Коло Жизни. Бесперечь

Том первый

Елена Александровна Асеева

Посвящаю моему старшему сыну Григорию,

источнику научных догадок этой части книги.

© Елена Александровна Асеева, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

И боль в голове не проходила…

То, что я увидела, пережила благодаря ей, не вызвало желание пойти к врачу. Она точно велела… точно толкала меня к тому, чтоб притерпеться, обвычься, сплотиться с ней. Ибо постичь испытанное, пройденное, познанное вероятно можно лишь через боль. Только болью, страданиями, потерями укрепляется твоя суть… естество и впитывая в себя теплые лучи солнца под порывистым секущим ветром, вроде набрякает от собственной мощи хлещущих по тебе ударов судьбы.

Теперь по утрам боль в голове казалась и вовсе нестерпимой. И если я наклоняла голову, напрягала мышцы живота, она немедля усиливалась. И еще меня начинало тошнить, а порой и рвать. Коли почитать всякие научные статьи, это были первые признаки… первые симптомы рака… рака мозга. Однако я почему-то не боялась ни самой болезни… ни самой боли.

Я давно уже подметила зримую разницу меж мной и живущими подле меня людьми, не только близкими, но и далекими.

Их желание жить насущным и мое лишь духовным…

Их желание взять, иметь, приобрести… И мое насладиться дыханием божественной природы, дуновением ветра, колыханием листвы, течением ленивой реки или падением далекой бело-стылой звезды в недоступном и единожды родном мне космическом пространстве… не черном, как думают люди, а вспять многоцветном.

Я давно уже поняла, что не могу, не умею, не хочу жить потому графику и закону, кое прописало человеческое общество. Что ощущаю иное и по-иному чувствую людское бытие… Ни только в целом общества, но и в отдельности его каждого члена… каждой живой, хрупкой и малой личности… крохи… капельки затерянной, где-то в селе, городе, государстве, континенте… а может и в целой Галактике.

Потому и не имело, видимо, смысла идти к врачам. Так как чувствовалось, желалось разобраться в том, что я видела… А вместе с увиденным, пропущенным, и увы! уже спаяным с тобой жаждалось познать новое, что накатывало вроде морской волны, захватывало в силки и требовало потерпеть и с тем узнать ответ на тревожащий меня все время взросления, становления как человека, вопрос– кто я? или лишь, что я?

Глава первая

По дороге укрытой плотными ровными каменными плитами, встык подогнанными друг к другу так, что нечасто меж ними можно было узреть трещинку, а еще реже выбивающуюся тонкую травинку иль пучок их, медленно шла высокая, миловидная женщина со светло-коричневой кожей. Это была женщина рожденная в семье болдырей, где один из родителей значился белым, а другой черным. Достаточно молодая женщина несла в себе, как черты одного народа, так и иного. У нее были удлиненные в сравнение с телом конечности. Выступающими вперед челюсти, где почитай не просматривалось подбородочного выступа, что в целом придавало чертам лица островатый угол. Широкий, плоский нос, толстые губы и крупные карие очи, отличали характерные признаки темного народа, отпрысков Господа Першего. Одначе, от ветви белой расы Небо у женщины осталась и довольно-таки светлая кожа и светло-русые, долгие, слегка вьющиеся волосы, ноне плетеные в косу. Обряженная в короткий, чуть ниже колен сарафан из темно-синей, легкой материи сшитый сразу из нескольких полотнищ ткани, и напоминающий своим видом высокую юбку на лямках, одеваемую через голову, пришивные бретели на груди каковой были обшиты белой тесьмой под цвет льняной рубахе с короткими до локтя и единожды широкими рукавами. Обута женщина, или как ее величали Эйу, была в крепиды, где к подошве пришитые тонкие кожаные бортики, удерживались на ноге при помощи ремешков крест-накрест охватывающих ступню до щиколотки.

Эйу шла уже несколько дней. Порой она останавливалась, обидчиво оглядывалась назад так, точно оставила позади себя, что-то весьма ей дорогое, утирала влажный нос и погодя туго вздохнув, продолжала свой путь. Изредка она заглядывала в разбросанные по дороге небольшие поселения, спрашивая работу аль затем, чтоб войти в деревянный трактир и задержаться там на ночь.

Вмале того, несомненно, долгого пути и безрезультатных поисков пред Эйу живописалась развилка дороги. Одна из менее значимых ездовых полос уходила вправо, где за раскинувшимися полями, окруженными полосами зеленых нив, похоже схороненных от порывистых ветров, на покатом возвышении наблюдалась барская усадьба, в оной молодая женщина, возможно, сумела бы найти работу кухарки, а значит и столь надобный ей приют.

Эйу остановившись обок той развилки, раздумывала совсем чуть-чуть… Она еще раз оглянулась назад, вроде соизмеряя оставленное после себя расстояние и надрывисто вздохнув, свернула на дорогу, ведущую к усадьбе. Спустя какое-то время миновав небольшую деревеньку, с размещенными в ней не более двадцатью-тридцатью дворами, Эйу подошла к барскому дому огороженному невысоким штакетником собранным из тонких деревянных брусков окрашенных в зеленый цвет, как оно было принято у дарицев, многочисленного белого народа расселенного на одном из континентов, ноне величаемого Дари.

Широкий прямоугольный дом, расположенный за городьбой был каменным, сверху при том оштукатурен и покрашен таким образом, что просматривалась какая-то мелкозернистость на стенах, словно их чем обсыпали. Мягкий, изумрудный тон стен придавал в целом дому утопающему в низкорослых деревьях, растущих по правую и левую от него сторону, уют и теплоту. Два широких окна с полупрозрачными стеклами, поместились обок двухстворчатой двери, искусно расписанной цветами и плетущимися растениями, к проему коей вели махонистые каменные ступени, где гладкость крапленого камня поражала своей ровностью.

Эйу неспешно подошла к поскрипывающей на петлях резной деревянной калитке и легохонько толкнув ее вперед, вошла в широкий двор, где пред домом лежали разнообразные по форме и цвету клумбы. И с тем, не мешкая, направилась по ровной каменной дорожке к дому, даже не приметив сидящих подле одной из садовых грядок, поместившейся вблизи от забора, двух женщин. Одну молодую, красивую, худенькую с пшеничными волосами, убранными в ракушку, белокожую и с лучисто-голубыми очами, обряженную также, как Эйу, в сарафан на лямках только зеленый и желтую рубаху. И другую… уже пожилую, вельми полноватую, если не молвить грузную, невысокую. Седые волосы этой женщины были долгими и также убраны в ракушку. На яйцевидном лице смотрелась массивность нижней челюсти, вогнутым был нос, плоским лоб и крупными, серые, очи. Одетая несколько богаче, что, как можно догадаться, свидетельствовало о ее более значимом статусе. Поясная юбка, старшей женщины, шитая из семи полотнищ красного полосатого сукна собранная во множество складок, а потому придающая ее обладателю большую пышность, по краю дола была обшита полосой ажурных кружев. Белая шелковая рубаха с длинными рукавами и отложным воротником, также дивно украшенная вышивкой, соединялась с юбкой широким золотистым поясом. У пожилой барыни в мочках ушей висели крупные золотые серьги с янтарными камнями и небольшие перстни с тем же янтарем украшали сразу три пальца на левой руке.

– Кого ты тут ищешь? – послышался низкий, отдающий хрипотцой голос барыни, окликнувший идущую к дверям дома Эйу.

Женщина мгновенно остановилась, и, развернувшись к пожилой хозяйке, низко ей поклонилась.

– Госпожа, – начала было она.

– Нет, нет, – торопливо перебила ее хозяйка усадьбы. – Барыня Доляна, я не госпожа.

Эйу немедля поправившись, еще ниже склонила голову и своим высоким и единожды мягким голосом молвила:

– Очень приятно барыня Доляна… Я Эйу – кухарка, ищу работу. Вам не нужна кухарка? Я весьма хорошо готовлю. Могу работать в саду, в доме.

– Нет, мне не нужна кухарка, – перебивая женщину, отозвалась барыня и качнула грузной, как и все тело, головой, поместившейся на низкой, точно приземистой шее.

– Я могу работать так… не за плату, за приют, – голос Эйу тягостно дрогнул, а из глаз тотчас побежали ручьями слезы, и стало сразу видно, что она уже обессилена поисками приюта.

– О, да ты только не плачь деточка, – ласково протянула барыня, и, отряхнув друг об дружку ладони, смахнув с них остатки почвы, неспешно направилась к стоящей женщине. – Откуда ты?

– Я с града Лесные Поляны, – отозвалась Эйу. – Там работала у госпожи Собины и ее сына господина Благорода. Пять лет работала. Делала все по дому, стирала, убирала, поколь была моложе, а последние три лето кухарила. Прежняя кухарка обучила меня своему мастерству.

– А чего ж ты ушла тогда с Лесных Полян? – пожимая плечами, вопросила барыня, меж тем неспешно подойдя и поравнявшись с женщиной, торопко утирающей очи, и с участием воззрилась на нее.

– Не могла оставаться в том граде… не могла, – пролепетала Эйу и еще горестней заплакала, и, вторя тем всхлипам, надрывисто стали трястись ее плечи и ниже клонится голова.

– Ну, ладно, ладно деточка, не плачь, – по-доброму произнесла барыня, и, протянув к женщине руку, провела по ее светло-русым волосам. – Оставайся, ежели не куда податься. Но платить мне тебе не чем. У меня небольшие земельные наделы, как ты могла заметить. И на них работает не так много нанятых сермяжников, мимо их домов ты проходила по дороге. Если желаешь, я могу дать кров и еду, но не более того.

– О! Барыня Доляна, благодарствую! – радостно вскликнула Эйу, и резко выпрямившись, разком схватила руку своей благодетельницы. Да немедля припала губами к морщинистой, хотя и белой тыльной стороне длани устами. – Благодарствую! Благодарствую вам! Вы так добры! Вы только не тревожьтесь я не вориха, не лентяйка… Просто так случилось… Случилось, что мне пришлось уйти из Лесных Полян от госпожи Собины.

– Ну, будет. Будет, – благодушно молвила барыня, вероятно и сама не менее радуясь тому, что приобрела в лице этой женщины, если не служку, явственно помощницу, и махонистая улыбка расчертила ее столь широкое лицо. – Ясыня, – обернувшись, окликнула она стоящую и все время смурно оглядывающую чужачку девушку. – Поди сюда, девочка.

Ясыня, как величала ее барыня, едва слышно хмыкнула носом, тем видимо выражая недовольство аль вспять собираясь зарюмить, и сжав свои широколадонные руки в кулаки, неспешно обойдя клумбу, приблизилась к барыне. Она замерла подле последней и обдала Эйу и вовсе презрительным взглядом, будто видела пред собой улепетывающего от ее обувки черного, склизкого слизняка.

– Отведешь нашу гостью на кухню, – протянула все тем же умягченным голосом барыня, коим верно разговаривала со всеми и всегда. – Там за ширмой кушетка стоит, пускай остановиться.

– Она же болдырка, – нескрываемо пренебрежительно дыхнула Ясыня и досадливо, вроде это касалось ее непосредственно, зыркнула на барыню. – Кто такая? Что в себе несет, кто ж знает?! Разве можно в дом брать так незнамо кого с дороги, да еще не спросив представлений? Вот же я вам, в самом деле барыня удивляюсь. Нешто можно быть такой наивной… Может она, эта самая Эйу чего худое замыслила, иль чего еще страшнее уже сделала. Да еще и самой госпоже Собине, потомуй-то и убегла. В днях за ней явится нарать, да спросит с вас барыня.

– Нет! Нет! – с горячностью в голосе дыхнула Эйу, и энергично закачала головой, все поколь удерживая руку Доляны подле своего лица, точно всяк миг, жаждая припасть к ней губами и тем самым действом выпросить себе милости. – Я ничего дурного не делала. Никогда не брала чужого, так меня мать учила… Она хоть и черная, но была вельми хорошим человеком. А отец мой белый, как и вы… Он – дариц. Просто не жил мой отец с матерью, однако устроил ее на хорошее место, к сестре госпожи Собины. А погодя госпожа нас к себе забрала, ибо мать дюже славно готовила. И мы жили… служили госпоже Собине покуда мать не померла. Засим и я стала работать на госпожу.

– А, чего ж тогда ушла? – сердито поспрашала Ясыня и ее тонкие, алые губы язвительно выгнулись.

– О, барыня Доляна… барыня, – в каждом сказанном Эйу слове столько звучало мольбы. Она, наконец, выпустила руку барыни, закрыла ладонями лицо, и горько зарыдав, чуть слышно произнесла, – просто у меня была близость… Близость с сыном госпожи, господином Благородом. Всего один миг счастья и радости для меня… И тот миг… та радость теперь возродилась жизнью в моем чреве. – Теперь она и вовсе лишь слышимо шепнула, стараясь скрыть, будто от всех сразу, – я жду ребенка. Посему и ушла из Лесных Полян поколь еще не видно, и никто не знает.

– От господина? – одновременно, спросили женщины и туго вздохнув, огляделись, очевидно, и они страшились, что их разговор подслушивают.

– Да, потому и ушла, – Эйу говорила, тягостно колыхая голосом. Тело ее порывчато сотрясали рыдания и сама она покачивалась взад… вперед. – Уже два с половиной месяца. Скоро все заметят. К отцу моему идти нельзя. Он не принял тогда, а теперь и подавно, ибо у него семья есть. А госпожа Собина коли узнает… не миновать мне вязницы, ведь господину Благороду только семнадцать, а мне уже двадцать один… Да и он господин, а я… я служка, да еще и болдырка.

– Ладно не плачь, – протянула участливо барыня и шагнув впритык к плачущей женщине крепко ее обняла. – Тебе вредно. Дитя это радость! Счастье! Мне Богиня Мать Любовь не даровала ребенка, хотя я о том всегда ее просила… не даровала внуков… вот значит на старости лет послала тебя. Ничего, ничего не происходит в жизни просто так, оно как Богиня Мать Удельница сплела для каждого из нас волоконце судьбы… Не плачь деточка. Не плачь. Ясыня проводит тебя в дом. Я живу там одна, уже десятое лето как умер мой любимый муж… Иноредь приходит ко мне Ясыня, порадовать своим присутствием и помощью. Потому и ты мне будешь в радость, коль, конечно, решишь остаться.

– Конечно останусь… с огромной радостью и благодарностью, почту за благодеяние, – откликнулась Эйу, сказав теперь многажды ровнее.

И барыня, все также поглаживая эту пришлую, неведомую и впервые виденную молодую женщину повела ее в сопровождении все еще хмурой Ясыни к себе в дом.

Глава вторая

Галактика Млечный Путь, с загнутыми по спирали четырьмя довольно ярко светящимися полосами, заполненными бесчисленным количеством звезд, каковая была создана в честь Зиждителя Дажбы и находилась в его непосредственном управлении, ноне как и дотоль, когда в Солнечную систему, на ее третью по счету, от центральной звезды, планету впервые ступили босые стопы детворы привезенной на космическом судне-хурул, продолжала свое неспешное вращение. Земля не самая большая, но и не самая меньшая планета Солнечной системы, голубовато-зеленым шаром сияла в той безразмерной Галактике, укутанная и единожды колыхающая своими дюжими телесами в атмосфере, скрывала под тем белым покрывалом зеленые материки и голубые океаны, один из которых носил название Дари. Возле самой планеты Земля, как и многажды столетий, а точнее даже тысячелетий, назад вращались два крупных спутника Луна и Месяц. Луна обращалась вокруг Земли за девять дней, а Месяц за сорок. А посему, более крупный спутник Месяц находился на значимо удаленной орбите, чем малая Луна. Вслед за Месяцем продолжал медленно ползти, словно прилипший к нему, тот самый космический хурул, созданный когда-то младшим из Расов, Зиждителем Дажбой. Безропотно двигаясь вслед за Месяцем судно мало чем отличимое по виду и форме от дождевого червя, где сегменты тела, составляли стеклянные блоки корабля, а короткие ножки, расположенные на них, вроде щетинок ощупывали пространство вокруг себя, не имело яркости. Казалось хурул или бросили, или он погиб, уж таким померклым было его чуть зримое свечение под лучами солнца.

Дом барыни Доляны, лежал почитай в центре не самого крупного материка земного шара, чем-то напоминающего по форме яйцо. Дари поместился в середине пространства планеты проложенного меж северным полюсом и экватором, и одновременно был омываем с трех сторон тонкой полосой воды с разбросанными на ней мельчайшими пежинами островов, а также окружен береговыми линиями двух иных континентов, носящих величание Асия и Амэри, на стыке спаянных меж собой во единое, земное пространство. Предназначенные, по замыслам Дажбы, эти два крупных материка белым людям, ноне были частично заселены в основном отпрысками народов Асила, в чьи намерения также входило оказаться как можно ближе к тому месту, где вскоре объявится лучица. Четвертая сторона элипсоидного континента Дари, своей более удлиненной частью вдавалась в голубые воды океана. Прикрытый с юго-востока вспученностями гор, преграждающими ветрам его обдувать, и похоже сберегаемый такой уникальной расположенностью Дари, ноне таил в себе и сам небольшой дом барыни, куда волей удела али собственным выбором пришла Эйу.

Низкие ступени лестницы упирались в округло выступающий порог жилища барыни Доляны. Через створчатую, деревянную дверь, украшенную по углам затейливой резьбой птиц, вошедший в дом оказывался в широких, полутемных сенцах, по углам какового располагались два высоких витиеватых в шесть свечей свещника. Внутри сенцов, в целом, как и всего дома, каменные стены были оштукатурены глиной с добавлением сена, соломы аль шерсти и окрашены. Сенцы единожды вели в кухню и залу. Направо от входной двери поместился вход в кухню. То была достаточная просторная с двумя полновесными окнами комната. Посреди которой стоял широкий стол, по обе стороны от него низкие деревянные лавки, по свободным от окон стенам пролегали полки с разнообразной посудой: мисы, утятницы, судки, масленки, соусники, тарелки, братины, кувшины. В одном из углов кухни находилась каменная печка, выводящая весь дым из себя по узкой трубе. Сама печка топилась древесным углем, лежащим в холщевом мешке подле одной из ее стен. В покатых ее недрах на пристроенном втором насесте, твореном их крепкого железа, и напоминающего видом треножник устанавливалась чугунная посуда. Печь была сложена таким образом, что тепла почитай не давала. Оно все шло на приготовление пищи, а лишнее по отводным каналам уходило в трубу. Температуру в печи регулировали заслонками во множестве напиханных по ее округлым стенам. Одначе, даже при такой конструкции печки в кухни всегда царила духота, особлива когда готовили. Подле внутренней стены дома за невысокой ширмой находилась низкая деревянная кушетка, устланная тюфяком набитым соломой.

Вторая дверь из сенцов уводила в большую залу, где на стенах поместились три махонистых прямоугольных окна, занавешенных льняными завесами. Посредь комнаты стоял круглый стол, сверху укрытый белой расшитой по краю скатертью и два стула со спинками, на коих и сиденье, и ослон были обиты мягкой материей в цвет бежевой мебели. Обок правой угловой стены располагалась долгая широкая тахта, уже без ножек, однако убранная богатой тканью и заваленная множеством небольших подушек, всех одним размером и цветом, темно-коричневых в тон полотну самого покрывала, окрашенных стен и занавесей. По четырем углам залы стояли высокие в семь свечей свещники, напоминающие ствол изогнутого древа и витиеватую его крону, ветви.

Из этой комнаты дверь, что поместилась слева от входа, как раз в ближнем его углу, вела еще в одно помещение – ложницу, где стены были бледно-зелеными, и по одному окну находилось в каждой из них. Два высоких и единожды узких пенала стоявшие в углах хранили вещи барыни. Там также находилось два нешироких ложа, одно из которых было устлано розовым, а иное голубым бельем, как и понятно принадлежавшее барыне и ее почившему мужу. Полы во всех комнатах были деревянными и гладко-отполированными так, что всяк раз лучисто переливались, когда на них падал солнечный свет. Позадь дома барыни располагался небольшой садик, в котором тесно и вперемежку росли деревья вишни, яблони справа, а слева находилась небольшая деревянная срубленная банька и сразу обок нее курятник с бродящими за ограждение десятком кур.

Ясыня, как оказалось, жила в деревеньке с отцом, матерью и тремя младшими братьями и по просьбе не столь богатой барыни иногда приходила и помогала ей по хозяйству. Конечно, лишь тогда, когда была свободна от работы в семье, поелику как таковой платы за тот труд не получала. Ее семья просто по этой причине обрабатывала самый большой и лучший надел из земли барыни.

Словом Доляна большую часть времени жила одна, вероятно, потому и оказалась так радушна с Эйу, которая согласилась работать за приют и питание. Барыня по меркам дарицев была бедной. Жила с платы на землю, которую брала с сермяжников, не имея в целом слуг и какого-никакого достатка, умудряясь с тех полученных крох в первую очередь, как и было, заведено у дарицев, оплатить оброки в казну государства. У Доляны не было детей, однако имелись многочисленные сродники коим после ее смерти и доставалась самая большая ценность – земля, выдававшаяся избранным членам общества, за определенные заслуги, на безлетное время владения.

Очевидно, нельзя не принять во внимание, что Доляна обрадовалась Эйу еще и потому, как приобретала в ее лице бесплатного помощника, не только человека скрасившего таковое тягостное одиночество. И хотя Ясыня и все последующие дни, что Эйу стала проживать в доме барыни, подозрительно поглядывала в ее сторону, а вслух выражала сомнения по поводу честности пришлой, Доляна решила прислушаться только к своим ощущения… Ощущениям и желаниям. А желание у нее было одно оставить в доме Эйу не только как кухарку, но и как напарницу ее неспешной старости. Правда барыня потребовала пред тем и от Ясыни, и от Эйу ничего… и поколь никому не сказывать о беременности последней, вероятно, на тот случай, чтобы дитя успело возрасти в чреве матери и появится на Белый Свет.

В целом Доляна не прогадала с Эйу, понеже та оказалась не только честной, но и работящей женщиной. Потому дом барыни блестел от чистоты, на клумбах росли цветы, куры достаточно хорошо неслись, и на столе всегда было, что покушать… И пусть та еда не была роскошной, однако всегда свежей и вкусной. Все Эйу выполняла с такой расторопностью и легкостью, что Доляна не могла ни нарадоваться той удаче, за каковую отвечала младшая дочь Богини Мать Удельницы, Богиня Встреча, указавшая этой простой женщине ее дом. По-доброте душевной Доляна быстро привязалась к своей кухарке, и почасту толковала с ней долгими вечерами, когда они вышивали, аль шили для будущего малыша одеженку. Не раз барыня обнимала свою служку, оглаживала ее светлые, присущие одним отпрыскам Зиждителя Небо волосы, изредка даже целовала, будто по мере их совместной жизни не просто привязывалась, а испытывала нечто большее… чувство схожее с любовью.

