла юницы сызнова гулко прошелестело по зале. – Впрочем, сейчас не желая тревожить мою бесценную девочку, закончу таковым образом. Ежели, что-то касается ее: здоровья, тревог, мыслей это первооснова. И ты обязана немедля отзываться и связываться со мной, тем паче я все для того оставил. Меня не интересуют, совершенно не интересуют твои занятия с тем мальчиком, о котором ты мне говорила. Если я позволил с ним заниматься, это должно проходить так, чтобы не было в ущерб Владелине. Иначе поверь, моя милая, не жди мягкости в отношении своего племени от меня. В-первую очередь девочка, она основа нынешнего твоего, вашего пребывания здесь… Все остальное суета, поверь мне Вещунья Мудрая, поверь.

Царица не мешкая, точно ожидая той самой благодушности к себе от Бога, вздела голову, и, воззрившись в лицо Седми белыми очами, в которых нежданно спиралевидно закружила золотая нить, молвила:

– Да, Зиждитель Седми, я все поняла.

– Вот и хорошо, что поняла, – голос Раса теперь зазвучал лениво и он, туго вздохнув, прикрыл глаза, вроде как утомившись. – Хорошо, – протянул он миг спустя. – Надеюсь это было наше последнее толкование о твоем поведении и отношении к драгоценной девочке. А теперь, что там с этим мальчиком…

Зиждитель резко прервал свою речь, и незамедлительно в беседу вклинилась Знахарка Прозорливая все поколь смотрящая на его золотые сандалии, словно угадав затруднение Бога:

– Мальчика зовут Липок, Зиждитель Седми.

– Вот, вот, тот самый… Что нынче можно сделать, чтобы моя драгость не тревожилась? – молвил Седми.

Бог так и сидел с закрытыми глазами, может, не желая видеть свои творения, а может, и впрямь до такой степени утомившись. Он вообще выглядел каким-то неподвижно застывшим и лишь то, что оглаживал левыми перстами свою пшеничную, короткую бороду придавало его облику жизненности.

– Согласна закона, – вступила в толкование Вещунья Мудрая и голос ее такой мягкий, лирический надрывисто сотрясся. – Ученик не прошедший наказания должен быть отвергнут наставником.

– И дальше, дальше? – не скрываемо вяло протянул Седми, услыхав, что царица смолкла.

– Дальше все, – теперь заговорила Знахарка Прозорливая и ее более крепкий глас, прозвучал много ровнее. – Обратного пути нет… Ежели не вступиться за ученика, распространив свое покровительство на саму его жизнь Бог: Творец белоглазых альвов Зиждитель Седми, Господь Перший или Зиждитель Небо.

Рас медленно отворил веки и взглядом своих мышастых очей, точно пронзил насквозь сподвижницу царицы, очевидно, сказывающую выдержки из закона… Он, по всему вероятию, тем взором жаждал и вовсе выбросить вон из залы капища Знахарку Прозорливую, потому она тягостно закачалась взад… вперед. А в высоком своде плотные рядья облаков нежданно посмурели, будто опились воды и теперь решили излить ее потоки на находящихся внизу. Влада все то время наблюдающая за лицом Бога явственно узрела его недовольство, ибо на нем не только ходуном заходили желваки на скулах, но и дрогнула каждая черточка.

– Ох, – чуть слышно дыхнул Зиждитель, и, убрав руку от бороды, вельми как-то обреченно уронил ее на облокотницу кресла. – Как мне этого не хочется делать. Ясно ведь, что не придется просить того у Небо иль у Отца. Не стану же я тем их беспокоить… Как не хочется, – повторил Рас, вроде той молвью все еще надеясь, что альвинки избавят его от таковой неприятной обязанности. – Он хоть… Этот самый мальчик… Этот Липок… Он стоит того, чтоб занимать мое внимание и время. Або если я не ошибаюсь, любое решение теперь без моего одобрения по нему неможно будет принять.

– Да, так как его удел теперь будет в ваших руках, – торопливо отозвалась Знахарка Прозорливая. – Но мальчик весьма одаренный, – дополнила сподвижница и на ее тонкие губы набежала улыбка. – Все схватывает на лету, всему легко обучается и разом все запоминает… Это без сомнений в будущем будет вельми мощный знахарь.

Зиждитель все еще нескрываемо недовольно оглядывал альвов, словно сие они, а не он, как выразилась Вещунья Мудрая, много времен назад прописал тот закон, но посем слышимо застенав, произнес:

– Ну, хорошо, – Бог сызнова поднял с облокотницы левую руку приставил к губам указательный палец, подоткнув его острием нижнюю. – Возьму этого Липока под свое покровительство, а его удел в свои руки. Обаче лишь ради моей милой девочки. – Седми глянул в сторону замершей Влады, а узрев радость, заструившуюся по ее лицу, и единожды отразившуюся в резком вздрагивание плоти, добавил, – только ради моей бесценности, беру удел Липка в свои руки. И повелеваю тебе Знахарка Прозорливая возобновить его обучение. Тем не менее, в связи с тем, что он подверг здоровье Владушки опасности, повелеваю ему пройти положенное в таком случае наказание. Объявите ему мою волю… И надеюсь милая моя девочка, ты не станешь за него вступаться?

Юница немедля отрицательно качнула головой, а миг опосля стремительно спрыгнув с кресла, ретиво добежав до сидящего Бога, прижалась к его полусогнутым в коленях ногам лбом. Рас разком подхватил отроковицу подмышки, и, подняв с пола, посадил себе на колени таким побытом, что спина ее поддерживалась его правой рукой, а голова и левый бок касались груди. Крепко и, одновременно, нежно обхватив голову девушки перстами Седми медлительно наклонился к ней, и, прикоснувшись к макушке, а после ко лбу, тихонько отметил:

– Ведь столковались с тобой, что сидишь на кресле. – Он нежданно замер, его широкая, золотая мелко плетеная цепь опоясывающая голову замерцала рдяными переливами, и, кивнув на завесу Бог добавил, обращаясь к альвам, – идите и выполните указанное. Зиждитель Небо вернулся, ему надо потолковать с девочкой.

Вещунья Мудрая и Знахарка Прозорливая не мешкая поклонились и также спешно покинули залу, исчезнув в завесе, а Владелина в первые за этот год, столь кардинально изменивший ее жизнь, устрашилась видеть старшего Раса. Посему торопко сомкнула глаза, надеясь, что мгновенный сон поглотит и тревоги, и ее саму. Однако, стоило только юнице закрыть очи, как сразу же она увидела ту самую залу испещренную ветвями деревьев и едва слышно вопросила:

– А духи, которых ты Седми привез, духи Атефов… ты ведь не всех их взял?

– Духи, – ласково поглаживая девушку по волосам, протянул Седми, явно не понимая, о чем та говорит и на миг удержал пальцы на ее лбу.

– Ты только меня не прощупывай, – торопливо молвила Влада и качнула головой, стараясь сбросить со лба перста Бога, да с тем отворив очи. – Я все сама расскажу.

– Я и не собирался, не волнуйся, Владушка, – нежно произнес Седми и тембр его голоса наново звучал низко, стараясь умиротворить девушку.

– Духи Атефской печищи, ты привез их не всех… У них есть еще и иные, – принялась пояснять Влада, и, отстранившись от Зиждителя, воззрилась в его близкое и единожды далекое лицо. – Там есть еще такие, совсем напоминающие людей. У них весьма короткие руки и ноги, заканчивающиеся точно клювами птиц. Одна рука выходит из плеча, а иная со спины и загнута как-то мудрено. А голова дюже здоровенная помещается сразу на плечах и она клонит все тело вниз. На ней явственно видны глаза, широкий нос и рот, откуда кажутся зубы. И сами эти духи черные, а по коже лица их проходят широкие желтые полосы. И еще на головах у них высокие уборы. – Девочка подняла руки вверх, и, очертив подле головы коло, неспешно довела его ввысь. – Твореные из перьев птиц густо прилаженных друг к другу.

– Это давеча ты узрела в виденье? – в голосе Седми послышалось изумление, оное ядренисто-красным светом замерцало в ободе его венца и будто разом оттуда схлынув, наполнило кожу лица.

– Да, только я ничего не делала, чтобы это увидеть… Ничего не пила, оно вышло само по себе, – Владелина слегка вздрогнула, ибо подумала, что опять свершила, что плохое, но Рас трепетно огладил ее спину, тем движением успокаивая. – Мы с Ратшей нынче говорили о его поездке с тобой. И он спрашивал меня о детях которых привезла Атефская печища, интересуясь какого цвета у них кожа. И мне тоже стало занимательно… А после, когда я сюда в капище прибежала и Отец Дивный меня успокоил, вдруг увидела залу. Она была переплетена ветвями и корнями и там были дети, а меж них духи те которые живут нынче в поселении нашем и иные духи земли, которых я тебе описала.

– Это не духи земли, – лишь отроковица смолкла, пояснил Седми. – Сие творения Вежды, ваканы и камадогами. Несколько измененные по просьбе Асила и подаренные ему. У Расов тоже есть такие. Общее величание этих созданий бесицы-трясавицы, но как и у Атефов, у нас – Расов, они иной формы. Поелику Вежды сотворив это уникальное племя, их представителями снабдил все три печищи, конечно самые лучшие и мощные живут подле Димургов.

Бог медленно отвел взор от лица девочки посмотрел на вступившего в залу из завесы Небо и дюже досадливо произнес:

– С тем нельзя! Уже никак нельзя тянуть… Это явственно грозит гибелью, разве ты не чувствуешь? Не ощущаешь того, Небо?

– Все уже решено. Не стоит на меня сызнова гневаться, – с тягостной горечью в голосе откликнулся старший Рас.

Владелина торопко повернула в сторону вошедшего Небо голову и одновременно прижалась затылком к груди его старшего сына, судя по всему желающего подняться.

– Не уходи Седми, побудь, – скоротечно проронила она, не в силах сейчас расстаться с этим Богом. – Я соскучилась за тобой… за тобой, – а засим направляя просьбу к обоим Зиждителям дополнила, – за тобой и Небо… За вами всеми. Хочу побыть подле, поглядеть, поговорить коль можно.

– Конечно, можно, – тотчас ответил за себя и сына старший Рас и медленной поступью направился к юнице. – Столько покуда не станет спокойнее. Я позвал и остальных Расов, кто ноне находится в Млечном Пути, чтобы они поздоровались и побыли с тобой, моя драгость.

Глава шестнадцатая

В большой белой зале капища ноне находились не только Небо, все его сыны, но и Огнь. И коль старший Рас возлежал на низкой тахте без спинки и подлокотников, слегка вдавленной в центре и покрытой сверху ворсистой, голубоватой полстиной, обряженный лишь в золотую до лодыжек рубаху, то сыны и не только Седми, Воитель, Дажба, но и к коим всегда относили Огня восседали в креслах. Сие были мощные перьевые сгустки серых облаков живописующих сиденья, ослон, подлокотницы и сами округлые не высокие ножки.

– Наконец-то, – вельми довольно дыхнул Огнь, только стих Небо, объявивший о приезде демоницы. – Наконец-то для плоти и лучицы создаются необходимые условия, как это и положено по ее рангу и сану. И я так рад, что Першему удалось тебя, Небо, в том убедить… В том, что девочке и лучице нужен наставник. Тем паче такая удача, что согласилась приехать сама Кали-Даруга, не больно жалующая Расов.

– Сие, кажется, ты имел ввиду определенных Богов, милый малецык, – незамедлительно забасил Воитель и чуть слышно усмехнулся. – Оно как Кали-Даруга не больно жалует лишь двух Расов: Небо и Дивного. Ко всем иным относится с теплотой, а к неким, скажем честнее, и вовсе благоволит.

Воитель стремительно перевел взор с восседающего справа от него Огня и воззрился на старшего брата, каковой поместился в кресле супротив него и слева от Небо. Седми широко улыбнулся и та теплота заплясала огоньками света на его молочной коже, неспешно переместившись на пшеничную, короткую бороду и усы.

– Все будет о том… будет о том сказывать, – с расстановкой и весьма властно проронил старший Рас, слегка шевельнув вытянутой повдоль поверхности тахты ногой. – А ты, моя драгость Огнь, раз считаешь удачей приезд демоницы и будешь осуществлять общение с рани. Ведь поколь на тебя не возлагаются обязанности по Галактикам только пригляд за лучицей. Посему Перший решил, что подчиняться Кали-Даруга будет непосредственно твоему слову.

Огнь весьма досадливо посмотрел на Небо, судя по всему, желая сказать, что-то противное, потому кожа его вспламенилась огненно-красным светом, принявшись не только осенять все окрест, но и поедать облачные облокотницы кресла. Впрочем старший Рас того не посчитал нужным приметить, он дотоль пронзительно взирающий на Седми, поместившегося несколько диагонально его лицу, молвил и та речь была послана сыну только мысленно, не слышно для иных членов печищи:

– Малецык, зачем ты летал к Родителю? Ты думаешь это нормально, жаловаться ему на меня?

Седми все еще лучисто улыбающийся, враз купно свел свои пшеничные брови. Также резко перестала поигрывать огоньками золота его кожа, приняв бледно-белый цвет, и он не глядя на Отца, раздраженно откликнулся, опять же мысленно, не втягивая в ту передрягу младших:

– Мне все равно нормально это или нет. Коли ты не понимаешь слов, ни моих, ни Дивного, ни Першего, почему бы не воспользоваться помощью Родителя. И вот же. Вот сразу результат. У лучицы, у плоти будет наставник и тот, коего я хотел для нее… И вообще… вообще, – волнение Седми нежданно резко увеличилось, и враз во все стороны с его кожи посыпались рдяные искры огня. – Родитель был возмущен тем, что я перенаправил чувственность девочки на тебя. Он считает это может пагубно отразится и уже отражается на девочке и в особенности на лучице. Родитель сказал, это уникальная, неповторимая лучица, у нее изумительной силы чувственность, и с ней нельзя было так грубо поступать… Слышишь! Слышишь!

Старший сын Небо нежданно резко вскочил с кресла, ибо падающие с него искры осыпав сидящего подле Дажбу, единожды прожгли в его золотом одеянии дыры, тем вызвав недовольный стон. Седми спешно сделал несколько шагов в сторону завесы, намереваясь уйти.

– Малецык, малецык, не уходи, прошу тебя! – разком проронил вслед сыну Небо, и в голосе его пронеслась мольба. И так как он сказал это вслух… просквозившее трепетание услышали и иные его сыны, да тотчас встревожено воззрились вслед Седми. – Я еще не договорил, мой милый, останься… Был не прав я, не ты. Я это признаю! Только не досадуй на меня, оно как мне тягостно такое выносить, поелику ты мне очень дорог.

И сызнова в тоне старшего Раса слышалась просьба, такая горестная, что дрогнул не только Седми, но и иные Боги. А Дажба, стремительно поднявшись с кресла, шагнул к старшему брату и ухватил его под локоть.

– Я не ухожу, не беспокойся Дажба, – много ровнее отозвался Седми, и, развернувшись, нежно улыбнулся стоящему подле брату, тотчас огладив его дланью по светло-русым с золотистым оттенком волосам. – Хотел лишь пройтись по залу, чтобы успокоиться, поелику Отец, порой бывает слишком груб ко мне.

Вероятно, этой молвью, Седми хотел умиротворить Дажбу, Небо и единожды дать понять последнему, что обижен на него.

– Присядь тогда, – глас Дажбы дернулся, абы он будучи самым юным средь Расов всегда болезненно переживал какие-либо межличностные конфликты.

– Постою, – не согласно ответил Седми и приобняв брата за плечи привлек к себе, принявшись нежно голубить его волосы, и целовать в правый висок.

Небо совсем чуть-чуть смотрел на ту теплоту старшего к младшему и горестно вздохнув, словно жаждал того же и в отношении себя, сказал:

– Хотел вам… Поколь и Воитель, и ты, Седми, тут раздать указания. Во-первых, вскоре прибудет Кали-Даруга. Дажба меня на тот момент в Млечном Пути не будет, встретишь ее на маковке четвертой планеты и проводишь на Землю. – Младший Рас, торопливо отстранился от Седми, и, воззрившись на Отца, кивнул. – Перший сказал, Темряй, хочет, кое-что с тобой обсудить. Как я понял это касаемо системы Шуалина и планеты Лесное Чело. Темряй жаждет туда вызвать асанбосам во главе с Токолош. Обаче, так как в последний раз меж ними и нашими духами в Золотой Галактике произошло недопонимание, вылившееся в значимое побоище, каковое во время успел прекратить Вежды. И тем, несомненно, спас не только самих созданий от гибели, но и населяющих планету людей, малецык Темряй, ноне хочет тот приезд обсудить с тобой. Абы ты, моя драгость, не стал присылать в систему Шуалин роды духов участвующих в том столкновении. Ты потому, милый, отправься к брату на маковку пораньше и потолкуй… Далее, мой драгоценный, повелишь духам устроить обиталище Кали-Даруги, прошу ради нее несколько отступи от своих замыслов. Недопустимо, чтобы наша дорогая рани жила в жалком доме. – Небо прикрыл верхними веками глаза настолько, что там осталась просматриваться тонкая голубая нить, ибо узрел как медленно тронулся в направлении своего кресла Седми. – И место выбери сам да поживописней… Подальше от гомозулей и альвов, поелику Кали-Даруга их не дюже чтит. Седми, Воитель, а вы прошу перед отбытием предупредите глав своих племен о приезде рани Черных Каликамов… Не стоит вероятно говорить о важности ее появления. – Старший сын Небо, не торопко опустился в кресло, и кивнул на соседнее Дажбе. – Хотя они я думаю, – продолжил сказывать Небо, днесь неотступно через щели глядя на двинувшегося к его тахте младшего сына, и едва шевельнул ногой, уступая ему место подле себя. – И сами теперь догадаются кто такая наша девочка, понеже демоны появляются в наших поселениях лишь при определенных условиях, когда мы растим лучицу. В общем, теперь не имеет смысла скрывать от наших пособников, что во Владелине обитает божество. Так, что проведете беседы Седми с альвами, Воитель с гомозулями, а ты милый малецык, – и Небо ласково огладил спину присевшего на тахту младшего сына. – С духами… И, конечно, сделайте это не откладывая. Дажба, особенно, обрати внимание на разговор с Выхованком и Батанушкой, что живут подле девочки. Им надобно проявить особое умение в общение с ней после того как все станет известно и понятно. – Старший Рас замолчал, медленно обвел взором своих сынов, с особой нежностью задержавшись на Седми, а после дополнил, – Огнь, ну, как там наша девочка? Ты ходил к ней? – изменив тональность с повеления на умягченость.

– Ходил… У нее небольшой жар, Отец, – с теплотой отозвался Огнь. Он тоже редко, как и старшие братья, называл Небо Отцом, потому так ноне обратился… Так, чтобы поддержать старшего Раса после мысленной размолвки с Седми. – Вещунья Мудрая сказала, что это случилось, оно как Влада переволновалась. Одначе, эта болезнь в целом не должна сказаться на ее здоровье, и девочка вмале поправится… Так, что наши замыслы по морю и орикам не изменятся.

– Сие радует, что не изменятся. Ты почаще, мой драгоценный к ней заглядывай, – вельми бодро произнес Небо и широко открыл очи так, что они пыхнули голубизной света в сторону Огня, таким побытом, несомненно, поблагодарив сына за поддержку. – Почаще… Ты же знаешь, мы покуда она не позовет, не можем заходить в ту комнату, ибо это ваше пристанище, потому девочка не должна грустить. И еще, выполни погодя, мой милый, рекомендации Першего, абы он с меня потом не взыскивал.

Огнь, не мешкая кивнул, и на удивление мягко просиял улыбкой старшему Расу. А в зале токмо старший Бог смолк, повисла тугая тишина, нарушаемая всего-навсе движением его руки поглаживающей по спине Дажбу.

– Небо, – прервал напряженное отишье Седми. – Хотел передать тебе сообщение от Асила. Право молвить, не понимаю, почему находясь в одной Галактике сообщения от Асила адресованные на тебя должен принимать я… Скажи Першему, чтобы он снял это повеление с Атефской печищи. В самом деле сие раздражает.

– Я ему говорил, милый, говорил, – весьма скоро отозвался Небо и с теплотой зыркнул на старшего сына. – Давеча… Но Перший сказал, что данная ситуация поколь меня не касается. И данное недоразумением меж вами он будет утрясать сам.

– А так вот это как называется, – нескрываемо досадливо протянул Седми и прерывчато качнул головой, точно ссыпая оттуда россыпь искорок, пляшущих по волосам. – А я думал, это не недоразумение, а обман… Ну, да ладно, я сам о том потолкую с Першим… Словом передаю сообщение. – Старший сын Небо глубоко вздохнул и продолжил сказывать серебристо-нежным тенором Асила, – то, что вы меня облыжничали, прекрасно. Да, Небо, вам удалось не дать мне коснуться лучицы, однако хочу напомнить, что вступив в соперничество за нее… Я!… Я имею право знать в первой жизни лучицы обо всем, что касается ее: болезни, тревоги, наставники. Ибо в моих силах оказать необходимую помощь или предоставить ее как таковую. Если ты Небо будешь скрывать от меня касаемо лучицы, а значит нарушать Закон Бытия я пожалуюсь на тебя Родителю… И тогда пусть Он решает удел лучицы. – Седми замолчал на самую малость, а засим продолжил уже своим голосом, – думаю Небо, не стоит скрывать от Асила подробности жизни лучицы и девочки. Ибо та тревога, как и ясно, вызвана твоим не желанием брать для Владелины наставников… Надобно послать к Атефам Белую Бабу, пусть она доложит им о прибытие Кали-Даруги и покажет отблеск девочки.

Глава семнадцатая

Влада болела уже второй день.

По началу, кажется, и не приметив начинающуюся хворь.

До поздней ночи, в первый день после возвращения от Першего, девочка была в зале капища подле Богов: Небо, Седми, Огня и Дажбы, куда немного погодя пришел прибывший из Галактики Блискавица Воитель. Когда же Владелина отправилась к себе в комнату, внезапно почувствовала слабость. Сначала вельми малую, точно она устала. Впрочем, когда юница искупалась в озерце и прилегла на кровать, ощутила как по первому запылали щеки, а потом озноб пробил все тело, и зубы несколько раз меж собой шибутно столкнулись. Девушка уже давно не болела, одначе, ведая, что ей вредно хворать и нельзя того скрывать, позвала Отца, сказав, что ей нехорошо. Вскоре в комнату пришла Вещунья Мудрая. Владе было совестно смотреть в очи наставницы, за все, что той высказал, по ее вине, Седми. Но царица единождым взмахом руки остановила всякую горячность Владелины, ощупала ее лоб и незамедлительно ушла… Лишь затем, чтобы вернуться со снадобьями и Целительницей Радушной, оная не раз замещала и исполняла обязанности Знахарки Прозорливой когда последняя отсутствовала.

Эта альвинка смотрелась самой низенькой из своих соплеменниц и голос ее был столь нежным, укачивающим, а руки мягкие, и, похоже, не теплые, а прямо-таки жаркие. Целительница Радушная растерев тело девушки какими-то приятно пахнущими маслами и напоив не менее сладкими снадобьями, плотно укутала в одеяло, и приобняв начала ласково, что-то сказывать. И уставшая, приболевшая юница под те переливы слов немедля уснула.

В последующие два дня Влада хоть и чувствовала себя хорошо, но с ложа не вставала. Альвинки убедили ее, что если она желает увидеть море и ориков, ей надобно окончательно выздороветь. К вечеру первого дня в комнату пришел Огнь. Он хоть и выглядел явно чем-то озадаченным, обаче, был однозначно довольным. Присев на ложе девушки Бог многажды раз целовал ее в щеки и лоб, хотя ей желалось большего, шептал, что-то ускользающее от понимания и словно на ином языке. А когда Влада нежданно начала чуть вздрагивать, точно ее стал бить озноб и в голове появилось томление, усадил к себе на колени, и принялся сказывать про море и ориков, оных вскоре она увидит. Томление враз утихло в голове и под его серебристо-нежный тенор, под шелест травы и журчание воды, юница заснула, последнее, что припомнив легонько посмуревшее, вроде на закате небо раскинувшееся куполом в комнате.

Наутро Владелина окончательно окрепла. Вместе с тем продолжала оставаться в ложе, понимая, что если она не выполнит рекомендаций альвов, Отец Небо вряд ли ее отпустит посмотреть одноглазых ориков. Потому хоть и с неохотой, пересилила себя, и, поев хлеба с сыром, запила горячим молоком, а после, опустившись на ложе, подоткнула под голову подушку. Неотступно следя взором за уходящей из комнаты Целительницей Радушной уносящей блюдо с остатками еды, Влада, обращаясь к сидящей подле нее царицы, очень тихо вопросила:

– Вещунья Мудрая, все хочу у тебя спросить… С каким мальчиком Седми позволил тебе заниматься?

– С Рагозой, – негромко отозвалась наставница, словно стыдясь того, что из-за той занятости с отроком девочка заболела. – Он очень необычный мальчик. Такие как он чаще становятся целителями человеческих душ. Людьми которые умеют подобрать нужные слова, чтоб поддержать человека оступившегося или уберечь от неправильного шага, поступка. И мне бы очень хотелось вложить в него все самое светлое, что несут в себе альвы и их законы, знания, чтобы потом он смог передать их грядущим поколениям.

– Мне жаль, что из-за меня так пострадал Липок и ты… Жаль, что из-за меня, ты не можешь в полной мере заниматься с Рагозой, – прошептала юница и тягостно вздохнула.

– Что ты, что ты Владушка, моя дорогая девочка. Мое чудо, совершенство, – царица торопко протянула руки к девушке и принялась гладить, волосы на ее голове, заплетенные ноне в не тугую косу. – Ты дороже, бесценней всего на этой Земле. Значишь многажды больше чем Рагоза, Липок и кто бы то ни был. Ты просто не понимаешь, кто ты есть. Но придет время и ты осознаешь свою значимость, моя милая девочка. Только не надобно у меня просить прощения, я это говорила уже. Не права была. Мне нужно было настоять на приеме у Зиждителя Седми, и тогда не было бы твоего волнения и этой болезни. Ибо тебе очень вредно болеть, – наставница наклонилась и ласково поцеловала девушку в щеку.

Влада в ответ нежно просияла улыбкой и все также тихо, вроде страшась спугнуть наступившее меж ними единение, молвила:

– Расскажи мне о своем крае Вещунья Мудрая… Где ты жила или живешь… Где обитает твой народ… Какое там небо? Солнце? Трава?

– О моем крае, – трепетно проронила царица, все еще голубя завитки волос девушки, непослушно выскочившие из ровных рядьев, ласково проведя пальчиком по бровке на мгновение застыла подле сияющего берилла. – Моя планета находится в системе, мало чем отличной от Солнечной, ибо все создано по единому образцу, прописанному Зиждителем Небо и Зиждителем Дивным. Оно как самое продуманное творение не подлежит изменению, только незначительному дополнению или украшению. Хотя наш Выжлец был дополнен Зиждителем Першим, або являлся первой системой в Синем Око, а посему несколько отличается от иных систем Галактики. Отличен тем, что в системе Выжлец две жилые планеты. Эльфийская Лебединая планета – Арибэлла, где живет мой род Хари-Калагия. И Блаженная Журавлиная планета – Эвлисия, где проживает род белоглазых альвов Гуру-Калигия. На Арибэлле такое же голубое небо, как на Земле, и светит звезда, только ее величают Алатырь, согревающая и питающая мой мир. А Эвлисия, так как она находится значимо дальше от Алатырь обогревается еще и соседней, газовой планетой, величаемой Заря-Зареница. Потому на этих планетах в теплое время лета вельми жарко, как и в Лесных Полянах. На мой планете Арибэлле растут похожие на земные деревья, с могучими стволами и густыми кронами, травы там также насыщенны цветом и плотно устилают приволье лугов и пожней… Быть может они несколько зеленее ваших трав и цветы на них ярче так, что, кажется, то и не цветы, а перемещающиеся полосы радуги. Текут на Арибэлле реки только они не такие бурные как тут, а вспять спокойные и безмятежные. Они плавно несут свои голубо-зеленые воды, впадая в безбрежные моря или удлиненные впадины озер. На моей планете почти нет гор, они лишь пучатся по краю береговой морской линии невысокими взгорьями, словно прикрывая сушу от рьяных штормов. Тем не менее на Арибэлле весьма обширны леса и посему много болотистых территорий так, что там неможно жить, ибо курятся над ними дымчатые завесы слабо перемещая тягостные для дыхания испарения.

– А, что такое болота? – незамедлительно поспрашала девочка и шибутно вскочив с ложа, села.

Царица торопливо обхватила плечи Влады, и сызнова уложив ее на кровать, подложив под голову подушку и прикрыв одеялом ноги, молвила так точно ее речь и не была прервана:

– Болота, няши, трясины это особо увлажненные участки земли, где растут определенные растения и множество мха. На Земле на самом деле достаточно болотистых мест, право на вашем материке их немного… На Арибэлле поселения альвов находятся только в пригодных для жизни местах, либо в луговых далях, либо подле склонов гор. Наши селения просты… Мало чем отличаются от ваших, так как наш Творец Зиждитель Седми любит простой быт. Однако дома альвов не деревянные, а каменные. Нам помогают их возводить иные племена Расов, дивьи люди, али племена Димургов, гипоцентавры, с каковыми у нас тесные и дружеские отношения. Сам камень добывается в прибрежных с морем взгорьях и зовется ракушняк, это результат тугого перевития, наслоения раковин моллюсков, извести, песка и других природных материалов. Сей камень обладает свойством сохранять нужную температуру внутри жилища независимо от внешней среды. А так как в ракушечнике много песка, цвет которого насыщенно желтый, потому и дома наши в один аль два уровня смотрятся яркими в лучах оранжевой звезды Алатырь.

Владелина под сказ царицы сомкнула очи и от легких ее поглаживаний по волосам заснула… Густая хмарь в оной переплетались дымчатые полосы: желтые, белые, зеленые, нежданно сменилась яркой вспышкой света… Еще миг того нестерпимого сияния, словно заполонившего весь мозг девушки и из проблеска выступили высокие горные гряды, подножиями своими упирающиеся в полоску лазурной воды. Могутные волны, пенящиеся сгустками синих плотных грив, рьяно выбрасывались на утесы, облизывая их своими пузыристыми языками, оставляя на щедристой поверхности вязкие застывшие комки. Сами скалы, удивительного насыщенно зеленого цвета, нависали над водой вырубленными кривыми стенами, где просматривались угловатые аль округлые пятачки с одной стороны и оканчивающиеся сомкнутой в кулак каменной рукой с другой. В той каменной руке не просто четко проглядывала ребристая, выщербленная поверхность, словно постаревшей кожи, но и явственно живописался каждый палец, изгиб и ноготь, самую малость нависающий над полотном моря, и, сжимающий в кулаке острием вниз огромный меч. Справа… много выше каменных пятачков, поместились барельефные изображения продолговатых голов завершающихся маковками, разрубленными на три устремленные вверх острые части. На тех головах зримо проступали лица с раскосыми очами, мясистыми носами с под которых выходили собранные в пучки каменные усы, а края нижних, плотных губ оканчивались усечено-выступающими подбородками.

Посередь той горной гряды располагалось огромное углубление, весьма широкое и гладко отполированное, наподобие зеркала. Поигрывая малой зябью на поверхности камня, зеркало порой показывало образ женщины, проступающей в дымчатых испарениях. Вельми миловидное лицо, где кожа была удивительного голубого цвета, а крупные пронзительно черные очи в каковых вертелись золотые нити смотрели на девочку с такой нежностью, теплотой, прямо как Перший…

Перший…

Застонала Влада и тотчас открыла глаза, надсадно задышав, точно захлебываясь усталостью.

– Что Владушка? – беспокойно вопросила Вещунья Мудрая и враз подскочила со своего сидения к ее ложу, опустившись подле, и тревожно ощупав лоб.

– Какое-то видение, – прошептала девушка, и торопливо повернув голову, воззрилась в белые очи наставницы… так схожие с черными, что днесь видела.

– Видение, – встревожено повторила царица, немедля поднявшись с ложа.

Она также стремительно развернулась в сторону входа и склонилась, потому как в комнату вошел Огнь. Бог недвижно замер подле завесы и легохонько качнул головой, и Вещунья Мудрая послушная тому взмаху торопливо направилась вон из помещения. Лишь на мгновение она задержалась обок Зиждителя и, что-то ему шепнула.

Владелина одначе не следила за уходом царицы, она уставилась в неблизкое, голубое небо ее комнаты и вспомнила удивительное видение. Медленно подступил к ней Огнь и подсев на ложе, провел своей горячей ладонью по ее телу, груди и единожды животу. Девушка нежно просияв той ласке, резво подалась с топчана, и, обняв Бога прижалась лицом к его груди.

– Что за видение? – мягко вопросил Огнь, целуя девочку в макушку.

– Так… ничего, – отозвалась она и еще теснее прижалась к Расу.

Едва слышно недалече шелестела, касаясь друг друга долгими тонкими отростками, трава, перешептывалась капель воды, опадая со склона взгорья в озерцо. Влада и вовсе перебравшись на колени к Огню, притулившись к его груди, застыла, а он ласково обнимая одной рукой, перстами другой перебирал ее тонкие пальчики.

– Что за видение? – настойчиво вопросил Зиждитель и нежно дунул на завиток ее непослушных волос выбившихся из плетенной косы. – Такие вещи ты не утаишь. Мы, Боги их тоже видим… Только не столь явственно. Обрывочно. Итак…

– Я не знаю. Какие-то скалы и вроде гладь воды, – торопливо дыхнула юница, начиная почему-то тревожиться. Однако ощутив, как плотнее прижал ее к себе Огнь, много ровнее добавила, – а потом на скалах проступило лицо женщины. Очень красивой, с голубой кожей и черными очами в каковых сияли золотые нити, один-в-один, как у альвов.

Бог чуть ощутимо вздохнул и поцеловал девушку в висок, а после в вспыхнувший красным светом берилл в ее бровке.

– Тебе тоже не нравится дар Стыня? – вопросила Владелина и судорожно вздрогнула, будто ее бил озноб.

– А тебе? – вопросом на вопрос ответил Огнь.

– Мне нравится, – не мешкая пояснила девочка и затаила дыхание, страшась услышать противное.

– Ну, раз тебе нравится, и мне тоже, – отметил Бог и на малеша смолк, что-то верно обдумывая. Погодя он приподнял ручку девушки, и, поцеловав ее в ладошку, дополнил, – я хотел тебе, моя милая, кое-что рассказать. Во-первых, завтра мы с тобой отправимся на море и ты увидишь одноглазых ориков. – Влада довольно заулыбалась. – А во-вторых после того возвращения я познакомлю тебя с новым наставником, каковой займется твоим здоровьем и обучением.

– Наставник? – с горячностью в голосе, оная стала вновь ощущаться после возвращения от Першего вопросила юница.

– Не перебивай, – несколько недовольным тоном откликнулся Огнь. – Послушай меня спокойно, не волнуйся так всяк раз. Итак у тебя будет новый наставник, вернее наставница, с которой ты будешь заниматься вельми надобными для твоего грядущего занятиями. Это достаточно необычное создание, она из рода демонов Черных Каликамов, рани Темная Кали-Даруга. Ты должна понять, что прибытие Кали-Даруги очень для тебя важно, на нем настоял Перший.

Владелина услышав имя старшего Димурга сызнова сотряслась, а в голове пронзительной остротой отозвалась тоскливая боль по нему. Огнь, несомненно, почувствовал ее состояние и потому торопливо поцеловал юницу в лоб, слегка при том развернув голову, а после очень жарко в губы и тем вторым лобызанием махом снял всякую боль.

– Это обучение тебе необходимо, – добавил он самую малую толику спустя. – Не говоря уже о наставнице. Рани Кали-Даруга несколько может тебя удивить своим видом и быть может даже всполошить, но при первой встрече мы будем вместе, а там, я уверен, демоница найдет к тебе подход.

Девушка хотела было сказать, что-то противное, впрочем, Огнь крепко обхватил ее голову руками и нежно приник губами к устам, похищая тем самым все тревоги и не согласие.

Глава восемнадцатая

В широкой комнате избы Вещуньи Мудрой имеющей две горницы, мало чем отличающихся от помещений старшей сподвижницы, нынче находились все альвы. И даже возвернувшаяся, по требованию царицы, Знахарка Прозорливая бывшая дотоль на прохождении наказания Липка. Уж и неведомо почему отрок делал таковые глаза и трясся пред Владой в свое время, может лишь в силу причин собственной робости. Ведь само наказание точнее надо бы назвать, испытанием, которое заключалось в том, что мальчик должен был прожить месяц в лесу один, в строгом воздержании от еды, славословии Богов, чтобы очистить и плоть, и разум от суетных мыслей и неправильных поступков. Для того в глубинах леса был нарочно создан маленький скит. Крошечная избушка без окон, куда проходящий испытание возвращался на ночь. За прохождением наказания наблюдал наставник, за оговоренный срок, не имеющий право проронить и слова с испытуемым.

Впрочем, Знахарке Прозорливой пришлось покинуть своего ученика по зову царицы альвов и теперь она со всеми восседала в ее избе. Альвинки поместились повдоль передней стены на лавках застеленных белыми покрывалами, обок стола такого же круглого и вросшего в пол корявой, «птичьей» ногой, столешница какового была укрыта мягкой оранжевого цвета набивной с высокой ворсой тканью. Сами стены, перегородка, потолок в этой комнате были оранжевого цвета, а завеса скрывающая вход в опочивальню нежно-желтой, как и занавески на четырех окнах. Проходящие над лавками широкие полки несли на себе не меньшее количество кувшинов полных снадобий, братин, мисс и пучков сухих трав. Однако в шкафу-суднице, что поместился справа от входной двери, аккуратными рядьями лежали пергаментные листы, в одной его половине уже исписанные, в другой чистые. Вещунья Мудрая сидела на широком с высоким ослоном деревянном стуле, имеющем подлокотницы и застланным легкой, ажурной материей.

– Значит, – протянула Гадальница Воркующая и голос ее один-в-один как воркование голубя проплыл по избе. – На Земле, в поселении живет, растет будущий Бог, раз приезжает рани Темная Кали-Даруга?

– Да, – чуть слышно отозвалась царица белоглазых альвов и оглядела долгим взором сидящих пред ней ближайших своих сподвижниц. – Для божества ее и призвали. На том настоял Господь Перший и Зиждитель Седми того уже давно хотел.

– И кто это? Кто божество? – достаточно тихо поспрашала Зелейница Властная и в ее белых очах, как и по всему очень красивому с тонкими чертами лицу пошли зябью переливы золотого света.

– Итак, ясно кто, – незамедлительно проронила Знахарка Прозорливая, недовольно зыркнув в сторону сподвижницы. – Это Владелина. Не сложно догадаться по ее поведению, хрупкости, постоянному томлению и общей слабости.

– Да, это Владушка, – молвила Вещунья Мудрая и широко просияла, будто припоминая свою удивительную ученицу. – Зиждитель Небо желал, чтобы я попробовала обучать девочку и заключенное в ней божество сама, но я на то не годна. Да и Владелина слишком подвижная, почасту горячиться. Мне все время казалось это какой-то надлом в лучице, может хворь. Я о том много раз говорила Отцу Зиждителю Седми и просила призвать настоящего мастера, ибо не только плоть, но и божество могло погибнуть. Отец Зиждитель Седми сие и сам понимал. И всяк раз просил меня по мере сил беречь девочку, до приезда наставника. И вот… Вот наконец-то… наконец-то Зиждитель Небо согласился. Это произошло, по-видимому, после встречи Господа Першего и Владелины, которая была давеча. Странно только, что приезжает сама рани Темная Кали-Даруга, ведь у нее такие сложные отношения со старшими Расами. И насколько я ведаю рани Черных Каликамов последнее время и вовсе перестала толковать с Зиждителем Небо.

– Значит Владелина очень дорога Господу Першему, – отметила Кудесница Купавая, меж тем перебирая пальцами бахрому окоема скатерти на столе. – Иначе бы рани Темная Кали-Даруга не приехала. Тем паче она также не благоволит и к нам альвам. Быть может эта лучица самого Господа Першего… а? – тот возглас она обратила к Вещунье Мудрой не очень то ожидая ответа, ибо того альвам, как и иным божественным творениям не надобно было знать.

Царица, как и понятно не ответила, хотя и ведала чья эта лучица… Но ту доверенную лишь ей информацию не смела раскрывать даже в кругу приближенных. Она неспешно провела зараз четырьмя перстами по своим очам, словно смахивая с коротких, белых ресничек сон и все также негромко дополнила:

– Надо быть ноне очень мягкими в отношении Владелины. Ненароком, словом, действом не дать ей понять, что она божество. Чтобы не напугать ее, тем более теперь, когда об этом стольким станет известно и приедет рани Черных Каликамов. Необходимо будет как можно плотнее приглядывать за окружением Владушки, не допускать близкого общения с мальчиками. Все эти волнения за их ссоры, свары, все надобно убрать из ее жизни, поелику рани Темная Кали-Даруга того терпеть не станет. Для нее начальна и важна только лучица, потому таковыми ограничениями мы спасем жизни наших мальчиков. Ежели возникнет малейшая угроза спокойствию, напряженность или тревога в божестве вызванная каким словом или действом рани Черных Каликамов незамедлительно ее уничтожит, что как вы понимаете чревато смертями детей. Не судить, не наказывать, не тем паче разговаривать рани Темная Кали-Даруга не будет, для нее существует одна лучица и ее благополучие, наставление и здоровье плоти.

– Как мы сможем обезопасить детей оррар царица, как? – то прозвучал не вопрос… то было дуновение тревоги, кажется, молвленное всеми альвами разком, а озвученное всего-навсе Ворожей Чарующей, сидящей почитай в самом углу комнаты. – Это невозможно. Мы знаем, как мгновенно умерщвляют людей демоны. Наблюдали таковое не раз, когда сестры рани Темной Кали-Даруги растили на планете иных божеств. Мощь их велика, стремительность также, а мысли и вовсе не предсказуемы. Спасти от того детей невозможно, уберечь также. И когда это происходило в прошлые разы, люди ведали, что подле растет божество и поклонялись ему с рождения. Днесь, как я понимаю, все иначе… Никто не знал, что во Владелине обитает лучица. Никто не создавал условий. Не предоставлял мастеров, надобной заботы, питания, лечения. Посему ноне божество такое хрупкое, болезненное. Почему так случилось не стану спрашивать, ибо ты не ответишь, оррар. – Ворожея Чарующая на миг смолкла, зыркнул на чуть дрогнувшие губы царицы и вздохнув продолжила, – и сейчас, конечно, никто не сможет проследить за каждым мальчиком… И не сможет объяснить отрокам почему дотоль близкий им товарищ оказался вдруг, а то случилось именно так, юным Богом. А там будет достаточно взгляда, чтобы демон незамедлительно отреагировал и убил мальчика.

– И, что ты предлагаешь? – сызнова проворковала Гадальница Воркующая и слегка повела головой влево, воззрившись на сподвижницу, отчего на ее удлиненно округлой макушке точно шевельнулась заплетенная в ракушку коса. – Предлагаешь оставить все как есть? Тогда не пройдет и месяца как в поселении кроме наших племен и Владелины никого не останется. Тем более пребывает рани демонов, а ее характер вероятно самый крутой… Ведь не зря она первая из сестер и самая почитаемая средь Богов. И знания, мудрость рани Темной Кали-Даруги многажды мощнее, чем у ее сестер, потому и нашего Отца Зиждителя Седми взращивала она.

– Прошу вас только… Всех вас, не забывать положенного обращения к рани Темной Кали-Даруге, – вельми досадливо дыхнула Вещунья Мудрая, прервав взмахом руки открывшиеся рты своих сподвижниц. – Именно потому как рани Черных Каликамов взращивала нашего Отца Зиждителя Седми и вельми им почитаема. И еще потому как данное почтение заложено в наши законы и традиции. Вне всяких сомнений для нас белоглазых альвов честь жить подле рани Темной Кали-Даруги, честь оказанная и ей самой, и Господом Першим. Мы не знаем каковы ее силы, ибо дотоль никогда подле нее не жили. Оно как, воспитывая отпрысков Господа Першего, встречались с ней лишь в его присутствии. Господь Перший вельми благоволит к нашему племени и посему почасту нас балует своим внимание, чего нельзя молвить про рани Темную Кали-Даругу, с коей я толком и не разу не общалась. Хотя того очень желала… Но она установила в отношении нас жесткие рамки и потребовала их исполнения. Не думая, что нынче произойдут какие-либо изменения в наших отношениях, еще и потому как лучица слаба и Владелина весьма хрупкая и болезненная. Рани Черных Каликамов почувствовав, начнет проводить лечение, окружив попечением божество, кое благостно скажется на нем и вспять будет весьма опасно для людей. Надобно их как-то защитить, особенно мальчиков из семьи Батанушки: Граба, Миронега, Златовласа оные питают к Владушке наиболее нежные чувства.

Вещунья Мудрая замолчала, и, задумавшись, медленно оперлась спиной об ослон стула, воззрившись в лица своих сподвижниц, внимательно их ощупывая. Однако, альвы ничего ей не отвечали, не менее беспокойно поглядывая иль на царицу, иль на белые ажурные края материи устилающей ее стул и чуть зримо колеблющей своими краями. Нежданно в дверь избы пару раз дюже крепко стукнули, так, будто желали в одном месте пробить дыру и, определенно, проникнуть в комнату сквозь нее. Вещунья Мудрая, даже не повернув головы немедля, одначе, отозвалась:

– Входи Двужил. – И, обращаясь к одной из сподвижниц, сидящей крайней на лавке, добавила, – Чаровница Благосклонная принеси из моей опочивальни стул для главы гомозулей.

Альвинка, по виду, самая худенькая из представителей своего племени со светло-русыми, почти белыми волосами, словно присыпанными сверху крупинками белесой изморози, заплетенными в толстый колосок, торопливо поднявшись с лавки, направилась в соседнюю комнату. А в избу тем временем, махонисто распахнув дверь, уже входил Двужил. Он, как и положено, снял с ног красные сапоги, и теперь топал подошвами по ворсистой материи устилающей пол. Стопы его ног вельми маленькие вместе с тем были широкими, и ко всему прочему космато поросли рыжими с красноватым оттенком волосами, так, что не просматривалось на них не только ногтей, но и как таковых пальцев. Нынче Двужил был обряжен в красную рубаху без рукавов и до колен, да синие шаровары, стянутые на лодыжках. Стан главы гомозулей, как и положено, перехватывал широкий кушак, на оном висели ножны с мечом. Торопко взобравшись на принесенный ему Чаровницей Благосклонной стул, и усевшись на самом его краешке, глава гомозулей поправил книзу свои ножны и лишь после того как сподвижница прикрыв дверь, вернулась на свое места, гортанно произнес:

– Доброго вам вечера, альвы белоглазые.

– И тебе доброго вечера Двужил, – тот же миг отозвалась Вещунья Мудрая, и неспешно повернув в его сторону голову, обдала пронзительностью взора. – Что тебя привело к нам?

– Что? Что? – пыхнул в свои густые усы гомозуль и махом провел пальцами по мясистой макушке носа выглядывающего из рыжих с тем же, что и стопы красноватым оттенком, усов. – Тоже, что собрало и вас. Вас всех здесь, оторвав Знахарку Прозорливую от ее провинившегося ученика… Словом ноне меня вызвал к себе перед самым отбытием Зиждитель Воитель и поведал, что завтра утром на Землю в поселение Лесные Поляны прибудет рани Темная Кали-Даруги. Сама рани… кх… кх… – усмехнулся Двужил и качнул головой. – Зиждитель велел быть почтительным с рани Черных Каликамов, как это требуют прописанные законы, и не мешать тому важному занятию каковое она прибыла творить, а вспять всеми силами ей помогать. Я не стал спрашивать, что за задание. Но ведая для чего рождены были великие сестры демоницы. Словом… словом ныне в поселении живет божество? Кто?

– А ты сам не догадываешься? – едва слышно вопросила Вещунья Мудрая и благодушно улыбнулась.

– Того не может быть… Владелина?! Не может быть, – проронил взволнованно Двужил и не менее энергично затряс головой, точно она у него была чем-то лишним забита, посему он старался из нее, это самое лишнее выбить. – Почему ей, божеству было позволено заниматься ратным делом? Нести такие натуги? Упражняться?

– Боги не знали, – очень мягко произнесла царица, узрев, как забеспокоился гомозуль, и после качания головой, стал порывчато оглаживать рукоять своего меча. – Не знали, что Владушка божество.

– Как же так? Как такое может быть? – досада в гулком голосе главы гомозулей нарастала и мельчайшими бусенцами пота в доли секунд покрыло кончик его мясистого носа, одновременно присыпав усы и бороду. – Не ведать, что Владелина божество. Что в ней обитает лучица. Сама лучица. Подвергнуть девочку такому труду, натуге. Лишить положенного им обоим по статусу почитания, наставников, ухода…

– Выскажи, свое недовольство Зиждителю Воителю, – негодующе прервала, разглагольствования гомозуля, Вещунья Мудрая, и, отведя от него взор, искривила свои тонкие, едва проступающие, бело-розовые уста. – Выскажи Зиждителю не мне. Ты сам, столько лет был подле госпожи. Сколько раз наблюдал как она болеет, как часты у нее бывают обмороки, как идет кровь из носа, первый признак лучицы и не догадался. Ни ты, ни Выхованок, никто того не видел. Только благодаря встрече с лопастами и проведенного мною обряду, это открылось. В тот миг лучица смогла подать зов, сообщив Богам, что она есть, что она живет в плоти Владушки. И будет о том толковать, – дополнила царица, потому как вроде присмиревший Двужил вновь вспыхнув недовольством, отворил рот. – Ты же пришел ко мне не для того, чтобы выяснить, почему так получилось, а для чего-то иного.

– Я пришел из-за рани Черных Каликамов, – голос Двужила враз прозвучал тихо и сам он весь как-то сник, прекратив ощупывать рукоять меча. – Ибо мальчики будут находиться в опасности из-за приезда рани Темной Кали-Даруги. Как я понял Зиждителя Воителя, детям мы не должны говорить, кто на самом деле есть Владелина.

Двужил смолк и кинул на царицу вельми многозначительный взгляд, а та хоть и не смотрела на него, сразу поняла его спрос, и медлительно роняя слова, пояснила:

– Зиждитель Седми велел эту информацию не озвучивать пока, дабы не навредить самому божеству. Станем поступать так как укажет нам рани Темная Кали-Даруга. Мне думается и лучица, и девочка сейчас вельми надломлены. Потому будем все шаги в отношении божества согласовывать с рани Черной Каликамов.

– А мальчики? – взволнованно вопросил Двужил, теперь и сами его волосы на голове покрылись россыпью пота, похоже, вынырнувшего из их косматых глубин. – Как же быть с детьми. Это особенно касается Граба. Он уже пытался добиться взаимности от Владелины, но за нее вступился Зиждитель Огнь. И коли Зиждитель был добр к мальчику, этого неможно ждать от демона. Особлива от рани Темной Кали-Даруги которая, как всем ведомо, не любит людское племя. Она, непременно, уничтожит Граба, стоит тому посмотреть в сторону божества, а госпоже вспомнить их встречу.

– Кто тебе сказал про Граба и Владушку, и о произошедшей размолвке меж ними? – удивленно поспрашала Вещунья Мудрая, однозначно ведающая о случившемся от самой девочки.

– Зиждитель Воитель сказал, – немедля пояснил Двужил и тягостно вздохнул. – Это было еще до того как я узнал про рани Темную Кали-Даругу. Я прибыл к Зиждителю Воителю, чтоб потолковать о просьбе Бога Круча по поводу наставников для их отпрысков. И спросил почему назначили войводой не Граба, а Ратшу на это… – Двужил прервался, резко смахнул правой рукой бусенцы пота с лица. – На это Зиждитель мне ответил, что надобно воспитывать не только ратников, но и мужей. И рассказал о произошедшем меж отроком и Владелиной. Даже страшно подумать, что мальчик по собственному недомыслию мог натворить. Как мог навредить бесценному божеству, бесценной лучице. И потому я решил надо провести с ними со всеми беседы.

– Тут беседы не помогут, – вступила в диалог двух глав племен Знахарка Прозорливая, – здесь нужны меры. Мальчикам надобно запретить приходить к Владелине со своими заботами сказав, что они ее убивают. Их тревоги, распри и свары ее губят. Запретить только так, и тогда мы сможем их уберечь. А божество поколь будет подле рани Черных Каликамов, та ее оплетет словно паук, упрячет в сеть. И я уверена Владелина ничего не заметит. И, конечно, особое внимание надо обратить на вскормленников Батанушки. Несомненно, мы не сможем уберечь всех, однако наложив такой запрет, спасем большую их часть. И дети будут относительно защищены.

– Да, я думаю запретить, это поколь лучшее решение, – отозвалась вельми скоро Вещунья Мудрая и кивнула, отчего на мочке ее заостренного кверху левого уха порывчато качнулся туды-сюды висевший на продолговатой цепочке каплевидный прозрачно-белый самоцветный камушек. – Тем паче Зиждитель Седми сказал мне делать все как считаем нужным, поколь не распорядится рани Темная Кали-Даруга и главное соблюдая условие, чтобы наши действия никак не навредили и не задели Владушку. Потому я поговорю с Батанушкой, насколько я ведаю, Зиждитель Дажба им о статусе и приезде рани Черных Каликамов сказал. Пусть тот запрет Батанушка донесет до своих собратьев и до земных духов Бога Асила, у каковых ноне главенствует Полевик и Ржаница, а те в свою очередь до детей. А мы и вы, гомозули, дополнительно объявим своим ученикам. И да, Двужил, теперь нет надобности скрывать кем является Владелина от наших племен. Оповестишь всех гомозулей тебе подручных и не забудь напомнить, как должно себя вести и обращаться к юному божеству.

Глава девятнадцатая

Владу и Огнь стояли на высоком берегу, что отложистым своим боком спускался к краю плещущегося моря. Овражистый забок был землянисто-каменным и местами на нем выпирая из поверхности почвы, кособочились мощные булыжники, густо покрытые невысокими травами и даже кустиками. Пред девочкой и Богом лежала огромная лагуна, окруженная с трех сторон береговой линией неровной с изогнутыми краями взгорий. Справа прибрежная зона упиралась в достаточно сильно выступающий вглубь моря скальный склон, а слева плавно переходила сама в забок значительно поросший лесными массивами, хотя и не больно высокими.

Безбрежное голубое небо, где-то подле окоема воды, сходилось в далекую темно-синюю полосу. Одначе, здесь подле подножия лбища, на песчаный брег желтоватого цвета вперемешку с толченым ракушечником, накатывали малосильные темно-голубые волны, совсем редко ярящиеся белыми макушками пен.

– Можно мне искупаться? – наконец, прервав тишину, спросила Владелина и глубоко вдохнула солено-свежий морской дух.

– Нет, – едва слышно отозвался Огнь, возвышающийся могучим древом подле нее.

– Почему? Вода наверно теплая… Сейчас же средина теплыня, – торопливо проронила девушка. – Самый жаркий месяц в лете. Может…

– Нет, – перебивая юницу на полуслове, коротко произнес Огнь и вельми недовольно оглядел раскинувшуюся пред ним морскую даль, точно она его раздражала своей безмятежностью. – Ты только переболела, – добавил он погодя, узрев, как нервно дернула плечами девочка. – Небо отпустил с условием, что ты не будешь купаться, и не надолго… Тебе о том уже говорили, и ты согласилась.

– Я же не настаиваю, – немедля молвила Влада. – Просто спросила, может, ты позволишь.

Девушка сделала несколько шагов вперед и ступила на тонкую змеевидную тропинку, ведущую вниз со склона взгорья, похоже, пробитую людскими ногами, а посему по краю обложенную небольшими гладкими голышами. Сама торенка была присыпана сверху слоем морской гальки и ракушечника потому на ней не росла трава, однако она топорщилась меж каменьев ограждающих ее.

– Когда решено и молвлено мной нет, тогда нет, – дюже строго отметил Огнь, не сводя беспокойного взора с юницы. – Не стоит даже спрашивать.

– Почему ты серчаешь на меня? – тотчас отозвалась поспрашанием Владелина и обернулась.

Ее полные губы, несколько поблекшие после болезни, дрогнули, и она тягостно дохнула не в силах сносить такого огорчения.

– Нет, не серчаю, – теперь тенор Бога заиграл песенными переливами, а кожа лица приобрела молочность, полностью погасив в себе золотое сияние. – Не хотел тебя расстраивать. Просто ты должна понять, сейчас твоя жизнь несколько изменится. И ты должна будешь выполнять рекомендации своего наставника и не спорить, не препираться… Должна быть послушной.

– Рани… Я должна быть послушна рани Темной Кали-Даруге? – переспросила юница, ступив на извивающуюся, уводящую с овражистого брега вниз тропинку одной ногой.

– Да, рани Темной Кали-Даруге, – ответил Зиждитель.

Он сделал небольшой шажок вперед и заботливо придержал за плечо девушку, каковая ступив на тропинку и второй ногой соскользнув подошвами сандалий с голыша, надсадно качнулась.

– Не надобно, туда ходить, – молвил Огнь и легохонько потянул на себя юницу. – Ты помнишь, мы ждем одноглазых ориков. Они придут снизу и вообще тропа весьма зябкая можно соскользнуть и упасть, что ноне не допустимо.

Владелина под действием мощной руки Бога отступила назад, встав подле его ноги. Она досадливо повела плечами и качнула головой желая столкнуть с одного из них руку Огня. Одначе Бог, будто не замечая того движения еще плотнее обхватил ее за рамены.

– Хотелось бы на берег, – теперь она говорила не скрывая своего недовольство и при том часто… часто дышала, похоже собираясь разреветься. – Погулять подле воды. Раз нельзя купаться, хоть погулять, а то тут жарко. Уже голову напекло.

Огнь незамедлительно провел ладонью по волосам девушки, единожды тем ощупывая голову и негромко хмыкнув, протянул:

– Ежели напекло, можем вернуться в капище, там нас вже ждут. Хотя орики подымаются по склону, вмале будут тут. Впрочем, раз тебе нехорошо, уходим тотчас.

– Нет! Нет! – со свойственной горячностью откликнулась Влада и также торопко затрясла головой, теперь все же скидывая оттуда руку Бога. – Хочу увидеть ориков, я так долго того ждала.

Бог вновь погладил девочку по волосам, а засим настойчиво потянул за плечо вслед за собой, отходя назад. И Владелина, ведомая рукой Зиждителя, медленно развернулась. Они прошли мимо каменной, постройки, поместившейся на макушке склона горы, и остановились позадь нее в нескольких шагах. Сие была странная, каменная, постройка, напоминающая небольшой дом, сложенный из четырех отполированных выставленных отвесно и под углом по отношению друг к другу мощных каменных плит. Сверху на каковые была положена в виде крыши не менее ровная, боляхная плита. В передней стенке строения той, что смотрела своим обликом на море и тропинку находилась круглая узкая дыра. Эта четырехугольная постройка была по коло обложена маленькими по форме голышами, живописующими площадку, одначе вельми не широкую, завершающуюся низким бордюром, где далее почва купно поросла густой травой.

Девушка с присущим ей любопытством вглядывалась в подымающихся по склону существ, кои как ей пояснили не были людьми, а относились к иным созданиям сотворенным Богами. Они с Огнем хоть и поместились позадь постройки, одначе, находились несколько выше ее, точно на насыпном валу, видимо нарочно там возведенном, потому ничто не мешало обозревать лежащий склон брега и колеблющееся гладью воды море.

– Милая моя, – Огнь всегда говорил эту фразу так умягчено, вкладывая в те слова столько нежности, что юница неизменно трепетала от любовного порыва.

Вот и сейчас она качнулась под его заботливым пожатием плеча, и спешно вздев голову, воззрилась в лицо Бога:

– Орики нас с тобой не увидят, это будет не в их силе. Посему ты можешь, спокойно говорить и спрашивать, они не услышат тех толкований. Только прошу тебя, находится подле меня и никуда не двигаться.

Влада кивнула в ответ, и, улыбнувшись Огню, слегка развернув голову, поцеловала его в тонкие перста, покоящиеся на ее рамене. Зиждитель не менее ласково просиял девушке, а мгновение спустя вздев вверх левую руку, резко щелкнул тремя пальцами, и разком из них высыпалось множество махунечких искорок. Они невдолге зависли над перстами Бога, а после, многажды вспухнув и увеличившись в количестве, растеклись, словно превратившись в вязкую субстанцию, в разных направлениях, очерчивая своим желтовато-рдяным сиянием перевернутую вверх дном братину. Единожды с тем осыпавшись к почве кругом и схоронив внутри себя Огня и Владелину, как раз в самом своем центре. Огненные брызги не просто описали сияние, местами они зацепились горящими искорками за то переливающееся полотно и лучисто замерцали. А юница, изумленно оглядев созданный поверх них щит, узрела в проступающей голубизне свода парящих пятерых соколов описывающие махонистые в размахе круги.

– Дажба сказал, – кивая головой на птиц, молвила девушка. – Чтобы я не боялась антропоморфа, ибо за мной всяк миг приглядывают порученцы Словуты.

– Ты до сих пор боишься антропоморфа? – участливо поспрашал Огнь и днесь неспешно опустил вниз дотоль поднятую руку.

Юница также неторопко склонила голову и уставилась, сквозь желтовато-прозрачное сияние на уже явственно подымающихся по тропке существ, еще покуда плохо различимых, но все же видимых… да муторно вздохнув, вельми тихо произнесла:

– Да, до сих пор боюсь. Тогда было очень страшно… Очень… И ощущалась такая брошенность, обреченность. А от антропоморфа ничего не исходило, вроде в нем ничего не было живого. Вроде он камень или… Даже не знаю как объяснить. Было очень страшно, – девочка на малость смолкла, надрывно качнула головой и уже много ровнее вопросила, – а ты? Ты, Огнь встречался с антропоморфом?

– Да, я встречался, – все тем же нежно-ласкательным голосом отозвался Бог, стараясь проявленной теплотой снять томление охватившее отроковицу, и полюбовно провел перстами по ее лбу. – Но я встречался с ним не так как ты, поелику ты дитя. Я же видел его уже будучи Зиждителем и во мне он не вызвал страха. Оно как я обладаю достаточной силой, чтобы уничтожить его.

– Как Воитель? Ведь это он своей молнией, так как считается их повелителем, уничтожил антропоморфа гнавшегося за мной, – Влада не спросила, а лишь утверждала, не требуя ответа.

А посему Огнь и не ответил. Тем временем, идущие по тропе трое ориков проступили много четче. И Владелина разглядела весьма высоких существ, таких же могучих в росте, как энжеи. И по внешним признакам напоминающих людей. У ориков была светло-коричневая с легкой желтизной кожа. Долгими, закрученными по спирали, волосы, спадающие на плечи и покрывающие всю спину у одного из них, и вспять собранные в три отдельных пучка, у двух других. Вельми большими были стопы ног и кисти рук тех существ так, что со стороны они смотрелись несколько отталкивающими. Не имеющая волосяного покрова кожа, прикрывалась длинными, широкими тканями, обмотанными вкруг туловища, без какого-либо подобия швов, стыков, пуговиц и застежек. Зато изумительность тому одеянию придавало множество изящных широких складок, подчеркивающих покатость весьма стройных форм фигур. Цвет одеяния у первого орика был зеленым, а у двух других идущих следом ярко-бирюзовым. На ногах у созданий находились сандалии, состоявшие из деревянной подошвы и пришитыми к ним кожаным, высоким бортикам, каковые ремнями охватывали переплетениями всю лодыжку до колена. Одначе поразительным как можно догадаться выглядело лицо ориков, ибо у них не имелось лба. Сама форма лица была плоской без надбровных дуг, скул, оканчивающаяся квадратным подбородком. Над носом с достаточно вогнутой спинкой и потянутым вперед концом поместился большой глаз. Он, верно, втрое превышал очи человека, и в его серой склере поместилась неподвижная дымчатая, крупная радужная оболочка, не имеющая зрачка и будто разделенная на четыре конические части. Под носом в непосредственной близи располагались темно-коричневые губы с продольными синеватыми бороздами по поверхности, всяк миг шевелящиеся, точно, что-то шепчущие. На плоских, можно молвить, даже немного вдавленных щеках ориков проступали едва заметные тонкие белые полосы, точно нанесенные краской.

Первый из ориков тот, что был обряжен в зеленое одеяние, шел с пустыми руками. Впрочем, два других несли в руках плетеные корзины, полные пищи: печеной рыбы, вареных морских созданий, зеленых водорослей и выглядывающие навершиями глиняные кувшины.

– А чего они собираются делать? – заинтересованно прошептала Влада, тем самым вроде страшась спугнуть идущих.

– Я же пояснил, они нас не слышат, – благодушно отозвался Огнь и ласково просиял девушке. Засим он и вовсе опустился на присядки, и, обхватив ее плечики перстами, прижав к себе, поцеловал в макушку. – Не страшись, все сделано так, чтобы ты могла удовлетворить свою любознательность. Орики, как и энжеи, и лопасты, полулюдские племена. Не совсем люди, но вельми близкородственные к ним творения… Однако, они несколько ближе к Богам, живут меньшими группами, тяжелее размножаются, ибо созданы для определенной цели. А именно подготовить планету к вселению на нее человека. Хотя вместе с тем эти создания достаточно много имеют человеческих недостатков, заблуждений. Сейчас пред тобой служители Бога, – добавил Огнь и плотнее прижал к себе юницу, уткнув левое колено в поверхность земли. – Они пришли вознести прошение Богу Асилу, чтобы тот помог им в разрешении спора и послал победу праведным.

– А кто из них праведен? – уже много громче поспрашала Владелина, и улыбнулась жаркости губ Огня, мимолетно прошедшихся по ее виску.

– Не ведаю. Оно мне не надобно, – молвил Бог и чуть слышно засмеялся. Впервые за то время, что Владу его видела и знала. – Впрочем, как и Асилу. Людские и полулюдские племена должны уметь сами разрешать свои тяготы, исправлять неправедные поступки, улучшать жизни близких, оно им даровано Зиждителями. Одначе, людям проще вознести прошение Богу и ждать его милости, чем действовать самим. Да только, милая моя, Зиждители слишком заняты, чтобы обращать внимание на каждый стон, не важно, людской аль иного какого творения. В целом мы приглядываем за человечеством… Точнее даже сказать за планетами, системами, но в отдельности никогда. Да и то приглядываем не столько мы, сколько наши создания. Сам человек, нас интересует слишком мало. Да и заинтересовать, задеть нас может лишь избранный, особый, такой как ты.

– Я, – повторила девушка, и рывком вздев вверх, пожала плечами. – Никак не пойму, что во мне особого. Столько волнений я доставляю… Не могу. Совсем не могу собой руководить, слушать, выполнять веления… эх!

Огнь немедля приголубил волосы девочки, прошелся губами по ее очам, щекам и даже губам и вельми нежно протянул:

– Ты самая бесценная наша драгость, что нынче живет на Земле, в Солнечной системе Млечного Пути и вне всяких сомнений во всей Вселенной. Самое дорогое, любезное и милое творение для всех Зиждителей… Всех, Димургов, Расов, Атефов. Наша любознательная и неповторимая девочка. Наша любимая лучица, бесценный малецык, – Боги почасту так толковали, словами лаская не только Владелину, но и более значимого для них Крушеца.

А орики меж тем, как Рас кахал словами любви юницу и лучицу, принялись выкладывать пред отверстием постройки принесенные дары из корзины, неспешно распределяя их на пятачке полукругом.

– Они, что думают, Асил это будет кушать? – разморенная любовными поцелуями Огня вопросила Влада.

– Не знаю о чем они думают, мне оно без надобности, – ответил Бог и еще раз коснувшись губами щеки девушки, выпустив ее из объятий, поднялся на ноги.

– Ну, ты же можешь их прощупать, и узнать о чем они думают, – проронила девочка, и, повернувшись к Зиждителю вздев вверх голову, взглянула на него. Огнь вместо ответа кивнул. – О чем, о чем орики думают, чем живут, что хотят. Мне занимательно это… Занимательно узнать как думают другие, каковые их желания, тревоги и о чем бы они попросили Богов.

– Я же тебе, пояснил, о чем и как они думают, как живут, – отозвался Огнь и слегка повел головой вправо так, что в его венце, огибающем по кругу голову, тончайшей золотой нитью, унизанной семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами заплясали яркие искорки полымя, в доли секунд осыпавшиеся на кожу лба. – Их мысли просты, там нет неба ни ночного, ни дневного. Нет желания смотреть на море и касаться рукой трав… Там, увы! лишь желание властвовать над себе подобными. А где вверх берут таковые мечтания вже не остается ничего светлого, что согревает естество, что питает лучицу, божество. Пойдем Владушка нас ждут в капище, – добавил он уже более вкрадчиво.

Девушка немедля опустила голову и зыркнула на ориков. А те уже встали на колени подле даров, и, вздев вверх руки, что-то весьма зычно на раскатисто-певучем языке заголосили, словно потеряли близкого, и теперь рыдали о его невозвратности и вечной разлуке с ним.

Глава двадцатая

Огнь ввел юницу в белую залу капища, в оной на этот раз никого не было, и выпустив ее руку медленно направился к стоящему, немного левее середины того огромного помещения, одинокому дымчатому креслу. Немедля со свода справа от ноги Бога упал бирюзовый лохмоток, живописав пуфик. Зиждитель степенно опустился на свое кресло, оперся спиной об ослон, положил руки на облокотницы, и, сомкнув глаза, застыл, точно обессилено заснув. Чувствовалось в движении и поведении Бога, какая-та мощная и не проходящая усталость.

– Присядь, моя милая, тебе нужно отдохнуть, – мягко молвил Огнь, при том и не размыкая уст. – Ты и так только днесь поправилась… Присядь.

Влада медлила совсем немного, а посем неспешно тронулась к пуфику, на ходу сказав, короткими и скоро роняемыми фразами:

– Вообще-то я не устала. Хотела по берегу походить. Дажба бы разрешил. Он тоже любит море не то, что ты. А знаешь Огнь, у Першего в зале в стенах кружит вечное творение. Там такая черная пропасть и в ней витает огненно-зеленое пламя… А что в наших стенах? В нашем зале?

– Не стоит в стены капища совать перста, – все также медлительно проронил Огнь и широко просиял, радуясь таковой постоянной любознательности девушки.

Владелина, наконец, достигла пуфика, и, опустившись на него, воззрилась в зеркально белые аль иноредь приобретающие голубоватую рябь света стены, любопытствуя тому, что можно узреть в их проемах, и вспоминая столь близкий ей зал пагоды. Нежданно желтоватая завеса скрывающая проем заколыхалась и в залу торопливо вошла женщина. Стоило ей вступить, как юница взволнованно воззрившись на нее, весьма громко охнула.

– Здравствуй рани Темная Кали-Даруга, – необычайно нежно и единожды уважительно молвил Огнь, поколь так и не отворив очи. – Вельми рад твоему прибытию к нам.

– Я тоже рада вас видеть, мой дражайший Господь Огнь, – отозвалась немедля низко-мелодичным голосом демоница. – Вы, как я погляжу, весьма утомлены… Давно были в дольней комнате? Разве Господь Перший давеча не велел вам из нее не выходить, покуда не спадет утомление? Погодя, коли это вам известно, мне нужно будет вас осмотреть. Ибо Господь Перший вельми за вас тревожится.

Рани говорила всю ту речь таковым поучающе-непререкаемым тоном, точно имела главенство не только над Огнем, но и в целом над Богами. Она достаточно тревожно оглядела Раса, а после перевела взор на Владу и в нем просквозила такая теплота и любовь, что последняя лихорадочно сотряслась.

Демоница была вельми высокой женщиной, верно на голову выше девушки и не менее дородной. Таких упитанных особ девочке еще никогда не приходилось видеть. Не то, чтобы Кали-Даруга была грузной, просто смотрелась весьма полнотелой с такими мягкими приятными для глаз округлыми формами, а нежно-голубая кожа придавала ей еще большую теплоту. Вместе с тем в образе демоницы было и то, что могло напугать. Ибо на каплевидном лице с высоким лбом и вздернутым кверху маленьким носиком поместилось сразу три глаза. Два, как и полагается, залегали под выступающими надбровными дугами, очерченными тонкими черными бровями. Эти очи, были черными, полностью поглотившими склеру. Они не имели радужной оболочки, зрачка и внутри них кружили золотые нити. Третий же глаз расположился во лбу, подходя одним своим уголком к переносице. Это был вельми узкий продолговатый глаз, поместившийся не как обычные по ширине лица, а отвесно надбровным дугам так, что второй уголок дотягивался до средины лба. Третий глаз, также как два иных, не имел зрачка, радужной оболочки и был полностью заполнен, будто безжизненной голубой склерой. Однако подле него имелись веки… Кои можно было бы назвать правым и левым, покрытые тонкими черными ресничками, один-в-один как и на двух других очах, синхронно моргающих.

Не менее удивительными смотрелись губы Кали-Даруги. Большие, толстые, слегка выступающие, светло-красного цвета, от краешка каковых… вернее от средины рубежа нижней губы к долу отходил дотягивающийся до конца подбородка тонкий рдяной язык. Второй язык крепился с подбородком тонкой, трепещущей складкой. Густые, черные, вьющиеся волосы демоницы были распущены и той мощной массой покрывали спину, дотягиваясь до ее колен.

Впрочем, не глаза, не второй язык потрясли Владелину в образе рани, а необычность и количество рук. У демоницы их было четыре. Весьма мощное широкое плечо заканчивалось объемными локтевыми суставами от оных отходили по два уже более сухопарных предплечья. Казалось, сами предплечья были весьма гибкими и подвижными, точно внутри них не имелось костей. Запястья на всех четырех руках смотрелись достаточно тонкими и удлиненными, завершающимися пятью пальцами.

Рани была обряжена в долгое, до лодыжек, тяжелое, темно-синие платье, без рукавов и ворота. Подол которого украшала тонкая, красная тесьма, а округлый вырез на груди и проймы рукавов обшиты широкой полосой бархата. Это платье было прямым и собрано в мелкую складку на спине и по бокам. На оголенных плечах рани, поместились широкие серебряные и платиновые браслеты со вставленными в них изящно ограненными синими сапфирами. Точно такие же серебряные браслеты на вроде накрученных множество раз тонких тел змеек с просматриваемыми чешуйками украшали запястья и предплечья почти до средины, а также лодыжки, и, огибая шею, покоились на груди. Кольцообразные серебряные и платиновые серьги свисали с мочек ушей. Их, кажется, там было не меньше десятка, а потому мочка выглядела дюже оттянутой книзу. На ногах демоницы находились легкие сандалии, где кроме подошвы и серебряных, тонких ремешков опутывающих сами стопы и укрепленных к браслетам ничего не имелось.

На голове у Кали-Даруги восседал серебряный венец. Он широкой полосой проходил по голове рани, и касался своим краем уголка третьего глаза, возвышаясь округлым гребнем со скошенными рубежами над ее лбом. Искусно украшенный тончайшими переплетениями золотых, платиновых нитей, напоминающих сети паука, увенчанных в местах стыка синими сапфирами, словно прикрытый тем ажурным покрывалом, тот гребень имел гладкую серебристую основу. У демоницы также имелся прокол в левой ноздре, где на золотом колечке висел маленький фиолетово-красный берилл, точь-в-точь, как у Владелины в бровке.

– Не тревожься Кали-Даруга, – немного погодя отозвался Огнь и вовсе широко засиял улыбкой. – Как только я буду спокоен за лучицу, сразу пойду выполнять веления Отца, а тебя буду ждать в дольней комнате хурула… Дажба тебя туда проводит, так распорядился Небо.

А рани между тем внимательно осмотрела с ног до головы девочку, и вельми трепетно произнесла:

– Доброго времени суток вам госпожа Владелина.

Юница дотоль не сводившая глаз с демоницы, и увидевшая в ее образе давешнее видение, враз соотнеся его с отражением в скале, глубоко вздохнула от волнения. А миг спустя легкой зябью отозвалась боль во лбу, будто тем движением кто-то приветствовал рани, и засим из ноздри выкатилась тугая капля крови… Сначала одна, погодя и вовсе побежала тонкая струйка. Девушка тягостно качнулась и немедля к ней протянул руку Огнь, желая поддержать. Да только допрежь того, как Бог ее коснулся, девочку уже поддерживала двумя руками, в мгновение ока, очутившаяся подле, Кали-Даруга. При этом перстами оставшихся свободных рук она утерла бегущую из носа отроковицы юшку.

– Ох! – дохнула юница, и качнула головой не сразу осознав того резкого появления обок себя демоницы.

Владелина резко дернулась из удерживающих ее рук рани, и, вскочив с пуфика на ноги, торопливо отбежав в сторону, прерывчато задышала.

– Господь Огнь, – легохонько качнув головой, не столько кланяясь, сколько тем движением указывая, молвила рани Темная Кали-Даруга и в ее черных очах купно вспыхнули золотые сгустки света, верно, таким образом, там промелькнуло беспокойство. – Госпожу надо успокоить… Однако, не стоит тянуть с нашей встречей. Погодя пусть Вещунья Мудрая приведет ее ко мне. И лучше, чтобы это случилось как можно раньше. И как можно раньше вы отправились в дольнюю комнату на хурул мальчика Зиждителя Дажбы.

Огнь, кажется, не повел взором в сторону рани, ибо открыв очи с беспокойством смотрел на стоящую в шаге от его кресла Владу… Хотя с тем торопливо кивнул так, что создавалось впечатление, в этой зале самая властная личность не Бог, а именно демоница. А рани Темная Кали-Даруга, еще раз тревожно оглядев девушку, тотчас развернулась и уже вмале пропала в желтоватой завесе. И лишь она исчезла, Влада резко повернула голову в направлении Раса, не менее шибутно утерла нос дланью и дрогнувшим голосом проронила:

– Она… она была в моем видении.

– Я знаю, – отозвался, успокаивающим тихим гласом, Огнь и шевельнул, протянутыми в сторону юницу, перстами тем самым подзывая к себе. – Что ты так растревожилась? Посмотри у тебя юшка потекла. Иди ко мне.

– Ты знал? – сызнова утирая нос рукой, вопросила Влада. – А почему мне не сказал?

– Не хотел беспокоить раньше времени, – пояснил Рас и теперь уже подался корпусом вперед, обхватив перстами плечо девушки. – Да иди же сюда, наконец. Тебе нельзя так волноваться, то вредно… Вельми вредно.

И тотчас потянул девочку на себя, а та подвластная его движению приблизившись к креслу, взобралась на колени к Богу. Огнь уложил ее таким образом, чтобы она смотрела в свод залы, а голову опер об правую руку. Владелина гулко хлюпнула носом, ощущая кровь, переполнившую рот, и сглотнув ее, торопливо поспрашала:

– Почему опять течет юшка? Это началось после посещения пагоды Першего. Мне все время худо и таковая тоска… смурь…

– Надо не волноваться, – умягчено отметил Огнь, утирая подушечками пальцев с под носа девочки остатки кровавых потеков. – Послушай меня, милая моя, сейчас юшка умиротворится и ты пойдешь к Кали-Даруге… Пойдешь, – более настойчиво произнес Зиждитель видя, как резво замотала головой последняя.

– Огнь… Огнь, – едва слышно протянула юница и из зеленых ее глаз потекли слезы. – Я тебе сейчас, что-то скажу. Я этого никому не говорила… ни Отцу, ни Вещунье Мудрой. Но ты мне так близок, – Владелина вздела вверх руку и нежно провела по грани подбородка Бога. – Так дорог… так любим и я скажу тебе… Скажу… Знаешь я раньше ничего не боялась, но после того как антропоморф меня украл во мне, что-то надорвалось и потому я так боюсь. Страшусь всего нового. Словно я таковое уже когда-то испытывала… Словно меня похищали до антропоморфа и лишили чего-то значимого… ценного… радости… спокойствия. И когда такое повторилось с антропоморфом на меня нахлынул страх… ужас… И теперь я стала бояться всего нового, иных существ, Богов. Мне кажется, что коли то переживу сызнова разорвусь на кусочки, на крошки, – голос девочки затрепыхался и сразу же надрывисто содрогнулось тело.

Огнь торопливо положил ей на уста свои долгие перста. И незамедлительно склонившись, нежно приложился губами ко лбу, а когда дыхание Влады выровнялось, и дрожь покинула тело, произнес:

– Драгость наша, – все поколь не отрывая уст от лба, – ты нами так любима. Всеми нами, Богами… Димургами, Расами, Атефами не надобно нас бояться, не надобно страшиться, что мы иль присланные нами создания как-то тебе навредят. И рани Темная Кали-Даруга прибыла сюда лишь с единственной целью помочь тебе. Она нарочно рожденное создание, каковое призвано помогать, обучать, оберегать и взращивать лучицы. Рани будет предельно нежна с тобой. Она научит тебя управлять собой, руководить мыслями и поступками… И Седми, и Дивный, и я, все это время, мы многажды раз просили, уговаривали Небо взять тебе наставника. Настоящего мастера каковой знает, что тебе нужно. А Кали-Даруга поверь мне, она знает как никто иной, как тебя спасти, уберечь, излечить… Ведь она величайшее творение нашего Отца… Отца Першего с коим как ты понимаешь, мы все вельми связаны.

– Я запуталась… Запуталась, ничего не понимаю… кого люблю больше, за кем скучаю… Иногда лишь наступает такая смурь… такая, – еще тише шепнула девушка и так как юшка умиротворилась обняла за шею Бога. – Такая сильная, что хочется кричать и звать Першего.

– Я знаю, знаю, но это ничего, Кали-Даруга тебе поможет, – участливо произнес Огнь и испрямив спину, одновременно прижал тело юницы к своей груди. – Ты только должна сейчас к ней пойти и выполнить, что она велит. И поверь мне уже вмале тебе будет легше, а Кали-Даруга станет ближе, роднее, ибо она живет одной лучицей, одной тобой. Для нее более ничего не станет существовать. Твои мысли, боль, стоны, желания все это ее жизнь. Кали-Даруга должна была быть подле тебя с самого твоего первого вздоха, первого крика и тогда… Тогда с тобой все было бы благополучно, но того не случилось, потому ноне такая смурь и хворь. И еще, – Бог теснее прижал к себе Владу и поцеловал в густые, вьющиеся волосы, – ты просто не представляешь, как Кали-Даруга дорога всем Зиждителям. Как мы все ее любим, потому что она самое чудесное, милое и удивительное творение.

– Так странно, четыре руки, – уже много громче дыхнула девушка, положив голову на грудь Бога и наслаждаясь его мощью и наступившим спокойствием внутри себя. – Странно и не очень… не очень красиво… приятно.

– Зато весьма удобно и эффективно, – отметил Огнь и провел перстами по лбу девочки, словно проверяя на месте ли бесценная лучица, составляющая ее естество.

Глава двадцать первая

Батанушко и иные духи строители возвели для рани демонов дом за несколько дней. Еще давеча на краю поселения, где лежали последние избы людей, ничего кроме высокой луговой травы и молодой поросли деревьев не было, а уже в днях на том месте, очищенном от леса и растительности, стоял боляхный дом. Мощный двухуровневый сруб был вельми объемным и в сравнении с избами людей, гомозулей и даже альвов смотрелся богато великолепным.

На низкое крыльцо, несколько выступающее вперед над общим уровнем передней стены дома, навес над которым поддерживали четыре закрученных по спирали узких бревна, вела низкая лестница в две ступеньки. По обе стороны от двери, высокой, деревянной обитой внахлест широкими рейками, что отворялась на крыльцо, поместились два квадратных окна, еще четыре проходили по второму уровню постройки. И если в середине это были узкие окна, то по бокам на вроде срезанных по одному краю достаточно широких прямоугольника. Кровля сруба двухскатная, крытая тесом да берестой, а свесы и водостоки на ней украшала резьба. Таковой же резьбой был увит продольный конек, проходящий поперек дома и обналичники на окнах. В самих окнах просматривалась слюда только такого дивного слегка голубоватого оттенка, однако не дающая усмотреть внутреннее устройство дома. Перед постройкой пролегала живописным кругом невысокая плетень из ивы, где на одинаковом промежутке друг от друга, как основа забора, поместились тонкие колья, отвесно вбитые в землю и слегка выступающие над рубежом городьбы. Сверху на этих кольях поместились здоровущие черепа, лишенные плоти и словно залащено-гладкие. Они были такими огромными, что, казалось, и не принадлежали представителям животного мира Земли. Вход в огороженный двор ничем не ограничивался, а земля меж плетнем и домом была вскопана, и из нее более не таращилась трава аль какая иная поросль. Словом сразу виделось, жилище для рани возводилось не только спешно, но и качественно, со зримым уважением, почтением которое испытывали к ней духи.

Вещунья Мудрая и Владелина подошли к плетню и замерли подле входа.

– Ступай Владушка, – проронила царица и погладила юницу по волосам. – Рани Темная Кали-Даруга ждет тебя. Я так рада, что она прибыла и теперь ты будешь под ее присмотром. В ее мудрых, любящих руках.

– А ты меня не проводишь в дом? – волнуясь, а посему несколько сбивчиво вопросила Влада, и, вздев руку, огладила, как оказалось, залащенный череп лошади, будто и вовсе не костяной, а каменный.

– Нет, я не могу, – немедля принялась пояснять Вещунья Мудрая, меж тем вельми мягко оглядев обиталище демоницы. – Рани Темная Кали-Даруга установила определенные рамки общения… И мы, белоглазые альвы, обязаны их соблюдать. Та подчиненность прописана в наших законах.

– Ох, как все у вас сложно, – отозвалась девочка.

Царица нежно подтолкнула Владу в спину, тем движением направляя к дому, и последняя тотчас ступила на гладкую дощатую мостовую устилающую землю от самой улицы до крыльца. Преодолев не больно широкую полосу дорожки до крыльца, девушка приблизилась к округлым двум ступенькам. Таким, будто ствол дерева расколов надвое, для красоты, ибо сие было основой жилища рани Черных Каликамов, положили не плоскими сторонами кверху, а именно покатыми, по коим поднявшись, Владелина остановилась на крыльце. И стоило ей замереть на нем, как дверь в дом немедля распахнулась, и низко преклонившись, оттуда выступила иная женщина-демоница. Однако, в отличие от рани у этой были обычные две руки, не имелось третьего глаза, хотя сохранился второй язык, пролегающий по подбородку. Голубая кожа данной демоницы смотрелась много бледней, чем у Кали-Даруги. На лице в области переносицы наблюдалось два прокола, в виде маленьких серебряных шариков. Обряженная в длинное платье блекло-синего цвета, слегка выцветшее, демоница свои черные, прямые волосы заплела в мельчайшие, не больше ширины перст, косички, одновременно собрав их в хвост.

– Проходите госпожа, рани Темная Кали-Даруга ждет вас, – сиплым, приглушенным голосом дыхнула демоница, и, ступив в бок, указала рукой девочке на полутемные сенцы дома.

Владелина еще малость медлила, а после, обернувшись, бросила взгляд на Вещунью Мудрую, поколь стоящую подле изгороди, коя поощрительно кивнув, улыбнулась и только тогда ступила вперед. Девушка, пройдя сквозь проем двери, вошла в большие и весьма высокие сени, где по правую и левую сторону проходили стены, а в конце коридора просматривалась изгибающаяся и уводящая на второй уровень деревянная лестница с широкими ступенями, устланная сверху ворсистой, темно-коричневой полстиной. С левого края лестницы в стене имелась узкая, низкая дверь, а на правой вспять широкая и высокая, почитай в самом ее центре.

Демоница так и не подымая головы, указала рукой на проем в правой стене, где дверь была распахнута, и юница неторопливо направилась к ней, разглядывая высокий дощатый потолок и свод коридора. Одначе подойдя к комнате, девушка наново остановилась, и с интересом оглядела само помещение. В махонистой по размеру комнате стены были собраны из обработанных рубленых бревен. Ровным, дощатым смотрелся потолок, а пол устилала темно-синяя ковровая полстина с весьма высокой ворсой, полностью поглощающая стопу, коль в нее ступить. В этом помещении, с четырьмя большими окнами, разместившимися сразу в трех стенах, справа впритык к одному из них стояла ровная низкая кушетка, убранная красной бархатистой материей. На левой же стене описывая угол помещения, под двумя другими окнами, находилась широкая тахта, словно захватившая своими массивно-выпирающими округлыми по краю формами треть комнаты. Тахта не имела ножек, в отличие от кушетки справа, и больше напоминала огромный тюфяк набитый шерстью аль соломой. Темно-синяя ее поверхность, слегка переливаясь на покатых гранях, самую толику даже поигрывала серебряной высокой ворсой.

Подле тахты, слева, стоял коротконогий многоугольной формы хрустально-черный столик, по рубежу ограненный серебряным окоемом и вставками из фиолетового аметиста. На столешнице, какового, располагались пузатые, стеклянные, наполненные насыщенно черными, рдяными и зелеными жидкостями кувшины с изогнутыми ручками и две маленькие братины полусферической формы.

На той самой боляхной тахте восседала рани Темная Кали-Даруга, все также нарядно обряженная, в своем прекрасном венце. Она выглядела могучей властительницей, кажется, не только этого дома, но и в целом всего поселения… а быть может и самой планеты. Одначе, стоило в проеме комнаты показаться Владе, как рани Черных Каликамов немедля поднялась на ноги. Юница, задержавшись подле двери, склонившись, принялась сымать сандалии, как было принято у белоглазых альвов при входе в дом.

– Нет! Нет, госпожа, не надобно снимать обувь, – торопливо просипела позади девушки демоница-служка.

И Владелина не менее спешно испрямилась, взволнованно воззрившись на рани, подавляя в себе желание, тотчас отсюда убежать.

– Проходите госпожа, – низко и одновременно песенно-мелодично произнесла Кали-Даруга. – Я вас очень жду.

Девочка медленно ступила в высокую ворсу ковра и несмело пошла навстречу рани Черных Каликамов, ощущая нарастающее волнение в теле и томление в голове. Впрочем, Кали-Даруга ее состояние уловила, посему торопко шагнув вперед, придержала девушку за предплечье левой руки, вельми нежно ей улыбнувшись. А Владе внезапно показалось, что перста рани поцеловали ее кожу, столь ласково и полюбовно, отчего враз уменьшили тревогу в теле, хотя не сняли давления в голове.

– Присядьте, госпожа, – все также мелодично пропела Кали-Даруга, усаживая юницу на высокую тахту, ослон оной заменяли здоровущие в размахе пухлые, овальные подушки, а более мелкие наполняли своим количеством саму поверхность.

Владелина медленно опустилась на мягкую тахту и замерла, а рани демониц не мешкая подоткнула ей под спину большую серебристую подушку, и, огладив книзу задравшийся подол рубахи, да распрямив штанины шаровар, присела подле.

– Я вас пугаю госпожа? Своим видом, моя дражайшая госпожа? – Кали-Даруга спросила столь запросто, вроде речь шла о чем-то обыденном… к примеру о запачканной рубахе.

– Почему ты меня зовешь госпожой? – вопросом на вопрос отозвалась девочка и тем самым вызвала неподдельную радость в черных очах демоницы.

– Потому как вас так должно звать. Вас, суть лучицы, должно величать госпожой, – немедля пояснила рани Черных Каликамов и ласково провела одной из правых рук по тыльной стороне длани юницы. – Все создания, населяющие нашу Вселенную, обязаны вас величать госпожой… Конечно, кроме Богов.

– Меня так не зовут, – суетливо вздев плечиками, молвила Владелина, неотрывно следя за голубящими кожу ее руки пухлыми перстами рани.

– Теперь будут звать… Будут, госпожа. Я их обяжу исполнять все как положено, – в голосе Кали-Даруги послышались властные нотки. – Теперь все изменится, дорогая госпожа. И все станет, как положено вашему статусу.

Девушке совсем не желалось, чтобы что-либо менялось и ее звали госпожой, но она это не озвучила, ощущая в присутствии демоницы какую-то робость и единожды неловкость.

– Не бойтесь меня госпожа, – сызнова заговорила Кали-Даруга, стараясь снять той нежной молвью и томление с головы девочки, однако убрав от нее руку и более не пугая прикосновением перст, схожих с поцелуями. – Я вам кое-что принесла, госпожа, весть от Господа Першего.

– От Першего, – вмиг вздернувшись протяжно дыхнула Владу.

Она махом сотряслась всем телом и порывчато вздев голову, воззрилась в лицо рани, одновременно, обозрев и ее третий глаз во лбу, и второй язык на подбородке, да тотчас передернув плечами, вопросила:

– Что? Что за весть?

– Сейчас покажу, – все также умягчено произнесла рани Черных Каликамов, и, поднявшись с тахты, ступив влево опустилась пред девочкой на колени. – Я покажу, госпожа, только вы должны мне довериться и, естественно, позволить сие сделать.

– Да! Да! – с горячностью отозвалась Владелина, ощущая непреодолимую потребность в том, чтоб видеть Першего, слышать или хотя бы говорить о нем.

– Не тревожьтесь только, госпожа, – еще нежнее протянула демоница и враз обхватила руками девушку за плечи и голову, уставившись в ее лицо своими черными глазами. – Позвольте мне передать весть, госпожа. Позвольте мне передать весть, мой дражайший мальчик.

Владу не отозвалась, и как это почасту бывало, за нее ответил кто-то иной… Тот, кто составлял ее естество, или как она ошибочно предполагала душу. Он… Крушец нежданно вельми четко сказал так, что слова те гулким согласием прошелестели в голове девочки. И незамедлительно в очах Кали-Даруги завертелись многажды свершая круговерть золотые нити, вмале подавляя всякую черноту и окрашивая в ярко желтый цвет всю поверхность склеры. Миг погодя в голубой склере третьего глаза демоницы лучисто блеснула золотая полоса, и девушка всматриваясь в нее, внезапно увидела, как резко по той поверхности пролегла трещинка, стремительно разомкнувшаяся на две створки. Еще мгновение и Владелина оказалась в зеркальном зале печище Димургов с далеким сводом, напоминающим ночное небо, и полыхающими на нем серебристыми звездами. Перший возник в нем столь внезапно, что коли б не удерживающие юницу руки Кали-Даруги, она бы вскочила. Зиждитель мягко улыбнулся, его темная кожа заблистала златыми переливами, и с особой теплотой, присущей лишь ему, он молвил: «Любезная моя девочка прошу тебя принять помощь Кали-Даруги, она тебе нужна. И тогда… тогда мой бесценный, милый Крушец мы вскоре увидимся. Прошу тебя учись прилежно, исполняй все рекомендации Кали-Даруги. Любезная моя, дражайшая девочка… Мой драгоценный Крушец».

Голос старшего Димурга рывком смолк и тотчас пропал, и он, и его зала, а появились смыкающие створки голубого глаза рани Черных Каликамов.

– Перший… Перший, – громко вскрикнула девушка и не менее гулко хлюпнула носом, морг спустя надрывно зарыдав, и тягостно задрожала ее плоть. – Умру, умру без тебя.

Влада резко дернула головой стараясь высвободиться из рук рани, но последняя достаточно крепко удерживала ее, не давая возможности вырваться. В комнату меж тем торопливо вошла служка, и, приблизившись к столику, налила из кувшина в братину густо зеленой жидкости. Она все также спешно протянула полную посудину Кали-Даруге, и та, перехватив братину одной из рук, поднесла ее к устам девушки, мягко молвив:

– Господь Перший просил вас госпожа слушать мои рекомендации… Выпейте это, пожалуйста.

Юница, несмотря на плач и дрожь, послушалась рани Черных Каликамов и на миг сдержав рыдания, приложилась к братине, кажется, в один глоток выпив весьма кислый, густой отвар. Прошло совсем незначительное время, когда Влада, сама того не понимая почему, прекратила плакать и словно обмякла в руках Кали-Даруги, а та уже вновь вливала в нее напиток. Девушка выпила три такие братины, последнюю вже с трудом, потому как губы ей почти не подчинялись, да и все тело, расслабившись, стало вяло-неповоротливым. Рани демониц уложила девочку на кушетку, и замерла подле, нежно оглаживая перстами ее лоб, губы и ноздри. Владелина сейчас уже не подавала признаков жизни, веки ее широко раскрытые даже не мигали, и похоже не вздымалась грудь, принимающая в себя воздух… По-видимому, она впала в транс. Кали-Даруга еще подождала самую малость, посем склонилась к лицу юницы и коснулась кожи лба своим вторым языком задержав его там на чуть-чуть, и тотчас бойко поднявшись на ноги, повелительно сказала:

– Живее там. У нас мало времени. Госпоже вредно находится в таком состоянии.

И незамедлительно в комнату вошли еще две служки, торопливо направившиеся к кушетке, стоявшей справа. Они все также шибутно, ибо поспешали, подхватили кушетку за края, и, переместив, установили ее в середине помещения. Та же служка, что подавала рани братину, принялась закрывать окна, опуская вниз скрученные в рулон и нависающие по их верхнему окоему черные завесы, плотно скрывающую слюду. Кали-Даруга не доверяя никому бесценную девочку, сама подняла ее на руки. Бережно поправив дернувшуюся голову Влады, и пристроив ее себе на плечо, она направилась к кушетке. Все также заботливо-полюбовно рани Черных Каликамов опустила юницу на поверхность ложа и властно дополнила, обращаясь к застывшим подле кушетки и в целом вельми схожим меж собой служкам:

– Разденьте госпожу, да тактично, внимательно.

Покуда три демоницы раздевали и разували все еще расслабленную, не подающую признаков жизни девушку, иная служка, только днесь вошедшая в комнату, принесла и расставила по коло с десятка три свечей. Высокие, верно не менее локтя в длину, и дюже широкие в обхвате, они стояли столь плотно, что меж них почти не осталось проема, при том очерчивая границы самой кушетки. Установив свечи, демоница их подожгла при помощи ярко сияющего сферического камня. Однократное касание, какового до фитиля мгновенно вызвало пламя, весьма насыщенно запылавшего. И тотчас в помещении стало зримо светло, хотя все еще таилась мрачность, особенно вдоль стен.

– По углам, – скомандовала рани Черных Каликамов, оно как увидела, что в комнату вошла, остановившись в проеме, пятая демоница со стеклянным кувшином полным кроваво-красной жидкости и братиной в руках.

И не мешкая, следуя распоряжениям Кали-Даруги, все четыре служки разместились по углам комнаты. Правда одна из них оказалась вблизи от рани, так как в сам угол ей не давала встать объемная тахта.

Кали-Даруга медлительно подступив к кушетке, поправила голову, руки, ноги лежащей на ней Владелины. Засим, все также неторопко, она положила на лоб, уста, грудь и живот девочки свои длани и чуть слышно загудела. Легкие удары бубна раздались единожды с четырех углов помещения, точно по мановению чуда возникших в руках демониц, в определенный миг, поддерживая голос Кали-Даруги. А глас рани Черных Каликамов между тем набирал силу и гудел все выше и мощнее, и одновременно в ритм ему, нарастая, стучал бубен.

Голубая склера в третьем глазу рани сызнова покрылась золотыми нитями похожими на паутины, и те самые тонкие волоконца выпорхнули из него и выстроились параллельно рукам. Однако они не дотянулись до девочки, замерев в непосредственной близи от ее оголенного тела. Миг спустя кончики волоконцев выпустили из себя легчающую голубую дымку, коя теперь облизала, окутала всю кожу и особой густотой собралась подле головы Влады. Нежданно девушка судорожно вздрогнула и под левой рукой Кали-Даруги лежащей на лбу, где особой насыщенностью просматривались те испарения, лучисто вспыхнуло мощное смаглое сияние, каковое единожды придало помещению густо коричневый цвет, а после внезапно прерывисто замерцав, вроде как захлебываясь светом, резко притушило яркость. И тогда рани Черных Каликамов смолкла, стихли в тоже мгновение бубны… Еще малость и плоть Влады, в унисон сиянию выбивающемуся из ее головы, стала надрывно сотрясаться, одна точно прощаясь с жизнью, другая с насыщенностью света. Кали-Даруга медленно надавила на лоб девочки и тем самым вогнала сияние внутрь головы, голубая дымка, что дотоль была испущена волоконцами, словно смешалась со смаглостью света. Третий глаз демоницы, враз растеряв золотые нити, стал вновь неподвижно голубым. Еще малеша царящего кругом отишья… и девушка резко сомкнула глаза, и широко открыв рот, прерывисто задышала, а из носа ее потекла густыми струями кровь.

– Вытяжку, – непререкаемо властно молвила рани, и рывком убрала от головы и в целом тела юницы руки.

И тотчас все пять демониц подступили к самой кушетке. Та самая служка, которая все это время удерживала кувшин, налила в братину напиток и протянула ее Кали-Даруге, а иные демоницы приподняв и поддерживая голову девочки, бережно приоткрыли рот.

– Бережнее… мягче… не навредите госпоже, – участливо продышала рани, и неспешно принялась вливать в глубины ее рта вытяжку из братины.

Кали-Даруга влила во Владелину три полные братины густо-красной вытяжки, при том не проронив ни капли. Когда же у девочки перестала течь кровь из носа и дыхание выровнялось, рани вельми придирчиво осмотрела все ее тело. Переворачивая то на один, то на другой бок, на живот и спину. Исследуя конечности, кожу туловища, грудь, живот, голову, подолгу ощупывая те или иные места… С особым пристрастием Кали-Даруга изучала лоб, виски, белые следы на левой руке юницы оставленные от яда лопаст и ожога гомозулей, да досадливо покачав головой, сказала:

– Искупаете госпожу, – меж тем вельми недовольно зыркнув на склонившихся служек. – Обрядите и отнесете в опочивальню. Сандхия будешь подле госпожи. Проследи, чтобы шторы были сомкнуты и она укрыта. Я схожу в капище к Господу Огню и вернусь.

В комнате ни пронеслось, ни звука, точно демониц в ней и вовсе не было, аль они окаменели, лишь малость спустя послышалось мерное дыхание спящей девочки.

Глава двадцать вторая

– Огнь, малецык мой дорогой, прошу тебя скажи Кали-Даруге, чтобы она отвечала на мои вопросы. В самом деле сколько можно на меня негодовать? – недовольно и единожды как-то огорченно произнес Небо, с особым трепетом в лице воззрившись на стоящую супротив кресла Огня рани демониц.

В белой зале капища ноне кроме этих двух Расов, восседающих на своих облачно-дымчатых креслах, где, похоже, купно сбили в круглые комки всю их поверхность, и замершей недвижно подле Огня Кали-Даруги более некого не было. Младший Рас сидел на кресле, стоящем маленько левее середины залы, почитай обок Небо. Казалось, младший из Расов, после ухода Владелины, и вовсе не поднимался со своего места, только плотнее прикрыл очи, да скомковал поверхность дотоль пузырчато-белого кресла.

– Кали-Даруга, – тотчас откликнулся Огнь. – Отвечай на вопросы Небо, прошу тебя. Я так утомлен, неужели должен их повторять. Мне и так тягостно.

– Хорошо, Господь Огнь, но только ради вас. Ибо вы знаете каковы условия моего здесь пребывания. И для неких Расов, они не измены, – отозвалась вельми низко рани Черных Каликамов и в голосе ее звучала неприязнь. – Сие, конечно, не касается, вас моего дражайшего мальчика, Господа Огня.

Одначе, последнюю фразу она, по всему вероятию, пропела, вложив в нее такую теплоту и любовь, что Огнь широко просиял. Еще миг той нежности и демоница резко повернувшись в направлении старшего Раса, также стремительно сменила любовь на своем лице на нескрываемую досаду. Впрочем, Небо того вроде и не приметил, аль привыкнув к таковому отношению уже и не старался его замечать.

– Ну, как Кали-Даруга? Как наша лучица? – голос старшего Раса слышимо дрогнул и в нем просквозило плохо скрываемое волнение.

Рани медлила с ответом совсем немного, в ней точно боролась неприязнь к старшему Расу и единожды не желание огорчить Огня, потому, видимо, на лице легохонько трепетал второй язык и колыхались желваки, на которых поигрывали густые синие пятна. Наконец, последнее, а именно не желание огорчить Огня, возымели вверх и она, туго дыхнув, молвила, и днесь голос ее зазвучал довольно-таки по-деловому:

– Буду говорить откровенно Зиждитель Небо… И девочка и особенно лучица находятся на грани гибели. Ежели незамедлительно не начать лечение плоть умрет в ближайший месяц, ибо лучица более с ней не связана. И та проблематика не столько в состоянии здоровья плоти, сколько в самой лучице. Явственно наблюдается западение сияния. Лучица не то, чтобы отключается часто. Она скажем так, вельми редко подключается и то лишь на доли мгновений не более того. Судя по всему, лучица надломлена и находится на грани полного выхода из состояния бытия… Сроки? сроки такие же месяц по земным меркам, не более того.

– Как месяц? – всполошено проронил, будто пробудившийся от сна Огнь и враз отворив очи, уставился на стоящую вполоборота к нему демоницу.

Небо и вовсе ничего не сказал, однако, кожа его лица нежданно перестала подсвечиваться золотым сиянием став бледно-белой, а в навершие венца испуганно окаменели не только планеты, звезда, но и в целом меж космическое пространство.

– Месяц не более того срока. Девочке вряд ли поможет чья-либо клетка и даже Господа Першего, поелику это проблемы с лучицей, – все тем же вкрадчивым тоном проронила рани Черных Каликамов. – Надобно начать лечение лучицы безотлагательно, иначе не успеем спасти ее от гибели. Однако, для того мне нужны особые условия, что, естественно, коснется только плоти.

– Все! Все, что надо говори! Говори, все исполним! – торопливо отозвался Небо и туго качнувшись, подался вперед, похоже, стараясь, стать ближе к рани.

Кали-Даруга приметила желание Бога, от нее не утаилось его волнение, и зябь пробежавшая по перстам так, что они утопли в поверхности враз запузырившихся облаков составляющих облокотницы кресла.

– Успокойтесь, – достаточно авторитарно сказала она, обращаясь в первый черед к старшему Расу. – Иначе я тотчас прекращу с вами толкование. Возьмите себя Зиждитель Небо в руки. Не допустимо, так себя вести в присутствии мальчика.

Демоница едва заметно качнула головой, в сторону также неподвижно замершего Огня, и в ее серебряном венце, широкой полосой проходящем по лбу и возвышающимся округлым гребнем со скошенными рубежами, в тончайших переплетениях золотых, платиновых нитей, лучисто блеснули поместившиеся в местах стыков синие сапфиры. Старший Рас немедля отреагировал на веление рани, и, сдержав собственное трепетание кожи и волнение перст, распрямив, положил их сверху на облокотницы.

– Во-первых, – принялась пояснять демоница, оставшись довольной исполненным. – Госпожа поколь должна жить у меня. Мне надобно проводить ежедневные обряды, чтобы снять надломленность с лучицы и нормализовать процесс отключения. Плоть будет в вялом, расслабленном состоянии, спать под действием особых вытяжек, чтобы не ощущать производимое лечение. Во-вторых нужна тишина… Полная изоляция, чтобы посторонние звуки не достигали лучицы, ибо после первого этапа лечения, она станет многажды нервозней. И посему не исключены выбросы зова, вельми болезненного для молодых Богов, таких как Зиждитель Дажба, Господь Огнь, каковые непосредственно бывают на планете Земля. Словом надо создать щит над моим домом, и желательно, чтобы создали его вы Зиждитель Небо, абы он был достаточно мощным. И, естественно, надо сообщить Богу Асилу, чтобы увез из Млечного Пути Господа Круча. Поелику лучица, в связи с надломленностью, рывками подает зов и тем самым может навредить нашему дражайшему мальчику. – Кали-Даруга прервалась ее большие, толстые губы слегка изогнулись, живописав улыбку, а посем она продолжила, – и третье… Для плоти нужно особое питание. Тело госпожи весьма истощенно и потому ослаблено. Нужны морепродукты, ежедневно. Ту пищу, каковую ей предлагают она почти не ест, оттого такая сухость.

– Хорошо, хорошо Кали-Даруга выполним все, как говоришь. Девочка пусть живет с тобой, – не успела толком рани замолчать, беспокойно продышал Небо и в его венце, вновь ожила Солнечная система и планеты, медлительно тронулись с места. – Щит создам нынче… сейчас… С питанием я велю Воителю, связаться с лопастами теми, что живут на островных землях, абы предоставляли все для девочки… Дажба сие через духов устроит. И ноне же сообщу Асилу о твоем распоряжении насчет малецыка Круча… Как же так, месяц? Почему же не помогло наше внимание лучице?

Бас-баритон Небо сейчас и вовсе прозвучал приглушенно, вероятно он чувствовал за собой вину и страшился, чтоб ее озвучили. Впрочем, Кали-Даруга днесь совсем не жаждала его пожалеть, и потому вельми жестко молвила, так что задребезжали в той речи металлические перезвоны:

– Дело в том… В том, что лучица уникальная, особая. И ей были необходимы определенные условия взросления, думаю и определенная плоть. Сама госпожа все это время не получала положенного ей по статусу внимания, тепла, обучения, ухода. Вспять у нее были тяжелые физические нагрузки, ранения, болезни, что недопустимо… Недопустимо для первой плоти лучицы. Любая иная бы лучица уже погибла, ибо процесс отключения почти безостановочный, эта же все еще жива. И в том ее несомненная неповторимость, в том благо для всех Зиждителей… Хотя мне, кажется, таковой надлом произошел на самом начальном этапе вселения в плоть, чем вызван трудно сказать, узнать поколь не представляется возможным. Может туда, далее мы это выясним, не сейчас. По поводу госпожи… В связи с тем, что Господь Седми переключил ее тягу от Господа Першего на вас, Зиждитель Небо, в лучице произошел срыв… Срыв предписаний прописанных, возможно, самим Родителем. Поелику вы, Зиждитель Небо, наверно ведаете, что лучица побывала у Родителя. И судя по всему, что не могу утверждать, лишь предполагаю, закладываемая самой лучицей в плоть чувственность. Вне всяких сомнений лучица пыталась противостоять тому обряду Господа Седми и надломилась окончательно. Господь Перший при встрече с госпожой это почувствовал. Тот разлом. Раздвоение плоти, привязанной к Расам, и лучицы, к Димургам, и посему не решился ее изъять, хотя Родитель это позволил. Однако отсутствие Господа Першего и его отказ забрать лучицу значительно ухудшает состояние ее самой. И, конечно, не могу не сказать о том, что лучице и госпоже не предоставили возможности нормального общения с Атефской печищей, в коем они оба нуждались. Грубое прощупывание Бога Асила, каковым он отличается, нанесли урон спокойствию лучицы, понеже она обладает особой чувствительностью, с коей таким образом нельзя поступать.

– Не надобно было проводить того обряда Седми, – откликнулся Огнь, гневливо вспыхнув ядренистыми искорками пробежавшими махом по коже. – Какой толк, что девочка привязана к нам физически, лучице все равно нужен Перший… Ты! Ты, Небо как всегда ни с кем не посоветуешься! Прав! Прав, Седми, обижаясь на тебя!

Младший Рас настолько распалился, что искры с его кожи прямо-таки посыпались вниз и принялись своей пылкостью опаливать стоящую недалече Кали-Даругу, попадая в мощную массу ее черных, вьющихся волос.

– Огнь… Огнь, малецык мой, – умягчено произнес Небо. – Умиротворись, мой драгоценный, что ты.

Голос старшего Раса прозвучал единожды властно и участливо, он вроде и не приметил, что Огнь старался его задеть. Во взоре Небо сквозила одна любовь, забота и нежность. Он торопливо протянул в направлении младшего Раса руку и ласково провел перстами по тыльной стороне его длани, стараясь тем снять охватившее Бога напряжение. Огнь немедля задышал ровнее, и точно расслабившись в кресле, положил на ослон голову и прикрыл глаза.

– Успокойтесь, успокойтесь Господь Огнь, – мягко вступила в толкование рани Черных Каликамов и встревожено оглядела с головы до ног младшего Раса. – Недолжно так тревожиться, не допустимо тем паче в вашем состоянии, это опасно, вредно. И вообще, не понимаю я… Почему?.. Почему вы до сих пор не отправились, как обещали мне и Господу Першему в дольнюю комнату хурула. Почему, – теперь она гневливо зыркнула в сторону старшего Раса. – Почему в капище пустое хранилище… Что неужели нельзя его заправить?.. Почему мальчик Господь Огнь должен напрягать себя перемещением на хурул?

– Я сам, сам его перемещу, – разком ответил Небо, также беспокойно разглядывающий Огня растерявшего всякое золотое сияние на коже. – Как только мы закончим с тобой Кали-Даруга разговаривать.

– А мы уже с вами закончили разговаривать. Итак я больно затянулась в объяснениях, – теперь демоница то почитай прорычала и резко развернулась в направлении младшего Бога. – Ом! я уверена дражайший мой мальчик, Господь Огнь, мне удастся помочь лучице и продлить, значительно продлить, жизнь девочки. Лишь бы только госпожа не была ленива, а иначе соперничество в следующей плоти лучицы придется отложить, будет надобна еще одна спокойная жизнь. Впрочем, даже ежели госпожа будет старательна и мне удастся обучить лучицу, в любом случае соперничество будет отложено. Поколь не скажу на какой срок, но к тому надо быть готовыми.

– Кали-Даруга лучица подаст зов в следующей жизни? – негромко вопросил Небо, все поколь поглаживающий перстами руку Огня.

Однако рани на его спрос не откликнулась, ибо как она дотоль уже сообщила Зиждителю «закончила с ним разговор».

– Кали-Даруга… Кали, – просящее молвил Огнь, тем самым точно выпрашивая, что-то для себя. – Ну, чего ты? чего, – он отворил очи и огорченно обдал стоящую внизу демоницу их радужным сиянием.

– Скорее, всего, нет, – все же соизволила отозваться рани, и лишь из любви к младшему Расу. – Этому могу не успеть обучить. Уж слишком мало времени у нас будет. Да и основы те закладываются с самого рождения так, что лучица, обретая звук, вже знает как его надо подавать. В этом случае наблюдаются рывки и горячность. Хотя и вельми мощные, целенаправленные. Одначе, чего ждать, коли росла сама по себе. И последнее, что хотела сказать вам Господь Огнь, покуда никакой близости с плотью, это сейчас изводит лучицу. Желательно, чтобы госпожа вас не видела… Не видит не желает быть подле. Воздержаться надобно на два, три месяца по земным меркам, пока не могу сказать точно. – Кали-Даруга замолчала и выжидательно уставилась на Бога, а когда он кивнул, добавила, – сейчас для лучицы важно это время. В конце периода я проведу обряд и в целом дам общее заключение о здоровье лучицы и ее будущем.

Глава двадцать третья

Прошедший месяц, а это часть теплыня и половина ягоденя, Владу почти не помнила, ибо все то время пребывала в странном состоянии… постоянного сна. Кажется, лишь иноредь пробуждаясь, чтобы поесть и выпить вытяжки, она смутно видела пред собой, точно застланное дымкой лицо рани, каковая ее поила и кормила. Чаще девочка ощущала ласковое прикосновение воды на коже тела, слышала легкую успокаивающую долгую мелодию, схожую с переливами птичьих песен, а порой резкий, неприятно-бьющий внутри головы скрип. Единственно, что сознательно смогла она попросить, вяло ворочая набрякшим языком, чтобы ей принесли звездочку Першего. И уже в следующий раз своего пробуждения, та звездочка лежала на круглом столике с высокими ножками, подле ее широкого ложа, ярко мерцая золотыми иль серебряными переливами.

За то время, что Владелина прожила… проспала у Кали-Даруги, она привыкла к ее необычному виду, к ее ласкательным и всяк миг целующим пальцам, к ее не подающему признаков жизни третьему глазу и даже второму языку. После месяца сна, девочка значительно набрала в весе и перестала смотреться прозрачно худой, она пополнела, у нее пропала впалость щек, а цвет лица стал весьма живым и здоровым. Рани провела еще один обряд, проверяя связь плоти и лучицы, и единожды определила состояние самого Крушеца. И оставшись довольной лечением стала постепенно возвращать юницу к жизни… Мало-помалу уменьшая количество вытяжки и тем самым придавая большую живость плоти. Служки Кали-Даруги несколько раз на дню натирали девочку маслами и массировали руки, ноги, чтобы та могла без лишних проблем, только будет позволено, подняться и пройтись по дому, и поили особыми настоями, кои, одновременно, возвращали в конечности и в плоть целом надобные для того силы. Руки демониц всегда нежно ласкали кожу Влады, однако, так как та вельми стеснялась своей беспомощности, все процедуры проводили лишь в состояние сна.

Владелина открыла очи. Она лежала на спине и смотрела в потолок, прикрытый сверху легкими розовыми полотнами ткани, также как и стены скрывающие присутствие бревен. Через два окна, первого узкого прямоугольного, а второго более широкого и усеченного с одного своего края в комнату вливался яркий солнечный свет, слегка приправленный голубизной. Прямоугольная и достаточно широкая комната, где пол был покрыт розовым ковром с высокой ворсой, почти не имела меблировки, посредь нее стояло махонистое ложе мягкое, устланное сиренево-розовой шелковой простыней, пухлыми, овальной формы, подушками. Множество более мелких и разнообразных по виду подух, валиков были подложены для удобства под колени, стопы, локти, плечи девушки. Обряженная в тонкую льняную, кремово-розовую рубаху и укрытая сверху легким одеялом, Влада слегка потянулась, ощущая внутри себя появившуюся силу и возможность шевелить конечностями. Справа от ложа стоял столик, обитый сверху синим бархатом, столь не гармонирующий с этой розовой комнатой, точно явившийся откуда-то извне. Сверху на котором лежала ноне переливаясь голубоватым светом звездочка Першего. Малость правее столика, на низком табурете, с какими-то округло-изогнутыми толстыми ножками сидела одна из демониц. Стоило Владелине шевельнутся, как служка спешно подскочив на ноги, ступила к ложу. Она заботливо обозрела с ног до головы девочку, и едва слышно сказала:

– Доброго утра, госпожа.

Девушка с трудом различала меж собой демониц, уж так они были похожи друг на друга, словно близнецы, да еще и говорили одинаковыми, сиплыми голосами. Единственно, как они разнились меж собой, это проколами на лице и тем единственным украшением. У этой служки проколы и серебряные шарики наблюдались на втором языке. Маленькое колечко было вставлено в сам кончик языка и над ним проходило еще два более крупных немного выступающих вверх, точно восседающих сверху. Эту демоницу звали Кишори, и она, как и Сандхия, чаще иных приглядывала за юницей, похоже, будучи на особом счету у рани Черных Каликамов.

– Здравствуй, Кишори, – протянула приветственно девушка и широко зевнула, теперь уже много бодрее пошевелив руками и ногами. – Пить хочу, – добавила она погодя, ощущая сухость во рту.

– Да, – торопливо отозвалась демоница, прикрывая концом одеяла раскрывшуюся от шевеления ногу девочки. – Днесь рани Темная Кали-Даруга принесет. Мы ждали вашего пробуждения.

Неслышно отворилась, также обитая материей, дверь и в комнату вошла рани, строго глянувшая на служку и тем самым повелевшая ей уйти. Кишори тотчас низко склонив голову, отошла к стене, а когда Кали-Даруга держащая в руке полусферическую братину, оную она величала пиала, приблизилась к ложу, проворно выскочила из помещения.

– Кишори, принеси госпоже покушать, – властно проронила в сторону исчезающей за дверью служки рани Черных Каликамов.

Кали-Даруга подойдя к кровати, резво протянула три незанятые руки к девочке, желая приподнять и придержать ее под голову и единожды под спину.

– Я сама, – качнув отрицательно головой, отозвалась юница. – Уже достаточно сил.

– Хорошо, – нежно продышала в ответ рани демониц.

Бережно придерживая девочку под правую руку, Кали-Даруга помогла ей сесть да опереться спиной об высокую грядушку кровати, обитую мягкой полстиной и лишь после этого передала братину. Владу спешно приняла пиалу и не менее торопко выпила сладковато-кислый напиток, дюже хорошо снимающий сухость во рту и утоляющий жажду.

– Когда я смогу погулять? Хочется подняться с ложа, – вопрошающе протянула девочка, возвращая Кали-Даруге пиалу.

Впрочем, нынче Влада говорила вельми медленно… лениво растягивая слова, похоже, полностью растеряв свою горячность.

– Думаю, это вопрос двух-трех дней не больше, – ответила рани, и неторопко опустилась на высокий деревянный стул с мягким ослоном и сидением.

Стул… который только, что внесла в комнату одна из служек, одновременно забравшая из рук Кали-Даруги пустую пиалу. Рани Черных Каликамов ласково воззрившись на девочку, мягко ей улыбнулась. Демоница вообще за эти дни ни разу, ни сказала Владелине – нет. Ни разу, ни посмотрела на нее строго, осуждающе. В ее взоре всегда сквозила забота, нежность, беспокойство, а порой, когда она с особой пронзительностью зыркала на девочку, точно желая заглянуть в глубь ее головы, и ни с чем несравнимая трепетная любовь. Если рани, что-то не могла исполнить отвечала юнице таким образом, что у той пропадало желание это видеть, иметь, слышать. И объяснения Кали-Даруги были всегда такие разумные, с которыми невозможно было поспорить, которым неможно было не подчиниться. Огнь оказался прав, Владелине было с ней легко, как и вообще с демоницами. Поступки, действия оных направлялись лишь на то, чтобы создать благоприятные условия жизни для девушки.

– Мне надо сходить к Богам и разрешить одну трудность, и тогда вы госпожа сможете прогуляться по поселению, – все тем же убеждающе-приветным тоном произнесла рани и широко улыбнулась.

Девочка самую малую толику времени всматривалась в лицо Кали-Даруги, на золотое колечко, находящееся в левой ноздре, на черные, густые массы волос ноне не прикрытые великолепным венцом, удивляясь тому, как вообще когда-то могла испугаться демоницу, ставшую за это время такой ей близкой и родной. А засим склонив влево голову, кивнула на руку, где нынче место шрама было обернуто черной переливающейся полосой материи, поспрашав:

– Ты мне Кали. – Юницы было позволительно так величать рани Черных Каликамов, чтобы снять всякие преграды в их общение. – В прошлый раз сказывала, что днесь снимите эту повязку… Однако она как я гляжу на прежнем месте.

– Повязка вас беспокоит госпожа? – встревожено вопросила Кали-Даруга и маленько подалась вперед оглядывая руку девочки. – Быть может, Кишори ее неровно наложила?

– Нет, – проронила Влада и медленно сжала и разжала кулаки, проверяя возвращающуюся в них силу. – Просто занимательно посмотреть, как пропадет шрам, и, что там теперь будет.

– Там будет ровная, гладкая кожа. Без признаков прежних следов о шраме, – речь рани звучала, словно песнопения, мелодично и нежно, и также ласково она смотрела на девушку. – Ничего не будет напоминать о прежнем следе.

– А знаешь Кали, – отозвалась Владелина, и, откинув в сторону одеяло, пошевелила правой стопой, а после левой. – Ведь Кудеснице Купавой не удалось убрать этот шрам, остались полосы. И даже клетка Отца Дивного не помогла. Другие рубцы на теле снялись, а этот нет. У меня был широкий рубец на ноге, он тоже пропал. – Девочка подтянула подол рубахи и провела перстами по правому бедру подле колена, живописуя тем движением полукруг. – Это я скакала на Угольке без седла и упала. Весьма больно ударилась головой и правым боком да вогнала огромную колючку… даже не колючку, а здоровущий шип в ногу. – Рани заметно искривила свои большие, толстые губы так, что порывчато затрепетал ее второй язык. – Я его с трудом вырвала. Но так как никого рядом не было, а юшка прямо-таки хлестала с трудом перетянула ногу оторванной штаниной, и, взобравшись на Уголька, потрусила обратно в поселение. Вуй долго не мог остановить юшку, а Двужил когда узнал о случившемся и вовсе бесконечно меня вычитывал, – девочка широко улыбнулась, припоминая былое, а посем и вовсе засмеялась, – отчего я, утомленная его болтовней, чуть было не упала.

– А, что гомозуль позволил вам раненной стоять? – в голосе Кали-Даруги прозвучало такое негодование, что, верно, окажись тут Двужил, она б его им испепелила.

– Ну, да, конечно, стояла, – поколь посмеиваясь, продолжила говорить девушка и теперь неспешно согнула ноги в коленях, проверяя как там они себя ощущают. – Он вызвал меня во двор и вычитывал, я же тогда считалась ратником. Хорошо еще, что на Ребячий мешок не позвал, я б точно до него не дошла.

– Какая неразумность поведения, – недовольно молвила рани Черных Каликамов и покачала головой, отчего берилл в кольце, вставленном в ноздрю, засветившись, мигнул фиолетовым отливом.

– Он мне также сказал… Сказал, что я неразумная, – отметила юница и затаенно зыркнула на берилл демоницы.

– Нет, я не про вас дорогая госпожа, – участливо протянула Кали-Даруга и неторопливо поднялась со своего стула. – Я про гомозуля, такая неразумность, не бережливость в отношении вашего здоровья. – Однозначно в ее речи слышалась нескрываемая досада не только на творения Расов, но и на них самих. – Об этой беспечности я не раз слышала от своих сестер, каковые жили подле Расов, но наблюдать это самой многажды сложнее. Надобно будет о том доложить Родителю при встрече, а впрочем, чего ждать от созданий, коли сами Расы таковые сухие, словно опадающая во времени листва.

В комнату бесшумно вошла Кишори, по-видимому, услышав ее поступь на лестнице рани и поднялась. Служка принесла серебряное блюдо с едой укрытое сверху белым широким ручником.

– Только можно я сама поем? – незамедлительно вопросила Влада, и распрямила полусогнутые в коленях ноги, одергивая книзу подол рубахи. – Не хочу, чтобы меня кормили. Я уже достаточно поправилась.

– Хорошо, госпожа, – ответствовала Кали-Даруга, и, шагнув к ложу девочки, подсунула ей под спину подушку и укрыла ноги скинутым в бок одеялом. – Одначе я побуду подле, абы коль утомитесь вас докормить. Вам нужно еще дня два, чтобы полностью восстановиться.

Кишори подойдя к ложу с иной стороны, опустила, на мгновенно выскочившие с под дна плотные долгие ножки, блюдо, таким образом, что оно поместилось над вытянутыми ногами юницы. Убрав ручник с блюда, служка низко поклонилась Владе, и, единожды, рани, да отошла в сторону, миг спустя и вовсе покинув помещение. На блюде, что теперь стояло перед девочкой в глубокой стеклянной, темно-синей мисе находился нежный, ароматный суп из бледно-кремовой глади, которого выглядывали весьма любимые Владелиной креветки и кусочки крабового мяса. Тонкие лепешки хлеба свернутые уголком лежали на плоской тарелке. На иных тарелях поместились густо украшенные зеленью небольшие, жареные шарики из краба сверху слегка сбрызнутые зеленоватым соусом, и салат из морепродуктов, сыра, грибов справленного сметаной. А большая, хрустальная братина была полна желтого и очень сладкого сока из яблок.

– Ох, я столько не съем, – оглядев значительное количество еды, протянула девушка и взяла в правую руку ложку.

– Желательно это съесть, госпожа, – заботливо проронила Кали-Даруга, все поколь не отходя от девочки и словно намереваясь в тот же миг, как она ослабеет от махания ложкой, прийти на выручку и допихать остатки снеди в рот. – Но ежели не будет желания не стоит себя заставлять. Одначе, чтобы были силы прогуляться в ближайшие дни надо кушать хорошо, дорогая госпожа.

Влада туго вздохнула и всеми фибрами жаждая… мечтая подняться с ложа и погулять принялась степенно есть.

Глава двадцать четвертая

Рани Черных Каликамов вышла из дома и на малость задержавшись подле проема изгороди, непререкаемо властно дохнула назад провожающей ее демонице, при том даже не повернув головы:

– Сандхия, пока госпожа спит, обмоете ее и разотрете. И будьте осторожны, ибо сон госпожи не так крепок, не пробудите, не напугайте! То днесь недопустимо. Я вмале возвернусь.

Кали-Даруга шагнула вперед, и, приблизившись к краю самой изгороди, подняла вверх руку, легохонько дотронувшись до черепа лошади венчающего вертикально вбитый кол, к коему крепился плетень. И тотчас в ее венце густо замерцали сапфиры, а прозрачный щит, подобно перевернутой полусфере, смыкающий и изолирующий дом рани, и бесценную, живущую в ней лучицу от земного вмешательства, едва зримо заколебался. Мелкая зябь пробежала пред Кали-Даругой и вроде на доли секунд разошлась в стороны арочным проходом. Демоница спешно ступила в данное раззявленное пространство и вышла из рубежа щита, оный немедля опустился позадь нее ребристой прозрачной поверхностью. И рани Черных Каликамов в тот же миг услышала множество звуков округ себя: голоса людей, духов, гомозулей, альвов; стук молота в кузнице; удары тренировочных мечей из Ребячьего мешка; песни птиц звучавшие в раскинувшемся позадь ее жилища лесу. Легкий ветерок всколыхнул черные завитки волос рани, выбивающиеся из-под венца и малость прикрывающие ушные раковины. Демоница совсем чуть-чуть постояла подле изгороди недвижно, словно наслаждаясь таким теплым, светлым днем, а после весьма скоро направилась к центральной улице поселения по широкой мостовой нарочно для того проложенной к ее дому. Встречающиеся по мере ходьбы Кали-Даруги духи, альвы, гомозули, люди совершенно ее не интересовали… Не их испуганные взгляды, ни низкие поклоны ничего не могло задеть рани. Все… все ее мысли, вся ее сущность была наполнена заботой, по благополучию лучицы и продлению жизни девочки. На малеша рани придержала свою поступь уже подле самой лестницы в капище и резко развернувшись, поелику ей была присуща стремительность как таковая, воззрилась на дотоль идущую следом за ней Вещунью Мудрую. И та остановка и незначительной кивок демоницы, свидетельствовал о том, что она готова поговорить с царицей белоглазых альвов. Вещунья Мудрая днесь значительно прибавила шагу и спешно приблизившись к рани Черных Каликамов, остановившись в шаге от нее, замерла, не забыв склонить свою голову.

– Госпожа, – голос Кали-Даруги в отношении царицы звучал вельми жестко и отстраненно. – Вскоре сможет выходить из дома в поселение. Ей нужна одежда. Только принесете положенное ее полу и сану. Никаких шаровар, сапог. Платья! Ей надобны платья, не стягивающие стан, прямые или косоклинные, как можно меньше складок и ярких расцветок: вишневые, голубые, желтые… без рукавов, из тафты. Так, чтобы когда стало прохладно, их можно было одевать сверху на рубаху. На ноги сандалии, абы не уставали стопы от стянутости. Если у духов нет материала, возникнут сомнения с мерками, покроем пришлешь их к моему дому, служки все покажут, выдадут тафту. И еще… – теперь тон Кали-Даруги стал авторитарным, не терпящим возражений. – Более никаких непозволительных, в отношение госпожи, обращений, я затем лично прослежу. Предупреди и оповести всех! всех без исключения, что это божество, недопустимо к ней ваше товарищеское обращение.

– Мы ждали по этому вопросу вашего распоряжения рани Темная Кали-Даруга, – едва слышно отозвалась Вещунья Мудрая и спешно кивнула.

Демоница нескрываемо негодующе воззрилась на склонившую пред ней голову царицу и ее толстые светло-красные губы пренебрежительно изогнулись так, что кончик рдяного второго языка высоко задрался, точно стараясь дотянуться до носа.

– Вот и хорошо, что ждали, – досадливость в гласе рани нарастала, вроде царица с ней вступала в пререкания и тем самым выводила из себя. – Теперь выполнять все согласно статуса юного божества, основные уложения которого, надеюсь, вам всем известны. Если нет, озвучишь. Ты насколько мне ведомо Вещунья Мудрая в том обладаешь особыми знаниями. – Последнюю фразу Кали-Даруга произнесла с таковой желчностью, будто получала удовольствие от унижений царицы. – Лишь только прозвучит не должное в обращение с госпожой, уничтожу любого. И мне не важно, будет то гомозуль, человек иль дух. – Видимо демоница нарочно не добавила в список своей ярости альвов, тем самым стараясь возложить на них особые полномочия. Однако, при этом ощущалось, что Кали-Даруга не любит данное племя… если не сказать много сильнее… вообще не любит. – Госпожа итак достаточно натерпелась от вашего безумия, безрассудства, – вновь продолжила она толкования, – более того не будет. Лучица была на грани гибели, ощущался мощный надлом и коль сейчас ее здоровье не дает опасений, это не значит, что она окончательно поправилась. Потому голову клонить низко, не волновать ненадобными беседами, не беспокоить не нужными занятиями госпожу… Все… все, милочка, – последнее слово и вовсе переполнилось ядовитостью, – слишком серьезно, я это уже, по-моему, говорила. Сейчас появилась надежда сберечь лучицу и не допустить поколь гибели плоти, потому я ни с кем считаться не стану. Для меня все едино человек, гомозуль… Для меня важна одна лучица. Так, чтоб потом не было каких нюней по поводу смерти ваших подопечных. Словом я предупредила, а ты уж сама царица белоглазых альвов реши, как обезопасить вверенных тебе Зиждителем Небо существ.

Итоговая молвь была напитана таким негодование, что стало ясно в сравнении с тем, что она испытывает к старшему Расу Вещунью Мудрую можно назвать подругой Кали-Даруги. Рани, резко смолкнув, уже ступила на первую ступень лестницы, даже не прощаясь и наскоро принялась подыматься вверх. Нежданно она остановилась и добавила, не поворачивая головы и неотступно следя за парящей желтоватой завесой, ведущей в капище:

– И, да… последнее. Вовсе нежелательно, чтобы некие отроки имена каковых: Граб, Миронег, Братосил и Златовлас приближались к госпоже. Она чувствует волнение их плоти, это ей неприятно, это ее пугает, – и тотчас продолжила свое восхождение.

Царица так и не откликнулась на распоряжения Кали-Даруги, словно все еще переживая ее яростную, негодующую речь. Неизвестно по какой причине направленную в первую очередь против племени белоглазых альвов… Племени, Творцом которого являлся воспитанник рани демониц Зиждитель Седми.

А пред ликом рани Черных Каликамов уже живописался белый зал капища с высоким, прозрачным сводом чрез оный вглубь помещения заглядывала голубизна неба. Кали-Даруга оглядела залу, недовольно пройдясь взглядом по лицу сидящего в кресле в самом центре Небо, также сердито зыркнула на Дивного поместившегося справа, а после воззрилась на Седми. Сын старшего Раса сидел в таком же, как и иные Боги, мощном голубом кресле, вроде как не имеющем каркаса, слева от Отца. Узрев Седми, Кали-Даруга широко просияла, и торопко шагнув в направлении протянутой к ней руки Бога, нежно обхватив ее всеми четырьмя руками, прижала к щеке.

– Здравствуй, милая моя Кали, – демонстративно полюбовно прошептал Седми, и, подавшись вперед, провел дланью по густоте ее волос укрывающих спину. – Давно не виделись, я так тосковал. Ну, понятно, почему Перший не принимал. Но отчего ты не желала встречи?

– Ах, мой дражайший мальчик, Господь Седми, все по той же… по той же… причине, что и Господь Перший, – в гласе рани звучала такая нежность, теплота и единожды виноватость, что затрепетал не только сын старшего Раса, колыхнулись белые сетчатые облака, словно полосы натянутые по окоему свода залы. – Он мне велел не видеться с вами, Господом Велетом и Господом Кручем поколь. И мне это пришлось содеять… Хотя я знала, как это тягостно отразится на моих мальчиках и особенно столь юном Господе Круче, но не могла нарушить веления вашего Отца.

В это слово Кали-Даруга вложила особый смысл, который ощущал, кажется, не только Седми, но и остальные Расы, потому хмурые лица Небо и Дивного несколько распрямились от морщинок испещривших особенно густо кожу на их лбах.

– Я не сержусь на тебя, моя милая Кали, – мягко протянул Седми и убрал правую руку от головы демоницы. – Понимаю, просто тосковал.

– Ом! мой драгоценный, драгоценный мальчик, – торопко продышала рани и днесь прижала тыльную сторону ладони левой руки Бога к очам, носу и устам, точно загораживаясь тем от давящей на нее вины. – Мне очень жаль… очень…

И залу, на самую малость, наполнила тишина. Такая густая, плотная… Казалось в помещение ноне никого и не было… Лишь от испытываемой любви, что плыла в окружении Седми и Кали-Даруги колыхались в такт ее дыханию ажурные лучи белых облаков на миг, то смыкая полностью свод, то наново оголяя ту голубизну.

– Как наша лучица, – наконец, прервал отишье Седми, и убрал выпущенную рани руку на облокотницу. – Чувствую свою вину пред ней. И за обряд, и за то, что облыжничая Асила мы во время не призвали тебя, чем подвергли ее жизнь опасности.

– В том не ваша вина, мой милый мальчик, Господь Седми. На вас воздействовали своим главенством и досадой, коя наполняла по отношению к Атефам, – глубокомысленно отметила Кали-Даруга и небрежно прошлась взором по лицам Небо и Дивного. – Но я вам толковала, что та досада может принести неприятности коли ее не забыть, тем паче в отношении того к кому так привязаны, к Господу Велету. Толковала, что непременно найдется какой-нибудь умник, – демоница сделала особое ударение на последнее слово, чем вызвала сияние лица Седми. – Каковой использует вашу досаду себе в выгоду и навредит вашему спокойствию. А после будет делать безразличное выражение лица, что это, мол, не его вина и вообще его ничего не касается.

– Ой! кто бы говорил насчет досады… кто б учил, – не выдержав тех назиданий, с особой горечью, откликнулся Небо, и спешно прикрыв очи, резко вошел головой и спиной в ослон кресла так, что последнее туго дернувшись, изогнулось пологой выемкой. – Тот, кто сам с негодованием не умеет справляться и уже измучил меня своими придирками.

– Раз измучила, так на что сюда явились? Кто звал? – днесь рани Черных Каликамов не скрывала своей язвительности, может потому на голубой коже ее лица проступили почти фиолетовые крупные пежины. – Лично я не приглашала.

– Кали… Кали, – торопливо проронил Седми узрев, как демоница резко дернулась в направлении выхода будто собираясь покинуть залу. – Ну, чего ты, в самом деле… Столько не виделись, не толковали толком, а ты обижаешься. Да и не зачем досадовать на Небо, это я его просил облыжничать Асила. И он не мог не пойти мне на уступки. Никак меня не использовал и не выгадывал. Да и прибыл Небо сюда, ожидая вестей о лучице, также как и я, и Дивный. Меня о том попросил Родитель, Дивного Перший… Прошу тебя не стоит серчать, прошу.

– Да, что вы, мой дражайший мальчик Господь Седми, разве я могу на вас серчать… Так вас люблю, моего бесценного мальчика, – нежно певуче протянула Кали-Даруга и в черных ее очах зримо вспыхнули лучи света увенчанные золотыми искорками, словно несли на своих кончиках крохи слезинок. – По поводу лучицы. Ноне явственно наблюдается улучшение ее состояние, надломленность снижена, отключение нормализовалось. Думаю, если мы сохраним определенные условия для плоти, значительно отодвинем ее смерть, и надолго сбережем связи меж ней и лучицей. И скорее всего в ближайшее время сможем приступить к занятиям. Теперь только необходимы условия для госпожи… по статусу, жизни, питанию и защите.

Рани Черных Каликамов смолкла и пронзительно глянула на Седми тем взором, несомненно, обращая внимание на свою речь.

– Какие условия? – немедля отозвался Небо, понимая, что наступившей тишиной демоница воздействует именно на него.

– В целом все как обычно, – принялась пояснять Кали-Даруга, сделав вид, что не заметила кто задал вопрос. – Необходимо особое обращение согласно статуса, уважение… Понимание, непременно всех, что в поселении это юное божество, а не просто там человек. Никаких не нужных бесед, лишних знаний, ибо итак ощущается их переполненность, отчего лучица не может сосредоточиться на собственных способностях. Естественно никаких волнений плоти, под коими я понимаю: посещения моря, луга, рек, праздников. Для плоти определенная одежда, питание. Теперь надобно изменить питание, как можно больше овощей, фруктов, ягод, орехов, злаковых. Каждодневно мясо, лучше красное: говядина, баранина. Было бы хорошо: оленину, лосятину; мясо птицы: куропаток; глухарей; рябчика.

– А что морепродукты более не нужны? – вопросил дотоль молчавший Дивный, не желающий обращать гнев рани против себя.

Однако, Кали-Даруга не отвечала, иноредь, казалось, что она не слышит Богов не по причине собственной противности характера, а просто следуя предписаниям закона, каковой гласил, что в отсутствие Першего она подчиняется лишь назначенным им Зиждителям. Оттого ее лицо и принимало несколько отрешенное состояние, когда вопросы исходили от Небо иль Дивного. Хотя, судя по всему, данное утверждение не было точным, ибо рани демониц обладая особыми признаками и местом, занимаемым во Вселенной, чаще, все же, проявляла неизвестно на чем основанное неприятие к старшим Расам, потому и придавала себе то самое безучастное состояние.

– Кали, что насчет вопроса Дивного? – поспрашал Седми и его губы прерывисто затрепетали, словно он получал удовольствие оттого, что демоница изводила его Отцов своим упрямым неуважением, что вообще было непонятно для божеских созданий.

– Я слышала, вопрос Зиждителя Дивного, – отозвалась рани Черных Каликамов, и в ее венце враз вспыхнули все сапфиры, вроде она принимала какое сообщение, аль вспять передавала посредством их. – Я думала… Морепродукты нужны, но в меньшем количестве, достаточно два раза в неделю и хорошо бы добавить туда водоросли. Однако необходимо мясо, злаки и овощи с фруктами, более разнообразные чем те, что растут на этом континенте.

На немного в зале опять наступила тишина, по всему вероятию, теперь думали старшие Расы. Засим Небо дотоль взирающий на стоящую вполоборота рани, перевел взгляд на сына и очень мягко сказал:

– Седми, ты толковал с Першим об отмене его распоряжений по поводу Атефской печищи и приема сообщения от Асила адресованных на меня тобой?

– Толковал, – нескрываемо недовольно протянул Седми, и разком с его лица сбежала улыбка, а кожа приобрела несколько огнистый оттенок. – Отец сказал, поколь я не начну нормально контактировать с Велетом и не побеседую, как этого просит Асил с ним, данное распоряжение отменено не будет.