– Как же мать твоя попала к нам на континент? – вопрошала Доляна, будучи по природе любопытной, в общем, как и все женщины, и любившая потереть косточки не только своим соседям, сермяжникам, работающим на нее, но, и, увы! родителям кухарки.

– Отец ее привез, – отвечала дюже удрученно Эйу. Она не любила вспоминать о том, что пережила когда-то, предпочитая думать о насущном, однако не могла попросить барыню не говорить о том, не по причине страха, а по причине внутреннего неудобства и благодарности. – Он моряк, бывал в Африкие. Как-то встретил там мать и увез с собой, а после не стал жениться. Когда я родилась, пристроил к сестре госпожи Собины, ну, а там мы с матерью попали в господский дом. И я бы у нее так и работала… Никогда б не ушла, если бы не господин Благород, – Эйу всяк раз произносила это имя с особым трепетом, або до сих пор любила того, чьего дитя носила под сердцем.

– Я знаю… вижу, – мягко перебивала свою кухарку барыня узрев бегущие, как всегда бывало при воспоминание о Благороде, крупные слезы по ее щекам. – Слышу, как ты плачешь по ночам.

Так они и жили… неспешно… месяц за месяцем…

Месяцам оным когда-то сам Зиждитель Дажба, дал имена, в целом такие же простые как и все, что на тот момент, на заре юности землян окружало человечество. Новое лето, цветень, теплынь, ягодень, серединь, увядень, спень, дождич, отишь таковые названия хранились дарицами и поныне, как и сам континент, и многие знания, умения подаренные созданиями более близкими и нравственно-высокими чем человек.

В ягодене месяце у Эйу родилась девочка. Бабка-повитуха принявшая малышку была потрясена ее красотой, белой кожей лица и чудным цветом рыже– огненных волос. Лицом девочка пошла не в мать. Да и не только лицом, цветом волос, худостью, прозрачностью кожицы она походила на своего благородного отца, оный нес в себе гены некогда дарованные ребенку Владелины.

Когда Доляна увидела это маленькое чудо, так тотчас прикипела к нему. Словно то родилась, ну, если не ее дочка, так однозначно внучка. Потому не столько посоветовала, сколько настояла, чтобы кухарка дала ребенку имя дарицев.

– Посмотри Эйу, она безусловно будет беленькой, – убеждала барыня молодую мать, нежно поводя перстом по щечке дитя, покоящегося на ее руках. – Даже сейчас видится белоснежность ее кожи. А волосики и вовсе вьющиеся, рыженькие… один-в-один как у господ. Ты дашь ей наше имя. И никто никогда не назовет ее паболдырь, будут думать она белая, дарийка.

Эйу так и сделала. Так как советовала барыня. И нарекла девочку Лагода… Лагода, что значит приятная, душевная.

Лагода несмотря на уход матери, любовь барыни росла весьма болезненной девочкой, почасту хворала, потому не раз к ней призывали местного знахаря, поставленного старшим по лечению на несколько деревней в этой части местности. Как и все иные знахари, Умил был назначен и прислан в данную окрестность для знахарства и помощи местному населению из Лесных Полян. Он поселился в деревеньке, что примыкала к землям Доляны, и уже несколько лет, как знахарствовал тут. Умил не брал за лечение деньги, понеже его проживание содержалось на распределяемые жрецами Лесных Полян векши. Знахарь жил достаточно скромно, что было прописано законами, оставленными когда-то дарицам самим Богом Седми, старшим сыном Зиждителя Небо, сотворившего не только Землю, но и в целом Солнечную систему.

– Ты, ее точно плохо кормишь, – говорил недовольно Умил, и, покачивал своей крупной головой, где короткие пшеничные волосы были плотно прилизанными, а в мочке левого уха находился голубой камушек бирюзы, свидетельствующий своим видом, что пред людьми знахарь. – Погляди, как часто меня сюда вызывает барыня Доляна. Ребенок худ, веса должного не набирает, потому и болеет. Корми лучше и коли не сосет твою пустую грудь, прикармливай.

При тех разговорах, что происходили в основном в кухне, всегда присутствовала барыня, и, слушая негодование знахаря, совала ему в руки небольшой сверток с едой, единственное, что иноредь разрешалось тому брать в благодарность от людей. Впрочем, Умил еще довольно-таки молодой мужчина, крепкий сложением и высокий, отрицательно качал головой, сверток клал на стол и уходил. И три женщины, Эйу, Доляна и Ясыня, объединенные одним желанием вскормить и взлелеять маханькую с молочно-белой кожей и темно-серыми, большущими глазищами Лагоду старались прикармливать, теплым коровьем молоком, густыми пошеничными кашами, куды для сласти добавляли дюже дорогого и купленного в соседнем селе меда.

Лагода потихонечку, несмотря на хворьбу, росла, но так и не набирала должного, как считал Умил веса. В отличие от деревенских девочек, сверстниц, она была худенькой и единожды хрупкой, хотя при этом вельми высокой. У девочки к трем годам явственно живописалось каплеобразное личико, имеющее самое широкое место в районе скул и сужающееся на высоком лбу и округлом подбородке. На том личике находился с выпуклой спинкой и острым концом нос, широкий рот с полными губами и приподнятыми уголками, изогнутые, слегка вздернутые вверх рыжие бровки, густые, загнутые реснички, да крупные глаза, где верхние веки, образовывая прямую линию, прикрывали часть радужной ярко-зеленой оболочки. Цвет долгих волос Лагоды был не просто рыжим, а каким-то лучисто-оранжевым. Вьющиеся, можно молвить даже, мелкие кучеряшки влас, очевидно, были взяты девочкой от ее черных предков. Впрочем, цвет таковой белой кожи и ярко-рыжих волос среди дарицев считался первым признаком благородство крови, род которого господа вели от самого Бога Огня.

К трем годам, несмотря на особую любознательность, вечное познание этого мира… и не только мурашков, бегающих по земле, цветов растущих в клумбах, мягкости и тона человеческой кожи, Лагода так и не научилась говорить. Точно ей, столь занятой разглядыванием неба, как голубого, дневного, так и темно-марного, ночного было не до тех мелочей, как разговор с себе подобными. Лагода, несомненно, сказывала отдельные слова, в том числе хоть и невнятно свое имя, одначе, поколь не научилась говорить их большую часть, не умела складывать отдельные выражения.

Доляна не чаявшая души в девочке… Годе… Ладе, как они ее величали, предоставила девчушке для сна ложе в своей ложнице, сама покупала на торжище в соседних более крупных деревнях нарядные рубашонки. По первому узрев весьма явственное сходство меж ребенком и господами, что владели титулом боляринов Лесных Полян. А следовательно управляли центральной частью Дари, разделенной на семь крупных волостей со своим войском, прописанными законами и определенным особо почитаемым Зиждителем, имеющем в главном граде выстроенное в честь него капище, Доляна решила, что оно, это самое сходство с господами, поможет в жизни Лагоде. И на протяжении всех трех лет младенчества девочки не раз толковала о том с ее матерью, убеждая ее вмале отвезти, этак лет через пять, и показать дитя господину Благороду. Отцу, оный к тому времени станет взрослым и сможет принять Лагоду да помочь в ее воспитание.

Впрочем, со временем Доляна так привязалась к рыжеволосой, все время щебечущей на своем языке, почасту задумчивой девчушке, что стала бояться того самого в чем когда-то убеждала ее мать. Эйу, меж тем, осознавала, что возвращение ее к господам, с уже подросшей, красавицей дочерью, непременно, поможет даровать лучшей удел Лагоде. Оно как Благород был вельми чистым и хорошим юношей, их близость происходила по обоюдному согласию… И это Эйу потом испугавшись того, что об их связи станет известно его матери Собине, отказалась от трепетных чувств господина.

Глава третья

– Ну, что, опять кашель и хрипы в бронхах, – сердито дыхнул знахарь Умил, осмотрев пред тем сидящую на ложе девочку и прощупав ей пульс, нежно улыбнулся, укрыв ножки легким шерстяным одеяльцем. – Вы, что нарочно ее студите, не пойму?

– Да, что вы знахарь Умил, – встревожено проронила Эйу.

Барыня и кухарка находились в спальне Доляны, присев пред осмотром на узкую, устланную ковром лавку, поставленную недалече от ложа девочки, и беспокойно взирали на знахаря.

– Ее надобно отвезти в Лесные Поляны и показать старшему знахарю, моему учителю Радею Видящему, – смурно оглядывая своими блекло-серыми очами замерших женщин молвил, поднявшись с ложа, Умил. – Он осмотрит ребенка и посоветует, как укрепить его здоровье, ибо все эти бесконечные кашли приведут к слабости легких. Только поездку в Лесные Поляны отложим пока, – задумчиво произнес знахарь, оглаживая лишенный растительности подбородок, еще одна характерная черта принадлежности к жреческой касте, коим было предписано бриться в память об их учителях. – Ноне недалече от Лесных Полян выявлена степная лихорадка, и уже определено несколько смертельных случаев от нее. И в самом граде, да прилежащих к нему территориям объявлена Нахожая, а значит, коль вы понимаете, выставлены ряды нарати и воинов. Так, что теперь надо дождаться, когда Нахожую снимут и отправляться в Лесные Поляны… Я тогда Эйу поясню тебе, как найти в граде моего учителя Радея Видящего.

– Хорошо, – одновременно, отозвались обе женщины.

Умил еще раз ласково оглядел девочку, коя подхватив на руки, принялась укачивать куклу с деревянной головой и тряпишными руками, ногами, туловищем, да медлительной поступью направился вон из спальни. Вслед за ним поднявшись, торопливо поспешила барыня, что-то выспрашивая о Лесных Полянах и его наставнике Радее Видящем. Лишь комнату покинули Доляна и знахарь, Эйу немедля вскочив с лавки, поспешила к ложу. Она резво подхватила на руки свое любимое чадо и принялась, покачивая ее вправо… влево, нежно целовать в распущенные, как было принято у детей дарицев, волосики, удерживаемые широкой матерчатой опояской на лбу.

– Ты, знаешь Эйу, – молвила немного погодя возвернувшаяся барыня, и, опершись плечом о дверной проем, ласково воззрилась на мать и дитя. – А я тоже неважно себя чувствую. Вот уже который день… Голова болит, кости ломит, и ноги неизменно подкашиваются.

– Надо было знахаря Умила попросить, чтоб он вас осмотрел, – беспокойно произнесла кухарка, тотчас перестав покачивать на руках уже сомкнувшую глазки девочки. – Сбегать? Позвать поколь не ушел далече?

– Нет… не стоит, – удрученно и единожды устало протянула барыня, туго качнув головой. – Это, верно, старость, что ж сколько отмерено Богиней Удельницей лет того не изменить, не избежать. Я уже итак на четырнадцать лет пережила своего Сидора, надобно и совесть знать.

– Ох! барыня да чего ж вы такое говорите… Чего? – беспокойно проронила Эйу и порывисто прижала к груди свое дитя, вероятно, единственную доставшуюся ей в жизни драгоценность.

От таковой ретивости девочка вмиг пробудилась, приоткрыла глазки, и плаксиво всхлипнув, резко дернула зараз ножками и ручками.

– Ну, ну, чего положено Богиней того не изменить… волоконце удела оно не токмо начало имеет, но и конец, – отметила Доляна и неспешно направилась к своему ложу. – Ты ноне Эуй, Ладушку унеси к себе, а то она намедни всю ночь кашляла… И посему я глаз не сомкнула, а тебя пожалела будить. А как наша раскрасавица уснет, принеси мне молока теплого.

Кухарка немедля кивнула и поспешила к себе в комнату… уже почти миновав дверной проем и войдя в залу, она услышала надрывистое дыхание барыни и ее дрогнувший голос, сказавший:

– Ты, Эйу, запомни только, коль я помру, ступай в Лесные Поляны. Отцу Лагоды уже двадцать первое лето наступило, он теперь взрослый, боляринский титул принял, пущай на дочь свою посмотрит… Уж не поверю я никогда, что от такой красы откажется.

Эйу ничего не ответила Доляне, только туго вздохнула в ответ, тем, очевидно, поддерживая стенания и мысли своей хозяйки.

Наутро маленькую Лагоду, как всегда было дотоль, не подняла мать, она даже не откликнулась на ее зов. Девочка еще какое-то время крутила в руках свою тряпишную куклу, покачивая из стороны в сторону ее деревянной расписанной красками головой, а посем все же слезла с кушетки. Она медленно отвела в сторону плотную тканевую завесу скрывающую ложе от остальной части помещения, и, ступив на деревянный пол ножками, огляделась.

В недрах стоящей в углу печи пыхтел стоящий на треножнике чугунок, выпускающий вверх клубистый, серый пар. По-видимому, Эйу принялась готовить… и наверно уже давно не подходила к печи, ибо в ней не только притушилось пламя, но и по комнате разносился горьковатый дух от пригоревшей каши. В самом помещении кухни ноне не было ни матери, ни барыни, посему малость подумав Лагода неспешно направилась в залу, прижимая к груди свою куклу. Девочка отворила тяжелую, деревянную дверь и вышла в полутемные сенцы, где также как и во всем доме царила тишина… отчего слышалось тихое поскрипывание половиц при легком надавливании на них малых ножек. Самую толику Лада оглядывала столь мрачные стены сенцов, в оные свет поступал чрез приоткрытую дверь залы, и все той же медленной, пугливой поступью двинулась в центральное помещение дома. Днесь она уже не трогала дверь, а прошмыгнула сквозь щель, что оставила створка двери.

В зале, где ноне правил паморок, точно вошедший, вплывший чрез стекла от пасмурной погоды, царившей на дворе, было также тихо. На долгой широкой тахте обок правой угловой стены не имеющей ножек, и убранной темно-коричневым покрывалом да заваленной множеством небольших подушек лежала, али вернее молвить полулежала свесив вниз ноги, и вроде поддерживая себя правой рукой, Эйу. Тело кухарки чуть зримо вздрагивало, а из носа, ушей и глаз тонкими струйками сочилась алая юшка. Она залила все щеки женщины и своей алостью напитала ткань покрывала и подушку, на которую та опиралась головой. Со стороны чудилось, Эйу не лежала на тахте, а словно собиралась с нее подняться, иль все же свалиться.

Лагода узрев окровавленное лицо матери, испуганно сотряслась, и, прибавив шагу, в мгновение ока приблизилась к тахте. Глаза кухарки были плотно сомкнуты, а лоб, височные части, руки, шея словом то пространство кожи, куда не попала кровь, смотрелись неестественного голубо-коричневого цвета. Девочка, остановившись в шаге от тахты, сейчас уже неспешно протянула в направление матери правую руку, и дотронулась указательным перстом до лба Эйу, чуть слышно шепнув:

– Мама… мама…

Одначе, впервые на этот зов никак не откликнулась не только мать, но и вообще никто в доме. Порывчато дрогнувшими худенькими, конической формы пальчиками Лагода коснулась теперь правого глаза матери и тонкой кровавой струйки вытекающей из него, а засим нежданно сотряслась всем телом. Она внезапно туго качнулась взад… вперед, будто единожды окаменела, а ноги, подкосившиеся, перестали удерживать столь малый вес, и миг спустя рухнула плашмя на пол, прямо спиной и головой мощно ударившись о его гладкую поверхность. Веки разом сомкнулись на ее глазах, а по телу, рукам и ногам волной прошла судорога, каковая скрутила не только конечности, но и каждую жилку человеческой плоти… Засим корча также резко прекратилась, девочка надрывно дрогнув застыла, замерло не только колебание ее губ, дыхание, но и перестало биться сердце… А морг погодя высокий, доступный лишь Родителю и Зиждителям, не слышимый людям, звук рассек не просто Галактику Млечный Путь, но и всю Вселенную сообщив Творцам, что Крушец… Столь неповторимый, бесценный, уникальный и долгожданный для всех Крушец подал зов, тем с кем был связан единым, общим своим Создателем.

Прошло, вероятно, совсем малое время, когда зала дома наполнилась ярчайшим, золотистым сиянием и в нем появился младший сын Бога Першего, Господь Стынь. Это был весьма высокий и мощный в плечах Зиждитель, с темно-коричневой кожей, каковая слегка светилась золотыми переливами так, будто ее подсвечивали изнутри. И сквозь тот тонкий– претонкий наружный покров проглядывали заметно проступающие оранжевые паутинные кровеносные сосуды и, кажется, вовсе ажурные нити кумачовых мышц и жилок. Удлиненные в соотношение с туловищем были конечности Бога, а покато-уплощенная голова, поросла мельчайшими, точно пушок завитками курчавых черных волос. На его овальном лице напоминающем яйцо, где область подбородка смотрелась уже, чем лоб поместился широкий, плоский нос, толстые, можно даже сказать, мясистые губы и крупные раскосые черные очи, почти не имеющие склеры. Обряженный в синюю рубаху и укороченные черные шаровары на бедрах и щиколотке собранные на резинку, ноне Стынь почитай не имел как таковых украшений. Лишь большие, оттопыренные уши Бога, по всей поверхности ушных раковин и на самих мочках, были усыпаны мельчайшими, травяно-зелеными изумрудами, и в правой, черной брови сиял крупный буро-марный берилл.

Попав в комнату, младший из печищи Димургов, торопливо в ней огляделся. Его взор вскользь прошелся по лежащей на тахте Эйу, а после остановился на окаменевшем тельце Лагоды, застывшей на полу. Стынь немедля шагнул к девочке и также резко склонившись, подняв с пола столь малое тельце, стремительно прижал к груди, вроде своей плотью прикрытой материей синей рубахи, прослушав биение жизни в нем. Он все также ретиво преклонил голову и прикоснулся губами ко лбу Лады и сам на мгновение… аль на более значимый срок, замер над тем, кто был так дорог… особенно дорог его Отцу, и обобщенно всем Димургам… всем Богам.

Вмале Стынь отвел уста от головы ребенка и испрямился. Широкая улыбка горела на его губах, золотое сияние поглотило темно-коричневую кожу, и придала единства с Расами. Он еще нежнее, трепетней обнял тело девочки, словно сокрыв в своих мощных руках, и моментально исчез горящей искрой из залы, оставив умирать Эйу от неизлечимой болезни степной лихорадки, от которой несколько часов назад умерла барыня Доляна.

Эта болезнь вот уже как пару десятилетий изводила дарицев. Случайно привезенная с другого континента она вельми скоро прижилась тут и днесь выкашивала местное население. Степная лихорадка ежели и лечилась только на ранних сроках, и то оставляя после себя неприятные осложнения на легких и печени. Само развитие болезни происходило по– разному, начиная от двух дней заканчивая неделей… и не всегда посему было ясно знахарям, что степная лихорадка уже в теле. Слабость, боли в голове и горле, сыпь, тошнота порой были лишь вторичными признаками. Изредка они и вовсе не проявлялись, одначе, внезапно поднявшаяся температура, рвота вызывали кровотечение, отказ от работы внутренних органов, и как итог мгновенную смерть.

Глава четвертая

На маковке четвертой планеты в большой четырехугольной зале с зеркальными стенами, с более низким, чем в пагоде Першего, ровным, фиолетовым сводом перемещались яркие, желтые, пухлые облака. Они медлительно покачивали своими объемистыми, рыхлыми боками, чем и придавали черному гладкому полу зыбкое мерцание, схожее с колебанием фитиля свечи. Они единожды с тем отражались особой лучистостью блекло-желтого света в зеркальных стенах и словно отпечатывались в поверхности серебристых облачных кресел, с высокими ослонами и покатыми облокотницами, со стороны казавшимися полинялыми, в оных сидели дюже довольные, широко улыбающиеся Темряй и Стынь. Еще два старших брата Димурга: Вежды и Мор, поместились вдвоем на широком серебристом без всяких пятен диване. Собранный из облаков таким образом, что вытянутые вперед ноги Димургов покоились на удлиненном лежаке, а покато-наклоненные ослоны, украшали выступающие вперед пухлые валики, диван слегка покачивал вперед… назад утомленные тела Богов.

– Надо было и братьям украсить ложе, – в объемном певучем басе Стыня, как всегда слышалась присущее ему по юности ребячество. Довольство ноне отражалось не только в улыбке, сияние кожи, но и в его порывистых движениях. – Быть может содеять в нем рыхлости иль глубокие чревоточины? Ты, как мыслишь Темряй?

– Мыслю никак, мой дорогой, – откликнулся густым басом Темряй и огладил черные усы и короткую бородку, на кончиках которой волоски, схваченные в небольшие хвосты были скреплены меж собой васильково-синими крупными сапфирами, в тон его долгому с рукавами сакхи. – Ибо пагода Отца уже состыковалась с маковкой и он, тебе, нашему бесценному малецыку, несмотря на отличительную ретивость не позволит беспокоить старших сынов.

– Нынче я заслуживаю во всем снисхождения, оно как преодолев вельми насущную боль первым пришел к нашему милому, любезному Крушецу, – отозвался явно удовлетворенный Стынь.

Сейчас Бог был обряжен в серебряную распашную рубаху, достающую до колен с укороченными до локтя рукавами, стальные шаровары просторные подле щиколотки и собранные на резинку на стане, да в черные сандалии с высокими загнутыми по стопе краями и ремнями, огибающими поверх голени штанины. Множество браслетов, колец, самоцветных камений ноне богато украшали Стыня. Так на груди его висело широкое ожерелье из огненно-малинового рубина, черного жемчуга и золотых вставок меж них. Оно опоясывало шею и спускалось по груди семью ветками на концах, которых поместились с фиолетовым оттенком крупные рубины. Также прекрасны были платиновые, золотые, серебряные браслеты с вкраплениями белого, розового и черного жемчуга на руках Бога покрывающие их от запястий до локтей столь плотно, что не просматривалось самой кожи. На больших, оттопыренных ушах Стыня по всей поверхности ушных раковин и самих мочках лицезрелись красно-фиолетовые, буро-марные со стеклянным блеском бериллы, оный также блистал в густой, прямой, черной правой брови, перед самой переносицей. На голове младшего Димурга восседал удивительный венец, где от серебряного обруча подымались, отвесно вверх, девять зубцов на концах которых поместились красно-фиолетовые, крупные, круглые рубины. Меж теми зубцами располагались девять, более низких листков трилистника, украшенные небольшими черными жемчужинами, от центра каковых отходили, устремляясь ввысь, переплетенные тонкие серебряные дуги, сходящиеся над макушкой головы и увенчанные огромным каплеобразным, голубым аквамарином.

– Каков я… а? – продолжил Стынь точно тем выпрашивая от старших поощрения, в коем поколь весьма нуждался. – Как опередил Огня… Еще бы доли морга и все, наш милый Крушец был бы в его руках… а так! Ну, чего молчите? – целенаправленно обратился он к старшему брату, расположившемуся как раз диагонально его креслу. – Неужели не заслужил похвалы.