– Асил ноне в Млечном Пути? – точно о том, и, не ведая, спросил Дивный, и легонько провел перстами по темно-русой бороде, раскручивая концы на них, завернутые в спиралевидные хвосты.

– Да, в Млечном Пути, – неспешно роняя слова, откликнулся Небо, задумчиво оглядывая то сына, то замершую рани, похоже, жаждая в ней, тем взглядом, найти поддержку. – Как только Кали-Даруга давеча передала указания Кручу отбыть, Велет его увез… Стыря насколько я знаю уже давно в Болотном Утесе… Дотоль мы с ним виделись подле Геликоприона. А Асил все это время был здесь с Усачом. Я к чему сказываю, милый малецык, может стоит встретиться с Асилом. Сколько, в самом деле, можно таить в себе досаду. Уверен, та меж вами прореха, вельми тягостно им переживается. Асил мне о том сказывал не раз, просил утрясти разлад. Ибо направлял он тот обман не против тебя, а в первую очередь против меня.

– Вот это и огорчительно, – незамедлительно дыхнул Седми и теперь кожа его заалела, да с нее вниз посыпались искорки огня.

– Заодно поговоришь с Асилом, – вставил в ту накаляющуюся беседу Дивный, также как и Небо ожидающий поддержки рани, потому и зыркающий в ее сторону наполненной бирюзовостью очей. – О том, чтобы его духи обеспечили нашу девочку всем надобным… Не будем же мы привозить злаки из других Галактик, пусть о том подумают Атефские духи. Да и фруктов, овощей на его четырех континентах Земли предостаточно.

– Я о том сообщу Усачу… О том, что надобно для девочки, – закончил, таким побытом, толкование об старшем Атефе Седми, и резко сомкнул очи, словно боялся, что сейчас на него начнет влиять рани, допрежь не сводящая с его лица беспокойного взгляда.

Впрочем, сын Небо был прав, Кали-Даруга выждав самую малость и тем предоставив Богу возможность умиротвориться, а его коже приобрести положенный бело-золотой цвет, вельми вкрадчиво молвила:

– Согласна с Зиждителями Небо и Дивным с Богом Асилом надо встретиться, – Седми резко отворил очи и с болью глянул на демоницу. – Чтобы он смог организовать бесперебойное поступления продуктов для госпожи, ибо то у дражайшего мальчика Бога Усача вряд ли получится. Он несколько не так скор на выдумки и замыслы, как его Отец. – Лицо Седми разком широко просияло златыми переливами, а рани уже продолжала, – и тогда еще одно. Это нужно в целом для плоти, хотя я бы сказала, необходимая составляющая спокойствия самой лучицы. Как я приметила, госпожа вельми тяготится опекой… Она не привыкла к тому, чтобы ее окружали заботой, почитанием, но особенно ей неприятен присмотр. Приставленные к ней, милым мальчиком Зиждителем Словутой, порученцы изводят не только плоть, но и слышащую их лучицу. Как вы понимаете, Зиждитель Небо. – Это было особое обращение, на кое находившийся в немилости старший Рас был обязан отреагировать и он незамедлительно отреагировал, порывчато колыхнув златыми кудрями волос ноне не прикрытыми венцом. – Плоти необходимо одиночество, когда она может общаться, прислушиваться к лучице. Именно то, что дотоль госпоже было предоставлено право находиться в уединение, вне всяких сомнений спасло от гибели саму лучицу… посему.

Рани сызнова смолкла и стремительно развернувшись, обозрела, кажется, зараз обоих старших, недвижно замерших Зиждителей, предупреждая тем взором, чтоб не смели ей противоречить.

– Посему предлагаю вызвать для пригляду за госпожой, – дополнила Кали-Даруга и днесь вся ее кожа покрылась марной дымкой так, точно Боги уже сказали, нет и тем вывели ее из себя. – Из племени призраков – тень.

– Ох, нет… только не тень! – в два голоса озвучили свое несогласие старшие Расы.

И по коже демоницы теперь проступили буро-зеленые пятна, будто она стала гнить… Рани тягостно качнулась вперед, потому показалось еще миг и она бросится на Зиждителей и надает им затрещин.

– Может, что-то иное? – много тише вопросил Небо, узрев гневливость демоницы. – Уж больно это неприятные создания, Кали-Даруга.

Рани Черных Каликамов на миг сдержала свое покачивание, не только головы, но и тела, а после твердо пояснила:

– Нет… для госпожи это самый лучший вариант, уж вы мне поверьте. Иные существа могут навредить еще слабой, хрупкой лучице, то вы и сами знаете. Тень же в данном случае идеально подходит. Тень, кою госпожа не будет видеть, кою не будет ощущать лучица, тем не менее, которую будут видеть иные живущие на Земле. И потому не посмеют подойти, не посмеют огорчить, завести не нужный разговор, ибо его течение будет мгновенно передано мне. Господь Перший остановил свой выбор на самой лучшей тени – Лярве. Она безупречна. Прародители ее приглядывали за иными лучицами, которые я взращивала, и никогда не подводили. Мачка Лярвы осуществляла присмотр за Господом Кручем и я в ее выборе не подгадала, хотя мальчик был вельми подвижным, нервным и болезненным в первой своей плоти… – Кали-Даруга на морг смолкла по ее вельми миловидному лицу пробежала легкая зябь негодования, которая примешавшись к буро-зеленой пятнистости, и вовсе его обезобразила. – Хочу вас уверить, что если бы Господь Перший забрал госпожу к себе, то лучице было бы лучше. Может плоть и пострадала, но однозначно лучица оправилась от последствий надлома в кратчайший срок. И не только потому как лучица близко связана со своим Отцом, но и потому как Господь умеет создавать условия… И он не занимается обманом, как Атефы и не хитрит, как Расы. И коли Бог Асил создавал для взращивания дражайшего мальчика Господа Круча все условия, и слушался меня во всем, лишь бы обезопасить его от гибели… то с вас Расов все надобно вытягивать. Точно это касается не благополучия будущего Бога, а какого-то человеческого отродья. Напоминаю, напоминаю тем, кому особенно неприятна тень, – и сияние сапфиров, в венце рани густо замерцав, стало раскидывать окрест нее широкие марные полосы света. – Плоть перенесла такие тяготы… столько боли, слез, потеря крови, полное безразличие Богов. Не проходящий шрам на руке, неправильно сросшиеся после перелома пальцы ног, слабое сердце. И главное, что не понятно почему? Почему весь этот год, ваши разлюбезные Зиждитель Небо, альвы не интересовались этим, не обращали внимание на боль, никак не лечили плоть, а ведь уже было ясно, что в ней обитает лучица. – Кали-Даруга говорила ту речь с таковой горечью, что щеки Небо зарделись, багряность цвета заполнила скулы, и туго дернулась каждая жилка на лице. – Конечно, для альвов важнее люди и их обучение, занятия, что для них значит плоть с лучицей… Тем паче это лучица Господа Першего.

Рани Черных Каликамов немедля замолчала и торопливо закрыла сразу все три глаза, так как и сама поняла, что стараясь задеть старшего Раса сказала лишнее. Ибо сидящий справа от нее в кресле Седми малозаметно качнул головой, черты его прекрасного лица задрожали, а очи побледнели настолько, что стали почитай в один тон с голубой кожей Кали-Даруги. Встревожено глянули на Седми оба старших Раса, и Дивный стараясь перевести разговор вкрадчиво вопросил:

– Небо?! А почему и впрямь альвы не говорили нам о тех физических проблемах плоти?

И поспрашания его звучали так, словно это Небо, не Седми, был Творцом белоглазых альвов и ноне так опростоволосился.

– Сказывали, – чуть слышно отозвался старший Рас, готовый принять на себя любую вину, только бы умиротворить столь любимого им сына. – Это просто я не ведал, как поступить… не желая еще больше навредить плоти и лучице.

– Сейчас вред заключается в том, абы делать вид, что меня не слышно, – все еще не отворяя очей, произнесла Кали-Даруги, и второй язык, пролегающий по подбородку, легонько шевельнулся, будто ползущая змея, тем движением снимая с лица ее неприятный гниюще-пятнистый цвет. – Сейчас самое важное продлить. Как можно на дольший срок жизнь плоти. Для того нужны условия… Лучице и плоти необходимы одиночество. Вы того их обоих лишаете. Потому госпожа все время нервничает, не слышит лучицу, не понимает, что та ей говорит и потому нет общих связей, а это может грозить при смерти плоти отпочкованием от мозга. Лярва для них обоих наилучший вариант… И еще… Хочу предупредить лично вас, Зиждитель Небо! Коли вы часто будете говорить мне нет! я свяжусь с Родителем и буду уже через него выдавать свои рекомендации.

– Ладно, ладно, я же не сказал нет, – спешно протянул Небо, и губы его туго изогнулись, отчего враз затрепетали волоски усов прикрывающих их сверху. – Просто попросил, предложить, что-то иное. Но коли ты, считаешь, тень лучшим, на том и порешим… Я отправлюсь за ней в Северный Венец тотчас.

– Нет за Лярвой не надо отправляться в Северный Венец, она на маковке четвертой планеты у мальчика Господа Темряя, – глубоко вздохнув, ответила демоница, и, отворив очи, только пока два, более ровно взглянула на старшего Раса. – Я привезла неких существ с собой, думала, могут потребоваться.

– Седми, прошу тебя, – Небо послал сие сыну мысленно так, чтоб Кали-Даруга его не услышала, и шевельнул правыми перстами, тем движением разрывая скучившиеся в плотный ком облака в одной стороне своды залы, похоже испугавшиеся и сгрудившиеся в единое целое от гнева демоницы. – Скажи Кали-Даруге, чтобы тень не входила в капище, уж мне неприятно видеть ее подле девочки.

Седми не отозвался Отцу, одначе, немедля озвучил просьбу его рани от своего имени, вероятно, чтобы она не отказала:

– Кали ты только повели Лярве, чтоб в капище не заходила. Уж больно противное создание… А я за ней слетаю к Темряю. Будет, кстати, о чем с ним потолковать и приглядеть, ибо мало ли чего там намудрит, наш великий экспериментатор.

– И последнее, – теперь Кали-Даруга отворил и третий глаз, тепло засияв улыбкой и развернувшись к сыну Небо добавила, – желательно всем Расам повидаться с госпожой, что, конечно, не касается Господа Огня… Однако, ей особенно надобна встреча с Зиждителем Небо и Зиждителем Дажбой.

Глава двадцать пятая

В большой цилиндрической формы зале гарана Атефов с нависающим дюже низко ровным сводом, и стены, и потолок были ярко-зелеными, а пол бурым и рыхлым будто поднятая плугом оземь. Сами стены, испуская из себя зеленоватую дымку света, наполняли залу почитай лазурным сиянием, из них порой показывались тонкие бурые отростки ветвей, тонконосые травы или трепещущие листы, вероятно тревожась аль вспять жаждая набрать мощи и враз оплести все это могутное помещение. Курящаяся дымка, в целом даруя этому залу свет, скапливалась в самом его средине как раз над вылезшими из пола-оземи длинными, изогнутыми, корнями, весьма широкими в обхвате и почти черными, оные образовали мощное кресло, столь плотно переплетаясь меж собой, что едва заметными полосами проглядывали стыки таковых схлестов.

Напротив того трона стояло стуло менее значимое и твореное уже не из корней и стволов, а лишь из ветвей одначе вельми объемных в размахе, кои живописали также сидение, ослон и подлокотники. Трон Асила ноне пустовал, зато кресло было занято Седми. Обряженный в долгую серебристую рубаху, прикрытую сверху черным плащом дюже сквозным, накинутым на плечи и скрепленным на груди крупной серебряной пряжкой увенчанной шаровидным янтарем, сын Небо опершись об ослон и сложив руки на облокотницы, сидел, сомкнувши очи. Казалось, Бог был весьма утомлен. Хотя по вздрагивающим чертам его лица и иноредь вспыхивающим в золотом сиянии багряных искр понималось… не столько устал, сколько досадовал. Кроме Седми в зале находился Усач, тот самый, каковой имел слегка красноватый отлив кожи, все же сохранившей отличимый признак всех Зиждителей золотое сияние. Он все также был оголен, только зелено-голубоватая набедренная повязка укрывала его бедра до колен, да стягивал стан платиновый пояс украшенный изумрудами и бериллами по окоему с золотой застежкой изображающей трилистник. Право молвить, в этот раз на голове среднего из сынов Асила находился венец, где платиновый обруч был унизан по нижней грани небольшими синими сапфирами, а поместившийся на нем высокий колпак из серебряных переплетений, вроде стыковался зелеными, крошечными изумрудами.

Усач сидел подле одной из стен, опершись спиной о ее поверхность. Вернее будет молвить, он не столько опирался о саму стену, сколько вылезшие из нее махонистые бурые ветви слегка придерживали в разных местах могутную перетянутую мыщцами-корнями спину Бога. Почасту Атеф зыркал в направлении замершего Седми и гулко стенал… так, что создавалось впечатление, боялся и, единожды, хотел заговорить с Расом. Одначе, сын Небо будто не слышал тех горестных возлияний Бога, чудилось и вовсе едва сдерживал в себе гнев.

Нежданно гладь одной из стен вельми зарябила, заколыхалась, а после ее поверхность, словно вода в озерке, разошлась в стороны и показались схлестанные весьма плотно ветви с сотрясающимися в их завершиях листочками. Они покрывали весь проем от своду до пола и подступали к отхлынувшим стенам. Еще морг и ветви принялись торопливо расплетаться и выбрасывать длинные отростки вправо и влево от себя, а также вперед, очерчивая тем самым закуток прохода. Мгновение спустя то уже был прямоугольный коридор, имеющий стены, пол, потолок, одначе, лишенный выхода, ибо там просматривалась всего-навсе плотная тьма. Кажется, не прошло и доли секунд, как та чернота резво сменила цвет на бурость, и на его полотне заколыхался зеленоватый плывущий поперед дымок, из оного вмале выступил Бог Асил.

Старший Атефской печище ноне был одет в темно-синюю распашную рубаху без рукавов и ворота, на ногах его переливались серебристые сандалии, а на голове находился венец, где сходящиеся в навершие из белой платины дуги удерживали дерево на миниатюрных веточках которого колыхалась малая листва и покачивались разноцветные и многообразные по форме плоды из драгоценных камней. Бог, войдя в залу, немедля зыркнул в сторону сидящего спиной к нему Седми и скорой поступью направился к его стуло. Он также резко, как шел, остановился подле Раса, и, огладив его перстами по щеке, вкладывая в серебристый свой тенор всю нежность, на каковую был способен, сказал:

– Малецык мой, какая радость увидеть тебя…

По-видимому, Асил с трудом справлялся с волнением, потому как голос его туго дернувшись, потух. Он еще миг медлил, а после крепко обхватив руками голову Седми, притянув к себе, прижал к груди. И немедля склонившись поцеловал россыпь пшеничных, прямых, коротких волос Бога, а засим саму макушку.

– Малецык. Малецык мой любезный, прости меня… прости… прошу тебя… Мне невыносимо, невыносимо тягостно от мысли, как я был груб в отношении тебя, как расстроил… огорчил… как облыжничал. Прости, мой милый, коли можешь и меня, и Велета.

– Можно сказать мы квиты, – чуть слышно дыхнул Седми, меж тем зримо вжимаясь в грудь старшего Атефа, несомненно, получая удовольствия от проявленной к нему теплоты.

– Да!? – на удивление довольно протянул Асил и вновь поцеловал Раса в макушку всколыхав там пшеничную густоту его волос. – Ты так считаешь? Ну, пусть, пусть так… Лишь бы перестал досадовать на меня и Велета. Лишь бы простил и примирился… Ибо мы оба, и я, и Велет не можем найти себе места, ведая как тебя огорчили.

– Могли бы не огорчать, – достаточно сухо отозвался Седми и так как Асил вновь облобызал его макушку, ответил поцелуем прямо вглубь ткани его синей рубахи, судя по всему, коснувшись устами и самой груди Бога.

– Спасибо, мой любезный, – молвил Асил и глас его вновь затрепыхался. Он медленно выпластал голову Седми из рук, испрямился, и, глянув на все то время недвижно застывшего сына, дополнил, – и тебе, малецык, спасибо, что удержал здесь брата, не дал уйти.

Усач не торопко шевельнулся подле стены и резво качнув головой, живописал на своем вытянутом с орлиным профилем лице широкую улыбку так, что шевельнулись его долгие плетеные в косички усы и густо блеснул голубыми переливами синие сапфиры, венчающие их кончики.

– Удержал, – меж тем недовольно протянул Седми и стремглав бросил в сторону Усача сердитый взгляд. – Скажи точнее Асил, усадил и не дал уйти. Разве я мог с ним справиться, с его убеждением и силой. Не буду же я испепелять своего младшего брата.

– Да, моя любезность, – полюбовно проронил старший Атеф, сызнова огладив перстами губы Седми увитые волосками усов, да неспешно развернувшись, направился к своему трону. – На это и было рассчитано. Я так надеялся, что ты придешь и Усач тебя задержит до моего возвращения. Уж ты меня прости за тот замысел… Но это невыносимо … Невыносимо так долго тебя не видеть. Сие и мне, и малецыку Велету вельми тягостно дается.

– Ну, будет о том, – отозвался Седми, неотрывно следя как Асил степенно воссев на трон, оперся спиной о его ослон. И тотчас и облокотницы, и сиденье трона покрылись высокими пластами зеленого мха. – Будет. Скажешь Отцу Першему, что мы примирились. Пусть снимет свои распоряжения в отношении меня.

– А, что передать Першему по поводу твоей встречи с Велетом? – вопросил Асил и легохонько кивнул Расу.

Кожа его лица от радости внезапно столь насыщенно засияла золотым светом, моментально поглотив всякую смуглость, что стала не просто насыщенно-желтой, а прямо-таки златой, создав неотличимое единение с Расами и Димургами.

– Залечу к нему в Галактику Становой Костяк, вскоре, – произнес Седми и проходящая по лбу широкая, золотая, мелко плетеная цепь купно заблистала красными переливами.

– Хотел дотоль… дотоль, кое-что пояснить, – многажды ровнее молвил Асил, и надрывно вздохнул. – Так велел Отец Перший, чтобы ты, понял, почему тогда так случилось. – И рывком поднял с облокотницы руку, направив вытянутые перста в сторону открывшего рот Седми. – Прошу, любезный малецык, дай мне выговориться, не перебивай. Днесь я могу… Днесь все я понял и хочу, чтобы понял ты. Это, конечно, будет касаться Круча и того, что я тебя облыжничал. Право молвить, я не ожидал тогда, что так огорчу тебя. Впрочем, мог бы догадаться, зная какой ты хрупкий и нежный, посему не оправдываюсь. Но ты, мой милый, ведаешь и сам, что ни я, ни Расы, ни Димурги не ожидали, что Круч родится средь моих отпрысков. Тогда, когда это произошло, Родитель вызвал меня к себе и велел… Велел облыжничать и Расов, и Димургов… Это был замысел не мой, Родителя. И я его исполнил… Тогда я не понимал, зачем Родитель так грубо поступает с тобой и Отцом Першим… вернее… – Асил прервался, судя по всему, ему было тягостно все вспоминать и еще тягостнее оправдывать собственные поступки, как это ему указал сделать Перший, абы наладить отношения с упрямым, своевольным Седми. – Вернее так грубо поступили мы оба. Однако, теперь я постиг почему это было нужно. Если бы тогда не было разлуки меж Кручем и Першим, малецык выбрал бы лишь печищу брата, а тот никогда б его не уступил. А значит Отец Перший более не смог иметь лучиц и тогда не родилась бы эта… Эта лучица, такая мощная, сияющая… Как сказал Родитель неповторимая и уникальная. Родитель делал все, конечно, действуя моими руками, чтобы появилась данная лучица. Он, по всему вероятию, ожидал ее рождения, следил за ней и сберегал тут на Земле, поколь она не подала зов. Ведь итак ясно, если бы не Родитель дух, пестун девочки, не сумел прикрывать ее от вас, не окружили бы ее вниманием Дажба и Огнь, не пожертвовал клеткой Воитель. То несомненно ощущалось воздействие Родителя. И Он сызнова осуществлял свои замыслы, похоже, таким образом наказывая Першего за ослушание.

Бог вновь утих, и легохонько провел дланью по облокотнице поросшей мхом, тем самым изменяя ее ядренистую зелень на более блеклые полутона, степенно сменившиеся и вовсе буростью.

– Я только не понимаю, почему Небо, – теперь в голосе Асила пропала теплота, а появилась ощутимое негодование. – Не вызвал для лучицы наставников, сразу как узнал, кто живет в плоти девочки. Даже ежели хотели меня облыжничать, могли столковаться с Отцом и скрытно пригласить Кали-Даругу. Уж она умеет, как я уяснил, держать рот закрытым.

– Небо опасался наставников для девочки, потому как чувствовал, лучица привязана к Отцу, – наконец отозвался Седми и черты его лица тягостно качнулись. – Я предлагал ему тот вариант, что ты озвучил. Но он как уперся. – Рас резко прервался, и искристая россыпь наполнила дотоль белую кожу его лица. – Не будем более о том говорить… Я вельми тревожусь всяк раз, вспоминая это, и не могу с тем справится, – отметил Седми и сомкнув очи поклал голову на пологий изгиб ослона.

И тотчас из ветвей, что живописали из себя ослон и облокотницы стуло Седми, вылезло с десяток тончайших волоконцев бурого цвета. Они медлительно оплели руки, в районе запястий и увили грудь Бога. Да не мешкая, выпустили из себя махие почки, каковые лопнув в доли секунд, превратились в крупные пятилепестковые, сине-марные цветы с серебристым соцветием внутри. Словно поигрывая лепестками, цветы, легохонько затрепетав, принялись оглаживать Раса и тем самым снимать с него волнение.

– Отец, – вставил свое весомое слово Усач и мышцы-корни на его мощной груди, плечах, бедрах яростно перекатились справа налево. – Седми прибыл за помощью. Я забыл о том тебе доложить… Эвонто самая, уговаривая его посидеть тут.

Седми вже успокоенный лепестками цветов, не только их поглаживанием, но и ароматом, окутавшим его со всех сторон, широко улыбнулся, и не столько теплоте растений, сколько словам Усача, которого очень любил, в целом, как и всех иных младших братьев, не важно были ли они Расами, Димургами или Атефами.

– За помощью, что-то с лучицей? – торопко поспрашал Асил и резко впился перстами в глубины мха на облокотницах, теперь и вовсе придав им сине-черный цвет.

– Нет, с лучицей все благополучно, – также спешно отозвался Седми, и, открыв очи с нескрываемой теплотой посмотрел на старшего Атефа, видимом, и впрямь выслушав его и примирившись. – Наш посланник Белая Баба ведь всю тебе информацию передала? Я знаю, Небо посылал ее при мне. – Асил медлительно кивнул, однако волноваться не прекратил. – Кали-Даруга сказала дословно, – Седми на морг смолк, а после продолжил низко-мелодичным голосом рани Черных Каликамов, – ноне явственно наблюдается улучшение ее состояние, надломленность снижена, отключение нормализовалось. Думаю, если мы сохраним определенные условия для плоти, значительно отодвинем ее смерть, и надолго сбережем связи меж ней и лучицей. И скорее всего в ближайшее время сможем приступить к занятиям. Теперь только необходимы условия для госпожи… по статусу, жизни, питанию и защите. – Седми вновь прервался, глубоко вздохнул, отчего заколыхались цветочки подле него и материя его плаща, да засим продолжил говорить уже своим голосом, – вот именно в питание и нужна ваша помощь. Надобно многообразие злаков, фруктов, ягод, овощей, что в целом вы можете предоставить, ибо ваши отпрыски проживают на четырех континентах. А ваши создания могут доставлять нам злаки, в небольшом, конечно, количестве и все свежее, поколь они еще не взращиваются детьми наших поселений.

– О, да это легко, – произнес незамедлительно Асил и засиял махонисто так, что золотые переливы его кожи разком наполнили зеленью мох укрывающий трон. – Усач, малецык мой любезный, надо устроить все следующим образом.

Теперь и средний сын Атефа довольно заулыбался и закивал, отчего гладь стены позадь него тревожно заколыхалась, и сызнова выглянули потянувшиеся к его спине отростки трав и ветви.

– Я сейчас же свяжусь с Галактикой Травьянда, с системой Ко Мугги, и с приамом Мбу, чтобы подвластные ему оньаувы организовали отбор и бесперебойную поставку злаков, разнообразных сортов, как это любит наша милая Кали-Даруга, в Млечный Путь. Думаю доставка будет проходить на туесках, так скорей. Для того надо отдать распоряжения Орендам на мою кумирню, абы тотчас связавшись с кондо Велета, уляньдянь Стыри наладили постоянный отлет туесков, чтоб не наблюдалось задержек. А ты, милый Усач, повели дзасикам-варасикам и ометеотлям, что воспитывают детей, построить подле соответственно каждого поселения небольшие деревянные святилища, каковые они украсят вырезанными истуканами, в честь нашей ненаглядной лучицы. И обяжи каждое поселение в определенный для них срок приносить туда положенный дар нашему юному божеству. Ну, а вы Седми, организуйте нечто подобное в вашем поселении. И тогда девочка ежедневно станет получать свежие плоды… Приставите только кого из духов к постройке и естественно в определенное время не забывайте открывать коридор перемещения, малик.

– Хорошо, Отец, – торопливо откликнулся Усач и тряхнул головой так, что сотряслись косы, в оные были заплетены его усы, достигающие груди. – Ноне же вызову кугэ дзасиков-варасиков и мункан ометеотлей и все повелю. Когда надобны божеству, нашей милой девочке, дары?

– Как можно скорее, – чуть слышно ответил Седми, неторопко поднявшись с кресла, и немедля дотоль оплетающие его волоконца и цветы рассеялись в голубоватые капли воды.

– Тогда в днях все будет готово, – пропыхтел своим хоть и мощным, однако явственно бархатистым баритоном Усач и зыркнул просяще в сторону Отца.

– Малецык, – немедля, точно поймав то прошение откликнулся Асил и зримо дернул левыми перстами. – Не уходи, побудь с нами, уж мы за тобой вельми наскучались.

Малозаметно заколыхались выглянувшие из глади стен тонкие ветви, несущие на себе зеленоватые листочки и закивали угловатыми завершиями, вторя той просьбе не столько старшего Атефа, сколько его сына могучего творца твердой породы без которой, как и всего иного, не было б ничего живого в бесконечных Галактиках Всевышнего.

Глава двадцать шестая

Нынче Владу, наконец, поднялась с ложа. Она в целом и не поняла когда успела заболеть, и почему так долго была без сил. Однако наблюдая в последние дни, когда мало-помалу восстанавливалась, особую тревогу и теплоту рани и ее демониц ни о чем не стала спрашивать. Посему когда в комнату после завтрака вошла Кали-Даруга, а Мина, у оной кольцо в правой ноздре тонкой серебряной цепочкой соединялось с проколом правой мочки уха, внесла одежду и положила ее на ложе, торопливо согнула ноги в коленях и скинула с себя одеяло. Впрочем, узрев несколько иную одежду, она немедля подтянула к себе ноги, и, обхватив их руками, удивленно воззрилась на рани Черных Каликамов.

– Что это? – вопросила негромко девушка.

– Это ваша одежда госпожа, – благодушно отозвалась Кали-Даруга и огладила подол лежащего на ложе вишневого платья без рукавов, с округлым вырезом на груди, украшенного по окоему золотистыми полосами. – Ее еще величают сарафан, – добавила рани демониц и указала рукой на табурет, повелевая Мине поставить туда коричневые сандалии.

– Как же я буду носить такое? Я же не умею, – в голосе юницы послышалась неуверенность, и она шибутно приподняла вверх свои плечики.

– А я научу госпожа, – ласково отметила Кали-Даруге и умягчено улыбнулась девочке. – Вы же знаете госпожа, что ваша жизнь изменилась. И не столько лето назад, когда открылось, что вы лучица. Сколько после встречи с Господом Першим, оный очень к вам привязан и желает, также как и я, лишь благополучия. А это благополучие непременно связано с изменением. Ну же, дражайшая моя госпожа, подымайтесь, и я вместе с Миной помогу вам одеться. Мы спустимся вниз в залу и побудем там. Вы, госпожа, пройдетесь, а после я проведу обряд, и тогда завтра вы уже сможете выйти из дома и если будете достаточно бодры, сходите в капище. Зиждитель Небо нарочно прибыл из иной Галактики, чтобы побыть с вами.

Владелина неспешно разомкнула объятия, и, выпустив из них ноги, принялась сползать с ложа, весьма неуверенно. Девочка ступила сначала одной, засим другой ногой на ворсистую полстину пола и медлительно поднялась. В-первый миг ее слегка качнуло, но мягкие руки рани Черных Каликамов тотчас придержали за плечи, а перста нежно поцеловали кожу. Как только покачивание прекратилось, с Влады сняли нательную рубаху и повязали похожую на набедренную повязку легкую полосу ткани, каковая охватывала ее бедра, дотягивалась почти до талии и единожды проходя узкой полосой меж ног, крепилась тонким шнуром на стане. После девочке одели короткую золотистую рубаху с просторными рукавами, доходящими до локтя, и сверху сарафан. Одежа была вельми свободного кроя и нигде не давила, не подпирала и не стягивала. Мина, опустившись пред юницей на колени, обула на ее ноги сандалии, и, продев ремешки меж большими пальцами, подвязала их подле лодыжек, соединив с двумя иными, отходящими от подошвы по бокам. А рани меж тем собрала волосы в хвост и заплела не тугую косу. Владелине уже давно вернули браслеты на ноги и руки, кольцо Словуты и цепочку Златовласа все, что во время болезни с нее сняли. Однако, с девочки не были сняты дары Седми и Стыня: серьга в мочке и берилл в бровке, верно, и в этом своих вскормленников Кали-Даруга выделяла.

– Ну, что моя дорогая госпожа? – нежно вопросила рани, указывая рукой на приоткрытую дверь подле каковой стояла Кишори. – Если все благополучно и ничто не давит можно спуститься вниз по лестнице.

Владелина провела ладонью по бархатистому полотну платья, и, улыбнувшись его легкости и не стесняющей плавности линий, направилась вон из комнаты. В нешироком полутемном коридоре, где в стене, лежащей напротив входа в комнату девочки, находилась другая дверь, ведущая в покои рани, стояла еще одна склоненная демоница. Она поместилась подле лестницы, словно своим окаменелым видом указывая направление движения. Два узких окна расположенных на боковых стенах дома были наполовину сомкнуты голубыми плотными занавесями. Сопровождаемая сзади рани Черных Каликамов Влада прошла по коридору минуя еще одну дверь в правой стене, оная вела еще в другую комнату, и принялась неспешно спускаться с пологой и единожды изгибающейся лестницы, вместе с тем ощутив на своем предплечье цепкие пальцы Кали-Даруги. Впрочем, рани зря тревожилась, юница была достаточно окрепшей, а посему в короткий срок преодолев лестницу, замерла в коридоре первого уровня, слегка осматривая рубленные стены и находящуюся супротив входной еще одну дверь.

– В залу, госпожа, – молвила все тем же участливо-приятным голосом Кали-Даруга, выпуская предплечье девушки.

Пушпа, пятая демоница, не мешкая отворила дверь в залу, и девочка медленно пошла к ней. В зале за это время ничего не изменилось. Узкая кушетка стояла справа, а мощная тахта с невообразимым количеством подушек слева. Влада вступив в помещение, свершила по нему махонистый круг, а рани следовавшая за ней на чуток сдержав шаг, встревожено оглядела ее плавные движения, и, оставшись довольной общим состоянием двинулась к тахте.

– Кали, – погодя проронила девочка, на самую малость замерев подле узкой кушетки. – Помнишь ты мне показывала видения о Першем. Ты можешь мне его сызнова показать? Хочется увидеть Першего.

– То было не видение, а весть… известие, госпожа, – голос рани демониц прозвучал как-то вельми низко, стараясь своим тембром успокоить юницу. – Оно уже передано вам, госпожа. Второго раза не может быть.

– Жаль, – нескрываемо огорчительно отозвалась Владелина и провела рукой по левому плечу, с коего как и было обещано Кали-Даруги исчез шрам.

Нынче кожа там была гладкой и ровной, и, удивляясь тем способностям и знаниям демоницы, девочка почасту его оглаживала, будто страшась, что рубцы появятся вновь.

– Присядьте госпожа, – указывая на тахту подле себя, попросила рани Черных Каликамов.

Владу немедля тронувшись с места, наново стала описывать своим движением круг и резко качнув головой откликнулась:

– Нет, я еще пройдусь. Уже устала лежать, спать, болеть, это весьма утомительно. – Она протянула в направлении бревенчатых стен правую руку и провела перстами по их залащенной глади. – А Огнь говорил, что ты Кали будешь со мной заниматься, да?

– Да, госпожа, буду, – ответила демоница, меж тем неотступно следуя своими очами за девушкой. – Только когда вы поправитесь окончательно и наберетесь сил. Думаю, это произойдет в ближайшие недели. Эти занятия очень важны для вас, никто кроме меня и моих сестер не может им обучать. Госпожа присядьте, вам ноне не надобно натружаться. Вы помните, я говорила вам, что мне нужно провести обряд, чтобы вы могли выходить из дома, и этот обряд очень важен. Уже все подготовлено, но если вы сейчас чрезмерно утомитесь и обессилите, мне придется отложить его.

– Нет, не надо, – торопливо молвила девочка и немедля направилась к тахте. Она опустилась на нее подле Кали-Даруги, и, склонив ей на плечо голову, застыла. Ощущая ни с чем, ни сравнимую нежность и теплоту к демонице, точно к родному человеку. – Хочу увидеть Небо, Дивного, Дажбу и Седми… Выхованка и Удалого… и еще бы Вещунью Мудрую, Двужила, и Уголька… и, конечно, мальчиков… Еще бы целый месяц болеть, это весьма трудно.

– Ом! Госпожа, – лишь только смолкла девушка заговорила рани Черных Каликамов и нежно приголубила волосы на ее голове. – Ноне многое изменится в вашей жизни, я о том сказывала. То надобно, абы вы могли продолжить свою жизнь. Потому вам необходимо быть готовой к изменениям. – Эту речь, Кали-Даруга толковала Владе уже многажды раз, словно вколачивая в нее истину. Мало-помалу добавляя, что-то новое, чтобы та привыкала ко всему неспешно. – Теперь вас все будут величать госпожой, кроме Богов, это так положено. Будут клонить пред вами голову. Вы госпожа и потому не должно тревожиться за отроков живущих в поселении для того есть духи, альвы и гомозули. Нельзя… Просто недопустимо более ездить на Угольке, брать в руки меч, лук, и не стоит больше читать. Никак нельзя брать на руки и бегать с Удалым. Вам нужны силы, чтобы освоить уроки со мной… Все ваши силы, ведь о том просил Господь Перший. – Всяк раз дополняла речь, именем Бога, рани, зная наверняка, что оно обладает волшебной силой на согласие девочки, ибо данное согласие в первую очередь проявляла лучица, составляющая ее естество. – Мы все, в том числе и вы должны беречь вас. Ибо вам надобно много времени, чтобы нагнать пропущенные, утерянные знания, моя дражайшая госпожа.

Кали-Даруга тем же вкрадчиво-нежным голосом говорила подолгу с девочкой, убеждая ее быть спокойнее и слушать наставления. И Владелина, на удивление, внимала тем словам демоницы, по-видимому, то вновь обретала в ее плоти силы сияющая лучица, чуть было не загубленная безрассудством Расов аль все же Першего. А быть может, это просто сработали предписания, заложенные в Крушеце Родителем, каковой, как понимали все без исключения Зиждители, не только знал о его рождении, но и какое-то время держал подле себя. А после, всяк миг приглядывал за лучицей своего любимого, старшего сына Першего.

Немного погодя Кали-Даруга напоила девочку какими-то очередными горьковато-кислыми вытяжками, от оных последнюю стало мутить, уж так мощно они скрутили рот, гортань и желудок. Все еще порываясь вырвать Влада, прилегла на тахту и прикрыла рот ладошкой.

– Днесь наша бесценность… наша госпожа все пройдет, – полюбовно прошептала рани, и, опустившись подле тахты на колени, принялась оглаживать перстами тело девушки, целуя ее даже через ткань одежды. – Потерпите, ноне самую малость… чуть-чуть и все… Все с вами будет благополучно.

Кали-Даруга шептала это так нежно, вкладывая в каждое слово столько любви и заботы, что юница совсем не волновалась, что ее мутит. Вспять это попечение впервые за годы ее жизни были приятны, необходимы. Вроде то мать, та самая оной Владелина была лишена, возилась с ней… с милым, ненаглядным своим ребенком по недомыслию родителя нежданно захворавшему.

Вскоре, как и обещала демоница, позывы к рвоте прекратились, девочка глубоко вздохнула, закрыла глаза и заснула. Рани Черных Каликамов ласково провела по коже ее лица, тем движением окончательно погружая в сон, а после медленно поднялась на ноги.

– Сандхия, – позвала Кали-Даруга свою служку.

Дверь в комнату, дотоль закрытая, немедля отворилась и в помещение вошла демоница, низко склонив голову и замерев подле проема.

– Готовьте все к обряду, – добавила рани, и медленно направилась вон из залы. – Госпожу раздеть и растереть маслами. Когда все устроите Мина меня позовет, а Пушпа пусть введет Лярву, я пошла переоденусь.

– Слушаюсь, рани Темная Кали-Даруга, – отозвалась служка, и еще ниже преклонила свою голову, где черные, прямые волосы, заплетенные в мельчайшие, не больше ширины перст, косички были собраны в хвост.

Спустя какое-то время, когда все, как и велела рани демониц было исполнено, а в полутемной комнате с занавешенными окнами в центре ее стояла голая, спящая и явственно окаменевшая Владу, окруженная по коло и вписанному в него треугольнику зажженными свечами, Пушпа ввела в помещение Лярву. То создание, каковое Небо считал неприятным, было высоким и прозрачно-серым имеющим форму головы только без лица и каких-либо признаков того, чуть удлиненной шеи и похожего на клин тела… В целом точно соответствующего слову и понятию «тень». Лярва не шла, она плыла, летела, почитай касаясь краем своего тела пола и не имела ни рук, ни как понятно ног.

Пушпа тянущая за тонкий серебристый волосок Лярву поставила ее сразу за девочкой введя в круг несколько правее. И тотчас в залу вошла обряженная в черное одеяние рани Черных Каликамов, по полотну материи коей блистали, переливаясь махие серебристые брызги. Сие одеяние вельми походило на платье, не имея рукавов, оно доставало до пола, и было с широким капюшоном, скрывающим голову Кали-Даруги и весь ее лоб. Дотягиваясь до края надбровных дуг, край капюшона полностью заслонил не только лоб, но и третий глаз на нем.

Как только рани заняла свое место подле острой вершины треугольника, напротив все еще спяще-окаменевшей девочки, четыре демоницы закрыв дверь, встали по углам комнаты и взяли в руки бубны. Сандхия меж тем расставила по трем сторонам треугольника, высокие сосуды и подожгла шарообразные студенистые смолы наполняющие их изнутри.

Густовато-пряный дым, разом переполнив горловины сосудов, выплюхнулся в комнату и в доли секунд окутал все помещение, но особенно густо тело девушки и стоящую подле нее Лярву. И тотчас Кали-Даруга принялась гудеть, сначала негромко, но посем все мощнее и мощнее с нарастанием. А когда тот звук, точно песня али заговор-молвь наполнил комнату, переплетаясь с плывущим дымом, демоницы разком застучали в бубны, по первому не громко, но степенно наращивая силу удара. И тогда нежданно колыхнулась прозрачная Лярва, словно по ней пробежала рябь, засим она легохонько закачалась вперед… назад, похоже, жаждая прикоснуться к девушке. Пламя свечей мгновенно выбросило вверх лепестки рдяного огня и они, оторвавшись от фитилей, зависли в метре над ними. Мгновение погодя, принявшись перемещаться по коло или треугольнику, описывая в одном случае плавные линии, а в ином ровные. Сияние от этого движения, кажется, увеличилось во много раз, и тогда вдруг лучисто вспыхнула и сама Лярва ядренистым, золотым светом. Засим резко выбросив из своего плеча полосу, коя точно разрезала оголенную кожу Влады под правым ухом, как раз за мочкой, похоже, пробив и само находящееся там костное образование так, что послышался едва ощутимый хруст и немедля с под места разрыва заструилась кровь. Еще мгновение и Лярва перестала светиться золотыми переливами, видимо погаснув иль сгорев, а посему окрасившись в серо-дымчатый цвет, пропала и полоса света, разрезавшая кожу под ухом девушки. Всего-навсе слегка задымился промежуток меж тенью и юницей. И незамедлительно пламя, парящее над свечами упало единождым махом на тонкие фитили, а рани и демоницы стихли, отчего в помещении наступила полная тишина. Еще морг того отишья и Кали-Даруга властно молвила:

– Держи.

И не мешкая, стоящая подле двери Сандхия, шагнула вкруг треугольника и подхватила на руки оседающую к полу юницу, потерявшую как-то вельми внезапно всякую окаменелость тела.

– На тахту, – заботливым тоном проронила рани.

Сандхия с легкостью подняла девочку на руки, с нежностью прижала к груди, словно родное дитятко, и направилась с ней к тахте, а прилепленная с помощью дымчатой полосы Лярва немедля потянулась следом. Не менее торопливо направилась за служкой и Кали-Даруга, на ходу раздавая указания остальным демоницам:

– Свечи убрать, шторы открыть, помещение проветрить. На бок положи госпожу, Сандхия, – добавила рани, и, скинув с головы капюшон, подступив к тахте, опустилась на колени подле.

Рати, еще одна демоница, также как и Кали-Даруга присев подле тахты протянула ей тонкую черную полосу и влажный белый ручник. Рани Черных Каликамов нежно утерла струящуюся юшку поданным ручником на месте пореза у юницы, а после пристроила туда полосу тем самым, похоже сращивая кожу.

Кали-Даруга немного посидела обок девочки, ощупывая ее лоб и в целом тело, связанное с дымчатой Лярвой, а после, прикрыв ее дотоль свернутым голубым одеялом, поднявшись на ноги, сказала, обращаясь к служкам:

– Обмоете госпожу, разотрете и отнесете в ложе поколь почивает… Все получилось даже лучше чем я ожидала, – и повелительно глянув на покачивающуюся в шаге от тахты тень дополнила, – Лярва только не смей заходить в капище. Будешь дожидаться божество подле завесы.

Глава двадцать седьмая

Влада обряженная нынче в лазурный сарафан вышла из дома на двор. Нонешней ночью, когда рани Черных Каликамов сообщила Огню, что обряд удался, Небо убрал щит, абы не тревожить его присутствием возвращающуюся к общению и жизни поселения девушку. Остановившись подле изгороди, где на вбитом вертикально земле колу поместилась гладко отполированная голова лошади, девочка замерла. Она глубоко вдохнула жаристую теплоту воздуха резво наполнившего все ее тело, вплоть до кончиков перст ног, и широко улыбнулась яркому дневному светилу, голубому небу и плывущим по нему рыхлым разрозненным облакам. Весьма насыщенно пахло луговыми травами и возвышающимися, позадь дома рани, лиственными деревами, сберегшими в своем аромате нежную горечь первого сока.

– Хорошо, – зачарованно произнесла девушка, наслаждаясь теплом, воздухом и звуками насыщающими поселение и в целом планету.

Сзади подле Владелины, застывшая Кали-Даруга, нежно улыбнулась и провела рукой по ее трем раздельно-плетеным косам, собранным в рыхлый пучок.

– Госпожа, – мягко протянула рани демониц и ступила немного вперед и бок, чтобы можно было наблюдать всю юницу. – Вы можете прогуляться до капища, побыть с Зиждителем Небо… Он вас ждет, а после вернитесь обратно. Нынче не стоит ходить к духу и иным желанным вами зреть созданиям, ибо вы еще слабы. Будем понемногу осваиваться после болезни, и тогда вы не станете утомляться.

– А, что я пойду одна? – поворачивая в сторону Кали-Даруги голову поспрашала Влада. – Ты меня не будешь сопровождать?

– Вам же хочется ходить по поселению без присмотра? – вопросом на вопрос ответила рани Черных Каликамов и днесь нежно огладила обеими правыми руками плечо и предплечье девочки.

– Да… хочется, – прошептала юница, и резко вздев голову, воззрилась в голубизну небосвода. – Соколов!.. Соколов нет, – тревожно додышала она.

– И более соколы вас не потревожат, дорогая госпожа, – еще участливее, ласковей пояснила Кали-Даруга, слегка придерживая покачивающуюся девушку за руку. – Никто не огорчит, ничего не надобно бояться… Антропоморф, лопасты, энжеи… Это все прошлое. Никто никогда не приблизится, не заденет. Вы защищены и одновременно вас не будут утомлять своим присмотром порученцы Зиждителя Словуты. Вещунья иль кто иной своим сопровождением.

– Почему? – захлебываясь словами и благодарностью протянула девочка, все поколь обозревая небеса, точно не веря молви демоницы. – Ты так заботишься обо мне? И почему? Почему прибыла только сейчас… днесь… так… так…

– Как только позволили, моя бесценная госпожа, – и это вже звучал не голос, а легкие напевы излитые мягкостью присущей одной рани, она нежно облобызала перстами щеки девочки и ясно ей просила улыбкой. – Как только разрешили, я и приехала… Ибо вы, госпожа. Вы, лучица, моя жизнь, отрада и смысл, – легохонько затрепетали черты красивого лица демоницы и проворно сомкнулись три глаза, точно подавляя тем общим движением слезы. – Одначе, – миг погодя, уже схоронив в черных склерах всю свою слабость, дополнила Кали-Даруга, – вам надобно госпожа прогуляться. Немного побыть с Зиждителем Небо и вернуться, так как у меня на вечер кое-что задумано… Это непосредственно касается вашего благополучия. Посему задерживаться в капище не стоит. – Влада, наконец, опустила голову и с не меньшей теплотой воззрилась в лицо ставшей ей столь близкой демонице. – Сарафан не жмет? – продолжила меж тем та, – не давит, а как сандалии?

– Все хорошо, – отозвалась юница и тотчас перестав улыбаться, суетливо шевельнула плечами. – Только мне он не нравится. В нем как-то не так… не то… Ногу не подымешь, не побежишь. Я привыкла к шароварам и сапогам. А сандалии носила, потому как мне их подарил Перший.

– Вам госпожа и не надобно бегать, – умело перевела разговор Кали-Даруга узрев легкий трепет тронувший лицо девочки при упоминании имени старшего Димурга. – Сие поколь вредно для вас… То вы будете делать много позже, – пояснила рани Черных Каликамов и легохонько огладив голову юницы на мгновение задержалась перстами под ее правым ушком, где находился нитевидный разрез, прикрепляющий к ней Лярву, неподвижно замершую в нескольких шагах. – Поколь нужны простые, не мешающие движениям вещи. И потом такие сарафаны в вашем поселении будут носить все женские особи, когда прибудут сюда. И эта одежда весьма похожа на ту, что носят Боги: Господь Перший, Господь Седми, Зиждитель Дажба.

– Не-а… они носят рубахи, – отозвалась девочка и качнула головой и тотчас в ее веночке, ноне одетом и указующим на нее как на божество, плетеном из золотых тонких ветвей с малыми листочками заблистали изумрудные самоцветы.

– Это не рубахи. Такие одеяния называют сакхи, – пояснила Кали-Даруга и поощрительно подтолкнула юницу в спину, повелевая прогуляться. – Идите дорогая госпожа, я вас буду ждать.

Влада еще раз глубоко вздохнула, и, подгоняемая желанием видеть Небо, направилась по широкой мощеной дорожке к центральной улице, выйдя на каковую, повернула направо и пошла к капищу. Впервые за это лето Владелина шла и наслаждалась своим одиночеством, отсутствием всегда вызывающих досаду… именно внутреннюю досаду соколов иль альвов, а вслед за ней плыл не ощутимый, невидимый ею страж Лярва. Девочка разглядывала избы, дворы, так, точно видела их впервые, почасту улыбаясь. Прибывшие от Асила земные духи поселились в избах тех, кто отбыл к отпрыскам Атефской печищи. И теперь их можно было видеть во дворах, на улицах. Не редко подле них плотными кучками стояли, аль сидели отроки обучающиеся основам земледелия. Иноредь ребятня располагалась во дворах прямо на округлых ни чем не засаженных поросших травой пятачках да вздев ввысь головы, неотрывно следила за поучающими их духами, рассказывающих о признаках того или иного злакового растения, его произрастание и уходе за ним.

Стоило Владелине остановится подле одного из таких дворов, как длинющий прозрачно-сизо-серый дух с косматой шевелюрой, из рода полевиков, шибутно размахивающий своими костлявыми руками, приметив ее, стремительно преклонил голову. И в тот же миг вскочившие с земли мальчики, повертавшись к девочке, также низко поклонились. Девушка, опешившая от такого приветствия, кое дотоль полагалось одним Богам, сомкнула, уже было раскрывшийся, рот. Вместе с тем ощутив просквозившее внутри недовольство на то, что ей не дали, как допрежь того, поздороваться с отроками. Посему немедля Влада сошла с места и много проворнее направилась к капищу, более не останавливаясь подле дворов. Несколько отроков встретившихся ей по пути опять же вместо приветствия замирая, кланялись, а девочка вельми раздражаясь от их благоговения, одначе, помня об изменении собственной жизни, столь по словам рани надобном, старалась никак данное недовольство не проявлять. Одновременно, торопясь попасть туда, где вместо почтения испытывала обожание.

Кали-Даруга неотступно следила взглядом за уходящей по мостовой девочкой. Видела как она, выйдя на центральную улицу, повернула направо и неспешно двинулась по ней, а когда пропала из виду и сама, словно окаменела, уставившись своими тремя глазами вдаль поселения. Демоница еще какое-то время так стояла, не подавая признаков жизни, а засим чуть зримо колыхнулись ее губы, лучисто замерцали в венце синие сапфиры… Уста теперь и вовсе изогнулись в улыбке, видимо, Лярва передала ей, что бесценная девочка достигла капища и была под охраной Небо. Еще чуть-чуть и губы испрямились, и единожды поблекли в венце сапфиры, а рани ожив, медлительно повернув голову, воззрилась в направлении мостовой, по которой сейчас торопливо шла Вещунья Мудрая. Царица белоглазых альвов, стоило только ей ощутить на себе взгляд демоницы, значительно прибавила в шаге. И уже вмале остановилась напротив Кали-Даруги да низко преклонила пред ней голову.

– Наконец-то, – молвила рани Черных Каликамов с трудом сдерживая в себе негодование. – Поколь дозовешься тебя Вещунья Мудрая уже все напрочь и позабудешь, чего хотел поручить. И вообще моя милочка, – это величание Кали-Даруга говорила с особой язвительностью, точно невидимо шлепая царицу по щекам, отчего кожа на скулах у последней шла крупными багряными пежинами. – Видеть тебя, твое племя и старших Расов, особенно к вам благоволящих мне вельми не в радость. И коли б то не касалось госпожи и бесценной лучицы, аль тут, в Млечном Пути, присутствовали творения моего милого мальчика Господа Вежды, подвластные Димургам, я бы поверь, на тебя и не глянула, как это делаю всегда при нашей встрече.

– Господь Перший также вельми к нам альвам благоволит. Вы о том забыли упомянуть рани Темная Кали-Даруга, – вставила чуть слышно Вещунья Мудрая, и туго качнулась взад… вперед, похоже, намереваясь упасть. – Ибо считает, что творения его любимого сына и нашего Отца Зиждителя Седми не могут быть не удачными.

– Ишь ты, – ноне в гласе демоницы прозвучала слышимая насмешка, и шевельнулись единожды губы и второй язык на ее лице, напоминающие своим движением нападение змеи. – Больно головастую из себя строишь. Так я голову твою могу укоротить, мне, как говорится, не привыкать таковых мозговитых на место ставить. А впрочем, что от тебя ожидать. От тебя прихлебателя Зиждителя Небо… Нешто, ты думаешь, я не знаю благодаря чьему покровительству вы, белоглазые альвы, живете. Благодаря кому бываете в Галактиках Димургов, точно в своих. И коль б не мой дражайший мальчик Господь Седми, коего я не желаю расстраивать. Вас бы… альвов давно, как вида не существовало.

Последние слова прозвучали с такой гневливостью, что царица и вовсе вместе с головой пригнула спину, и ноне закачавшись с такой мощью вперед… назад, чуть было не упала. Однако, Кали-Даруга нежданно резко протянула вперед руки, и, придержав уже оседающую книзу Вещунью Мудрую, слегка ее вздернув, и поставив на ноги, много мягче дополнила:

– Более не задерживайся, когда я тебя зову. Хотела, чтоб ты повидалась с госпожой. Это ей надобно… потому и позвала.

– Простите, рани Темная Кали-Даруги, – голос царицы едва прозвучал, по всему вероятию, она растеряла все свои силы от проявленного демоницей гнева.

– Ну, будет… будет.., – и вовсе по теплому протянула рани Черных Каликамов, и теперь огладила склоненную пред ней голову царицы левой рукой.

Единожды с тем демоница перстами одной из правых рук обхватила подбородок альвинки, и энергично вздернув голову кверху, воззрилась в чем-то напоминающие ее, только с белой склерой, подсвечиваемые золотым сиянием, очи, все также участливо досказав:

– И коль ты опоздала, поговорим о проблемах, каковые непосредственно касаются госпожи. Во-первых, надобно устроить ее быт. Не пристало божеству жить в тех условиях, в коих она дотоль проживала. И это я могу поручить одной тебе Вещунья Мудрая. – Царица торопливо кивнула, и было зримо, что она рада теплоте проявленной в отношении ее демоницей. – Итак… ложе поменять, белье тоже. Никаких лавок, лишь плетеные кресла, с мягкими сидениями и ослонами. Стены в избе привести в должный вид, убрать наслоения, грязь, сняв верхний слой, мох в местах стыка поменять на паклю, пол устлать ковром, лучины выкинуть. Мои служки передадут свечи и все необходимое для быта госпожи. Ежели нет у Расов, все доставят с маковки четвертой планеты. Духу, оный приглядывает за госпожой, повелишь собаку в избу не пускать, и пусть обработает его от насекомых. Я смотрела, у госпожи ноги были усеяны укусами. – Кали-Даруга убрала руки от царицы, сочтя ее состояние стабильным и все также коротко роняя слова продолжила, – подле березы сделать должную широкую с мягким сидением скамейку. Госпожа любит там сидеть. Дорожки перекрыть. – Рани говорила столь скоро, словно торопилась позабыть все указания. Одначе, она все же на немного прервалась, взглянула на Вещунью Мудрую, и, узрев ее стремительный кивок, дополнила, – скажешь духу, чтоб водой госпожу поил только теплой. В избе должно быть всегда молоко, опять же теплое, она его вельми любит. Госпожа вернется к нему через недели две и если не будет должных условий, а будет то, что я дотоль увидела. Тот кошмар, тогда я пожалуюсь на тебя Зиждителю Небо… И так как он ноне весьма ощущает себя виноватым пред лучицей, думаю, ту вину непосредственно изольет на тебя. И еще… пусть поправят перед входом ступени и сделают хорошие сенцы, чтобы все кто приходит в дом к госпоже там разувались. Как и можно уразуметь, все ведра, бочонки и прочую утварь из избы удалить. Понятно я сказываю?

Кали-Даруга так резко смолкла, что царица белоглазых альвов не сводящая с нее трепетного взора и не сразу поняла, что этот вопрос обращался к ней… Кажется, она пропустила и большую часть указаний демоницы. И вообще чувствовалось, что Вещунья Мудрая не просто уважает и почитает рани Черных Каликамов, а испытывает к ней много большее… чувство близкое к любви… к обожанию и благоговению… И порой чудилось сие пред царицей стоит ее мать… Мать, каковая по неведомой причине недолюбливает собственную дочь.

– Конечно, я поняла, мы все устроим… Устроим рани Темная Кали-Даруга и я лично за тем прослежу, – наконец, протянула Вещунья Мудрая и в такт голосу кивнула, несколько правда нервно… так, что это движение смотрелось не кивком, а подергиванием.

Демоница углядев это прерывистое качание головы, очевидно, вновь встревожилась за состояние царицы, и протянув к ее лбу три перстам правой руки на чуть-чуть задержалась на нем… При том самую малость, вдавив кожу вглубь лба.

– Тебе надобно попить, что-либо от нервов, – теперь это звучала не издевка, а совет и глас Кали-Даруги стал умягчено-вкрадчивым. – И отдохнуть, ты давно отдыхала? Откуда вы прибыли?

– С Галактики Копейщика Зиждителя Словуты, там сформировалась новая система Белый Парус, – ответила вельми бодро Вещунья Мудрая, и широко улыбнулась, испытывая радость от проявленной к ней теперь еще и заботы рани. – Мы воспитывали детей на планете Пятнистый Луб, а после я и ближайшие мне сподвижницы из рода Хари-Калагия прибыли в Солнечную систему, ибо так просил Зиждитель Дажба. Право, мы несколько задержались с прибытием. Должны были много раньше гомозулей, но вовремя не прибыло транспортное средство для перемещения нас в чревоточине.

– В любом случае обрати внимание на свое здоровье… подлечи нервы и отдохни, – властно отметила Кали-Даруга, и озабоченно оглядев с ног до головы царицу, убрала руку от ее лба. – Не допустимо, чтобы тебя так покачивало и ты, таким образом, отзывалась на мои слова. Как же мне с тобой тогда говорить, ежели ты всяк раз теряешь от моей молви силы. Отложи там свои занятия с людьми, это поверь днесь не суть важно… Ведь думаю, и сама понимаешь, что коль тут живет лучица, срок службы системы дюже короток. Тем паче, эта лучица Господа Першего, а значит, перерождение ее будет значимо скорым. Так, что побереги себя. Впрочем, – сейчас она точно переключившись, вельми жестко продолжила, – мы отвлеклись… от госпожи на тебя… Вы, альвы, осматривали пальцы на ее ноге, где неправильно срослись кости?

– Я хотела, чтобы их поправили, но Кудесница Купавая отговорила, – отозвалась Вещунья Мудрая, теперь полностью обретя себя, потому убрала с лица, слетевший туда локон волос, заправив его за ухо. – Сказала, что перста лучше не трогать, чтобы не причинять лишней боли. Тем более, это вы рани Темная Кали-Даруга, знаете из нашего доклада, клетка Зиждителя Дивного не помогла.

– Нашла мне авторитет… Кудесницу Купавую, – теперь демоница заговорила гневливо, но то негодование не распространялось на царицу, а лишь на ее сподвижницу. – Надо было настоять… настоять… Кто ты, каковы твои знания. И кто такая эта некумека Кудесница. Много ты ей позволяешь, больно из себя строит мозговитую, а у самой мозгов тех и знаний мышь наплакала. Ладно, будет про эту кулему. Словом пальчики надо поправить… Пришлешь ноне эту башковитую неудаху ко мне и я ей поясню, коль сама не умеешь, кто ты и кто она. – Теперь всю досаду в целом на альвов Кали-Даруга решила излить на сподвижницу царицы, по-видимому, опасаясь за здоровье последней. – И что она вообще должна сделать. Ибо у госпожи к вечеру болят не только пальчики, но и в целом вся стопа. Сие просто она не умеет жаловаться. Привыкла терпеть, так как все эти годы не больно кому была нужна. Только духу, каковой как мог, так и заботился, и я ему за то благодарна. В целом ему должны быть благодарны все, не только альвы, гомозули, но и Боги. Так и теперь последнее… Нужен совет по поводу сердца госпожи. Посему пусть вечером придет Травница. С таковым сердцем госпожа долго не проживет, а бесиц-трясавиц нет смысла вызывать ежели вы тут, – казалось, демоница выплеснув все недовольство на царицу и ее племя, в целом, неизвестно по какой, причине в ней накопившееся, успокоилась и оттого молвила уже много ровней. – Почему вы не поили госпожу златцветом?

– Златцвет растет лишь на Арибэлле в Галактике Синее Око… Это подарок Бога Асила к рождению первой системы в ней нашему Отцу Зиждителю Седми, – проронила Вещунья Мудрая, а узрев, как туго дернулись черты лица Кали-Даруги, досказала, – но вы о том итак ведаете. Златцвет не кому было привезти, хотя я говорила о нем Зиждителю Небо.

Царица альвов резко смолкла, поелику была не в состояние пояснить, что на тот говор Бог Небо всего-навсе отмахнулся, так как считал, что проблемы с сердцем у девочки не столь существенны. Однако то, что хотела скрыть Вещунья Мудрая враз поняла рани и внезапно дюже ретиво сомкнула третий глаз во лбу, словно страшась испепелить свою собеседницу. А миг спустя ее кожа на лице и оголенных руках покрылась сине-зелеными пятнами.

– Ох! – дыхнула она так, точно зарычал гневливый дикий зверь. – Ох! Этот Зиждитель Небо… Жаль, что Господь Перший не установил связь с Родителем… Я б тогда… тогда, – по-видимому, Кали-Даруга должна была тогда получить разрешение от Родителя на испепеление его сына. – Ладно с златцветом решим, – погодя дополнила она. – От тебя же Вещунья Мудрая потребуется всего-навсе Травница… И да вот еще, что, – демоница медлительно отворила третий глаз и необоримо властно сказала, – поколь я отменяю свои требования к белоглазым альвам о недопустимости посещения моего жилища. Не могу, конечно, молвить «добро пожаловать», одначе, вход в мой дом ноне для вас открыт.

Влада поцеловала Небо в щеку, и, поднявшись с его колен, на каковых все то время просидела, спустилась вниз. Вернее ее спустил Зиждитель и поставил на пол. Девочка не торопко направилась к завесе, однако, так и не дойдя до нее, остановилась и медлительно провела носком сандалии по глади пола.

– Что, моя драгость? Что случилось? – бас-баритон Небо, как всегда звучал полный попечения.

– Хотела… спросить, – тихо протянула себе под нос юница, и неспешно, как любил старший Рас, развернулась к нему. – Только ты не серчай на меня.

– Что ты, моя дорогая девочка, – отозвался и вовсе мягко Небо, страшась спугнуть спрос Владелины, и качнул головой, на которой ноне не было венца, отчего по его курчавым, золотым волосам пробежало легкое дуновение, шевельнув там каждую кудерьку. – Я так рад, что ты оправилась от болезни, так рад тебя видеть… Я не позволю себе тебя огорчить. Спрашивай, моя милая.

– Хотела спросить и попросить, – и вовсе чуть слышно произнесла юница и отвела в сторону от лица Бога взгляд, воззрившись на стены и немедля ощутив желание сунуть сквозь ту зеркальность пальцы. – Знаешь дар Стыня кроме тебя, Седми и Дажбы никому не понравился, – пояснила она и провела перстами по камушку в бровке. – Все говорили, тебе нравится и то хорошо, а Воитель и вовсе сделал вид, что не увидел.

– Я им всем сделаю замечание, всем и особенно Воителю, – ласково улыбаясь девушке, дыхнул старший Рас. – Разве можно тебя, наша драгоценность, так огорчать.

– Нет, я не к тому, чтоб ты им делал замечание, – молвила Владелина и сделала несколько степенных шагов в сторону Зиждителя. – Я просто решила теперь попросить, – и взволнованно потерла ладошки, оные в морг вспотели. – Хочу одну вещь, но ежели ты не позволишь… тогда…

– Говори, говори моя любезная, – понудил девочку Небо и вновь качнул головой, отчего днесь замерцали волоски на его голове, в усах и бороде подсвеченные золотым сиянием кожи.

– Ты, видел у Кали кольцо в ноздре, – в конце концов, много бодрее и громче отозвалась Владелина и показала перстом на левую ноздрю. – Хочу такое же… только, чтобы там был вот такой камушек. – Она торопливо вытянула с под рубахи цепочку Златовласа и показала смарагд. – Такой же зеленый, если ты, конечно, разрешишь.

– Колечко… такая мелочь, конечно, разрешу и сам распоряжусь. Поелику в свое время… много, много раньше именно я и подарил Кали-Даруги, таковое колечко. В благодарность, – Бог, начав толкование, нежданно резко прервался, вроде поперхнувшись своей речью. Он вдруг туго вздохнул, и его небесно-голубые очи, как показалось девочке, на малость остекленели. – А ты, молвишь о своем желании Кали-Даруге, – спустя пару минут дополнил Рас, явственно справившись с собственной слабостью, – и она все устроит, – досказал Небо и кожа его лица и вовсе заярилась золотыми переливами, особенно насыщенно смотрящимися на фоне белого сакхи и бело-дымчатой поверхности кресла. – И поверь, моя бесценная, более никто не подумает о своем недовольстве.

Девочка радостно хлопнула в ладоши и неспешно направилась к старшему Расу, на ходу вельми полюбовно сказав:

– Ох, какой ты, Отец… самый лучший.

Бог немедля, стоило юнице подойти к нему, подхватил ее подмышки, и, подняв, прижал к груди. Нежно, полюбовно он облобызал макушку головы Влады и широко просиял улыбкой… Ибо Небо был достаточно привязан… привязан не столько к плоти, сколько к бесценной лучице составляющей ее естество, саму суть… не человеческую, а ноне… сейчас лишь божественную.

Глава двадцать восьмая

В ближайшую неделю, впрочем, девочке не удалось прогуляться по поселению и повидаться с теми, кого она любила и с кем была дружна. Ей даже не удалось узреть Бога Дажбу, хотя Влада знала, что он прибыл в Млечный Путь, нарочно чтобы встретиться с ней. А все потому как в тот же вечер, после возвращения из капища, та самая некумека, кулема и неудаха, как выразилась рани Черных Каликамов, Кудесница Купавая по первому молча выслушавшая от демоницы об ограниченности собственных знаний и умений, принялась ее лечить.

Для того юницу, напоив горькой и единожды жгучей, опалившей не только уста, но и всю глотку, настойкой, уложили в зале на кушетку. И Кудесница Купавая поправила ей на правой ноге четыре сломанных и уже давно сросшихся, но всегда отдающих болью пальца. Тот перелом она получила несколько лет назад, когда вместе с Грабом лезла на дерево. Тогда жаждая обогнать соперника, и первым добраться до воткнутой в ствол древа стрелы, они вдвоем взобрались на ветку. Та нежданно тягостно качнувшись, хрустнула, и обломилась, и оба ученика гомозуля рухнули на оземь. Граб при этом вывихнул правую руку, а Влада сломала пальцы на ноге. Однако Двужил не принимающий никаких стонов и жалоб, враз своим окриком поднял ребят на ноги, повелев добыть стрелу. И если Граб смог, преодолевая боль в руке, то содеять, то девочка просто не сумела, потому как ей не удавалось опереться на опухшую ногу. Пальцы весьма долго заживали и так как Выхованок, не мог вправлять кости, а лишь прикладывал к пальцам травы, и поил свою вскормленницу какими-то отварами, срослись как попало. Нога все время доставляла хлопоты девочке, но она, как правильно отметила рани привыкшая терпеть, никому о том не говорила.

Поправив кости, Кудесница Купавая наложила в том месте вельми твердое, серое вещество, оное плотно обхватило и сами пальцы, и часть стопы так, что ими было неможно пошевелить. А Сандхия и Мина растерли маслом кожу на ноге до колена, пояснив девушке, что таким образом ее не будет беспокоить боль. После того как Кудесница Купавая сопровождаемая поучениями Кали-Даруги о правильности поведения и четком понимании кто есть она, а кто Вещунья Мудрая, ушла, в залу вступила Травница Пречудная. Эта сподвижница пришла осмотреть девочку.

Теперь Владу вновь уложили на кушетку, на правый бок, предварительно сняв рубаху. А Травница Пречудная разместив правую ладонь на ее спине подле лопатки, левую подсунула под грудь и глубоко вздохнув, замерла. Застыла и юница, ибо она знала, что сейчас произойдет, потому как сподвижница царицы проводила такой обряд раньше, по велению Вещуньи Мудрой.

Густая пелена проплыла пред очами девочки, лишь послышались мощные удары сердца в груди, будто оно отскакивало от ладоней альвинки и тягостно покачивалось. Такое состояние длилось не долго. И, похоже, от него Владелина, захлебываясь трепыханием собственного дыхания, потеряла сознание. Когда же она пришла в себя, и глубоко вздохнув, ощутила замершее биение сердца в груди, поняла, что лежит на спине, обряженная в ночную рубаху, а Сандхия поит ее весьма сладким, медовым зельем.

– Да, – послышался нежный, чистый голос Травницы Пречудной. – Для госпожи златцвет будет спасением. Я о том уже говорила оррар царице.

– А, что насчет вмешательства Ворожеи? – очень властно вопросила рани Черных Каликамов.

– Если будет златцвет, вмешательства Ворожеи Чарующей не понадобится, – немедля отозвалась сподвижница царицы.

Обе женщины стояли в нескольких шагах от кушетки и зорко следили за очнувшейся девочкой и поившей ее демоницей.

– Скажи мне, что для госпожи будет лучше, абы, как можно скорее убрать признаки болезни. Так как для наших занятий надобны все силы госпожи, – произнесла рани и единожды мощь в ее гласе перемешивалась с вниманием, несомненно, она уважала знания альвов.

Сандхия меж тем допоив девочку зельем немедля склонившись, покинула залу, вслед дотоль пропавшей в проеме Миной. Травница Пречудная с теплотой обозрела юницу и нежно ей просияв, участливо молвила:

– У госпожи был врожденный порок сердца, эта мутация была присуща женскому роду зекрийцев. Когда поправляли гены в космическом хуруле Зиждителя Дажбы, это выяснилось. Из доклада бесиц-трясавиц, оный мы вам рани Темная Кали-Даруга представили, явствует, что госпоже еще на хуруле делали пересадку органа, а после довольно-таки долго держали в кувшинке и она поправилась. Однако тяжелые физические занятия с гомозулями, сызнова подорвали ей сердце. Я бы не советовала вмешательства… не только то касаемо Ворожеи Чарующей, но и вообще вмешательство, если есть возможность пропоить златцветом. Потому как любое вмешательство вызовет продолжительное восстановление сил, и, тогда занятия придется отложить.

– Все ясно, – отметила Кали-Даруга, только альвинка смолкла. – Значит, будет златцвет.

Рани Черных Каликамов опять же стремительно замолчала, и поспешила к девочке, которая полностью обретя себя, принялась шевелить руками, а потом и вовсе поднявшись с кушетки, села. Демоница приблизившись к кушетке, полюбовно огладила взлохматившийся хвост волос Влады книзу и добавила, обращаясь к сподвижнице царицы:

– А поколь прибудет златцвет…

– Поколь, – не мешкая, подхватила Травница Пречудная и ее мягкие черты лица, словно юницы живописались особой лучистой красотой. – Будем поить госпожу настоем из цвета молодильников и сердечника, как делали до этого. Я все принесла и расскажу.

– Сандхие… Все расскажешь Сандхие, – на едином вздохе молвила Кали-Даруга, прекращая тем разговор с альвинкой.