– Ты, просто умница, наша бесценность, – незамедлительно отозвался Вежды, отличимый от басистых младших братьев тем, что голос его звучал бархатистым баритоном, и, отворив дотоль сомкнутые очи, нежно взглянул на Стыня. – Умница, и как всегда так скор, так умел, наша драгость… Тем паче, что перенес такую боль… И ты, и наш любезный малецык Темряй… Вы оба! Оба молодцы! Только я вас очень прошу, мои милые, не надобно при Отце говорить, что-либо на Огня. Вы, же знаете, как малецык дорог и Отцу, и в целом нам всем.

Вежды сказывал свою речь таковым низким, вкрадчивым голосом желая поддержать и единожды собственным старшинством повлиять на поведение, мысли, поступки братьев. Темно-синее сакхи Бога по которому колыхаясь плыли дымчато-марные полосы придавало его черной с золотым отливом коже, лицу с четкими линиями, где в общем высота превосходила ширину, присущую старшим властность, при том оставаясь в силу собственной мягкости очень благодушным. Лоб старшего Димурга в сравнении с подбородком, завершающимся угловатым острием, значился более широким. На лице Вежды не имелось растительного покрова, как и у Мора, и Стыня, широким и плоским с тем был нос этого Бога, толстыми, рдяно-смаглыми губы, и крупными с приподнятыми уголками глаза, где темно-бурая радужка с вкраплениями черных мельчайших пежин, не являла как таковых зрачков. На Вежды не было украшений, как и на сидящем подле Море. Не имелось также венца, отчего ладно просматривались его короткие, вроде пушка черные волосы. Он лишь мельчайшим просом сапфиров: васильково-синего и черного цветов, усыпал поверхность ушных раковин и мочек, а также оставил проколы в надбровных дугах в виде квадратных, крупных фиолетовых аметистов.

– Согласен с Вежды… Вы оба замечательно отличились… Особенно, ты, наш драгоценный, наш любезный Стынь, – наконец вступил в толкование Мор. Его всегда звучащий высоко, с нотками драматической окраски, тенор сегодня пронесся дюже приглушенно, похоже, Господь был изможден. Потому он видимо и не отворял не то, чтобы очей, но даже и рта. – И также согласен, со старшим братом, недопустимо постоянно подначивать Огня, что особенно касается тебя, Темряй… Ты, будучи старше малецыка Стыня, подаешь ему чреватый пример. Мы все Боги едины: Димурги, Расы, Атефы. И не только Отцу, но и Небо неприятно слышать как вы оба: ты, Темряй, и Огнь друг друга шпинаете словами… Не должно, не позволительно противодейство меж Зиждителями, тем более при младших членах наших печищ.

– Огнь и сам, – тотчас откликнулся Темряй, и резко дернулись черты его грушевидного типа лица, со значимо широкой в сравнении с лбом линией подбородка и челюсти. И немедля качнулся из стороны в сторону не только длинный, мясистый нос Бога, но и чуть выступающие вперед миндалевидные глаза, где зрачок слегка удлиненный, располагался поперек темно-карих радужек порой обретающих желтый оттенок, вдаваясь в саму белую склеру. – И сам горазд подзадоривать и никогда не смолчит, точно я его раздражаю во всех своих поступках… мыслях… действах… Точно я его, чем огорчил. Я все время ощущаю это негодование на себе. Стоит мне встретиться с Небо аль ему побывать подле Першего… Он ко мне несправедлив, относится не так как все остальные Расы, Атефы…

– Ты, еще добавь Димурги, – отметил жизнерадостный Стынь, ощущая огорчение старшего брата и стараясь его снять своим гулким смехом, наполнившим всю залу и мотнувшим в своде желтые, пухлые облака вправо-влево. – Ибо Вежды и Мор заметь, никогда брат на тебя не раздражаются… и не досадуют… Вспять всегда смолчат, хотя ты порой бываешь, непредсказуем в своих экспериментах.

Темряй сидящий справа резко дернул головой отчего качнулись его черные, курчавые до плеч волосы, и вместе с тем венец в виде широкой цепи, полностью скрывающий лоб с плотно переплетенными меж собой крупными кольцами ядренисто полыхнул лучистым серебристо-марным отливом, на морг показав на своем гладком полотне зримые тела, морды зверей, рептилий, земноводных и даже насекомых. Он также стремительно повернул голову в направлении младшего брата, нежно воззрился на сияющее лицо того, и просиял широкой улыбкой. Та же теплота проплыла и в лице старшего Димурга, и в лице Мора. Короткие курчавые волосы, которого не прикрывал нынче венец. Кожа этого Бога в отличие от иных Димургов имела светло-коричневый оттенок, который порой темнел, приобретая смугло-красноватый цвет, однако, днесь она хранила на себе какую-то дымчатость, и почитай не перемещала по своей поверхности присущего Зиждителям золотого сияния. Сама кожа, кажется, и вовсе многажды истончилась и на ней не просто проступали оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок, они словно лежали на ее поверхности, иногда перекатываясь туды… сюды. Уплощенное и единожды округлое лицо Мора с широкими надбровными дугами, несильно нависающими над глазами, смотрелось утомленным, а крупные раскосые очи были плотно сомкнуты. Чудилось единственное, что еще осталось живого и замечательно красивого в Боге это нос с изящно очерченными ноздрями, конец какового прямым углом нависал над широкими плотными, опять же растерявшими краски губами. Димург был обряжен в серебристое сакхи до лодыжек, с глубоким округлым вырезом, таким мятым, что наблюдались угловатые изгибы, полосы и вмятины на нем… и коли то можно применить к Зиждителю, вроде как не свежим, давно не стиранным.

– Не надобно на это мой милый Темряй, обращать внимание, – все также поучающе мягко произнес Вежды. – Я потолкую с Огнем, и Небо о твоей удрученности… Главное, чтобы ты не отзывался на подзуживание Огня, и никоим образом не проявлял своего огорчения при Отце.

Широкий обод, скрывающий лоб Темряя с плотно переплетенными меж собой крупными кольцами нежданно пульсирующее замигал почитай серебристо-черными переливами, оные придали его коричневой коже легкую золотистую серость.

– Отец идет, – по теплому произнес Димург, и благодарно зыркнул на старшего из братьев.

Вежды немедля вскинул вверх правую руку и резким движением перст, будто выдрал с потолка залы, не имеющей как на пагоде звездных светил, кусок облака. Рыхлый дымчатый пласт, энергично выскочив из общего слоя себе подобных дюже шибутно миновав расстояние до пола, порывчато вдарился об его поверхность, вызвав при том значимый звук: «плюх» и тотчас скомковавшись, в доли секунд приобрел вид объемного, рассыпного кресла.

– Славно сработано, – перебил образовавшуюся на малость тишину Стынь и кивнул на кресло поместившееся между ложем старших и сидением Темряя. – Теперь осталось чревоточины пустить.

– Ба! – нескрываемо огорченно, вероятно его чем задели, дыхнул Темряй, и, подавшись вспять от ослона кресла оглядел полутемную залу. – Что ты содеял Вежды, такая темнедь приятна всего-навсе твоим растянутым очам.

Темряй немедля, как допрежь того старший из сынов Першего, вскинул вверх руку, устремив расставленные пальцы выспрь и свершил коловращательное движение так, что показалось еще миг и его кисть открутится в районе запястья и свалится вниз, прямо на волосы Бога. Одначе, вместе с тем мановением желтые облака проделали такое же круговое движение, и с тем многажды набрякли в объеме, миг спустя испустив из себя кучные пузыри почитай рдяного цвета, оные энергично дрогнув, лопнули и выпятили из собственных недр долгие вскосмаченные полосы янтарных паров, единожды наполнивших залу светом.

И тотчас одна из зеркальных стен пошла малой зябью и из нее выступил в своем черном сакхе, долгополом и без рукавов, подпоясанный серебристой бечевкой в тон тонкой кайме на подолу и пройме рукавов, горловины, Господь Перший, старший сын Родителя.

В отличие от своих сынов крепких и статных старший Димург был худощав, узок в плечах и талии, хотя с тем также высок. Возможно, рост Бога достигал два с половиной метра, три аршина десять вершков, или восемь футов четыре дюйма, посему и смотрелся он могутным. Цвет его кожи колебался от густо черного до почитай бледно коричневого. Она была не менее тонкой и прозрачной чем у сынов и также как у них подсвечивалась яркими переливами золотого сияния, под ней проступали оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок. Схожее с каплей лицо Господа, имело самое широкое место в районе скул и сужалось на высоком лбу и округлом подбородке, оно также смотрелось весьма осунувшимся, изможденным, а впалые щеки, и выпирающие скулы, точно сказывали о многодневной голодовке его обладателя. И все же даже при зримой утомленности Бога его нос с выпуклой спинкой и острым кончиком, широкий рот с полными губами и приподнятыми уголками, свидетельствовавшие о доброте носителя, помещались на весьма выразительном и ярком лице. Крупные глаза, где верхние веки, образовывая прямую линию, прикрывали часть радужной темно-коричневой радужки, занимающей почти все глазное яблоко и окаймленной по краю тонкой желтовато-белой склерой, смотрели весьма благодушно на окружающих его созданий. На лице также зрелись изогнутые, слегка вздернутые вверх брови, поместившиеся на крупных надбровных дугах и тонковатые морщинки две горизонтальные на лбу и по одной отходящие от уголков очей. Черные курчавые волосы, можно сказать даже плотные кучеряшки, покрывали голову Першего, а на лице, как почти и у всех иных Димургов отсутствовала борода и усы.

Высокий венец восседал на голове Зиждителя черным, с блестящей поверхностью, ободом, от которого устремлялись вверх закрученные по спирали серебряные дуги украшенные изображениями насекомых, рептилий, земноводных, зверей. Те девять спиралей в свою очередь удерживали на себе, завернутую по коло живую змею. Черная чешуйчатая кожа змеи отливала золотым светом, а крупные, круглые, насыщенно зеленого цвета очи со вниманием таращились на происходящее окрест нее.

Перший войдя в залу с нежностью во взоре осмотрел членов своей печище, где по статусу Вежды и Стынь несли величание сынов, а Мор и Темряй братьев, одначе, были по сути и оставались только сыновьями. Взгляд старшего Димурга не просто оглядел малецыков, он прощупал их мысли, определил их состояние. Еще немного того общего отишья и Перший тронув поступь направился к ложу старших, обходя его, таким побытом, что выставленная вперед рука, медлительно теперь ощупала голову, лицо, в частности уста и очи Вежды. Засим старший Димург также нежно огладил Мора, ласково остановившись перстами на двух желтоватых, крупных пежинах пристроившихся на поверхности волос Бога, точно изменивших в тех местах их цвет, мягко заметив ему на ходу:

– Ты, плохо выглядишь малецык мой… Надобно отдохнуть, набраться сил… Так похудел.

Асил, как я погляжу тебя не берег совсем.

– Нет, Отец, Асил был вельми предупредителен и сам доставил меня на кумирне в Северный Венец, – отозвался Мор, и широко улыбнулся теплоте посланной Першим, однако при том так и не отворил очей.

Перший меж тем уже обошел ложе старших сынов и подступил к креслу Темряя, оный немедля поднялся на ноги и приветственно прижался к Отцу. Старший Димург нежно принял сына в объятия, облобызал его очи, огладил курчавые волосы на голове, прошелся перстами по щекам и устам, и вельми благодушно молвил:

– Ну, как мой милый… как ты? Все ли благополучно?

– Да, Отец, поколь без трудностей, – не менее трепетно отозвался Темряй, и, приклонив голову, уперся лбом в плечо Першего, тем словно стараясь с ним сплотиться.

Медленно поднялся с кресла младший из Димургов, каковой по юности, особенно нуждался в теплоте Першего, и, шагнув вперед, поравнялся со стоящими членами своей печище.

– Конечно, Отец, без трудностей… тут же был я.., – проронил Стынь, прижимаясь щекой к протянутой в его направлении длани Першего. – Посему было кому уничтожать творения моего старшего брата.

Стоило Першему коснуться лица Стыня, как Темряй не мешкая отступил от Отца, высвобождая место подле его груди, младшему.

– Моя бесценность, – полюбовно произнес старший Димург и торопко обхватив могучие плечи Стыня привлек к себе, заключив в заботливые объятия. – Почему, не прилетал так долго?.. – То было явственно звучащее огорчение и тревога. – Я сколько должен был присылать веления возвернуться? Ты не должен находиться вне меня так долго… это вельми может не благостно сказаться на тебе.

– Все хорошо, – малость отстраняясь от Першего ответил Стынь, дозволяя тому приголубить не только волосы на висках, но и облобызать очи. – Со мной все было благополучно, я же был подле Темряя… Да и Вежды сюда два раза наведывался, намедни… Да и потом, Отец, ежели бы меня тут не было, Крушец оказался ноне в руках Расов.

– Кстати, – тональность голоса Першего поигрывала… одновременно в нем ощущалась властность и беспокойство по поводу состояния младших сынов. – Вы как себя оба чувствуете? Зов Крушеца был вельми мощным.

– Несколько он нас оглушил, – несомненно, стараясь скрыть истинность, состояние своего и брата, откликнулся Темряй и положил на плечо последнего свою руку. – И на самую малость… Верно на пару-тройку бхарани, мы потерялись в пространстве. Но после обрели себя… Хотя милый малецык все это время испытывал боль.

– Темряй тоже, – обидчиво откликнулся младший Димург, и резко обернувшись недовольно зыркнул на старшего брата, будто тот рассказал Отцу то, что ему знать был недолжно. – Тоже до сих пор испытывает боль.

– Надобно посетить вам обоим дольнюю комнату пагоды, – немедля вставил Вежды и широко раскрытыми очами беспокойно оглядел фигуры младших братьев. – Как и тебе Отец… По-моему ты достаточно утомлен, словно вместе с Мором занимался построением Ледного Голеца аль весь этот срок ни разу, ни бывал в дольней комнате.

– Да, мой дорогой малецык, – согласно отозвался Перший, степенно выпуская из объятий младшего сына, и нежно огладив его правую щеку, усталой поступью направился к своему креслу. – Коль ты заговорил о дольней комнате… Хранилище пагоды полное и ожидает Мора, да наших младших малецыков… Я с тобой согласен Вежды, им троим… впрочем, как и мне надобно утишиться.

Мор самую малость отворил свои раскосые очи, уголки коих были прихвачены крупными сапфирами и оттого делали выражение лица Бога несколько удивленным, и неспешно кивнул. Поколь Перший восседал в кресло, созданное Вежды, Стынь и Темряй разместились на своих сидалищах, опершись об ослоны спинами и пристроив на облокотницы руки. Старший Димург медлительно, ибо усталость отражалась в первую очередь в его движениях, притулился спиной к ослону кресла, и легохонько приподнял ноги, отчего враз под ними образовался облачный лежак, выдвинувшийся прямо из поверхности сидения.

– А теперь о Крушеце, – с волнением в голосе молвил Перший, и, кажется, зараз посмотрел на младших сынов.

– Опять девочка, – также коротко ответил Темряй, точно давая более полную информацию мысленно. – Три года по земным меркам и она паболдырь… Почему Отец, сызнова паболдырь?

Перший широко улыбнулся и дотоль едва тлеющее под его кожей золотое сияние лучисто полыхнуло светом, раскидав те переливы вкруг Господа, придав особую яркость бледно-желтой поверхности кресла. Он неспешно огладил дланью и перстами свои очи, тем мановением, будто смыкая их, и довольно дыхнул:

– Девочка… Вероятно, будет очень хрупким Богом… Мой Крушец, такой чувствительный, нежный… Ему, несомненно, потребуются особые условия взращивания… мягкость и участие всех Зиждителей… Обаче, зов был подан так четко, даже удивительно для его возраста… Таковой целенаправленный зов лучицы начинают подавать лишь к четвертой-пятой жизни в плоти… Моя бесценная уникальность, – старший Димург каждым словом ласкала своего Крушеца и вместе с тем тембром голоса, вроде голубил кудри своих сынов так, что они малешенько колыхались. – Ну, а то, что в паболдырях наверно сбой в предписаниях Родителя, поелику отпрыски первой плоти живут на планете…

– Да, нет Отец, ты не понял, Темряя, – перебивая Першего на полуслове дыхнул Стынь и резко подался вперед, точно лелеяние Крушеца непосредственно коснулось его и он захотел стать ближе к своему Творцу. – Лучица родилась в отпрысках Владелины только в паболдырях… Случайная связь… Хотя во время беременности мать девочки проверял Керечун… Похоже и Коловерш Расов. Но лучицы в теле ребенка не было зафиксировано. Не было малецыка и после рождения в девочке. Вроде наш Крушец вселился в уже в родившегося ребенка.

– Нет, в родившегося он не мог, в предписаниях Родителях на тот счет четко прописан запрет, возможно пред родами, и Керечун того не почувствовал. Хотя таковое не просто странно, а прямо-таки непонятно, – задумчиво протянул Перший и чуть-чуть качнул головой и немедля в его венце шевельнулась черная змея. Она вдруг вздела вверх голову и вельми внимательно оглядела сидящих Богов, видимо проверяя их состояние. – Непонятно еще почему единожды в отпрысках и паболдырях. То ли так наша кроха старается быть ближе к нам… то ли это какие-то сбои кодировки… Не зря ведь малецык так болел в прошлой плоти… может, что-то нарушилось, и Кали-Даруга просмотрела… Явственно, что просрочил все сроки рождения… Такой долгий разрыв меж первой и второй плотью, что очень опасно, ибо могло закончится весьма трагично… Абы окончательно утомившись, Крушец ослабел, и мог погибнуть… Та задержка с вселением волновала не только меня, но и Родителя, отчего Он хотел даже прислать пригляд в Млечный Путь… Надобно вмале с Родителем встретиться и потолковать об нашем малецыке… Заставь, мой любезный Стынь, бесиц-трясавиц сделать отображение лучицы, я его отвезу Ему, – повелел старший Димург и нежно воззрился на младшего сына.

Стынь немедля кивнул и ответил не менее трепетным взглядом, в каковом явственно просквозила его тоска по Отцу. Эту густую смурь почувствовали и остальные Димурги, и, похоже, желтые облака укрывающие свод, каковые начали выбрасывать из себя мощные в диаметре соломенно-желтые пузыри, напоминающие водяные, посему стало казаться дымчатые, кучные полотнища принялись вариться и кипеть.

– Ежели бы не малецык, Стынь, – молвил Темряй, данным толкованием стараясь приободрить брата и снять с него тягостное состояние тоски. – Крушец ноне был бы у Расов… Это он, наша бесценность, постарался и был так скор.

– Ты, тоже, Темряй, в том принимал не маловажную роль, – улыбаясь проронил Стынь и сиянием лица, и кожи враз снял с себя всякую смурь, а с потолка залы кипения облачных паров… Посему они туго пыхнув, вроде как замерли. – Лишь тебе удалось сразу понять, откуда подан зов. – Младший Димург теперь и вовсе поднял с облокотниц кресла руки и потер меж собой ладони, словно стараясь разогреть в них сияние.– И поставить щит… Коли бы не ты. Ни мы вместе, я не успел бы к Крушецу… К нашему милому, дорогому малецыку. Мы с Огнем разминулись в морге. Он был очень скор, наверно услышал зов первым.

– Но, по-видимому, продремал откуда он послан, – молвил Темряй и в голосе его послышалась бравада, оная в основном витала в толкованиях Стыня.

– Темряй! – строго рыкнул на младшего Мор, и на поверхность его светло-коричневой кожи махом выплеснулось рдяно-золотое сияние, судя по всему, он гневался.

– Тише… тише, мой любезный, – нежно дыхнул в сторону Мора Перший, тем дуновением снимая его негодующее сияние.

Также торопко Вежды вздев вверх руку, огладил дланью курчавые волосы брата, ласково прошелся по его щеке и устам, сим окончательно смахивая с него досаду.

– Темряй хотел сказать пропустил, – поддержал однако брата Стынь и резво поднявшись с кресла, шагнул в сторону Першего.

Он мгновенно преодолел расстояние, разделяющее их, и остановился как раз между креслом Отца и ложем на каковом сидели старшие братья, поместившись вблизи от Вежды. И тотчас оба старших Бога протянули к нему руки и огладили поверхность тыльных сторон его ладоней. А засим Перший обхватив кисть младшего сына, привлек к своим устам и полюбовно облобызал каждый перст, и днесь саму длань.

– Впрочем, Темряй видел, как Огнь врезался в его щит… Так, что будь тут один Темряй, он бы тоже продремал зов, – добавил Стынь, вероятно, своей речью стараясь оправдать разлуку с Отцом, ибо была зрима его плотная тоска по нему.

– А, что Огнь на хуруле один? – с нескрываемой тревогой в голосе поспрашал Перший, все еще поглаживая перстами руку сына, каковой слегка оперся об его кресло плечом, можно сказать даже прилег на него.

То самое мгновенное сближение весьма неоднозначно восприняла змея в венце старшего Димурга, и немедля развернув в сторону Стыня свою голову широко раззявив пасть, показала загнутые белые клыки… Миг спустя из пасти ее вылез черный раздвоенный на конце язык, каковой, достаточно, полюбовно прошелся по волосам младшего Димурга, приголубив там каждую кудерьку.

– Один Отец, – уже много ровнее произнес Темряй и беспокойно зыркнул на сызнова прикрывшего очи Мора. – Дажба, как улетел вместе с Небо после смерти Владелины, не пожелав оставаться в Млечном Пути, так более, здесь и не появлялся… А Огнь находился на Земле, покуда был жив сын Владелины, после его ухода, вывез с системы гомозулей, духов и альвов, да и сам отбыл на хурул. Дивный пару раз прилетал в Млечный Путь на своем айване, пополнял хранилище хурула, да проверял меня тут… Одначе, оставшись довольным состоянием маковки, отбывал…

– Маковки и иных систем, – дополнил басисто Стынь и гулко дыхнул смехом, чем самым вызвал легкое покачивание ослона кресла Першего. – Они, все Отец с моим прибытием приобрели должное состояние. – Старший Димург ласково воззрился в лицо Темряя, черты которого зримо затрепетали, а в направление Стыня был послан вельми красноречивый взгляд, смолкнуть. – Впрочем, – мгновенно переориентируя свою речь отозвался младший Димург, он медленно выпластал руку из удерживающих ее дланей Отца, и, пристроив на его плечо, дополнил, – Огнь дюже долго сидит на хуруле и как-то безвылазно… Надобно Мору проверить, может он там мхом оброс… Абы Отец, как сказывал Темряй и видел я, ни разу, ни бывал на Земле, аль в иной системе… Точно управление Млечного Пути оставили не на него, а на Темряя и Усача… Может потому он и припозднился к нашему Крушецу…

Стынь резко смолк, и немедля, будто это было меж братьями оговорено, досказал Темряй:

– Припозднился, верно, потому, как корни перерубал.

– Прекратить! – днесь живописуя все свое негодование, гаркнул Вежды на захохотавших братьев, и глаза его враз широко разошлись, живописав темно-бурые радужки с вкраплениями черных мельчайших пежин, не содержащие внутри как таковых зрачков. – Темряй, мы о чем давеча говаривали?