Сподвижница царицы низко поклонилась и было уже покинула комнату, когда ее остановила в проеме рани демониц, вельми как-то неоднозначно, отметив:

– Травница, – она чаще именно так… коротко звала альвов, тем точно подражая Богам, в частности Небо. – Передай от меня вашей разумной Знахарке, что у Вещуньи явственно наблюдается нервное истощение, и ей необходим отдых. И пусть пропоет ее успокоительными настойками. Не хватало, чтоб ваша царица днесь, на чужой планете, захворала. И вообще, до чего же вы альвы сушняки… Нешто не видно, по состоянию вашей старшей, что у нее нравственная усталость. Нешто неможно как-то помочь… дать отдохнуть. Словом передай мое негодование Знахарке, и коль не предпримет в отношении Вещуньи лечение, и та будет в том же состоянии, я непременно… Слышишь, непременно, о том доложу моему мальчику Господу Седми, а теперь иди, нечего тут проход занимать.

Травница Пречудная, дотоль стоявшая недвижно в проеме двери, при последних словах Кали-Даруги резко оглянувшись, с нескрываемым теплом оглядела ее и широко просияв, торопливо кивнув, немедля пропала в коридоре.

– Пойдемте, дражайшая моя госпожа, вам надобно отдохнуть, – меж тем протянула рани Черных Каликамов, и, подхватив на руки девочку, направилась с ней вон из залы. – Я вас отнесу наша достославная, бесценная госпожа.

Глава двадцать девятая

Наутро Владелине не позволили подниматься. Точнее Кали-Даруга, как это умела она одна, убедила юницу воздержаться от движения, чтобы полностью восстановились пальцы, с каковых поколь не сняли твердого материала, теперь напоминающего по виду высохшую глину. Когда девочке сызнова натерли больную ногу до колена маслами, накормили и обрядили, рани самолично на руках отнесла ее вниз. Они спустились по лестнице, и, пройдя через дверь, что лежала супротив входной, вроде прячась под ступенями, вошли в небольшой садик. Невысокие деревца березы, колышущие листвой, скрывали своими рыхлыми повислыми кронами большую часть солнечных лучей, создавая внутри садика легкий сумрак и прохладу. По дорожке, усыпанной мелкими камушками, рани отнесла девушку вглубь садика к плетеному креслу, изготовленному из широких, гибких ветвей с высоким ослоном, округлыми подлокотниками и мягким сидением, слегка удлиненным так, чтобы на него можно было положить вытянутые ноги. В нескольких шагах оттого кресла поместился овальный прудик, ограненный по краю плоскими голышами и поросший плетущимися травами. Водная гладь в пруде почти не трепыхалась, инолды по ней пробегали круги, и то лишь тогда, когда на нее усаживались зелено-голубые, крупные стрекозы. Справа и слева от кресла и маленького табурета для рани, а также с обеих сторон от дорожки росли разнообразные по форме и краскам цветы… Можно молвить, даже ковры цветов таких ярких, насыщенных цветов и ароматом, меж соцветиями коих порхали бабочки, пчелы и шмели.

Этот садик был удивительным по красоте, созданный силой духов, и скорей всего духов Асила, несомненно, по замыслу Кали-Даруги. Ибо под деревьями не росли кустики, не лежали ветви аль листья, а вспять почитай впритык к стволам подступали травы, походившие на пухлые подухи мхов, всевозможных полутонов от желтого до бледно-голубого. Сами травы не имели длинных отростков, а были комкообразно собранные, однако, на них явственно просматривались крошечные листочки, а порой и махие капельки цвета.

Кали-Даруга посадив Владелину на кресло, прикрыла ей ноги сверху легким покрывалом и нежно просияв, ушла. Девушка долго смотрела на чудные цветы, колыхающие листвой повислые ветви берез, на проглядывающее через кроны небо. Она наслаждалась чуть слышимым жужжанием пчел, неспешным перелетом с цветка на цветок разноцветных бабочек, переливом серебристого пения соловья и постепенно… мало-помалу, как то говаривала демоница, набиралась сил… И также медленно выздоравливала ее основа, естество, божественная лучица, ощущая не только умную заботу, но и столь необходимое одиночество, когда плоть могла услышать божество, когда Владелина единилась с Крушецом. А позадь кресла стояла незримая им обоим Лярва оберегающая своими способностями их жизни, покой, общение и при том мгновенно передающая рани Черных Каликамов все тревоги божества.

Вскоре в садик к девочке пришла Вещунья Мудрая, вызванная для общения с ней демоницей. Кали-Даруга пред тем как впустить царицу белоглазых альвов в садик, встретилась с ней в своей зале, где она как влиятельная особа восседала на тахте. Вельми долго и придирчиво она какое-то время разглядывала склонено-замершую пред ней Вещунью Мудрую, а после вопросила:

– Ну, что? Как самочувствие?

– Все хорошо, рани Темная Кали-Даруга, – негромко протянула в ответ царица альвов и на мгновение вздев голову зыркнула в лицо демоницы.

– Все предписания Знахарки, чтобы выполняла, – вельми властно произнесла рани, точно тот разговор касался не здоровья альвинки, а здоровья девочки. – И обязательно отдохни… Иначе более не позову к госпоже, недопустимо, чтобы она видела тебя в таком загнанном состоянии, чтобы тревожилась еще и по этому поводу. – Голос Кали-Даруги все время толкования переходил с мягкости на авторитарность, ибо она одновременно жалела и серчала на царицу. – Ты же понимаешь, Вещунья, что зов и видение, каковые лучица пропустила через тебя, не могли не оставить последствий. И если уникальное наше божество сумело спасти тебя от гибели, то в любом случае… В любом случае надобно подстраховаться… даже если кажется, что все поколь со здоровьем благополучно. – В целом из данной речи становилось не ясным, либо Кали-Даруга и впрямь беспокоилась лишь о Владе, и посему о том толковала, либо ей не безразлично здоровье Вещунье Мудрой, а озвученное ею раньше негодование к альвам напускное, под которым она скрывает истинное свое отношение к этому племени. – Если не будешь выполнять указанного мной и прописанного Знахаркой, я сообщу о твоем состоянии мальчику Господу Седми и потребую, чтобы тебя. Лично тебя переправили на Арибэллу для лечения. Так, что дотоль оставь покуда все свои дела… всех этих детей… гомозуль… духов. По поводу улучшения быта госпожи пусть тревожится Знахарка, а ты отдохни и пролечись. Абы потом не было обид на меня, что я-де тебя с Земли выслала… Понятно я говорю?

– Вещунья Мудрая, а почему ты раньше меня так не называла? – вопросила девочка, явно недовольная тем, что в их отношение теперь вмешалось не только величание, но и вельми уважительное обращение. – Мне оно не очень приятно слышать, особенно из твоих уст.

– Боги скрывали от остальных живущих в поселении, что вы госпожа, – незамедлительно пояснила царица. – Потому запретили мне звать вас как положено по закону. И я весьма оттого изводилась, ибо не должно лучицу звать никак по-иному кроме как госпожа, то предписано законом.

Вещунья Мудрая придя в садик, после диалога с Кали-Даруги, а вернее сказать монолога, присела на табурет и долго смотрела, не скрывая теплоты и радости на девочку. Она ласково гладила юницу по волосам, целовала в щеки и очи… в целом ощущая удовлетворенность от столь благоухающего ее вида.

Бережным движением руки, альвинка сняла с большого голубого цветка, у которого тонкими, изрезанными по краю зигзагами смотрелись лепестки, маленькую с лазурными крылышками бабочку. И медлительно протянула перста, на оном создание восседала, к лицу девушки.

– Красивая, – восхищенно оглядывая трепещущие крылья бабочки, проронила Влада, не смея тронуть это дивное творение. – А зачем Боги скрывали, что я лучица? Не хотели, чтобы Асил знал обо мне? – Царица торопливо кивнула, не желая пояснять то в чем и сама не очень разбиралась. – А я знаешь, – дополнила девочка и улыбнулась, узрев, как от легкого покачивания руки альвинки с перст слетела, и, запорхав, закружила подле нее бабочка. – Я так хочу прикоснуться к Асилу. Хочу, чтобы он меня обнял и прижал к груди. И коли б он попросил, я бы непременно у него погостила… как у моего дорогого Першего.

Перший… уж если кто и был Расам соперником это конечно не Асил, а именно старший Димург. Небо ощущал тягу, зависимость лучицы, не столько плоти, девочки, Владелины, сколько лучицы, Крушеца к своему создателю. Ведь не зря Влада так и не смогла уловить величания лучицы из уст старшего Раса всяк раз при том впадая в транс и тотчас откликнулась на зов Першего. Потому Небо и не соглашался на наставника для Влады. Думая, что коль все эти лета юница и в целом лучица смогли прожить без оного, все эти лета когда не кому, было позаботится, окружить вниманием и любовью, то ноне когда все для того создано в нем не будет нужды. Однако, нужда в наставнике, мастере, демонице была. Небо просто не ожидал аль не приметил, что лучица больна… Ее малое влияние на плоть было первым признаком болезни, или как сказала Кали-Даруга надлома. И сие просто не поняли, а не поняв, чуть было не сгубили… лучицу самого Бога Першего, первого сына Родителя. Днесь старший Рас жаждал оправдаться и может не столько перед Родителем, Першим, своей печищей, сколько в первую очередь перед самим собой. Ведь не зря говорят люди, лишь малые крохи, крупинки этой Вселенной: «Совесть без зубов грызет». Может не совсем точное понимание совести в отношении Творца систем, но, что такие переживания были близки Небо, однозначно. Потому, когда Кали-Даруга на следующий день после осмотра девочки, пришла в капище и потребовала для нее златцвета, старший Рас почитай не колебался. Рани Черных Каликамов даже не пришлось просить, убеждать, она только сказала, что вмешательство в плоть Ворожеи вызовет долгое восстановление из-за надломленности самой лучицы.

– Днесь любое… любое вмешательство не важно альвов, бесиц-трясавиц аль иных существ может вызвать повторное заболевание лучицы, потому, – пояснила Кали-Даруга и не столько Небо, сколько Огню и Дажбе, оногдась прибывшим с дольней комнаты космического хурула. – Ноне спасением для плоти… спасением и продлением ее жизни будет златцвет. Он будет мало-помалу нормализовать состояние работы сердца, уберет вновь образовавшийся дефект крупных сосудов и госпожа вмале сможет приступить к занятиям столь необходимым для лучицы. И думаю, это произойдет, как только госпожа пропьет первый курс златцвета. Только не надобно тянуть с его доставкой и он должен прибыть в свежем виде, посему желательно, чтоб его перемещали Боги.

– Хорошо, – ответил Небо, направляя ту молвь на демоницу, хотя она делала вид, что не слышит его, и не желает с ним толковать. – Я сам перемещу златцвет, поелику ноне вблизи Синего Ока никого нет. Дивный в Галактике Отлогая Дымнушка, Воитель в Блискавице, а Словута только, что отбыл в Золотую Галактику Огня. Можно было бы попросить Седми, но он направился к Велету в Становой Костяк, и это за столь долгий срок их размолвки. – Бог резко смолк. А все потому как торопко повернувшая в его сторону голову Кали-Даруга, по-видимому, жаждая испепелить Небо, так на него глянула двумя своими очами, что чернота в них вмиг покрылась золотыми переливами света. И то благо для Зиждителя, что за его креслом стоял Дажба, чье присутствие однозначно удержало рани от озвучивания своего негодования. – Это я так, просто сказал, – вельми скоро молвил старший Рас, узрев плохо скрытый гнев демоницей. – Сказал же, сам принесу… Сам… прямо ноне и отправлюсь… ноне.

Кали-Даруга медлительно перекатила желваки на лице и самую малость качнув головой в сторону Огня, вельми ретиво развернувшись, покинула залу. Небо еще немного смотрел в сторону пошедшей завертью завесы в стене, оная поглотила рани, а после, легохонько просияв, точно чему-то своему, произнес, обращаясь к младшему сыну:

– Интересно, а бесицы-трясавицы, – протянул он и прикрыл очи так, что там осталась лишь тонкая голубая полоса. – Что поправляли гены детей в хуруле, не видели, как болен ребенок?

– Видели, – вельми тихо, вроде виновато, отозвался Дажба и его венец схожий с усеченным конусом, плоским днищем помещающийся на голове, и имеющий приподнятое не менее плоское навершием приобрел багряный цвет. – Лисуны и водовики мне сказывали о том, что ребенка надо лишить жизни. – Бог туго вздохнул, судя по всему, вновь переживая тот вердикт бесиц-трясавиц. – Сказали, что этот дефект в сердце даже если поправить в любом случае даст о себе знать много позже, поелику он прописан в кодах. Что сама плоть не годная для жизни, не жизнеспособная. Но я был так привязан к ребенку, сам не знаю почему, и повелел оставить его в живых. Повелел водовикам сделать замену органа… Я, Отец, как только увидел Владу, так сразу к ней прикипел, посему прослеживал ее жизнь с самой нашей первой встречи. Помню я тогда вошел в гнездилище и сразу обратил на нее внимание, мне даже показалось, девочка своим сиянием поглотила все пространство кругом меня. А после… потом я все сделал, чтобы у Владушки были лучшие условия жизни и лечение. Хотел было даже отдать ее Батанушке на воспитание, но после передумал, ибо она привязалась к Выхованку, и я не стал их разлучать.

– Это, несомненно, на тебя оказала влияние лучица и видимо Родитель, – мягко молвил Небо, и, протянув руку, погладил тыльную сторону длани младшего сына, пристроенную к нему на плечо. – Судя по всему, Родитель делал все, что спасти девочку от гибели и единожды до времени не раскрыть того кто в ней таится. А может… просто я такой невнимательный к вам Отец. Мне надо было уже давно обсудить с тобой ту привязанность и прощупать ребенка. И мы давно б знали, что в человеческой плоте обитает лучица. Никогда себе не прощу, что не стал прощупывать Владу, когда на нее напал энжей и я впервые на нее обратил внимание. Вот в шаге от меня лежала такая драгоценность, а я пренебрег ее сиянием. Хотя зрел… зрел, что свет ее не такой, как у сияющей первой искры. А после те занятия с гомозулем, такое недомыслие с моей стороны. Сколько отобрано сил, здоровья у плоти. Такой мощный надлом у лучицы. Как вообще я мог быть таковым глупцом. Благо, благо, что Перший настоял на Кали-Даруге. Вряд ли ее сестры смогли спасти лучицу, и она, очевидно, погибла бы. – Бог на малеша смолк, и враз потухло не только сияние его лица, движение Солнечной системы в навершие венца, но и побели оба сына: Дажба, стоящий позади и Огнь, сидящий в кресле справа. – Я бы себе того тогда не простил.

Вещунья Мудрая ласково поцеловала девочку в припухлую щеку и нежно улыбнувшись, произнесла:

– Вы так ожили после болезни, госпожа. Рани Темная Кали-Даруга умеет ухаживать за лучицами. Я так рада, что она тут, подле вас, – она миг помедлила, а после дополнила, – это велел вам передать Зиждитель Небо.

Царица медленно поднесла сомкнутую в кулак руку к девочке и резво раскрыла его, и на белой, как и в целом кожа альвинки, ладони оказалось лежащее золотое колечко с искусно ограненным вставленным в него изумрудным камушком.

– Ох! какая красотища! Как я и хотела! – довольно дыхнула Влада и взяла с белой длани царицы подарок Бога, широко при том засияв.

Вещунья Мудрая нежно прикоснулась к берилу в бровке юницы и дюже благодушно отметила:

– Мне очень понравился дар Господа Стыня. Как и вообще очень нравится Зиждитель Стынь и все Димурги, и вы зря тревожились по этому поводу, госпожа. Просто тогда вы у меня спросили, почему альвы такое не носят и я пояснила. Но, вы, госпожа не альвинка и коль вам нравится, не должны обращать внимание на традиции иных существ. Ведь Зиждитель Седми вам о том сказывал.

– Сказывал, – кивая, отозвалась Владелина и провела кончиком перста по многогранному изумруду. – Знаешь, Вещунья Мудрая кроме него, Небо и Дажбы дар Стыня не кому не понравился, я это почувствовала. А Дажба мне тогда сказал, что хотел бы и себе такой камушек, но его желание вряд ли одобрят иные старшие Расы, потому он и не просит его у Першего, – и Влада задорно засмеявшись зыркнула на улыбающуюся царицу. – Представляю себе, как бы на Дажбу глянул Воитель, коли б тот себе в бровь вставил такой камушек или усыпал им мочку, как порой делает Седми.

Девочка смолкла и внимательно посмотрела в лицо царицы, точно проверяя, ведает ли та о секрете своего Творца порой усыпающего мочку левого уха махими капельками бледно-синих сапфиров. Но Вещунья Мудрая, по-видимому, знала потому как легохонько качнула головой и немедля в левой мочке ее уха, висевший на продолговатой цепочке с ноготок каплевидный прозрачно-белый самоцветный камушек вспыхивающий в бликах огня всеми цветами радуги, порывисто качнулся вправо… влево.

Глава тридцатая

Вмале царица белоглазых альвов покинула улыбающуюся и довольную разговором девушку, а погодя в садик пришла Кали-Даруга и Пушпа, оные принесли на блюде пиалу полную напитка и лекарство. Горькие две ложки настойки для сердца были запиты зеленоватым сладким напитком, чем сняли перекос с лица Влады.

– Кали не уходи, – остановила рани девочка, узрев как та, пронаблюдав выпитое лекарство, направилась по дорожке вслед за служкой.

Рани незамедлительно возвернулась и опустилась на табурет, на каковом дотоль сидела Вещунья Мудрая.

– Хотела тебя попросить, – молвила юница, и, раскрыв кулачок, показала лежащее на ладони колечко со смарагдом. – Хочу как у тебя. Небо мне позволил. Когда ты мне проколешь?

Демоница широко улыбнулась, и, кивнув, неспешно взяла с длани Влады колечко. Она, естественно, уже обо всем ведала и сама давала в тот день, что лишь была озвучена просьба, ювелиру Золотарю, коего для того нарочно вызвал Бог Небо в капище, необходимые мерки. Не преминув указать, поддерживаемая в том Расом, поторопиться с изготовлением. Одначе сейчас не подала виду о собственной осведомленности, чтобы не огорчить девочку.

– Как только пожелаете, госпожа, – ответила Кали-Даруга, поворачивая в пальцах итак и сяк колечко, да оглядывая его со всех сторон.

– Я хотела как у Кишори на языке, – молвила уже менее бойко девушка, неотступно глядя на демоницу, явно сомневаясь в своем желание и жаждая, чтобы ее поправили.

– Не стоит на языке, – откликнулась умягчено Кали-Даруга не столько спросу, сколько сомнениям юницы. – Во-первых, это достаточно болезненно, даже если буду делать я. А во-вторых, долго заживает и надобно особое питание, что при вашем здоровье, госпожа, не желательно. И, в-третьих, коли вас, дражайшая госпожа, интересует… я расскажу про традиции данных проколов.

– Ага… ага… конечно, интересует, – шибутно дыхнула Владелина, ибо любознательность была второй, а может и первой чертой ее естества. – Мне такое очень занимательно. Но ты так редко со мной разговариваешь, что я робею у тебя спрашивать… Спрашивать откуда ты? И кто вообще такие демоны? И как вы живете? И если у вас мужчины? И вообще?

– Ом! дорогая, достославная госпожа, – в голосе Кали-Даруги слышимо проскользнула тревога, вероятно, в процессе спасения лучицы, она несколько упустила из виду желание обоих познавать все новое. – Почему вы робеете? Мне весьма жаль, что я так себя вела, и тем вызвала в вас робость. Простите меня, моя госпожа. Простите. Сейчас все поправим и утолим вашу любознательность. – Рани Черных Каликамов качнула головой и россыпь черных, густых волос плотно укрывающих ее спину, зримо колыхнулась, точно морские волны берущие приступом брег. – Как и у иных племен… Таких как белоглазые альвы, гомозули, вьян друды, бесицы-трясавицы, трикстеры, дивьи люди, асанбосамы и многие иные созданные для определенных целей, и демоницы являются творениями Бога. Наш Творец Господь Перший создал нас трех сестер: меня, Калюку-Пурану и Калику-Шатину первыми созданиями Вселенной и для определенной цели… И эта цель воспитание лучицы, самого дорогого, бесценного творения для всех Зиждителей и Родителя. Для меня и моих младших сестер ничего нет важнее благополучия лучицы, ее здоровья и обучения. Мы живем на совсем маленьком в сравнении с Землей спутнике… Спутнике, что вращается подле мощной планеты, находящейся в созвездии Зозулины Слезки Галактики Северный Венец. Нас демонов не так много. И у нас есть мужи для продления рода и близости надобной нам, как особям женского пола. Лишь я и мои сестры умеют и призваны обучать лучиц, все остальные демоны, а это в основном наши потомки, не обладают никакими способностями. Посему их основная обязанность служить нам, для Господа Першего они не существенны, потому смертны, без возможности возрождения. То есть не имеют естества, или как говорят люди, меж коих мы с вами ноне проживаем, лишены души. Существенны для Господа Першего, для Богов и Родителя только я и мои сестры. Плоть наша, как и человеческая, как и иных племен тленна, конечно, не столь краткосрочна как людская, однако и она имеет свой предел. Потому нашу суть, естество, сущность в свое время Господь Перший переносит в иное тело, ибо наши знания, возможности и предписания не должны погибать. Плоть каждый раз Господь создает новую. Это весьма тягостно для него, он теряет силы, устает, а посем долго восстанавливается, поелику вельми хрупок, раним и нежен. – Кали-Даруга широко улыбнулась, вспоминая своего Творца. И также широко просияла девочка або точно, как и рани, любила Першего и с особым трепетом, и теплом вспоминала аль слушала о нем. – Но Господь ведает как важны наши знания, кои помогают расти лучицам, потому и жертвует своими силами. Мы подчиняемся лишь Родителю и Господу Першему. Чтобы я и мои сестры воспринимали повеления иных Богов и следовали им нам надобно это обозначить… Указывает, естественно, или Родитель, или Господь Перший.

Кали-Даруга смолкла. Ее лицо почему-то резко дрогнуло, каждая жилка на нем колыхнулась, будто она припомнила, что-то весьма болезненное… Легкий вздох, вырвавшись из приоткрытого рта, переплелся с едва осязаемым дуновением, витающем окрест Влады, напоенным ароматами цвета, солнечным светом и брызгами воды, что подняла с глади прудика взлетевшая крупная, лазурная стрекоза.

– Наш спутник называется Пекол, ибо там вельми теплый, можно даже сказать жаркий климат, – продолжила малость спустя говорить рани, меж тем убрав с лица всякое волнение. – Он достаточно каменистый, со значимыми горными грядами с одного края. Однако вельми благоприятный для жизни, с мягким теплым климатом с иного края. На Пеколе у нас построены великолепные каменные терема в несколько уровней. Они роскошно обставлены деревянной мебелью, полы там устланы коврами, а стены и потолки шелками. Все… все там устроено, чтобы мне и моим сестрам жилось благополучно. Остальные демоны призваны ухаживать за жилищами, готовить и творить иные работы, создающий нам уют. У нас, как и у иных племен, есть свои традиции. В том числе проколы. Например, тот прокол, что у меня сделан в ночь пред первой близостью с мужем, чтобы улучшить мои способности производить потомство. Два прокола у Сандхии в переносице означают, что она не будет иметь мужа, ибо целью ее является служение мне. У Мины соединенная правая ноздря с мочкой оповещает, что она призвана стать старшей демоницей и помощницей у меня, только днесь проходит испытание. Проткнутый второй язык Кишори свидетельствует о ее наказание. Когда-то она также проходила испытание у меня, чтобы назваться старшей, но не справилась с заданием, потому ноне имеет самое низкое величание – плебейка. У Рати прокол в ноздре показывает, что в приготовлении вытяжек она лучшая, ей нет равных, посему-то она и тут. И проколы щек на лице Пушпы обозначают, что она лучший умелец в приготовлении всевозможной снеди.

– Ох, – наконец выдохнула Влада, вставляя то восклицание в долгую речь Кали-Даруги. – Значит, я выбрала самый лучший вид прокола. Я же вроде тоже, – юница прервалась и глубоко вздохнув, вспомнила жаркие губы Огня.

– Да, госпожа, самый лучший вид прокола, – мягко отметила рани демонов, и, подавшись вперед дотронулась перстом до камушка в бровке девочки. – А фиолетово-красный берил в этом месте, госпожа, на левой бровке, значит, что пред нами демонами лучица, коей мы должны служить. Но об этом знают только демоны. Это знак, символ всего-навсе для нас. Все остальные племена, в том числе и люди, об этом не ведают, потому либо относятся осторожно как гомозули и альвы, либо, напяливая на себя этот великий знак, пытаются подражать лучице, на что не имеют право, и за что могут быть наказаны. Шаманы людей, отпрысков печище Димургов, в этих местах делая проколы, вставляют круглые, серебряные шарики, как у моих демониц, тем самым они подразумевают свое вечное служение Господу Першему.

Глава тридцать первая

Под опытным приглядом Кали-Даруги Влада поправлялась. Девочка не только перестала прихрамывать при ходьбе, ибо пальцы на ногах теперь имели надобную форму, но и значимо ее сердце стало лучше работать, после того, как она пропила златцвет. И уже после первого курса лечения Травница Пречудная осмотрев девушку, авторитетно заявила, что продолжение приема златцвета непременно уберет дефект в крупных сосудах, и даже позволит в будущем иметь ребенка. Хотя ноне Расы и Кали-Даруга думали не столько о продолжении рода Владелины, сколько о продлении ее жизни, абы то было необходимым условием здоровья и правильного формирования лучицы.

Через две недели после заживления пальцев юница под началом рани Черных Каликамов приступила к занятиям. Важным в том обучении было создание единого целого меж плотью и лучицей, преодоление возникающего томления в голове и направление тревоги Крушеца в безбрежные космические пределы, где их гасил Родитель. Эти занятия степенно подготавливали лучицу к следующему и самому необходимому шагу, направленному выплеску зова.

Однако, занятия те Владелине давались с трудом, все же сказывалось потерянное время и болезнь лучицы. Кали-Даруга поила девочку особой вытяжки, которая немного погодя вызывала волнение в лучице, и как итог болезненное томление в голове плоти, кое последняя должна была суметь погасить. Для того юнице надобно было, ощутив назревающее напряжение Крушеца, провести определенный обряд. В такой миг Владелина недвижно замерев, вытянув руки по швам, сомкнув глаза и затаив дыхание, должна была представить себе голубое небо наполненное облаками или безбрежную сине-марность с перемигивающимися звездами, чтобы мощью своей мысли изгнать из себя томление лучистой искрой. Впрочем, девушке вельми долго это не удавалось осилить… посему нарастающее волнение плоти рани снимала иной вытяжкой.

Влада понимая, ощущая важность тех занятий всяк раз когда они, не успев начаться, заканчивались дюже огорчалась и серчала на саму себя. Только Кали-Даруга усаживая ее подле себя на тахту, нежно обнимала, и, проводя целующими перстами по плечам и предплечьям успокаивала, вселяя в нее уверенность в собственные силы. Владелина дотоль привыкшая к негодующим окрикам Двужила, когда у нее, что-либо не получалось, ноне ощущая постоянную поддержку и поощрения со стороны демоницы приобретала в тех успокоительных речах уверенность и старалась еще больше.

Долгие пять месяцев, занятия не приносили должных результатов, но как это всегда бывает коли ты чего желаешь и к тому стремишься, ступая и преодолевая тяготы на пути, оно непременно получится и исполнится. Вот и у девочки к началу месяца новое лето, наконец, вышло победить томление и направить его в темную космическую даль, покрытую разнообразными по форме и цвету стайками звезд. Влада словно увидела, как выскочившая из ее приоткрытого рта ярко горящая искра упорхнула куда-то в темное марево Галактик, и была поймана едва зримым мановением.

Радости юницы, когда она отворила очи и уставилась на Кали-Даругу не было предела, понеже, наконец, у нее получилось выполнить дотоль так долго ожидаемое. Днесь она могла доставить удовольствие рани, коя так о ней заботилась, во всем поддерживала и помогала.

Не меньше девочки радовалась сама Кали-Даруга, прибывшая тем же вечером в капище на доклад к Господу Огню и Богу Небо. Молвив не раз, что Зиждителям… всем Зиждителям вельми посчастливилось, что госпожа такая трудолюбивая и старательная. И то лишь благодаря ее настойчивости, ноне произошло столь необходимое связующее единение лучицы и плоти… Ибо сама лучица достаточно слабая после болезни и все, что ноне добилась Влада, все случилось только благодаря ее желанию.

– Это такая удача… такая, – добавила она, и голос рани Черных Каликамов звучал как песня, радуясь и за юницу, и за лучицу. – Так редко бывает, что плоть прилежная и кропотливая, тем паче у нее почти полностью был утерян контакт с лучицей. Такая удача, что госпожа преодолевает выпадающие на нее трудности и стремится к тому, что нужно не столько ей, сколько в первую очередь естеству. И конечно, благо, счастье, что лучица также старается спаяться с плотью, что хоть изредка, но прислушивается ко мне… Вне всяких сомнений лучица уникальная сама по себе, потому в столь короткий срок и смогла настроить согласованность действий с плотью. У меня впервые на взращивание такая лучица, впрочем, я уверена не у меня одной. Теперь, одначе, надобно… необходимо поддержать госпожу одобрением, похвалить, подбодрить. Господь Огнь, неужели жалко лишний раз ее приголубить, выделить особо нежным словом? – Голос рани нежданно зазвучал осуждающе и более пылко.

Нынче она стояла в центре зала несколько вполоборота так, чтобы не смотреть на возлежащего на тахте старшего Раса, давеча прибывшего в Млечный Путь, и единожды наблюдать за прохаживающимся повдоль стены залы Огнем.

– Намедни она была на встрече с Зиждителем Дивным, – данные слова Кали-Даруга, однозначно, обращала не столько к Огню, сколько к Небо, потому и звучало в ее речи негодование, каковое она нескрываемо демонстрировало при старшем Расе, делая это нарочно. – И тот даже не поинтересовался, как учится госпожа. Вы, Расы, словно древесный сушняк, никак не можете порадовать ее, похвалить, выделить. Не мудрено, что чуть было, не погубили лучицу.

– Ты же сама сказала, – досадливо отозвался Небо, жаждая теми словами оправдаться, словно в том нуждаясь. – Сказала, чтобы поколь у нее не получается про занятия не спрашивали, ибо Владушка огорчается еще больше. Тебя, Кали-Даруга, в самом деле не поймешь. И это не так и то не этак… Тебе не угодишь, как не старайся.

– Вы уже раз угодили… так, что я ваше угождение до сих пор вспоминаю, – дюже язвительно парировала рани Черных Каликамов.

И тотчас бросила скорый взгляд на Бога, каковой точно хлыстнул его по лицу, единожды вызвав на коже щек огнисто-рыжий румянец. Огнь приметив полет того взгляда малозаметно качнул головой, отчего пошла рябью тончайшая золотая нить, унизанная семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами, огибающая ее по коло, будто оба… и Зиждитель, и его венец остались недовольными той бесконечной размолвкой меж дорогими ему существами.

– Ноне, когда у госпожи получилось надо как-то ее поощрить, – продолжила говорить Кали-Даруга, уже много мягче, так как ощутила расстройство младшего Раса. – Уж вы сами придумайте как, Господь Огнь, – теперь демоница старалась отвлечь от беспокойства медлительно ступающего по залу Бога. – Можно подарить, госпоже, что-нибудь, что она хочет… о чем мечтает.

– А, что она хочет, ты можешь сказать, Кали-Даруга? – вопросил на малость останавливаясь Огнь. – Я ее спрашивал, но она только пожимает плечиками… Что? Что хочет? О чем мечтает?

– Хочет на лошади прокатится, – встрял в беседу Небо и огладил левой рукой свою в завертках бороду. – Она мне про то толковала, но ведь Кали-Даруга не позволяет. Можно придумать, что-либо с повозкой, чтобы ей было удобно выезжать. Огнь, малецык мой дорогой, ты там укажи Вещунье. Пусть придумают духи, ей подчиняющиеся какую-нибудь удобную таратайку иль зыбушу для девочки… оно им посильно.

– Насчет зыбуши это хорошо придумано, – вельми благосклонно произнесла демоница, и, иноредь возникало такое чувство, что серчает она на Небо только тогда, когда о том не забывает вспомнить. – Только сделайте на длинных дрогах, чтобы не трясло.

– Хорошо я распоряжусь, – широко улыбнувшись, молвил Огнь, явственно продемонстрировав, как он рад тому, что юнице и лучице удалось обучиться обряду в столь короткий срок. – Сам распоряжусь. Ты, Кали, не вмешивайся и не сказывай Владушке о том. Я ей подарю зыбушу… подарю, моей милой девочке.

Рани Черных Каликамов торопливо кивнула, неотрывно следуя взором за перемещающимся Огнем, а мгновение погодя ее широкие губы нежданно живописали досаду, и она вельми сердито уставилась на старшего Раса.

– И теперь последнее, – и сызнова голос ее зазвучал негодующе, видимо она опять припомнила, что Небо пред ней как-то провинился. – Когда я говорю о том, чтобы с госпожой встретился тот или иной Бог, сие надобно исполнять. Это не моя прихоть. Это необходимость. И ежели вам сложно, Зиждитель Небо, уделять время божеству. Не только плоти, но и лучице, сообщите о том Господу Першему и он непременно заберет у вас госпожу, поелику для него они оба есть первооснова.

Старший Рас незамедлительно дернулся на тахте, покрытой нынче, ворсистой белой полстиной. Отчего тягостно качнулась ее поверхность, вроде желая выкинуть из собственных глубин тело Бога аль вспять втянуть его в свое углубление схожее с дном озера.

– Что опять не так? – гулко дыхнул Небо и вновь сотрясся всем телом, жаждая сиянием своих голубых очей поглотить таковую грубую в отношении него демоницу.

– Я уже второй раз говорю, что госпоже надобна встреча с Зиждителем Дажбой, – не менее сердито откликнулась рани и также пыхнула в сторону старшего Раса светом своих черных очей. – Ибо встреча нужна не только девочке… вернее не столько госпоже, сколько лучице. Так как милый мальчик Зиждитель Дажба и лучица вельми похожи, у них единые мысли, несомненно, способности. И они близки по возрасту, оба совсем чадо. Мальчик Зиждитель Дажба необходим для общения госпоже, необходим как соратник и в будущем как товарищ для лучицы. То я уже озвучивала, поясняла. Неужели должна наново и наново о том толковать, словно вы меня Зиждитель Небо, – в эти четыре последние слова демоница вложила особую едкость своего гласа так, что вся фраза прозвучала хлесткой затрещиной, всколыхнувшей, похоже, россыпь золотых волос Раса на голове. – Не слышите, или не хотите слышать. Посему наверно и отсылаете дражайшего мальчика Дажбу так далеко, чтобы он не мог вернуться по зову госпожи и лучицы. Успокоить их обоих. Не всегда… Не всегда это могу сделать я… Порой нужны вы, Боги, с коими у вас общее начало, наш великий Родитель.

Глава тридцать вторая

Научившись направлять волнение лучицы тому, кто в черном мареве космического пространства его излавливал, Влада теперь должна была закрепить освоенное, что оказалось для нее и, как можно понять, для Крушеца не менее сложным. И этому закреплению Кали-Даруга отвела почитай все следующее лето, ибо девушке весьма тяжело удавалось во время распознать наступающее волнение лучицы, и как итог томление в голове. Не менее трудно было наладить столь необходимое синхронное действие обоих: плоти и лучицы, и создать, почти полностью утраченные связующие нити общения. То самое томление, порой враз охватывало девушку, и тогда она совершенно забывала о том, что ей надо бороться с ним и, одновременно, действовать согласно указаниям лучицы. Ибо сам выброс боли и волнения, производили мозг вкупе с Крушецом.

Юницу теперь поили иными вытяжками, каковые могли вызвать томление в голове нежданно, и также нежданно это томление перекидывалось волнением на лучицу. Иногда те тревоги появлялись от гнева или горечи, неверного взмаха руки Выхованка иль назойливо лезшего в уши ветра. В течение этого лето Владелина почасту прогуливающаяся по поселению, в сопровождении Кали-Даруги али одна, под присмотром невидимой для нее Лярвы, временами замирала подле какого-нибудь двора или создания и плакала. Таким образом, девушка, если ей не удавалось справиться, выплескивала из себя томление в первую очередь из мозга, и как итог волнение с лучицы, конечно, при том ей помогали особые свойства вытяжки. Если рядом была рани, она немедля обнимала юницу и ласково ее лобызала перстами. Если же Влада была одна то утерев ручником, вложенным ей в руки, слезы и успокоившись продолжала прогулку. К девушке старались не подходить не только мальчики, духи, гомозули, но и альвы. Первые, потому как боялись четырехрукую демоницу и плывущую вслед за девочкой Лярву, а все остальные, потому как понимали важность тех занятий для божества.

Мало-помалу Владелине начало даваться закрепление выброса волнения и определение возникающего томления в голове. И коли сначала это получалось очень редко, и тогда сопровождалось особой радостью Кали-Даруги и всех Богов, что на тот момент присутствовали на Земле, то погодя все чаще и чаще. И вскоре девушка полностью могла переключать томление на космос и бороться с ним, стоило только ему чуть ощутимо обозначиться во лбу.

Начавшееся лето, в котором Владелине исполнилось восемнадцать лет, приносило изменения и в жизнь поселения. Так как на конец месяца «новое лето» было назначено прибытие девочек, будущих жен для мальчиков. Потому Дажба так часто и отсутствовал в Млечном Пути, ибо это появление девочек, вначале на Земле, а там далее в иных системах, стало днесь его обязанностью. Владелина о женах для мальчиков и их прибытие знала, ведь младший Рас не раз ей о том рассказывал. Но она вельми сильно нуждалась в Дажбе, и иноредь тоска по нему наплывала такой плотной волной, что жаждалось поплакать. Именно эту смурь и чувствовала рани, потому как сама Влада, понимая важность прибытия девочек, не смела просить о встрече с Дажбой. Однако не только Кали-Даруга, но и все Расы ведали, что важность на Земле, в Млечном Пути на самом деле составляет для всех Зиждителей лишь Владелина. А точнее то бесценное, что поколь с девочкой не едино и составляет только ее естество.

Поселение за эти полтора лето, что пробыла на Земле рани Черных Каликамов значительно расстроилось, потому как мальчики, правильнее сказать, юноши готовились завести семьи и стать мужами, отцами. Оттого луга, столь любимые Владой по одну и иную сторону от селения исчезли. Там где заканчивались кузни, за лесом оный частью пришлось вырубить, теперь выросли новые избы. По замыслу Вещуньи Мудрой и Двужила в те избы должны были переселить всех вскормленников Батанушки неровно дышащих к божеству. И это распоряжение должно было коснуться всех ребят, кроме Ратши, всегда видевшем в девушке всего-навсе старшего брата, точнее сестру, а погодя болярина, и никогда не допускающего к ней каких-то трепетных воздыханий. С иной, противоположной стороны селения духи земли и юноши хлебопашцы развели поля, где взращивали злаковые культуры и уже получали всходы. Потому хлеб начал становиться не роскошью, а необходимой частью питания жителей Лесных Полян.

Владелина весьма тяжело по первому переживающая уничтожение лугов так, что Бог Огнь узнав о том, повелел расширять поселение в иные стороны, а именно вырубать леса. Вмале все же осознав ту необходимость, смирилась с потерей бывшего приволья, и в беседе с Кали-Даруги высказала, понимание надобности этой меры для поселения. Однако, демоница, чья жизнь сосредотачивалась вокруг госпожи и лучицы, вымолвленное девочкой понимание до мальчика Господа Огня не донесла. Посему когда стали вырубать леса окружающие по коло поселение, Влада сама поспешила к Богу и уверила его, что если выбирать меж лугами и зелеными нивами, то она выбирает последнее. Лишь потому и были разрешены разработки лугов.

Впрочем, подаренная девушке Огнем зыбуша, легкая открытая двухколесная повозка с крышей, предназначенная для поездки в ней двух людей, и вовсе уменьшила ее тревоги. Зыбуша имела откидное мягкое сидение с выступающей, покатой спинкой. Снабженная двумя здоровущими колесами, да, как и желала рани, рессорами, повозка ездила очень быстро и, единожды, умягчено по грунтовым дорогам и мостовым из дерева. В зыбушу впрягался Уголек (вначале вельми тем недовольный), а управляла Кали-Даруга или Вещунья Мудрая, как того желала девочка. Хотя Владелина желала управлять сама. Но демоница поясняла девушке, что это ей не желательно, ибо влечет за собой растрату сил и не надобную нагрузку на только… только, что поправившееся сердце. А царица белоглазых альвов просила не настаивать, так как в противном случае она не сможет с ней бывать. И юница любя обеих наставниц мирилась с их уговорами… И за то проявленное согласие, ей разрешалось брать с собой в поездку Удалого и даже, самую малость, бегать с ним по лугу. Что, впрочем, делалось только в присутствие рани Черных Каликамов, потому как у царицы, девушка таковое весьма остро чувствовала, был не столько страх, сколь необыкновенная покорность к указаниям Кали-Даруги. Таковую покорность, смирение, Влада не понимала, тем не менее, она ее ощущала в отношении демоницы от всех существ, и даже людей, проживающих ноне в поселение.

Все это время Владелина ночевала в своей прежней избе, в коей выросла. Впрочем, она после полуторомесячного лечения у рани достаточно изменилась, став, словно выше и светлее. Пол в избе устлали ковром, на ложе лежала мягкая перина, и не было более в ней лавок, кути, сундука, лучины. Вместо этого появились плетеные кресла, свечи. Стены в избе, ступени и дорожку поправили, отполировали и выровняли. Скамейку под березой устлали мягкой материей, которая несмотря на частые дожди быстро высыхала, так точно каждый миг ждала к себе в гости девушку. Над скамейкой также соорудили невысокий навес. Правда в избе юница теперь никогда не ела, в бани, что была дотоль построена во дворе, никогда более не мылась. Все это она делала в доме демоницы. На первом уровне жилища Кали-Даруги для тех нужд была устроена, в одной из комнат, купальня для госпожи, где в широком, с высокими стенками корыте демоницы мыли ее, а после растирали маслами кожу. Кушала Владелина лишь в садочке, для того там нарочно установили на высоких ножках столик, и всегда под присмотром рани. Потому как свою привычку плохо есть девушка так и не растеряла, оттого Пушпа каждый раз придумывала новое блюдо, чтобы привлечь его видом и вкусом. В особые дни месяца юнице все же приходилось ночевать в доме Кали-Даруги. Поелику последняя считала, что только демоницы могут достойно следить за плотью, во время снабжая девочку нарочно заготовленным очесом льна. В своей комнате в капище Влада бывала не часто, лишь тогда когда это ей советовала сделать рани, которая контролировала и близость с Огнем. Зато вельми часто Кали-Даруга настаивала на встрече с тем или иным Богом, что имело огромное значение уже не для плоти, а именно для жизнедеятельности и здоровья лучицы. Посему в Млечном Пути в целом, и на Земле в частности, особо частыми гостями стали Небо, Дажба и Седми.

– Кали, – позвала девушка рани. – Это тебе.

Влада возвернувшись с раскинувшейся пред зыбушей широкой елани, положила охапку луговых цветов к ногам демоницы, досель восседающей в повозке и довольно просияла.

– Благодарю, благодарю, дражайшая госпожа, – с нежностью в голосе отозвалась рани Черных Каликамов.

Она немедля выпустила из рук вожжи, и, приклонив стан, подхватила в объятия подаренный букет. Да также скоро испрямившись, приткнула цветы к лицу, втянув в себя тот медово-сухостойный аромат.

– Я так люблю луг, – проронила Владелина, улыбаясь Кали-Даруги и тому трепетному отношению проявляемому ей ко всему, что касалось девочки. – Не выкидывай цветы. Поставишь их ко мне в комнату, я сегодня буду ночевать у тебя. Вот только, захвачу звездочку Першего из дома.

Порой юница оставалась у рани Черных Каликамов в доме на ночь просто так. Оно как в заботе Кали-Даруги и демониц чувствовала недостающую ей все эти годы любовь и попечение. А быть может еще и потому она проводила там все свое время, что когда в моменты особой смури по Першему ложилась на кушетку, укладывая голову на колени Кали-Даруги и закрывала глаза, от мягких поглаживания последней видела его лицо. И тогда под руками рани, она хоть и испытывала тоску и томление во лбу по Богу, но это была таковая приятная, не доставляющая боли кручина… каковая не изводила, не душила, а словно ласкала, лобызала своей легкой дымкой ее естество.

Влада обошла зыбушу и стоящего недовольно помахивающего хвостом Уголька, да подступив к нему, прислонилась к его большой морде лбом, на малость замерев. Уголек чего-то недовольно фыркнул и потряс головой, но так не сильно, не желая отогнать от себя госпожу, а просто жалуясь ей, что сызнова его впрягли в повозку, стреножив волю. Он за это лето так и не привык катать зыбушу, и стоило юнице к нему подойти, всяк раз ей о том огорченно сказывал.

– Поедемте, госпожа, домой? – пристраивая букет на сидение, где спинка в виде валика была устлана бархатистой красной материей, протянула демоница.

– Да поедим. Такой нынче хороший день получился, только больно жарко, – отозвалась девушка, и, оторвав голову от морды коня, шагнув влево направилась к зыбуше. – Хотелось бы в речке искупаться, вода там, верно, теплая.

– Быть может и теплая, но поколь лучше оттого воздержаться. Вы совсем недавно простужались и неделю провели в постели, – заботливо молвила Кали-Даруга, неотрывно наблюдая за тем, как девочка, поставив ногу на высокую подножку зыбуши, в мгновение ока забралась в нее и уселась рядом.

Демоница хлопотливо оглядела ее с головы до ног, протянув левые руки провела зараз перстами по лбу и щеке и, видимо, оставшись довольной самочувствием, взяла вожжи да тронула Уголька. Конь обидчиво заржал, и резко дернув зыбушу, потряс ее в поселение.

Влада за эти лета, проживая под присмотром Кали-Даруги, весьма прибавила в весе и теперь более не проглядывали через кожу тонкие, угловатые кости на ее плечиках. Она и сама, вроде как подражая демонице, округлила свои формы. Припухлость живописали ноне не только ее щеки с ямочкой слева, но и подбородок, и руки, и бедра, и в целом тело.

– Ну, разве это простыла, – насмешливо протянула девушка, опершись о выступающий валик сидения спиной. – Ерунда, какая-то. Если бы, это было раньше меня бы… – Одначе, Влада тотчас прервалась, потому как не хотела жаловаться на Двужила которого рани дюже не любила, обвиняя каждый раз при такой откровенности в ущербности мозгов. – Кали, – немного погодя произнесла юница. – А ты мне скажи, у тебя дети есть?

– Есть, – незамедлительно отозвалась рани Черных Каликамов, и, встряхнув вожжами, понудила Уголька бежать шибутней, або так нравилось девушке.

– А сколько? И кто? – заинтересованно поспрашала Владелина и поддавшись малость вперед, заглянула в лицо демоницы.

– Не ведаю, госпожа. Оно мне без надобности, – широко живописав улыбку, ответила Кали-Даруга, мгновенно зыркнув на девочку. – Смысл моей жизни воспитание лучицы. Смысл это вы, госпожа, и Боги. Все остальное для меня вторично, не столь важно. И дети мои для меня не интересны. Близость с мужами мне нужна, абы это заложено в моей плоти, чтобы племя демонов не исчезло, не более того. Моя первооснова и забота лишь вы… вы, моя дражайшая госпожа… и, конечно, мальчики.

Под мальчиками, рани понимала Богов, сынов старших Зиждителей… В число каковых она включала не только Димургов, не только лучицы Першего, но и вообще всех младших Богов. Влада знала об этом, и всегда широко сияла, когда слышала о мальчиках Кали-Даруги. И ноне сызнова услыхав о них, улыбнулась, ярким переливом зеленого света блеснул смарагд в колечке, вздетом в краешек левой ее ноздри и Влада отклонившись к спинке валика, опершись об него, на чуток застыла, наслаждаясь скорой поездкой и ласково оглаживающим кожу лица порывам ветра.

– А у меня будут дети, Кали? – спустя какое-то время спросила девушка, узрев первый ряд вновь построенных и большей частью нежилых изб и копашащихся вкруг дворов духов и ребят.

– Скорее всего, дорогая госпожа, – задумчиво откликнулась демоница и несколько натянула на себя вожжи, слегка придерживая дюже разогнавшегося Уголька. – Если ваше сердце вам позволит. Надобно беречься и выполнять рекомендации Травницы и тогда, скорее всего, у вас будет ребенок. Один не более… более опасно.

– Сын, – днесь Владелина, вся прямо-таки засветилась. – Я уверена у меня будет сын. И я даже придумала ему имя.

– Покуда, не стоит о том думать. Теребить себя мыслями, – участливо сказала рани Черных Каликамов, и в тоне ее прозвучала явственная тревога за состояние девочки, потому как летящая обок зыбуши слева, почти касаясь поднятой кожаной крыши Лярва о том ей символизировала. – Это если и случится не раньше, чем вам исполнится двадцать два года. К тому времени станет ясно, победили мы болезнь сердца или нет. И сможете ли вы выносить и родить ребенка.

– Почему я такая… такая, вся точно рухло, – недовольно произнесла Владу и надрывно вздохнув, махом перестала улыбаться. – Столько со мной тягот и тебе, и Богам.

– Ох! – захлебнувшись, вероятно, порывом ветра, дыхнула Кали-Даруга и резко развернув голову в сторону девицы, ласково на нее воззрилась. – Да разве такое можно про себя говорить. Какое же вы рухло, госпожа? Вы драгоценность, оную не берегли все эти годы, чем и подорвали здоровье, весьма хрупкое, ибо такое присуще лучицам. И мне вы не в тягость, а в радость, как и Богам.

Зыбуша въехала в старую часть поселения, значительно уменьшив быстроту и загромыхав колесами по мостовой. Она теперь неспешно преодолела рядья кузниц, ювелирные мастерские полные учителей и учеников и покатила вперед.

– Кали, ты меня высади подле двора, – сказала, нарушая наступившую тишину девушка. – А сама езжай домой. Я возьму звездочку и приду к тебе.

– Хорошо, дорогая госпожа, – мягко протянула рани, и в дрогнувших ее руках на запястьях блеснули яркими переливами самоцветных каменьев и серебряных вставок браслеты. – Только вы не задерживайтесь. Вам пора кушать, пить лекарство и отдыхать, чтобы сызнова не захворать.

Глава тридцать третья

Вмале зыбуша поравнялась со двором Выхованка и рани Черных Каликамов придержав коня остановила ее как раз обок широкой, ровной дорожки ведущей к избе. Стоило только Владелине сойти с повозки, Кали-Даруга наново встряхнув вожжами, тронула Уголька. Она хоть и желала дождаться юницу и увезти ее с собой, но в таких случаях никогда не настаивала. Всегда соглашаясь с просьбами девочки, рани демониц тем самым умело показывала, что умеет с ней ладить. Потому когда, что-то надобно было ей Влада сразу шла на уступки и тем самым всегда оказывалась послушной, и на удивление никогда… никогда не проявляла своевольства, в котором дотоль ее все обвиняли. Просто у Кали-Даруги было золотое правило «уступи в малом, и тогда получишь много больше».

Влада махнула рукой укатившей демонице и неспешно направилась по дорожке к избе. Незамедлительно из будки, что нарочно по просьбе юницы соорудили для собаки, выскочил Удалой, и, кинувшись к хозяйке, замотал долгим обвешанным колючками хвостом.

– Удалой, милый мой, – нежно протянула девушка и качнула головой. – Опять ты весь в дедовнике.

Из избы спешно вышел Выхованок и приветственно засветился весь голубоватым светом. Нынче дух обладал в поселении большим уважением среди своих собратьев. Оно как тогда, когда собранные подле капища Богом Дажбой духи узнали, что в поселении живет, растет божество. И, что божество есть вскормленник Выхованка, Владелина, коего он еще и спас своей заботой и любовью от гибели, так мгновенно все духи и не только Расов, но и Атефов прониклись особым почтением к нему. Еще бы!.. Впервые за существование племени духов, когда-то созданного общими усилиями Небо, Асила и, как почасту бывало, Першего, и лишь позднее уже распавшегося над подвиды и с тем получивших определенные качества, их собрат… Выхованок спас, уберег и взрастил божество, бесценное, дорогое для всех живых созданий во Вселенной. Это была честь… Честь, каковой никто никогда не имел, потому в глазах духов Выхованок ноне приобрел особый статус, и ему теперь нередко кланялись, уважительно обращались и уже более никоим образом не принижали.

Выхованок на морг застыл на ступенях, воззрившись на девочку.

– Вуечка, – ласково проронила та. – Принеси мне звездочку и попить, дюже хочется.

Дух спешно развернулся и в один морг пропал в широких сенцах. А Влада присев на корточки принялась оглаживать голову пса, иноредь целуя его в покатый лоб и встряхивая уши не менее увешанные дедовником.

– Ух, этот Граб, – строго молвила девочка, единожды вкладывая в толкование недовольство на товарища и жалость к питомцу. – Как на охоту так Удалой, а как колючки снимать так в кусты, да мой замечательный?

– Это не Граб с Удалым ходил на охоту, а я, – нежданно раздался сзади грубо-хриплый голос Братосила.

Те слова прозвучали столь внезапно, что девушка испуганно вздрогнула, и немедля вскочив на ноги, повертавшись в сторону парня, возмущенно отозвалась:

– Фу! Брат разве можно так бесшумно подходить. Вот же ты дубина, самая настоящая.

– Да я… это, – протянул сбивчиво юноша и мотнул головой на завилявшего хвостом Удалого. – Пришел, чтоб дедовник снять с собаки.

– Вот, молодец, какой! – в голосе юницы зазвучали искринки смеха. – Гляди-ка с хвоста он колючки пришел снимать. Да их кроме меня и Выхованка никто не снимает.

Владелина немедля зазвончато засмеялась так, что блеснули яркими огнями ее зеленые очи и лучистый смарагд в колечке, вставленном в ноздрю.

– Какая ты красивая, – с трепетом в голосе протянул Братосил да резко встряхнул своими удлиненными русыми волосами.

– Чего? – вопросила Влада и тотчас перестав смеяться, посмурела.

– Красивая, я говорю. Ты красивая, – пояснил юноша, неотрывно глядя на девушку крупными голубыми очами. – Знаешь, бывает красивым небо на закате, когда окрашивается оно в рдяные тона. Бывает красивым луг, когда зацветает… А бывает, оказывается, бывает красивым человек. И ты смотришь на него и не можешь насмотреться. Ты хочешь прикоснуться и не смеешь. И не потому, что тебе запретили его касаться, а потому как страшишься своим грубым движением сломать ту хрупкость.

Девушка торопливо шагнула назад, словно стараясь стать ближе к избе. Она чувствовала, слышала в словах юноши, что-то вельми мощное. То, что дотоль не встречала, что не мог подарить ей Огнь, ибо был Богом. То, что испытывать мог, умел лишь человек, понеже обладая душой был всегда зависим от плоти, оной предписывалось самими Творцами пылать страстью, питать нежные чувства к противоположному полу. Могучие плечи Брата сотряслись, и весь он как-то туго качнулся, а на чистом округлом лице с загнутым носом и впалыми щеками нежданно обидчиво изогнулись дугой широкие губы, будто он собирался заплакать, чего почасту с ним случалось в малолетстве.

– Ты знаешь, – голос юноши также дрожал. – Скоро, завтра иль послезавтра в поселение привезут девочек, кои станут нашими женами. Двужил вчера сказал нам, что каждому из нас уже предназначена девица. И вмале мы переедим с нашими избранницами в новые дома на краю поселения, а здесь останется Ратша. А я не хочу, чтобы мне навязывали какую-то девочку и заставляли с ней жить, заставляли быть… быть…

– Замолчи! – звонко вскрикнула Влада, ощущая мгновенно возникшую внутри тревогу и жаждая прекратить этот столь неприятный для нее разговор.

Она порывчато повернулась и скорой поступью направилась к спускающемуся со ступенек избы Выхованку, несущему ей братину с молоком и звездочку да расширенными от возмущения очами смотрящего на юношу.

– Владу… госпожа, – молвил вслед ей Братосил.

Однако, девушка даже не повела головой в сторону парня. Ей, так она считала, принадлежащей Огню, не пристало слышать такие вещи из уст мальчишки.

– Чего ты пристаешь, к госпоже? – гневливо дыхнул Выхованок и глаза его, засияв, теперь заняли большую часть лица. – А, ну, убирайся отсюда. А то враз кликну Батанушку и он тебе надоет… Ишь там пришел, тревожит, госпожу, пыхтит.

– Уже давно не боюсь Батанушки, – насмешливо откликнулся юноша. – Несколько так перерос и его, и гомозуль.

Юница немедля широко улыбнулась, тем самым единожды снимая с себя тревогу и безмолвно соглашаясь с Братосилом, что ему с таким ростом и плечами бояться духов или гомозулей не столько смешно, сколько даже огорчительно.

– Ах, ты, дубина такая, – гневливо зыркнул очами в парня вуй, но тот торопко развернувшись, направился вон со двора. – Лапушка, моя госпожа, дорогушечка, он, что дубина такая огорчил вас? – участливо поспрашал дух, протягивая подошедшей к нему девочке братину с молоком.

Владелина приняв братину и все еще улыбаясь, отрицательно качнула головой, оно как не чувствовала огорчений от слов юноши, а даже наоборот ощутила в них, что-то трепетное, ласкающее ее саму… Ласкающее не естество, а простую человеческую плоть. Девушка и вспылила на Брата всего-навсе потому, что он желал сказать о близости, о каковой она могла ноне говорить лишь с Кали… Уже стесняясь толковать о ней даже с Вещуньей Мудрой.

Выпив братину и взяв из рук духа дорогую ей звездочку, оная нынче, в солнечных лучах, горела почти оранжевым светом и имела аж! двенадцать острых концов, юница направилась со двора к мостовой, по пути не забыв на малость задержаться подле развалившегося около будки пса. Влада нежно почесала собаке грудь и живот, встрепала шерсть на лохматых ушах.

– Ладно, Удалой. Днесь не буду задерживаться с тобой, ибо меня ждет Кали, посему завтра обдеру с тебя дедовник, коли никто за меня не пожелает это сделать, – полюбовно молвила девушка, и, поднявшись с корточек, двинулась к мостовой улицы.

Теплое свечение звездочки лежащей на левой ладони, сызнова напомнила того, кто ее подарил. «Она будет светить не только ночью, но и днем… смотря какую ты придашь ей форму и цвет», – всколыхнулись слова Першего в голове и тем самым точно принесли с собой острую смурь по нему. А звездочка и впрямь то бледнела, то вновь становилась насыщенно оранжевой, перемещая по своей поверхности остроносые лучики. Влада вышла на мостовую улицы и неспешно направилась по нему к дому рани, а пред очами уже словно плыл темный свод, похожий на ночное небо, пагоды Першего. Ощущение тоски всегда жившей в ней, немедля возросло, стоило девушке лишь подумать о старшем Димурге и миг спустя, легким покалыванием, отозвалось во лбу. Владелина резко остановилась, ощущая необходимость проведения обряда, так как ее учила Кали-Даруга. Закрыв очи, глубоко вздохнув и ощутив всю себя, юница замерла.

– Владу, – голос Братосила нежданно сотряс черное марево космоса возникшего пред ее глазами, – госпожа моя.

Пальцы его, слегка вздрагивающие, коснулись плеча девушки, и она тотчас отворив очи, увидела пред собой парня, а погодя кружащие обок него серебристые звезды.

– Чего? – туго дыхнула Владелина, чувствуя нарастающее волнение в себе и то, что грубо прервав обряд ей не дали его снять.

– Скажи, а зачем за тобой ходит эта безмолвная, страшная тень? – спросил юноша и в его голубых очах зримо промелькнул ужас, стоило ему зыркнуть немного правее плеча девушки. – И как ты можешь общаться с демоницей у каковой четыре руки, это так некрасиво… противно.

– Что? Кого противно, – голос Влады надрывно сотрясся, ибо она любившая и давно привыкшая к несколько иному виду рани Черных Каликамов, не желала слышать грубости в отношении ее. – Дубина… Дубина ты, да знал бы ты какая Кали хорошая, самая замечательная… Дубина ты!.. Дубина неотесанная!

Тело девушки нежданно надрывисто дрогнуло, а во лбу томление перешло в боль. Гнев на юношу застилал очи, досада рвалась с губ, и болью отзывался лоб. Одначе, так как вытяжку она уже давно не пила, та объявшая ее боль… то негодование, и, несомненно, волнение самой лучицы не могло выйти слезами и потому надобно было срочно провести положенный обряд. Юница торопливо шагнула назад и вновь закрыла глаза, глубоко задышав и стараясь сосредоточиться на себе, уйти в свою сущность… естество… бесценную лучицу, на доли секунд… мгновения сцепившийся с плотью, объединившийся с мозгом и тем самым изгнав из себя волнение. Тугая капля крови медленно выкатилась из левой ноздри Владелины, оно как она не могла… впервые за тот срок, что обучилась обряду, услышать наставление Крушеца, точно едва осязаемые указание которого сейчас заглушил сторонний гул. А все потому как подле девочки без умолку, что-то говорил вельми глупое и раздражающее Братосил. Внезапно он смолк, и Влада ощутила целующие ее вздрагивающую кожу предплечья и плеч, руки рани.

Теперь в объятиях Кали-Даруги юница, наконец, смогла взять себя в руки, и наново глубоко вздохнув на морг растворилась в сияние, что всегда заполняло ее изнутри. Еще миг и она увидела черное безбрежное пространство и кружащие на его поверхности зеленые, голубые и даже рдяные рыхлые туманы в оных сверкали ярчайшие брызги. Девочка открыла рот и собранное во лбу томление малой искрой выпустила из себя. Искра немедля влетела в ту марную безбрежность и понеслась куда-то вдаль, вмале будто изъятая… ухваченная… пойманная серебристым туманом, стремительно выскочившим из кучной зеленой дымчатости. Влада чуток погодя отворила очи, и тягостно сотрясаясь всем телом, надрывно вздохнула.

– Госпожа, дорогая моя госпожа, – едва слышно прошептала обнимающая ее рани.

Кали-Даруги не мешкая, стоило только девушке открыть глаза, обхватила ее голову двумя руками и спешно прижала к своей груди, оплетя, схоронив всю в своих объятиях и легохонько покачивая, добавила:

– Какой ужас! ужас, сызнова потекла юшка. Какой кошмар, надобно не мешкая прилечь… прилечь.

Рани еще плотнее обвив юницу и словно не ведя, а слегка даже неся, торопливо направилась с ней к подъезжающей зыбуше, оной правила Сандхия. Стремясь не столько, как можно скорей доставить домой девочку, сколько старясь скрыть то, что оставила позади себя.

Братосил на самом деле не просто замолчал… он неожиданно смолк.

Когда стоящая пред ним девушка закрыла глаза, юноша ощущая отверженность сказал ей, что-то… что-то обидное. Он жаждал, желал, чтобы на него обратила внимания та, которая уже давно… очень давно занимала его мысли. И потому не смолкая… говорил… говорил, что-то бессмысленное до тех самых пор поколь не узрел, как внезапно почернела Лярва, а миг спустя почувствовал позадь себя движение. Братосил рывком развернулся, и, в нескольких шагах от себя, углядел быстро приближающуюся, если не сказать точнее, мгновенно перемещающуюся, демоницу. В ее черных очах ноне блистали россыпями золотые искры. Они вроде выскакивали из них и опадали на щеки, торчащий приподнявшимся кончиком, рдяной, второй язык, на материю темно-фиолетового сарафана прикрывающего пышную грудь. Одначе особым светом теперь пылал третий глаз Кали-Даруги, он сменил свой голубоватый цвет на ярко-красный, и начал порывисто пульсировать, так вроде жаждал разорваться. Еще миг и из его середины вырвался пучок насыщенного света. Сие были несколько тонких прямых с угловатым жалом луча, по мере полета они не только резко увеличились в размере, но, ко всему прочему, приобрели насыщенную пунцовость так, что их края теперь стали отливать почитай черным светом.

Все происходило столь стремительно, что юноша ничего не успел понять. Он лишь почувствовал, как его резко дернули влево и немедля правую руку, и грудь обожгли вошедшие в плоть лучи света, аль вернее растворившиеся в нем. Братосил повалился на оземь и от рывка, от боли… толчка… удара, сомкнул очи, одновременно широко раскрыв рот из оного потекли пузырчато кровавые слюни. А правую сторону груди и отрезанную в плече и лежащую подле подергивающуюся руку, прикрытую белой материей рубахи, вже купно заливала выплескивающаяся и пульсирующая алая юшка.

Не прошло и морга, как Кали-Даруга подскочила к чуть зримо покачивающейся девочке, под левой ноздрей коей замерла огромная, капля крови, пополняющаяся новой вытекающей из носа порцией, и стремительно обвила ее руками. А подле истекающего юшкой и потерявшего сознания парня на корточках недвижно сидела Знахарка Прозорливая. Это именно она, узрев гнев демоницы, успела дернуть его в сторону, чем и спасла ему жизнь.

– Липок! – только рани Черных Каликамов покинула место трагедии, негромко окликнула замершего недалече ученика Знахарка Прозорливая. – Скорей! Скорей приведи кого из ребят, мы перенесем мальчика к вам в избу, и я помогу ему, поколь не придет Кудесница Купавая. Скорей! Скорей!

Липок и Знахарка Прозорливая возвращались из леса, когда увидели стоящих на улице Владу и Брата. И альвинка сразу поняла, что происходит, что-то неладное, ибо божество слегка покачивалось. Посему сподвижница царицы торопливо прибавила шагу, а когда узрела мгновенно появившуюся рани и вовсе побежала. Теперь уже не оставалось сомнений, юноша позволил себе, что-то весьма недостойное в обращение к госпоже. Знахарка Прозорливая не успела совсем на чуть-чуть, ибо пущенные и предназначенные только для юноши лучи должны были разрезать его грудь, а так прошли вскользь.

Присев подле потерявшего от боли сознание Братосила альвинка замерла, потому как услышала властно брошенное в ее сторону слово рани Черных Каликамов:

– Застыть!

И сподвижница царицы застыла, и не потому что боялась Кали-Даругу, поелику, как и все альвы испытывала к ней положенный, вложенный трепет и уважение, а потому что понимала это необходимо для объятого тревогой божества, под носом которого появилась кровавая струйка, вельми для нее плохой признак.

Ученик старшей сподвижницы на ее повелительный окрик откликнулся сразу и кинулся к себе во двор, что лежал несколько наискосок от места трагедии, звать помощь. Впрочем, оттуда уже бежали Граб и Миронег, а также спешил Батанушко от каковых также не ускользнуло нападение.

Подбежавшие ребята, на чуток бездвижно замерли подле лежащего товарища. А посем Граб стремительно сжал в кулаки свои мощные руки и негодующе проронил, направляя ту молвь в только, что укатившую зыбушу, вслед за которой полетела темно-серая Лярва и скорой поступью поспешила Сандхия:

– Гадина, да как она смела. Да, я ей!.. Я!..

Знахарка Прозорливая, не мешкая поднялась с корточек, и почти сравнявшись с юношей в росте, размахнувшись, достаточно крепко огрела его дланью по щеке так, что она у того заалела, как и текущая кровь с Брата, да не менее возмущенно дыхнула:

– Тупица! Сомкни свой рот! И не смей при мне сказывать такое на рани Темную Кали-Даругу! Не смей своим грязным языком касаться ее пречистого для всех белоглазых альвов имени! Да и вообще… – Теперь и ее белая кожа лица стала неотличима по цвету от горящей щеки Граба. – Сколько вам тупицы можно говорить, чтоб не тревожили госпожу своими мыслями и желаниями. Вот! Вот погляди, чего добился теперь твой товарищ! – Знахарка Прозорливая указала вытянутым пальцам на распростертого на оземи Братосила. – Тупица! – теперь она это точно прорычала и стала не ясно, к кому обращалась. Засим альвинка торопливо перевела взор на трясущегося и утирающего от слез лицо Липка и все также раздосадовано дополнила, – хватит ныть! Беги Липок к Вещунье Мудрой и Кудеснице Купавой и расскажи о произошедшем. Да скорей бестолочь, ты такая!

И юноша, торопко сорвавшись с места, помчался в направление капища и домов альвов, а Знахарка Прозорливая при помощи ребят перенесла истекающего кровью юношу в избу Батанушки. Уложив Братосила сверху на прямоугольный кухонный стол, застеленный для того чистой простыней, она принялась останавливать хлобыстающую с него кровь.

Глава тридцать четвертая

– Руку уже не удастся спасти, она купирована, – молвила Кудесница Купавая какое-то время спустя вышедшая из избы духа.

Она приняла от Батанушки чистый ручник, и, подойдя к царице, остановившись обок нее, принялась неспешно утирать руки.

– Может быть хоть как-то, все-таки правая рука, – участливо протянула Вещунья Мудрая.

Она лишь пару минут назад прибыла к избе Батанушки, ибо чтобы ее разыскать Липоку пришлось сбегать в лес, куда она уходила заниматься вместе с Рагозой.

Дотоль белое лицо царицы и вовсе будто поблекло, то ли она так была встревожена произошедшим, то ли и впрямь права оставалась Кали-Даруга, говоря, что альвинка захворала от усталости и пропущенного через нее зова лучицы.

– Нет, – тягостно качнув головой и отдавая хлюпающему носом Липку ручник откликнулась Кудесница Купавая. Сподвижница вельми строго взглянула на покрытое красными пятнами от пережитого лицо юноши и дюже строго молвила, – хватит рюмить, Липок. Иди лучше пригляди за своим товарищем, может понадобится помощь. Нечего стоять тут и хныкать, слезами горю не поможешь. – Парень рывком утер лицо ручником, сжимаемым в руках, и тотчас скорым шагом направился к избе. Сподвижница какой-то морг смотрела в сторону удаляющегося Липка, а после добавила, обращаясь к царице, – стрелица оррар вошла в плечо и предплечье. Локтевой сустав уничтожен полностью, там уже ничем не поможешь. Можно было бы обратиться за помощью к Трясце-не-всипухе и бесицам-трясавицам подвластным Димургам, оно как это в их возможностях создать новую конечность.

– Трясца-не-всипуха со своим приближенными и шерстнатыми днесь в Галактике Сухменное Угорье там идет проверка состояния систем, – чуть слышно отозвалась Вещунья Мудрая и горестно вздохнув, утерла лоб, ибо его ровная поверхность покрылась бусенцем пота, точно она захворала. – Но к ней можно было бы обратиться, если б то касалось госпожи, а не человека. Жаль, что возможности бесиц-трясавиц Расов из племени лисунов и водовиков в этом ограничены. Хотя мне кажется, нынче, никто бы не стал себя утруждать спасение руки человека. Тем паче он пострадал от рани Темной Кали-Даруги. Уверена не только Димургов бесицы-трясавицы, но и Расов узнав, что это произошло с мальчиком из-за гнева рани Черных Каликамов не стали бы ему помогать. Я уже не говорю о Зиждителях. – Вещунья Мудрая смолкла, в ее белых с золотыми всполохами света глазах нежданно блеснули крупные капли слез. С трудом, верно, подавив в себе возникшее тревожное состояние, она поспешно, вопросила, – а, как внутренние органы мальчика?

– Там более-менее… Ворожея Чарующая пояснила, что легкое не задето, – скоро отозвалась Кудесница Купавая и озабоченно оглядела царицу, ибо теперь все ее лицо усыпал ситничек пота. – Кости в ребрах я вправила, правда одно из них весьма пострадало, верхняя часть также отсутствует. Честно сказать, оррар, мальчик отделался незначительными потерями, все могло быть много хуже.