– Ничего… ничего дорогой мой Вежды, – трепетно произнес Перший, нежно поглаживая лежащую на плече руку младшего сына. – Не надобно досадовать… – Ноне, одначе, гневливость старшего была отличной от Мора и не отражалась в чертах его лица, аль сияние кожи, оно как ему и не было присуще данное качество… Вежды просто молвил требование к младшим властно… авторитарно… и те немедля смолкли, хотя не прекратили довольно переглядываться меж собой, словно дышали и думали однобоко. – Ты же знаешь, мой бесценный, наши малецыки любят пошутить над Огнем… Но и Огнь тоже никогда не смолчит… И думаю, коль бы слышал их, непременно откликнулся… Посему не надобно серчать, – Перший сказал это не столько Вежды, сколько Мору лицо коего сызнова побагровело. – А, вы, мои неповторимые и вельми скорые малецыки принесите девочку… Потому как я жажду поздороваться с Крушецом… И, конечно, более подробно расскажите мне о плоти.

– Она в кувшинке Отец, – торопко протянул Стынь, ощутив легкое поощрительное похлопывание перст старшего Димурга по его руке, поколь лежащей на плече. – В руках бесиц-трясавиц.

– А, что так? – сейчас благодушие в тоне Першего сменилось на тревогу и с тем же беспокойством он зыркнул на Темряя, будто желая его прощупать.

– Сейчас все благополучно, – суетливо пояснил Темряй, и черты его лица дрогнув, враз стали серьезными… и сам он весь как-то напрягся. – Но там откуда ее принес Стынь началась эпидемия. Ее мать и те, кто заботился о девочке, умерли. Девочка и сама заболела, но так как она принимала лекарство, болезнь замедлила развитие, так сказала Трясца-не-всипуха… Она тут была давеча и так долго говорила, что утомила не только Стыня, но и меня… Благо малецык, сдержался и не испепелил ее, хотя очевидно того жаждал. – Темряй замолчал и сызнова по-доброму взглянул на младшего члена печище, и также ласково, вроде давно не зрел улыбнулся ему. – Право молвить девочка уже поправилась… Вмале бесицы-трясавицы вынут ее из кувшинки и принесут сюда, – продолжил свою речь Бог. – Хотя Отец, из долгого толкования Трясцы-не-всипухи нам стало понятно, что ребенок слаб и болезнен. Благо, что Крушец подал зов. Ибо неведомо, чем все закончилось, если бы наша кроха не откликнулась в ближайшее время… Бесицы-трясавицы произвели надобное вмешательство, подкорректировали слабые легкие, и пересадили еще несколько внутренних органов… и как всегда предложили пересадку мозга и лучицы.

– Точно, та самая пересадка, их самое наибольшее вожделение, – вставил чуть слышно и нескрываемо досадливо Стынь и неспешно испрямившись отстранился от ослона кресла Отца.

Теперь улыбнулись и остальные члены печищи Димургов, и даже казавшийся вельми суровым Мор.

– Но мы от этого предложения отказались, Отец, – дополнил свою молвь Темряй, и легонько в такт словам аль тронувшимися в своде залы малыми волнами соломенно-желтым облакам качнул назад… вперед головой, обдав лучистостью сияющего на ней венца все окрест себя. – Тебе данное действо решать, тем паче мы знали, ты скоро будешь… А теперь немного о том, откуда и кто она… наша Лагода.

Темряй коротко рассказал историю матери и рождения самой девочки, чуть-чуть коснулся в разговоре ее отца, намедни принявшего титул болярина и женившегося, а после, отвлекшись на что-то более насущное, резко замолчал.

– Нет, смысла Отец пристраивать девочку к семье ее сродников, абы она там явно не будет надобна, – закончил за Темряя Стынь, видимо сказывая то, что было уже давно обговорено братьями. – В лучшем случае они отошлют ее в приемную семью, как заведено в их среде. – Бог медлительно тронул свою поступь по залу, обходя диван-ложе Вежды и Мора позадь ослона. – Нельзя ее переносить на наш континент, к нашим отпрыскам уж больно она беленькая… Да и для нее таковое перемещение, как толковала Трясца-не-всипуха будет тягостно-напряженным… Ребенок, даже после корректировки здоровья, остается вельми хрупким, это прописано в кодах. Девочке нужны благостные условия жизни, особый уход, питание, чтоб сберечь плоть… Или уже, как предлагают бесицы-трясавицы осуществить ее полную смену.

– Нет, полную смену производить поколь опасно, – неспешно роняя слова, откликнулся Перший, неудержимо следуя глазами за младшим сыном, оный остановившись подле Вежды, положил на его плечо руки, тем самым требуя к себе внимания. – Неизвестно по какой причине Крушец так долго не вселялся… Быть может эта плоть ему предпочтительна, и той заменой мы можем нашу кроху огорчить… И как следствие порвать возникшие меж ним и девочкой связи… Однако, – старший Димург прервался и широко улыбнулся увидев, как Вежды враз вскинув вверх руку принялся голубить тыльную сторону длани Стыня пристроенную на его плечо. – Однако, ты правильно заметил мой милый малецык, девочке нужны благостные условия жизни. Потому мы несколько изменим наши первоначальные замыслы… и сделаем так.

Глава пятая

В тоже время… ведь время по сути своей понятие неопределенное, вероятно не всегда стабильное, ровное и вне всяких сомнений многогранное. Поелику в один и тот же миг для тебя аль живущего обок иного создания ступает своим ходом… Движется неторопливым ходом для человека, едва-едва ползет для планеты… и быть может мгновенно перемещается для дождевого червя пробивающего просторы почвы или космической безбрежности.

В целом в тот сиг, когда Перший уже поправлял замыслы своей печищи, на космическом хуруле Расов, прицепившимся к спутнику Месяцу, вращающемуся вкруг планеты за сорок дней, в многоугольной комнате собрались Небо, Дивный и Огнь. В этой комнате ноне желтоватый пол был укутан серо-дымчатыми испарениями такими густыми, что утопленная в них нога, полностью скрывалась, вплоть до щиколотки. В центральной части помещения пол имел ровную поверхность, а далее плавно стыкуясь, переходил в степенно подымающиеся наклонные панели, в свой черед упертые в вертикально-отвесные стены, также живописно, и уже без каких-либо угловатых граней сочетающихся с куполом. Одначе, ноне и панели, и стены были сомкнуты теми перьявитыми туманами, какими-то бурыми, придающими мрачность зале. Чудилось, что свет в помещение поступает лишь через одну-единственную стекловидную стену, ту самую которая показывала иную сторону космического судна, а именно раскинувшиеся дали Солнечной системы, да выглядывающие края плывущей внизу Луны и еще более отдаленной Земли, укрытой кучевыми белыми полотнищами облаков.

Такими же пухлыми, сероватыми, перьевыми, словно плотно напиханными и перевитыми меж собой, были четыре кресла стоявших полукругом в комнате и единожды повернутые в сторону стеклянной стены повдоль каковой нервно прохаживался туды… сюды Огнь, обряженный в смаглое с пурпурно струящимися по поверхности просяными искорками сакхи. За это время, кажется, Бог еще сильнее похудел, и точно вытянулся. В отличие от Димургов Огнь имел молочную кожу, в целом как и все белые Расы, с выступающим золотым сиянием, нынче правда вследствие утомленности всего-навсе малость мерцающего… вроде затухающего. Огненно-рыжие длинные волосы Зиждителя, как и дотоль, были схвачены позадь головы в конский хвост. А по лбу пролегала тончайшая золотая нить-венец, унизанная семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами, огибающая по коло голову.

У Огня в отличие от старших Расов и их сынов на лице не было волосяного покрова. Само лицо Бога имело четкие линии, с точно квадратным подбородком, где в целом высота лика превосходила его ширину. Тем не менее, лоб Огня значился более широким, чем подбородок, со значимо мягкими, присущими женскому роду человечества, чертами. Ажурные, дугообразные брови Боги, кажется, были нанесены ловким взмахом утонченной кисточки. Под теми рдяно-рыжими волосками располагались крупные с приподнятыми вверх уголками удивительные по цвету и форме радужной оболочки, глаза. Занимающие почти полностью все око, ромбические по виду радужки имели радужнозеленый цвет, в коем переливались, переплетаясь с зеленым, красный, оранжевый, желтый, голубой, синий и фиолетовые оттенки, полностью утаивая внутри той мешанины сам зрачок. На этом Расе почитай и не было украшений, только на его левом, указательном пальце красовался крупный серебряный перстень с семиугольным сапфиром в центре.

В двух центральных креслах восседали Небо и Дивный. Старший Рас в белом долгом сакхи, был в своем высоком венце, оный изображал миниатюрную Солнечную систему. Узкий обод по коло украшали восемь восьмилучевых звезд. Из углов этих звезд вверх устремлялись закрученные по спирали тонкие дуги, созданные из золота и украшенные изображениями рыб всевозможных видов. Дуги сходились в навершие, испуская из себя яркий голубой свет, в каковом подобно в Солнечной системе в центре светилась светозарная, красная звезда. Она рассылала округ себя желтоватое марево, перемешивающееся с голубой пеленой, придавая местами и вовсе зеленые полутона в коем двигаясь по определенным орбитам, вращались восемь планет, третья из оных перемещала по своей глади зеленые и синие тени.

Небо имел положенный коже молочно-белый цвет, озаряемый изнутри золотистым сиянием. Она была не менее тонкой и прозрачной чем у старшего его брата Першего и также как у того, под ней проступали оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок. Бог был худ и высок, и имел такой же формы лицо схожее с каплей, где самое широкое место сложилось в районе скул и сужалось на высоком лбу да округлом подбородке. Его черты, казались полностью списанными с лика старшего Димурга, верно потому как Небо являлся не просто братом, а еще и близнецом Першего. И разнился с последним лишь кучеряшками золотых волос до плеч, усами и бородой покоящейся завитками на груди, да небесно-голубыми радужками глаз, глубокими и наполненными светом.

– Умиротворись милый наш малецык, стоит ли так себя угнетать, – бас-баритон Небо также одноприродный голосу Першего прозвучал не только мягко, но и приглушенно своим тембром стараясь успокоить разволновавшегося Огня, оный хоть по статусу и носил величание младшего брата, на самом деле оставался сыном. – Умиротворись моя драгость… Ничего страшного, что не успел, никто тебя ни в чем ни винит. Стоит ли так тревожиться.

– Главное, драгоценный наш, что лучица, наконец, вселилась и подала зов, – не менее ласкающее протянул Дивный своим трепетным, бархатистым баритоном.

Дивный с такого же цвета кожей, как у Небо и Огня, и темно-русой бородой, достигающей груди да столь густой, что на концах она закручивалась по спирали в отдельные хвосты, был младшим четверки старших Зиждителей. Лицо Бога несущее в себе больше признаков мужского начала, чем у Огня, напоминало по форме сердечко, где лоб был не только высоким, но и много более широким, чем угловатый подбородок. Большой рот с чермными блестящими губами, короткий с вогнутостью в средине и слегка вздернутым кончиком нос, узкие, продолговатые глаза почитай не имеющие склеры и точно полностью наполненные бирюзовостью радужной оболочки, выпуклые, нижние веки, длинные густо закрученные, темно-русые ресницы и вроде проходящие по одной линии прямые, короткие брови придавали Дивному какую-то сухость… аль вечное недовольство. Младший из четверки Богов был также, как и его старшие братья: Перший, Небо, Асил высок, а плотно облегающее тело золотое сакхи, мерцающее в такт сиянию кожи, зримо проявляло сухощавость сложения. На голове Дивного восседал не менее занимательный, чем у Небо высокий венец. Сотворенный из тонкого обода и исходящих из его граней, устремленных вертикально вверх, широких полос, украшенных рельефными изображениями разнообразных видов птиц. Те золотые полосы незримо удерживали в навершие солнечный, плоский диск, изредка переливающийся ядренистым золотым светом и также не часто совершающим медленный поворот вкруг своей оси. Пальцы Бога покоящиеся на пухлых облачных облокотницах были унизаны широкими золотыми и серебряными перстнями, на правой руке, украшенные еще и желтым круглым янтарем, да по кругу россыпью желтого бриллианта.

– Я ведь просил давеча, тебя Дивный, пусть пришлет Небо в помощь кого из братьев, – протянул Огнь. Он даже не старался сдержать своей досады, обвиняя в неудаче двух старших Расов. – Мне тяжело, я так и не отошел от утомления… Так нет же, никто того не слышит… не замечает… Я не успел на морг, – опять же негодующе дополнил Бог и его серебристый тенор дрогнул… Засим дрогнул он и весь сам, да резко остановившись, повернулся спиной к старшим Зиждителям, единожды воззрившись сквозь стекло на планету Земля. – Темряй… Вне всяких сомнений Темряй поставил щит, я таковой видел на Земле… Тогда, когда он оберегал дом Кали-Даруги… И я об него ударился. Посему Стынь и успел забрать ребенка первым. Коли б кто был из братьев, пусть даже Дажба, не было б ни щита… ни шустрых Стыня и Темряя. – Огнь стремительно развернул голову и часть корпуса и гневливо зыркнул в лицо Небо, определенно желая задеть его той досадой. Зрелось, что утомление Бога не давало ему возможности ярче вспламенить кожу, и выплеснуть с нее как допрежь того он делал, крошево огненных брызг, чье действо враз сняло б с него недовольство. – Надо было, чтоб прибыл Дажба, как я и просил… Я не дубокожий ваш Воитель и Словута, умею ладить с нашим милым малецыком.

Золотое сияние кожи Огня днесь и вовсе пропало, а миг погодя цвет на наружном покрове приобрел серую тональность. И тотчас младшего Раса туго качнуло взад… вперед… И, чтоб удержаться на ногах он резво повернулся в направлении стеклянной стены, да протянув к ней руку, оперся перстами о гладь поверхности.

– Все! Все! – властно дыхнул Небо и немедля поднявшись с кресла, направился ко все еще покачивающемуся сыну. – Я сказал, попросил умиротвориться тебя, моя драгость. В самом деле, что ты так растревожился, было б с чего. В любом случае до достижения ребенком двадцати лет в соперничество за лучицу по сговору вступать нельзя, посему какая разница где она будет жить. В Дари аль Африкии… Слегка изменим наши замыслы и все, не надобно только так досадовать, сие вредно дорогой мой малецык, тем паче мы с Дивным проглядели твою усталость.

Небо неспешно приблизился к Огню, и, приголубив локоны его волос, прошелся дланью и по длинному огненно-рыжему хвосту, растрепавшемуся от волнения. Густые серо-бурые облака, что пыхтели, перемещаясь по полу, самую толику поблекли в своей хмари и местами, особенно подле утопленных в них почти по щиколотку ног Богов окрасились в желтоватые полутона.

– И потом, дорогой малецык, – участливо молвил Дивный, и, подняв с облокотницы правую руку, легохонько шевельнул отяжелевшими от перстней пальцами, тем движением, вероятно, жаждая и самому приголубить Огня. – Ты же знаешь, как Дажба тяжело переживал смерть девочки, наотрез отказавшись оставаться в Млечном Пути. Мы с Небо толковали с ним о возвращение сюда не раз… Но малецык того не хотел, как же мы могли его заставить… Ноне он сюда прибыл лишь потому как лучица подала зов, и все мы Димурги, Расы, Атефы вмале тут будем.

Старший Рас наново нежно огладил волосы Огня, а тот не столько резко, сколько вроде как болезненно дернул плечами и запальчиво бросил:

– Не трогай, – так, будто та ласка ему была неприятна.

Небо не мешкая убрал руку от младшего Раса, и, оглянувшись, обеспокоенно переглянулся с Дивным.

– А Усач слышал зов? – вопросил погодя Дивный, пристраивая дотоль поднятую руку обратно на облокотницу кресла и слегка утапливая в той рыхлости пальцы.

– Слышал, – недовольно буркнул Огнь и старшие Боги были рады, что он хоть этак откликнулся на спрос. – Усач пришел много позже. Я не сомневаюсь в том, что зов услышал первым. Ибо он был такой яркий и столь мощный, что по первому болезненно оглушил меня… Впрочем, зов был так подан… Он был четко подан на маковку. Точно лучица старалась направить его прицельно на Димургов. А быть может я ошибаюсь и просто этим пытаюсь оправдать свою медлительность.

– Нет, нет, мой милый, – тотчас откликнулся Небо и днесь положил правую руку на плечо младшего Раса. – Ты не стараешься себе оправдать. Лучица слишком связана с Димургами, и в первую очередь с Першим… Потому и родилась паболдырем, и, несомненно, прицельно подала зов на маковку, и лишь потом на Родителя. Абы желала, слышишь мой любезный, желала, чтобы Димурги пришли к ней первыми.

– Ты, Небо, хочешь той молвью меня успокоить, – в голосе Огня прозвучало теперь огорчение, и он надрывисто передернул плечами так, что сотряслось все его тело… И вновь его бросило вперед, отчего даже резко соскользнули вниз перста опирающиеся о стеклянную стену.

Старший Рас незамедлительно обхватил предплечья Огня, дюже бережно развернул его к себе лицом и нежно прижал к груди, в том объятие, передавая ему всю свою божественную любовь и снимая волнение.

– Умиротворись мой милый. Умиротворись, – чуть слышно протянул Небо и трепетно прикоснулся губами к правому виску младшего Раса, ласково огладил по волосам и спине, вроде вбирая в себя его тревоги и неудачи. – Все будет хорошо. Надобно понять одно, моя драгость, лучица изберет сама себе печищу… И ты, Огнь, должен быть готов, что это будет печища Димургов, поелику она вельми связана с Першим, в целом как и все вы, сыны… Как и все мы, братья. Лучица, очевидно, предпочтет Димургов, ежели Перший от нее не отступит… А Отец в этот раз не отступит. Так, что нужно это понимать… Понимать, мой драгоценный, и принимать. Мы вступаем в соперничество, я уже тебе говорил, желая вобрать в свою печищу лучицу, желая помочь ей вырасти. Но должны четко видеть, что таковая чувственность лучицы и Отца не сможет их разлучить… Просто в тебе до сих пор говорит огорчение по поводу Темряя… Выбора малецыка и не желания Першего нам его уступить.

– Нет, я тот выбор уже пережил, – прошептал Огнь, однако, чтоб скрыть чувства, обуревавшие его, сомкнул глаза и уткнулся лбом в плечо старшего Раса.

– До сих пор не пережил, – еще мягче… нежнее проронил Небо, все также прижимая к себе младшего Бога, голубя ладонью его волосы. – Но если бы Темряй не вступил в печищу Димургов, ноне подле нас не было нашего Дажбы… Малецыка оного ты так любишь… Так, что в целом мы Расы ничего не потеряли и потому не надо взращивать в себе досаду на Темряя… Нужно остыть и умиротвориться. Нужно научиться относиться к малецыку Темряю заботливо и трепетно, так как ты делал, когда он был лучицей… И ни в коем случае ни задевать его, ни огорчать, как ты творишь ноне. Отчего ту боль ощущает не только Темряй, но и мы твои Отцы, и в первый черед Перший.

Небо полюбовно прикоснулся устами к макушке склоненной головы Огня, на малеша застыв так… И в зале нависло густое отишье… Серые облака, ползущие по полу и стенам, и оставившие от собственной атаки чистой всего-навсе стеклянную из них, гулко пыхтя стали менять свою окраску на более блеклую, вмале и вовсе живописав на себе лимонную желтизну. А спустя время заколыхали собственной плотной массой, словно по ним враз пробежала порывистая волна, аль они нежданно раздумав сохранять целостность, решили распасться на отдельные куски. Желтые алмазы в золотом венце, огибающем голову, Огня, нежданно купно замерцали, и Бог более степенно вздохнув в белое сакхи Небо молвил:

– Вежды прибыл. Ждет встречи.

– Вежды? – удивленно вопросил Дивный. Зиждитель все время благодушно и, одновременно, встревожено наблюдающий за младшим Расом, резво встрепенулся. – Зови… Зови Вежды, малецык.

– Ты поколь присядь, мой милый, присядь, – заботливо попросил Небо и заботливо приобняв Огня, повел к креслу стоящему слева от своего и неспешно на него усадил.

Младший из Расов уже остывший и вне всяких сомнений успокоенный Небо медлительно опустился в кресло, оперся спиной об ослон, и, пристроив руки на облокотницы, сомкнув очи, замер. Старший Рас полюбовно провел перстами по его волосам, огладил прямую спинку носа, огненно-красные уста и впалые щеки, и, шагнув несколько в бок, взмахнув левой рукой, бережливо придвинул кресло Огня ближе к своему. И только теперь неторопко развернулся в сторону одной из стен из которой, кажется, из самой ее поверхности, аль из клубисто-ползущих, лимонных облаков вышел старший сын Першего, Господь Вежды.

Нынче Вежды был обряжен в золотое сакхи и подпоясан широким серебристым поясом, чьей застежкой служила трехпалая кисть, навершие коей украшали зеленые изумруды. На голове у Димурга поместился не менее великолепный венец, где широкий белый обод, твореный из серебра, полностью скрывая лоб, напоминал по внешнему виду мельчайшие переплетения тончайших волосков шерсти. От того обода вверх поднимались три широкие платиновые полосы, основу которых составляли нити один-в-один, как паутинные волоконца сходящиеся на макушке и единожды окутывающие всю голову. Из навершия тех полос ввысь устремлялся узкий, невысокий столбик на оном располагался схожий с человеческим, глаз. Окутанный багряными сосудами и белыми жилками с обратной стороны, впереди он живописал белую склеру, коричневую радужную оболочку и черный ромбически-вытянутый зрачок. Глаз представлял собой сплюснутый сфероид, каковой иноредь смыкался тонкой золотой оболочкой, вроде кожицы, подобием двух век сходящихся в центре едва зримой полосой. Тончайшие, серебряные браслеты на левой и широкие, золотые на правой украшали руки Бога, а ушные раковины и мочки ноне усыпали крупные рубины, сапфиры, изумруды, да в надбровных дугах мельчайшей россыпью блистали голубые аквамарины.

Войдя в залу Вежды, перво-наперво обвел Богов взглядом и нежно им улыбнулся, засим медленно спустился с наклоненной части пола, и, приблизившись к Небо вельми скоро нырнул в его раскрытые объятия.

– Малецык, – по теплому произнес старший Рас и как дотоль обнимал и целовал Огня, также облобызал неприкрытый ободом висок Вежды, приголубил его спину. – Давно не виделись, моя драгость… Что так? Почему не бывал у меня? Дажба ждал встречи.

– Вельми много дел, – отозвался Вежды и зримо трепетно провел дланью по спине старшего Раса, точно пред ним был его Отец, Перший.

Небо неспешно разомкнул объятия и Вежды столь крепкосложенный, отличающейся мощью и статностью незамедлительно из них вынырнув, шагнул к креслу Дивного, каковой также приветственно поднялся. Димург торопливо прижался к Дивному, прислонившись левой щекой к его щеке и так застыл на немного… на чуть-чуть, вероятно, наслаждаясь близостью своего сродника. Вмале Дивный облобызал крылья носа и очи Вежды и только после того выпустил его из своих объятий при том не менее, чем Небо благодушно просияв.

Вежды теперь перевел взор на Огня, погодя торопливо шагнул в его сторону и так как последний, всем своим неподвижным видом живописал собственное отсутствие, протянул руку и нежно провел перстами по огнистым волосам, молочному лбу, щеке, ноне и вовсе почти не озаряемым золотым сиянием, да остановившись на огненно-красных губах, с тревогой молвил:

– У вас, что-то случилось? Почему наш бесценный Огнь такой потухший, усталый?

– Он просто расстроен, Вежды, – умягчено отозвался Небо, и, похлопав Димурга по плечу, шагнул в направление своего кресла, и, несмотря на присущую Расам медлительность, скоро в него опустился.

Вежды неспешно повернул в сторону обоих вже присевших старших Расов голову, обеспокоенно зыркнул на одного, посем на другого и немедля обменялся с Небо мысленным толкованием:

– Это из-за лучицы? – вопросил он.

– И не только, – коротко дыхнул Небо, при том не шевельнув не только устами, но и не колыхнув даже малыми волосками прикрывающими их.

– Он никак не примет выбора Темряя… И драгость малецык это все время ощущает на себе. Всю предвзятость Огня. Надобно с ним поговорить, и верно стоило прислушаться к Отцу и не оставлять Огня обок Темряя, – единым дуновением молвил Вежды и легохонько качнул своей головой, отчего зараз в навершие его венца дрогнули золотые веки глаза и сомкнувшись укрыли под собой и склеру, и темно-коричневую радужку и черный ромбически-вытянутый зрачок.

– Многажды раз с ним толковали… и я… и Дивный… и Перший о малецыке Темряя, – даже в этом, мысленно посланном лишь Вежды, ответе слышалась нескрываемое огорчение старшего Раса.

– Я расскажу обо всем Отцу… Думаю он вмале увидится с бесценным малецыком и поговорит, да даст совет, как нужно в целом поступить, – дополнил Вежды, и теперь туго вздохнул, но как– то не просто грудью, а словно всей своей плотью… так, что заколыхалась и черная кожа на его лице, выплескивая изнутри золотые переливы света.

– Если я вас не слышу, – нежданно достаточно грубо перебивая поток мыслей старших Зиждителей, проронил Огнь уже вслух, и резко открыв глаза, в упор посмотрел на стоящего подле него Димурга. – Это не значит, что я не понимаю, о ком вы говорите.

– Мы говорим о тебе, наша драгоценность, – участливо откликнулся Вежды, и вновь огладив волосы младшего Раса, развернувшись, медленно направился к свободному креслу стоящему обок Дивного. – Отец желал с тобой встретиться, ибо давно не видел… Да и обеспокоен тем, что находясь все это время тут один, ты ни с кем не встречался. И даже не посещал маковки, где последнее время пребывал Стынь. Малецыки толковали, что ты за этот срок, не покидал ни разу Солнечной системы и ни бывал даже на Земле.

Огнь внезапно широко улыбнулся, а по коже его лица сверху вниз пробежала тонкая рябь искорок, только не ярких, а лишь едва мерцающих.

– Да? – чуть слышно поспрашал он, в первую очередь, обращаясь к Вежды. – А более малецыки Отцу ничего не сказывали? Ничего? – Димург порывисто качнул своей массивной головой, похоже, ему ее тягостно было держать на плечах. – И хотя я почасту гостил у Усача, но все верно, никак не мог покинуть систему и также не смел посетить маковку… Маковку не смел посетить, поелику боялся, что при встрече с дорогими нашими малецыками не сдержусь и как принято у гомозулей надаю затычин по их божественным головам… А с Отцом я, непременно, встречусь… Прямо нынче… днесь… не откладывая встречусь, и расскажу, по каковой причине не мог покинуть систему. – Огнь резко смолк, тот же миг закрыл очи и замер, понеже кожа его нежданно приобрела и вовсе синеватую дымчатость, а золотое сияние совсем истончилось. Небо враз подался с кресла в направление сына и нежно огладил перстами кожу его лица, тем самым вбирая в себя всю дымчатость и передавая ему столь надобное, божественное сияние. – Теперь непременно увижусь с Отцом и расскажу ему, – дрогнувшим, тихим голосом продолжил толковать Огнь, погодя. – Почему все время находился в хуруле и так утомился… Знаешь, почему, Вежды? – ноне голос младшего Раса звучал огорченно, несомненно, он жаждал найти поддержку не только в голубящих его волосы руках Небо, но и в взволнованно смотрящем на него Димурге. – А потому как ваши… наши малецыки желали слегка изменить наклон вращения планеты Земля… Не ведаю чего они хотели добиться тем самым, вызвать деформацию земной коры аль поменять полярность планеты… В целом я не стал уточнять, ибо не желая расстраивать моего дорого Отца не стал с малецыками и вовсе встречаться, посему тот вопрос выяснишь ты, Вежды… Мне же как говорится было не до того… Приходилось все время следить за тем, что летит в сторону Земли, словно пущенное с четвертой планеты… Ну, ладно, ради моего любимого Отца, будем думать менее горячно, пропущенное и не словленное четвертой планетой.

– Малецыки мне о том не сказывали, – отрывисто откликнулся Вежды, и теплота в его взоре, неприкрыто свидетельствовала о беспокойстве за состояние Огня.

– Еще бы… мне вообще порой, казалось, некие болиды летят с маковки четвертой планеты. Вже вельми четкой и направленной была их траектория, – дополнил свою прерывистую речь младший Рас. Он вновь начинал негодовать, потому и кожа его лица, в целом, как и рук, также резво приняла голубоватый оттенок. – Так, что я пришел к выводу малецыки, что-то задумали… и явственно, не ладное, возможно очередной эксперимент. Оттого Вежды, – теперь прозвучала досада, которую мог испытывать лишь младший в отношение несправедливых упреков старшего. – Я все время находился в тревоге… Потому последнее время, особенно с того самого мгновения как в систему прибыл Стынь, не мог не то, чтобы бывать у Усача, но и толком посещать дольнюю комнату, страшась пропустить на Землю… Столь нам всем Зиждителям дорогую планету какой метеорит, абы это очевидно было не предписанное общими законами систем, а искусственное вмешательство… И длилась так кутерьма, до тех самых пор поколь меня не утомила окончательно, и тогда я послал малецыкам предупреждение. После, об этом я уже догадался, таковое предупреждение послал и Усач, поколь, чтоб малецыки не чудили пристроивший свою батуру на дальнем спутнике четвертой планеты. Я Усачу не жаловался, хотя, наверно, стоило бы… Он данное шалопайство и сам приметил, посему торопливо снялся с соседнего спутника Земли и переместился на спутник четвертой планеты. Чем самым, похоже, и угомонил наших… ваших… словом милых малецыков.

– Я о том сообщу Отцу, – отозвался Вежды и его серьезное, можно молвить, даже расстроенное лицо воочью свидетельствовало о том, что ребячество братьев ему не понравилось. И данное недовольство живописалось не только в насупленных бровях, но и во всех движениях Бога, в легком покачивание головой и тревожному постукиванию перст о облокотницы кресла, вроде они были не рыхлыми, а вспять вельми твердыми. – Отец был очень занят, также как и я, и Мор, творивший Ледную Голицу Круча. Он надеялся, что Темряй будет серьезнее и сможет обуздать ребячество Стыня. Но, судя по всему малецык, еще слишком молод и сам не растерял колобродничества… Жаль, ибо Отец тому обстоятельству весьма расстроится, он итак такой утомленный… можно сказать даже потухший.

– Перший утомлен не по этой причине, – мягко отозвался Небо, и ласково огладив висок и щеку Огня перстами, задумчиво оглядел его с головы до ног. – Хорошо, Вежды, что ты прибыл к нам, оно как я желал поговорить с тобой одним о маймыре.

– Об Опече? – голос Вежды немедля дрогнул, стоило только ему назвать истинное величание Бога из Атефской печищи, лучицы Першего некогда отпавшего от Зиждителей и превратившегося в маймыра… В своенравного, нарушающего Законы Бытия Бога, не создающего, а лишь разрушающего, живущего, как сказали бы люди, грабительством посему подлежащего уничтожению.

Таковое средь Богов случалось редко… И Опечь был вторым Богом оный совершив оплошность ушел из печищи и превратился в отщипенца, маймыра.

– Да, мой милый, об Опече, коли ты желаешь его так называть, – все также раздумчиво произнес Небо. Он еще самую малость, что-то мозговал, а после повернув голову в сторону младшего Раса полюбовно протянул, – поди Огнь, моя драгость, к Дажбе… Побудь с ним… Он весьма за тобой натосковался да и Седми вмале прибудет… Потолкуешь с ним. Мне нужно поговорить с Вежды с глазу на глаз.

Огнь медленно повертал голову и удивленно да единожды обидчиво зыркнул на старшего Раса, впрочем, спорить не стал. Он неторопко поднялся с кресла и тяжелой, покачивающейся походкой направился к стене, на ходу бросив назад, вельми едкое негодование:

– Пойду в дольнюю комнату, оно как дюже утомился… Кому надобно сам придет ко мне толковать.

Густые испарения в оных сокрылся Огнь, все еще неспешно ползли по стенам, они своей перьевой лимонностью достигали свода и гулко хлюпнув, будто жаждая разреветься, немедля скатывались вниз. Но всего-навсе за тем, чтоб на миг, утонув в собратьях плывущих по полу, вновь продолжить свое восхождение к потолку. Незримая тишина какое-то время витала по зале, и все три старших Бога неотрывно глядели на ту стену, где дотоль скрылся разгневанный Огнь, вероятно прислушиваясь к чему-то.

– Дошел, – наконец пояснил, прерывая отишье, Небо.

– Он очень утомлен, что очень плохо, – вставил достаточно обеспокоенно Вежды, и резко дернув левой рукой, свершив тем движением полукруг, вместе с креслом переместился несколько левее так, чтобы можно было зреть сразу обоих Расов. – Ежели Отец его таким увидит, будет на тебя сердит Небо.

Димург сказал последнюю молвь явственно встревожено, и данное волнение касалось не только Огня, но и старшего Раса, которого он весьма любил.

– Ничего, мой дорогой, ничего, – умягчено протянул Небо и по теплому воззрился в лицо Вежды, переведя взгляд со стены на него. – Теперь по поводу Опеча, – вероятно старший Рас желал перевести тему разговора в то русло, которое его ноне волновало больше, чем недовольство старшего брата. – Итак, малецык, давеча я был у Родителя… И он мне поведал, что Отец Перший в тайне от нас снабжает маймыра, – губы Вежды порывчато дрогнули. – Ладно, ладно Опеча частью своей биоауры, потому и наблюдается это утомление. Брат и допрежь того делился с Опечем биоаурой, чтобы тот окончательно не потерял свой облик. Впрочем, когда маймыр пытался похитить лучицу, я имею ввиду Владелину, Перший потребовал от него встречи… Но Опечь от нее отказался, тогда брат на какое-то время ограничил его в биоауре. Однако погодя возобновил свою помощь. Родитель очень встревожен состоянием Першего. Как ты понимаешь, милый малецык, вскоре родится новый Бог и нам придется… Нам всем будет нужно помогать в его взращивание, а посему необходима вся биоаура. И надобно, чтобы Боги на тот момент были достаточно бодры. Потому Родитель предложил Опечу прощение, возможность сызнова вступить на Коло Жизни и попробовать вновь выбрать себе печищу, в ином случае уничтожение его произойдет в ближайшее время. Я, как только это предложил Родитель, отбыл к маймыру. – Небо на немного прервался, вельми как-то отрешенно зыркнул на сидящего подле него Дивного, и много мягче воззрился на Вежды, много тише, словно боялся, что его до срока услышат, продолжил сказывать, – честно скажу, Опечь показался мне запутанным и опустошенным. Он однозначно не желает видеть Асила и Першего, обаче был явно рад мне. Выслушав предложение озвученное Родителем он очень обрадовался… И взволнованно стал толковать, тем вроде стараясь в моих глазах оправдаться. Тем не менее, я с трудом понял его несколько бессвязную речь, вызванную очевидно напряжением и утомленностью. Впрочем, понял я одно, он не хочет вступать в печищу Атефов и Расов… И жаждет, мечтает, как и дотоль, лишь о Димургах. Он все также привязан к Отцу, только уверен, что вы, сыны Першего, его не примете. – Небо сызнова смолк, тем давая возможность неспешно переварить Вежды им выданное и неторопко огладил свою густую, златую бороду, на малость зацепившись указательным перстом в ее плотных кучеряшках. – Ты, понимаешь, любезный малецык, о чем я говорю? – вопросил он.

– Да, Небо, – тотчас откликнулся Вежды, и суетливо, что в целом не было присуще Зиждителям, кивнул, отчего незамедлительно раскрылись веки на сфероидном глазу в навершие его венца, и из него выплыла бурая дымчатая полоса света. – Я к нему отправлюсь немедля, только улажу дела Отца. Было бы прекрасно если б малецык вернулся в лоно Зиждителей… Однако, коли Опечь войдет в нашу печищу, как же тогда с лучицей? Отец, очень к ней привязан. Точнее молвить зависим от нее, он не сможет отказаться от соперничества за лучицу.

– Родитель молвил, что маймыр, – пояснил Небо, по-видимому, ожидая того волнения Вежды и оттого разком подался вперед верхним корпусом тела, дотоль возлежащим на ослоне кресла. – Он не сможет теперь быть сыном, ибо выбрал имя и путь брата. А посему на Коло Жизни приобретет всего-навсе общие признаки печищи. Так, что если ты сможешь его убедить, мой бесценный Вежды, и это поверь очень важно… Оно ты и сам понимаешь как важно, у Димургов появится новый брат. И Перший сможет продолжить соперничество за лучицу.

– Почему ты мне не сказывал о встрече с Родителем и его предложение? – наконец, проронил Дивный и черты его красивого в виде сердечка лица едва зримо вздрогнули. – И ты уверен, что маймыр вступив в печищу Димургов сохранит за собой путь брата, ведь это нарушает Закон Бытия утвержденный самим Всевышним… Потому как если мы ошибемся, и после обретения Опеча, Перший не сможет продолжить соперничество за лучицу, это его убьет… Отец вельми сильно сцеплен с лучицей, и это достаточно четко зримо… Да и нельзя забывать того, что рассказывал нам Темряй, о смури Отца, когда он думал, что лучица погибла… О смури оная чуть было не погубила его самого, его нашего любимого Отца Першего.

Небо внимательно выслушал младшего брата и легохонько шевельнул плечами, потому враз шибутно качнулась плывущая в его венце миниатюрная система, вроде жаждущая выскочить из удерживающего ее подле концов дуг голубом мареве света.

– В последнюю нашу встречу с Першим на пагоде в Северном Венце, – молвил Небо и самую толику развернул в направление брата голову, при том не выпуская из своего взора Вежды. – Я обратил внимание, что Отец утомлен, вернее даже, сказать, разбит… Я было даже испугался, что он надломлен. И посему спросил его, что с ним. Но брат сделал вид, что не услышал меня и перевел разговор на Дажбу, на малецыка абы нас на тот момент волновало его поведение. Перевел разговор, так как Перший почасту умеет делать, когда не желает отвечать. Одначе, так как утомленность была слишком зримой, я решил отправиться к Родителю, чтобы узнать от него почему Отец так подавлен и коли надобно помочь. И тогда Родитель мне все рассказал про маймыра и биоару. Родитель, безусловно, против какого бы то ни было нарушения предписаний и Законов Бытия, но всегда готов нам помочь и договориться обо всем с Всевышним… Тем самым он спасет Опеча и защитит Першего, пред коим по какой-то мне не озвученной причине, ощущает вину… Родитель пояснил, что пытался воздействовать на Першего и даже потребовал от него прекратить помогать маймыру. Обаче, брат заявил, что отдает лишь свою часть биоауры и не нарушает Законы Бытия. И еще добавил, что будет делать так все время, чтобы Опечь мог сохранить присущий Богам облик, и не превратился в отчужденца.

– Ах, Отец! Отец, – вельми горестным гласом продышал Вежды и протяжно дыхнул так, что затрепетало не только сияние кожи, но и крутнулись по коло желваки на его скулах, на миг живописав угловатые свои макушки. – Для него всегда на первом месте сыны и братья… Он всегда… все время тревожится за каждого члена печищи, не важно Атефы это, Расы или Димурги… Отец! Милый мой Отец! – додышал с нежностью и единожды мощью Вежды, чем самым всколыхал лимонные испарения, махими ветроворотами колеблющиеся по полу. – Небо, я только тебя прошу, – немедля дополнил Димург, вероятно страшась, что о происходящем станет до времени известно Першему. – Поколь я не улажу все с Опечем, при встрече с Отцом ничего не сказывай, не тревожь. Он итак расстроится из-за шалопайства Темряя, каковому хотел доверить управление Татанией и разрешить населять несколько систем его Галактики Уветливый Сувой растительным и животным миром.

– Надеюсь, в системах Уветливого Сувоя, не будет тех дивных творений Темряя, оными он жаждал населить Млечный Путь? – незамедлительно вопросил Дивный и гулко фыркнул, словно желая загоготать.

Вежды в ответ широко просиял, и резко вздев вверх плечи, отозвался:

– Таковой надеждой не надобно себя тешить… Думаю, Отцу удастся вразумить, нашего малецыка, что некие из тех дивных творений, как ты выразился Дивный, разрушат общее понимание животного мира, но, очевидно, он вряд ли сумеет переубедить Темряя… Так, что однозначно в Уветливом Сувое не все системы будут населены людским племенем, к тому надо быть готовым.

Днесь улыбнулся и Небо, лучисто полыхнула золотыми переливами света его белая кожа, вроде Темряй, творил, что-то дюже достойное али точнее говорить даже великое.

– По поводу Першего, Вежды, – продолжил он прерванное вопросом Дивного толкование с Димургом, все поколь довольно улыбаясь, отчего самую малость, трепетали волоски, прикрывающие его широкий рот с полными бледно-алыми губами. – Не беспокойся, я ничего не скажу Отцу. Ты, только, держи связь со мной. Коли Опечь согласится на твое предложение вступить к Димургам сразу пришли мне сообщение… И я вылечу к Родителю, столкуюсь с ним обо всем, поелику Он отвел малое время под сие решение. Оно как надобно, чтобы Перший был готов к появлению нового Бога, и мог полноценно вести за него соперничество, будучи бодрым и спокойным, а при таком потреблении биоауры это невозможно.

Вежды торопко кивнул, и, расправив на лице улыбку, придав толстым губам ровность и затихнув, задумался, вставленные в надбровных дугах мелкие голубые аквамарины, нежданно ярко блеснув переливом света, будто пробудили Бога от забытья.

– Впрочем, – немедля заговорил Димург. – Я прибыл к вам не просто так. Мне нужно обсудить с вами одно предложение, касаемо драгоценной нашей лучицы. – Господь прервался, обвел долгим и тем же задумчивым взором Расов и дополнил, – девочка в плоти коей живет лучица очень хрупкая здоровьем. Отец дюже расстроился, услышав доклад бесиц-трясавиц о ее состояние, и о том, что им пришлось подкорректировать, чтобы плоть продолжила жизнь… Это целый набор органов: и легкие, и почки, и печень, и что-то там еще, не помню уже. В целом Трясца-не-всипуха предлагала полную смену плоти, но Отец отказался, ибо боится таковой грубостью нарушить спокойствие лучицы… Ведь поколь не ясно, почему она выбрала эту плоть, хоть и вельми слабенькую, почему так долго тянула с вселением. На первый взгляд бесицы-трясавицы сказали, что у лучицы нет отклонений… Однако нельзя забывать, что она болела в прежней плоти, и быть может, остался какой-то сбой в предписаниях. Словом, чтобы мы смогли вступить за нее в соперничество, сейчас нужны благодатные условия роста для девочки и тогда возможно к двадцати ее земным годам станет ясно, как обстоят дела и у самой лучицы. Ежели мы нынче перенесем ребенка к нам на материк, это может не благостно отразится на плоти. Абы девочка дюже беленькая и близко не слышна кровь в ней наших отпрысков. Ноне потеря матери, людей оные ее любили, смена обстановки может подорвать только, что укрепленное здоровье. Посему ради благополучия лучицы Отец предлагает взять пригляд за девочкой до ее двадцатилетия вам, только на определенных условиях.

Небо и Дивный изумленно переглянулись, обменявшись неслышимыми для Вежды не менее взбудораженными репликами. А погодя Небо слегка качнул головой, и, не скрывая радости, произнес:

– Скажи, милый мой малецык, условия и тогда мы уже определимся, да иль нет. Ответ, как ты понимаешь, будет зависеть от условий.

Одначе, та молвь была сказана таким тоном, что становилось ясным Небо пойдет на все условия, лишь бы оставить пригляд за девочкой за своей печищей.

Глава шестая

В граде Лесные Поляны, что поместился в центральной части материка Дари и был давным-давно назван так девочкой Владелиной, в самой средине поселения, там где когда-то стоял космический аппарат величаемый капище, а первыми землянами ковчег ноне… ноне, когда бесценный для всех Зиждителей Крушец вселился в тельце Лагоды, размещался огромный храм. Днесь также, в память о том времени, когда обок с людьми жили Боги, храм именовали капище. Данное капище было особо почитаемым среди дарицев и не только, потому как стояло на священном месте силы, но и потому как посвящалось старшему средь Зиждителей (как ошибочно предполагали дарицы) Творцу Солнечной системы, планет и звезд, всего зримого на Земле, Богу Небо.

Это был Бог, противостоящий Першему… темному… черному Зиждителю, одной из сторон самого Родителя. Бог Небо считался Богом Белого Света, каковой всегда, безлетно сражался с Тьмой… Злом… Зиждитель, который нес в себе Свет и Добро.

Да… да… именно тьма, зло… именно свет, добро. Ибо к этому времени люди уже ввели понятия добра и зла, света и тьмы. Они уже разделили мир на одну и иную сторону Бытия и начали борьбу. Точнее принялись сталкивать меж собой эти два несуществующих понятия и таким образом… сами, оно как это было всего-навсе частью их испорченных мозгов, сами стали противостоять тому, что порождали собственным безумием. По-видимому, да! нет, верно, напрочь забыв слова, когда-то сказанные Владелиной Ратше : «что не может быть тьмы без света… что связаны меж собой эти две сущности, как Боги Перший и Небо, ибо есть неразделимое целое своего Родителя.»

Нынче в Дари Небо почитался как Бог мудрости, покровитель брака и кузнечного мастерства, ведь белые люди думали, что старший Рас своим молотом сковал и саму Землю, и всю Солнечную систему. Небо установил законы, по которым жили дарицы и породил своих сынов: Седми – Бога огня, покровителя жрецов, знаний и власти; Воителя – покровителя воинов, силы и всей мощи природных явлений, грома, грозы, землетрясений; Дажбу – Бога солнца, дарующего тепло, дождь, добро, благополучие, покровителя разнообразных ремесел.