Из избы в кою только, что вошел Липок зараз вышли Знахарка Прозорливая и Ворожея Чарующая. И стоящий подле крыльца Батанушко дотоль изменяющий цвет лазоревых своих очей, а вместе с тем и весь окрас своего тела с яркого до почитай молочного, болезненно на них зыркнул. Сподвижницы царицы, узрев свою старшую, торопливо направились к ней, и, остановившись супротив, не менее озадаченно, чем дух, оглядели Вещунью Мудрую. В их белых очах днесь не только витали переплетения нитей, но и блистали крупные капли серебристых слез. Ворожея Чарующая самая полноватая из своих сестер, была не больно высокой. Лицо этой альвинки словно правильный круг, с какой-то мужской несгибаемостью, придавало ей сходство со Словутой, а небольшой вздернутый нос, толстые, плавной формы губы, и белые волосы, и вовсе точно роднили с сыном Дивного.

– Оррар царица ты ходила к рани Темной Кали-Даруге? – поспрашала Знахарка Прозорливая не сводя беспокойного взора с лица своей старшей. – У госпожи текла юшка из носа, я видела. Как он тупица ее огорчил, что сказал? – альвинка вопрошала у царицы, не столько требуя ответа, сколько просто желая высказаться.

– Нет, не ходила, – чуть слышно протянула Вещунья Мудрая, и суматошливо передернув плечами, теперь смахнула дланью с лица капель пота. – Как только Липок мне обо всем поведал, я поспешила сюда. Благо, что мальчик оказался смышленым и передал мне все тайно и мой ученик, как и иные ребята поколь не ведают, что произошло. Скоро прибудет в Млечный Путь Господь Перший. Зиждители ожидая его прибытия вельми тревожатся… Тревожатся, что Господь Перший может изъять у них божество. И намедни Зиждитель Огнь вызывал меня и Двужила к себе и велел нам беречь госпожу, тем паче она давеча болела. Зиждитель Огнь сказал, ежели рани Темная Кали-Даруга сумеет убедить Господа Першего, что божеству на Земле плохо ее изымут от Расов, так велел поступить Родитель. А госпожа только переболела, а теперь юшка из носа, и это впервые за такой долгий срок. – Золотые лепестки света на мгновение, похоже, переполнили белую склеру очей царицы, и, выплеснувшись на лицо, покрыли кожу округ глаз легкой желтоватой пятнистостью. – И это первый признак, что лучица сызнова стала подвижной. Кошмар! Какой кошмар! Представляю, что мне скажет нынче Зиждитель Огнь… Про рани Темную Кали-Даругу я и вовсе молчу.

Вещунья Мудрая перевела взор с лиц своих сподвижниц на горестно замершего подле крыльца Батанушки, и дух через миг крутнул своей головой сразу на сто восемьдесят градусов, а после также рывком развернув тело, направился к альвам. Вельми быстро миновав разделяющее их пространство, Батанушко резко застыв напротив царицы и меж ее двух сподвижниц, в упор зыркнул на первую.

– Почему мальчик приставал к госпоже? – наконец, озвучила свой спрос царица, обращая его в первую очередь к духу. – Разве не проводили беседы?

– Проводили, – немедля отозвался сейчас, точно растворившийся, в зелени растущих на огороде овощей, своим прозрачно-лазоревым телом Батанушко. – Вчера приходил к ним глава гомозулей и многажды раз повторял, чтобы не подходили к божеству. И я ноне тоже говорил. Но Братосил такой упрямый, коли чё надумает, не переубедишь его, – и голос духа туго затрепыхался.

– Ладно, – очень тихо произнесла Кудесница Купавая, – теперь пусть лежит и выздоравливает, твой упрямый Братосил. Я нынче буду дежурить у него ночью, а сейчас побудь ты, Знахарка Прозорливая. А там оррар царица составит распорядок, и по нему будем выхаживать мальчика, которому так несказно повезло.

– Оставь в покое царицу, – вельми властно отозвалась Знахарка Прозорливая, все то время беспокойно разглядывающая бледнеющую, или вспять покрывающуюся бусенцом пота Вещунью Мудрую. – Разве не видишь ей не хорошо. Я сама составлю распорядок. Оррар, ты сегодня пила прописанные мною снадобья. Ты вельми плохо выглядишь.

– Пила, – как-то неуверенно молвила Вещунья Мудрая, будто утаивала правду от своих сподвижниц, каковые после слов Знахарки Прозорливой и вовсе впились в нее взглядами. – Просто перенервничала, узнав о трагедии. – Она медленно развернулась с намерением уйти со двора и уже тронув свою поступь, добавила, – а теперь и впрямь схожу к рани Темной Кали-Даруге. Надеюсь, она меня примет… и не приметит моего состояния, будучи занятой тревогой о госпоже.

Кали-Даруга и Мина переодев девушку в ночную рубаху, уложили ее в ложе и накрыли сверху одеялом. Мина, поправив слегка задравшуюся с правого угла лазурного цвета простынь, подложила маленькую подушку под правую стопу юницы, и, поклонившись, вышла из опочивальни. Теплые солнечные лучи вливались в комнату, через два окна, одного узкого прямоугольного, а второго более широкого и усеченного с одного своего края, наполняя помещение легкой дымящейся голубизной, коя точно отражалась от розовых тканевых стен и потолка.

– Зачем ты меня уложила Кали в ложе, – недовольно проронила Влада и выгнула дугой свои полные губы. – Я чувствую себя хорошо. И мне уж так надоело все время лежать.

– Поколь полежите госпожа, – умягчено произнесла рани, присаживаясь подле широкого ложа девушки на свой табурет. – Я присмотрю за вами, и если будет все благополучно, поднимитесь. Примите купание в травах, вам надобно набраться сил. То, что пошла кровь не есть хорошо.

– Юшка пошла, – все тем же напоенным досадой голосом отозвалась юница, и, протянув руку дотронулась до звездочки лежащей на пятиугольном столике обитым сверху синим бархатом, обок кувшина в коем стоял букет луговых трав. – Потому как я вспомнила Першего, и уже было начала проводить обряд, но Брат его прервал… и… – Влада на маленько задумалась, как сказать о произошедшем в мягкой форме, чтоб не вызвать недовольство демоницы в отношении юноша, а погодя дополнила, – и начал говорить. А я не смогла собраться с мыслями. Давно такого не было у меня… Давно… А все потому что я очень… очень хочу увидеть Першего. – Крупные слезы, тотчас выскочив из глаз, оросили щеки девушки, и она громко хлюпнула носом. – Мне тяжело без него. Тяжело все время, – и вовсе прерывисто договорила она.

Кали-Даруга немедля соскочила со своего табурета, и, шагнув к ложу, крепко обхватила вздрагивающее тело девочки сразу четырьмя руками, плотно прижав к своей груди. Демоница очень хорошо понимала Владелину… Владелину… плоть и живущую в ней лучицу, так как и сама была привязана к Першему, и, также сильно тосковала за ним, находясь тут… в Млечном Пути в окружении Расов и подвластных им созданий.

– Не плачьте, не плачьте дражайшая госпожа, – нежно пела она в ухо девушки и голубила перстами кожу, тем самым снимая всякое напряжение и прекращая поток слез.

В комнату бесшумно вошла Рати, неся на блюде еду и положенное для госпожи лекарство. Кали-Даруга все также ласково оглаживая и целуя ее кожу подушечками пальцев, напоила девочку вытяжкой и сама накормила из ложечки супом из говядины и рябчика, словно малое дитятко. Демоница часточко кормила Владу. Ибо в присутствие рани, та всегда чувствовала себя ребенком, каким-то беспомощным, слабым… Засим Кали-Даруга утерла юнице губы и лицо влажным ручником, уложила на подушку, подпихнув под руки и ноги края одеяла, и вышла. А девушка незамедлительно сомкнула очи на оные после вытяжки, в целом, как и на всю плоть, навалилась тягость, и уснула.

Демоница меж тем в коридоре передала блюдо Рати, и неспешно спустившись по лестнице вниз, прошла в залу. На ходу повелев стоящей подле проема в комнату Кишори, которая хоть и не прошла испытания и не получила звания старшей, но была дюже старательной и всегда находилась на особом счету у Кали-Даруги, отправляться на дежурство к божеству. Рани Черных Каликамов медлительно вошла в помещение залы, и, дойдя до широкой, стоящей углом к двум стенам тахте, степенно на нее присела, подложив под спину боляхную подуху и на малеша замерла, сомкнув очи. В ее серебряном венце, полосой проходящем по голове и возвышающимся округлым гребнем со скошенными рубежами над лбом, в тончайших переплетениях золотых, платиновых нитей, яро засияли синие сапфиры, словно перемигиваясь с каким-то далеким иным источником передавая аль вспять принимая информацию.

Прошло достаточно времени, когда погасли сапфиры в венце рани, да и сама зала поблекла от поменявшего в небосводе местоположения звездного светила солнца, и в помещение вошла Сандхия, застыв, как оно почасту происходило со служками в наклонном положение подле проема двери.

– Что? – вельми недовольно вопросила Кали-Даруга и медленно отворила все свои три глаза.

– Пришла царица белоглазых альвов, – не мешкая пояснила Сандхия, туго тряхнув головой и ворохом схваченных в хвост мелко плетеных косичек.

– Что ж коли пришла, пусть входит, – полные губы Кали-Даруги живописали зримое негодование так, что в лице враз проступила жесткость ее натуры. – Пусть входит, ежели желает поговорить, не выгонять же ее, хотя наверно и следовало бы.

Сандхия, безусловно почувствовав пролетевшее над ней недовольство хозяйки, пригнула голову еще ниже и в таком наклонном положение выскочила из комнаты, точно даже и не разворачиваясь, а немного погодя туда вошла Вещунья Мудрая. Было сложно не заметить, что царица взволнована, потому как ноне не только ее белая кожа поблекла и крупная капель пота усеивала купно лоб и щеки, но и легохонько трепетали бело-розовые губы, так вроде она явилась на суд к своей хоть и обожаемой, но вельми строгой матери, каковой чем-то дюже сильно насолила.

– Зачем ты меня хотела видеть? – сердито пропыхтела Кали-Даруга, меж тем беспокойно оглядев с ног до головы царицу, очевидно, от нее не ускользнуло взволнованное состояние последней.

– Хотела узнать, как здоровье госпожи, – очень тихо молвила альвинка, – мне доложили, что у нее шла юшка.

В комнату торопко вошла Сандхия, вызванная мысленным распоряжением рани и напряженно воззрилась на нее, замерев подле Вещуньи Мудрой.

– Срочно принеси табурет для царицы белоглазых альвов и… – весьма скоро произнесла Кали-Даруга и легохонько качнула головой, будто отгоняя прицепившуюся к ней мошку. – И вытяжку на основе ароматника… Мне порой, кажется, она никаких слов не понимает, – последнее рани сказала непосредственно лишь своей служке. На что Сандхия немедля отреагировав, согласно кивнула, а после развернувшись, покинула комнату. – Да, шла, – теперь Кали-Даруга заговорила с Вещуньей Мудрой, кою нежданно стала от ранее слышанной молви покачивать. – И мне не стоит тебе Вещунья пояснять, как это плохо для божества. – Царица порывчато кивнула. Однако, в сочетании с покачиванием, это вышло как то дюже неуверенно, может потому голос демоницы несколько понизился и зазвучал глухо, стараясь успокоить альвинку, – это значит, что лучица пришла в движение, тревожится. Ты же понимаешь Вещунья, что когда Господь Перший так близко от Млечного Пути, скажем в днях прибытия, лучица ноне окрепшая начинает его чувствовать.

Рани днесь резко смолкла, потому как Сандхия принесла в залу табурет с мягким сидением и помогла на него сесть, все еще колыхающейся царице. Следом за Сандхией в комнату явилась Рати. Она вельми внимательно оглядела Вещунью Мудрую, утерла ей лоб и щеки влажным ручником, прощупала пульс на запястье руки и подала пиалу с зеленоватой, вязкой вытяжкой на основе ароматника. Царица хотела было отказаться пить, но Рати тотчас приткнула к тонким, едва проступающим губам альвинки грань стеклянной пиалы и тем самым указала опустошить ее, что незамедлительно и исполнила последняя. Лишь после того, как Рати сызнова прослушала пульс на запястье царицы, обе демоницы покинули залу. И только тогда вновь заговорила Кали-Даруга:

– Близость Господа Першего оказывает непосредственное влияние на лучицу, ибо та совсем кроха, и вельми все поколь остро воспринимает. В такие моменты она сильно тревожится, и как ты понимаешь, Вещунья, посылает эту тревогу на плоть и сие порой проявляется весьма мощно и болезненно, поелику лучица еще до конца не оправилась от хвори. Оттого и наблюдается эмоциональная нестабильность у госпожи и она почасту будет полошиться, посему ей надобно спокойное окружение и возможность снимать волнительное состояние с лучицы. Одначе нынче, – и голос демоницы разком набрав силу, гулко громыхнул собственной мощью. – Это мерзостное отродье помешало божеству провести обряд своей пакостной болтовней, чем подвергло опасности не только плоть, но в первую очередь лучицу и если бы не Лярва…

Кали-Даруга наново замолчала, она не стала утруждать себя тем, чтобы договаривать, ибо итак было ясно, что если Владелина не смогла справиться с волнением, лучица подала бы зов, выплеснув в пространство свою смурь по Першему, и тогда Родитель однозначно велел Димургам забрать ее у Расов.

– Обобщенно, конечно, я считаю, – прервав малеша затянувшееся отишье, молвила рани Черных Каликамов. – Что у Господа Першего госпоже будет лучше. Просто он, Господь Перший, слишком любит Расов и не хочет изымая у них божество расстраивать своих братьев и сынов. Потому поколь лучица тут и ты, и твои товарищи гомозули, обязаны обеспечить все условия для божества. Вы обязаны исполнять то, что указываю я, так как это предписано вам самим Родителем.

– Мне вельми жаль, что у госпожи шла юшка, – будто слабеющим голосом откликнулась Вещунья Мудрая, и, склонив голову, уперлась взором в полные ноги демоницы, обутые в черные, кожаные сандалии.

– Извинения не принимаются, – сердито дыхнула Кали-Даруга, по-видимому, ее начинало бесить эта уничиженность альвинки и тотчас махнула рукой в сторону выхода, где на доли секунд появилась Сандхия. – Что надобно? – кинула она уже служке.

– Рани Темная Кали-Даруга вас ожидает Господь Огнь, – четко и вельми бодро донесла Сандхия, всего-навсе на мгновение показавшись в проеме дверей, и посем также скоро исчезнув в сумраке коридора.

Вещунья Мудрая на миг вскинула вверх голову и достаточно всполошено глянула в лицо рани, задавая тем самым ей немой вопрос. Ее вдруг сызнова туго качнуло вперед… назад, а кожа на лбу покрылась россыпью розовых мелких пятен. Демоница махом уловив не только вопрос, но и тревогу царицы малозаметно растянула уста в улыбке, коей может пыталась снять волнение с альвинки, а может вспять разжигая его и негромко ответила:

– Нет, я не иду к Господу Огню жаловаться на тебя. Ты сама расскажешь ему о том, что ноне произошло с госпожой… Тем паче вскоре в Млечный Путь должен прибыть мальчик Зиждитель Воитель, вельми близко воспринимающий не только лучицу, но и госпожу… Порадуешь его своим занимательным рассказом, а я так устала, что-то требовать… настаивать… Днесь я иду, чтобы передали мой зов Господу Першему о необходимости нашей встречи, оно как он вмале также будет в Млечном Пути. – Кали-Даруга явно пыталась задеть царицу, впрочем, нынче не так как раньше, кажется, все время удерживая себя от грубости.

– Как сейчас госпожа? – взволнованно вопросила Вещунья Мудрая, у коей теперь кожа и на щеках покрылась розовыми крапинками.

– Сейчас госпожа спит. – Демоница морг вглядывалась в изменяющееся лицо царицы, а после значительно снизив раздражение в говоре дополнила, – хотя ей того не желалось. Но теперь надобно снять напряжение и не столько с плоти… сколько с лучицы… Потому пару дней госпоже придется проспать, чтобы я понаблюдала состояние лучицы и провела лечение в ее отношение. Ноне очень опасны такие нестандартные ситуации, они могут вновь спровоцировать болезнь лучицы, и сызнова начнутся те самые отключения… – Кали-Даруга нежданно широко улыбнулась, в ее взоре проплыла такая теплота, что надрывно вздрогнула царица, ощутив любовное трепетание плоти демоницы. – Госпожа ныне была в таком хорошем расположение духа, и лучица. У нее за последнее лето почти не наблюдалось отключений, это так славно… такой прекрасный показатель общего благостного состояния обоих, их сцепки. Мы ездили с госпожой сегодня на луг, и она бегала, смеялась, рвала цветы. Все было так замечательно! А после, эта мерзость… это человечье отродье, которое я не выношу! Не выношу! все исковеркало! исковеркало… Как это они любят делать… своими грязными мыслями, поступками, действами, речами. – Последнее предложение Кали-Даруга почитай прорычала и в нем помимо металлического звона, слышалась такая скорбь, боль… что теперь вздрогнула не только царица альвов, но и тягостно вздохнули, похоже, и стены залы… и весь двухуровневый, высокий дом демоницы. – И теперь божество будет спать, а лучицу придется вновь лечить, что весьма для нее болезненно.

Вещунья Мудрая не менее верно расстроенная, чем Кали-Даруга и тем, что лучицу придется лечить, и тем, что люди умеют, могут все… все ломать и кромсать, чуть слышно вздохнула, и с трудом сдерживая трепыхание своих тонких губ, проронила:

– Я могу увидеть госпожу?

– Конечно, – тональность гласа рани Черных Каликамов сразу поменялась, и немедля переменились черты ее лица. Дотоль они словно живописали холодную угловатость, а днесь приобрели положенную им мягкость. – Если ты захочешь к ней подняться в опочивальню, только ни в коем случае не буди. Надобно, чтоб она хорошо отдохнула.

– Спасибо, – теперь мелкой зябью пошла и кожа на оголенных руках, лице и шее царицы белоглазых альвов и сама она слегка согнула свой стан, желая стать ближе и ниже существа мощь оного наполняла всю эту комнату и точно отражалась от рубленных стен, дощатого потолка и устланного темно-синим ковром пола.

– Госпожа хотела с тобой поговорить ноне, – проронила Кали-Даруга даже, и, не приметив, как ее властность пригнула голову альвинки, однако, от нее не ускользнуло, что и тонкие губы царицы теперь покрылись крупинками розовых пежин. – Божество желало пойти на встречу прибывающего в поселение субклеточного материала. – При этих словах в белых очах Вещуньи Мудрой на морг перестали кружить золотые лепестки сияния, остекленев, похоже, она была потрясена теми словами. – Я не скрою, – меж тем продолжила демоница, – не скрою от тебя не в восторге от этого желания, но теперь не будем госпоже перечить. Потому устройте все так, чтобы более божество никак не тревожилось, тем паче лучица, это недопустимо. Тот отрок, оный в отличие от иных недоумков может быть почтительным. – Рани на мгновение смолкла, припоминая величание юноши и вздев одну левую руку, провела перстами по губам и второму языку. – Ратша, – наконец досказала она. – Вот пусть этот Ратша под твоим присмотром поговорит с божеством, ей это необходимо. Впрочем, сама проследи, чтоб не было никаких волнений, оно как опасно… Запомни, сейчас опасно для лучицы. Если бы в этом общении не нуждалась госпожа, увы! выросшая в не подобающих для ее статусу условиях, поверь мне, никто из этого человеческого отродья не подошел к ней близко.

Кали-Даруга степенно поднялась с тахты и стремительно преодолев расстояние разделяющее ее и альвинку, положила ей на плечо левую руку, тем самым повелевая сидеть, и вельми как-то участливо отметила:

– Мне кажется, лечение Знахарки тебе не помогает. Вмале я поговорю о тебе с Господом Першим. Не допустимо, чтобы ты болела столь долго, тебе нужна помощь бесиц-трясавиц, да не тех нетопырей Расовских, а истинных лекарей, а поколь попей вытяжки на основе ароматника и, что-либо укрепляющее. – Царица неотрывно смотрящая на рани, широко отворила рот, вероятно, жаждая чего-то сказать, но та резко дернула головой и тем движением сомкнула его ей, продолжив говорить, – ты, что не понимаешь? Это явственно последствия пропущенного чрез тебя видения лучицей… Лучица еще слишком юная и не смогла полностью обезопасить твою плоть. Вообще удивительно, что после того ты осталась жива. Но однозначно наблюдаются проблемы с психо-эмоциональным состоянием, посему нужны лекари… лекари, а не шарлатаны… – Демоница как с ней почасту было резко смолкла, и, убрав руки от альвинки сойдя с места, направилась к дверному проему, на ходу бросив стоявшей подле него служке, – Сандхия сопроводишь царицу белоглазых альвов к божеству, будь к ней почтительна и предельно внимательна, она хворает.

Сама же Кали-Даруга выйдя из комнаты, своим ретивым шагом направилась вон из дома в капище к Богу Огню.

Глава тридцать пятая

Прибывающих в поселение девочек, или, как сказала Кали-Даруга, субклеточного материала, встречали альвы и гомозули-ратники. Повозки с девочками должны были прибыть со стороны Выжгарта. Их в пути сопровождали духи, вскормленники ребят. Дажба занятый созданием и переселением субклеточного материала в людские поселения решил, что перемещение с космического хурула, куда они прибыли из Галактики Синее Око, должно было пройти так, чтобы юноши не ведали о том, откуда вообще появились их будущие жены. Во вновь созданные плоти девочек были заложены чистые, без признаков болезней коды, каковые должны были поправить генетику зекрийцев, а также придать жителям планеты Земля общие видовые признаки властителя Галактики Млечный Путь Зиждителя Дажбы. Тот замысел, задуманный Дажбой еще до гибели планеты Зекрой, должен был быть исполнен им, под приглядом Воителя. Одначе, так как в замыслы Бога вмешалось появление в теле Владелины лучицы, большую часть задуманного пришлось изменять. И это не только, потому как девочка и лучица нуждались в общение с Небом, Дажбой и Огнем, но и потому как Расам пришлось торопиться с взращиванием субклеточного материала, чтобы в случае смерти плоти Влады, был защищен от возможной гибели сам бесценный для всех Зиждителей Крушец. Вносить правки пришлось не только в сроки взращивания субклеточного материала, но и в устройство планеты Земля и самой Солнечной системы. Да и потому как Воителю надо было подменять в иных Галактиках Небо, в общение с которым особенно нуждалась Влада, Дажба в основном сам распоряжался по субклеточному материалу. Часть этой информации была ведома Владелине, так как в беседах с Дажбой она всегда интересовалась не только самими девочками, как их величала Вещунья Мудрая и младший Рас, но и теми, кто дотоль помогал им появиться на свет и взрасти, о племени вьян друдов, чьим творцом был Седми и которые, как и рани имели несколько рук. Как сказывал Дажба пять-восемь, правда иноредь отходящие не только из локтевого сустава, но и из плечевого.

Спустя пять дней, после произошедшей трагедии с Братосилом, поутру Влада и Вещунья Мудрая выехали на зыбуше в сторону Выжгарта, миновав не только избы старой части поселения, но и вновь выстроенные в каковых вскоре будут жить семьи мальчиков.

– Разве так можно, – недовольно протянула Владелина и скривила свои полные губки так, что воочью на левой щечке залегла ямочка, как говаривала Кали-Даруга, оставленная от поцелуя травинки. – Чтобы мальчики жили с девочками не по чувствительности, не по любви, а потому как это им указали вы? И кто интересно будет отбирать кому, какому мальчику подойдет какая девочка.

Этот вопрос Влада в течение двух дней задавала Кали-Даруге, пробудившись после долгого сна и лечения. Впрочем, демоница всяк раз мягко успокаивая, переводила тему беседы в иное русло, стараясь снять напряжение с плоти, ибо то, что озвучил перед девушкой Братосил, достаточно сильно ее волновало.

– Я и Двужил будем отбирать, – ласковым, успокоительным голосом пояснила Вещунья Мудрая.

Царица за эти дни стала выглядеть несколько лучше. А все потому как вернувшись после посещения жилища рани, пять дней назад в сопровождение Рати, той самой, что имела прокол в обеих ноздрях и являлась лучшей в приготовлении вытяжек, к себе домой была передана демоницей, с рук на руки ее сподвижницам.

– Разве вы не видите, состояние вашей старшей, царицы белоглазых альвов ухудшается, – сиплым голосом проронила Рати, и гневливо зыркнула на Кудесницу Купавую и Травницу Пречудную, встречающую их подле своего дома. – Рани Темная Кали-Даруга велела обратить на это особое внимание, поколь не прибудут бесицы-трясавицы Димургов. Не нагружайте никакими обязанностями вашу царицу, освободите от занятий с учеником. Днесь необходимо ей пропить успокоительные и общеукрепляющие средства. И отдохнуть… Общение только с божеством и Богами, все остальное рани Темная Кали-Даруга запретила делать.

В целом все так и было… Все эти дни сподвижницы царицы не позволяли ей выходить из жилища и поили не только своими настоями, но и принесенной Рати вытяжкой на основе ароматника. Может потому ноне Кали-Даруга придирчиво оглядев Вещунью Мудрую разрешила ей сопровождать божество на встречу субклеточного материала, а вернее девочек.

– Дорогая моя госпожа, – нежно протянула Вещунья Мудрая, услыхав резкий хмык со стороны юницы на свою молвь. – Вы же знаете, что так велел делать Зиждитель Дажба. Вы о том с ним толковали. И насколько я осведомлена, даже спорили, и Зиждитель Дажба смог вас убедить в правоте тех поступков, так стоит ли о том думать и тревожиться. Мы с Двужилом в любом случае выполним все, так как распорядился Зиждитель Дажба.

– Значит надобно сызнова поговорить с Дажбой, – огорченно откликнулась Владелина и смахнула с реснички зацепившуюся своим тонким завершием прилетевшую паутинку. – И рассказать ему о Братосиле… Как он не хочет себе такового назначения.

– Зиждитель Дажба ноне так занят, – все также ласково уговаривая девушку, продышала Вещунья Мудрая и легохонько тряхнула вожжами поощряя бежать ретивее Уголька. – Ему не до таких мелочей, как выбор избранниц для отроков. И поверьте мне, госпожа, там не из чего будет выбирать. Девочки почти все на одно лицо. У них будет единая форма тела, волос, глаз, и в целом они будут схожи. Ибо их создавали по единому образу и от одной клетки, да и вьян друды не любят разнообразие, тем отличаются криксы-вараксы, творения Димургов. Они всегда создают разнообразные формы, оттенки цвета кожи и волос… вьян друды тем себя не дюже нагружают.

– Я знаю, – чуть слышно отозвалась Влада, и, подавшись вперед выглянула из-за прикрывающей ее с правого бока кожаной стенки зыбуши, проверяя не отстали ли от них иные альвы, гомозули и Ратша. – Мне Дажба о том говорил. Он даже говорил, что хотел воспользоваться помощью крикс-варакс, но Небо не одобрил того. Сказал, что коль есть свое стоит ли беспокоить просьбами и так вельми занятого Першего… Першего, – и вовсе прошептала девушка и горько вздохнув, на малость замерла. – Вот ведь странно, – продолжила она говорить погодя. – Клетка Дивного не помогла поправить мне сердце, для того пришлось пить этот горький златцвет, не выпрямила пальцы на ноге, для того их правила Кудесница Купавая, зато из клетки Дажбы создали целую кучу девочек, как такое может быть?

– Потому как это разные клетки, – также негромко ответила Вещунья Мудрая, не только страшась, что этот разговор могут услышать непосвященные, но и всеми силами жаждая его закончить, боясь, что он приведет к волнению плоти, али лучицы. – Милая моя госпожа, я не сумею вам все пояснить, потому как знаю лишь общую совокупность принципов построения человеческих тел, и не имею практического опыта, ибо то нам не положено знать… Для того существуют иные божеские создания: бесицы-трясавицы, вьян друды, криксы-вараксы в них это заложено и сформировано Творцами: Зиждителем Седми и Господом Вежды.

Владелина туго вздохнула, и, привалившись к валику зыбуши спиной, воззрилась на поросль луговых трав кивающих зеленовато-желтыми своими колосками иль угловатыми остриями. Насыщенные голубизной полевые цветы крупными пежинами украшали разбросанные справа и слева от грунтовой дороги елани, по коло огороженные мощными дубравами, и подступали тонкими полосами почитай впритык к ездовой полосе. Сладко-медовый аромат подымали вверх порхающие меж тех цветов, величаемых волошка, пчелы, шмели и бабочки.

– И все же непонятно, зачем создавать девочек одинаковыми, так ведь не красиво, – задумчиво произнесла юница, и, открыв рот, глубоко вогнала в себя дуновение луга. – Ведь красиво, когда разнообразно… когда на елани зелень, переплетается с желтыми колосками и голубыми цветами.

– Во-первых, – вельми недовольно отозвалась царица, уже, и, не зная каким словом можно избавить себя от бесконечных вопросов любознательной госпожи. – Галактика Млечный Путь находится в управление Зиждителя Дажбы, и потому его клетка, и общие его признаки, чтобы будущие дети имели не столько сходство с Расами, сколько в большей мере именно с ним. А во-вторых, девочки эти не будут иметь душ… того естества, сущности, что составляет мальчиков, поелику они нужны только для правки кодов, рождения потомства и заботы о мужьях. Они чем-то будут более близки животным, чем людям, так как умерев не смогут возродиться вновь и иметь иную жизнь. Они созданы для определенной цели, выполнив каковую, исчезнут.

Влада напряженно застыв в зыбуше, дюже внимательно слушала царицу, видимо, узнав нечто новое, оно как о том ей явственно не говорил Дажба. Она даже никак не отозвалась, когда Вещунья Мудрая поворотив в сторону луга Уголька, остановила повозку, або они прибыли к месту встречи. Альвинка медленно сошла с зыбуши, и, обойдя ее, и недовольно встряхивающего своей большой головой Уголька подступила к девочке, все еще сидящей в повозке. Задумчивое лицо Владелины, как-то тягостно дрогнуло так, что царица тревожно обозрела ее со всех сторон, опасаясь за состояние самой плоти, и бесценной лучицы.

Вещунье Мудрой не удалось, как распорядилась Кали-Даруга, рассказать Богам о произошедшем с Братосилом. Это сделала сами рани, несомненно, пожалев и защитив тем царицу от гнева Огня. Абы Бог в течение четырех дней не принимал царицу у себя и не вызывал. Право молвить, вытребовав ее и Двужила на доклад вчера вечером. В зале капища был не только Огнь, но и Воитель… И если последний смотрелся более-менее спокойным, Огнь вельми гневался, несмотря на то, что в течение четырех дней пытался себя успокоить. В этот раз кипельно-белый пол залы капища покрылся горящими искорками, каковые россыпью ссыпались с лица и оголенных рук Огня, и в том он ноне был очень схож с негодующим Седми. Его белое, длинное сакхи во многих местах, точно его прожгли искры, изукрасилось черными, мельчайшими крапинками… Он усыпал теми огненными брызгами не только склонившуюся альвинку, сжавшегося, втянувшего в плечи голову Двужила, но и Воителя сидящего в кресле так, что тому пришлось попросить младшего брата успокоиться. Огнь на чуть-чуть вроде окаменел подле кресла старшего брата, сомкнув очи и опершись рукой о грядушку, а посем уже более ровно добавил:

– Если бы Вещунья Мудрая за тебя не вступилась Кали-Даруга. Попросив меня тебя не наказывать, ты бы нынче… Нынче же вернулась в Синее Око как не справившаяся с заданием, и сама бы поясняла своему Отцу Седми, каковой днесь там, почему мною отослана. Однако Кали-Даруга вступилась за тебя, потому что девочка, наша драгость, весьма зависима от общения с тобой. И любая разлука, расстройство сейчас может подорвать ее и без того хрупкое здоровье, потому ты дотоль тут.

– Я вообще не понимаю, – вклинился в толкование Воитель, и, вздев руку, умиротворяюще погладил по тыльной стороне ладони, почитай въехавшей в глубины дымчато-облачного кресла, младшего Раса. – Давеча разве Зиждитель Огнь не пояснял вам… Вам обоим, что вмале в Галактику прилетит наш Отец Перший. И лучица почувствовав его близость начнет тревожиться, поелику является крохой и вельми тяжело переживает разлуку с Отцом, вельми сейчас, после хвори, все остро воспринимает. И в довершение того, вслед за лучицей, станет тревожится девочка. Начнутся сбои в поведение, надобно окружить ее плотно спокойной обстановкой, обезопасить от не нужных бесед, тревог, чтобы была все время возможность проводить обряд. И что же… что… Двужил? Как ты смел, ослушаться Зиждителя Огня?

Гомозуль еще сильнее вдавил в плечи свою голову так, что их покатые суставы дотянулись до ушей, порой выглядывающих своими лоптасто-угловатыми остриями из ярко рыжих с красноватым отливом косматых волос не смея не то, чтобы ответить, но даже глянуть на своего Творца.

– И еще, почему о случившемся, – сызнова перебивая Воителя, молвил Огнь и его серебристый тенор, стал схож с глухим басом, заколыхав тем звуком не только плотные укрывающие свод серые от негодования облака, но, похоже, и сами помрачневшие зеркальные стены. – Я должен узнавать от Кали-Даруги. Почему она приходит и вступается за тебя, точно ты, Вещунья, того заслужила? Почему просит за тебя?

– Я пыталась, – едва слышно дыхнула царица альвов, и легохонько закачалась взад… вперед, понимая, что ежели бы не заступничество демоницы, она б явственно качалась более значительно.

– Пыталась она… пыталась, – и вовсе нескрываемо негодующе пыхнул в ее сторону Огнь, будто выпустив из уст россыпь огненных брызг, мгновенно осыпавших кресло, Воителя и стоящих супротив них альвинку и гомозуля. – Поверь мне я желал… жаждал тебя, Вещунья, принять!.. Принять и выплеснуть на тебя всю свою досаду. Но Кали-Даруга попросила это содеять погодя, когда я умиротворюсь. Посему того приема и не прошло, на твое счастье.

– Впрочем, – теперь не менее сердито вставил Воитель и дланью принялся стряхивать со своих средне-русых волнистых волос на полотно золотой рубахи и голубых шаровар, усыпавшие их рдяные искры. – Теперь на встрече с Отцом Першим, каковая состоится завтра, я уверен Кали-Даруга не станет выгораживать Расов и их созданий. И если… Если нашу драгоценную девочку от нас изымут и тем самым расстроят не только меня, но и моих дорогих младших братьев Огня и Дажбу, обещаю, что ни ты Вещунья, ни ты Двужил более не сумеете вздохнуть.

Словом Бог Воитель пригрозил Вещунье Мудрой и Двужилу смертью. Гибелью и не столько физической, плотской, сколько гибелью их естества, что было достаточно страшно. Ибо тогда главы альвов и гомозулей исчезали бы вместе с накопленным опытом и знаниями, и, в общем, это весьма редко творили в отношение таких существ Зиждители. И если, вне всяких сомнений, у Вещуньи Мудрой была надежда, что за нее вступаться Зиждитель Небо, Зиждитель Седми или на крайний случай, прибывший в Млечный Путь и дюже к ней благоволящий Господь Перший, то у главы гомозулей таковой надежды не имелось. Двужил был безразличен старшему Димургу, хотя услугами его племени иногда пользовались, что в основном осуществлял гомозуль Блават, возглавляющий отдельную категорию их многочисленного народа. Першему Двужил был безразличен лишь по причине того, что Бог просто о нем, как таковом не ведал. Да и вряд ли главу гомозулей пожалел Зиждитель Небо, потому как уже не раз Боги упрекали Двужила, в том, что это именно его занятия и его не внимательность подорвали здоровье божества. А рани и вовсе при первой их встрече, еще в начале приезда, повелела гомозулю, как можно реже появляться пред очами ее и госпожи, в противном случае она за себя не отвечает. Не раз ему негодующе было высказано за эти полтора лето от Воителя, что его ученики не умеют достойно говорить и вести себя в присутствие божества, и не имеют должного обращения, каковое требует предписания Родителя и указания Кали-Даруги. А днесь и вовсе затрепыхалась вероятность лишиться самого существования. Посему оба главы были напуганы, если не сказать больше, надеясь только на одно, что Зиждитель Перший, вельми любящий всех Расов и в частности брата-близнеца Небо, не станет их разлучать с бесценной и драгоценной девочкой, и лучицей.

– Вот интересно, – наконец точно пробуждаясь от своей задумчивости, молвила Владелина, как и понятно не ведающая о прибытие Першего, ни о том, что столь остро стоит вопрос о ее изъятии, ни о том, что жизнь наставников нынче повисла на тонком волоконце. – Коли у них, у девочек нет душ. Они, что ж как-то будут отличаться от нас, от мальчиков и меня? И если, да? То как?

– Почти никак, – принялась пояснять альвинка, и, протянув навстречу девушке руку, помогла сойти с зыбуши. – Ведь Удалой или Уголек также не имеют душ, однако, умеют любить, ласкаться. Они могут быть преданными, видят сны, тоскуют. Единственно чем девочки будут отличаться от мальчиков, это тем, что будут более послушными, и не станут грубить, своевольничать или озорничать. И, конечно, они будут более уважительны к вам, моя дорогая госпожа, никогда не позволят себе какой грубости.

– Ох! – недовольно дыхнула Влада и зыркнула на царицу, оглаживающую ее зеленый сарафан и рукава голубой рубахи. – Вещунья Мудрая я же уже говорила, – дополнила она, и, повернув голову вправо, всмотрелась в появившиеся пятнами на дороге повозки. – Братосил не грубил мне. Он, правда, резко отозвался о Кали, но я не сержусь, потому как по первому тоже была ошеломлена ее видом. И еще чего-то молвил глупое про тень.

Девушка смолкла и неспешно, придерживаемая под руку царицей, вышла на полотнище ездовой полосы, почитай на ее середину, остановившись таким образом, чтобы видеть приближающиеся повозки с девочками.

– Он мне просто помешал, – добавила юница погодя. – Он болтал без умолка, и я не смогла собраться с мыслями. – Вещунье Мудрой девушка говорила все как есть, ибо чувствовала та любит мальчиков не то, что рани. – И потому во лбу возникла боль… такая резкая. И так как я не пью вытяжку уже месяца три. Она, та боль не смогла выйти слезами. Тогда мне так… так захотелось закричать, уж и не знаю, что… но однозначно такое, чтобы Брат смолк. А он вдруг взял и сам замолчал.

– Мне очень, что такое с вами случилось, госпожа, – полюбовно проворковала Вещунья Мудрая, и, обняв правой рукой девочку за стан, привлекла к себе и нежно поцеловала в висок. – Так жаль…

– Да ничего, что ты. Ерунда какая та… И чего вы так с Кали только беспокоитесь, – не менее ласково отозвалась Владелина, плотнее прижимаясь к царице и чувствуя истончаемую той любовь. – Я бы не закричала, сдержалась. По-видимому, оттого и течет юшка, да?

– Да, – подтвердила догадку Вещунья Мудрая и сызнова облобызала Владу в щеку и приголубила на голове долгую косу, походящую на ее, только ноне плетеную самой рани Черных Каликамов. – Это очень плохо, когда идет юшка и также плохо, если вам хочется закричать. Это вредно для вас, подрывает ваши силы и здоровье. Рани Темная Кали-Даруга наверно о том сказывала. – Юница торопливо кивнула. – Вмале она обучит, вас подавать зов и тогда вы более не будете зависимы от крика и томления. Но это будет погодя, и тому долго надо учиться. Сейчас же кричать нельзя, ибо все лечение каковое проводит Травница Пречудная и рани Темная Кали-Даруга находится в опасности, потому недопустимо, чтобы вас тревожили во время обряда. Духи, гомозули, альвы и, конечно, мальчики это знают, почему только Братосил, я не пойму, прервал вас? – вопросила уже словно у девочки царица.

Одначе, Владелина не стала отвечать, понеже в словах мальчика тогда уловила огорчение по поводу не принятия его чувств, которое и вылилось в желание ее задеть. Девушка это поняла много позже, когда отоспавшись, успокоившись смогла вновь прокрутить произошедшее в голове… Впрочем о том она ни кому не сказала ни Кали, ни Вещунье Мудрой, ни Небо, оного вчера днем видела в капище. Отец был столь расстроен произошедшим, и, усадив ее на колени, долго не отпускал, хотя она пришла на встречу не к нему, а к прибывшему Воителю. Старший Рас нежно прижимал ее к груди, целовал в макушку и гладил волосы, многажды выспрашивая, что произошло с ней давеча:

– Как моя драгость он тебя задел? Что сказал? – умягчено произносил Небо, и в голосе его покачивалось волнение.

– Да не задел, Отец, никак не задел он меня, – не менее ласково отвечала юница, ощущая тревогу Бога, не совсем понятную и единожды страшась, что ее откровенность навредит мальчику, к которому всегда испытывала братские чувства. – Я же сказала Кали, что просто помешал. Не хочу более о том говорить. В самом деле, сколько можно. Кали, Огнь, теперь ты… потом, непременно, Воитель, выскажется. Ну, потекла юшка. Ну и чего в самом деле тревожиться, как будто в первый раз со мной такое.

– Это всегда плохо, обаче, сейчас совсем не кстати, – дыхнул Небо и сие дуновение по всему вероятию, задело голубой свод залы, и оттуда тотчас осыпались на пол зазвончато застучав малыми крохами капельки воды.

К стоящим Владе и Вещунье Мудрой неспешно подошли Двужил и Ратша и остановились подле царицы. Двужил, как ему и указывала рани, старался быть как можно дальше от госпожи. А следом за ними, где-то в трех-четырех метрах, застыли спешившиеся альвы и гомозули, не смеющие подступить ближе к этой четверке. Вещунья Мудрая еще раз поцеловала девушку в волосы, и, выпустив из объятий уставилась взором в уже и вовсе зримо нарисовавшиеся повозки, катившие навстречу к ним по дороге, погодя, молвив обращаясь к гомозулю:

– Двужил, распределишь прибывающих девочек по количеству отроков в каждую семью. А там духи и мальчики пусть сами выберут себе жен.

– Кха, – немедля отозвалась Владелина, и, порывчато качнув головой, засмеялась. – Представляю, как мальчики будут выбирать. Это, значит, ратникам достанутся самые пригожие, ибо кто ж захочет пререкаться к примеру с кулаком Граба.

– Ну, я ему не позволю кулаками размахивать, госпожа, – весьма серьезно откликнулся Ратша, и как ему указала кивком царица, обошел ее и встал слева от девушки.

– Ага, ты сам как войвода выберешь себе лучшую, а самую никудышную отдашь Липку, – все также посмеиваясь, проронила Влада, и, повернув голову в сторону юноши благодушно на него глянула. – Мне и впрямь жалко Липка. Что ему достанется?

– Тоже, что и иным, дорогая госпожа, – встрял в беседу гомозуль, оный последнее время не то, чтобы разговаривать, но даже смотреть боялся на свою ученицу. По большей частью отмалчиваясь… страшась ляпнуть чего-то не то и получить стрелицу от демоницы. – Они не больно будут отличаться друг от дружки, уж как-нибудь духи уладят разлад меж детьми. Вам только не стоит о том беспокоиться, госпожа.

Двужил если и обращался к Владелине, так в такой нескрываемо самоуничижительной форме, что всяк раз вызывал тем в ней досаду. А порой и волнительное раздражение, каковое тотчас подхватывала Кали-Даруга и еще сильней пылала в отношении главы гомозулей гневом, стращая его сиянием своих двух черных очей. Однако, так как Двужил не позволял себе ничего непотребного в отношении госпожи и выполнял предписанное Родителем, гнев рани не доходил до той черты, после которой из ее третьего, и в основном кажущемся неживым, глаза могла вылететь стрелица.

– А ты, что царица уйдешь? – спустя какое-то время вопросил Двужил, когда первые повозки с девочками подъехав достаточно близко остановились в нескольких метрах от них и с них начали сходить прибывшие.

– Да, я уйду… Рани Темная Кали-Даруга распорядилась, ибо она на встрече с Господом Першим, сопроводить госпожу, как только та удовлетворит свое любопытство в капище. Ты же ведаешь, что это Господь Перший привез девочек и Зиждителя Дажбу на своей пагоде, так как хурул поколь прицеплен к Месяцу, – чуть слышно молвила Вещунья Мудрая, направляя ту речь к Двужилу, еще и потому что Влада, в сопровождение Ратши, двинулась навстречу сходящим с повозок девочкам. – Зиждитель Дажба, насколько я ведаю, о том просил Господа Першего, оно как и все Боги вельми привязан к старшему Димургу. Посему поколь не будет рани Темной Кали-Даруги с госпожой побудет Зиждитель Дажба, поелику он долго не встречался с божеством, отчего то тоскует еще сильнее. А после я отправлюсь домой, так как мне было дозволено лишь сопроводить госпожу до места встречи девочек, засим довести ее до капища. Рани Темная Кали-Даруга считает, что я плохо выгляжу, або хвораю. – Двужил резко вздев голову обдал царицу пронзительным взглядом и кивнул, точно тем поддержав мнение демоницы. – Так, что меня тут не будет. Ты сам управляйся. Отберешь девочек и направишь их с духами по домам, а там все делать как мы замыслили. Первые сплоченные пары отправляются в возведенные жилища новой части поселения. У Батанушки, – и голос Вещуньи Мудрой дрогнув, зазвучал и вовсе низко. – Пока останутся Липок и Ратша… И как ты понимаешь Братосил. Для них выделим девочек позже, когда прибудет следующая партия, ее привезет дацан Зиждителя Седми, не только в эту систему, но и в соседнюю. Липок нам поколь поможет с Братосилом, присмотрит за ним, так как мальчик очень слаб… Придя в себя стал рваться, кричать, отчего надорвался только, что нормализовавшийся наружный покров на конечности, пришлось его усыпить.

– Я знаю, мне Знахарка Прозорливая о том сказывала, – и вовсе чуть слышно шепнул Двужил, неотрывно глядя на неспешно идущую Владелину и семенящего рядом с ней Ратшу. – Что теперь будет с Братосилом?

Глава гомозулей словно и не спросил, а лишь продышал. Так как понимал, что теперь жизнь мальчика висит на волоске и это не столько, потому что он тяжело ранен… сколько потому что такому больному, без руки ему не позволят не то, чтобы появиться на глаза божеству, но даже находиться в поселение.

– Не знаю, – медлительно протянула Вещунья Мудрая и горестно вздохнула, тем похоже всколыхнув кожу на лице, отчего на ней враз проступили мельчайшие, розовые пежины. – Если бы здесь был Зиждитель Седми, я бы спросила у него, а так… Так даже не ведаю, что по нему решат Боги и вообще будут ли решать. Хуже будет, если Боги о мальчике не вспомнят, тогда придется решать самим. И боюсь принятое решение сызнова вызовет гнев в Зиждителе Огне или Зиждители Воителе.

– Зиждитель Воитель нынче отбыл из Млечного Пути. Он прилетел сюда на пагоде Зиждителя Першего, ты разве не знала? – молвил Двужил и не столько узрел, поелику смотрел вслед госпоже, сколько почувствовал отрицательное покачивание головы царицы альвов. – Да, прибыл на пагоде Господа Першего, вместе с девочками и Зиждителем Дажбой нарочно, чтобы повидаться с божеством и распорядиться по поводу воинов-гомозулей, каковые отправились по просьбе Бога Круча к их отпрыскам. Потому я вчера и не ушел с тобой из капища… Мы толковали с Зиждителем Воителем по поводу просьбы Бога Круча, а Зиждитель Огнь все время ходил повдоль залы сыпал искры и хмыкал. Тебе свезло, царица белоглазых альвов, что рани Темная Кали-Даруга сама все рассказала Богам и вступилась за тебя… иначе бы…

– Иначе я бы тут не стояла, а уже находилась на полпути к Галактике Синее Око, – отметила альвинка и днесь сотряслась всем телом, да торопко, страшась за божество, направилась вслед за ним.

А Владелина и идущий подле нее Ратша уже подошли к первой из повозок, коей управлял дух Баган, мгновенно спрыгнувший вниз и преклонивший в знак приветствия голову. Девочки, меж тем сойдя с телег, словно по мановению невидимой руки выстроились слева от них в один ряд и замерли. Некие из них тревожно поглядывали на духов, судя по всему увидев их впервые, другие с интересом рассматривали лежащий пред ним луг и окружающие по краю зеленые нивы, а иные и вовсе затихнув, застыли, вроде им было не позволительно даже тревожиться. Влада бросив взгляд на ближайших девочек, прошлась им по ряду, единожды осмотрев их всех и найдя в целом в фигурах и лицах много общих признаков. Можно было молвить, что они и впрямь очень сходны друг с другом и в целом напоминают Дажбу, имея правильной формы тело, руки, ноги и голову. Их миловидные лица, также как у младшего Раса, были подобны по форме яйцу, где участок подбородка смотрелся значимо уже лба. Одначе, они не были худы как Расы, а были вспять, достаточно, полнотелыми и ширококостными, имея все же отличительные особенности, несмотря на светлую, словно с сероватым отливом кожу. Волосы у девочек были жесткими и длинными собранными в плетеные колосья и опять же имели серый оттенок. Глаза маленькие из-за коротких прорезей светлые, голубые али серые, однако в основном водянисто-голубые. У девочек в лице наблюдалась, особенно когда они смотрелись в профиль, массивность нижней челюсти, нос имел вогнутую спинку и вздернутый кончик, плоским был лоб и тонкими, черными, слегка изогнутыми вверх брови. Обряженные в красные сарафаны из тяжелого, как показалось Владе материала, и в кожаные поршни они выглядели, словно побитыми али огорченными так, что не могли иль не смели о том даже сообщить.

– Ох! какие красивые! – довольно выдохнул Ратша не сводя восхищенного взора со стоящих девочек.

– Чего ж в них красивого? – досадливо протянула Владелина, ощущая внутри себя мгновенно проскользнувшую ревность в отношении того восхищения. – Стоят точно их дубиной огрели.

Девушка скривила губы, и, повернув в сторону раскрывшего от восторга рот войводы, достаточно сердито произнесла:

– Смотри Ратша муху ртом не слови, – впервые ощутив внутри себя огорчение от поведения мальчика так, что в глазах ее сверкнули слезы.

– Что, госпожа? – взволнованно вопросила подошедшая к стоящим детям Вещунья Мудрая не только углядевшая блеск слез в глазах юницы, но верно, и, ощутив ее огорчение… Огорчение в первую очередь от слов войводы, потому тотчас дала затычину по голове юноши, уже многажды строже молвив, – закрой рот Ратша тут твоей жены покуда нет.

Влада глубоко вздохнула, она также поняла, что ее ревность была замечена царицей. Однако, это была не присущая чисто женской части людского населения горячность, когда они ревнуя, не доверяют своим избранникам, то была иная ревность… Ревность, коя несла в себе понимание теперь уже постоянной отрешенности, отстраненности от жизни мальчиков, так и всего поселения, которое Владелина стала ощущать давно. А сейчас заглянув в глаза этих девочек, прочитала будто приговор о вечной оторванности от тех кого дотоль так любила. Юница резко развернулась и также стремительно проскочив мимо уже сомкнувшего рот Ратши, царицы и Двужила направилась к зыбуше.

– Госпожа, – взволнованно позвала ее Вещунья Мудрая, и в доли секунд догнав, придержала за плечо, тем остановив ее скорую поступь. Девушка неспешно развернулась к царице, и, прижавшись к ее груди головой и телом, замерла. – Что? Что не так? – встревожено, дрогнул голос альвинки.

– Да, нет все так, – тихо отозвалась Владелина и сомкнула очи, чтобы более не глядеть на девочек-разлучниц, обеспокоенных Ратшу и Двужила, немедля воззрившихся на нее. – Просто знаешь, Вещунья Мудрая я уже давно поняла, что меня откололи от чего-то вельми мне дорогого. И кинули… Кинули и забыли обо мне. И вот я мечусь, мечусь и не могу найти того подле кого успокоюсь. Вот вроде бы и ты, и Боги, и Кали меня любите… и мальчики, а все равно это не то… не то… Кажется, что я вам чуждая, что не вписываюсь в ваши жизни, словно лишняя тут.

Владу смолкла, потому как знала, если сейчас продолжит говорить, непременно, вспомнит Першего, и, то спокойствие кое ощутила лишь рядом с ним. Одначе, она также ведала, что вспомнив о нем, тотчас станет тревожиться и придется проводить обряд… Вот тут… подле этих девочек, каковые окончательно проложили глубокую пропасть меж ней и ее товарищами.

– Милая моя госпожа, дорогая моя, – нежно протянула царица и принялась целовать девушку в волосы. – Не нужно тревожиться, не стоит так думать, томить себя тем. Пойдем-те отсюда в капище. Там вас ждет Зиждитель Дажба… Зиждитель жаждал побыть, поговорить с вами, драгоценной для всех живых созданий госпожой, бесценной для всех Богов лучицей.

Глава тридцать шестая

В космическом хуруле, принадлежавшем Богу Дажбе и плывущим вслед за Месяцем в многоугольной комнате с неровным полом нынче густо ярились серые облака. Они ползли не только по стенам, полу, но и кучно запрудили своей дымчатостью все пространство помещения. Подле стекловидной стены, полностью заполняющей ее своей прозрачностью, стоял Небо, безмолвно наблюдающий ноне не за клубящейся в белых покрывалах атмосферы Землей, а в целом всматриваясь в Солнечную систему, возможно в четвертую планету, где на маковке находился не только его старший брат, но и Кали-Даруга. Словно выступив из стены, в залу вошел Темряй, лучица, некогда рожденная старшим Расом и выбравшая своей печищей Димургов. Бог мгновенно окинул взглядом помещение, и приветственно качнув головой Небо, спустившись вниз по наклонной панели, остановился подле. Старший Рас незамедлительно перевел взгляд на Темряя, с теплотой оглядел его грушевидное лицо, поросшее негустой бородой и усами, его крепкую, ладно-скроенную фигуру, обряженную в серебристую рубаху и темно-синие шаровары, укороченные до колена, и ласково ему улыбнулся.

– Дорогой мой малецык, так рад тебе! – голос Небо звучал столь нежно, точно он говорил с Дажбой или Владой. – Что тебя привело, моя драгость?

– Меня прислал Отец, – густым басом отозвался Темряй, не менее тепло просияв в ответ. Небо разком отвел в сторону свой взор, и, уставившись в марево космоса, напряженно замер. – Он велел передать тебе следующее. – Бог на чуток смолк, верно, самую малость помолчал, тем самым призывая старшего Раса к вниманию, а погодя добавил, – Отец принял на маковке рани Темную Кали-Даругу и теперь требует встречи с лучицей. Поелику Кали сказала, что лучицу поколь она не погибла, следует у вас изъять. – Теперь, видимо, Небо и вовсе перестал дышать, а в навершие его венца также испуганно окаменела миниатюрная Солнечная система. – Отец требует встречи, чтобы убедиться в столь опасном для лучицы, как сие сказывает Кали, состоянии. Впрочем, страшась принести плоти тревогу, предлагает провести встречу в капище на Земле, при том усыпив девочку. Отец прощупает девочку и тогда примет решение как поступить.

– А если я не соглашусь, оно как имею право? – дыхнул, едва слышно, Небо и также чуть значимо двинулась в своем извечном ходе Солнечная система в венце.

Небо был прав, согласно Закона Бытия, он, как пестун первой плоти лучицы обязан был показать ее старшим Богам иных печищ лишь один раз. Все остальные встречи могли пройти только по согласованию с ним, как со старшим печищи Расов, или с одобрения Родителя.

– Тогда Отец незамедлительно отправляется к Родителю, – пыхая недовольством отозвался Темряй и широкая цепь, полностью скрывающая его лоб с плотно переплетенными меж собой крупными кольцами, ядренисто полыхнула лучистым серебристо-марным отливом, лишь на морг показав на своем гладком полотне зримые тела, морды зверей, рептилий, земноводных и даже насекомых. – Ему придется все рассказать Родителю, хотя он того не желает делать. И тогда уделом девочки будет распоряжаться Родитель… А Родитель, не стоит очевидно повторять, уже давно указал Отцу забрать у вас лучицу. Послушай, Небо, – уже много мягче произнес Димург и нежно провел дланью по плечу Раса. – Не стоит сталкиваться с Родителем. Ведь Он, насколько я ведаю, уже высказывал и не раз тебе свое недовольство по поводу состояния этой лучицы. – Небо легохонько кивнул, тем самым колыхнулись на его на груди златые волоски усов и брады. – Отец делает здравомыслящее предложение. Прежде чем принять решение, хочет быть уверенным в его правильности. Он вельми любит тебя и не хочет расстраивать, лишать привязанности, но лучицу надобно спасти от гибели. Неможно, чтобы она для нас… Для всех нас погибла. Тем паче, ты же понимаешь, как та гибель ноне может отразиться на нашем Отце… на Першем.

– Вельми к ней привязан я… вельми, – молвил Небо, и голос его затрепыхался, отчего немедля пришла в движение звезда в центре Солнечной системы в навершие венца и принялась рассыпать в разные стороны ярчайшие красные полосы света, тем словно опаливая кружащие обок нее планеты. – Когда? когда надо дать ответ? – поспрашал он еще тише.

– Сейчас, – и глас Темряя басистой густой мелодией наполнил всю комнату, весь хурул, спроектированный, созданный Дажбой, и верно всю Солнечную систему, не только ту, что витала над венцом Небо, но и кружила вкруг огненного шара звезды Солнце.

Рани, миновав добрую половину залы капища, где в облачном кресле Небо, сидела недовольная Влада, остановилась подле нее и поставила сверху на зеленый пуфик, пристроенный обок, большой стеклянный кувшин с откидной крышкой. Она медленно налила в пиалу желтоватой вытяжки, и, протянув ее девушке, вкрадчиво молвила:

– Дражайшая госпожа выпейте, прошу вас.

Владелина резко подавшись от ослона кресла вперед и подогнув единожды под себя ноги, заглянула в братину. Она и дотоль с трудом сдерживала в себе досаду, а вызарившись в глубины посудины, и вовсе сердито дернувшись, закачала отрицательно головой.

– Нет, – едва выдавила из себя она. – Не буду. Ты меня опять поишь этой гадостью, от каковой я усну. А я спать не желаю… И так все время сплю, сплю и болею. И вообще Кали мне так было хорошо, а ты взяла и все нарушила. Мы так хорошо с Дажбой ходили по берегу, море было такое мирное и синее-синее. Я бросала камушки в воду, и чайки большущие, носились низко над нами. А Дажба сказал, что ночью был шторм, и лишь к утру он утих, и море успокоилось, обрело благодать. Эх, Кали! Зачем ты заставила Дажбу принести меня обратно и не дала побыть с ним на море… Я так давно не видела и море, и Дажбу… Так хотелось потолковать с ним.

Девочка резко замолчала и горестно хмыкнула носом, не заплакав, однако тем выразив свое общее состояние.

– Ом! моя дражайшая госпожа, простите меня, что я так расстроила и нарушила ваше спокойствие, – проронила дюже заунывно демоница, словно и сама намеревалась поддержать юницу хмыканье, и посему в ее черных очах значимо, хоть и ненадолго блеснули слезы.

– Ох! Кали, – взволнованно дыхнула Владелина, тотчас сменив в себе недовольство на участие, ибо была не в силах обидеть демоницу, слишком сильно ее любя. Она немедля подалась вперед к краю кресла и крепко обняв за шею рани, прижалась губами к ее щеке. – Нет, нет, ты только не огорчайся, просто я хотела побыть на море и с Дажбой.

– Дорогая моя госпожа… моя достославная, дражайшая госпожа, – нежно прошептала Кали-Даруга и ответила более жарким объятием, прижав к себе сразу тремя свободными руками. – Наша бесценность, молю вас выполнить мою просьбу и испить сонной вытяжки оно ноне надобно. Я б не попросила, коли, это было не столь важно.

– Зачем? – отстраняясь от демоницы, обидчиво дернув губами, вопросила Влада. – Не хочу спать.

– Совсем немного. Вы поспите совсем немного, – полюбовно оглаживая и целуя перстами кожу лица, шеи и рук юницы, пояснила Кали-Даруга. – Я обещаю самую малость, то надобно. Вы же знаете меня, разве я стала бы настаивать, ежели б было не нужным, дражайшая госпожа.

– Не понимаю, – оглядывая залу и сызнова удобно располагаясь в кресле и распрямляя ноги, произнесла девушка. – Дажба привел сюда, посадил на кресло и попросил не вставать… Богов тут нет. И зачем, вообще, в капище пить сонную настойку. Такого ты, Кали, еще никогда со мной не делала, – добавила она, и, вздохнув, взяла протягиваемую ей пиалу. Юница сделала один глоток вытяжки, и, перекосив лицо, торопливо молвила, не столько вопрошая, сколько свидетельствуя, – и чего такая кислючая, аж язык сводит.

– Так надо, наша драгоценность, – пропела своим низким голосом демоница и слегка приподняла край братины, поощряя тем пить дальше.

Владелина сызнова скривила губы, но, не желая огорчать свою любимую Кали, махом выпила всю вытяжку, возвратив ей пустую пиалу.

– Надобно еще, – все с тем же попечением и внушением отозвалась рани Черных Каликамов, одновременно одной из правых рук взяв кувшин и налив вытяжки в поддерживаемую за дно братину.

Владелина расстроено качнула головой, но пререкаться не стала и вновь выпила вытяжку.

– И еще одну, – теперь Кали-Даруга и вовсе шепнула, вроде боясь, что пошедшая на уступки девочка откажет ей в этакой малице.

Туго вздохнув, понимая, что сна теперь не избежать Влада выпила и третью пиалу, а отдав ее рани, все же досадливо заметила:

– Теперь я точно долго буду спать.

– Нет не долго, просто очень крепко, – пояснила демоница, пристраивая братину на пуфик подле кувшина. – Ложитесь, дражайшая госпожа на кресло, чтобы вам было удобно.

Девушка медлила совсем немного, а посем все же уступила Кали-Даруги, и, улегшись на сиденье кресла на бок, подложила под голову согнутую в локте руку и воззрилась на зеркальные стены, в которых плыли белые пушистые, чем-то схожие с барашками облака, отражающиеся от свода.

– Знаешь, Кали, я сегодня посмотрела девочек, – морг спустя, произнесла она, и перевела взор с зеркальных стен на лицо демоницы. – Они очень красивые и не такие тощие, хилые и болезные как я. Они подстать нашим мальчикам.

– Госпожа, что же вы говорите такое, – Кали-Даруга подступила к краю сидения, оперлась об него грудью и левым локтем и принялась, ласково целуя поглаживать тремя руками голову и тело девушки. – Никакая вы не тощая, и не хилая. Вы, драгоценность, за которую переживают все Зиждители и Расы, и Димурги, и Атефы, за каковую тревожится сам Родитель. А то, что вы порой прибаливаете так вам сие положено, ибо драгоценность надо кахать и баловать, нужно создавать благодатные условия. Вы, точно дивный цвет, созданный великой рукой Творца, нуждаетесь в особом уходе и защите. А эти девочки, они вроде сорной, луговой травы, что выкинули из своих прозрачных лап духи, ей ничего не страшно… ни огонь, ни мотыга, ни людские руки. Сколько не бей, все равно вылезет. Обаче, в той траве кроме остроносой зелени ничего и нет… ни цвета, ни нежности, ни аромата. И не возникает к ней чувство трепета и любви, благости и желания обладать, наслаждаться виденным. Вы же, вы изумительный по чистоте и сиянию цвет, столь драгоценный своими переливами, неподражаемо-прекрасный по звучанию и аромату, бесценность… сама бесценность.

Влада, видимо, так и не дослушала Кали-Даругу. Она резко сомкнула очи и увидела перед собой раскинувшиеся дали луговых трав таких могутных, сильных, выносливых, кои могли преодолеть огонь, мотыгу и руки людей. Которые могли, несмотря на трудности, невзгоды и боль, сызнова возрождаться, существовать и дарить жизнь своему потомству. Та безбрежная зелень местами покрылась голубыми полосами цветущей волошки и, видимо, заполнила всю девочку, нежно заколыхав ее тело туда… сюда, словно укачивающие, любящие руки Кали-Даруги.

Глава тридцать седьмая

В залу капища через серебристо колыхающуюся испарениями завесу вошел старший сын Родителя Господь Перший. Ноне обряженный в бледно-голубое сакхи усыпанное по подолу и отворотам долгих рукавов перемещающимися серебряными звездочками, то весьма крупными в полпальца, а то просто крошечными не больше брызги воды. На голове Зиждителя в высоком венце, где узкой полосой по лбу пролегал с черной блестящей поверхностью обод, от которого устремлялись вверх закрученные по спирали серебряные дуги украшенные изображениями насекомых, рептилий, земноводных, зверей, в навершие возлежала скрученная по спирали черная с золотым отливом змея беспокойно зыркающая на все окрест себя зелеными очами. Перший неспешно вступил в залу, и, пройдя ее до середины, остановился в нескольких шагах от кресла, с одинаковой нежностью взглянув на спящую девочку и стоящую подле нее к нему спиной рани. Влада сейчас спала на спине, раскидав в сторону руки, и легохонько улыбалась.

– Живица, – умягчено позвал демоницу Перший, – как девочка?

Рани, судя по всему, не слышала, как вошел Бог, потому немедля развернувшись на зов, с дочериной преданностью взглянув на него, чуть слышно произнесла:

– Госпожа спит. И будет спать очень крепко и столько, сколько надо, засим я напою ее вытяжкой и она пробудится, госпожа о том просила. Хотя я бы позволила ей еще поспать, потому как Зиждитель Небо без согласования того со мной позволил милому мальчику Дажбе отнести госпожу на море, что сейчас недопустимо для нее. Ему, Зиждителю Небо, совсем безразлично здоровье лучицы… совсем Господь… Кстати по поводу лучицы, днесь она бодрствует… так, что услышит, увидит вас… что ей необходимо.

Рани сказала про поступки старшего Раса с такой горечью, что испытанное ею негодование не просто стало слышно, а еще и видно, ибо она тягостно вздрогнула всем телом. И, одновременно, порывчато качнулся второй язык на ее подбородке.

– Ну, ну, моя дорогая, – участливо произнес Перший, и неспешно приблизился к креслу, на ходу ласково огладив голову отошедшей и освободившей ему место демонице. – Думаю, ты слишком строга к Небо. И все еще холишь внутри себя обиду к нему, кою я думаю надобно забыть. – Димург медлительно наклонился к Владе, и, подняв ее на руки, испрямившись, прижал к своей груди, весьма нежно дополнив, – девочка так славно выглядит, так похорошела, набрала в весе. И я уверен… Уверен и лучица также здорова. Ты умница… просто умница, моя бесценная живица, моя Кали-Даруга. Я в тебе не сомневался… Знал… Верил посылая тебя сюда, что ты спасешь мою лучицу.

Бог неторопливо развернулся, слегка покачивая тело девушки, такое малое в сравнение с ним, и тем самым точно успокаивая, да опустился в кресло. А посем нежно переложил спящую Владелину на левую руку, придержав голову ладонью. Перший ласково оглядел с ног до головы девочку, вгляделся в ее лицо, и, степенно наклонившись, прильнул губами ко лбу, чуть слышно шепнув: «Здравствуй мой дорогой, бесценный Крушец».

И поплыла… полетела песнь любви Творца к своему творению. Затрепетали от той чувственности густые белые, схожие со спинами барашек, облака, в своде залы, вторя вечной и нескончаемой любви оная есть созидание, дыхание и вечный ход всего сущего не только на Земле, в Солнечной системе, в Галактике Млечный Путь, но и в том, что есть Вселенная … недоступная пониманию и взору, верно, не только божественному, но и тому, кто в той страсти породил ее безбрежные дальние окоемы.

– Какая ты умница живица… моя бесценная Кали-Даруга, – молвил, прекращая отишье или вспять звучание чего-то недоступного, Перший. Он неспешно испрямил дотоль согнутую шею и сызнова прижав голову юницы к своей груди, глянул на стоящую супротив него демоницу. – Конечно, я никогда не сомневался в твоих способностях, моя Кали-Даруга… Но то, что ты сделала ноне… просто поразительно. Все идеально. Плоть достаточно здорова, лучица не отключается, как я просмотрел довольно-таки давно, лишь по необходимости… И даже наблюдается сцепка меж них обоих… И главное… главное обучение идет вельми скоро… Родитель сказывал лучица проявляет удивительные способности, лишь явственно сказывается присущая им всем впервой жизни леность.

– Это не леность, – не менее мягко поправила своего Творца рани Черных Каликамов. – А слабость. Лучица была на грани гибели и потому поколь не набралась сил… Она очень слабенькая, быстро устает. Это не лень… И еще лучица весьма скучает за вами, Господь.

– Дорогая моя, но ты снимаешь и эти ее тревоги, – полюбовно произнес Перший, направляя те чувства обоим своим созданиям. – Я думал… боялся, что лучице не лучше, что отключение все такое же бесперебойное, но нет! Ничего такого нет! Все идеально… ты делаешь все идеально, как всегда. И, несомненно, продлишь жизнь плоти на десять-двенадцать лет. Этого никто не смог бы сделать… никто, кроме тебя моя бесценная девочка.

– Госпожу и лучицу надо изъять у Расов, раз Родитель позволяет. Зиждитель Небо недостаточно к ней внимателен, – сварливо протянула Кали-Даруга, одначе, при том живописав широкую, довольную улыбку на лице. – Я вже говорила вам давеча Господь, лучице нужны вы. А для плоти… заменим Господа Огня, на дражайшего мальчика Стыня, тем паче госпоже он понравился, я все устрою. И тогда нет более преград. Ведь самое главное сие лучица, плоть не столь важна… Вы будете подле и мы сумеем переместить лучицу из этой никчемной, больной плоти в здоровую.

– Нет… нет… сейчас такое делать не допустимо… Даже подле меня лучица запаникует, – торопко откликнулся Перший и легонько качнул головой так, что ядренисто полыхнула очами дотоль закрывшая их змея в венце Бога. – Родитель это запретил делать. Плоть сейчас также важна, как и то бесценное подле чего находится наша лучица. – Бог нежно и почасту целуя девушку в волосы, прижимал ее к своей груди, словно наскучавшийся родитель, вновь увидевший любимое дитя после долгого расставания, впрочем, не забывал поглядывать на рани. – Да и не мне тебе сказывать Кали, сейчас любое перемещение из Галактики в Галактику, любое трепыхание может подорвать здоровье плоти, что мгновенно скажется и на лучице… Однако сейчас мы не имеем право рисковать жизнью моего Крушеца. – Зиждитель протянул величание лучицы с таковой любовью, что затрепетала не только рани, но надрывисто дернула конечностями прижатая к груди девушка. – А условия, – нежно огладив тело юницы дланью, продолжил говорить Перший, – я потребую от Небо, все как ты мне сказывала. Это такая малость, чтобы не потерять общение с нашей бесценностью он исполнит все. И просить более, требовать не придется.

Кали-Даруга чуть зримо дыхнула и качнула недовольно головой. Она не то, чтобы не соглашалась с Богом. Она будучи особым созданием, действовала ноне по своим замыслам. И замысел ее был прост, очевидно, о нем никто из Зиждителей не догадался… Зная, что встреча Першего с лучицей второй раз в этой плоти не возможна, або Небо видя в старшем брате соперника, никогда б того не допустил, да и вообще на таковые действия был способен лишь старший Димург, Кали-Даруга не мудрствуя лукаво облыжничала обоих Богов. Тем самым даровав встречу Крушецу и его Творцу. Вне всяких сомнений рани понимала, что днесь нельзя перемещать плоть, нельзя ее менять, просто она говорила заготовленную речь… Самое важное, что демоница жаждала и, чего жаждала лучица произошло… Встреча случилась и то был обман, каковой сумела провести Кали-Даруга.

– Надо было, – заметил Перший, внимательно зыркая в лицо рани, видимо, догадываясь об ее замыслах. – Мне тогда… когда Крушец только подал зов отправляться к Родителю и повиниться… И он бы был со мной… А теперь поздно и опасно, не хочу навредить плоти, она нужна лучице, она сократит время нашей разлуки… Посему оба… оба потерпим, – точно дыхнул Димург вглубь головы девушки, при том сызнова облобызав ей лоб. – Ты только живица продолжи ее обучение, лечение, чтобы как можно дольше продлить существование плоти и мы были спокойны за лучицу… И тебе еще надобно будет помочь ей выносить и родить ребенка, он очень важен для нас.

Кали-Даруга снова порывчато затрясла головой так, что закачался на ней венец и не только ходором затрепетали в нем золотые, платиновые паутинки в округлом гребне возвышающимся над лбом, замерцали синие сапфиры, но и заколыхался сине-марный сарафан, подол коего был обсыпан крупными белыми алмазами. В очах демоницы черных, как ночное небо закрутились кривые завитки золотистых нитей и тотчас вторя им засверкали драгоценные камни в серебряных браслетах на предплечьях и запястьях.

– Нет, Господь Перший, – вельми властно молвила Кали-Даруга, получается, она не только могла говорить это слово Небо, но и использовала его и в отношении старшего Димурга. – Нет, рожать нельзя. Это сократит, существенно сократит жизнь плоти. Я по первому думала оно госпоже удастся, но после пришла к выводу это опасно для плоти… и не надобно для лучицы.

– Кали-Даруга… милая, бесценная Кали, – на удивление в голосе Першего звучала нескрываемая просьба и единожды трепет… Трепет не столько к своему созданию, сколько к существу более властному и сильному чем он. – Надобно, чтобы девочка родила, иначе нам будет сложно разыскать лучицу во второй жизни… Тем более она так болела в этой и зов вряд ли сумеет подать… Живица… живица, – узрев досадливое покачивание головы рани Черных Каликамов, продышал старший Димург и черты его лица зримо сотряслись. – Ты ведь ведаешь, во всех последующих жизнях Родитель не властен над вселением лучицы… И как… когда она сызнова появится в теле неведомо. Однако если будет жить род девочки, мы сможем проследить его. Я прошу тебя… очень прошу, мне… Мне нужен это ребенок. – Кали-Даруга уже менее значимо качнула головой, видимо не в силах противостоять просьбе Творца. – Живица, этот ребенок нужен Крушецу, чтобы с ним ничего не случилось после рождения, чтобы не попал в какие грязные человеческие руки… Ибо ты знаешь, он во второй жизни начнет сиять еще мощнее… И то будет вельми заметно… заметно не только для Богов, но и для людей, существ. – Теперь демоница прекратила покачивать головой, впрочем, поколь согласие не озвучила, только с особой нежностью воззрилась на прижатую к груди Першего девушку. – Ребенок, должен быть не только рожден от этой плоти, суть которой станет единым целым с Крушецом. Девочка должна его сама выносить, поелику к искусственно созданному чаду у нее не возникнут надобные физические и нравственные нити, каковые отложатся в мозгу и после направят появления лучицы в ее генетических потомках… Это должен быть лишь ее… ее ребенок.

– Он будет весьма слаб, если вообще родиться, – сухо произнесла рани, не столько не в силах отказать Богу, сколько страшась за лучицу. – Однако ежели вы просите, я приложу все силы, чтобы он родился. Но не более того, далее избавьте меня от заботы о нем.

– Договорились! – торопливо и весьма радостно отозвался Перший и широко улыбнулся, отчего засиявшая золотыми переливами его кожа, поглотила всякую черноту. – Далее он перейдет под покровительство альвов. Я с ними о том столкуюсь. Дальше твоя забота госпожа… вплоть до последнего ее вздоха. И пожалуйста, живица, учи лучицу зову, хотя бы основам. Ведь раз лучица не ленива, а только слаба, быть может сумеет тому обучиться, будем и в этот раз надеяться на ее уникальность. И еще Кали-Даруга, я оставлю на связи с тобой Темряя. Если Небо не выполняет требуемого тобой свяжись с малецыком… Он все уладит. Надо было это сразу сделать, как только я прислал тебя сюда, не догадался.

– Нет, Господь Перший, не надобно пытаться меня облыжничать, – дюже веско вставила Кали-Даруги и изогнула дугой свои большие, толстые губы и немедля качнулся второй язык на ее подбородке, точно пролезла короткая, но вельми крупная змейка. – Вы не подключили ко мне мальчика Господа Темряя, потому как боитесь, что я тогда смогу настроить контактную сетку на Родителя. Потому мальчик все это время оставался один на маковке и такое чудил… Вы видели залу, а горницу, галереи?.. Разве это зала маковки? разве то горница? Там же нет стен и материя вся куда-то подевалась. Материю явно кто-то съел, а коли съел, вероятно, все поколь рыскает по маковке. Его надо срочно изловить и уничтожить. Поколь оно, это неизвестно, что, не уничтожило саму маковку.

– Ну, ничего… ничего. Не столь страшно, я все поправлю, – откликнулся чем-то довольный Перший и самую малость засмеялся… роняя, вроде капель смеха на приткнувшуюся к груди спящую юницу.

– И чего тут смешного, не пойму я… – теперь рани Черных Каликамов и вовсе заговорила строго, словно пред ней сидел не Творец, а наозорничавшийся отрок. – Чего? Объясните? Будто не помните, что намедни дражайший мальчик Господь Темряй создал у меня в тереме на Пеколе. Благо был там не один, а с милым мальчиком Вежды, каковому удалось изловить и уничтожить эту длинную, склизкую тварь. От которой потом долго служки не могли отмыть не только пол, стены, но и мраморный, белый свод в моей опочивальне.

– Кали, а зачем ты позволила ту тварь впустить в свою опочивальню? Ведь, знаешь на что малецык способен, – теперь и вовсе с трудом сдерживаясь, чтоб не захохотать в голос протянул старший Димург, и одной рукой придержав тельце девочки, правой утер выступившие бусенцы капели на выпуклой спинке своего носа.

– Когда я ее впускала, она не выглядела тварью, была даже дюже занимательным созданием, маленьким и пушистым, – пояснила, нескрываемо печальным голосом, демоница, и надрывисто вздохнула, очевидно, припоминая, как все хорошо началось. – Мальчик Темряй сказал, будет спать подле ложа и чуть слышно издавать звук, каковой мне нравится: капель дождя, наигрыш свирели, стрекот сверчка. А оно вместо наигрыша свирели нежданно зарычало и принялось жрать… Сначала съела мои сандалии, потом сарафан… Затем почему-то погрызло хрустальный столик, а после и вовсе превратилось в ту тварь… так, что я закричала.

– Надо было в нее стрелицу пустить, а не кричать. Малецык мне пояснил потом, то просто сбой в кодах произошел, – Перший днесь сказал много степеннее, и прикрыл дланью все свое сияющее лицо, схоронив не только очи, нос, но и широко растянувшиеся губы.

– Испугалась я! испугалась, забыла про стрелицу, – вздыхая, произнесла рани Черных Каликамов и горестно качнулась, по всему вероятию, она и впрямь растеряно и сызнова переживала то мгновение, когда увидела огромную, длинную тварь и напрочь забыла о своих способностях. – Я кстати к чему это говорю. Чтобы вы убедили мальчика Господа Темряя более не экспериментировать на маковке. Во-первых там находятся существа, каковые могут понадобится мне. А во-вторых, во-вторых, там вмале появятся бесицы-трясавицы… И кстати, что с Трясцей-не—всипухой? Мне, конечно, безразлично, но коли Вещунье в ближайшее время не помочь, она явственно окочуриться.

Димург немедля перестал сиять, и, убрав руку от лица, вельми недовольно глянул на Кали-Даругу, чуть слышно дыхнув:

– Ну, вот опять… Опять это не понятное негодование на альвов… По поводу бесиц-трясавиц, я их вызвал… Прибудет как ты и указывала Трясца-не-всипуха… Они уже в чревоточине. На маковке я все поправлю, тварь изловлю и уничтожу, и попрошу Небо заглядывать туда к Темряю. Коли еще раз нечто такое повторится, отправлю его к Вежды, а сюда пришлю Мора. Значит покуда молод, не готов.

– Конечно, не готов. Совсем чадо неразумное еще и поступки у него ребячьи, – одновременно с нежностью и участием в голосе заговорила демоница, и дотоль смурное ее лицо посветлело, мягкой улыбкой изогнулись губы. – Я о том сказывала, да вы разве Господь меня слышите?

– Всегда… всегда слышу, моя бесценность, – ласково произнес Димург, и с трепетом во взоре всмотрелась в лицо Кали-Даруги. – Только когда-то надо ж пробовать и малецыку тоже… Я все улажу не беспокойся. Уверен того больше не случиться, ибо Темряй дважды не повторяется. А теперь иди, моя милая девочка, я разрешу все вопросы с Небом и потом призову тебя.

Рани Черных Каликамов немедля легохонько преклонила голову, и, кинув беспокойный взгляд на нежданно резко дернувшую ножкой Владу, оную ласково огладил старший Димург, повернувшись, исчезла в завесе… но, верно, лишь за тем, чтобы мгновение спустя оттуда вышел Небо.

Глава тридцать восьмая

Старший Рас дюже сильно нервничал и это наблюдалось не только в его беспокойной походке, где к медлительности шага прибавилась еще какая-то надрывистость покачивающихся рук, не только в напряженно замершем взгляде, неотрывно смотрящем на девочку, но и в окаменевшей и точно потухшей Солнечной системе в навершие венца, отчего даже звезда в центре более не рассылала сияния округ себя. Небо подошел достаточно близко к старшему брату, и, остановившись в нескольких шагах от кресла, в коем тот сидел, застыл.

– Будь добр, дорогой мой малецык, создай кресло, чтобы я не взмахивал руками и не беспокоил нашу почивающую бесценность, – молвил, степенно роняя слова, Перший. – Я пересяду, чтобы освободить твое место.

– Нет! Нет! – порывчато дыхнул Небо. – Сиди, не подымайся, не тревожь девочку.

Бог немедля вздел вверх руку, чуть заметно дернул вытянутыми перстами, словно тем движением разрезая барашки-облаков плывущих, похоже, не столько в своде, сколько в самой поднебесной дали на части, на отдельные куски, рыхлые охломотки. Множество тех мельчайших шматков посыпалось дюже резко вниз, чуть правее кресла в оном сидел Перший, и, достигнув пола, взгромоздившись плотно друг на друга, образовали не высокую такую горку. А миг погодя та горка, слышимо пыхнув, обратилась в пузырчато-разрозненное облачное кресло, местами, точно лишенное плотного своего естества так, что сквозь те дыры просматривались зеркальные стены залы.

Кресло сформировалось как раз в том месте, где в печище Расов всегда помещался Бог Дивный, младший из четверки Зиждителей. Небо, неспешно подступив к креслу, воссел на него, и, облокотившись на высокий, рыхлый его ослон встревожено воззрился в лицо девочки, голова которой теперь покоилась на предплечье Першего и зримо для Бога сияла ярким смаглым переливом света. Димург нежно дотронулся перстом до кольца в ее левой ноздре, и, усмехаясь, негромко заметил:

– Почему то я не сомневался, что она себе попросит такое же как у Кали-Даруги. Еще не одна моя лучица… не оставалась равнодушной к этому знаку демониц.

Небо беспокойно пробежался взглядом, точно прощупывая с головы до ног, по Владе, а засим так же исследовал старшего брата с явственно недовольно зыркающей на него смарагдовыми очами змеей в навершие венца.

– Что ты молчишь Отец? – наконец, выдавил из себя Рас, таковым обращением он всегда признавал свою малость и слабость в сравнении со старшим Першим, высказывал тем свою подчиненность и одновременно требовал к себе заботы… Такой тембр голоса Небо использовал только при Першем, ибо ведал как тот его любит и всегда тем пользовался. – Как наша лучица?

– Все хорошо мой милый, – улыбаясь, незамедлительно ответил старший Димург, стараясь прозвучавшей в нем теплотой снять напряжение с младшего брата. – Лучица, как и в целом, плоть, достаточно стабильны. Нельзя сказать поколь, что здоровы, но опасности гибели нет. Я уверен, если все пойдет также ровно и дальше, лучица, однозначно, оправится от болезни. Ежели, конечно, нам удастся сберечь все то, что наработала живица.

– Нам? – голос Небо нежданно резко дрогнул и тотчас заходили-ходором желваки на его скулах.

– Конечно нам, – вельми мягко проронил Перший и чуть зримо кивнул. – Нам: Расам, Димургам, Атефам. Нам надо всем стараться. Особенно твоей печище Небо, ибо я не стану изымать у вас девочку, в том нет необходимости.

– Фу, – нескрываемо довольно выдохнул Рас, и теперь сложив на облокотницы кресла руки, явно расслабился.

А малость погодя в его венце яро сверкнула центральная звезда и тем самым завела движение окрест себя планет, спутников, астероидов, метеоритов и самой космической пыли и газа.

– Тогда я не пойму, – уже видимо недовольно молвил Небо и вопросительно зыркнул на брата. – Зачем Кали-Даруга говорила, что жизнь лучицы находится под угрозой… В самом деле Отец, я понимаю, что заслужил негодование, но может пора ее урезонить.

– Попробуй, – тихо вторил молви Раса старший Димург, и легохонько пошевелил, точно затекшими плечами. – Она же будет тут.

Впрочем, Небо, как это он почасту делал, решил не обратить внимание на слова старшего брата, продолжив сказывать:

– Я никак не пойму Кали-Даругу, – по всему вероятию, он передумал ее урезонивать, коль то отказался делать его брат. – До твоего приезда она говорила, что девочка и драгоценная лучица довольно-таки бодры, но стоило тебе появится в Млечном Пути, мгновенно заговорила по-другому. Как такое понять?

– Все просто, – теперь уже много громче, так, чтобы Рас его понял, произнес Перший, при том ласково поглаживая перстами спящую девочку по лбу и волосам. – Тебе в целом, считает Кали-Даруга, безразлично благополучие нашей бесценности. Ты не исполняешь рекомендованного ей, почасту споришь. Условия жизни самой девочки далеки от хороших, внимание и ты, и малецыки уделяете ей обрывочное. По мнению Кали-Даруги один Огнь и, как ты сам понимаешь, Седми выполняют все ее указания.

Небо досадливо уставился на старшего брата и вельми, для общей своей медлительности, ретиво покачал головой, вроде не в силах даже ответить.

– Не качай головой, не стоит, – продолжил говорить Господь и губы его самую толику живописали ухмылку. – Очевидно, Кали-Даруга преувеличивает, но ей это простительно, поелику ты понимаешь днесь для нее существует только лучица… Потому девочка так благостно и выглядит. И лучица хоть еще и слабенькая, но более не отключается… Все в них поколь такое хрупкое… нежное… связи тоненькие как волоконца… но все же это есть… уже существует… И в том заслуга Кали-Даруги. Это ее забота, тепло и уникальные знания вернули к жизни мою лучицу. Однако. – Старший Димург на чуть-чуть смолк внимательно воззрился своими темно-коричневыми очами, полностью поглотившими остатки желтоватой склеры, на Раса и дополнил, – хочу напомнить тебе милый малецык, что Кали-Даруга не просто мое творение. Законы оные она несет в себе, предписания коим подчиняется составлены для нее Родителем. А значит она всегда и во всем действует лишь во благо лучицы по тем указаниям, что есть ее суть. Посему если живица, что-то требует ты и твоя печища, кои ноне есть пестуны плоти лучицы, обязаны их безоговорочно и немедля исполнять.

– Так и есть, – откликнулся Небо и провел дланью по своей кучерявой бороде и единожды усам, только не сверху вниз, а вспять, тем самым взъерошивая волоски. – Мы выполняем все, что она требует.

– Не всегда, – перебивая брата, произнес Димург, и так как девочка надрывно дернулась, прервался, и, приподняв ее тельце, прижал к своей груди. – Слышит… понимаешь лучица слышит, – протянул он для брата, и Рас широко улыбнувшись, кивнул. А Перший склонив голову и упершись губами в лоб девушки, не слышимо для Небо протянул, – Крушец, мой бесценный малецык… мой Крушец. – Бог испрямился и нежно провел ладонью по лицу и расслабленному телу Влады и уже более ровно продолжил говорить, – во-первых… наладь быт девочки. Недопустимо, что она хаживает столь дальнее расстояние от своего дома до жилища Кали-Даруги. Они должны жить друг подле друга… ведь живица тебе о том сказывала. Раз Владочка привыкла к духу, и не может жить без него, построй им дом возле демониц. Девочка давеча простыла, оно как возвращалась домой после купания… Что Небо неужели не ясно, что днесь Кали-Даруги надо идти на уступки, ибо она просит не ради прихоти, а как необходимость. – Старший Рас приоткрыл рот, желая ответить и даже вобрал туда воздух, но Перший резко качнул головой и вместе с ней в венце широко раззявила пасть змея, высунув оттуда свой черный язык, затрепыхала им туда… сюда. – Не стоит со мной сейчас пререкаться, теперь живица меня предупредила, что ежели, ты не будешь внимателен к лучице, она свяжется с Родителем. – Глас Димурга стал много ниже и теплее, точно он не властвовал в этой огромной зале, а всего-навсе просил, – малецык мой бесценный, будь благоразумен. Исполняй все, что потребует Кали-Даруга. И без твоих любимых «подумаю», «а может, что-то иное». Живица требует лучшее и необходимое для взращивание лучицы и сохранения этой плоти. Теперь почему Кали-Даруге пришлось настаивать на лечение. Я имею ввиду Лярву и златцвет? Как только сказала, тотчас должен согласиться и исполнить. Не можешь сам доставить, скажи сынам… мне наконец… Я сам принесу.

– Я же выполнил все, как потребовала, сам доставлял, – отозвался Небо, одначе, чувствовалось в тех словах неприкрытое огорчение. И та досада отразилась единожды на лице Бога таким образом, что приглушило сияние золотого света на его белой коже.

– И, что?.. Ты и обязан сам… Обязан, – Перший не просто ощутил огорчение, он его приметил, и нежно улыбнулся младшему брату, стараясь поддержать. – Ты же сам взвалил на себя эту обязанность, никто не заставлял. Коли б была в тягость, отдал бы лучицу мне. Так нет, ты перенаправил чувственность девочки на себя, подарил ей Огня, ты уже начал соперничать. И облыжничал не только Асила, но и меня. Так, что теперь будь добр исполняй все, чтобы уберечь лучицу от гибели и продлить существование плоти.

Перший прервался и перевел взор с лица Небо на спящую Владу, где нежный румянец, то ли от золотого сияния кожи Зиждителя, то ли от собственной смаглости света, выбивающегося из головы самую малость покрыл щеки. Старший Димург бережно поправил согнувшуюся в коленке ножку юницы, оправил книзу подол сарафана, и когда на лице ее живописалась малым изгибом улыбка, продолжил сказывать:

– По поводу общения с девочкой и лучицой. Вы все должны постараться уделять им обоим значительную часть своего времени, чтобы они не тосковали. То, что лучица так долго страдала без внимания, как ты понимаешь, и толкнули ее к отключению. Видимо, чтобы не погибнуть, кодировка запустила процесс отключения, если лучица объята волнением. А в связи с тем, что той смурью наша бесценность была объята все время, и получился тот самый безостановочный процесс отключения. Я надеялся, что лучица весьма быстро повзрослеет, не зря ведь она такая неповторимая. Но теперь ничего не ясно. И сколько продлится ее рост, пять-шесть жизней, как у моих лучиц, или восемь-девять, как у твоих, не понятно. Посему уделяйте не только девочке, но и лучице свое внимание. Говорите, целуйте, одаривайте всем, что не попросит. Одначе, всегда… всегда, Небо согласовывайте свои дары с рекомендациями Кали-Даруги. Не делай, так как ты это любишь. Действуя по правилу «сам себе указ». Вот, к примеру, не надобно было ноне носить девочку на море.

Димург вновь прервался и так как юница разоспавшись, словно обмякла, осторожно переложил ее голову на облокотницу кресла, пред тем несколько вспенив последнюю и придвинув ближе к ноге. Он какой-то миг всматривался в лицо Владелины, наполнившуюся силой и здоровьем фигуру, а после низко склонившись, прикоснулся губами ко лбу и замер. И послышалось в зале, где царила тишина, легкая мелодия, словно кто-то нежно запел колыбельную песню, окончательно снимая напряжение с плоти и Крушеца. И едва различимо подтянули тому песнопению, перебрав струны гусли… Гусли, чьим Творцом был Перший, как и всего того, что имеет нить, тетиву, волоконце. А в высоком своде закружились, завертелись разрезанные на части и дотоль не сошедшиеся облака, схожие со шкурами барашек, свершая чудной такой долгий пляс.

– Что там с этим мальчиком, на которого напала Кали? Как пострадал? – спустя время поспрашал Димург и испрямившись пронзительно зыркнул на брата.

– Не знаю, – ответил старший Рас и надрывно вздел вверх свои худобитные плечи. – Оно мне не надо. Он помешал нашей драгости, подверг опасности жизнь лучицы, так пред ней виноват. Жаль, что Кали-Даруга его не уничтожила, лишь ранила, как мне доложил Огнь, – в голосе Небо прозвучали жесткие нотки столь не свойственные его печище.

– Зачем ты так? – недовольно дыхнул Перший и несильно качнул головой. – Он же дитя… Посмотри какая наша бесценность сияющая. Не мудрено, что они к ней тянутся, тем более сейчас в твоих поселениях живут одни первые искры, те самые кто досель творили и далее будут творить суть этого существования. Их поступки, мысли, действия большей частью чисты и будут таковыми сохраняться до последнего дыхания Вселенной. А о мальчике позаботься. – Небо сердито хмыкнул. – Ну, хотя бы ради Владочки, понеже не допустимо, чтобы теперь она с ним встретилась, заговорила, аль увидела. Позаботься, если выживет. И конечно, проследи, чтобы очевидцы произошедшего не смогли о том рассказать девочке. Надеюсь, ты понимаешь как это опасно. – Старший Рас кивнул и столь рьяно, что сотряслась в венце миниатюрная Солнечная система и единожды заколыхались его волосы обрамляющие лицо. – Странно, что живица оставила в живых мальчика и свидетелей нападения, так на нее не похоже, – отметил наполненным жалостью и волнением бас-баритоном Димург. – Наверно тогда девочка слишком в ней нуждалась и была серьезная опасность для лучицы, потому она не доделала работу. Ты передай Огню мою просьбу по поводу мальчика, чтоб он уладил все. Поелику если Кали-Даруга его сызнова встретит в поселение непременно довершит начатое… И да, проследи сам, чтобы малецык Огнь больше время проводил в дольней комнате хурула, живица говорит, он плохо выглядит. Я перед отлетом с ним встречусь, поговорю и заодно осмотрю.

– Хорошо, – согласно молвил Небо не желающий спорить с братом не по поводу лучицы, не по поводу младшего сына, чье состояние его также тревожило.

– Теперь еще одно, – проронил Перший и уперся своим взглядом в Небо, точно прощупывая его с ног до головы так, что тот зримо качнулся, аль сие просто затрепетал облачный ослон кресла. – Думаю, Кали-Даруга тебе говорила, что лучица в следующей плоти не отзовется. Очень малая надежда, что вообще подаст зов Родителю. Если живице удастся обучить лучицу через три асти после вселения не раньше. И то, ежели, что-то произойдет. Впрочем, лучице необходимо будет время, абы в следующей плоти основательно и окончательно укрепиться, создать связи. И посему нельзя вступать в соперничество, так советует Кали-Даруга, поколь плоти не исполнится пять астей.

– Да, нам о том Кали-Даруга говорила, только, – Небо только начал сказывать, как резко прервался, и теперь в его небесно-голубых очах витала явственная растерянность. – Только Асил не согласится, после того как мы его облыжничали.

– Вот о том я всегда и говорю, – мягко заметил Перший, тембр его голоса неназойливо поучал брата. – Нельзя такое творить… надобно уметь уступить, забыть. Не подобает братьям, сынам взращивать в себе досаду… А теперь, мой любезный малецык, тебе придется договорится с нашим младшим… Договорится с Асилом.

Старший Димург медленно перевел взгляд, с дрогнувшего лица Раса, на Владу, и с теплотой воззрился на нее. Сияющее, верно, не только для Богов лицо юницы ноне перемещало по своей поверхности множество чувств. Полные, алые губки девушки нежданно изгибались, живописуя то улыбку, то вспять огорчение, а после, также внезапно презрительно пучились. Слегка подергивались тонкие, черные бровки, а вместе с ними покачивался берилл, вставленный почти в переносицу, трепетали прозрачные веки.

– Надобно, милый малецык, надобно договориться с братом, – вкрадчиво продолжил наставлять Небо, Димург. – Покажи ему девочку, здесь в капище. Ему одному, пусть прикоснется, побудет и тогда он выполнит все… все, что ты предложишь для блага лучицы. А мы столкуемся так, кто первый ее найдет, тот и будет вести жизнь, создавая необходимые условия, ровно поколь плоти не исполнится пять астей и только после этого начинаем соперничество.

– Не знаю, мне не хочется, чтоб Асил ее видел и прикасался, – в лице Раса явно сквозила уязвленность достоинства всей его печище, оттого, судя по всему, изогнулись дугой губы, и кожа лица перестала золотиться, будто потухнув. – Хочется, чтобы он на себе испытал то, чему подверг нас всех с Кручем. И потом я никак не могу забыть, как переживал Седми. Если бы не ты, малецык, моя драгость… драгоценность.

– Оставь в покое малецыка, – весьма властно произнес Перший и не только он, но и змея в навершие его венца гневливо глянули на Небо. – Седми это пережил, ноне примирился с Асилом, забудь о том. Не смей разжигать в нем досаду, ибо мне и так вельми сложно ее тушить. А по поводу того, что хочется тебе, мой милый, так сие меня не интересует… Быть может я прислушался к твоим желаниям, коли бы оно не касалось благополучия и жизни лучицы. Особенно этой лучицы, каковая мне так дорога. Прошу тебя, мой любезный, подумай ноне не о своих желаниях, а о ней. Если лучица не укрепится в новой плоти и срок ее пребывания в ней будет коротким, отключения могут повторится. И, тогда мы можем потерять ее навсегда… Так, что как хочешь там, а договорись с нашим младшим братом, обязательно. И сделай это до нашей общей встречи… до рождения искр.

Небо никак не откликнулся на слова старшего брата, потому как понимал, что ради жизни лучицы, коя ноне таится в голове Влады надобно договариваться с Асилом. Он даже купно свел вместе свои изогнутые, слегка вздернутые вверх брови так, что меж них пролегла глубокая бороздка и туго выдохнул, может, жаждая тем не прикрытым расстройством, уговорить Першего столковаться с Асилом самому.

– И еще… Наверно Кали сказывала тебе, – отметил медлительно старший Димург, точно не придавая значения вздохам брата. – У лучицы особая чувствительность, ей необходима встреча с Асилом.

Перший легохонько провел перстами по подбородку, шейке девочки и двинулся по телу вниз на морг, застыв над бьющимся внутри груди сердцем, словно прислушиваясь к его жизни, столь надобному всем Зиждителям.

– Зачем, – с невыразимой болью в голосе проронил нежданно Небо и глаза его, как и вся кожа, заискрились переливами света, одни небесно-голубыми, иные золотым. – Зачем не пойму только Родитель даровал ей такую слабую плоть? Раз изъял… неужели не нашел лучшего, пусть даже в поболдырях.

По-видимому, от Раса не ускользнуло желание брата услышать биение сердца Владелины.

– В том, что лучица болела повинны мы с тобой, – чуть слышно отозвался Перший и точно страшась, что юницу днесь у него отымут, спешно приподняв ее голову с облокотницы прижал к своей груди. – Я потому как сделал все без согласия вашего и Родителя. И ведая, что первое вселение лучицы происходит по указу Родителя, примерил на себя Его полномочия, желая видеть ее в определенном роду моих отпрысков, а после пропустил появление в поболдырях. А ты, потому как был всегда невнимателен к своим детям и не заметил томления Дажбы. – Господь смолк. Похоже, этот вопрос Небо поднимал при нем не впервой, но Перший все время отмалчивался, а нынче все же решил пояснить, не взирая на то, что высказанные им слова заденут чувства столь любимого им брата. – Ты сам говорил, что Дажба сразу обратил внимание на этого ребенка, и сие без сомнения ему на него указал Родитель, как он почасту делает с нами. Но Дажба, как и Стынь с лучицами не общался. Круча они не видели до перерождения, не прикладывались к нему… Потому и не понял бесценный наш малецык, что перед ним не просто сияющая искра, а нечто иное. Тебя же в хуруле не было, поколь он летел из Золотой Галактики в Млечный Путь. Не было Дивного и Седми, а драгость Воитель, на какового ты возложил обязанность присматривать за Дажбой, не так нежен и хрупок, как иные наши сыны. Ты и сам знаешь, он вельми редко кого приголубит, аль обнимет, – весьма мягко отозвался о «дубокожести» Воителя, Бог.

Перший туго вздохнул и плотнее прижал к своей груди крохотное тельце Влады, в сравнении с ним смотревшееся куколкой… таковой тряпичной, с повисшими ножками и ручками, каковую по малолетству, чтоб порадовать вскормленников творил Выхованок.

В зале, лишь Зиждитель замолчал, поплыло густое отишье, будто в помещение никого и не было. Не только Небо и Першего, Творцов систем и всего живого на них, но и столь малого их создания человека, столь бесценного их произведения лучицы. В своде, кажется, даже замерли пузырчатые облака, они полностью изменили свой внешний вид, схоронив спинки барашков в крупных, спаянных меж собой водяных пузырищах.

– Я засим, когда лучица подала зов, выяснял каким образом, девочка попала к вам, – заговорил погодя Перший. – Оказалось, Керечун обходя детей рожденных в ожидаемый нами срок на Зекрой, частью пометил мои искры в болдырях и поболдырях, как просил его Вежды: мальчиков и достаточно светлых. Малецык потом сказывал, что и сам не понял, зачем о том попросил Керечуна и зачем вообще задумал спасение тех искр… тем паче поболдырских… Ведь в телах метисов почти не рождаются искры, да и нам было не до того. Мы были заняты и не собирались, совершенно не собирались не то, чтобы спасать искры, но и в целом кого вывозить с Зекрой. Одначе, судя потому сколько в твоих поселениях оказалось поболдырей, можно предположить, что кто-то распорядился по-другому. И мои искры были нарочно посланы в поболдырские тела. Верно, не надобно пояснять, кто так распорядился. – Небо малозаметно качнул головой. – Вежды посылал и чуть позже Керечуна на поиски лучицы. И сызнова тот ничего не нашел али пропустил. Вельми странно, что такое могло случится с ним. Скорее всего, девочка была от него укрыта. Вне сомнений Родителем, чтобы Керечун ее до срока не нашел. После, когда ваши цверги стали изымать детей с Зекрой, Вежды послал курентов, чтоб те собрали помеченных Керечуном отроков… Одначе, этой девочки в тех избранных детях не должно было быть. Потому как она, во-первых женского пола, во-вторых была очень больна, а отбирал Керечун одних здоровых. Это генетическое изменение зекрийцев особенно коснулось поболдырские семьи.

– Да, водовики мне говорили, – вставил в речь брата Небо, и, вздев руку, перстами огладил книзу волоски усов, концы коих точно впорхнули в приоткрытый рот Бога. – Когда я с ними давеча толковал, что девочке судя по шрамам на груди, каковые исчезли после кувшинки и их лечения, еще там, на Зекрой, лекари осуществляли вмешательство, чтобы продлить… хоть как-то продлить жизнь. Видимо ее семья была достаточно значимой в том обществе, если могла себе такое вмешательство позволить, ибо ты ведь знаешь Отец, расслоение на Зекрой достигло ошеломляющих размахов.

– Видимо, она из той прослойки поболдырей, что правили на острове, как его там величали, – задумчиво протянул Перший, и вновь пристроив тело девушки себе на колени, подложил ей под голову свою правую руку. – Самый крупный, что еще вел опустошительные войны с твоими отпрысками… Мне о нем Дажба сказывал… А Хингхитерр. Наверно, она оттуда… Лихновец, а это именно он принес ребенка, так и не смог мне пояснить, откуда ее забрал. Он единственно, сказал, что пришел в том дом узрев оставленную Керечуном метку… даже не приметив, что пред ним девочка, не мальчик. Лихновец говорил, ребенок так сиял, этот свет наполнял всю комнату, выбивался из окон, щелей, дверей и он не смог противостоять такой мощи. Естественно, это были замыслы Родителя… И похищение лучицы, и смена ее кодировки, и вселение в поболдыря… и Вежды, и Стынь, и Лихновец. Родитель предпринял все, чтобы наказать меня за своевольство и при этом спасти лучицу от гибели на Зекрой. Потому она и оказалась на хуруле Дажбы, и ваш дух Выхованок утаивал ее пол от собратьев и вас, своих Творцов, оно как не мог противостоять мощи Родителя. – Перший прервался и тягостно вздохнул, таким побытом, что сияние оное исторгала его кожа, заколебалось, точно пламя костра от дуновения порывистого ветра. – Родитель ждал, что я приду и повинюсь пред ним, Он мне об этом после сказывал. Но я был разбит потерей лучицы и долгое время не мог собраться с мыслями, взять себя в руки… Скорее всего Родитель такое предполагал, потому решил, что поколь я собираюсь с мыслями, ты поддержишь лучицу. Но ты, Небо, порой сам бываешь столь грубым, что не примечаешь ничего кругом… Ни томления малецыков, ни сияния лучицы. Если бы там еще на хуруле, ты побыл с Дажбой, почувствовал его тягу к ребенку, и прикоснулся к нему. Несомненно, ты понял бы кто в той плоти. И ты бы, непременно, это утаил от меня, и Асила. – Рас обидчиво дернулся в кресле. Сотряслось не только его тело, конечности, но и тягостно качнулась голова, вместе с миниатюрной Солнечной системой в навершие, словно собираясь упасть с венца аль лишь оторваться и закружить подле. – Да… да… скрыл, и не зачем строить на своем лице досаду, – очень нежно отметил Перший. – Это знал не только Родитель, это знаю и я… Но на тот момент… когда дитя было малое, бесицы-трясавицы могли перенести из сего дряхлого тела мозг и лучицу в любое другое… жизнеспособное… здоровое… сколько их там было на хуруле. Тысячи… тысячи мальчишек и наша бесценная лучица была бы в крепкой плоти. Она была бы любима вами Расами, оберегаема, защищена. Я уверен, ты бы создал условия для плоти и лучицы. И пусть бы не имелось наставника, но не было бы такого напряжения для плоти и надлома для лучицы.

– Все время. Все время, – и вовсе не открывая рта, выдохнул Небо, соглашаясь со словами брата, и сейчас по лицу его пробежала зябь досады, но уже направленная только на себя. – Родитель мне указывал на этого ребенка… Я все еще хотел побыть в хуруле, поколь он летел из Золотой Галактики в Млечный Путь, но так и не выбрался. Пообещав малецыку Дажбе прибыть сразу на Землю. Хотя и тут задержался, уже вся печища находилась на Земле, и меня им пришлось ждать. Седми после высказывал мне, свое недовольство тем, что я невнимателен к Дажбе. И потом когда на девочку напал энжей я ругал Воителя, что они приложился к ней… ох! – туго вздохнул Рас и нескрываемо горестно продолжил, – никто ведь кроме Дажбы не касался девочки. Ни Воитель, ни Огнь хотя и взял ее удел в свои руки, потому и не поняли, что пред нами лучица. А Седми все это время так досадовал на меня и тебя, по поводу отказа во встречах, что и вовсе жаждал уничтожить девочку. Лишь бы содеять в противовес нам, благо, что Огнь за Владу тогда вступился, а то мне б пришлось уступить Седми. Так же он сам отказался от тех претензий, не желая расстраивать Огня. Знаешь, Перший, Седми уже погодя, как раз пред тем как открылось, кто обитает в плоти, общался с девочкой и просил меня прикоснуться к ней, ибо она тогда так ярко засияла под его рукой, что ослепила его своим светом. Но, я сознаюсь честно… вряд ли бы сие сделал… Уж больно холоден к племени людей.

– Этим вы с Кали-Даругой вельми схожи, – умягчено проронил Перший, и, вздев взгляд с умиротворенного лица юницы, воззрился на брата. – Она тоже холодна к племени людей. Но ее можно понять… Живица никак не может им простить того, что в своем время пережила ее любимая лучица от их действ… чуть было не погибнув. Но твою холодность я не понимаю, мой милый. Это часть тебя… Это ты не только творишь, но и впитываешь. И ты, бесценность, не должен, так относится к человеческому племени. Сие не верно, малецык. – Димург на малость прервался теплотой своего взора, будто огладил брата и нежно ему улыбнувшись, дополнил, – а по поводу данной плоти, – он нежно провел перстами от лба по телу вплоть до серебристых сандалий Владелины. – По замыслу Родителя лучица и мозг должны были прибывать в нем короткое время… А там бы плоть сменили на здоровую, сильную твоих отпрысков. Потому не помогают ей ни жертва Воителя, ни Дивного. Это тело генетически слабое, неспособное существовать и рождать новое. А менять его ноне уже невозможно. Поелику мозгом на данный момент столько пережито и накоплено, что недопустимо потерять эту бесценность, о том мне вельми императивно, еще при первом толковании, молвил Родитель. Потому я и настоял на Кали-Даруги… именно на Кали. Так как только ей, с таковыми уникальными способностями и знаниями удалось бы и удастся оградить от гибели лучицу и продлить срок жизни этому распадающемуся, не жизнеспособному телу.

Глава тридцать девятая

Батанушко низко склонился пред сидящим в кресле напротив него Огнем. Зала капища ноне соответствовала сиянию кожи Бога, и не только в зеркальных стенах, но похоже и в своде, и на кипельно-белом полу поблескивая, переливался золотой свет. Освобожденный от облаков свод, заглянув в помещение, к той позолоте прибавлял насыщенную голубизну, коя легчайшим маревом плыла по залу. Огнь, восседающий в белом скомкано-сложенном облачном кресле, обряженный в белое долгополое с длинными рукавами сакхи выглядел днесь много степеней, ибо гнев покинул его тело… оставив всего-навсе на впалых щеках значимую усталость.

Стоящие супротив него представители племен: Батанушко, Вещунья Мудрая и Двужил неподвижно застыв, молча, слушали неторопливую, можно даже молвить ленивую, речь Зиждителя.

– Итак, Батанушко, все понятно, – серебристо-нежный тенор, теперь колыхаясь плыл по залу, и словно ласкал и стены, и существ находящихся в нем. – Исполнять все требования Кали-Даруги и выполнить все как можно в более короткий срок. И, конечно, предупредишь Выхованка, по поводу изменившихся замыслов в отношении божества.

– Слушаюсь, Зиждитель Огнь, – коротко откликнулся дух и понятливо засветился зеленоватым светом, низко склонив голову… вернее, свернув ее куда-то на сторону.

– Ну, раз, слушаешься, ступай и выполняй указанное, – дополнил уже много бодрее Рас и едва зримо шевельнул вытянутыми вперед ногами так, что гомозуль и альвинка склонились еще ниже.

Оба представителя племен уже ведали, что нынче в капище побывал Господь Перший. О том царице молвила рани Черных Каликамов, когда Вещунья Мудрая помогала ей укладывать в зыбушу все поколь спящую госпожу. Царица не решилась спросить Кали-Даругу, чем закончился осмотр божества Господом Першим и его разговор с божественным братом. Но сейчас выслушав повеления Зиждителя Огня догадалась, что коль жилище демоницы собираются достроить и Выхованка туда переселить, значит божество у Расов не изымут.

– Так теперь Двужил, – на удивление начал с гомозуля Огнь. – Хочу. Очень хочу, Двужил, чтобы в этот раз ты провел беседу так. Словом так как надо. Чтобы эта беседа была последней и окончательной. Свидетели нападения Кали-Даруги на мальчишку были?

– Были, – гулко дыхнул гомозуль и для верности кивнул, но так как он весьма страшился гневливого Бога, еще ниже склонил голову и таким образом, схоронил бороду, и часть своего поросшего волосней лица на выпуклой, мышцастой груди, а точнее в рыжей материи рубахи.

– Значит надо, чтобы они умели молчать, – продолжил теперь вновь ставшим сонно-недовольным голосом Огнь и порывисто вздохнув, прикрыл свои очи. – Отец Перший решил не изымать у нас девочку, а, следовательно, надо сделать так, чтобы она о нападении не узнала. Это просто недопустимо… Уж, будь мил, Двужил разреши эту проблемку так, чтобы мне не приходилось уничтожать детей. Ты понимаешь меня, Двужил? Я говорю внятно?

– Да! Да, Зиждитель Огнь, мне все ясно, – весьма бойко пропыхтел глава гомозулей и резко вздев голову, уставился на Бога.

Шибутно заколыхались волосы Двужила, будто на них кто порывчато дунул, а кончик мясистого носа купно покрылся махими капельками пота. Еще мгновение и те крупинки воды усеяли и саму браду, и усы, и всю поверхность волос на голове, вроде гомозуля окатил ситничек, мельчайший таковой дождь.

– Замечательно, раз все ясно, – отметил, вновь меняя тембр голоса Зиждитель, и теперь сказывая много благодушнее, легкая ухмылка тронула его огненно-красные уста. – Теперь ты, Вещунья Мудрая. Надобно разрешить вопрос с этим мальчишкой, как там его…

– Братосил, – подсказала царица имя юноши, зная, что Боги и в частности Огнь достаточно ровно, если не сказать стыло относятся к детям.

– Надо запомнить, как зовут, а то Перший при встрече спросит… А я и не помню, чем вельми Отца могу расстроить, – самому себе молвил Зиждитель, и медлительно вздев левую руку с облокотницы огладил прикрытые веками глаза, на малость сдержав на их поверхности тонкие, вытянутые перста. – Этого самого Братосила, как только станет возможным, вывезете из поселения. Честно скажу, я бы не стал с ним возиться, после того, что он натворил, но за него попросил Отец, Господь Перший. А я, как в общем и все иные сыны Богов, не могу не исполнить его просьбу. Словом вывезете его в дальнее поселение и перепоручите своим сподвижницам, что там главенствуют. Пусть за ним приглядывают, ибо мало ли чего ему в голову придет. Столько мороки из-за одного глупого отрока даже утомительно.

Было видно, и не только видно, но и ощутимо, что Бог и впрямь утомлен, поелику порой золотое сияние с его кожи исчезало. А сама кожа так бледнела, что чрез нее не просто проступали, а вроде выкатывались на поверхность оранжевые паутинные кровеносные сосуды и ажурные нити кумачовых мышц да жилок.

– Хочу, – теперь чудилось Огнь, еле ворочает языком, понеже говорил растянуто и неспешно, похоже, тот у него отяжелел. – Пояснить вам, чтоб окончательно стало ясно. Когда на Владушку напал энжей и дух с Дажбой принесли ее в капище. Мне стоило одного взгляда, чтобы возникла к ней привязанность и беспокойство, от которого не отвернешься, не отмахнешься… И если бы Воитель не отдал ей свою клетку, это сделал бы я… лишь бы девочка жила. Много позднее, когда открылось, что девочка божество я понял, это на меня… Да и не только на меня, но и на Дажбу, Воителя воздействовал Родитель, чтобы спасти плоть и показать… означить нам Расам, что за сияющее чудо живет в ней. Однако, это касается только нашей драгости… одной Владушки. – Бог говорил свою речь, многажды раз прерываясь, не столько обдумывая ее, сколько и впрямь утомляясь от слов. Он почасту оглаживал свой лоб, очи и губы перстами тем самым вспенивая на коже золотое сияние. – Все остальные дети, – добавил он. – В этом поселении… на этой планете… аль на иной другой меня не интересуют. И ежели еще раз, что-либо таковое повторится, надеюсь, на тот момент не будет подле моего Отца-заступника, а посему я уничтожу любого… И не важно, это будет человек, дух, гомозуль или альв… – Огнь, наконец, отворил очи и достаточно жестко глянул в лицо Вещуньи Мудрой. – Думаю Седми не больно расстроится тому обстоятельству, – при этом никак не задев Двужила, або стало итак понятно, что Воитель тому обстоятельству не огорчится. – Меня вообще, вообще тут не должно было быть.., – с явным огорчением молвил Рас. – Я хотел отдохнуть… в Галактике Отлогая Дымнушка, оно как дюже утомлен, но нахожусь тут ради лучицы. И, конечно, не позволю… ни кому не позволю погубить нашу бесценную лучицу… Лучицу, моего дорогого Отца.

Долгая речь Огня завершилась, он смолк, сомкнул очи и замер… Застыли не только его конечности, тело, голова, но и тончайший золотой венец, водруженный на нее сверху, иноредь сияющий семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами. Зиждитель совсем немного хранил отишье, а после досказал:

– А теперь идите. Вещунья передай мои указания по поводу, – он прервался на морг, а после досказал, – Братосила своей старшей помощнице, и вернись в капище. Ибо тебя указано Отцом Першим доставить в хурул… Насколько я понял, Отец хочет тебе, что-то поручить, а после отнести на маковку для лечения, потому какой-то срок тебя не будет на Земле, предупреди о том своих соплеменниц.

– Я пойду в дольнюю комнату, – устало отозвался Огнь.

Бог стоял подле отвесно уходящей вверх стены в многоугольной комнате хурула, прицепленного к спутнику Земли, Месяцу. По помещению плыло желтоватое, клубистое испарение, кое, ползло не только по своду, стенам и полу, но и по двум креслам, стоящим в середине залы и сформированным с более плотных по своей структуре облаков. В креслах сидели супротив друг друга Небо и Перший, оба в серебристых сакхи, с укороченными до локтя рукавами и в своих величавых венцах. Подле Огня, почитай касаясь материи его долгого колыщущегося сакхи, стояла Вещунья Мудрая. Царица белоглазых альвов низко склонив голову, кажется, и не смела обратить на себя внимание, а может старалась раствориться белизной своей кожи в не менее белоснежном плотно облегающем тело сакхи Огня.

– Да, мой бесценный малецык, ступай, – полюбовно произнес Перший медлительно осмотрев лицо Огня и также степенно прошелся взором и по лицу царицы, нежно при том ей улыбнувшись. – Я потолкую с Вещуньей Мудрой, отнесу ее на маковку и приду к тебя… раз ты желаешь побыть со мной. Думаю, это не займет много времени, ибо вмале на хурул прибудет Асил и Небо вельми жаждал с ним утрясти одну прореху.

Старший Рас гулко хмыкнул словам брата, одначе, не менее полюбовно оглядев Огня, легохонько ему кивнув, широко просиял, так, что затрепетали волоски на его усах. Огнь немедля развернулся, и, не удосужившись даже откликнуться, шагнул прямо в желтоватую, как и курящийся кругом дымок, стену, словно тюкнувшись об ее плотную гладь, в доли секунд исчезнув с глаз.

– Девочка, – все также умягчено дополнил Перший, днесь кивнув царице. – Спускайся к нам, я на тебя посмотрю… – Альвинка тотчас сделала робкий шаг вперед и принялась неторопко спускаться с наклонной поверхности пола, вниз к его ровной части. – Значит, договорились милый малецык, – меж тем продолжил явно дотоль прерванный разговор Перший. – Ты, Дивный и Воитель, как только посещаете Млечный Путь, заглядываете на маковку к Темряю… С Седми, я столкуюсь сам.

– Ты, же не говорил в тот раз, что надобно бывать у него на маковке. Потому я и вызывал его сюда на хурул, – точно оправдываясь, отозвался Небо и самую малость вздел вверх плечи.

– Да, и тебе повезло, мой любезный, что ты Темряя встречал тут… и не видел произошедшего с маковкой, – Димург молвил это таковым бодрым голосом, словно был горд выходкой своего сына. – Это было, что-то… В маковке почти полностью отсутствовали межстыковочные стены, не имелось материи и пола… Благо данная тварь, не добралась до комнаты Кали-Даруги. И посему не пострадали столь дорогие живице создания, коих она привезла. Самое, что интересное куда-то пропали все анчутки следящие за общим состоянием маковки. Я так предполагаю их это чудо съело… Видел бы ты, сие творение. В целом не больно большое, не превышающее общие параметры средне выверенного роста животных, обаче, вельми прожорливое.

Сейчас старший Димург и вовсе поддержал свою речь мощным смехом, отчего спустившаяся и замершая на ровном участке пола, в шаге от его кресла альвинка, много ниже пригнула свою голову, вероятно сопротивляясь пронзительному ветру, исторгнутому из уст Бога.

– Мне с трудом его удалось разыскать. Потому как оно обладало способностью сливаться цветом с окружающими его предметами, в частности с корпусом маковки, – продолжил говорить Перший, и теперь смех его значительно снизил громкость… Однако он все еще переплетался с речью Бога, чем наполнял комнату каким-то теплом. – Малецык уникален… Я не перестаю поражаться его способностям и вечному поиску. Давеча, не знаю, сказывал ли тебе о том Вежды?.. Он, было, не навредил нашей драгоценной Кали, подарив ей какое-то занимательное свое творение. Оное право молвить, нежданно, да еще и в опочивальне живицы обратилось в достаточно неприятное, длинное создание… Чем вельми напугало живицу, съело всю обстановку ее комнаты и двух служек, каковые прибежали на выручку.

– Почему они у Темряя получаются таковыми прожорливыми? – вопросил Небо и чуть слышно прыснул смехом.

Вещунья Мудрая едва заметно повела головой влево, с удивлением глянув на смеющегося Раса, оно как видела таковым его впервые, и сама легохонько улыбнулась.

– Надо проверить кодировку, – пояснил Перший и сияние его кожи, враз заполыхав, заполонило своим золотом всю черноту так, что он стал не отличим от Небо. – Но малецык, так расстраиваться своим неудачам, что я поколь не решусь с ним о том потолковать… поправить его. Он все равно погодя попросит помощь… Ну, а поколь пусть пробует сам. Однако теперь, когда на маковку прибыли бесицы-трясавицы и сама Трясца-не-всипуха я прошу тебя, Небо, бывать там. Ибо недопустимо, чтобы, что-либо случилось с неповторимыми созданиями Вежды, это все же не анчутки… хотя и их жалко. Да, и потом, ты же знаешь, что у малецыка не получается доколь уничтожать… лишь творить. Его всегда тем выручает, как я понял Мор или как в случае с Кали-Даругой, Вежды. Хотя и Вежды был потрясен той мгновенно взросшей тварью, когда явился на зов живицы.

Перший смолкнув, еще немного ронял смех и его вроде подхватывал Небо, по-видимому, довольный собственной таковой неповторимой лучицей, ныне величаемой Темряй. Вскоре Димург утих и неспешно перевел взор с лица брата на стоящую подле царицу. Он степенно поднял с округлой облокотницы кресла свою руку, и, протянув ее к лицу альвинки нежно ухватил ту за значимо выступающий подбородок, и все также бережно развернул голову в свою сторону. Его темно-коричневая радужка глаз стремительно приобрела почти черный цвет и поглотила всякое подобие склеры, точно он заглянул в самую суть царицы, судя по всему, именно от этого взгляда последняя туго качнувшись в доли секунд, окаменела и, похоже, перестала дышать.

– Как ты милая девочка? – низким, участливым голосом поспрашал Перший, обдав альвинку теплотой своего взора.

– Все хорошо, Господь Перший, – глас Вещуньи Мудрой как всегда наполнился лирическими, приятными для восприятия переливами.

– Кали-Даруга сказала, у тебя явственно наблюдается замедленное развитие иммунодефицитного состояния, что вызвано видением лучицы, пропущенным через плоть во время обряда, – проронил старший Димург, и в тоне его слышалась неприкрытая тревога, вроде была больна не царица альвов, а, по меньшей мере, сын Бога. – На маковку прибыла Трясца-не-всипуха, она вместе со своими помощницами займется твоим лечением… Верно, не надобно говорить, что ты должна в точности выполнять все их назначения? – Царица легонько качнула головой, и в очах ее блеснули слезы благодарности. – Ну, ну, моя милая… ты слишком мне… нам… Нам всем дорога, чтоб мы могли позволить себе тебя потерять.

Зиждитель неспешно выпустил из перст подбородок альвинки, и с особой нежностью огладил ее пшеничные, долгие волосы, заплетенные в чудной колосок, вложив в тот жест столько мягкости, что Вещунья Мудрая тягостно вздрогнула и из ее белых очей выплеснулись на щеки крупные капельки слез.

– Не нужно… не нужно плакать, моя девочка, все будет хорошо, – вкрадчиво произнес Димург и днесь большим конической формы пальцем утер на лице царицы слезы. – Поживешь на маковке, бесицы-трясавицы, я уже распорядился, окружат тебя внимание и уже насколько мне ведомо создали все для того. Надеюсь только Трясца-не-всипуха не сильно тебе докучит своими дискуссиями, ибо она, как и ее Творец, в том почасту забывается.

– А, что насчет лучицы? – вопросил достаточно высоко Небо, какового, видимо, не сильно беспокоило состояние царицы белоглазых альвов, али, что, вернее, он в том, как и было почасту, полагался на мудрость своего старшего брата.

– Кали-Даруга говорит, что она полностью доверяет знаниям альвов и в помощи бесиц-трясавиц нет необходимости, – незамедлительно отозвался Перший, и вновь огладил дланью голову царицы, стараясь своей теплотой снять напряжение с той. – Живица попросила их вызвать только из-за Вещуньи, поелику ее состояние ухудшается. И надобно проводить особое лечение, на которое способны одни бесицы-трясавицы. Можно довериться знаниям Кали-Даруги, оно как таковое она наблюдала уже не раз… Каждый раз сие заканчивалось скоро и скверно для подвергшихся излучению созданий. В этот раз Вещуньи Мудрой просто повезло… Повезло, что совсем юная… скажем даже, кроха лучица сумела уберечь ее от мгновенной гибели, и как выразилась живица, втянула в себя большую часть излучения. Если бы лучица была здорова, Кали уверена, она смогла бы полностью свернуть излучение и Вещунью это никак не задела. Неповторимость, уникальность лучицы… я это сразу приметил. Ты, просто, малецык, не представляешь… не представляешь себе ее способности… изумительные знания… особую чувствительность. Такой лучицы я никогда… никогда еще не то, чтобы не взращивал… Никогда не видел.

Старший Димург резко прервался и слегка прикрыл свои очи, будто собирался задремать, аль просто задумался. Легкая улыбка зарябила на его полных с приподнятыми уголками губах, не сильно колыхая на их поверхности золотое сияние, иноредь меняя оттенки на коже с блекло-коричневого, до насыщено алого. Он продолжал нежно голубить пшеничные волосы царицы и сквозь тонкую прореху оставшуюся в очах поглядывать сквозь стеклянную стену хурула вдаль на кружащее марево космоса. Медленно ползли, покачиваясь, желтоватые испарения по залу, они повисали порой своими долгими островатыми навершиями на полотнищах кресел, аль цеплялись тончайшими скрученными волоконцами за венцы Богов. Резкий щелчок, будто кто-то рывком сжав челюсти, хрястнул меж собой зубами, вывел не только Зиждителей, но и саму залу из царящего безмолвия, когда недовольная теми волоконцами облаков змея в венце Першего, стремительно перекусила один из кончиков, что ухватился за щетинку ее черного тельца. И тотчас она сердито полыхнула зелеными очами в сторону Небо, так точно именно Рас был виноват в витиеватости движения этой чудной материи.

– Что-то я отвлекся, – отозвался старший Димург, и сызнова отворив очи, убрал руку от головы альвинки. – Я зачем тебя сюда вызвал Вещунья Мудрая, – дополнил он свою на столь долго прерванную речь. – Хочу кое-что тебе поручить… Я с тем уже столковался с Кали-Даругой, теперь нужна ты и твои сподвижницы, – царица торопко кивнула и с нескрываемой преданностью, коя вероятно была основой ее сути, воззрилась на Бога. – Владочка, непременно, должна родить ребенка, чтобы мы смогли пронаблюдать за новым вселением лучицы, как ты понимаешь, то произойдет тогда в ее потомках. Сейчас важно, чтобы этот ребенок появился, выжил и непременно дал здоровое, крепкое и желательно многочисленное потомство. Потому по согласованию с Дажбой вы, альвы, будете проживать на Земле вплоть до смерти данного ребенка. Он будет находиться под вашим покровительством, начиная от появления во чреве Владочки, вплоть до последнего своего вздоха. Для этой цели, я, как старший из Богов выдаю тебе, царице белоглазых альвов, особые полномочия, по созданию всего необходимого для появления сего ребенка на свет, претворения лучших условий и статуса во время его жизни. Этот ребенок, для вас, альвов, должен стать таким же важным существом, как и божество… Быть может даже важнее. Понеже для Кали-Даруги существенна всего-навсе лучица… Потому вам, альвам, дозволяется вступать в спор с рани демониц, не подчинятся ее указаниям, если оно касается непосредственно жизни, здоровья ребенка Владелины.

Белые очи царицы белоглазых альвов значительно расширились в размере и в них не просто заплясали золотые нити света, они, кажется, поглотили под собой все белое пространство. Вещунья Мудрая тягостно вздрогнула, словно слышимое для нее было неможным исполнить.

– Да… да, моя милая.., – вкрадчиво произнес Перший и легонько качнул головой, чем вызвал новый щелчок зубов негодующей в его венце змеи. – Я ноне воспользуюсь принадлежащим исключительно мне правом, прописанным в ваших Законах, вашим Творцом Зиждителем Седми. И повелеваю вам… и в частности тебе царица белоглазых альвов, сберечь жизнь будущего ребенка Владелины и создать все условия для его рождения, существования и появления от него потомства.

Глава сороковая

Батанушко вместе с подручными ему духами и мальчиками в два дня возвели подле дома Кали-Даруги новую постройку для Влады и Выхованка. Это было весьма широкое строение, имеющее две комнаты, оное хоть и стояло отдельно, одначе, соединялось с жилищем демонов махонистыми крытыми сенями. В самой избе в одной комнате была устроена спальня для девочки, где, как и в доме рани, стены, потолок укрыли тяжелой материей, только по просьбе Владелины не розового, а желтого цвета. Такого же цвета находился в комнате пухлый ковер, возлежащий на полу и широкое ложе, с деревянными основами, обитое мягкой, белой кожей, высокое, украшенное резными изображениями животных в изголовье и инкрустированное крупным жемчугом по всему окоему. Над ложем возвели деревянный каркас со всех сторон покрытый пышной периной, каковой сверху увивала сквозная золотая материя, создавая нечто навеса. Казалось Кали-Даруга повелев сотворить, аль, что, скорее всего, доставить извне данное ложе старалась его таковой сомкнутостью, заслонить здоровье госпожи от любого дуновения ветра неведомо каким образом явившегося в ее комнату. Опочивальня Влады, оказалась крайней в их с Выхованком половине. В нее можно было войти через дверь, что вела в соседнее помещение, которое одновременно соединялось с сенцами, и как итог с жилищем рани демониц.

Во второй комнате, драпированной материей буро-зеленого цвета и коврами, находилась еще одна, более узкая дверь, каковая уводила во двор. В данной комнате располагался небольшой стол, на котором всегда находился кувшин с теплым молоком, водой и братина, ибо, как и прежде мылась, кушала Влада только в доме Кали-Даруги. В этом, можно сказать, центральном помещении половины девушки, днесь неотступно находился Выхованок, провожая и встречая госпожу, укладывая ее на покой али вспять подымая, потому как в том она до сих пор нуждалась.

Теперь, коли быть точным, общий дом рани Черных Каликамов и Владелины, окружили единым забором, правда, сделали два входа. Еще один как раз супротив входной двери в половину юницы. Там по желанию девушки на плетеную изгородь привесили легкую калитку. Будку Удалого, как и его самого, перевезли к дому Влады, поставив недалеко от входа. Хотя данному переселению Кали-Даруга не больно обрадовалась. Однако, дурная привычка собаки опираться передними лапами при встрече на сарафан хозяйки, лишь он переселился на новое место, мгновенно прошла. Ибо данное бесстыдство стало не по нраву рани демониц, о чем сообщила Удалому Лярва. И когда пес в очередной раз решил приветствовать госпожу пристроив лапы на полотно лазурного сарафана, тень чуть заметно колыхнулась вперед, и, нависнув над Удалым, всей своей дымчатой массой, вельми ярко замерцала почти черными пятнами. Пес тотчас опустился на грудь, испуганно вжался животом в деревянный настил дорожки и пронзительно заскулил. И после этого уже никогда не ставил на одежду девушки свои лапы, отучившись от той дурной привычки, впрочем, неизменно при встрече тревожно поглядывал за ее спину.

Владелина эти два дня, что возводили ее половину дома, наблюдала за строительством, так как после возвращения из капища, где по замыслу Кали-Даруги произошла встреча Першего и Крушеца, достаточно часто тревожилась, раздражалась и плакала. Посему ей не только приходилось проводить многажды раз обряды, чтобы снять томление, но и ночевать в доме рани демонов. Все это время девушка особенно нуждалась в Кали-Даруге, и не только в поддержке, заботе, но и в том, чтобы пристроив к ней на колени голову позволить голубить волосы трепетными поцелуями перст. Рани Черных Каликамов ласково гладила прилегшую на тахте юницу по волосам, лобызала руки, лицо и снимала тем невыносимо мощное волнение, кое оказывала на плоть лучица. А махие капельки слез, скатываясь по щекам Влады, падали демонице на материю сарафана и смачивали его своей горечью.

Девочка знала, что ее изба в связи с приездом девочек перейдет к Липоку и его будущей семье, и, понимая ту необходимость достаточно спокойно восприняла свое переселение. Тем паче она вельми нуждалась в рани, и жить подле нее было Владелине в радость.

Асил прибыл на хурул в тот момент, когда поднявшийся с кресла Перший, ухватив за руку Вещунью Мудрую, собирался покинуть многоугольную комнату. Он вступил в помещение, также как и дотоль Огнь, войдя, кажется, через саму стену.

– Здравствуй, Отец, – серебристо-нежным тенором, молвил старший Атеф.

Асил протянул правую руку, нежно обнял брата за шею и преклонил к его плечу голову, ноне не прикрытую венцом. Черные, прямые и жесткие волосы слева собранные в тонкую, недлинную косу, каковая пролегала, скрывая ухо, до плеча Бога переплетаясь там с зелеными тонкими волоконцами, унизанными синими сапфирами, резко качнувшись, свалилась ему на грудь и легохонько шевельнулась, точно живая.

– Здравствуй, мой милый, – мягко отозвался старший Димург и немедля прикоснулся губами к его голове. – Как ты? Как малецыки?

– Все благополучно, – опять же нежно ответил Асил, и, распрямив шею, подняв голову, устремил полюбовный взгляд на старшего брата. – Седми, наконец, выполнил обещанное, и встретился с Велетом. Правда, малецык, так и не дождавшись его в Становом Костяке, сам полетел к Седми в Галактику Косматый Змей. – Старший Атеф широко улыбнулся и в его глазах, радужная оболочка, ноне карего цвета уменьшилась до формы зрачка, приобретя вид вытянутого треугольника. – И вельми долго его ждал в дацане, ибо Седми отправился в ближайшую систему на капище, и, не желал возвращаться.

– Велет просто молодец, что дождался Седми… Я не сомневался в его терпение, – полюбовно молвил Перший, одначе, таким тоном, что сразу становилось ясным, случившееся происходило под его непосредственным вмешательством. – А теперь ты, мой любезный малецык, потолкуй с Небо. И прошу тебя будь сговорчивым… не надобно дальше нагнетать досаду меж вас обоих.

Димург вновь ласково прикоснулся губами к Асилу, теперь только к поверхности его правого глаза и виска да медлительно опустив взгляд, ободряюще кивнул на словно затерявшуюся меж Богов таковую маленькую Вещунью Мудрую. А после, шагнув в унисон с ней, исчез в ровной стене уходящей отвесно вверх прямо к пологому своду залы.

Верно, потому как Перший попросил Асила быть сговорчивым, погодя озвученное Небо предложение встретиться в капище с девочкой взамен на то, чтобы в будущей плоти отсрочить соперничество за лучицу, было им безоговорочно принято. Старший Атеф в том не только уступил старшим братьям, он, как и иные Боги, понимал важность появления нового божества и желал с ним общения и налаживания столь необходимых родственных связей. Асил, хоть и не сказывал Першему и Небо, но до сих пор переживал, что в свое время лишил любезного ему Круча общения со старшими Богами и братьями. И нынче только благодаря старшему Димургу, благодаря его знаниям и требованиям малецык Круч постепенно налаживал отношения и чувственность со всеми иными Зиждителями. Точнее, это Боги из печищ Расов и Димургов почасту встречались с юным Кручем, уделяя ему свое внимание, одаривая его своей любовью и заботой.

Владелине о предстоящей встрече с Асилом не сказывали. Кали-Даруга не хотела лишнего волнения, так как Крушец, обладая особой чувствительностью, все эти дни переживал новое расставание с Першим. Потому рани демонов пришлось даже на несколько дней усыпить девушку, чтобы провести лечение и снять напряжение с лучицы. Впрочем, Кали-Даруга знала, что встреча с Асилом непременно скажется благоприятно на состояние Крушеца, посему с тем свиданием не стали тянуть.

В этот раз демоница проводила юницу до капища, поднялась с ней по лестнице и нежно прижала на пятачке, голубя ее распущенные, схваченные в хвост темно-русые, вьющиеся волосы. Засим, успокоив своей нежностью, она провела ее чрез завесу в залу, таким образом, сама, однако там не появившись.

Владелина вступила в залу и первым делом зыркнула на лежащего на тахте Небо. Бог не просто оперся спиной о приподнявшуюся валиком часть тахты, он и сам занял позу на боку так, что на ее поверхности лежали ноги. То, что старший Рас принимал девушку на тахте, да еще и лежа, значило одно, встреча должна стать продолжительной. Юница широко улыбнулась Отцу, а миг спустя неторопливо перевела взор на кресло, что стояло вполоборота, слева от тахты и на оном сидел Асил. Старший Атеф ноне обряженный в короткую без рукавов рубаху серебристого цвета и сине-марные шаровары, на бедрах и щиколотке собранные на резинку, обутый в серебристые сандалии сомкнутые по всей подошве, словно хотел всем своим видом стать ближе к Першему. Днесь его дивный венец, удерживающий в навершие платиновое деревце, плотно усыпанное плодами и цветами, истончал тончайший аромат, наполняющий тем сладким духом всю залу Расов, ноне увитую пористыми долгими полосами голубоватых облаков… Колеблющихся не только в своде, но и точно натянутые полотнища, на стенах. Кремового цвета, узкие губы Атефа живописали мягкую улыбку, а само уплощенное лицо было наполнено благодушием. Темно-карие, точь-в-точь, как у Першего, очи глядели на юницу с такой нежностью и любовью, что она, переведя взор на Бога, немедля остановилась и тревожно застыв, скоро дыхнула:

– Ты только. Только не смотри на меня, как в прошлый раз.

– Нет, нет, моя любезная не буду! Не буду так смотреть, – торопко произнес Асил, и его голос, так напоминающий голос Огня, серебристыми переливами, проплыл по залу. – Прости, прости меня за тот взгляд. Я же не знал, кто ты моя любезность. Я бы не позволил… Никогда не позволил такой грубости в отношении тебя, если б ведал, что ты наша бесценность.

– Владушка, – нежно молвил Небо и протянул навстречу девочке руку, видно узрев ее волнение. – Асил очень желал тебя увидеть, прикоснуться ежели ты позволишь. Но он не станет настаивать и уйдет, коль тебе это неприятно.

– Нет! Нет! – тотчас отозвалась Владелина, тревожась теперь, что Асил огорчится и уйдет… И тогда она уже точно не побудет с ним, не прикоснется, как о том мечтала с первой их встречи. – Пусть! Пусть не уходит! Я разрешаю, разрешаю!

Голос девочки надрывно дрогнул и она, резко сорвавшись с места, кинулась навстречу к Асилу, каковой в тот же миг вскинул от облокотницы к ней свою тонкую руку. Владелина остановилась подле протянутых перст Бога, стоило им лишь коснуться волос на ее голове, и порывисто качнулась, ощущая мгновенно выплеснувшееся в лоб томление. Асил данное волнение также ощутил, и несмотря на явное недовольство Небо желавшего самому успокоить девушку и вже для того даже спустившего ноги с тахты, стремительно подхватил ее под мышки и подняв на руки прижал к груди, досадливо кинув в сторону старшего брата:

– Она разрешила.

И не мешкая, похоже страшась, что Небо сейчас у него отнимет девочку, старший Атеф придержал ее голову ладонью и слегка развернув, приложился губами ко лбу, тем самым укрепляя связь меж Крушецом и им, третьим сыном Родителя… тем лобызанием единожды снимая всякое томление, боль с плоти.

– Я тебе, что-то принес, – ласково молвил Асил.

Бог бережно усадил юницу себе на колени таким образом, чтобы она не видела недовольства Небо, который не рассчитывал, что младший брат так быстро прикоснется к ней, да еще и оставит в непосредственной близи от себя.

– Принес тебе нечто, – дополнил старший Атеф и прикоснулся губами к макушке головы Влады.

Нежно приобняв ее за плечико левой рукой, Асил поднес правую сомкнутую в кулак к лицу девушки. И неторопливо… степенно раскрыл каждый сомкнутый перст. В центре ладони Бога лежал небольшой платиновый многогранник, где четыре стороны были треугольными и сходились в одной вершине, основанием, какового служил квадрат. Грани той пирамиды дюже гладкие, залащенные, на коих не просматривалось трещинок, прорех аль выемок, вроде это было едино-скроенное тело.

Зиждитель малость наклонив голову, заглянул в лицо девочки и широко засиял улыбкой, а миг спустя многогранник нежданно изменил цвет и форму. Он точно в доли секунд укоротился и враз сплющившись, вытянулся, обратившись в достаточно крупную ярко окрашенную ящерицу с четырьмя лапками. Спина у рептилии была голубоватая с белыми вкраплениями, на долгом хвосте переходящим в полоски. Само тельце ящерки плотное, слегка приплюснутое, венчалось крупной головой. На каковой поместились два глазка с вертикальными зрачками. Ящерица, по всему вероятию, оказалась живой, ибо не только шевелила хвостом, отворяя рот, облизывала языком свои глаза, но и вмале принялась бегать по вытянутой ладони Бога, и даже повисать на его слегка расставленных пальцах, будто карабкаясь по ветвям деревьев.

– Ого! – восхищенно дыхнула девушка, неотрывно глядя на ящерку. – Она, что ж живая?