У Бога Небо была супруга Богиня Матерь Любовь, чьими сынами считались Седми, Воитель и Дажба, она доводилась попечительницей браков и оберегала замужних женщин, даруя им большое количество детей. Не менее значимым у дарицев оставался Дивный, каковой являлся правителем Галактики Млечный Путь, а также покровителем, как и Седми, жреческого и знахарского мастерства. Супругой Дивного считалась Богиня Матерь Земля, а их общим сыном Бог Словута, хранитель справедливости и каратель, судья над всеми боляринами Дари. Оставался особо уважаемым и Бог Огнь, страж и воплощение изначального Огня Галактики и всего в целом Мироздания.

Дарицы чтили также Бога Асила, каковой научил их предков азам землепашества, тем самым даровав вечные знания и материальное благополучие. Не забывали белые люди и о Боге Першем, иной ипостаси Родителя, вобравшего в себя ложь, обман, изворотливость, зло, то есть создателя всего темного, черного… Одначе, без оного не могло быть целостности существующего мира и порядка в нем. Перший, как и его супруга Богиня Смерть, был символом гибели и разрушения, хотя и необходимым концом всего живого. В честь него, также как и в честь Расов, и Асила ставились капища, но они были менее значимые, назывались святилища, и в отличие от сооруженных светлым Богам, всегда строились из дерева.

Светлым Богам… Зиждителям добра, творения, как величали их дарицы, возводились капища каменные, которые богато украшались как снаружи, так и изнутри. Были у белых людей и иные Боги, менее значимые, одначе также почитаемые коим, право молвить, не строили капища и даже святилища, их почитали душой. А коли желалось в нарочно для того выбранных местах, необычных местах, связанных каким-либо образом с предками ставили высокие деревянные чуры, вырезая на них лики, тех кого собирались чтить.

Еще помнили дарицы своих учителей белоглазых альвов и гомозулей, благодарно отзывались о духах, что жили обок их, населяя избы, дома, дворцы… Что следили великой, светлой силой за пожнями, лугами, лесами и реками… И относились к тем созданием с трепетом свойственным в целом людям хорошим.

Путали… Уже напутали дарицы в своих верованиях с Богами. Разделили братьев Небо и Першего на два противоборствующих течения, навешали им показательных меток, обженили… обаче, что благо, все еще помнили и имена, и великие их дела!

Капище в Лесных Полянах напоминало лежащую в основе восьмиугольную звезду, где центральную круглую описывали восемь угловатых построек. Центральное сооружение имело шатровую крышу, а угловые двухскатную. Капище было построено из белого камня и крыто деревом, оное сверху устлали тонкими золотыми листами, полыхающими переливами света. На белых стенах храма располагались большие окна с арочным навершием, в которые были вставлены желтоватые стекла с рисуночным орнаментом, в основном деревьев, трав, листьев. Стены капища завершались покатыми фронтонами, где просматривались угловато-вырезанные узоры. Ярко-золотые обналичники огибали окна и широкий дверной проем, не имеющий створок, к каковому вела в несколько ступеней белая, каменная лестница.

Справа и слева от лестницы, на значимо огромной в размахе площади, поместились два особых округлых, чугунных сосуда на высоких треножниках в коих горел неугасимый огонь, поддерживаемый древесным углем. Считалось, этот священный огонь, отображая, являл жизнь во всей Солнечной системе, первоначальную силу, существование которой вдохнул Бог Огнь. За поддержание огня в сосудах отвечали и следили нарочно для того приставленные волхвы и угасание того полымя сулило страшные беды не только людям, но и самой Дари.

Внутри капища стены, пол и угловатый, али округлый свод были украшены мозаикой из плотно подогнанных кубиков разнообразных горных пород, где живописались сцены прибытие на Землю Богов, подаренные их помощниками знания, искусства и обряды. Восемь рифленых, точнее пояснить, скрученных веретенообразных столба стояли в середине округлой центральной части капища и поддерживали на себе шатровый свод, от них зримо и расходились угловатые постройки, в форме объемных лучей звезды.

Из-за обилия окон храм был достаточно светлым, а разведенные и расставленные по коло чугунные чаши, небольшие по размеру, и поместившиеся на высоких треножниках, где горел огонь, еще лучистее освещали помещение. Огонь разводили при богослужении раз в неделю, состоящую из девяти дней. Величание, каковых придумали и подарили, это дарицы еще помнили, белоглазые альвы.

Наверно, по этой причине первый день недели считался днем Першего, второй Небо, третий Асила, четвертый Дивного. В пятом дне белые люди вспоминали Бога Седми и, одновременно, Бога Огня, как источников огненной стихии. Братьям Седми, Воителю и Дажбе, соответствовали шестой и седьмой дни, а Словуте восьмой. Венчал девятидневную неделю день Солнца, праздничный, радостный, когда было принято отдыхать, посещать сродников и обобщенно напитываться единением с семьей, со своим народом. Погодя, правда, день Солнца переименовали, что вже, как и понятно, сделали дарицы, в день Матери Удельницы, однако сохранив в нем веселый дух, точно принятия посланного удела Богиней и оттого понимания целостности своего бытия. Именно в этот последний день недели… в день Солнца по-старому, аль день Матери Удельницы по-новому, и возлагали дары в капище, возносили хваления Богам и вечную славу. Поелику просить можно было лишь тайно… лишь от себя лично. Оно как у дарицев не полагалось сообща просить Богов, только хвалить, славить.

В самой середине центральной постройки капища стояла большая Золотая Чаша, на тонких восьми ножках переплетенных, будто стволы деревьев. На нее жрецы возлагали цветы, фрукты, возливали масла и вино в дар Богам. Ночью же помощники жрецов уносили дары из капища, мыли золотую чашу, полы и делали они это почитай в темноте, подсвечивая себе светом пламенников, в тишине, чтобы не побеспокоить Зиждителей, может решивших заглянуть в храм. В капище дозволялось входить жрецам, их помощникам, а также боляринам Лесных Полян. Все остальные поляновцы не имели право вступать не только в храм, но даже и на лестницу, за тем следили волхвы, дежурившие подле чугунных очагов на площади, а если надо и наратники, военизированная жреческая часть, отвечающая за охрану порядка внутри волости. Оставлять дары, коли желалось, люди должны были подле сосудов со священным огнем по преданию дарицев, зажженных когда-то спустившимся на Землю Богом Огнем.

Жрецы, как и сами капища, существовали за счет оброков сбираемых с людей и распределяемых на нужды меж жреческой, боляринской и воинской властью. В общем, если говорить точнее, всем управляли жрецы, ибо именно они собирали тот самый оброк и распределяли его. Войвода также подчинялся старшему жрецу, а боляринские семьи фактически не имели власти, они только пользовались благами ее жизни и были просто символом божественного продолжения на Земле Бога Огня и первой женщины Владелины. Когда-то врученная Зиждителями власть боляринам и войводе, чисто воинской части общества, полностью перешла в руки жрецов, абы так в своем время, создавая особые условия для взросления и благополучной жизни сына Владелины, Богдана, решили белоглазые альвы. Племя, чьим Творцом являлся Бог Седми, обладая всеми на тот момент браздами правления, предоставленными им Господом Першим, изменили не только первоначальные замыслы младшего из Расов, Дажбы, но и выстроили определенные правила, нормы поведения, да и сами законы, по которым теперь жили дарицы.

В нынешнее утро, на заре, как и было положено по традициям дарицев, старший из жрецов величаемый вещун Липоксай Ягы прибыл к капищу в позолоченной карете, где кузов, шатровой формы с большими оконными проемами прикрытыми желтыми занавесями, и богато украшенный ажурной резьбой, разнообразными насечками и инкрустированный янтарем, подвешивался на рессорах. Карету везли четыре белых жеребца, у которых на удивление были достаточно длинные гривы и хвосты, ведомые под узду четырьмя жрецами, обряженными в желтые долгие одежи, с длинными рукавами, без вырезов. Еще два жреца, оных величали ведуны, медленно сопровождали повозку, шествуя по обе стороны от нее, открывая в случае надобности двери, имеющиеся в корпусе. Позолоченные колеса, медленно вращаясь, везли старшего жреца из его дворца, что поместился напротив капища, на иной стороне площади.

Довольно-таки узкая улица, плавно расчерчивая Лесные Полосы на две половины, вдавалась с одного края в каменную, залащенную мостовую площади, и выходила с обратной ее стороны, продолжая движение по граду. По обеим сторонам центральной улицы, как ее величали «Первой» располагались в основном двухуровневые дома зажиточных людей, на ней не было ни мастерских, ни торговых лавок, ни одноэтажных домов низшей прослойки общества. А все потому как она вела к площади, где на одной его стороне стояло капище, а на обратной дворцы старшего жреца и боляринов, называемые детинец. Можно сказать, это высилась одна грандиозная постройка, отделенная друг от друга небольшим проемом, с разбитыми на нем цветочными клумбами, водопадиками и миниатюрными прудиками.

Детинец вещунов был мощным, прямоугольным строением из камня, сверху оштукатуренным и окрашенным в желтый цвет. Крыша дворца представляла из себя многогранный сомкнутый свод, завершающийся девятью стоящими обок друг друга сфероконическими главами с изумительными по красоте накладками напоминающими форму шлема, золоченых и ажурно убранных по граням и макушке серебряными, долгими шпилями. Многообразием отличались изразцы украшающие карнизы стен с точной прорезью виноградных лоз, изгибающих отростков, усиков и широких листов.

Детинец жреца, как и дворец болярина, являлся самым высоким зданием в Лесных Полян, и имел три уровня. Большие с округлым навершием окна переливались на дворце полупрозрачными аль золотистыми стеклами, где иноредь наблюдались чудные изображения цветов, деревьев, трав. Резными и одновременно покрытыми позолотой были обналичники оконных проемов. И мощные, округлые по всему фасаду белые каменные ступени, степенно уменьшающиеся в ширине и подходящие к боляхному в размахе пятачку, сверху прикрытому медной кровлей, поддерживаемой вызолоченными фигурами соколов, под оными поместились высокие и также украшенные златом двухстворчатые двери.

Дворцы жреца и болярина соединялись меж собой нависающим над искусственно созданным кусочком природы, теми самыми клумбами и прудиками, крытым переходом, творенным из голубого стекла. Детинец болярина отличался по форме от дворца жрецов, являя из себя, точно пять отдельно поставленных зданий сочлененных крытыми галереями. Пять, ибо данное число принадлежало Богу Огню… Богу, чьими потомками и были болярины… Болярины не только Лесных Полян, но и всех иных соседних волостей. В середине детинца боляринов располагалось высокое устремленное конусовидной кровлей, стройное, схожей обликом с шатром, здание, имеющее главенствующую роль в постройке, богато украшенное изразцами и позолотой, орнаментированное зубчатыми медными гребнями. Стоящие подле центрального здания иные четыре постройки венчались столпообразными крышами, и были также роскошно убраны позолотой. Сами стены дворца боляринов каменные, оштукатуренные имели бледно-голубоватый цвет, расположенные равноудалено на них большие окна, глазели на площадь желтизной стекол, их огибали позолоченные наличники с вставками, в неких местах инкрустированные самоцветными каменьями, в основном речным жемчугом и янтарем.

Степенной поступью кони дошли до лестницы пред капищем, остановив карету как раз супротив ее центра. Один из ведунов не наступая на саму лестницу, торопко протиснулся к дверце и отворил ее. Засим все также спешно ведун отогнул дотоль прижатую вызолоченную лесенку от кареты таким образом, что она коснулась поверхности первой ступени. И миг погодя из кузова повозки, медлительно спустившись по двум ступенькам каретной лестницы, выступил вещун Липоксай Ягы. Ведун, отворявший дверь уже давно обошел повозку и остановился, замерев обок нее, и стоило лишь Липоксай Ягы ступить на первую ступень, низко преклонил голову, как и иные жрецы. Старший жрец, между тем застыв на ступени каменной лестницы капища, недовольно скривил свои тонкие, блекло-алые уста, або был недоволен… Почасту и многими… Однако, ноне он был недоволен действиями нового своего ведуна, Таислава, того самого который открывал дверцу кареты. Таислав лишь недавно сменил на этом почетном посту своего престарелого собрата, и потому поколь не исполнял должное, заповеданное безукоризненно, как оно требовалось в среде жрецов. Порой, забывая отворить вовремя дверь, незамедлительно покинуть первую ступеньку лестницы, или вот как сейчас, склониться, дотоль, как вещун покажется из кареты.

Старший жрец еще малость медлил на первой ступени, умиротворяя свое лицо и мысли, понеже было недопустимо войти в капище, в коем когда-то обитали сами Боги, с гневливыми устремлениями, а засим начал свое неторопливое восхождение и тотчас позадь него резво дернувшись, поспешила удалиться с мостовой карета. И тогда вслед за Липоксай Ягы стали подыматься восемь жрецов, носящих величание ведунов. Старший жрец был уже взрослым мужчиной, хотя про него точнее будет сказать, все поколь еще молод. Высокий и крепкий в кости, несомненно, белокожий, Липоксай Ягы не был толстым, грузным, так как это запрещалось вообще в касте жрецов, и каралось изгнанием из нее… Изгнанием и как следствие лишением постоянного заработка. Вещун же и вовсе смотрелся вельми кремнястым, а руки его оголенные до плеч мускулисто-сильными. На низком, широком лице с крутым лбом и слабо выраженными надбровными дугами, с точно волнистой спинкой и круглым кончиком носа, Липоксай Ягы живописались крупные голубые очи, где нижние веки образовывали почти прямую линию. Он, как и все иные жрецы, не имел бороды и усов, або брился. А долгие светло-русые волосы с легким отливом золота были схвачены позадь головы в хвост. На обеих мочках его ушей висели на длинных золотых цепочках крупные белые алмазы, по лбу проходила плетеная серебряная в два пальца шириной цепь. Обряженный в широкую, золотистую одежу без рукавов, при том мешковато уходящую книзу так, что подол, данного кахали, касался полотна ступеней и скрывал стопы обутые в сандалии. Казалось сверху на кахали накинули плащ такой же золотой и проходящий подмышкой левой руки и по плечу правой, только не схваченный на груди, а пришитый к материи по грани. Право молвить, накидка в отличие от основного одеяния имела еще более долгий подол, понизу и вовсе будучи сквозным, каковой самую толику колыхаясь, плыл следом за вещуном ласкаясь со ступенями лестницы.

Липоксай Ягы неспешно восходил к проему капища, а вслед за ним, ровно на две ступени позади синхронно подымались ведуны, каковые несли в руках цветы, мед, масло и вино. Площадь промеж того медлительного восшествия наполнялась людьми, большей частью теми кто просто пришел вознести славление своим Богам, но были и те кто оставлял обок чаш со священным огнем, где дежурили два волхва, дары.

Старший жрец вскоре достиг небольшого пятачка, полукругом завершающего лестницу, и, остановившись на нем низко, достаточно низко для себя, поклонился. Он еще чуть-чуть находился в столь неподвижно-замершем состояние, склонив пред проемом голову, и точно ожидая разрешения войти вовнутрь, потом также неспешно, как проделывал и все дотоль, испрямился и вступил в само помещение. В храме уже в восьми чашах ярко горел огонь, и подле стояли восемь жрецов, обряженных в голубые одежи, наподобие кахали, но только без накидки.

Стоило только вступить в капище Липоксай Ягы, жрецы немедля преклонили головы. Во время жреческих обрядов было все предельно выверено, будто от той слаженности, что-то зависело. Освещаемое лучами подымающегося солнца и лепестками пляшущего в чашах огня на стенах капища, кажется, оживали изображенные сцены… И с тем зримо затрепетали уста Богов, закивали удлиненными головами белокожие альвы, яростно взмахнули мечами и молотами поросшие желтыми шевелюрами низкого росточка гомозули.

Липоксай Ягы подошел к золотой чаше, поместившийся в средине центральной постройки и остановился в двух шагах от нее, позадь него немедля сдержали поступь сопровождающие его ведуны, несущие в руках дары. Старший жрец, чье основное величание было вещун, видимо, в честь царицы белоглазых альвов Вещуньи Мудрой, резко… на этот раз резко вздел вверх обе руки и громко, торжественно басисто молвил:

– Славу творите дарицы во всем Богам нашим Расам! О, Небо – Отец Богов воспеваем тебе славу! Ибо ты есть Старший Бог из рода Зиждителей и как извечный родник творишь зримое и незримое, созидая саму жизнь, начало ее движения и ее конец! О, Бог Небо!

Одначе, Липоксай Ягы внезапно смолк, так как узрел, что на Золотой Чаше Даров, прежде под лучами, проникающими сквозь окна угловых построек и падающих прямо в недра ее, вызывая тем самым легохонькое, дымчатое сияние, разком заплясали крупные брызги полымя, будто и внутри, и снаружи зачинался огонь. Миг погодя Чаша и впрямь ярко занялась огнем, на ней горели не только стены, запылала и сама стойка, ножки поддерживающие ее. Лучистый свет теперь иной, не посылаемый солнцем, а отбрасываемый всего-навсе Чашей покрыл все пространство помещения. Он коснулся и впитался в сами стены, свод, окна, отчего нежданно вроде как воспламенилось и само здание храма, и в том сияние во всех направлениях задвигались, заплясали ярчайшие, крупные искры, немедля опалившие лица, волосы и одежды жрецов.

Еще миг и пред Чашей едва обрисовался нависающий своей могутностью, туманный облик Бога. Обаче, при том явственно проступило его сухопарное, безбородое лицо с радужными очами, огнисто-красными губами, и даже надетое на него рдяного цвета укороченное сакхи. По лбу Зиждителя также зримой полосой проходила тончайшая золотая нить, унизанная семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами, светозарно полыхающими.

– Падите ниц пред Зиждителем Огнем! – мощно дыхнул Рас и старший жрец, как и все иные его помощники, не мешкая повалились на колени и низко склонили головы. – Вещун Липоксай Ягы! – обратился Бог к старшему жрецу. – Это дочь моя, прими ее как великое благодеяние! Как небесный дар! Береги, люби и учи, абы вмале, по воле Отца Расов, Зиждителя Небо, она станет твоей преемницей!

Светозарные искорки враз выскочили из туманного образа Огня, точно кто-то их исторг не из самой божественной плоти, а ссыпал сверху, и полетели в лежащих на полу капища жрецов, опалив ярой своей горячностью, местами подпалив волосы и проделав дыры в одежах. Громоподобный грохот прокатился по храму и вырвавшись чрез дверной проем, по всему вероятию, наполнил всю площадь, Лесные поляны, а миг спустя и само раскинувшееся над градом голубое с объемными плывущими по нему бело-серыми пузырчато– растянутыми облаками. Капище нежданно тягостно вздрогнуло, сотряслись его стены, зазвенели стекла в окнах, а Золотая Чаша, подлетев ввысь почитай к самому своду, оторвавшись от удерживающих ее ножек, закружилась, выписывая спиралевидные виражи. Образ Огня уже пропал, и токмо густая, оранжевая дымка окутывала Чашу, и нежно поддерживая ее, как великую бесценность, трепетно несла вниз к оставленным там тонким восьми ножкам, переплетенным меж собой будто стволы деревьев. Неспешно округлое золотое днище коснулось загнутой подставки, и плотно войдя в нее, днесь уже вместе с ножками свершила круговое движение. И тотчас оранжевые испарения, плывущие над Чашей и под ней, скомковались, и впорхнули в вогнутую ее внутренность, немедля живописав облик маленькой девочки, лежащей на боку, с подогнутыми ножками, прижатыми к груди ручками и сомкнутыми очами. Обряженная в тонкое, белое сакхи, с распущенными длинными рыжими, вьющимися волосиками Лагода, как всегда была прелестна. На ее белой коже лица еще теплились махие искорки огня, оставленные от поцелуев не только Огня, но и Седми, принесших девочку на Землю. Такие же масенькие капли полымя струились по волосикам, одеянию, по стенкам Золотой Чаши.

Липоксай Ягы неспешно поднялся с колен, и, содеяв несколько робких шагов навстречу Чаше, с волнением воззрился на божественного ребенка. Его и без того белое лицо и вовсе избелилось, растеряв всякие краски, присущие в целом человеческой коже. Он боязливо, словно страшась вспугнуть виденное чудо, простер правую руку в направление Чаши и вытянутым указательным перстом дотронулся до теплого лобика девочки. Лагода внезапно резко отворила веки, и, уставившись ярко-зелеными очами на старшего жреца, чуть слышно произнесла:

– Геде Огу?

Липоксай Ягы дотоль никогда не имеющий общения с детьми, поелику по традициям жреческой касты не обладал потомством, а в преемники брал ребенка из воспитательного дома обладающего определенными качествами и способностями, конечно же не понял, что молвило дитя Бога. Одначе, он осознал, что ноне стал свидетелем того, что столетия до него ждали все жрецы, что хранилось в древних свитках записанных еще первыми людьми со слов великих учителей белоглазых альвов, оных иноредь причисляли, как и гомозулей, к полубогам.

Вещун медленно так, чтобы не напугать девочку протянул к ней и левую руку, да нежно обхватив ее малюсенькое, хрупкое тельце вынул из Чаши. Липоксай Ягы поднял божественное чадо, как можно выше, и вгляделся в ее дивный образ. Широкие лучи солнца, пробивающиеся через стекла окон, теперь еще насыщенней осветили и само капище, и Лагоду отчего на ее лице вновь пробежали сверху вниз искорки сияния. А засим ярко вспыхнула округлым ореолом головка девочки, вроде объятая смаглым дымком, отчего вещун немедля преклонился пред зримым, и на немного замер. Однако, уже в следующее мгновение он прижимал к своей груди ребенка, ощутив исходящую от него ни с чем, ни сравнимую теплоту, которая легким трепетом отозвался в теле старшего жреца, а на голове зараз шевельнулись волосы, будто жаждущие ершисто вздыбится.

Липоксай Ягы степенно развернулся, пронзительно зыркнув на все еще стоящих на коленях ведунов и негромко, чтоб не всполошить чадо, взволнованно оглядывающее досель неведомое место, молвил:

– Воздайте дары Богу Небо и Богу Огню! И живей там!

Жрецы, не мешкая вскочили на ноги, и подались в стороны, высвобождая тем самым проход для своего старшего, а когда последний прошествовал мимо них, приступили к возложению даров. Липоксай Ягы промеж того медлительной поступью, каковой было принято ходить не только в капище, но и вообще вещуну, направился к дверному проему. Вскоре он покинул храм, и, выйдя на пятачок, предстоящей обок лестницы, застыл, оглядывая площадь, днесь достаточно забитую людьми. По-видимому, от поляновцев не ускользнуло произошедшее в капище… ни полыхание стен, ни сотрясение здания, ни грохотание в почитай безоблачном небе. Народ, наполнивший площадь, только старший жрец вышел из капища, склонил головы. Тишина ноне пригнувшая головы людей казалась такой густой, что, верно, было можно расслышать и тихий стон, если б кто пожелал его исторгнуть.