– Видимо, – мягко отозвался Асил и ухмыльнулся. – Этот курад может принять вид любого создания, творения, оное ты задумаешь. Не важно, будет ли это животное, птица, рыба аль растение.

Старший Атеф смолк, и немедля голубоватая ящерка вновь обратилась в плоское теперь уже серебряное тело, а миг спустя обернулась в стрекозу. И то была не просто большая, а прямо-таки огромная стрекоза с темным туловищем, отливающим металлическим блеском, с прозрачными, долгими крылышками основания коих имели янтарный окрас. Стрекоза шибутно взмахнула крыльями и враз взлетев с ладони Бога, подалась ввысь закружив подле деревца в его венце.

– Улетела! – разочарованно молвила юница, узрев тот скорый полет.

– Нет, вернется, – спешно ответил Асил, успокаивая девочку и склонившись, прижался щекой к ее голове. – Вернется, как только я пожелаю.

– Я тебя очень хотела увидеть, – чуть слышно шепнула Влада, ощущая идущую, плывущую любовь, будто родителя, от старшего Атефа.

– Я тоже моя любезность, – нежно продышал Бог, а мгновение спустя на его ладонь уселась стрекоза и обернулась в курад, только нынче ставший золотым. – Возьмешь курад? Когда-то это было первое творение нас четверых старших Богов: Першего, Небо, меня и Дивного… С этого курада многое началось, и оно будет вельми занимательным в твоем обучение. Сие просил передать тебе Перший.

– Перший, – торопко произнесла вслед за Асилом девочка и почитай схватила с ладони Бога курад, цепко зажав его меж перст. – Возьму… возьму, коль то передал Перший, и принес ты.

Девушка немедля замерла, точно страшась досказать дальше и тем вызвать волну смури, а после развернула руку так, чтобы курад покоился сверху на ладошке и туго вздохнула. Да тем дуновением изменила форму и цвет курада, обратив его в буровато-коричневую птичку с долгим, закругленным хвостиком. Пташка резво взметнула крыльями и закружив над сидящими в зале Богами и девочкой низко прокричала «фюить-трр».

– Что такое курад? – приподняв голову, вопросила Владелина, всматриваясь не столько в птицу, сколько в близкое и вельми дорогое ей… а вернее лучице лицо Асила.

– Человек называет это чудом! – легохонько дыхнул Бог ей в ответ и радостно улыбнулся.

Влада положила голову на грудь старшего Атефа, сомкнула глаза и замерла, поелику живущий в ней Крушец, как и все лучицы до него и, верно, после, зависел от любви Зиждителей, будучи рожденным, взращенным в одной из частей их божественной плоти.

Глава сорок первая

Темное марево космоса окутало своей плотностью всю Солнечную систему, словно то бреющее испарение выпорхнуло откуда-то из глубин небесных тел, центральное место из каковых занимала звезда Солнце, а главную, ведущую роль несла на себе голубая третья по счету планета Земля. Вероятно, на самую малость, ибо в том пространственном состояние время не подлежит подсчету, все космические объекты, не только планеты, астероиды, спутники, но и совсем крошечные тела, обращающиеся вкруг Солнца, застыли… недвижно и напряженно… И тогда внезапно оболочка окружающая планету Земли граничившая с околоземной частью безбрежного космического междупутья, перемещающая смесь газов, окрасилась одновременно в златые и серебряные полутона.

Там в глубине атмосферы Земли, будто колыхалось в верхнем его слое огромное, густое облако радужно испещренное лучами света, а в нем плыли четыре яркие не больше ладошки горящих шара. Свет, что властвовал подле них нежно, словно руки родителя окутывал их, лелеял и даже ласкал. Шары, вроде газовые сгустки переполненной жизнью почки, самую толику набрякли… Еще чуть-чуть взросли в размерах, а после зычно плюхнув боками, разомкнув дотоль сомкнутые створки стали выпускать… откалывать… выбрасывать из себя и вовсе крошечные искры… Те мельчайшие, наполненные водородом, газовые горящие брызги, сжатые силой собственного тяготения, своим внешним видом, строением, составом напоминали огромную звезду Солнце, что даровала жизнь всей системе в целом, и в частности планете Земля. А потому пылающие рдяно-золотым светом, они стали вырываться и из самого радужного облака и вмале вроде впитываясь, цепляясь за густые испарения мироколицы вместе с ее массами совершать колебательные, коловращающиеся движения окрест планеты по предписанным им законам Родителя в ожидание рождения на планете новых тел.

Там же далеко внизу уже на самой планете, точно на вспученной поверхности, что пролегла высокими склонами гор и рваными рытвинами пропастей, на одной из вершин, ноне живописующей мощную в обхвате ровную площадку, окруженную по коло изгородью только плетеной не из ветвей, а сомкнутого пространства, в виде тонких витиеватых волоконцев паутины, неспешно опускали вниз столь разные и единожды одинаковые руки четыре старших Бога: Перший, Небо, Асил и Дивный только, что выпустившие из своих тел клетки для рождения новых душ, как это думали люди, на Земле. Их кожа на лицах, руках и телах яро светилась золотым сиянием так, что казалось Боги не имеют никаких иных цветовых оттенков и однородны по своей сути. Их тонкие серебристые сакхи, плотно облегали тела и чудилось Зиждители оголены… и не имеют тех самых отличимых черт оные присущи живым созданиям, которых своей великой мощью созидали эти четыре Божества.

А в это самое время в поселение Лесные Поляны, тягостно вскрикнув, пробудилась девочка Влада… Лучица Крушец, будто подтолкнул плоть, узрев в своем видение белую густую дымку безбрежности и ретиво перемещающиеся в ней махие горящие искры… или все же звезды… Кто ж знает, что могло увидеть юное, точнее почти крошечное божество.

И с той же ретивостью, что неслись искры вкруг Земли в надобное аль выбранное, а может все же прописанное, время вселяясь в тела людей живущих на планете… шли дни, недели, месяцы и лета…

Шли..

Для одних проскальзывая, для неких двигаясь неспешно, а для иных и вовсе они лишь ползли… И это в зависимости оттого, как кто чувствует, существует и воспринимает жизнь и время как таковую сущность, материю, вещество.

Для Владелины эти четыре лета шли неторопко, ибо ей было не куда спешить, бежать, поколь было не зачем тревожиться, страдать. Оттого они, эти лета, наполнились теплом, любовью, заботой и не частыми уроками, оные проводила Кали-Даруга.

Ягодень месяц налился соками и спелостью, и то было не только в поспевших плодах, травах, людях населяющих поселение, но и во Владе. Исполнившиеся в сие лето двадцать два года принесли на себе, состояние спелости и самой молодой женщины, отчего нежность, пригожесть ее лица, округлость фигуры и божественность живущей в ней лучицы одаривали нескончаемой теплотой всех тех, на кого она бросала свой взор. Особое почтение к девушке, как к госпоже, появилось с того самого времени как в Лесные Поляны прибыли девочки. В них словно было прописано благоговение и даже трепет при виде, встрече иль упоминание о Владелине. Посему они не то, чтобы толковать, они даже не смели дышать при божестве, всяк раз почтительно замирая при ее виде и низко склоняя головы. Когда же в поселение стали рождаться дети, матери учили своих чад тому же поклонению перед госпожой. И как раньше их отцы мечтали коснуться Богов Расов, пробежаться по лестнице капища, точно тот трепет вкладывалось женской частью поселения в свое потомство, словно основой веры, традиций, обрядов на планете Земля стали именно они… Они… девочки или как говорили Боги субклеточный материал… как поясняла Вещунья Мудрая не обладающие душами. Влада сама не имеющая детей вельми благодушно относилась к чадам мальчиков, встречая их на улице, почасту гладила по русым головам, а иноредь и одаривала… Чем-нибудь простым: плодом, ягодами, что в избытке поставляли ежедневно ей отпрыски Асила с иных континентов. Госпожа всегда по-доброму здоровалась с детворой, их матерями. Порой подолгу рассматривая последних, их лица, движения, прислушиваясь к редко сказанным словам, будто изучая. И, похоже, в такие моменты, плотью правил всего-навсе Крушец, каковой по причине своей божественности всегда находился в поиске.

Владелине, несмотря на желание, покуда еще было не позволительно иметь ребенка и оттого она не раз смотрела на ту разноволосую ребятню и вздыхала, презирая себя за собственную немощь. О чем иногда в слезах сказывала Огню, предполагая, что быть может она и вовсе пустая. Огнь немедля прижимал ее к себе, целовал в губы, опыхивал жаркостью своего тела и тем самым дарил успокоение и надежду. Владу дотоль берегли, здоровье ее было днесь под пристальным внимание не только альвов, но и бесиц-трясавиц принадлежащих печище Димургов и находящихся на маковке четвертой планеты. К которым на осмотр девочку по настоянию Небо все же приносили.

Вещунья Мудрая отсутствовала в Лесных Полянах почитай целое лето, и хотя за ней дюже тосковала девушка, Кали-Даруге удалось убедить последнюю в необходимости того отсутствия. Когда царица вернулась, первую кого она посетила была, конечно, рани Черных Каликамов. Кали-Даруга тогда вельми придирчиво ее осмотрела с ног до головы, чуть зримо искривила свои большие, толстые губы, вероятно, тем живописав улыбку, а после отпустила Вещунью Мудрую в сад к Владелине.

Кали-Даруга теперь учила девушку очень, как говорила она и считали Боги, надобному умению, так называемой подаче зова. По первому молодая женщина даже не поняла ни смысла данного обучения, ни того кто тот зов должен был принять и подать. Это был второй и самый важный этап обучения первый плоти, в каковой обитал Крушец. Поелику само снятие томления впоследствии, в следующих человеческих телах должно было полностью уступить место именно зову… Зову, который будет подавать Крушец в случае опасности, волнения или простой сцепки с Богами и Родителем. Досель порывистый, импульсивный зов Крушеца наносил урон здоровью Владелины, ноне же Кали-Даруга учила воспроизводить его таким образом, абы он не оставлял при подачи никаких последствий на плоти. Этот зов в дальнейшем, в следующей плоти, Крушец и часть его Влада должны были подавать основываясь на данном обучении, и потому оно стало таким важным.

Теперь рани, проводя занятия, выезжала с госпожой на зыбуше далеко в луга. Там нарочно для обучения была сооружена небольшая постройка. Восьмигранное деревянное строение обшитое гладким тесом и завершающееся невысокой шатровой кровлей с округлой маковкой в которой смотрелось узкое сквозное отверстие в самом центре. Потому находящийся внутри возведения человек мог чрез данное отверстие видеть клочок голубого неба. В постройке имелось три окна узких, одначе вельми долгих, и один ложный оконный проем. Стены внутри сооружения были опять же обшиты отполированными дщицами, покрытыми яркой голубой краской, как в целом и пол, и свод.

Владу вместе с Кали-Даругой входя в такое святилище, как величала его последняя, и располагаясь на специально для того принесенных низких подухах, принимала определенную позу, где на согнутых в коленях ногах лежали руки, а ступни слегка касались друг друга. Усаживаясь, таким побытом, Владелина смыкала очи, выпрямляла спину и слушала рани, оная то сидела супротив нее, то кружила по коло, единожды при том выдавая определенный гул, точно настраивая меж ней и кем —то нечто вроде связи. Девушке меж тем было надобно просто представить себе далекую космическую безбрежность, покрытую дымчатыми туманностями и настроиться на собственную суть, как это почасту было, стараясь стать единым целым с Крушецем.

Однако, весьма легко представляя себе космическое марное пространство долгие месяцы и даже годы, не могла настроить той единой связи с лучицей девочка. А все потому как у Крушеца не получалось правильно прикрыть мозг Владелины и с тем ровно, без рывков подать зов. Лишь в наступившем новом лете лучице удалось сделать все правильно и выбросить в пространство зов, а девушке уловить глухой и в то же время раскатистый отзвук сопровождаемый звяканьем колоколец и подпевающим им мягким свистковым наигрышем. Тот кто воспроизводил эту мелодию низко шепнул: «Крушец… Крушец… бесценный мой». И Владелина, вернее Крушец, поелику сие делал один он, также тихо или вспять вельми пронзительно и мощно проиграл, сызнова, что-то в ответ… В этот раз зов лучицы сопровождался однократным криком девочки, нынче не приносящего ей, как было дотоль, каких-либо физических болезней.

И тот же миг тело молодой женщины наполнилось такой благодатью, теплом и любовью вмале поглотившем и марность мироздания, и Крушеца. Девушка очнулась тогда уже в зыбуше, куда ее бережно перенесла и уложила, подперев под бока и голову маленькими подушками, да укрыв сверху легким одеялом, увозившая из святилища Кали-Даруга.

– Что это было? – едва шевеля от усталости губами, вопросила Владелина.

– Это был Родитель, – полюбовно отозвалась рани Черных Каликамов, и, встряхнув вожжами повелела Угольку бежать шибутней. – Вы, такая госпожа старательная, такая драгоценность. Вам, наконец, удалось установить контакт с Родителем. Теперь надобно отдохнуть, а много позже попробовать еще, чтобы укрепить связь меж лучицей и Родителем.

Владе, вернее Крушецу, довелось еще два раза после того случая подать зов Родителю, а после Кали-Даруга прекратила занятия сославшись на то, что они высасывают из плоти много сил. Впрочем, дело было не столько в силах, сколько в ином. Последние три месяца девушка практически не занималась, очень много отдыхала и, кажется, еще больше ела, во всяком случае рани демониц делала так.

В этот период Владелина нежданно, и сама того не осознавая почему, стала ощущать внутри себя непонятную нервозность так, что почасту раздражалась на любимого Выхованка, Удалого и даже Травницу Пречудную приходящую изредка ее осматривать. Не редко Влада и вовсе гневаясь, уходила в свою половину дома, не дозволяя к себе прикасаться, оно как тот постоянный контроль выводил ее из спокойствия. Легкая тошнота, желание есть лишь кислое или наоборот сладкое, однажды утром вылилось в то, что молодая женщина не успев толком-то и проснутся, соскочила с ложа и едва добежав до круглого тазика с колыхающейся почти на донышке водой, где она умывалась, стоявший в соседней комнате, тягостно вырвала, словно из глубин пустого желудка. И тотчас головокружение окутало всю ее плоть. Вошедшая в комнату вже через пару минут Кали-Даруга, поспешившая к девушке навстречу, утерев ей губы, сопроводила обратно до ложа, повелев прибывшим следом демоницам все убрать.

– Не хочу ложиться, – негодующе произнесла Влада с трудом сдерживая себя, чтобы не нагрубить рани.

– Надобно поколь, госпожа, – мягко отозвалась Кали-Даруга, подперев под головой божества овальную подушку и оправляя книзу задравшийся подол кремовой ночной рубахи. – Сандхия, – бросила она много властнее вошедшей демонице. – Немедля ступай за Чаровницей и не возвращайся без нее. Неужели я должна по многажды звать?

– Чаровница Благосклонная, – затаив дыхание прошептала Владелина.

Девушка, резво вздев руки, прижала их к груди и взволнованно воззрилась на суетившуюся подле нее демоницу. Еще бы… ведь Чаровница Благосклонная была повитухой и принимала в поселении роды у девочек, обучая неких из них этому мастерству.

– Да, моя дражайшая госпожа, – произнесла Кали-Даруга. Она склонилась над молодой женщиной, и нежно обхватив ее голову руками, прижала к своей полной, большой груди. – Я уже давно приметила, оттого и задержка. Не говорила, потому как желала окончательно убедиться… Убедиться, что вскоре вы станете матерью.

– Не может быть. Не может, – прошептала Влада и тихонько заплакала, не веря такой радости, вжавшись лицом в груди демоницы и ощущая плывущую от нее нескончаемую любовь.

– Ом! моя достославная, дорогая госпожа не надобно только плакать, – полюбовно оглаживая перстами всех четырех рук голову девочки, отметила рани Черных Каликамов. – Вам это сейчас вредно. Надо много сил, чтобы выносить малыша, чтобы не потерять здоровье, ибо мы еще не укрепили занятия по зову. Нам нужно, чтобы вы, госпожа, после родов сберегли свое здоровье. А посему успокаивайтесь и не плачьте более наша бесценность.

– Я плачу от радости, – все еще прижимаясь к демонице, умягчено откликнулась молодая женщина. Засим она резко подалась вспять, и, отстранившись от рани, вопросила, – а ты Огню не говорила?

– Нет, госпожа, никому не говорила. Вы о том ему сами скажите, порадуете, – тотчас ответила Кали-Даруга.

И немедля вытерла мокрые от слез щечки Владелины тонким, мягким ручником, что взяла с круглого хрустального столика, у коего значимо изгибалась по краю поверхность столешницы, украшенная мелким розовым жемчугом.

В целом Кали-Даруга не обманывала девушку. Поелику о том, что она ждет ребенка поколь знала одна рани Черных Каликамов. Одначе, о том, что этот ребенок должен появится во чреве ведали и Боги, и белоглазые альвы. Так как произошедшее случилось лишь с разрешения рани демониц. И случилось, потому как Владу сызнова на хуруле обследовали бесицы-трясавицы, осмотрела Травница Пречудная и разрешили понести. Посему Огнь во время близости и подарил девушке ту особую клетку-семя, из оного должен был появиться ребенок, гены коего не имели ничего божественного, а несли в себе всего-навсе человеческие коды. Впрочем, данные коды обладали особыми качествами и впитывая генетику Влады не допускали какой-либо мутации собственной плоти.

Кали-Даруга сразу приметила, что девушка понесла. Обаче, ведая, что ее хрупкость, слабость здоровьем может привести к скорой гибели, уже с того самого первого мига, как Огнь даровал зачаток, принялась поить госпожу особой вытяжкой, которая, одновременно, сохраняя силы в матери, не давала крепости зародышу. Рани знала, что такая опытная повитуха, как Чаровница Благосклонная мгновенно определит слабое состояние плода и запретит ей поить госпожу вытяжкой. Потому всеми силами, своей властностью и гневливым взором старалась Кали-Даруга отодвинуть встречу Влады и альвинки и тем самым обеспечить крепость самой матери, хотя бы на первых порах. Да только ее желание уловили не только альвы, ожидающие беременности Владелины, и для того снабженные Господом Першим особыми полномочиями, но и сам Огнь ощутивший при последней встрече, что зачаток прижился в плоти. И вчера вельми в строгой форме напомнил Кали-Даруги о ее обещании старшему Димургу помочь выносить девочке и родить столь надобного для всех Зиждителей ребенка. По этой причине и была вызвана Чаровница Благосклонная, оно как существующее состояние молодой женщины скрывать ни от нее самой, ни от иных было уже неможным.

В комнату к Владе бесшумно вошла, точно впорхнула, Чаровница Благосклонная самая худенькая из представителей своего племени со светло-русыми, почти белыми волосами, похоже присыпанными сверху крупинками белесой изморози и убранными в широкую косу в виде ракушки, удлиняющую, и без того яйцеподобную голову. Сподвижница царицы обряженная в голубое обтягивающее одеяние низко склонилась перед госпожой и демоницей, а после, испрямившись, нежно воззрилась на первую. В ее белых очах тонкие золотые волоконца ноне скручиваясь по спирали, создавая два отдельных струящихся потока. Рани Черных Каликамов наново обняла госпожу, тесно прижав к груди, вероятно, тем стараясь уберечь от власти альвов, и недовольно пророкотала:

– Сколько можно звать? Было велено еще вчера вечером прийти.

– Вчера вечером у жены Граба, Тамилы, были роды, – очень тихо отозвалась Чаровница Благосклонная, стараясь тем трепетным переливом голоса снять недовольство демоницы. – Вельми сложные, ибо родилось сразу две девочки.

– Ух, ты! – радостно дыхнула Влада и звонко засмеявшись, вздев голову, зыркнула в лицо рани. – К двум старшим мальчикам еще две девочки. Как славно?! Правда, Кали?

– Да, моя дорогая госпожа, – нежно отозвалась Кали-Даруга и с теплотой провела перстами одной из правых рук по лбу, носику и губам молодой женщины. Еще миг она любовалась ей, а после дюже жестко добавила, обращая ту молвь в сторону альвинки, – и ты считаешь это событие важнее того, что мои служки тебе озвучили?

– Нет, нет, рани Темная Кали-Даруга, – торопливо проронила Чаровница Благосклонная, и, сделав широкий шаг вперед, неотрывно и весьма уважительно уставилась на стоящую вполоборота демоницу. – Просто я припозднилась, а будить госпожу не решилась.

– Более того, чтобы не было, – авторитарно заметила Кали-Даруга, медленно раскрывая объятия и выпуская из них девушку, видимо решаясь доверить ее пришедшему созданию. – Ты, знаешь, для меня важна одна госпожа. Если не будете вы, альвы, исполнять все как положено, как велено, я сделаю выброс и обвиню вас в том. Потому, чтоб это был первый и последний раз. А теперь осмотри госпожу и пропиши свои рекомендации. Ее ноне рвало.

Сподвижница царицы порывчато кивнула, и приблизилась к ложу Владелины. Рани Черных Каликамов хоть и уступила ее место, одначе, лишь отошла в сторону, прижавшись к самой стене, пред тем уложив девушку на ложе, оправив вниз рубаху и откинув в сторону подушки и одеяла. Влада только сейчас, когда Чаровница Благосклонная подступила к ней приметила, что тонкие ее руки слегка поблескивают, точно чем густо намазаны. Не только перста, ладони, их тыльная сторона, но и запястья, чуть зримо переливались серебристым светом.

– А как Граб назвал дочерей? – взволнованно поспрашала молодая женщина, когда альвинка присев на краешек ее ложа неспешно положила к ней на живот ладони.

– Не ведаю госпожа, – участливо произнесла Чаровница Благосклонная и еще лучистей улыбнулась, так что на ее тонком, вытянутом лице нарисовались на впалых щеках небольшие ямочки. – Граб был так недоволен, что родились девочки, посему велел Тамиле самой придумывать им имена. И Тамила тому обстоятельству вельми огорчилась.

– Вот дубина, – досадливо проронила девушка, и, протянув руки, обхватила запястья альвинки, малозаметно поглаживающие сквозь тонкую материю рубахи ее живот. Влада, вдруг испугалась, что Кали-Даруга ошиблась и она на самом деле не в положении, потому и остановила движение рук Чаровницы Благосклонной. – Я бы дала девочкам имена Влася и Истома, – добавила она погодя и перста ее тягостно вздрогнули от напряжения.

– Прекрасные имена. Я Тамиле их передам, она будет благодарна вам, госпожа, – все также, словно подпевая голосу молодой женщины, молвила сподвижница царицы, и широко просияла улыбкой. – А своему ребенку, вы госпожа уже выбрали имя?

Две крупные слезинки, как подтверждение беременности, выкатились из глаз Владелины на ее припухлые от хорошего ухода щечки и их единождым махом смахнула оттуда ручником стоящая у изголовья демоница.

– Только сыну, потому как у меня будет сын… И я ему не выбрала имя, а сама придумала. Богдан, – ответила Влада и теперь голос ей туго колыхнулся.

– Поколь я не могу сказать, кто будет, – проронила альвинка и так как девушка убрала пальцы от ее рук, сызнова стала ощупывать живот. – Но то, что вы, госпожа, уже месяц как беременны могу сказать точно. – Чаровница Благосклонная резко вздела голову и с обидой зыркнув на демоницу дополнила, – зачем же было облыжничать нас. Ведь договаривались. – В ответ раздалось вельми гулкое фырканье рани, едва сдерживающей свое негодование, а сподвижница царицы уже продолжала, – и более не надобно поить госпожу тако-вытяжкой, ибо я о том доложу Зиждителю Огню. – Сейчас и на лице Кали-Даруге изобразилась сначала досада, а потом и вовсе презрение, однако, в этот раз она никак не отозвалась. – Поутру не надобно сходить с ложа, госпожа, – это альвинка, узрев недовольство в черных очах рани, говорила только Владе, любуясь ее радостным лицом. – Поколь рани Темная Кали-Даруга вас не накормит. Можно совсем немного покушать орехов, сухариков или какой-нибудь кислый плод, к примеру яблоко. – Теперь рекомендации выдавались демонице. – Не заставляйте ее есть плотно. Особенно завтракать, обедать, что-то незначительное и почасту. Как можно больше зерновых, рыбы, мяса, морепродуктов и молока, конечно если это не вызывает дурноты. После еды, непременно, надо полежать, не торопиться вставать. В течение дня побольше гулять, дышать воздухом. Если рвота повториться я дам особое снадобье, которое снимет тошноту. В целом госпожа выглядит вельми хорошо, зачаток же нужно пропоить укрепляющим зельем я принесу тотчас. И ни в коем случае не давать тако-вытяжку иначе произойдет выброс.

– Ох, – дыхнула испуганно Владелина, наконец догадавшись, что выброс, это гибель ее малыша. – Нет! Нет! – враз вскрикнула она. – Нельзя, чтобы был выброс. Я хочу! Хочу этого ребенка. Столько хотела! Ждала! У всех уже есть дети, а у меня нет… Я уже начала думать, что и тут какая-то больная. Кали, Кали, – боязливо протянула Влада, поелику голос ее сорвался на стон, и, поймав одну из рук демониц, прижалась щекой к ее пясте. – Прошу тебя сбереги мне малыша.

Рани Черных Каликамов немедля и вельми грубо оттолкнула в сторону альвинку, при том опалив и согнув последнюю в районе стана своим взором, и крепко обняв девушку, схоронила ее в своих оплетенных руках, спешно отозвавшись:

– Конечно, конечно госпожа, дитя родится. Одначе, нельзя, не допустимо так тревожится, – досказала она опосля огладив перстами не только кожу рук, лица, но и волосы молодой женщины. – Иначе все тревоги скажутся на здоровье вашего Богдана.

– Да, госпожа, – трепыхающимся от волнения голосом поддержала демоницу Чаровница Благосклонная и медлительно испрямила стан. – Рани Темная Кали-Даруга права, надо себя беречь. А я приду завтра вечером и проверю ваше состояние. Все необходимые зелья не мешкая принесу вашим служкам рани Темная Кали-Даруга.

Глава сорок вторая

Если сказать, что Владелина была счастлива, это значит ничего не сказать. Она была не просто счастлива, а сияла той благостью и не только ее тело, хрупкое или как когда-то сказал Перший не жизнеспособное, светилось… сияла внутри нее лучица оправившаяся от болезни, потому и выкидывающая над головой девушки желтовато-коричневое сквозное облако, иль более насыщенный смаглостью луч устремленный в небеса и тем словно связывающий его с Родителем. Когда молодая женщина поведала о ребенке Огню, он сделал вид, что не знал о ее положении, и, прижимая к себе, целуя в волосы, губы, кажется, радовался и сам. Да почему же кажется, он, конечно, радовался, как и все Расы, Димурги и Атефы, ибо теперь у Богов появлялась возможность проследить за потомками девочки и возможно сразу определить появление в том или ином теле лучицы. Ведь это был общий Закон для всех человеческих творений рождаться лишь в собственном роду, в своем племени, где генетикой, набором определенных кодов наследственности единых признаков и свойств организма, мы были связаны с началом и концом не только собственных предков, но и Зиждителями.

Владелина ожидая ребенка стала еще хрупче, нежнее так, что не только Кали-Даруга и демоницы, не только альвы, все без исключения старающиеся выполнить повеления Першего, но и Расы ощущали какую-то непрочность ее плоти, мягкость, а быть может даже болезненность движений. В целом рани была права, страшась того, что дитя точно антропоморф высосет из матери крепость. Теперь Владу не просто кахали и баловали, ее в прямом смысле слова носили на руках, если она прибаливала, или была чем-либо расстроена, раздражена. Девушка всегда ощущала подле Кали-Даруги и Богов себя ребенком, едва достигшим шести лет. И сама не могла понять, почему позволяет демонице кормить себя, умывать али укачивать, напевая долгие низкие мотивы. Почему позволяет Богам подымать себя на руки, будто младенца прижимать к груди, целовать в лоб и подолгу держать на коленях. В такие моменты, по всему вероятию, жил и правил телом молодой женщины Крушец…. юное, дитя божество, которому эта нежность и любовь не просто были приятны, в коих он, как чадо нуждался.

Неторопливо пробежали два с половиной месяца, в каковых Владелина под каханием и заботой Кали-Даруги сохранила и здоровье, и силы. Оно как демоница несмотря на частые возмущения Чаровницы Благосклонной, Вещуньи Мудрой и даже Господа Огня все же тайно продолжала давать укрепляющие плоть девушки вытяжки, оные не дюже благоприятно сказывались на крепости ребенка. Всяк раз она добавляла их в зелье которые приносили альвы, и посему последние никак не могли уловить в чем же те вытяжки дадены, понеже почасту проверяли питание госпожи. Даже обещание сберечь жизнь малыша выданные Першему и Владе мало, что значили для рани, в сравнении с бесценной жизнью Крушеца, каковому было просто необходимо набраться сил и закрепить знания по зову. Молодой матери, естественно, никто не говорил, что дитя созревая внутри ее чрева не набирает нужного веса и мощи. Впрочем, Огнь, многажды раз уговаривающий Кали-Даругу не губить малыша, и слышащий в ответ: «Хорошо, мой дражайший мальчик», вмале стал считать, что самое главное тому ребенку родиться. А после, коль он будет хил, слаб и с тем не сумеют справиться альвы, его физическое формирование докончат бесицы-трясавицы, ноне обитающие со своей старшей на маковке четвертой планеты. Да, и потом, сие уже сказывала рани: «Что вы так беспокоитесь, мальчик Господь Огнь, в ребенке заложены чистые гены, а мясо на кости на растет. Ведь всегда можно воспользоваться кувшинкой».

В три с половиной месяца у Владелины впервые шевельнулся ребенок, словно пролез внутри махий червячок. А малеша погодя Чаровница Благосклонная, сызнова ощупав ее живот своими, густо покрытыми маслами, ладонями сказала, что девушка не ошиблась и у нее будет сын.

Сын! Мальчик! Влада так этому обрадовалась, что немедля кинулась обнимать и целовать не только Кали-Даругу, Чаровницу Благосклонную, но и Вещунью Мудрую, коя теперь всегда приходила со своими сподвижницами, ибо могла спорить с рани по поводу здоровья дитя, пользуясь выданным ей повелением Господа Першего. Несмотря на явную неприязнь рани Черных Каликамов в отношении альвов, оная однозначно усилилась, как только госпожа понесла и царица сначала не смело, а после более убежденно, страшась не выполнить указаний Димурга, спорила с ней… три женщины ноне проявили должное дружелюбие и не меньше Владелины радовались полу ребенка. Хотя, коли быть точным, они ведали с самого начала, каков будет пол дитя, ибо сие, как и многое другое сразу заложил Огнь, чтобы в будущем лучица могла вселиться в данную ветвь потомства. Або как таковая генетика и в целом связь передавались именно по мужской линии.

Однако, радость и дружелюбие демоницы и альвов длилось до тех пор пока они не вышли из комнаты госпожи, и уже в зале вельми гневливо стали браниться. Точнее бранилась, хмыкала и негодовала одна Кали-Даруга, а Вещунья Мудрая в предписаниях которой была заложена любовь и уважение к первой лишь призывала к пониманию. Рани же горячилась по одной причине, требуя осмотра божества Травницей Пречудной, считая, что в ее сердце появились нехорошие симптомы колочения, а порой и пропущенного сокращения.

– Усталость, слабость и иноредь поверхностное дыхание, – жестко чеканила слова рани Черных Каликамов. – Все это появилось в последнюю неделю. Я о том Вещунья многажды раз сказывала Чаровнице, но она глуха. Ей важней сбегать, принять роды у этого человеческого отродья. Коли вы того осмотра не хотите делать, аль вам безразлично здоровье госпожи, я свяжусь с Трясцей-не-всипухой… ноне… ноне же.

– Рани Темная Кали-Даруга, вы к нам не справедливы, – вельми горестно отозвалась царица и легонько качнула головой. – Для белоглазых альвов, как и для вас, днесь ничего важнее госпожи и ее будущего ребенка на Земле нет. Но сейчас Травница Пречудная не может осматривать госпожу, так как это вредно для ребенка. И, конечно, для самого божества. Неужели не ясно, госпожа так долго жаждущая иметь дитя, уже ощутившая движение в себе, не сможет пережить его потерю без последствий для собственного здоровья. Сейчас этот малыш для нас всех также важен, как и божество. Его потерять недопустимо… никак неможно… опасно!

– И потом, – вклинилась чуть слышно в разговор Чаровница Благосклонная, весьма пугаясь еще больше всполошить и без того негодующую демоницу. – Для госпожи усталость и слабость сейчас естественны. Я уже говорила, ей может быть надо больше прогуливаться. К примеру на луг, в лес.

– Много ты понимаешь, что надобно госпоже, – дыхнула гулко Кали-Даруга.

Она сидела в зале на своей тахте подперши под спину огромную подуху, а альвинки расположившись почитай обок проема двери встревожено переступали с ноги на ногу. Недовольная демоница не то, чтобы не предложила им сесть, она даже сомкнула все свои три глаза, вроде страшась в порыве гнева их испепелить.

– Да, если бы не я, – миг погодя продолжила сказывать Кали-Даруга и ее голубая кожа на скулах лица покрылась почитай фиолетовыми крупными пежинами. – Вы бы уже погубили девочку и бесценную для Господа Першего лучицу. Это ваше человечье отродье, каковое живет в поселение пусть шляется на луг и в лес, – низко пропыхтела она и медлительно отворила всего-навсе два черных глаза в которых кружились плотные золотые полосы, будто подыгрывающие сиянию высоких и широких установленных вдоль трех стен свечей, ярко наполняющих светом залу. – А госпоже надобно беречься. Если она потеряет больше, чем возможно сил, лучица не успеет обучиться, и значит не подаст зов. И тогда вообще неизвестно, где окажется в следующей жизни и как к ней отнесется это отродье, каковое нынче вы тут так кахаете. А зову научиться очень сложно… Иные лучицы не осваивают его за одну жизнь, хотя учатся тому с самого истока. Эта же лучица… такая уникальная, столь пережила, так тяжело переболела и посмотри-ка уже освоилась. Это просто всем Зиждителям повезло, что лучица неповторимая и плоть в оной она обитает такая кропотливая и трудолюбивая. Госпожа, такая находка, для нашей лучицы, все делает, как ее просят, чтобы порадовать Богов. А ведь какая тягостная была у нее жизнь, никто не любил, не заботился, столько пережила боли, слез. Была все долгие годы своей жизни, точно дедовник на повислых ушах собаки, все желали ее сорвать. И ежели вы не станете делать так как требуя я, ссылаясь на то, что вы заботитесь о здоровье ребенка, и, прикрываясь повелениями моего дорогого Господа Першего, старшего из Богов, у меня есть возможность повлиять даже на те распоряжения… на те повеления. Я в короткий срок свяжусь с Родителем и он однозначно тогда решит удел и девочки, и самое главное чудесной лучицы обитающей в ней.

Кали-Даруга дыхнула последние слова с такой досадой, что затрепетало пламя на фитилях свечей и вероятно качнулись обе альвинки. Ибо суть альвов не могла не подчинится требованиям демоницы и это несмотря на повеление Першего. Однако, Вещунья Мудрая тревожно переглянувшись с Чаровницей Благосклонной ноне поняла одно, что пойти против распоряжений, просьбы старшего Димурга, коего рани любила, она могла только в одном случае, если ее беспокойство о состоянии госпожи было явственно с чем-то связано. Кали-Даруга какое-то время молчала, а погодя малость успокоив дыхание и вновь придав коже лица положенный голубой цвет, впрочем, так и не открыв свой третий удивительный глаз, уже много ровнее добавила:

– Вещунья давайте с вами договоримся так. Пусть госпожу осмотрит Травница вместе с Ворожеей, как оно решит Чаровница, чтобы как можно меньше навредить ребенку. И если с божеством все благополучно, я сама попрошу Господа Огня переправить нас: меня, госпожу и демониц в спокойное место на берег моря, чтобы была природа и чистота.

– Надо, чтобы божество могла осматривать и контролировать я, – прошептала Чаровница Благосклонная, оно как вельми сильно пугалась гнева демоницы и всегда пасовала перед ее властностью.

– Значит, поедешь с нами, коли ты должна быть подле госпожи, – непререкаемым тоном отозвалась Кали-Даруга и досадливо зыркнув на сподвижницу царицы вызвала очередное ее покачивание.

Вещунья Мудрая медлила и вовсе кроху времени, обдумывая слова рани Черных Каликамов, а после очень мягко отметила:

– Божество осмотрит Травница Пречудная при помощи Ведуньи Важной, которая создаст щит над плодом загородив его от звуковых волн. Только допрежь того мы с Ведуньей Важной посоветуемся о том осмотре с Трясцей-не-всипухой, ибо старшая бесиц-трясавиц просила никакие действа в отношении божества без ее одобрения не предпринимать. И естественно, я сообщу о том Зиждителю Небо, прибывшему ноне в Млечный Путь, последнее слово за ним.

– Если ты некумека не поняла, – пропыхтела Кали-Даруга и теперь резко открыла и свой третий глаз, недвижно замерший с голубоватой склерой в ее лбу. – Так поясняю… последнее слово не за твоим обожаемым Зиждителем Небо, а за Родителем. Если ваша веселая ватажка в составе тебя, Трясцы и Зиждителя Небо посмеет тянуть время, поверь мне, миленькая моя, последнее слово будет за Родителем, – с особой язвительностью прошипела демоница, тем нынче соответствующая тому созданию, что поместилось в венце ее Творца Господа Першего.

Без сомнения ни Небо, ни альвы, ни бесицы-трясавицы не посмели противоречить Кали-Даруге, однако, в этот раз ей возразила сама Влада. Чувствуя, по состоянию трепыхания в груди, всегда возникающему во время осмотра Травницы, что это ноне может нанести вред ее долгожданному Богдану, впервые и весьма категорично отказалась от осмотра. Потому поначалу покинула залу, куда ее дотоль пригласили, а после прогнала из своей комнаты и Кали-Даругу, и Вещунью Мудрую явившихся ее успокоить. Погодя же и вовсе в расстроенных чувствах уйдя из дома.

Глава сорок третья

Девушка вышла со двора и направилась по широкой улице, что теперь прорезала достаточно большое поселение от крайних изб гомозулей до последних рядьев жилищ мальчиков и их семей. Владелину не стали догонять ни демоницы, ни альвы и останавливать, это запретила делать Кали-Даругая, чувствуя, что божеству надо побыть одной и успокоиться. Ведь в любом случае она все время была под присмотром незримо следовавшей за ней Лярвой.

Владу шла по первому торопливо, ни на кого не обращая внимание, будучи погруженная в свои мысли, засим степенно перешла на более размеренный шаг. Она миновала крайние избы мальчиков, не обратив внимания на детей и их матерей, недвижно замерших в поклоне при ее виде, и вышла в поля, где ноне земля в середине спень месяца была убрана от зерновых. Тем не менее, на ней наблюдались местами вылезшие остроносые отростки трав, нынче большей частью пожухлые и прилегшие к поверхности почвы, точно уставшие от собственного одиночества. Легкое дуновение ветра несло на себе, что-то неведомое и непознанное, не только аромат раскинувшихся невдалеке сухостоя лугов, но и, похоже, безбрежные космические дали заполняющие пространство вкруг планеты. Маханький Богдан, чуть ощутимо шевельнулся внутри Владелины давая понять, что он хочет жить. И молодая женщина вздев голову, ощущая наступившую отрешенность, каковая была вечным ее спутником, всмотрелась в голубизну неба, проступающую сероватыми пятнами и серебристыми туманами. Малозаметно качнулось пространство меж ней и тем сводом и закачалось ее тело, вроде ощутив на себе чей-то взор, видимо даже не близкий, но однозначно родной. Связь, та самая, которую столь долго настраивала лучица, мгновенно образовалась меж плотью и Крушецом. И это девушка прочувствовала, одновременно пропустив пред очами видение. Только это было особое видение, явственно спущенное ей самим Крушецом.

Весьма длинная, сухопарная рука нежданно появилась пред ее взором с тонкими, долгими, конической формы перстами, объятая золотым свечением, и вроде как набрякшая, отекшая от того света в районе предплечья. Златая кожа слегка подернулась коричневыми искорками, сошедшимися по одной линии начиная от кончика указательного перста вплоть до локтевого сгиба, рывком надорвалась та сияющая плоть, громко заскрежетав и лопнув, выпустило оттуда небольшое в размахе, одначе вельми мощное сияние. Невдолге зависнув над разошедшейся плотью, смаглой костью с мельчайшими вкраплениями в ней насыщенного цвета огненных искр, над оранжевыми паутинными кровеносными сосудами и ажурными нитями кумачовых мышц, жилок тот яркий комок с округлой макушкой и тонким изогнутым, словно у капли воды, остроносым хвостиком, резко сорвавшись с места, направила свой полет в темное… точнее черное, подсвеченное, где-то вдалеке россыпью белых брызг пространство. Слегка вторящее тому видению настойчиво-монотонным шорохом, схожим с человеческим шепотом.

Девушка туго вздохнула, и, опустив дотоль поднятую ввысь голову и устремленный в голубизну небосвода взгляд обозрела лежащие пред ней дали земель и идущего ей навстречу неспешной поступью по ездовитой полосе Златовласа. Владелина знала, что у ее любимого товарища также как и у нее до сих пор не было детей. Хотя альвы утверждали, что его жена Грёза совершенно здорова, в целом, как и сам Злат. Спросить по какой причине ее любимый товарищ не имел детей, всегда было неудобно, а особенно это стало тягостно теперь, когда молодая женщина собиралась стать матерью. Златовлас был высоким, крепким юношей с широкими плечами и богатырским сложением. Его желто-пшеничные волосы короткими прядями, словно выжаренные на солнце, лежали на голове, а серые очи смотрели всегда на Владу с какой-то затаенной болью. Обряженный в белую рубаху и серые холщевые шаровары, обутый в мягкие сапоги, Злат сжимая в руках лук да с ковчаном, висящим за плечами, явно возвращался с охоты. Это понималось еще и потому как подле его ног задорно повиливая хвостом бежал брат Удалого, бело-коричневый пес, по клику… кличке Пылай, уж и неведомо почему прозванный таковым чудным величанием.

За эти годы Владелина и Златовлас встречались дюже редко, и не только, потому что тех встреч не допускали альвы и гомозули, но и потому как их всегда избегал сам юноша. Вот даже и сейчас, он явно замедлил свою поступь, давая время божеству уйти. И Владу это почувствовала и вроде сызнова увидела горящее облако света-лучицу, схожую с каплей воды и являющееся основой ее естества, а быть может основой всего того, что находилось на этом лугу, на этой планете и обобщенно во Вселенной. А после нежданно ощутила потребность поговорить с себе подобным… ибо поняла, что сама доводится лишь оболочкой того важного, божественного, что сокрыто в ней.

Златовлас еще немного медлил, оглядывая лежащую позадь молодой женщины дорогу, но так как кроме прилепленной к ней Лярвы никого более не узрел, прибавил шагу. Пылай подбежав к девушке, еще шибутней завилял своим хвостом, торопливо обнюхал подол зеленого сарафана и чегой-то по-свойски проскулив, в виде приветствия, побежал дальше.

– Здравствуй, Злат! – по-доброму приветила юношу Владелина, и ласково ему улыбнулась.

– Здравствуйте, любезная моя госпожа, – с нежностью выдохнул Златовлас, своим густым напоминающим чем-то голос Воителя басом, и, остановившись в шаге от нее, не менее тепло оглядел с ног до головы. – Что вы делаете тут одна? – и бросил взволнованный взор позадь Влады на стоящую, точнее нависающую подле ее плеча Лярву, о коей им было запрещено говорить, спрашивать тем более у божества и даже смотреть.

– Да, так, – пожимая плечами, молвила молодая женщина. – Стою, смотрю на даль земли и думаю… Знаешь, о чем я думаю Злат?

– Нет, госпожа, – нескрываемо полюбовно отозвался юноша, и его светлое лицо еще ярче озарилось улыбкой.

– Я думаю о своем ребенке, – Владелина немедля засияла от тех слов… и не просто устами, а переливами света, что наполняло ее естество, а после махонистый в размахе луч точно солнечного светила коснулся ее головы, а может то вспять он выбился именно из головы. – Скоро у меня родится малыш… сын… знал бы ты Злат, как я его ждала и жду. А Кали и Вещунья Мудрая хотят меня вновь осмотреть, но я чувствую… Чувствую, это может навредить ему… Ему моему милому сыночку, потому как я такая хилая, больная и все время была такой с самого детства.

– Вы, самая лучшая госпожа, – голос Златовласа пропел, как это делали струны гуслей под его умелыми пальцами. – Самое прекрасное создание, что было, есть и когда-либо будет в моей жизни.

– Это потому у вас с Грёзой нет детей? – вопросила почти шепотом девушка и затаила дыхание, негодуя на себя за то, что влезла туда, где правят, живут лишь двое.

– Не только. Потому как я любил и буду всегда любить тебя, Владу, одну, – с горячностью и мощью своего басистого гласа откликнулся парень, переходя с уважительного величания на более близкое присущее человеческим страстям. – Это еще и потому что в Грёзе никогда не было, – юноша на миг прервался, а после с особой значимостью дополнил, – не было движения жизни… порывистости… горячности. Она вроде и жива, вроде ходит, смеется, целует, а все же действует и поступает только по каким-то не ясным мне, точно вставленным истинам. Грёза не умеет сделать, что-то со стремительностью, как делала всегда ты. В ней нет задумчивости и одновременно ретивости. Она не может любоваться закатами и наслаждаться раздолью цветущего луга. Ей безразлично голубое небо и надвигающееся на землю рокотание грозы. Все эти понятия, вещи, явления имеют для нее существования, лишь потому как она их видит и они созданы таковыми Богами. Но любоваться их божественной красотой аль мощью она не умеет, вероятно, в ней нет понимания благолепия. Нет какой-то основы, на которой строится красота нашей Земли от жужжания пчелы до раскатов грома, от трепетания листа до стремительного порыва ветра. Грёза не смотрит на ночное небо, ибо не видит в том сине-черном мареве звезды, мерцающие серебристыми переливами света, каковые иноредь похожи на кружащих в хороводе светлячков. Она не зрит этого дивного, мощного мира который нельзя не любить больше собственных нужд, за движением коего неможно наблюдать, не восторгаясь али плача.

Златовлас смолк и замер, а Владелина медленно перевела взор с его изменяющегося во время речи лица, приобретающего то трепетное состояние, то взволнованное, а то и вовсе болезненное, на раскинувшееся над ними глубокое, будто бездонная пропасть, небо с плывущими облаками, рыхлыми и, похоже, резкими движениями мотыги, разорванными на комья, да нежно улыбнувшись, чуть слышно дыхнула:

– А еще там видны серые пятна и серебристые туманы, словно жаждущие похитить голубизну свода иль потушить его сияние.

И казалось тому шепоту вторило само небо, вторила кружащая окрест Земли космическая безбрежность, вспыхивая ярко-желтыми, пурпурными, аль лазурными испарениями разрозненными или вспять сбитыми в плотные сгустки с поблескивающими в их глубинах лучистыми, рдяными брызгами. Владелина не стала говорить товарищу, что он просто не чувствовал в Грёзе души, абы ощущала в том собственную вину. Ведь мальчик, отрок и юноша долгие годы роста, взросления был самым близким ей человеком, на оного она переносила не только всю свою любовь, но и знания заложенные в лучице.

– Я решил уйти из поселения, – погодя произнес Златовлас, и сейчас в голосе его послышалась какая-то опустошенность. – Хочу посмотреть этот мир. Узнать, что лежит за Похвыстовскими горами. Посмотреть на море, про оное вы мне когда-то сказывали, госпожа, – сызнова переходя на почтительное величание, дополнил юноша, – да и жить с Грёзой я не могу.

И на глаза Влады внезапно навернулись слезы вины пред любимым товарищем. Она резко опустила голову, воззрилась с теплотой в серые очи мальчика, и едва заметно качнув головой, проронила:

– Нет… не уходи. Останься, ради меня. Я чувствую… Чувствую, что мне осталось жить совсем немного. И я хочу перед смертью тебя увидеть… попрощаться. Ведь итак ясно никогда более не свидимся.

– Почему? Почему госпожа, Владу… ты… вы так говорите? – испуганно вскрикнул Злат, и торопко шагнув ближе, стал многажды ближе к девушке, опалив ее жаркостью своей человеческой плоти.

– Знаю. Не могу объяснить, ибо ты не поймешь… Но теперь я знаю, что мой срок короток, – пояснила Владелина и ощутила беспокойство возникшее мгновенно в голове и единожды в малыше. – И не зря ведь Кали, альвы надо мной так трясутся. Все время чем-то поют, оберегают от беспокойств. Не зря я так часто болею, и сама по себе хилая. Знаешь эта немощь, она ко мне пришла уже давно. Особенно стала сильной пред нападением энжея… Посем вроде как-то прошла, и погодя сызнова стала нарастать, точно учеба у Двужила высосала из меня крепость. Наверно я бы давно уже умерла, если бы не Кали. Она значительно продлила мою жизнь. Очевидно я какая-то не жизнеспособная, а быть может… – Молодая женщина прервалась, вспомнила виденное рождение лучицы и легкий ее шепот, возникший тогда же и наполнивший своим теплом весь ее мозг и нежно просияв, дополнила, – а быть может все так и должно быть. Потому ты не уходи… дождись когда я с тобой попрощаюсь, а засим будь свободен… Волен, как ветер или песчинка подхваченная его порывом, как человек!

Златовлас протянул руку, обхватил кисть девушки и ее трепещущие от волнения перста, и, опустившись пред ней на колени, полюбовно прижался устами к тыльной стороне длани… И пела… пела высоко в поднебесье, точно в раскинувшейся бездонной пропасти с плывущими по нему облаками рыхлыми иль разорванными движениями мотыги, дивную песнь любви махая пташка выводя свое фьюить… тик… тик перекликаясь с тиу… тиу и тем самым подпевая той «неземной» страсти каковая пылала в сердце юноши.

Отишье наступившее меж Владой и Златом прервала подъехавшая зыбуша из оной неспешно выступила рани Черных Каликамов. Юноша торопливо выпустил руку божества из своей, и, поднявшись с колен, отступил назад, при том низко склонив голову, кланяясь не только любимой, но и величественно к ним подходящей и пронзительно его оглядывающей Кали-Даруге.

– Иди, Злат, – протянула девушка, не поворачивая головы в сторону демоницы.

Парень поспешил исполнить указанное, и обойдя божество, и медленно ступающую Кали-Даругу, удалился по дороге в направление поселения, чуть слышно погодя свистнув затерявшемуся где-то Пылаю.

– Госпожа, – произнесла рани Черных Каликамов, остановившись позадь молодой женщины, и в ее голосе было столько трепетного участия, что Влада с трудом себя сдержала, чтобы не развернуться и не кинуться в объятия демоницы. – Простите меня, что я посмела вас так расстроить. Поверьте мне, если б это было не надобно, я бы никогда вас не потревожила.

– Зачем? Зачем все это делать? – вяло проронила девушка, и, прижав руки к груди вгляделась в извивающуюся, наподобие тела змеи ездовую полосу, поросшую в самой своей средине высокой, пожухло-желтой травой. – Все равно я скоро умру. Сколько? Сколько мне осталось жить семь… восемь лет… не больше… не больше.

Кали-Даруга стоящая в шаге от Владелины, обозрев ее с головы до ног, тягостно дохнув, затаила дыхание. Ее голубая кожа нежданно чуть зримо и, кажется, всего лишь на морг пыхнула дивным, почти черным светом так, что она мало чем стала отличима от своего Творца Першего.

– С чего вы дражайшая госпожа такое решили?.. Решили, что скоро умрете и срок вашей жизни так короток? – твердым голосом вопросила рани, изгнав из него какой-либо страх иль трепет. – Срок жизни он даже не подвластен Родителю, и будто случайность зависит от многих совпадений и выборов самого создания.

Владелина резко повернулась, и мягко улыбнувшись демонице, взглянула на нее таким мощным, пронизывающим взглядом, словно то смотрел не человек, а божество… мощная, уникальная, неповторимая, как считали все кругом Боги, лучица.

– Это мне сказал он.., – молвила достаточно непререкаемо девушка. – Он, ваш Крушец… Иноредь он говорит… повелевает… И ноне я увидела, как он был взращен в божественном предплечье, пясти и пальцах Зиждителя. А после он, Крушец, сказал, что я должна думать лишь о высоком. Стараться сплотиться с ним, наладить связь с Родителем, чтобы далее быть всегда подле него… быть частью его… Его божественного естества Крушеца.

– Каким образом, дорогая госпожа, это произошло? – теперь голос Кали-Даруги хоть она и пыталась справится, тягостно сотрясся.

– Наверно возникла связь с Крушецем, – тихонько пояснила молодая женщина и малозаметно повела плечами, сама толком не понимая, как таковое с ней могло произойти. – Я увидела это, таким четким видением… каковым дотоль еще никогда, ничего не зрела. А после со мной заговорил Крушец… Он вельми скоро молвил, и тотчас прервался, будто указал мне, как надобно себя вести.

– Ом! госпожа, – Кали-Даруга торопливо шагнула навстречу девушке и протянув к ней свои четыре руки, враз обхватив ее взволнованную плоть, крепко обняв, оплетя, прижала к себе. – Недопустимо отделять себя от божественной лучицы, ибо как правильно она заметила вы часть ее и сейчас, и далее. Потому вам и было ниспослано сие видение. Это знания, каковые могут даровать своей плоти не все лучицы, и только в более старшем возрасте. Вы же… Вы госпожа, столь уникальны, драгоценны смогли ноне их узреть, осмыслить. Смогли сплотиться со своим естеством столь тесно, что услышали его мысли, чаяния. Вы бесценны, неповторимы.

– Кто? Кто сотворил мое естество? – это поспрашание Владелина словно выдохнула, и теснее прижалась к телу демоницы, стараясь забыться от давящих на нее мыслей своих и Крушеца, в ее заботливых руках.

Рани Черных Каликамов отрицательно качнула головой, впервые за эти лета, что прожила подле божества, и медлительно растягивая слова пояснила:

– Не в моем праве отвечать на этот вопрос. Об этом должно спросить старших Богов, Зиждителя Небо или Зиждителя Дивного.

– Мне и не надо никого спрашивать… ни Небо, ни Дивного… Крушец все рассказал, – отозвалась молодая женщина, при том не скрывая своей досады, оно как желала получить подтверждение слов лучицы. – Это Перший. Крушец сказал, что он творение Першего. Он сказал, что посылал… Все время посылал на меня смурь по Першему, создавал его образ во мне, чтоб я любила… Любила Першего, чтобы жаждала быть подле него. И я жаждала… жаждала… Посему я так тоскую за ним, и тогда в пагоде желала раствориться в нем… в его теле… и дрожала… дрожала, когда он касался меня левой рукой.

Днесь точно вторя тем словам, Влада мелко… мелко задрожала… густое сияние, выбившись из ее макушки долгими дугами, накрыло, окутало не только ее, но и Кали-Даругу.

– Госпожа, успокойтесь, – молвила рани демониц и нежно принялась лобызать кончиками перст кожу рук девушки, ее волосы, материю сарафана на спине, сымая тем волнение охватившее не столько плоть, сколько само естество. – Нам надобно вернуться домой и пройти осмотр у Травницы, поелику сие необходимо для вашего здоровья. – Кали-Даруга мгновенно перевела тему разговора в иное русло, как это умела делать одна она. Впрочем, Владелина все еще объятая томлением порывчато мотнула головой. Рани теснее прижала к себе девушку, легохонько придавила ее голову к своему плечу так, что лоб вошел в мягкие, нежные телеса. – Сие нужно не только для вас, но и для маленького Богдана. Альвы все устроят так, что плод не пострадает. Ведунья толковала о том с бесицами-трясавицами, чтоб тот осмотр не сказался не благостно на вас или вашем сыне, и Трясца, старшая из них одобрила это исследование. Доверьтесь мне, госпожа… Доверьтесь, чтобы мы были уверены в вашем здоровье и работе сердца. И тогда, вмале мы отправимся жить на берег не просто моря, а океана… На красивый остров… Там для нас уже возвели дом. Лишь вы, я, трое служек и Чаровница.

– И сколько мы там пробудем? – уже более степеннее и явно заинтересовавшись предложением демоницы, вопросила Влада и поцеловала ее в щеку.

– Мы сможем там пробыть полтора месяца, если вам там понравится, – немедля отозвалась рани Черных Каликамов и одной рукой огладила волосы молодой женщины, единожды их поцеловав перстами. – Ом! госпожа, моя бесценность я не стану… не смогу навредить вашему Богдану, ведь я знаю, как вы его ждете. Доверьтесь мне, как было и дотоль.

Владелина легохонько кивнула. И Кали-Даруга тотчас развернувшись и все еще обымая и слегка удерживая госпожу, повела ее к зыбуше, будто страшась, что та внезапно передумав, вырвется и вновь убежит. Невдолге зыбуша уже катила по улицам поселения, меж домов, где жили товарищи Влады и их жены, как пояснил Златовлас не умеющие любоваться божественной красотой аль мощью этого мира, а значит и не умеющие проявлять к той величественной силе своего восхищения, трепета и нежности. Девушка проезжая мимо дома Злата, стоящего в глубине второго ряда, обок подходящей к нему более узкой, улочки, внимательно всмотрелась в достаточно ухоженный четырехстенный сруб, чистый двор, где росли невысокие деревца, кусты. И узрела сидящего на низкой скамейке под тонкой березкой и самого задумчивого товарища поглаживающего прилегшего обок ног Пылая. Она в доли секунд ощутила смурь Златовласа по ней и его желание покинуть в поисках чего-то нового поселение… Она словно сама пропустила через себя тоску… Тоску потому, что было когда-то, что ушло, и более не было доступно возврату. Вспомнила Братосила, коего как она знала, повелению Воителя отправили в дальнее поселение, как войводу и тягостно вздохнула… Ноне вздохнула она, человек… не божество… Влада так любившая всех этих ребят, с каковыми провела свое счастливое, чистое детство и единожды тем дуновением послала в направление Злата просьбу не покидать поколь она еще тут поселение… мальчику, коего всегда любила как младшего брата и чей дар долгие годы носила на шейке.

Подъехавшую к дому зыбушу встречали Вещунья Мудрая и Чаровница Благосклонная, дюже испугавшиеся за здоровье госпожи. А в зале, половины жилища рани, где все уже было готово к осмотру ей не менее обрадовались Травница Пречудная и Ведунья Важная. Чтобы Влада во время осмотра не тревожилась, ее напоили сонным зельем. И уснувшая девушка наново увидела воспроизведенное на ее мозг видение о появлении Крушеца и теперь явственно рассмотрела темно-коричневую, объятую золотым сиянием кожу печищи Димургов. А погодя услышала по первому тихий, потом более различимый голос Травницы Пречудной:

– Я же говорила, златцвет поможет. И нет более нужды подвергать госпожу и маленького господина этим осмотрам.

«Маленького господина,» – загудело в наполненной вытяжкой голове Владелины, придавая осознанности… понимания тому, что так важно, величаво и трепетно обратились к нему… ее бесценному сыну Богдану.

Глава сорок четвертая

То самое послание, каковое было послано и единожды озвучено Крушецом на девочку, весьма по разному восприняли Боги, и их создания, ноне прибывающие в Солнечной системе. И если девушка, наконец, осознав, что такое лучица… и каков смысл ее жизни, как человека, успокоилась. И стала спокойно ждать и собственной смерти, и единожды вечной жизни в Крушеце, то Расы, в частности старшие из них, были ошеломлены тем, что столь малой крохе лучице удалось его показать и столь явственно заговорить с плотью.

Как и обещала Кали-Даруга, после осмотра Травницей Пречудной и вынесенного ей заключения, о стабильном состоянии госпожи, они отправились жить на затерянный в безбрежных просторах океанских вод остров. Как оказалось море в сравнении с океаном, было все равно, что родник в сравнение с рекой. Голубо-белая даль вод не просто не охватывалась взглядом, она, кажется, струилась в самом поднебесье, аль то просто в синеве небес отражалась ее легкая зябь, или вспять бурливость перекатывающихся волн. На огромном острове, обратная сторона которого для Влады была не доступна для обозрения, абы прикрывалась рядьями густого леса, округлые береговые дуги выдвигаясь в глубины вод образовывали мощную излучину покрытую мельчайшим белым песком. Почитай в непосредственной близи от тонкой песчаной полосы чевруя росли, будто подпирая сам океан могутные деревья. Как объясняла их величание Чаровница Благосклонная: кокосовые пальмы, апельсиновые и грейпфрутовые деревья и вместе с тем кедры и сосны. Буйная растительность заполоняла все пространство внутри леса, где виделись и вовсе неведомые даже для альвинки травы с пышной листвой и здоровущими дивно пахнущими рдяными цветами. На острове не было ни змей, ни крупных животных, ни мошкары, точно ее оттуда всю удалили. Зато в обилии водились разноцветные крупные птицы, по утрам наполняющие лес чудными криками, здоровущие, изумрудные ящерки и с махонистыми крылами боляхные бабочки.

В воде почасту плескались подплывая к самому берегу дельфины, с оными запросто общалась, точно ведая их язык Чаровница Благосклонная. Дельфины, как ручные псы терлись своими крупными головами или удлиненными носами о руки альвинки, касались гладкими боками ее ног, иноредь и вовсе застывая подле. Это были весьма крупные животные по первому напугавшие Владу.

В тот раз девушка купалась в океане, когда незаметно подплывший дельфин выпрыгнул высоко из воды в метре от нее. И то хорошо, что тогда рядом с госпожой находилась Чаровница Благосклонная сумевшая успокоить, и единожды убедить, что данные создания никоим образом не огорчат, а так неизвестно, чтобы предприняла в их отношение Кали-Даруга лишь по единому вскрику божества явившаяся на брег и весьма гневливо зыркнувшая на плескающихся животных. Погодя альвинке удалось наладить общение меж дельфинами и Владелиной. И тогда приплывающие животные разрешали себя не только гладить, но изредка даже, когда этого не видела рани, катали девочку на своих спинах. Кали-Даруга в отличие от Чаровницы Благосклонной никогда, как и иные демоны, не купалась в океане, не загорала и очень редко любовалась видом воды, деревьев, живых существ. Неизменно сказывая госпоже, что те красоты видела многажды раз, и ничего в них значимого не наблюдает. Одначе Кали-Даруга очень сильно любила небо, особенно ночное и почасту всматривалась в его даль, нежно ему улыбаясь… ему… аль тому, что таило оно в себе.

Для Владелины и рани был на острове выстроен дом из тонкого штакетника, крытый тесом, в три небольшие комнаты, в которые вели узкие сенцы. Одно, самое большое помещение, обитое шелковистой материей и коврами, с широким ложем и похожим на домашний, деревянным каркасом да сквозным навесом, предназначалось для божества. Вторая комната была рани Черных Каликамов, а в третьей соорудили купальню для госпожи. Оно как Кали-Даруга считала, что, и тут на брегу океана, девушке полезно принимать ванны в пресной воде с добавлением трав, каковые собирали демоницы.

Дом был возведен немного дальше от береговой линии и помещался на возвышении. Его фундаментом служили высокие, деревянные столбы, приподнимающие само строение над общим уровнем земли. К жилищу от брега пролегали деревянные мостки, а сам дом с трех сторон окружал лес так, что казалось, он поместился в его глубинах и наполнял той чудностью сами помещения. Вливаясь вовнутрь не только насыщенной зеленью листвы и травы, но и своими звуками, пробивающимися сквозь тонкость стеклянных и деревянных полотен. Альвинка и демоницы ночевали вне дома, прямо на свежем воздухе, развесив вдоль деревьев качающиеся гамаки.

Владу и рани на тот остров принес Огнь. Демоницы и альвинка прибыли как-то по иному, скорей всего на кологривах, потому что их далекое ржание порой доносилось до слуха девочки. Похоже, они паслись на луговых далях раскинувшихся подле и на склонах невысоких взгорьев в центре острова. Вместо положенных полутора месяцев на острове пробыли все два, ибо молодая женщина никак не желала его покидать, и каждый раз как о том говорила Кали-Даруга или просила Чаровница Благосклонная, уходила из дома на чевруй океана. Она усаживалась тогда на покрывало под нарочно твореным от жаркого солнца навесом и подолгу смотрела на рябь накатывающей на песок воды.

Иногда на остров приходил Огнь… Совсем редко, поелику был до сих пор значимо утомленным, и о том не раз выслушивал от рани Черных Каликамов. И приходил он только, потому как Влада скучала за Богами… И если Крушец за Першим, выбрасывая ту смурь в черное марево небес. То человеческая плоть девушки за Расами, напряженно вглядываясь в голубую лазурь перемешивающую белые скрученные валиком облака подсвеченные с одного края розовыми полутонами западающего на покой солнечного светила. Всяк раз когда приходил Огнь водная рябь и вовсе замирала, застывала неподвижно листва на ветвях деревьев и птицы смолкнув, неотрывно смотрели на Творца. Огнь садился подле молодой женщины и ласково голубил ее волосы, целовал в лоб и висок. После долгих увещеваний он же и унес Владелину с острова, хотя она того не желала и вельми гневалась когда в доли секунд оказалась в капище, войдя чрез завесу в залу.

Дивный, что ноне прибыл в Млечный Путь и ожидал их в капище, тотчас принялся успокаивать расстроенную девочку, убеждая, что более в ее положение нельзя оставаться на острове. Вмале в залу вошла Кали-Даруга и Огнь, по-видимому, такое перемещение было задумано в связи с несогласием Владелины покидать чудесное место.

– Пойдемте, госпожа, – умягчено позвала рани Черных Каликамов девушку, сидящую подле Дивного на кресле и ласково им поглаживаемую по голове. – Вам надобно отдохнуть.

– Кали, – сердито оглядывая стоящую обок завесы демоницу и неторопливо усаживающегося на свободное кресло Огня, проронила Влада. – Будто я работала все эти дни, и потому мне нужно отдохнуть. – Лицо молодой женщины обидчиво дернулось и она досадливо обращаясь к младшему Расу, произнесла, – а ты, Огнь. Я больше к тебе не приду. Ты меня облыжничал. Сказал посмотрим волны, а сам принес сюда.

– Ах! милая моя девочка, – нежно протянул Огнь и ласково улыбнулся. – Но я же думал не только о тебе, когда облыжничал, а еще и о твоем малыше. О твоем сыне, моя милая. Вы итак задержались намного… Более того срока нельзя. Днесь на острове изменится погода, начнется жаркое и при том весьма сырое время, будут идти ежедневно дожди, что не лучшим образом может отразиться на твоем здоровье, а значит и на здоровье ребенка. Ведь Кали-Даруга тебе о том сказывала.

Влада никак не отозвалась Богу, верно и впрямь на него обидевшись, посему поцеловав Дивного, молчаливо спустилась с кресла и также демонстративно не взглянув на Огня прошла мимо, хотя он и попытался ухватить ее за руку. И в течение следующих трех дней не появлялась в капище, обаче очень желая примириться с младшим Расом.

Глава сорок пятая

Дни родов приближались. Месяц новое лето уже перевалил свою середину, когда Чаровница Благосклонная сказала рани, что вмале родится ребенок и того события надо ожидать в ближайшую неделю. Эта новость дюже взволновала Владу, ибо она узнав от Крушеца, о коротком сроке своей жизни, дюже испугалась, что родив своего сыночка ноне может умереть. Отчего в тот вечер, ворочаясь в ложе, никак не могла заснуть, а посему уловившая ее тревогу рани придя к девушке, обняв, как умела одна она, сразу четырьмя руками, укачала ее низко-певучим песенным мотивом своего гласа.

Впрочем, поутру, еще когда толком на небосвод не поднялась звезда Солнце, и ее восхождение на окоеме обозначилось тонкой полоской света Владелина проснулась от тянущей боли в животе, сразу смекнув, что Богдан решил не дожидаться прохождения этой недели. Явившиеся по ее зову Кали-Даруга и альвы были также встревожены, хотя не подавали виду, чтоб не напугать госпожу.

Роды на удивление прошли быстро и безболезненно, так как только первая острая боль надавила на живот, Чаровница Благосклонная напоила девушку вельми горьким настоем, а демоницы смазали особой дурнопахнущей мазью не только ее живот, но и полностью лядвеи. Тем средством воспользовались по настоянию Кали-Даруги которая боялась, что боль при родах может вызвать неадекватное поведение лучицы и выброс в космическую даль болезненного для молодых Богов зова.

Родившийся вскоре от тех действ мальчик глубоко вздохнул, и единожды довольно вздохнули альвы, и, несмотря на кружащую окрест него тревогу сначала чуть слышно, а посем более насыщенно закричал, вторя тем самым ором рождению собственной плоти. Владе показали ребенка совсем на чуть-чуть, положив его на грудь. Дитя было дюже красное, с густыми рыжими кучеряшками на голове, и, как показалось молодой матери вельми истощенным, в целом как его Отец, Огнь. Узрев такую хрупкость, женщина гулко заплакала и дюже расстроено пролепетала, обращая ту молвь к стоящей рядом Вещунье Мудрой:

– Почему? Почему, такой худенький? Такой маленький?

– Ничего госпожа, – успокаивающе отозвалась царица, и, подняв ребенка с груди девушки, передала его Гадальнице Воркующей. – Господин достаточно здоров. Будет хорошее питание, и он вскоре догонит своих сверстников. А сейчас его надо отвезти на хурул и положить в кувшинку, ибо он поторопился родится. Ему надо было еще неделю побыть во чреве. Но господин, видимо, торопыжка, как и вы… А вам, моя дорогая госпожа, нужно поспать и набраться сил.

Владелина не хотела отдавать сына, не в силах с ним расстаться, однако не только Вещунья Мудрая, но и Кали-Даруга убеждали ее, что для Богдана необходима кувшинка, а ей сон. Молодая женщина так тому расстроилась, что ее тревога вмале вылилась в тяжкие рыдания. Отчего ее пришлось в срочном порядке, и можно сказать силой напоить сонной вытяжкой. И уже после того, как Влада всхлипнув последний раз, резко погрузилась в сон, альвы смогли увезти укутанного ребенка на зыбуше в капище. Откуда его переместили на хурул, прицепившийся одним своим завершием к спутнику Месяцу. На космическом судне родившегося и столь бесценного для всех Зиждителей ребенка ожидали не только бесицы-трясавицы принадлежащие Расам, но и Димургам, во главе со старшей их Трясцей-не-всипухой. Обследованное со всех сторон, и драгоценное чадо под особым присмотром было помещено в кувшинку, чтобы добрать надобного веса и срока… а в это время его мать, и единожды божество спало… ту самую неделю в своем доме на Земле, под трепетной заботой не только самой Кали-Даруги, но и всех иных демониц.

Влада проснулась достаточно отдохнувшей и набравшейся сил. Она открыла глаза, и, воззрившись в навес, увитый сквозной золотой материей, укрепленный на деревянном каркасе возведенным вкруг ложа, первым делом ощупала себя. Проверяя на месте ли ее такой в сравнении с другими беременными маленький животик таящий в себе сына. Одначе, не найдя его на прежнем месте тотчас вспомнила, что Богдан с красно-отекшей кожей и густыми рыжими кудряшками уже родился. Грудь молодой женщины была плотно перехвачена повязкой и слегка тянула в глубине. Владелина торопливо уселась и немедля поднялась с табурета Пушпа, приглядывающая за ней. Служка приблизилась к ложу девушки и нежно просипела:

– Добрый день, госпожа, как вы себя чувствуете? – спешно при том придержав и опустив к долу руки девушки.

– Зачем? Зачем грудь перетянули? – взволнованно дыхнула Владу и принялась суетливо вырывать руки из цепких коротких и толстых пальцев демоницы.

В комнату бесшумно вплыла рани и едва зримо кивнула служке, повелевая освободить дорогу. Кали-Даруга не мешкая придвинулась к молодой женщине и, как дотоль Пушпа удерживала ее руки, нежно и единожды крепко их обхватила.

– Дражайшая госпожа, – участливо спела рани демониц. – Повязку не надо снимать. Вы не сможете кормить Богдана, это не позволяют альвы.

– Как так? – голос Владелины надрывно дрогнул, а щеки да и в целом лицо побурело, ибо к нему враз прилила кровь.

– Я их не смогла убедить, – негромко и вельми мрачно отозвалась Кали-Даруга, и, обняв божество прижала к груди тем самым не давая трепыхаться. – Ребенок… Богдан находится под покровительством и заботой альвов. У них ноне особые полномочия, против каковых я ничего не могу сделать. Однако, поверьте мне, госпожа я сделала все возможно… все, что было в моей власти.

Кали-Даруга не обманывала девушку. Всю эту неделю, что демоницы поили Владелину сонной вытяжкой, она, рани Черных Каликамов, боролась за Богдана. Рани уже давно пожалела, что когда-то передала все права по заботе о ребенке на альвов. Понеже не думала она, что девочка, обобщенно никогда не имеющая кого-то родственного, близкого, столь мощно будет любить свое дитя, переместив на него, все то, что дотоль хоронилось в ее человеческом сердце. Днесь же узрев, приметив эту особую чувственность и понимая, что разлука с малышом может надорвать здоровье божества, Кали-Даруга предприняла все, чтобы вернуть власть над ребенком под свою непосредственную опеку. Однако, альвы и особенно Вещунья Мудрая помнила и просьбу, и выданные ей распоряжения Першим по поводу ребенка Влады и посему решила не только не давать Богдана ей на вскармливание, но и поселить поколь в своем доме. Дело в том, что несмотря на здоровье, ребенок родился вельми истощенным и не только бесицы-трясавицы, но и альвы понимали, что Богдана надо выхаживать или долгий срок на хуруле, или все же на Земле, но тогда под постоянным присмотром Гадальницы Воркующей, каковая по ранее созданным самой же Кали-Даруги жестким ограничениям не могла жить в ее жилище… Приходить, бывать, но не более того.

– Я осмотрела грудь божества, – молвила Гадальница Воркующая, и испуганно зыркнула на стоящую несколько впереди, ближе к сидящему в кресле Огню, рани демониц. – Там почти нет молока, чтобы оно было нужно много трудится. Нужно быть крепким малышом и потратить усилия. Но господин слишком слабенький, ему нельзя тратить силы, там нечего тратить. Надо, чтобы молоко само текло ему в рот. Для того мы отобрали самую лучшую ему кормилицу. Гала крепкая и здоровая женщина, из тех кто ноне может вскармливать. Гала родила уже третьего сына, все здоровые, сильные мальчики, в груди достаточно молока то, что ноне и нужно маленькому господину.

Вещунья Мудрая, Гадальница Воркующая и Кали-Даруга находившиеся в капище в белой зале втроем в упор глядели на сидящего супротив них в кресле зримо недовольного Огня, какового демоница вытребовала для толкования из дольней комнаты хурула.

– Ей можно просто прикладывать, – днесь голос рани в отношении Раса звучал просяще так, что дрогнуло его лицо. – Мальчик Господь Огнь пусть просто прикладывает, не столько кормит, сколько общается с ребенком, госпоже это надобно.

– Зиждитель Огнь, но это не надобно господину, – вставила на удивление весьма ровно Вещунья Мудрая, ощущая за собой нынче власть. – Это ему вредно. Об этом говорим не только я, и Гадальница Воркующая, но и бесицы-трясавицы.

– Пусть будет, как предлагают альвы, – наконец, выдохнул свое решение Огнь и разком прикрыл лицо правой дланью, схоронив под ними свои очи, ибо ему тягостно далось то, что он не уступил просьбе рани.

– А по поводу проживания ребенка? – теперь в тональности голоса Кали-Даруги появился металлический звон, она однозначно уловила тягость в ответе Огня и с еще большей силой принялась негодовать на альвов. Торопко сомкнув свой третий глаз во лбу, рани отвела взор двух других от лица Бога и уставилась на белоснежную поверхность пола. – Ежели дитя будет жить отдельно, это непременно подорвет здоровье госпожи.

– Это всего-навсе на часть лета, – увещая ответила Гадальница Воркующая и на всякий случай, так как с трудом спорила с досель непререкаемым авторитетом демоницы, преклонила голову. – Чтобы я могла выходить маленького господина, чтобы он набрал вес, и стала хорошо кушать, а потом он будет подле госпожи. А поколь госпожа станет приходить, проведывать. Ничего страшного. Ведь это лучше, чем то, что предлагали бесицы-трясавицы. Желающие поместить на более долгий срок господина в купель. Если господина стану выхаживать я, госпожа может быть весь день подле него, а разлучаться будет только на ночь… это такая мелочь…

Впрочем, альвинки не удалось досказать, так как рани Черных Каликамов нежданно рьяно как-то посинела, отчего кожа ее лица, рук и шеи стала неотличима от темной материи платья. Она сомкнула и оставшиеся очи, да досадливо крикнула:

– Закрой свой рот, не смей более говорить, – и тягостно сотряслась всем телом.

Огнь неспешно поднялся с кресла, малозаметно качнулся взад… вперед и болезненно взглянув на стоящую подле его ног демоницу, вельми мягко молвил:

– Ребенок плоти лучицы находится под попечительством альвов, на что им выданы особые полномочия моим Отцом Господом Першим, оные нарушать я не собираюсь. Знаешь Кали, ты сама так решила, а посему по поводу дитя пусть указывают они.

– Ну, это мы еще посмотрим, – прорычала себе в ноги рани Черных Каликамов и резко развернувшись, прямо-таки с закрытыми очами направила свою поступь к завесе, так стремительно, что альвы от страха едва успели отскочить в стороны, абы уступить ей дорогу.

Дня через два после этого события в залу капища, где находились Огнь и вызванный им Небо, через завесу вошел Господь Темряй. Крепкоскроенный и высокий, он смотрелся средь двух сухобитных Расов каким-то витязем вышедшим из сказания. Нежно улыбнувшись Небо и приветственно кивнув Огню, Темряй направился к нарочно приготовленному для него креслу поместившемуся напротив младшего Раса. Димург медленно опустился в перьевито-собранное, дымчатое кресло и самую малость приподнял свои долгие ноги, под каковыми тотчас образовался, вытянувшись из сидения широкий лежак.

– Вельми устал, – густо пробасил Темряй и медленно огладил свою негустую, черную бородку, лишь малость укрывающую подбородок.

– Что так, мой милый? – вопросил Небо, вкладывая в каждое выдохнутое им слово столько любви и ласки, словно до сих пор тосковал за своей лучицей, коя когда-то выбрала не его, а иную печищу.

– Много задумок и потому не всегда успеваю отдохнуть. Да и на маковке, ты же знаешь, Небо, в дольней комнате сейчас пусто, после произошедшего с ней оногдась. Вежды обещал прислать свой чанди, но только в ближайшую асти не раньше, абы ноне занят в Галактике Быстроток, – протянул Димург и легохонько вздохнул так, что затрепетало его долгополое с рукавами черное сакхи, весьма контрастно переливающееся в белой зале капища.

– Ежели ты утомлен малецык, – вкрадчиво произнес Небо и тотчас беспокойно обозрел с ног до головы Темряя. – Ты всегда можешь посетить хурул, тем паче ноне я прибыл на своем зинкурате в Млечный Путь нарочно, чтобы пополнить хранилище.

– Спасибо, – трепетно дыхнул Димург и со значимой теплотой зыркнул на сидящего справа от него в кресле старшего Раса. – Одначе, я прибыл к вам в капище не просто так. Благо, что ты Небо нынче на Земле, а то бы наверно пришлось вызывать тебя, ибо у нас с Огнем почасту случается недопонимание. – Младший Рас дотоль сидевший с закрытыми очами, точно ему было неприятно лицезреть Темряя, медлительно раскрыл правый глаз. – Кали-Даруга в днях подала мне зов, право я был не в Солнечной системе так, что прибыть смог только. Надеюсь, она на меня не серчает. Как я понял, мой дорогую Кали, ей нужна помощь.

Теперь Огнь раскрыл и левый глаз, а по его лицу с четкими линиями и квадратным подбородком, по молочной коже нежданно пробежали огненно-красные искры не столько струящиеся по кровеносным сосудам, сколько вроде текущие по самой поверхности наружного покрова.

– Я так понимаю, это касается местожительства ребенка девочки, – голос Огня теперь не звучал песенными переливами, он стал внезапно холодно-стылым, вроде его раздражало само присутствие Темряя. – Но Кали-Даруга сама передала все полномочия по ребенку на контроль альвов. Так мне сказал Отец, – Огнь сделал особое ударение на последнее слово, тем давая понять Димургу, что он также близок к Першему. – Отец сказал, что у альвов особые полномочия, выданные им, как старшим из Богов в отношении ребенка… Ребенка… мальчика… отпрыска девочки… естественно рожденного, а значит связанного и с самой лучицей. Дитя родилось слишком слабым, ему нужны особые условия и няньки, которые сумеют его выходить.

Огнь днесь явственно гневался, будто Димург предложил ему, что-то скверное, недостойное в отношении ребенка. Теперь по лицу Бога не просто струились огненные брызги, они, отскакивая от кожи, осыпались на его белую короткую рубаху и голубые шаровары. Они тонули в пухлой сизости кресла… Они иноредь приобретали легохонькую зябь и под самой материей сакхи на груди Зиждителя, точно жаждая воспламенить его плоть.

– Огнь, драгость моя, – мягко отозвался Небо, узрев волнение сына, и в его венце купно и как-то враз засверкала не только миниатюрная звезда в центре, но и крохи планеты вращающиеся обок нее. – Умиротворись, мой драгоценный… не надобно досадовать на Темряя.

– Конечно, не надо, – мгновенно откликнулся Димург и в его широкой цепи скрывающей весь лоб полыхнула лучистым серебристо-марным отливом гладь переплетенных колец, лишь на морг показав на своем полотне зримые тела, морды зверей, рептилий, земноводных и даже насекомых. – Не надо на меня всяк раз досадовать сие вельми утомляет меня, и без того такого утомленного. Да и потом такое беспокойство, бесценный, Огнь может тебя воспламенить. Одначе, так как в капище нет Воителя иль нашего милого Стыня, потушить тебя будет не кому.

– Что ж, – незамедлительно отозвался Огнь, единожды приобретая свой естественный молочно-белый цвет кожи и вместе с тем своей молвью стараясь зацепить за живое Димурга. – Сбегаешь за нашими братьями, мой любезный, оно как я погляжу ты весьма скор на исполнение всего того, что касается востроногости.

– Малецыки прекратите, – властно молвил Небо, узрев, как теперь обидчиво вспыхнули и темно-карие очи Темряя, и он весь сам, безусловно задетый словами младшего Раса. – Разве это позволительно, вам братьям вступать по всякому слову в противодейство.

– А никто и не вступал Небо, – теперь уже своим мелодичным тенором откликнулся Огнь и вновь сомкнул очи, пред тем право в них мелькнула затаенная смурь, будто направленная на Димурга. – Просто мы с малецыком Темряем, как всегда случается при наших встречах, обменялись колкими замечаниями. И заметь Отец, – и вновь прозвучал вызов в отношении Димурга. – Это начинает всегда, твой драгоценный Темряй, я всего-навсе отзываюсь.

– Однако, вельми удачно, – отметил Темряй, воочию сделав вид, что не понял очередного выпада в свою сторону, и тотчас широко улыбнулся так, что его темная кожа на малость даже засияла много ярче чем у Расов. – Хотя продолжим сказывать о просьбе Кали… Конечно, Небо мне бы хотелось ее увидеть погодя, коль можно? – Старший Рас не мешкая кивнул. – Кали считает, что если девочку разлучить даже на короткий срок с ребенком, это весьма пагубно отразится в целом на ее здоровье. А если вспомнить, что давеча ей явила и сказала лучица, о коротком сроке жизни, становится явственно зрима ее скорая гибель. Впрочем, лучица, хоть и уникальна, но поколь плохо обучена и ежели плоть умрет ноне, в следующей жизни мы однозначно ее зов не услышим. Сейчас нужно время… Обаче так как ребенок нуждается в особом уходе и одновременно в том, чтоб не расставаться с девочкой предлагаем принять помощь девиц Горгоний.

– Вот почему, скажи мне Небо, я не сомневался в том, что, милый малецык, предложит нам нечто подобное, – насмешливо изрек Огнь, и все поколь не отрывая очей, порывчато качнул головой, отчего махом шибутно шевельнулся схваченные в хвост его огненно-рыжие волосы, пристроенные на полотне материи.

– Потому как дорогой мой Огнь, ты и сам понимаешь, что в данной ситуации это самый разумный вариант, – немедля не менее колко произнес Темряй и обдал лицо Раса серебристым сиянием своего венца. – Девицы Горгонии не раз воспитывали отпрысков лучиц. Они являются идеальными для тех нужд созданиями. Вечно живут при нашей Кали, подчиняются ее слову.

– И вельми не любят людей, – дополнил за Димурга младший Рас и почему-то дюже тому обстоятельству обрадовался, ибо широко улыбнулся.

– Думаю, ты малецык, прав, – задумчиво отозвался Небо, соглашаясь с разумностью предложенного и единожды, не желая огорчать Темряя. – В данном случае девицы Горгонии лучшее и для дитя, и естественно для драгоценной девочки. Единственно не напугают ли они Владушку, уж несколько у них жутковатый вид.

– Думаю, Кали поможет девочке справится с той жутью, – протянул Темряй, и только теперь облокотившись об ослон кресла, положил на грядушку голову, будто всматриваясь в свод залы ноне лишенный всякой облачной завесы и являющий чистую голубизну света. – Это уже не наша забота, а Кали.

– Альвы будут обескуражены, – словно самому себе дыхнул Огнь, уже вроде как отошедший от гнева.

Одначе, оба Бога услышали предыхание младшего Раса и просияли улыбками так, что враз стали похожи друг на друга… никак отец и сын, а как вельми близкая родня.

– Если вы согласны принять Горгоний у себя, то вмале они прибудут. Вначале ко мне на маковку, а после я перемещу их к вам, – все еще осенняя окрест себя пространство лучистостью своего венца и теплотой улыбки, сказал Темряй. – Так, что ребенок еще не успеет выйти из кувшинки, как у него появятся няньки-мастера. Ну, а альвы пускай следят за его здоровьем. И, да, вот еще, что… – Димург на малость прервался… Перевел виноватый взор на старшего Раса, и, желая, что его не услышал Огнь мысленно, не открывая рта дыхнул, – Небо мне нужна твоя помощь. У меня неприятности в Лесном Челе… И я страшусь того, что увидит там Дажба аль Отец… Думаю тогда меня, непременно, отправят к Вежды, под его бдительный присмотр.

– Как же так… кто? Кто смеет решать за меня и моего сына, – горячилась Влада и тягостно сотряслась в объятиях рани, присевшей к ней на ложе. – Это мой… мой сын, никому не отдам… никому.

Девушка теперь и вовсе закачалась, а вместе с ней заходила ходуном и демоница еще крепче прижимая ее к себе.

– Госпожа, госпожа успокойтесь, – зашептала торопливо Кали-Даруга в ухо божества, ощущая как тягостно напряглось тело последней. – Послушайте, что я скажу. Вы уже мать и должны понимать, действовать не во имя своих желаний, а во имя здоровья вашего Богдана, маленького господина.

Молодая женщина немедля взяла себя в руки, глубоко задышав, сомкнула глаза, и, замерев принялась проводить обряд, чтобы снять охватившее ее томление. А вместе с ней застыла рани все поколь удерживая ее в своих объятиях. Прошло совсем немного времени, и Владелина открыла очи, днесь вздохнув много ровнее и перестав сотрясаться.

– А теперь послушайте, госпожа, меня очень внимательно, – настойчиво и очень убедительно проронила рани. – У вас достаточно слабое здоровье, и рожать вообще было нельзя. Однако, зная, как вы все это время мечтали о ребенке, я позволила Господу Огню подарить вам зачаток, чтобы родился Богдан. Но малыш родился недоношенным, слабым и ежели вы не хотите, чтобы он болел как вы, госпожа. – Влада торопливо закачала головой. – Тогда должны… Вы должны слушать альвов, понеже они не посоветуют плохого. Они желают спасти здоровье маленького господина. Потому Богдану нужно не ваше молоко, а молоко иной женщины, кормилицы, у каковой грудь точно вымя коровы раздоено. Господину не придется трудится, ему достаточно будет принять сосок в рот и силы, здоровье уже наполнят его организм.

– Я тоже хочу, хочу его кормить, – плаксиво отозвалась Владу, и хлюпнув носом заплакала, ноне будучи похожей на махую девочку у которой отобрали озорные мальчишки любимую куклу.

– Надобно думать теперь не о том, что хотите вы, моя госпожа, – все тем же наполненным, напитанным любовью, трепетом и нежностью голосом протянула рани Черных Каликамов и перста ее в один морг облобызали кожу лица девушки. – А о том, что хорошо для маленького господина… Итак, – погодя добавила демоница, пред тем точно давая передышку молодой матери и в ее расслабленном теле ощутив согласие. – У Богдана, дражайшая госпожа, будет кормилица. Я ходила, смотрела ее. Это женщина очень сильная и крепкая, молока много… И Гадальница отобрала ее как лучшую из многих иных. Ее сына, как только маленького господина бесицы-трясавицы вынут из кувшинки и передадут на руки альвам, отдадут соседской вскормленнице. И все ее молоко будет доставаться Богдану и он вмале наберет вес. Станет крепким, сильным мальчиком. – Молодая мать согласно кивнула, понимая разумность слов Кали-Даруги, и единожды всхлипнула от огорчения. – Теперь еще одно. Только молю вас госпожа дослушать меня до конца… хорошо? – Владу на малость затаила дыхание и тело ее судорожно вздрогнув, напряглось. – Мальчик так слаб, что ему нужны особые условия роста… Его надо выхаживать. – Слезы из глаз девушки прыснули с новой силой. Демоница тотчас смолкла, нежно утерла влажные очи, нос Владелины взятым со столика ручником, и лишь засим дополнила, – альвы предложили покуда проживать господину в доме Вещуньи вместе с Гадальницей, поелику последняя и будет его поднимать.

– А я… я.., – теперь молодая женщина не просто плакала, она в голос зарыдала… И сызнова сотряслась вся плоть, туго качнувшись, запрокинулась будто разком отяжелевшая голова, верно, она была не в силах справиться с болью наполнившей всю ее.

Рани торопливо раскрыла объятия и положила сотрясающееся божество на ложе, зараз проведя руками по голове и туловищу, стараясь снять обуявшее ее волнение и чуть слышно дыхнула:

– Надо, провести обряд… Сейчас же, не откладывая.

Владелина сомкнув рот, прикусила зубами нижнюю губу, и надрывисто выдохнув через нос, отрицательно качнула головой, сдерживая в себе томление и прекращая рыдания.

– Госпожа… я все те дни, что вы спали, боролась за вашего сына, – уговаривая, произнесла демоница, наново облобызав пальцами все тело девушки. – И коли вы согласитесь на определенные условия, господин будет подле вас. – Влада недвижно замерла, в ее зеленых с карими брызгами очах блеснув махом, потухли капли слез. – Господь Темряй с оным я связалась доставил с моей планеты двух девиц Горгоний, которые станут няньками Богдана. Они подчиняются мне и вскармливают моих детей. Горгонии будут обитать в нашем жилище. В этой комнате будет проживать маленький господин и его кормилица, – губы девушки обидчиво дернулись, но рани Черных Каликамов нежно провела по ним перстом оглаживая их изгибы. – Кормилица будет только кормить. Нянчить, мыть, ухаживать будут попеременно Горгонии. Вы переселитесь поколь в мою половину. Это продлится максимум часть лета. Потом Богдан окрепнет, кормилица уйдет, и вы вернетесь в вашу общую комнату. Поверьте, моя достославная госпожа, я сделала все, чтобы маленький господин был подле вас.

– Спасибо… спасибо Кали, – дрожащим голосом прошептала молодая женщина и тихо всхлипнула. – Ты самая лучшая, одна меня любишь… И Темряю… Темряю спасибо.

Тело Влады тягостно дрогнуло, и она немедля закрыв глаза, вздохнув, замерла, проводя обряд. Кали-Даруга убрала руки от тела божества и с беспокойством вгляделась в чуть поддергивающиеся черты лица девочки, ощущая тревогу за ее состояние. Владелина малость погодя отворила глаза, и, задышав степеней, вымученно улыбнулась так, словно растеряла все свои силы.

– Рати, – позвала рани свою служку. Демоница, дотоль ожидая зова, спешно отворила дверь и заглянула в комнату. – Срочно принеси госпоже драголюбной вытяжки. – Рати немедля закрыв дверь пропала. – Дорогая госпожа и теперь последнее, – умягчено молвила Кали-Даруга, и в черных ее очах промелькнуло, будто нанизанное на золотые волоконца сияния, беспокойство. – Девицы Горгонии выглядят весьма незаурядно и могут своим видом вас напугать, как когда-то я. – Владелина немедля вскочила с ложа и плотно прильнула к груди рани, вжавшись в нее. – Но вы не должны их пугаться, ибо Горгонии дюже любят детей. Они никогда их не огорчат, будут только баловать, кахать, петь песни… Если бы вы госпожа росли у Господа Першего, в младенчестве вас воспитывали под моим присмотром девицы Горгонии.

Одначе, Кали-Даруга зря сказала Владе про Першего, понеже имя его было последней каплей во всем ноне пережитом. И теперь девушка уже даже не желала справиться с томлением, благо Рати принесла драголюбной вытяжки, оную насильно влили в рот госпожи, чем остановили ее судорожный плач. А после того, как молодая женщина более-менее успокоившись, уснула, рани Черных Каликамов подхватив на руки, унесла ее в свою половину дома.

Глава сорок шестая

Лишь Кали-Даруга унесла из комнаты спящую девочку, там началась перестановка. Ее ложе поколь сдвинули к стене, сверху накрыв темной материей, законсервировав на время. Обок него поставили широкое кресло для Горгоний и небольшой столик для пеленания младенца, где одна стенка, напоминающая невысокую полку, была заполнена необходимой одежой. В комнату также внесли люлечку на четырех схваченных меж собой, словно полозья, покачивающихся ножках и узкую кушетку для кормилицы. Демоницы полностью убрали, помыли, перестирали и без того чистое белье, занавесь, ковры, тем самым подготовив помещение для приема Богдана, ибо того потребовала Гадальница Воркующая и Вещунья Мудрая, как и понятно обескураженные появлением в поселении девиц Горгоний. Но так как о том их оповестил не Огнь, а сам Небо, недвусмысленно пояснивший, что даже ради здоровья Богдана не собирается нарушать покой Влады, альвы лишь попросили условия по уходу за малышом… А рани… рани, как и понятно, выполнила все в самом, что ни на есть лучшем виде.

Потому когда маленького господина царица и ее сподвижница привезли в зыбуше в половину девушки его встретила одна из доставленных девиц Горгоний и унесла в комнату спешно переодевать и кормить. А на кушетке в самой комнате Влады сидела утирающая слезы Гала, вельми испугавшаяся столь странного вида няньки.

– Прекрати реветь, – сердито дыхнула в ее сторону вошедшая в помещение Гадальница Воркующая, в этот раз ее голос звучал не как воркование голубя, а вспять сухо и жестко. – Молоко пропадет. – Она недовольно оглядела полноватую кормилицу, чьи длинные волосы, по распоряжению Горгоний были убраны под широкую тканевую полосу, и дополнила, – тебе выпала такая честь. Будешь кормить сына госпожи и Зиждителя Огня, а ты ревешь тут. – Сподвижница царицы резко развернулась и направилась к столику, где опытные руки девицы Горгонии уже пеленали маленького, порозовевшего за неделю мальчика. – Чтобы более того не видела ни я, ни рани Темная Кали-Даруга, ни тем более госпожа.

Поколь Гадальница Воркующая увещевала Галу, Вещунья Мудрая прошла в залу рани, и, остановившись в проеме двери встревожено воззрилась на нее. Несмотря на выданные повеления Господом Першим в отношении ребенка, царице было весьма сложно не то, что спорить… даже отстаивать собственное мнение, ибо уважение, любовь к демонице жило в ней, как и в самом ее Творце, воспитаннике Кали-Даруги, Зиждителе Седми. Ноне, как то почасту бывало, рани сидела на своей любимой тахте, опершись о несколько горкой наваленных небольших подушек. Дотоль, она встретила прибывших пред двором и впустила в дом, так как он был окружен щитом, а после, даже не откликнувшись на приветствие, ушла в свою половину.

– Почему госпожа не встретила сына? – беспокойно вопросила Вещунья Мудрая и легкой зябью пошли черты на ее лице, вроде их болезненно тронула корча.

– Госпожу лихорадит, – голос рани Черных Каликамов прозвучал полновесной пощечиной, желающей не просто согнуть царицу, но и отвесить по ее белым щекам увесистых тумаков. – Вчера мне пришлось рассказать ей о состоянии ребенка, и обо всем ином. В целом, конечно, я, жалея госпожу, не поведала о мутной твоей роли в отношении маленького господина. Однако ей было достаточно узнать, что она лишена права прикладывать своего сына к груди и поколь придется жить в отдельных комнатах, чтобы божество захворало. – Вещунья Мудрая тяжело перекатила желваками, а кожа над ними зримо покраснела так, будто тумаки демоницы достигли своего назначения. – Хотя я уже давно уяснила, что лучица старшим Расам в тягость и безразлична. Так, что стоит ли чего ожидать от вас! Вас, альвов, любимцев Зиждителя Небо. Ежели госпоже в эту ночь не полегчает, и ухудшится и без того тревожное состояние лучицы на поклон к старшим Расам я более не пойду. И, конечно, не стану взывать к мальчику Господу Темряю, оный итак вельми перегружен заботами… Все!.. все! – Рани Черных Каликамов нежданно резко поднялась с тахты и торопливо шагнув вперед негодующе… если не сказать более, с рычанием добавила, – мое терпение переполнено! Теперь я буду общаться только с Родителем!.. Передай своему дорогому Зиждителю Небо, который все время тебе потворствует, что он лишен права общаться со мной ровно на месяц! – Рани прошла мимо царицы, прибольно толкнув ее в бок своим массивным телом и тотчас пропала в коридоре, судя по бойкому топоту ее ног уйдя к себе на второй этаж.

Впрочем, Владелине к утру полегчало. Своим материнским сердцем она почувствовала, что ее долгожданный малыш подле и так как желание видеть его было велико, и вовсе оправилась от хвори. Посему рани накормив и переодев ее, помогла спуститься вниз по лестнице и отправиться к Богдану. Гала теперь сидела за столом в комнате Выхованка, как раз обок с ним, и, увидев вышедших из сенцов божество и демоницу резво вскочила на ноги и склонилась, сделав это синхронно с духом.

– Нечего вскакивать, – нескрываемо недовольно пыхнула в сторону кормилицы Кали-Даруга и мотнула головой повелевая сесть обоим. – Ешь вон давай, – дюже гневливо заметила она Гале. – И, чтоб более я не видела твоих соплей.

Рани Черных Каликамов нежно приобняв Владу за плечи и облобызав ей волосы, стянутые в плетеный колосок, уже другим полюбовно заботливым голосом добавила:

– Госпожа вы помните, про девиц Горгоний? Не волнуйтесь только, хорошо? Иначе снова сляжите и маленький господин останется без вас.

Девушка торопливо кивнула, и только после этого Кали-Даруга бесшумно приоткрыв дверь, ввела ее в комнату, кажется, еще крепче обхватив руками. Потому как Владелину от узретого туго качнуло взад… вперед. Ибо Горгония имела весьма странный, если не сказать, жутковатый вид. Достаточно полная женщина, быть может ничем не отличимая от рани по росту и пышнотелости, девица Горгония, одначе смотрелась более приближенной к человечьему роду, так как имела смуглую кожу, две руки и ноги. У нее не было третьего глаза, как у Кали-Даруги и второго языка, как в целом у демониц. У Горгонии низкое широкое лицо было на вид достаточно приятным, однако его портил сильно выступающий нос с выпуклой спинкой и опущенным основанием, выпученные губы и глубокие темные очи. Впрочем это все выглядело обыденным в сравнении с необычными шевелящимися до плеч волосами. Лишь погодя в которых Влада признала не волосы, а множество тончайших не шире полпальца и достаточно долгих змей. Черные всего-навсе подле основания покатой головы, вроде очерченные полосой, змеи не просто шевелились, изгибаясь и переплетаясь меж собой, они разевали свои щелочки рты и точно, чегой-то шипели. Девушка верно на миг онемела, обаче, Кали-Даруга еще нежнее и крепче приобняв за стан, шагнула вместе с ней вглубь комнаты и тихо, чтобы не напугать спящего в люлечке Богдана, молвила:

– Познакомьтесь госпожа, это Эвриала. Девица Горгония. Ее напарницу зовут Степа, кою вы увидите позже.

Эвриала стоящая подле люльки низко склонилась перед божеством, и, не мешкая книзу повисли, подобно волосьям, змеи, одновременно, сомкнув свои рты, и коснувшись материи нежно-желтого сарафана схваченного не так как у Кали-Даруги на плечах, а подмышками широкой тесьмой.

– Ох, – чуть слышно дыхнула Влада, ощущая как единождым махом в ногах пропала сила, и она медленно стала оседать к полу.

Рани полюбовно придержала молодую мать, а Эвриала подала плетеное кресло, на которое Владелину и усадили. Девушка на малость сомкнула очи, стараясь прийти в себя от столь странного вида няньки, а посем услышала нежный, песенный голос:

– Дражайшая наша госпожа, не надобно меня пугаться. Я ни коим образом не наврежу ни вам, ни нашему дорогому господину. Поглядите, госпожа, – дополнила она переливами колыхания собственного голоса. – Какой наш господин чудесный малыш.

Владу торопливо отворила очи, а Эвриала уже подавала ей, туго завернутого в пеленки ребенка, бережно пристраивая его голову на все еще вздрагивающую от напряжения руку матери.

– Такой чудесный маленький господин. Такой красавчик и очень похож на вас ликом.

Молодая женщина всмотрелась в лицо своего сына, головка которого была укрыта ажурным голубым чепчиком и согласилась с девицей Горгонией. Богдан и впрямь был схож с ней… Такие же нежные, миловидные черты, впалые щеки и потянутый вперед маханький нос, тонкие губки. А когда мальчик открыл глазки, оказалось, что поколь они у него имеют темно-мышастый, точно у Седми, цвет радужной оболочки. От Огня дитя унаследовал лишь молочность кожи, рыжину дугообразных бровей, ресниц и волос, однако и здесь они взяли материнскую курчавость, оттого по покатому лобику выглядывали из-под чепчика отдельные завитки. Казалось гены в этом ребенке распределились так, чтобы оставить одну кодировку принадлежащую отпрыскам Расов.

– И правда, похож, – полюбовно протянула Владелина и нежно поцеловала щечки малыша, его лобик и глазки. – Такой худенький, еще и похож на меня… Не хочу, чтобы болел как я.

– Нет! Нет! – спешно ответила Кали-Даруга, стоящая подле кресла девушки и не сводящая беспокойного взгляда с ее лица. – Он не будет больным. Будет крепок и здоров, просто нужно время.

Время…

Всегда и везде, во всем решающую роль играет это удивительное понятие… явление… мера хода тел… жизни живых, дышащих, думающих существ.

Время…

Время… кое растит, лелеет, бьет, лечит, губит всех… Губит всех без разбору: насекомых, птиц, зверей, людей, планеты, системы, Галактики… Богов… вероятно, и самих Богов.

Время идет… ступает… ползет… бежит аль только струится.

Сменяют друг друга так нами не замечаемые минуты, сутки, века. И после секунды, часы, десятилетия, тысячелетия. Словом все, всегда и везде движется, не только пространство-время, но и легкое дуновение ветра, и разлетающиеся речные брызги, и кланяющиеся оземи колоски пшеницы… и, что-то еще большее, недоступное людскому пониманию.

Глава сорок седьмая

Весь последующий месяц Кали-Даруга, как и обещала Вещунье Мудрой, не ходила в капище, лишив общения с собой не только Небо, вельми чем-то пред ней виноватого, но и Огня. Она не кому не сказывала о действительном состоянии девочки и лучицы, и ни кому ее не показывала. Весь этот месяц ни Вещунья Мудрая, ни Чаровница Благосклонная, ни Травница Пречудная, ни даже ухаживающая и чаще иных альвов бывающая в доме рани Гадальница Воркующая, не встречались и не говорили с девушкой. На их вопросы о состоянии здоровья девочки и лучицы Кали-Даруга презрительно кривила губы и сказывала, что госпожа больна… и лучица тоже. Однако при том не уточняла как именно. Вещунья Мудрая не раз передававшая демонице просьбу… именно просьбу Огня, ибо Небо о том даже не помышлял молвить, прийти в капище и вовсе обдавалась гневливым взором и не получала никакого ответа.

Потому Небо не имеющий возможности и полноценной информации о состоянии лучицы и плоти в оной она обитала тревожился порядком-таки, не смея покинуть Млечный Путь. Окруженный невидимым щитом дом рани, созданным по ее просьбе Темряем, стал теперь не преступной крепостью не только для альвов, но и для Расов. Наверно Кали-Даруга это задумала нарочно… Нарочно попросила создать щит над домом Темряя, когда он был в капище с предложением о девицах Горгониях.

– Щит? – удивленно вопросил Темряй и встревожено переглянулся с Небо, понеже Огнь сидящий напротив, сомкнув очи, как только в зале капища появилась демоница, замер, точно слившись во едино с сизостью пухлого ершистого кресла.

– Да, мой бесценный, мальчик Господь Темряй, щит, – по теплому отозвалась рани Черных Каликамов, и нежно облобызала перстами тыльную сторону длани Бога, которую она поколь попеременно прижимала то к своему лицу, то к груди.

– Может я создам, раз надо аль Огнь, – медлительно произнес Небо и в гласе его однозначно прозвучала покорность… коя слышалась только в толковании с Першим… и увы! с Кали-Даругой.

– Правильно! правильно, – гневливо отозвалась демоница и на мгновение убрав от лица руку Темряя, с нескрываемым негодованием зыркнула в лицо старшего Раса, словно стараясь его съесть. – Одного довели до гибели. Теперь давайте… давайте… принимайтесь за другого. Почему? Почему, мне хочется узнать, мальчик Огнь находится в капище, почему хранилище хурула пусто. А днесь и вовсе надо отправить его творить щит, чтобы он растерял и последние свои силы… чтобы…

Рани нежданно прервалась, оно как кожа ее лица приобрела почти марную дымчатость, а из глаз… как дотоль с лица Огня сыпались искры, полетели в направление старшего Раса мельчайшие, голубые крапинки, вроде просеянного проса.

– Хранилище хурула полное, – торопливо ответил Небо, явно жалея, что решил предложить свои услуги демонице. – Давеча я привел зинкурат, и хранилище наполнили.

– Тогда почему скажите мне на милость, – Кали-Даруга немедля перешла в наступление, вероятно и не приметив собственной оплошности и чтя, видимо, лишь единый завет «лучшая защита-нападение». – Мальчик Господь Огнь сидит тут? Почему не в дольней комнате?.. Вы, что? Что, Зиждитель Небо, не видите его утомленного состояния? Впрочем, что вам до мальчика… Вам таковому безжалостному. Вы, уж коли решили губить, все принадлежащее Господу Першему, похоже, не пред чем не остановитесь.

– Ну, понеслась, словно векошка в чревоточине, в своих обидах и высказываниях, – огорченно откликнулся старший Рас и торопливо поднявшись с кресла, в один миг, миновав залу капища, пропал в курящейся завесе, оставив после себя густое отишье и покачивающееся взад… вперед облачное сидение и ослон.

– Ну, что, мой дорогой мальчик Господь Темряй, как насчет щита? – весьма нежно вопросила Кали-Даруга, будто пред тем не прогнала из залы своим негодованием старшего Раса.

– Даже не знаю, – негромко протянул Димург, пожимая плечами и явственно озабоченно взглянул на Огня. – Это же не моя территория… не наш континент…

– Сделай, драгость малецык, коль Кали просит, – мысленно послал Темряю Огнь, и, приоткрыв один глаз, встревожено зыркнул на стоящую к нему спиной демоницу.

– Ну, хорошо, – это Темряй ответил вслух и медлительно поднялся с кресла. – Только сейчас, оно как я тороплюсь. Да и мне нужна была помощь Небо. А ты Кали взяла его прогнала, где теперь искать.

– Где? На зинкурате аль хуруле, – немедля отчеканила рани Черных Каликамов, и, протянув вверх руку, ухватила покачивающийся левый указательный палец Бога. – Надеюсь, мои создания на маковке в целости и сохранности, и помощь Зиждителя Небо их не коснется? – Кали-Даруга вопросила таким трепетным голосом, что Темряй, подобно нашкодившему мальчонке, легохонько вздрогнув, затаил дыхание… а посем резко качнул головой, обдав лучистым сиянием своего венца, все пространство окрест. – Ну, и то ладно, – дополнила она.

Демоница придерживая Зиждителя за перста развернулась, и скорой поступью, подстраиваясь под его медленный, широкий шаг направилась к выходу из залы, на ходу дыхнув в сторону, все еще застывшего в кресле Раса:

– Господь Огнь, вы, что не слышали Зиждителя Небо, хранилище полное… А, ну-ка! тотчас идите в дольнюю комнату! А то я, даю слово, прямо сейчас, настрою контактную сетку с Родителем и расскажу ему о вашем состоянии.

Дотоль Небо создавал щит над домом рани лишь ночью, в этот раз был день. Темряй неспешно вышел из завесы капища на пятачок, и, несмотря на уговоры демоницы мгновенно переместиться к ее дому, направился к нему по мостовой улицы. Димург был вельми необычным Богом, и данное обстоятельство отражалось не только в его бесконечных экспериментах и поисках нового, но и в отличительной особенности, мягкости к существам созданным Зиждителями, что его так разнило с холодными Расами.

Не спешно пройдясь по поселению Темряй, кажется, заглянул в каждый двор, оглядел жилища, подолгу останавливаясь обок того или иного растения, вроде жаждая рассмотреть обитающие в нем, на нем существа. Так, что со стороны казалось был на Земле в целом первый раз. Встречающиеся Богу духи, альвы, гомозули низко кланялись… люди испуганно замирали. Або хотя и ведали о Першем и его печище, обаче, никогда еще не видели такого темного, точнее почти черного Зиждителя. Также долго Темряй обозревал дом рани, поинтересовался о Владе и неторопко вскинув вверх и несколько вперед левую руку резко щелкнул тремя пальцами. Прошли доли секунд когда из них вырвавшись ввысь выпорхнула россыпь махунечких серых песчинок. Они будто стрельнув в небеса, сдержали свой полет прямо над срединой дома демоницы, и многажды вспухнув пепельным облаком, растеклись. Очерчивая и единожды скатываясь, наподобие покрывала, вниз, образуя своим движением ровные стенки куба, правда лишенного основания. Мельчайшие песчинки местами, зацепившись за пепельные полотнища легохонько вздрагивали, точно дышали… аль это вибрировали в такт чему-то стены дома.

– Замечательно! – довольно откликнулась Кали-Даруга, стоящая подле Бога и качнула головой на оной в венце немедля взыграли переливами света сапфиры. – Все и как всегда, у вас Господь Темряй выходит безупречно.

– Не все и не всегда Кали, – тягостно-разочарованным голосом откликнулся Бог и оглядев созданный щит, туго вздохнул.

– Быть может о том стоит потолковать с вашим Отцом Господом Першим? – вкрадчиво вопросила рани, и, обхватив кисть руки Бога прижала к своей щеке.

– Наверно, – также степенно молвил Темряй и огладил свободной правой рукой свою короткую бороду, кончики каковой были схвачены в хвосты и скреплены меж собой крупными оранжевыми алмазами.

– Не наверно, а точно… Надобно мальчик Господь о том поговорить с Отцом обязательно, – теперь глас Кали-Даруги звучал не только умягчено, но и поучающе. – Господь Перший не решается поколь вас поправлять, чтобы не расстроить… потому надо спросить самому. Ведь разве нормально, что создавая новое творение, вы чуть было не уничтожили маковку. А теперь опять, что-то с чем не можете справиться. – Рани смолкла, полюбовно пробежалась сразу всеми перстами по тыльной стороне ладони Димурга, и по теплому молвила, стараясь перевести тему разговора в более приятное русло, – щит нужно будет снять не ранее чем через четверть свати… Я с вами мой бесценный Господь о том сроке свяжусь.

Теперь в щит, созданный Темряем, и подчиняющийся рани не мог пробиться ни один звук, ни одно живое существо, в том числе и божественный зов Огня… Мощный куб берег не только покой тех, кто обитал в доме, но и не давал возможности стороннему шуму миновать дышащие, ровные пепельные полотнища стен щита.

Хотя если говорить правду, Кали-Даруга просто обманывал и мучила альвов, и Небо не известностью… Она мстила… мстила в первую очередь Небо очень болезненно за то, что он не уступил ей в малом. Что посмел не согласиться с ее доводами. Впрочем, это, как ведомо, делал не столько Небо, сколько Огнь. Но Огнь, лучица Першего, был рани вельми дорог. Посему вся ее жестокость нынче направлялась на старшего Раса, с каковым у нее были давние счеты… давняя обида, видимо, не пережитая ими обоими.

В целом же божество совсем не болело. Была здорова и бесценная лучица, а толкование о болезни было той самой местью обращенной против Небо. Владу находясь подле своего малыша, который за этот месяц достаточно подрос и окреп, была счастлива и довольна.

Так как щит не давал возможности входить в дом без позволения рани, то прибывшим белоглазым альвам приходилось дожидаться открытия прохода, подле изгороди двора. Что давало время Кали-Даруге увести молодую мать из комнаты маленького господина в сад или на второй этаж. Не раз возникала ситуация за этот месяц в доме демоницы, когда альвы в основном сие была Чаровница Благосклонная, поддерживаемая Вещуньей Мудрой, просила встречи с божеством и осмотра ее общего состояния здоровья.

– Рани Темная Кали-Даруга прошу вас показать мне госпожу, – тревожно говорила в такие моменты сподвижница царицы. – У госпожи быть может послеродовая инфекция и это грозит осложнениями… Это может грозить ее гибелью. Я прошу вас, рани Темная Кали-Даруга позволить мне ее осмотреть, ибо в моих силах остановить хворь. Ежели вы не доверяете моим знаниям, Боги предлагают переместить госпожу на хурул. Если надо на маковку четвертой планеты, чтобы ее осмотрели и излечили бесицы-трясавицы принадлежащие печище Димургов.

– Можешь идти и лечить это человечье отродье за каковое вы тут все дюже переживаете, – отзывалась Кали-Даруга… иноредь, поелику разговаривала она не часто, в основном отмалчиваясь. – За каковое вы отвечаете, печетесь, защищаете. А за госпожу и лучицу побеспокоюсь уж как-то я. Это мне не привыкать делать, так как еще не одно мною взращенное божество не погибло… Не считая, конечно, того… кого погубил ваш доброхот Зиждитель Небо. Все! Все! – днесь в голосе рани металлические нотки перемешивались с бешенством, и сама вся ее кожа покрывалась синими пятнами. – Разговор окончен… ответ я держу пред одним Родителем. Пусть Зиждитель Небо свяжется с ним.

– Зиждитель Огнь просил вас, рани Темная Кали-Даруга, прийти, – чуть слышно говорила Вещунья Мудрая и низко клонила свою голову. – Бог никак не может выйти на связь с вами, вы не принимаете его зова, и Зиждителя Огня это беспокоит.

– Ты мне передавала данную просьбу, – многажды ровнее отзывалась демоница, так как сие касалось Огня. – Но мальчику Господу не зачем тревожиться. И не зачем посылать зов. Он ноне должен находиться в дольней комнате хурула. Вот пусть туда и отправляется. А по поводу госпожи, поколь я не могу оставить ее без должного попечения. Посему в течение ранее озвученного срока вряд ли прибуду в капище.

Кали-Даруга никогда беспрекословно, как было с духами, альвами, гомозулями не подчинялась Богам, и даже Першему. Ею если кто и мог управлять лишь Родитель. Ну, а старший Димург просто умел общаться с рани, умел пользоваться ее любовью к нему. Потому во время выполнял требуемое и отказывался от неисполнимого так, что демоница могла это ему простить.

Расы… Со старшими Расами у Кали-Даруги были уже давно сложные отношения, потому она старалась никогда не жить подле них. Посему и Огня, лучицу Першего, обитающего в первых своих человеческих телах в отпрысках Небо и Дивного воспитывала ее сестра Калика-Шатина.

Впрочем, месяц спустя, когда наказание в отношении старшего Раса прошло, Кали-Даруга не только сняла щит, и это Темряй сделал ночью, но и направилась навстречу с Богами. Еще и потому как Влада в целом не понявшая, занятая своим Богданом, что происходило вкруг нее, и лучица жаждали встречи с Расами.

Рани демониц в капище принимал Огнь. Небо страшился, что очередные попреки в его сторону вновь рассердят Кали-Даругу и она выкинет нечто более значимое, чем месяц неизвестности… К примеру, свяжется с итак досадующим на него Родителем. Огнь в этот раз не сидел, как обычно в кресле, хотя Кали-Даруга его о том попросила, а прохаживался повдоль стен залы. Демоница беспокойно оглядела Бога, на малость самую останавливаясь взором на его все еще впало-утомленном лице и низким голосом молвила:

– Госпожа ждет встречи с вами мальчик Господь Огнь и иными Расами.

– Как ее здоровье? – вопросил дрогнувшим голосом Огнь и резко сдержав поступь, бросил пронзительный взгляд радужного сияния в рани, несомненно, жаждая ее прощупать.

– Нет, мой бесценный, Господь Огнь, – тонально произнесла Кали-Даруга и мягко улыбнулась Богу. – Вы же знаете, что меня нельзя прощупать.

– Почему? Почему не приходила все эти дни? Не отзывалась на мою просьбу? – нескрываемо взволнованно сказал Рас, и исторгнутая им тревога заискрилась не только огненными каплями на его коже, но и вырвалась в резких, болезненных движениях рук и ног.

– Во-первых, – вкрадчиво протянула рани Черных Каликамов и недовольно качнула головой, отчего сияние ее сапфиров в венце многажды усилившись слегка создало над ней округлый, дымчатый навес. – Я предупредила через альвов Зиждителя Небо, что буду занята. А во-вторых, кому-то и вообще, нельзя покидать дольнюю комнату хурула. Ибо я предупреждала, что в противном случае пошлю зов на Родителя. И поверьте, Господь Огнь, тогда можно не настраивать контактную сетку, достаточно будет однократного ора. Что? Что Зиждитель Небо сам ноне не смог прийти на встречу, нешто надо было вас такого утомленного присылать. Да и вообще, милый мой мальчик Огнь, с чего вы тревожитесь за госпожу, лучицу… Они обе в моих руках, а посему защищены от какой-либо хвори иль гибели.

– Но, альвы, сказали… – несколько озадаченно дыхнул Огнь и легохонько передернул плечами.

– Уж я и не знаю, что там говорили Зиждителю Небо, его разлюбезные альвы, оные не видели госпожу, – протянула Кали-Даруга, однозначно, не желающая тревожить младшего Раса. – Но я могу пояснить, что только благодаря заступничеству Господа Темряя, прибытию девиц Горгоний и моим действам, божество могло пережить разлуку со своим сыном. Ведь можно было разрешить девочке прикладывать дитя к груди… так нет же… нет! Альвы уперлись, как бараны… – Сейчас рани сменила тембр голоса с нежного на рыкающий, на малость забыв, что пред ней стоит не старший Рас, а Огнь… Посему видимо и сама как-то тягостно качнулась взад… вперед. – Как туполобые бараны… Можно было разрешить прикладывать дитя к груди, ощущать с ним единение в том девочка весьма нуждалась. Так нет же альвы уперлись! Тупоголовые, скудоумые, глуподурые некумеки.

Демоница сомкнула махом три своих глаза и замерла, тем стараясь успокоиться, и не допустить, извергнутым гневом, еще более встревожить драгоценного Господа Огня.

– Ты, слишком сурова к альвам и к Небо. Уж и не ведаю, чего он такое натворил, чем так огорчил тебя, что ты его столь не любишь, – протянул значимо расстроено младший Рас.

– И хорошо, мой любезный мальчик Огнь, что вы того не ведаете. Оно вам и не надобно, – умягчено произнесла рани и надрывно вздохнула, точно давеча пережила страшную трагедию, боль каковой все еще давила на нее, изредка даже прижимая ее голову, к шее, где мягкой волной почасту выступал округлой формой второй подбородок.

– По поводу альвов, я еще тогда сказал. Ты же сама отдала ребенка под их покровительство, – вставил Огнь и медлительно тронувшись с места, стал сызнова фланировать вдоль стен залы взад… вперед. – Ибо как только плоть девочки умрет, ты улетишь на Пекол. Это были твои условия… так, чего же ты ноне досадуешь… А про девиц Горгоний надо было сказать, и я бы сам, без Темряя, все уладил.

Рани Черных Каликамов немедля отворила свои два глаза и они так у нее увеличились, что стало проглядывать плывущее в глубине их бездонное темное, схожее с космическим марево.

– Как так не сказывала? Сказывала, – весьма сердито дыхнула демоница. – Сказывала, что по мимо альвов можно найти нянек.

– Ну, вот опять, – таким же дуновением, только более мощным всколыхнувшем в своде залы пузырчатые, белые облака отозвался Огнь. – Кали, ну, неужели я знаю все эти твои тонкости. Про нянек? про твои рамки в общении с альвами?.. Конечно, не знаю. Ты, должна говорить точнее. Нужно то аль это… Должна была сказать про девиц и я сам бы направил к Отцу Першему просьбу прислать их. Мне о них потом, прямо перед приходом Темряя, как пример сказал Небо. И потому не стоит серчать на него, он вельми эти дни беспокоился за девочку и лучицу, хотел даже отбыть к Отцу, чтобы…

Рас смолк, не желая еще больше разжигать в рани негодование на Небо, ибо Бог, похоже, хотел на нее нажаловаться старшему брату.

– Жаль, что не отбыл. Хотя бы прогулялся и не мучил вас беспокойством, а меня просьбами, – незамедлительно произнесла вельми сухо и только в отношении старшего Раса демоница. – Но я пришла сюда ноне совсем с другим, – продолжила она миг спустя уже много более благодушно и широко улыбнулась, отчего шевельнулся ее второй язык пристроенный на подбородке. – Госпожа ждет встречи с вами, Господь Огнь. Зиждителем Небо и дражайшим мальчиком Зиждителем Дажбой. Было бы замечательно ежели бы прибыли и иные Расы, в том числе мой бесценный Господь Седми. Надобно, чтобы вы как-то ее побаловали, або она выполнила ваше желание и родила вам своего отпрыска… Подарите ей не только внимание, тепло, но и, что-то вещественное. К примеру украшения, кольца, цепи, браслеты, наряды, более значимые, чем есть у нее. Желательно, чтобы каждый Бог выделил. И конечно, абы прислали дары иные печищи: Димурги, Атефы… И, да, Господь Огнь девочке нужна ваша ласка. Она так долго из-за ребенка воздерживалась от нее, ноне будьте как можно мягче и трепетней.

После этого месячного отсутствия сведений о Владе Небо и вовсе потерял какую-либо властность пред Кали-Даругой и днесь в ее присутствии становился робким отроком боявшимся не только, что-то сказать, но даже и попросить. А Огнь, подученный им, стал вельми предусмотрительным и сам задавал вопросы, уточнял все мелочи касаемо девочки.

Старший Рас подарил девушке в благодарность за рожденного Богдана белого жеребца, с тонкими, длинными ногами, долгой гривой и вьющимся дотягивающимся до земли хвостом. Конь был не просто белым, а каким-то иссиня-белым, без единого стороннего пятнышка, и в лучах солнца его шерсть переливалась голубыми полосами. Жеребца привезли для Владелины не просто с иной системы, а из иной Галактики, первой Галактики старших Расов, Косматый Змей. И теперь в зыбушу зараз запрягали Уголька и Белогрива, как назвала его девушка, и оба жеребца гулко переставляя свои ноги по мостовым возили ее и рани в луга к святилищу, где после долгого перерыва возобновили занятия по подаче зова. Одарили молодую мать и иные Боги, и Атефы, и Димурги. Асил прислал удивительное по красоте плетеное кресло, свитое из тончайших живых веток древа, где ствол, единожды ровный и мягкий замещал собой сидение и ослон. Миниатюрные листочки выбивались из каждой изгибающейся ветоньки и придавали нежности облокотницам. Перший передал через Седми серебряный браслет, в виде ящерки, каковой охватывал почитай все предплечье. Четыре крепкие, короткие ножки загнутыми дугами, удерживали само массивное тело зверька на руке. Очи ящерки заменяли фиолетово-синие сапфиры, а иноредь размыкающийся рот, являл тончайший, черный язычок, увенчанный двумя белыми алмазами, нежно ощупывающими тыльную сторону пясти девушки.

Получив этот подарок Владу долго над ним плакала, целуя сапфиры глаз зверька и нежно лаская холодные алмазы на языке. Смаглое сияние покрывающие ее голову, в этот раз точно пульсировало, несомненно, Крушец вельми тревожился. Кали-Даруга как ей всегда и удавалось смогла снять напряжение с плоти, а погодя и с лучицу, переориентировав одну на рожденного сына, а другую на занятия по зову.

Правда, теперь занятия проводились не часто, оно как молодая женщина ревнуя сына к кормилице, была не в силах надолго оставлять его подле Галы. Каждый раз, когда рани по какой-то причине не могла увести девушку, та с болью переживала радостные улыбки своего сына, его звонкое причмокивание губами и торопливое стремление к налитой мощью и жизнью груди кормилицы.

Вещунья Мудрая после посещения Кали-Даруги капища и разговора с Огнем, наконец-то удалось узреть госпожу. Та встреча произошла тогда, когда Владелина шла в капище к Небо и Дажбе. Царица оповещенная самим старшим Расом, который вельми благоволил к ее племени, поджидала девушку подле лестницы в ковчег.

– Госпожа, – полюбовно окликнула божество Вещунья Мудрая и торопко поспешила к ней, страшась, что та не пожелает с ней толковать из-за сына.

Однако, Влада, первое время и впрямь сердитая на всех альвов за их запрет кормить Богдана грудью, вмале смягчилась и совсем забыла о том огорчении, еще и потому как Кали-Даруга и девицы Горгонии убедили ее, что Вещунья Мудрая и ее сподвижницы действовали лишь во благо ребенка.

– Вещунья Мудрая! – радостно вскликнула девочка и поспешила обнять любимую наставницу. – Я так соскучилась, так ждала нашей встречи. Где ты была? Почему не приходила? Кали сказала, ты была занята.

– Да, – нежно отозвалась царица, целуя божество в макушку. – Была очень занята. Не могла прийти. Однако, вельми ждала нашей встречи.

– Ты видела Богдана? Он так вырос, – все мысли Владелины были наполнены ребенком, там ничего не осталось, только желание говорить и думать о нем.

– Госпожа, моя дражайшая госпожа, – голос рани на этот раз не успокаивал, не качал… он пробуждал, увещевал. – Надобно стараться. Вы всегда были столь трудолюбивы и тем радовали меня и Богов. А днесь не стали стремиться к занятиям. Перестали тщиться. Вы, моя дорогая госпожа, вялы и все время отвлекаетесь.

Таким образом, уговаривала Кали-Даруга молодую женщину на протяжении долгих месяцев первого лето взросления Богдана. Ибо знала… время, теперь ставшее безжалостным в отношении еще такой юной Владелины, действует нынче против нее. И Владу скучающая за своим Богданом и не могшая быть долго вдали от него, одновременно не желающая расстраивать любимую Кали, начинала стараться. Впрочем почти пять месяцев у нее ничего не получалось, и лучице не удавалось подать зов.

Лишь когда Богдану уже было шесть месяцев молодой женщине удалось настроиться, таким побытом, что Крушец вновь с ней скрепившись, слившись, как поясняла Кали-Даруга, подал зов… И тот зов был столь мощным, столь порывистым, присущим горячности лучицы, что его услышал не только Родитель, но и все Зиждители. Сама же девушка от таковой мощи потеряла сознание и в течение двух дней не приходила в себя, как растолковала рани Черных Каликамов переполошенным Богам, не только Расам, но и приславшим свои тревоги Димургам и Атефам, то просто лучица слишком живая. И лишь оставшись с Небо один-на-один, сменив гнев на милость, впервые за все эти годы сказала:

– Такое у меня было один раз, – Кали-Даруга зыркнула в упор на обеспокоенного Бога. – Когда я воспитывала вашу лучицу Зиждитель Небо. Тогда Господь Темряй, если вы помните, тоже подал такой зов, ибо весьма скучал за вами. Господь Перший после произошедшего поселил мальчика Рефилва, в котором обитала лучица, в пагоде и все время был подле него. Но господин Рефилв был мужем, и воспитанный в правильных условиях, не зависел от своих женщин и отпрысков. Он был зависим только от любви Господа Першего, которому удалось тогда снять волнение с лучицы.

– Что же ты посоветуешь мне сейчас Кали-Даруга? – непреирыто тревожно поспрашал старший Рас и не только черты его лица, но и весь он сам в единение со своим удивительным венцом вздрогнул.

– Даже не знаю, что посоветовать Зиждитель Небо, – голос рани прозвучал приглушенно, вместе с беспокойством, он будто растерял и все свое негодование дотоль направленное на Раса. Або днесь они, Бог и демоница забыв все распри объединились, чтобы спасти то, что им было обоим дорого. – Госпожу нельзя селить в капище. Ноне невозможно разлучать с ребенком. Она слишком сильно поколь с ним связана, а ему нужны кормилица, няньки, альвы. Да и менять сейчас обстановку тоже опасно. Покуда понаблюдаем… подумаем.

– А как девочка себя чувствует? – внимательно выслушав рани вопросил Небо, сегодня принимающий ее стоя, понеже был так взволнован.

– Плоть никак не пострадала, так как зов лучица подала правильно, – мягко отметила Кали-Даругу и туго вздохнув, вскинув вверх голову, устремила взгляд в бело-золотое лицо Бога. – Она даже не поняла, что произошло. А каково состояние лучицы, я смогу ответить лишь когда проведу обряд. Дотоль отложим занятия.

Глава сорок восьмая

Занятия пришлось отложить на некоторое время, хотя и выяснилось после обряда, что Крушец никак не пострадал, однако появились проблемы у самой девушки. Порой она ни с того ни с сего недвижно застывая, входила в транс, иногда на чуть-чуть, а порой на более длительное время теряя не только чувство самоконтроля, но и полностью переставала собой руководить, погружаясь в состояние физической и нравственной отрешенности, не реагируя на происходящее вокруг нее.

Это случалось столь внезапно и стихийно, что всегда вызывало тревогу. Ибо у Влады вдруг подкашивались ноги, она резко падала на пол и вытянувшись, вроде окаменев, застывала. Глаза ее были слегка прикрыты веками, а сердце в такой момент, кажется, переставало стучать. Данный транс длился вначале лишь пару-тройку минут, а посем девушка глубоко вздыхала и в миг приходя в себя, удивленно оглядываясь, не понимала почему оказалась на полу.

Первый раз такое с ней случилось в доме рани. Владелина спускалась в сопровождение Кали-Даруги вниз по лестнице, когда нежданно на последней ступеньке резко вздрогнула всем телом, и немедля окаменев, повалилась вниз. Благо ее успела подхватить демоница… и благо, что такое случилось впервые при ней, а то неизвестно, чтобы подумала и предприняла Кали-Даруга если бы сие произошло где-то в ином месте. Когда через несколько минут Владу очнулась на тахте в зале даже не поняв, что с ней стряслось, она увидела вельми взволнованную Кали-Даругу. Молодая женщина впервые видела такой свою наставницу, оно как голубая кожа последней покрылась бурыми пятнами, словно демоница была обсыпана не приятными на вид гнойниками.

Не менее встревоженными были Боги, ибо рани Черных Каликамов сказала им, что не ведает почему такое происходит с девочкой и впервые не знает как поступать. Однако это странная отрешенность никак не влияла на здоровье плоти, аль на состояние Крушеца… и, что происходило в такие мгновения беспамятства, никто не ведал, так как Владелина ничего не помнила.

Посему божество поколь было решено (поколь все не пройдет или не выяснится) не отпускать на прогулки одной, и всегда, и всегда сопровождать. Маленький Богдан достаточно прибавивший в весе и росте за эти шесть месяцев превратился в настоящего карапуза. Розовощекий с припухлыми губками и подбородком, покрытый складочками, словом являющий из себя благоденствие, и как желали Боги здоровье. Каждый день Влада и двое из альвов, обязательно Гадальница Воркующая, прогуливали малыша по поселению.

В основном Богдана на руках держала Гадальница Воркующая, иной раз передавая Вещунье Мудрой или Знахарке Прозорливой, оно как ребенок был достаточно тяжелым. Вторая альвинка сопровождала само божество.

Демоницы и девицы Горгонии, как и рани, на прогулки не ходили, так как Богдан после ухода божества оставался на попечении альвов. А посему должен быть достаточно к ним близок, чтобы суметь пережить смерть матери и единожды отбытие близких ей созданий. Да и Кали-Даруга доверяла госпожу белоглазым альвам зная, что они очень любят ее, в целом как и Небо, а высказывала им свое недовольство лишь по причине затаенной внутри обиды, кою как любая женщина холила и взращивала. Да и если Влада внезапно впадала, во время такой прогулки в транс, мгновенно оказывалась подле, осматривая и увозя с собой на зыбуше домой, но и то лишь, если молодая женщина на данное действие давала согласие.

Эти странные приступы происходили с определенным постоянством в течение следующего месяца и потому Небо принял решение, допрежь того согласовав его с Кали-Даругой, и отправился к Родителю, чтобы спросить Его совета и единожды отвезти Ему отображение и лучицы, и девочки сделанное бесицами-трясавицами.

И парили, кружили в густых туманностях содержащих межзвездную пыль, газы, частицы, темную материю… звездные скопления, системы, планеты, астероиды. Шаровыми массами толпящиеся окрест центра Галактик и сами точно светящиеся полосы, охватывающие безбрежные дали Вселенной. Искорками в той космической марности мелькали крошечные кометы, еще менее значимые метеориты, болиды с долгими хвостами и сами Зиждители лишь доступными им… подаренными… прописанными… приобретенными способностями могшие в морг покрывать столь значимые расстояния недоступные людскому восприятию.

Где-то в том черном увитом плотными оранжевыми, зелеными, рдяными, синими испарениями находились Перший, Асил и члены их печищ. Где-то обитает, правит и творит Родитель, на самом деле присматривающий лишь за определенными своими творениями, ибо все остальное живет и существует по прописанным, установленным им Законам Бытия.

Непрерывно вращается, двигается, ступает все живое так, как сменяется на Земле день ночью; одна неделя, другой; один месяц, следующим; одно лето, допрежь того наступающим.

Незаметно для нашего взора, одначе вельми явственно для божьего перемещаются, дышат и живут планеты в системах, космическая пыль и газы, астероиды… Так, точно вращаются колеса… Коло Жизни… Коло Бытия по указанным ему предписаниям, кодировкам, текущим в нем генам, ибо такое веление может создавать лишь Величественный Разум продумавший, прописавший все до самой тонкой, самой махой молекулы, атома, частички. Абы вращалось то Коло, соизмеряя своими золотыми спицами особые расстояния, особые понятия. Прочерчивая ими цельный, замкнутый круг… коло… колеса… жернова бытия, существования, жизни.

Вмале прибывший от Родителя Небо смог успокоить и членов своей печищи, и саму рани, оно как пояснил, что происходящее с девочкой является следствием уникальности и неповторимости самой лучицы, которая таким необычным образом, ощущая скорую гибель плоти, устанавливает связь меж собой и мозгом Влады… Лучица, обладая нестандартностью мысли и поступков ищет свой ход, словом учится сама.

Родитель посоветовал и сыну, и демонице спокойно принять происходящее с плотью, ни в коем случае не мешать самостоятельному обучению Крушеца, вспять создавая для того все условия. Во время отрешенности девочки оберегать ее физическое и нравственное здоровье, потому как по мере приближения гибели плоти, это состояние транса будет приобретать более глубокий и долгий по времени интервал.

– Желательно, – мягко рассказывал Кали-Даруге Небо, когда сразу по прибытию ее вызвал. – Так пояснил Родитель быть всегда подле девочки, во время отрешенности никак ее не тревожить, чтобы не навредить. Дать возможность самой обрести плоть. Только в особых случаях можно переложить девочку в иное место. Однако, никоим образом не приводить в чувство, никакими вытяжками, зельями не поить. Наша лучица редкостна, единственна в своем роде… и будет всегда избирать свой путь взросления, поколь живет в человеческом теле, разгораясь все ярче и мощнее.

Старший Рас возлежал на тахте, оно как ощущал себя утомленным, торопясь скорее прибыть в Млечный Путь и принести вести демонице. Опершись локтем о подстраивающуюся под его изгибы тела поверхность тахты, он задумчиво и вельми по любовно смотрел на стоящую супротив него рани Черных Каликамов, такое изумительное творение его старшего брата, сумевшую сберечь… отсрочить гибель плоти… сумевшую излечить уникальную лучицу, живущую в теле простой, обыденной на вид девочки. Днесь, как и было всегда дотоль, ощущая к Кали-Даруги теплые, нежные чувства.

– Как долго такое будет происходить с госпожой, – голос демоницы дрогнул, поелику она была дюже встревожена тем, что Крушец решил обучаться сам и идти своим путем.

– До конца жизни девочки, – все тем же участливым тоном отозвался Небо, стараясь успокоить, придать уверенности той, кто ноне не только в поселение, но и, верно, во всей Вселенной был основой будущего появления юного божества. – Потому и надобно быть осторожными, дабы ненароком не навредить. И тогда лучица до срока покинет плоть, оно как долго болела и как таковых связей с мозгом не нажила. И еще Кали-Даруга, Родитель велел тебе не прекращать занятий с девочкой. Все также продолжать ездить с ней в святилище, только более не увещевать, не просить. Оставлять ее там одну и ждать вне постройки. Тень в любом случае подле плоти и всегда сообщит, как ее состояние.

Сияющий Крушец, живущий внутри Влады и составляющий основу ее естества, аль точнее то девочка была всегда только сутью божественной лучицы, оказался своевольником, только в лучшем понимании этого слова. Не упрямцем и ослушником, а тем кто своими выдающимися способностями может… должен и сумеет выбрать единственно верный путь, направив по нему не только свое сияющее естество, но и указать на него тем, кто будет жить, дышать, думать обок него.

Такой незримой нитью протянулись три лето в оных Богдан стал сбитым мальчонкой, весьма избалованным своими няньками, не только девицами Горгониями почасту ночами носящими его на руках, голубя своими выпученными губами, напевая песни и словно подыгрывая им тонкими щелочками рта змеек извивающихся на голове. Он был закахан альвами, старающимися привязать к себе ребенка и даже самими Богами.

Отрешенность Влады то становилась частой, то напротив редкой. Порой она погружалась в глубокую задумчивость, и в такие моменты ее раздражал даже столь любимый ею Богдан многажды требующий своим хныканьем и нытьем.

Еще более незаметным волоконцем прокатили два года… И Владелина нежданно стала ощущать отчужденность от этого мира, от Богов, Кали-Даруги, Вещуньи Мудрой и даже сына. Ей вдруг все стало безразличным… и интересовало, звало ее… ее не Владу, а Крушеца огромное, густое облако радужно испещренное лучами света, висящее где-то высоко в небосводе. Оно стало видеться девушке в моменты транса… И все мощнее… безудержнее звать!

Однажды Владелина упала в зале рани и более не пришла в себя. По настоянию Зиждителей, абы Кали-Даруга им объявила, что это последние часы жизни плоти, девочку привезли в капище. С Влады сняли все украшения с рук, ног, шейки, головы, оставив лишь берилл в бровке, оно как трясущиеся перста демоницы не посмели его коснуться. В зале капища, поколь Крушец был еще в теле, собрались большая часть Расов, кроме не успевших прибыть Седми и Воителя, желая напоследок прикоснуться не столько к плоти, сколько к лучице… А после в залу вошло странное создание, высокое словно Лярва, коей рани уже оборвала дымчатые путы с телом девушки, еще в своем доме. То пришедшее создание было дюже плотно сбитое, с долгими руками дотягивающимися до стоп и не менее худобитными ногами. Яйцевидное тело существа, не только его руки, ноги, покрывала густоватая, белая шерстка. На вытянутой кверху, вроде заостренной макушки, головы восседали похожие на солому плотные волосы. На узком человечьем лице располагался горбатый нос, ярко горящие багряным светом очи и весьма пухлые плямкающие губы.

– Коловерш, – обратился к чудному созданию, стоящий подле кресла, где лежала застывшая Влада, Небо. – Приложись к девочке, пока она еще жива. Запомни образ лучицы. Теперь ты будешь следить за всеми отпрысками ее рода, ожидая нового вселения лучицы. – Старший Рас медлительно развернувшись обнял примостившегося подле и несколько растерянного Дажбу, и сказал, обращаясь к братьям и сынам, – Дивный, Огнь я отвезу Кали-Даругу на Пекол, как она требует и залечу к Першему, а вы проследите, чтобы гомозули и альвы предали плоть огню, чтобы ничего не связывало лучицу с ним.

Если бы Владелина могла узреть того, кто последним прикоснулся к ней, она бы весьма удивилась. Ибо уже видела такое создание. Много лет назад в пагоде Першего, только тот, как его величал старший Димург, Керечун был покрыт не белой, а черной шерсткой.

Эпилог

Легко и быстро я преодолел разделяющую землю и парящую над планетой Земля бело-серую, плотную, газовую оболочку, и вырвался в небосвод. Я достиг атмосферы и того дивного радужного объятого лучами света облака, почувствовав в его свечение такое тепло, такую любовь… Любовь создателя к своему творению, к своему отпрыску, сыну… и многажды… многажды насладившись той чувственностью понесся.

Я понесся… полетел тугим смаглым комком с округлой макушкой и тонким изогнутым остроносым хвостиком в тех густых газовых облаках замечая по пути своего движения маханькие в сравнение со мной искры… искры… напоминающие мельчайшие газовые шары, мельчайшие звезды, мельчайшие души. Обдумывая прожитое… и пережитое… Стремясь туда… вперед… к новым свершениям!

Я, Крушец, лучица моего любимого Отца, сына Родителя, старшего из печищи Димургов, Господа Першего!

Конец книги

г. Краснодар, февраль-апрель; сентябрь-октябрь 2013 г.,

май-июль 2014 г.

Content

Коло Жизни. Зачин
Том второй
Елена Александровна Асеева

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Эпилог