Липоксай Ягы сызнова обхватил руками подмышки девочки, и, подняв ее вверх, и малость вперед, мощно изрек:

– Это божественное чадо ниспослано нам великим Богом Огнем, ибо есть его дочь, есть наш дар, наше благодеяние! Мы должны беречь и любить это чадо, оно как вмале дитя станет моей преемницей и по оставленным нашими предками знаниям принесет дарицам Золотые Благодатные Времена! Падите ниц пред божеством!

И немедля все люди запрудившие площадь по форме схожую с прямоугольником опустились на ровную гладкую, каменную мостовую на колени, тем самым признав в девочке Лагоде рожденное или принесенное, словом дареное им белым людям Божество.

Глава седьмая

«Огу», – немудрено, что девочка так назвала Бога Огня, оный последнее время все время находился подле нее. Когда Огнь узнал в дольней комнате хурула о предложение Першего, он, несмотря на просьбы Небо, сам направился за ребенком на маковку четвертой планеты. Рас не просто жаждал узреть старшего Димурга, он не менее сильно желал увидеть девочку и прикоснуться к Крушецу.

Дотоль Лагода довольно долго пробыла в кувшинке, и лишь после того как бесицы-трясавицы остались довольными ее состоянием здоровья, она узрела Димургов. К удивлению Зиждителей, девочка не испугалась их черной кожи, она на чуть-чуть, только Перший принял ее на руки, вошла в транс, а после, придя в себя, торопко зашептала: «Отец… Отец… Отец!» Так, что тому состоянию, кое явственно и вельми, как-то болезненно, проявлял Крушец всполошились не только Димурги, но и Трясца-не-всипуха присутствующая при встрече.

– Крушец, малецык мой милый, успокойся… успокойся, моя бесценность, – не менее спешно зашептал в лоб девочки Перший, приткнув к нему свои уста. – Что ты… что, мой любезный? Все хорошо, ты рядом… подле… подле нас… Днесь надобно правильно себя вести, а иначе ты сызнова захвораешь… Умиротворись, прошу тебя.

Судя по всему, лучицу удалось успокоить, аль вернее сказать урезонить. И хотя оттого напряжения Лагода потеряла сознание, погодя, право молвить, придя в себя, при помощи мудрой Трясцы-не-всипухи. С тем, обаче, сама девочка перестала дрожать, шептать и дала возможность всем Димургам поздороваться с тем, что составляло ее естество. Всем Димургам, не только Вежды и Темряю, оные отбывали из Млечного Пути, не только Мору, каковой после встречи направился в дольнюю комнату, но и Першему, Стыню кои оставались в Галактики Дажбы, чтобы продолжить соперничество за дорогим, бесценным всем Зиждителям Крушецом.

Огнь прибыл в залу маковки в сопровождение Седми, оно как Расы, как и Димурги, и поколь не появившиеся в Млечном Пути Атефы, имели право по Законам Бытия прикоснуться пред началом соперничества к новой плоти. В зале ноне, как любил Перший, было достаточно сумрачно. Густые полотна серо-стальных облаков устилали плотно свод, они, похоже, наполняли хмарью и сами зеркальные стены. Объемно-расползшиеся облака-кресла стояли посередь помещения, они однозначно имели значительно низкий ослон, словно перетекли в достаточно долгое сидение. На одном из трех таковых кресел сидел Перший, подле него прохаживался взад-вперед Стынь. Вероятно Димурги пред приходом Расов о чем-то толковали… о чем-то, что сильно огорчило Стыня и виделось в его, точно метающихся движениях рук, в легкой зяби плывущего по лицу золотого сияния, недовольно вывернутых мясистых губах.

Войдя в залу через зеркальную стену первым, Огнь незамедлительно направился к креслу Першего, на ходу вельми по-теплому зыркнув на Стыня.

– Я пошел, – досада ноне ощущалась и в певучем басе младшего Димурга. – Принесу девочку.

Он, не мешкая, развернулся в сторону стены, из каковой теперь выступил Седми, да, торопко кивнув проходящему Огню, и вовсе стремительно покрыл расстояние меж собой и ней, несомненно, жаждая поскорей уйти из залы. Одначе, это ему не удалось, поелику его придержал за руку Седми, и нежно приобняв за шею, прикоснулся губами к очам.

– Малецык, давно не виделись, – мягко протянул Рас своим высоким, звонким тенором. – Так, рад тебе, моя драгость. Как себя чувствуешь?

– Здравствуй, Седми, все благополучно, – не менее трепетно отозвался Стынь целуя Раса в плечо прикрытое легкой материей красной рубахи.

Седми также, как и все Расы, был высоким, худым Богом, только в отличие от Огня не смотрелся изможденным, да и его бело-молочная кожа вельми ярко подсвечивалась золотым сиянием, общим признаком всех Зиждителей. У Седми очень красивым смотрелось, с прямыми границами и вроде квадратной линией челюстей, лицо. Пшеничные, прямые волосы, брада и усы, казались давеча коротко обстриженными. Вздернутый, с выпяченными ноздрями нос, говорил о нем как о своевольном Боге, а кораллово-красные губы с полной верхней и тонкой нижней явственно проступали, словно Седми прежде чем войти убрал с них все волоски. Замечательными смотрелись глаза Раса, со слегка приспущенными веками, по форме напоминающими треугольник, где радужки также имели вид треугольника, цвет каковых менялся от блекло-серого до мышастого. Порой радужная оболочка и вовсе становилась темно-мышастой, аль почти голубо-серой с синими брызгами по окоему, смотря по настроению Седми. Тонкие рдяные сандалии, красная рубаха, да серебристые шаровары были на Боге. А на голове Седми находился венец, в полной своей мощи и величие. Проходящая по лбу широкая мелко плетеная цепь, на которой, будто на пирамиде восседали такие же цепи, где, однако, каждое последующее звено было меньше в обхвате предыдущего, заканчивалось едва зримым овалом. Сияющий золото-огнистым светом венец, единожды перемещал по поверхности и вовсе рдяные капли искр. В левой мочке уха Бога ярко мерцали махими капельками бледно-синие сапфиры, усыпающие ее по всему окоему. Украшение оное Седми творил только, когда бывал у Димургов, тем самым символизируя свою общность с ними.

Стынь, еще раз, прикоснулся губами к плечу Седми, а тот ласково облобызал его висок и только после этого выпустил из объятий. Но, кажется, лишь затем, чтобы младший Димург мгновенно исчез в зеркальных стенах залы.

Седми с удивлением обозрел колыхание глади стен, ноне приобретших цвет серебра, и, сделав медлительный шаг вперед, молвил, вместо приветствия:

– Отец, что с малецыком Стынем? Отчего не остался с нами?

– Верно, оттого, мой любезный, Седми, – не мешкая отозвался Перший. – Что боится получить затычину по своей божественной голове от Огня.

Перший уже отстранился от пологого ослона кресла, и сейчас крепко прижимал к своей груди присевшего на краешек сидения Огня, видимо, утонувшего в руках своего Творца. Чуть слышно хмыкнул в объятиях старшего Димурга младший Рас, и весьма как-то глубоко вздохнул, словно только, что умиротворился любовью того, в ком достаточно сильно нуждался.

Огнь и Седми пробыли у Першего долго… И все то время Стынь по ранее озвученной старшим Димургом причине не появлялся в зале. Он принес спящую Лагоду только тогда, когда Расы собрались уходить и Перший его вызвал, объяснив свое отсутствие старшим Богам тем, что ожидал, когда ребенок забудется сном.

Лагода пробыла в хуруле также немало времени, оно как Расы поздоровавшись с Крушецом, ожидали прибытия из дальней Галактики Копейщика Словуты и всех Атефов, посему и не возвращали ее на Землю. И весь этот срок девочка жила на космическом корабле, под присмотром обитающих там существ, в основном находясь в обществе Седми, Дажбы и Огня… Огня, который возвернув при помощи Седми Ладу на планету, должен был отбыть из Млечного Пути в сопровождении Дивного на его айване к Родителю. Понеже так повелел поступить Перший, вельми встревоженный столь мощной утомленностью малецыка.

Маленькая Лагода вернувшись на Землю, оказалась дюже напугана, не столько незнамым и новым помещением капища, не столько неизвестным ей мужчиной, так разнившимся с Богами, к коим она тянулась по причине общности ее естества, сколько количеством людей, которых увидела на площади. За свои недолгие лета Года лицезревшая всего-навсе трех женщин, знахаря, да сверстниц-девчушек к каковым ее иноредь водили поиграть вельми испугалась той огромной толпы, и громко закричала, принявшись звать сначала маму, затем все того же Огу. Одначе, ныне жизнь Лагоды столь резко изменившаяся зовом и в целом предпочтением Крушеца, стала бесценной не просто для дарицев, а для самих Творцов систем, в многочисленных Галактиках составляющих Вселенную, величаемую Всевышний. Посему Липоксай Ягы заботливо прижав испуганно вздрагивающее тельце девочки к своей могутной груди, в сопровождении уже возложивших дары Богам жрецов, поспешил вниз с лестницы, желая как можно скорее прибыть в детинец и передать божество в руки тех, кто умел и знал, как надо справляться с расстроенными чадами.

Вещун, прибыв в свой дворец, незамедлительно вызвал из детинца болярина нянек, которые в должном количестве, ибо господа имели потомство, жили там. А дотоль как те явились, сумел отвлечь божественное чадо от слез и успокоить его, позволив играть снятыми со своих перстов двумя крупными золотыми перстнями с сапфиром и изумрудом. С тем одновременно отдав указание своим помощникам разослать в остальные шесть волостей к вещунам, возглавляющим данные местности, грады и поселения, весть о появление в Лесных Полянах божества принесенного самим Богом Огнем.

Через три дня, после появления Лагоды в капище, в детинце старшего жреца, в центральном зале, предназначенном для торжественных приемов, собрались все вещуны. ЗлатЗал имел квадратную форму, а потолок в виде трех полусферических отдельных сводов, стыкуясь меж собой гранями, одновременно сходился в общий центр, поддерживаемый объемным в размахе столбом. Стены в ЗлатЗале были изукрашены дивной росписью. Сам, тройной свод орнаментирован фресками, каковые изображали Мировое Древо… Древо Жизни… Древо Родителя. Дерево, олицетворяющее собой единение прошлого, настоящего, грядущего, где корням уподоблялись предки, стволу нынешние поколения и кроной потомки. В данном случае это изображение соответствовало дубу. Могутное раскидистое древо дуба считалось священным деревом у дарицев, оное берегли жрецы, ибо оно также уподоблялось Богу Воителю. По верованиям белых людей, где-то в сказочных космических пределах на том дубе Родителя росли молодильные яблоки дающие бессмертие, на нем созревали семена всех существующих деревьев, растений да жили предки зверей и птиц. Потому и дубравы, что высились на Земле, без позволения жрецов недолжно было не то, чтоб рубить, предосудительным считалось ломать ветви, ранить кору самих деревьев.

Широкие стрельчатые окна, украшенные нарядными золотыми, аль серебряными наличниками сверху были перевиты тонкими колосьями злаковых растений. Центральный столб, уснащенный резьбой, расписанный масляными красками, в неких местах покрытый золотыми листами и крупным янтарем, находился как раз в средине залы. С десяток огромных трехъярусных, золотых люстр несли на себе множество свечей ярко освещающих помещение. Полированный бледно-красный, деревянный пол в оном вероятно враз отражались свечи, переливался почитай рыжим светом. Мощными, арочного вида, были украшенные резьбой двери, поместившиеся напротив трона старшего жреца. Это было небольшое сидалище с высоким ослоном, оббитое золотой парчой и увитое четырьмя вызолоченными колоннами, на макушке которых восседали золотые соколы, вроде бреющие в полете с раскрытыми крыльями и выставленными вперед лапами. Право молвить, трон в зале занимал не центральное положение, а стоял около стены, точнее даже в углу, диагонально двери и единожды меж двух окон. Справа и слева от того трона поместилось по три хоть и менее дорогих, однако достаточно роскошных сидалища, только без колонн и соколов, впрочем также инкрустированных золотом, устланных красным бархатом, с ослонами и широкими, резными облокотницами.

В этом ЗлатЗале торжественно провозглашался новый вещун замещающий почившего, в дальнейшем принимающий на себя главенство центральной части Дари. Обладающий правом, первым из шести остальных старших жрецов иметь слово и в вотировании по тому или иному вопросу наделенный двойным голосом. По закону оставленному Богами, как ошибочно считали дарицы, старшие жрецы не должны были иметь потомство. Впрочем, для удовлетворения своих физических нужд старшим жрецам разрешалось содержать двух наложниц, оные принимали особые снадобья, чтобы не зачинать от них. Остальные жрецы имели семьи и детей… Одначе, их дети лишались права идти по пути родителей, и были обязаны избрать для себя иное ремесло в жизни.

Будущих жрецов взращивали в воспитательных домах, куда попадали сироты и так называемые отказники, дети которых родители нарочно сдавали в такие учреждения, чтобы они могли принадлежать жреческой касте. Такой отказ нес в себе полное отречение чадо от семьи, и невозможность в дальнейшем родителям общаться со сданным ребенком. Несомненно в воспитательных домах большей частью проживали именно дети-отказники, потому как сирот, как таковых в Дари не имелось… Абы всегда у оставшегося без опеки старших ребенка оказывались сродники. В воспитательных домах в основном жили мальчики, так как лишь дитя мужского пола могло приобщиться к знаниям белоглазых альвов и стать со временем: вещуном, знахарем, ведуном, травником, кудесником, целителем, зелейником, гадальником, ворожеем, чаровником, а также колдуном, лекарем, ведьмаком, иль обладать еще несколькими менее значимыми статусами. Однако в тех домах жили и девочки. И в основном девочки-сироты, обучаясь определенным знаниям, они выходили из тех учреждениями повитухами, имея определенное величание «бабки». Из этой части также выбирались для старших жрецов наложницы, которые проживали в детинцах вещунов, в отдельных комнатах, не обладая никакими правами, однако, как и обязанностями, кроме той, чтобы ублажать того кому служили. Именно служили, поелику могли в любой момент покинуть дворец и уйти на «вольные хлеба».

Так как воспитательные дома были закрытыми заведениями, они напрямую подчинялись вещуну. Старший жрец выбирал себе преемника из детей сирот, и тут уже четко контролировалось, чтобы в число избранников не попал отказник. И лишь когда мальчику исполнялось пятнадцать лет. Потому ежелетно вещун объезжал воспитательные дома в поисках своего преемника. Таких домов в центральной волости было порядка пяти, с достаточно большим штатом наставников и учеников. Старший жрец искал ребенка с определенными способностями, как считалось чистой душой и возможностью видеть будущее. У Липоксай Ягы уже был на примете один мальчик, оного он желал взять себе в преемники, но на тот момент, когда Лагода, вернее, лучица подала зов, отроку едва исполнилось двенадцать лет, и он все еще проживал в воспитательном доме.

Липоксай Ягы и иные шесть вещунов, которые как старшие жрецы носили почетную приставку к имени Ягы, и соответственно величались Боримир Ягы, Вятшеслав Ягы, Дорогосил Ягы, Мирбудь Ягы, Сбыслав Ягы, Прибислав Ягы правили в граничащих с центральной волостью. Поляновская местность располагалась в средине Дари, ее очертания напоминали вытянутое яйцо, а рубежи стыковалась с каждой из соседних волостей называемых по основному граду: Повенецкая с центральным поселением Повенец, где властвовал Боримир Ягы; Овруческая с градом Овруч, в управлении Сбыслав Ягы; Семжская с градом Семжа под командованием Мирбудь Ягы; Лепельская с градом Лепель под присмотром Прибислав Ягы; Сумская с градом Сумы, где распоряжался Дорогосил Ягы; и Наволоцкая с градом Наволоцк кою возглавлял Вятшеслав Ягы. Сумская и Наволоцкая волости граничили с Похвыстовскими горами, а за рубежами, супротивных им Овруческой и частью Семжской, лежал мощный массив земель, где проживало варварское племя конников не имеющего как такового государственного управления, градов и поселений, большей частью живущих набегами.

Старшие жрецы с соседних волостей были под стать Липоксай Ягы высокими, крепкими мужами только разных лет. Самыми старшими из них являлись Боримир Ягы и Сбыслав Ягы, сие смотрелись уже покрытые сединой мужи. Липоксай Ягы, Вятшеслав Ягы и Прибислав Ягы были одних лет, за ними ступали Мирбудь Ягы, и самый юный вещун двадцатипятилетний Дорогосил Ягы, во всем поддерживающий поляновского старшего жреца. В целом средь вещунов существовал стабильный мир, одначе, появлялись и противоречия, а следовательно и определенные группы, в частности две. В одну из них, ту каковую поддерживал Липоксай Ягы, входили Дорогосил Ягы, Боримир Ягы, Вятшеслав Ягы, потому если принять в счет, что поляновский вещун обладал двойным голосом в этой группе всегда оставалось большинство голосов.

Меж собой волости почти никогда не воевали, ибо всегда на совете жрецов решали все вопросы мирным путем. Тем не менее, под началом каждого вещуна находился войвода и достаточно мобильная рать, оно как в свое время дарицы вели ожесточенные войны с племенами, живущими подле них… Не людскими племенами, а такими как одноглазые орики и энжеи… Увы! и с энжеями, когда-то подарившими людям знания, скот, собак. Энжеев, одноглазых ориков и лопаст частью вывез с Земли Усач и Огнь, вместе с альвами, гомозулями и духами. Но некие семьи этих племен на Земле осели, не пожелав ее покидать, отчего в будущем и пострадали. Поплатились войнами с теми, кто стал днесь властителями не только природных ресурсов, животных, но и самой почвы. Если энжеи, где еще и жили, так лишь жалкими семьями, отдельными особями, каковые прятались в глубоких пещерах Похвыстовских гор, прикрывающих мощной стеной от ветра весь остальной материк.

Липоксай Ягы нынче обряженный в белое кахали, с серебряной в два пальца шириной цепью огибающей по коло голову восседал на своем троне в углу ЗлатЗалы. Остальные вещуны в таких же белых кахали, одеждах носимых только старшими жрецами, на мочках ушей каждого из коих висели на длинных золотых цепочках крупные белые алмазы и с более тонкими цепями на головах поместились на своих седалищах, согласно положению иль статусу волости.

– И, что теперь Липоксай Ягы станешь делать? – прохрипел сидящий по правую от него руку Боримир Ягы, утерев позолоченным рушником свой вечно потеющий большой лоб.

Липоксай Ягы только, что поведывавший прибывшим жрецам о божестве медленно повернул в сторону соратника голову и суетливо передернув плечами, молвил:

– Как что? Буду исполнять указания Бога Небо и Бога Огня. Воспитывать божество как своего преемника. А, ты, что предлагаешь Боримир Ягы ослушаться Бога… Нарушить веление наших предков, записанные в золотых свитках, почитать рожденное божество как самих великих Расов?

– Просто мы все ожидали, – вступил в диалог узколицый Сбыслав Ягы и его вспять форме лика широкие губы искривились, явно живописуя недовольство. – Что божество будет мужского пола. Оно как преемником, вещуном, знахарем, кудесником, обобщенно жрецом может быть лишь муж.

– Мне интересно, – незамедлительно отозвался Дорогосил Ягы и качнул головой, отчего сразу заколыхались пшеничные, прямые его волосы, как и у иных вещунов, собранные в хвост. – И в каком месте золотого свитка, ты, Сбыслав Ягы это прочитал?.. Прочитал, что божество должно быть мужского пола? Я уверен никому из вещунов это не открылось… По всему вероятию один ты это узрел. Еще первый наш жрец и правитель Лесных Полян Рагоза Ягы, в честь которого назван центральный воспитательный дом, записавший о рождении божества, никоим образом не выделил его пол.

С тонкими чертами лица, алыми, точно нарисованными губами и орлиным контуром носа Дорогосил Ягы был очень красивым мужчиной. В его повадках, движениях мускулистых рук, губ, чувствовалась властность присущая сильным людям, а голубые глаза, еще один признак старших жрецов, смотрели всегда так изучающе, словно желая пробить, ощупать, подчинить себе человека. Дорогосил Ягы садился обок седовласого, круглолицего и самого грузного из всех вещунов, оно лишь по старости лет, Боримир Ягы и всегда… во всем поддерживал Липоксай Ягы, абы в тайне от всех, восхищался его мощью как вещуна и способностью во всем найти выгоду для своей волости.

Сбыслав Ягы разместившийся, как и допрежь того, слева от трона полянского жреца, скривил все лицо и дотоль не лицеприятно расчерченное глубокими морщинами.

– Не зачем, – миролюбиво произнес Липоксай Ягы, но только потому как за него явственно вступились, и легохонько улыбнулся Дорогосил Ягы. – Не зачем днесь друг друга подначивать, потому как свершившийся божественный промысел не подлежит обсуждению, так нам предписано оставленными заветами предков и их наставников. И раз Бог Огнь принес дочь… Значит, моим преемником будет девочка. Это надобно всем принять. Ну, а кто откажется, тот может прямо сейчас покинуть ЗлатЗалу и более тут не появляться. Поелику я не намерен нарушать волю моего Бога Небо, в честь оного и возведено в Лесных Полянах капище. – Липоксай Ягы медленно повернул в сторону Сбыслав Ягы голову, презрительно воззрился на него своими потемневшими почти до синевы очами и дополнил, – а ты… Ты, Сбыслав Ягы коли желаешь нарушить веление Бога, в честь которого в Овруче стоит капище… изволь.

Липоксай Ягы был прав, семь волостей не только имели собственных правителей, войска, несколько отличные, хотя и имеющих общую основу, языки, но и как бы особо поклонялись, выделяя из Расов одного Бога, в честь которого в столичном граде стояло капище. И если в Овруче храм стоял в честь Огня, то в Семже в честь Седми; в Лепеле в честь Дажбы; в Сумах в честь Воителя; в Наволоцке в честь Словуты; и в Повенце в честь Дивного.

– Чего вы на меня все возроптали? – в голосе Сбыслава Ягы нежданно проскользнула робость, понеже при всей своей несговорчивости он страшился нарушить волю Зиждителя. – Я же не сказал, что не подчинюсь указаниям Бога… просто…

– Ты просто усомнился в моих словах, – едко отозвался Липоксай Ягы и в очах его блеснули стылые огни раздражения. – Но я не собираюсь тебе, что-либо доказывать… Быть может тебе просто нравится во всем мне противостоять. Несомненно от того безлетного противодейства ты получаешь удовольствие.

Сбыслав Ягы резко хлопнул обеими ладонями по глади деревянных облокотниц, покато завершающихся, и не менее гневливо зыркнул на своего постоянного соперника, тем взглядом вроде желая его придушить.

– Все! будет вам, – проронил басистый Вятшеслав Ягы стараясь прекратить вновь нагнетающееся состояние, оным виновником всегда считался овруческий вещун. – Лучше покажи нам Липоксай Ягы божество.

Вытшеслав Ягы русоволосый и широколицый, всяк раз, когда говорил, купно сводил свои тонкие, дугообразные брови, отчего промеж них залегали широкие морщинки, тем самым делая его старше. У вещуна Наволоцкой области нос столь был загнутым по форме, что походил больше на клюв хищной птицы, одначе, узкие губы и миндалевидной формы голубые глаза придавали лицу мужественности и уверенности.

– Да, Липоксай Ягы, – поддержал наволоцкого вещуна Боримир Ягы, как и было всегда при встрече старших жрецов. Поводя островатыми перстами по бледным покрытым трещинками устам. – Будя спорить вам… Коли кто не желает видеть божество может покинуть ЗлатЗалу тотчас. А оставшиеся, жаждут посмотреть на чадо Бога Огня и твою преемницу Липоксай Ягы.

В зале наступила тишина и взгляды шестерых… ноне впервые шестерых вещунов воззрились на Сбыслав Ягы. Однако, тот торопко качнул головой, опасаясь идти зараз против всех жрецов, а быть может (ибо до конца не верил в божественную сущность девочки) даже против самого Зиждителя в храме оного служил.

Полянский старший жрец медленно вздел правую руку вверх и стоящий, то время бездвижно замерший, диагонально трону, ведун Таислав, немедля, ретиво испрямившись, торопливой поступью, направился к дверям. Таислав был еще достаточно молодым мужчиной, ему едва минуло двадцать два года, с белокурыми волнистыми долгими волосами, несколько уплощенным лицом, в целом не свойственной дарицам формы, впрочем, довольно-таки белокожий, он являл из себя, верно, также как Лагода, какую-то помесь… Поелику очи его хоть и имели светло-серые радужки, по форме смотрелись с несколько растянутыми уголками. Приплюснуто-широким был нос у ведуна и узкими, одначе, вельми выразительными алые губы. Невысокого росточка он в целом выглядел коренастым, словно по младости лет подвергался особым физическим упражнениями.

Исчезнув за одной из приоткрывшейся створкой дверей Таислав, кажется, оставил после себя плотную тишину. Нынче замерли все вещуны. Не только те каковые поддерживали Липоксай Ягы, но даже и те которые соблюдали нейтралитет, или как Прибислав Ягы, всегда голосующий как овруческий вещун. Это был темно-русый, с могутным ростом, широкой спиной и мышцастыми плечами старший жрец, на совете почасту отмалчивающийся.

– Что ты, Липоксай Ягы собираешься далее делать? Где поселишь божественное чадо? Как будешь обучать? – наконец, прервал царящее отишье самую малость о-кая Мирбудь Ягы, самый худой из вещунов с почти белокурыми волосами, белесой кожей лица, на котором поместился небольшой вздернутый нос, пухлые губы, и крупные голубые очи, тот самый старший жрец всегда выдерживающий нейтралитет.

У каждой волости Дари было свое особое наречие, можно молвить собственный язык, хотя и вельми родственный. Посему поляновцы без труда понимали повенецков, а те в свою очередь могли толковать также запросто с сумским людом. Однако в каждой волости сохранялся свой особый язык, его устная форма заложенная духами и письменная передача, преподаваемая белоглазыми альвами, так как когда-то задумал Дажба. Тем не менее в ЗлатЗале все старшие жрецы говорили лишь на наречие центральной части, оная почиталась особенно меж волостей и являлась, как думали дарицы, первоосновой всех языков.

– Это же божество, – немедля отозвался полянский вещун, меж тем неотступно глядящий на дверь. – Я не могу поселить ее в воспитательном доме. Бог Огнь велел беречь, любить и учить… А вы все сами прошедшие воспитательные дома знаете, что условия жизни в них достаточно суровы. Да и потом, знахари осмотрели божественное чадо и сказали, что оно хоть и здорово, но дюже хрупкое… Ему надобно создать особые условия взросления, питания, ухода… Так, что я решил весь третий этаж моего детинца выделить для божества. Нянек я уже взял у господина Благорода, поколь они ухаживают, а далее выделю воспитателей из ведунов и волхвов, выпишу из учреждения… И конечно, сейчас назначу знахаря, чтобы неотрывно приглядывал за здоровьем чадо… В общем вот такие у меня замыслы. Обучению истинам вещунских знаний начну, как и заведено с пятнадцати лет… Хотя мне, кажется, раз это божество оно непременно проявит свои способности. Даже сейчас чадо так лучисто сияет. И густой, смаглый дымок окутывает все ее тело и особенно насыщенно голову.

Липоксай Ягы смолк, понеже узрел, как нежданно дрогнули обе, открывающиеся вовнутрь залы, створки дверей, и два жреца, младших чином, обряженные в желтые долгие и распашные книзу, с длинными рукавами одежи, из дюже плотной матери, величаемые жупаны, вошли в само помещение и застыли обок стен. А миг спустя в ЗлатЗалу вступил Таислав несущий на руках Лагоду, облаченную в шелковую рубашонку и теплую каратайку, сосредоточенно разглядывающую золотую, короткую цепочку с маханьким изумрудом на конце, пристроенном на левой мочке уха ведуна, да ласковенько поглаживая его кончиком перста. Слегка приклонив голову, Таислав понес девочку прямо к трону Липоксай Ягы, оный незамедлительно, как и все остальные старшие жрецы, поднялся на ноги, чтобы стоя приветствовать божество, чего вещуны никогда не делали даже в отношении господ, считая себя с ними равными. Створки дверей, только Таислав вошел в залу, затворились, одначе, на этот раз ведуны, отворявшие их, остались в помещении, с тем похоже, слившись телами с его стенами.

– Поднеси ко мне божественное чадо Таислав, – умягчено произнес Липоксай Ягы и протянул навстречу девочке руки.

Лагода, узрев полянского вещуна, радостно ему улыбнулась. И так как за этот месяц, в котором куда-то исчезла мать и барыня, засим на долгое время появились удивительные существа и Боги, погодя сменившиеся на этого мужчину весьма часто приходящего к ней в покои и подолгу играющего, целующего, и сама потянулась к нему. Отроковица не просто с желанием пошла к Липоксай Ягы, она разком обхватила своими тоненькими ручками его за шею и нежно поцеловала в щеку.

– Чадо как-то себя величает? – вопросил заинтересовано Боримир Ягы и также как и иные старшие жрецы подступил к полянскому вещуну, ласково поглаживающему распущенные волосики дитя.

– Божество почти не разговаривает, – в голосе Липоксай Ягы чувствовалась возникшая в отношении ребенка отцовская теплота, которой он был лишен, согласно своего статуса. – Знахари и няньки сказали, чадо говорит очень мало слово… Вельми явственно мама, по-видимому свое величание Ладу, а также «Огу», «Дайба», «Семи», как можно предположить это явственно слышаться имена Зиждителей: Бога Огня, Бога Дажбы и Бога Седми… По поводу имени… В ближайшее время я собираюсь провести огненный обряд и даровать божеству новое имя и положенное ее статусу величание.

– Чадо очень худенькое, – тихо проронил Сбыслав Ягы и скривил свои уста, живописуя на них негодование так, что они у него набрякли в размере. – Кажется она не доедала и по внешним признакам очень похожа на господ… Быть может это и есть их дитя… И ты! Ты, Липоксай Ягы, что-то задумал? – овручский вещун прерывчато задышал, будто пред тем пробег дальний путь и весьма запыхался. – Я требую, как старший жрец капища Бога Огня, за дочь коего ты выдаешь это дитя, проведения исследования на близость крови данного ребенка с господином Благородом. – Сбыслав Ягы на морг стих. Его и без того белая кожа лица сейчас растеряла и последние крошки жизни… Губы побледнели и туго качнувшись, он досказал, – и старшим жрецом капища Бога Небо Липоксай Ягы.

– Что? – тяжко дыхнул полянский вещун и надрывисто сотрясся всем телом отчего, словно ощутив данное трепыхание, обидчиво всхлипнула, прижавшаяся к его груди Лагода.

И немедля, вслед за тем всхлипом божественного чадо, тягостно вздрогнули стены ЗлатЗалы, а в люстрах махом вспыхнули свечи. Дребезжание стекол заполнило своим звонким гулом помещение, и лучисто-огненный свет, отразившись от пола и свода, насытил всю залу такой ярой ядристостью, что все старшие жрецы, кроме Липоксай Ягы держащего на руках отроковицу сомкнули очи и преклонили головы.

Лагода и Липоксай Ягы меж тем покрылись легкой голубоватой дымкой, и позади них сызнова нарисовался едва зримый, дымчатый образ Бога Огня в полном своем величие и росте. Подобно возвышающейся мощной стеной сияния нависал Зиждитель и по облику его вниз и вверх метались искорки полымя, только не исторгнутые плотью, а вроде как осыпающиеся сверху.

– На колени! – голос Бога, как оглушающий гром наполнил помещение.

И тотчас все жрецы, уже отворившие очи повалились на колени, и даже Липоксай Ягы попытался то содеять, но его явно удержали за плечи, не позволяя склониться, ибо на руках он держал чадо.

Зиждитель мощно дыхнул и все искры… не только те, что струились по его коже, но и осыпавшиеся на пол устремились в направлении стоящих на коленях старших жрецов закидав той горячностью их волосы, одеяние, опалив кожу лица и рук.

– Как вы смеете боягузы! – гневливо протянул Огнь, не размыкая уст, оно как дымчатый его образ не колыхал туманными губами. – Сомневаться в словах Липоксай Ягы, коему как бесценный дар я передал мое чадо… Божество, про которое записано вашими предками в золотых свитках?! Как смеете колебаться… думствовать, когда вам принесено божественное чадо! Недостойные глупцы!

Дополнил и вовсе раздраженно Огнь, абы дотоль как прийти в ЗлатЗалу долго спорил с Небо по поводу своего отбытия из Млечного Пути к Родителю. И умиротворился лишь когда старший Рас, для разрешения того вопроса предложил призвать Першего, чьи распоряжения обобщенно и выполнял.

– Примите с благоговением посланный мною дар, – донес Огнь до склонившихся пред ним старших жрецов, а Седми для верности того понимания окатил их новой порцией жгучих огненных брызг. – И не забывайте никогда, что вы всего-навсе люди, а чадо – божество!

Лагода стоило заговорить Богу, самую малость отстранилась от плеча Липоксай Ягы, и, воззрившись на него, с нежностью улыбнулась, как старому знакомцу. А когда Огнь смолк, протянула в направление его руку, и, выставив ладошку, молвила:

– Огу, дай!

Зиждитель, не мешкая отвел гневливый взор от склоненных голов вещунов, ласково оглядел девочку, а засим приоткрыл рот и легохонько дыхнул. И тотчас большущий с кулак светозарный шар рдяного сияния неспешно поплыл в сторону длани Лады и медленно опустившись на ее махую поверхность в мгновение ока обернулся в лучистый, крупный желтый алмаз. Туманный образ, возвышающийся позадь Липоксай Ягы, также внезапно, как досель появился, пропал и тогда перестал покачивать стенами, сводом и полом зал. Застыли дребезжащие стекла в окнах, точно досель вторившие своим высоким пением гласу Огня, единождым махом потухли свечи в люстрах, испарилось сияние в помещение и само оно будто померкло. И немедля, своим нежным, детским голоском и впервые так четко молвила Лагода, показывая полянскому вещуну алмаз, лежащий на ладошке:

– Такое хочу Ксай, – и провела пальчиком по широкой, золотой, с множественными кольчатыми переплетениями, цепи пролегающей по шее вещуна, где в центре висел крупный оберег, символ самого Родителя, а вписанные в круг четыре загнутых луча венчались крупными белыми бриллиантами.

– О, божество! – тихонько, отозвался Липоксай Ягы. Только сейчас ощутивший, под влажной материей своего кахали, шибутно пробежавшие по коже спины вниз и вверх крупные мурашки. – Конечно… Все, что вы пожелаете.

Глава восьмая

– Прибудет один Небо? – вопросил серебристо-нежным тенором Асил.

– Небо и Дивный, мой дорогой, – чуть слышно отозвался Перший и голос его в отношение брата, как было всегда прозвучал полюбовно.

Боги сидели в зале, маковки четвертой планеты, с зеркальными стенами, достаточно низким, фиолетовым сводом, по которому, кучно толкаясь, кружили по коло ярко– голубые с зеленоватыми боками пухлые облака. Они тем медлительным хороводом и пульсирующими всплесками не только отражались в глади черного пола, но еще и отзывались переливами света в самих стенах, наполняя помещение лазурной дымкой. Четыре серебристых кресла с мощными ослонами и пологими облокотницами, поместившиеся по кругу в центре залы, зрелись раскрашенными пятнами черного, зеленого, голубого и желтого цветов, иссеченными узкими углублениями, в каких воочью курились густые испарения, объемными рыхлостями и вдавленностями.

На двух из кресел стоящих супротив один другого поместились Перший и Асил. Старший Димург в голубоватом сакхи расчерченном полосами золотого света, перемешивающего внутри себя мельчайшее марево рдяного перелива, был ноне в венце, где в навершие свернувшись в клуб и сомкнув очи, равно как и ее носитель, почивала черная с золотым отливом змея. Асил, также как и его старшие братья Перший и Небо, смотрелся худым и высоким, при том несколько сутулым. Смуглая, ближе к темной и одновременно отливающая желтизной изнутри, кожа подсвечивалась золотым сияние. Потому она порой смотрелась насыщенно-желтой, а потом вспять становилась желтовато-коричневой. Уплощенное и единожды округлое лицо Зиждителя с широкими надбровными дугами, несильно нависающими над глазами, делали его если и не красивым, то весьма мужественным. Прямой, орлиный нос, с небольшой горбинкой и нависающим кончиком, широкие выступающие скулы и покатый подбородок составляли основу лица, сразу обращая на себя внимание. Весьма узкий разрез глаз хоронил внутри удивительные по форме зрачки, имеющие вид вытянутого треугольника, занимающие почти две трети радужек, цвет которых был карий. Впрочем, и сами радужки были необычайными, або почасту меняли тональность. Они бледнели, и с тем обретали почти желтый цвет, заодно заполняя собой всю склеру, а погодя наново темнея, одновременно уменьшались до размеров зрачка, приобретая вид треугольника. На лице Асила не имелось усов и бороды, потому четко просматривались узкие губы бледно-алого, али почитай кремового цвета. Черные, прямые и жесткие волосы справа были короткими, а слева собраны в тонкую, недлинную косу каковая пролегала, скрывая ухо до плеча Бога, переплетаясь там с зелеными тонкими волоконцами, унизанными крупными голубо-синими сапфирами. Бурое сакхи одетое на старшем Атефе смотрелось малость помятым, то ли вследствие таковых качеств материи, то ли все ж потому как в нем дотоль долго ходили, или лежали. Стопы Зиждителя, как и у Першего, были обуты в золотые сандалии с загнутым кверху носком, к подошве которых крепились белые ремешки, один из каковых начинался подле большого пальца и объединялся со вторым, охватывающим по кругу на три раза голень. На перстах правой руки Асила находились крупные перстни, увенчанные крупными фиолетово-красными рубинами. Замечательным смотрелся венец старшего Атефа, представляя из себя широкий платиновый обод, по кругу украшенный шестью шестиконечными звездами креплеными меж собой собственными кончиками. Единожды из остриев тех звезд вверх устремлялись прямые тончайшие дуги напоминающие изогнутые корни со множеством боковых, коротких ответвлений из белой платины. Они все сходились в единое навершие и держали на себе платиновое деревце. На миниатюрных веточках которого колыхалась малая листва и покачивались разноцветные и многообразные по форме плоды из драгоценных камней, точно живые так, что зрелся их полный рост от набухания почки до созревания.

– Асил, любезный мой, прошу, приглуши свет, – усталым голосом протянул Перший, и прислонил ко лбу длань, схоронив под ней и очи. – Стынь, малецык мой, как всегда перестарался, создавая идеальные условия для нашей встречи, посему несколько яркий свет и столько рыхлостей в креслах.

– Ты, плохо выглядишь, Отец, – беспокойно молвил старший Атеф, и, вздев вверх руку, провел ей справа налево, слегка уменьшая не только яркость кучных облаков, но и их скорый безудержный пляс по кругу. – Тебе надо отдохнуть.

– Да, мой дорогой, надобно, – благодушно поддержал брата Димург и легохонько изогнул свои полные губы, изображая тем улыбку. – Просто ушло много сил. Мор был занят в Ледном Голеце Круча, и на нас с Вежды свалилось слишком много пригляда за подвластными нам Галактиками.

– Ты же мог попросить помощи у меня или Небо, – волнение придало возбужденному голосу Атефа, неприсущую хриплость, вроде он долгое время был лишен его, и прорезался тот всего-навсе давеча. – Разве можно так утомляться? Я мог тебе выделить в помощь Велета, тем паче малецык всегда рад пособить вам, ибо вельми привязан к Димургам.

– Возможно, я так и сделаю. И в ближайшее время, приму помощь Велета, – достаточно трепетно произнес Перший, и в его бас-баритоне зазвучала тончайшими переливами благодарность. Он неспешно убрал от лица руку, все также медлительно отворил очи и с нежностью посмотрел на брата. – Спасибо за заботу моя бесценность.

Долгое время не падающая признаков жизни змея, в навершие венца Димурга, нежданно широко раззявила пасть, сверкнув загнутыми белыми клыками и выкинув из глубин пасти голубоватый раздвоенный язык, ощупала им пространство околот себя. Также стремительно по залу пронеслось, с тем отразившись от зеркальных стен, и ударив в тело Першего, протянутое на высокое ноте шипение. Змея энергично сомкнула пасть и замерла… и лишь немного погодя открыла очи, уставившись зелеными их огнями на Асила.

– Наконец, – озвучил шипение змеи старший Димург, – прибыли Небо и Дивный. Вероятно, долог был их путь, коль я с тобой, милый малецык, успел почитай обо всем потолковать.

Малой зябью пошла одна из зеркальных стен и из нее выступили по первому Небо, а следом Дивный оба в серебристых сакхи и в своих могутных венцах, в навершие коих у первого находилась миниатюрная Солнечная система, а у иного золотой диск.

– Как долго, – недовольно отметил Асил, увидев отражение братьев в зеркальной стене напротив. – Сколько право можно тянуть… Мы уже вас тут заждались.

– Просто Дивный припозднился, – незамедлительно пробасил Небо и направился к креслу, что стояло слева от Першего, при этом нескрываемо тревожно оглядев его лицо, почти лишенное положенного золотого сияния.

Дивный на малеша остановившись подле кресла Асила, оглядел его чудную пятнистую поверхность, изрытую углублениями и приправленную вздутиями и чуть зримо качнув головой, по теплому молвил:

– Кто ж интересно сотворил такую невидаль?

– Стынь, – незамедлительно ответил Перший, и полюбовно оглядел прибывших братьев, с особой нежностью воззрившись на самого младшего из их четверки. – Он все еще дитя… все ребячится, наш бесценный малецык.

– А я соглашусь с мнением Вежды, – Небо сказал ту молвь довольно сухо, поелику все еще был огорчен, намедни выслушанными упреками от старшего брата по поводу состояния Огня. – Стынь, как и Темряй, не просто ребячатся, а колобродничают.

– Это ты, так говоришь малецык из-за выпущенных с маковки в сторону Земли болидов, об оных сказывал Огнь? – вопросил Димург и днесь губы его и вовсе растерявшие алый цвет, слегка побуревшие живописали довольство. Старший Рас неспешно опустившись в кресло, резко кивнул. – Но поверь мне, драгоценный мой, я о том забыл тебе давеча сказать, – продолжил свою речь Перший и теперь ярко блеснули светом его темно-карие очи, где радужки полностью поглотили и без того тонкий окоем желтовато-белой склеры. – Темряй, как оказалось был ни при чем, абы проказничал только Стынь… Малецыка, Темряя, на тот момент даже и не было на маковке, он управлял в соседних системах Аринье и Шуалине… И не доглядел за нашим озорником… Когда же получил предупреждение от Усача. Понеже Усач послал его не на маковку, как содеял Огнь, а направленно на Темряя, весьма тому ребячеству Стыня и собственному недогляду расстроился. И это хорошо, что жизнеутверждающий Стынь смог отвлечь нашего бесценного малецыка от тех неприятных мыслей. Однако, – Димург перевел взор на Дивного. – Я уже давно не виделся с моим любезным младшим братом… и коли он желает, хотел бы его поприветствовать.

Перший, днесь оперся ладонями об облокотницы кресла, где разом утонули почти полностью перста в ершистых облачных скученностях, и медленно поднявшись с сидения, испрямился. Он все также не торопко, оно как был весьма утомлен, протянул навстречу Дивному, единожды оторвавшиеся от локотников руки, тем самым жестом призывая к себе. И младший из четверки Богов незамедлительно ступил вперед, да торопко приблизившись к Димургу, прижался к его груди, тем самым совсем на немного став и впрямь таковым маханьким братом… точнее не братом, а как сказал бы человек братушкой. Дивный нежно прикоснулся лбом к плечу Першего, а последний крепко обвив его руками, нескрываемо полюбовно дополнил, словно пред ним находился сын:

– Моя бесценность, так редко видимся… Я всегда так рад прижать тебя к себе, наш милый… любезный малецык.

Небо и Асил с не меньшим трепетом воззрились на обнявшихся братьев, и по лицам их, как и по фиолетовому своду залы, синхронно запульсировало сияние. Только по коже Богов золотое, а по своду в тон облакам голубо-зеленое.

– Ты, плохо выглядишь, Отец, – встревожено произнес Дивный, отстраняясь от старшего брата и заглядывая ему в лико. – Я согласен с Небо, ты слишком утомлен… если не сказать более того.

– Не тревожься, мой милый, – отозвался Перший и легохонько качнулся взад… вперед, вроде ноги его обессилев уже и не держали. Дивный спешно приобнял брата за стан и бережно придерживая, усадил в кресло, при чем таращившая свои изумрудные очи змея в венце Димурга, вельми ярко ими блеснула, вроде гневаясь той заботе. – Все уладится… просто надобно время, – дополнил прерывистую молвь Перший, и, опершись об ослон спиной, тягостно задышал, не просто носом аль ртом, а поверхностью всей кожи.

Дивный еще малость постоял подле своего старшего, все с тем же беспокойством и участием оглядев не только его, но и змею в венце, а после развернувшись направился к своему креслу. Он, как всегда делали Расы, и вовсе медлительно опустился на сидалище кресла, оперся спиной об ослон, положил руки на подлокотники и широко просиял, отчего взыгравшее на щеках золотое сияние выплеснулось на темно-русые усы, бороду длинную, спиралевидно закручивающуюся на концах в отдельные хвосты, придав ее отдельным волоскам лучистую коричневу.

– И сидеть на таких рыхлостях не больно удобно, – умягчено отметил Дивный. – А я понял… таковые пухлости драгость малецык сделал нарочно, чтобы мы долго у тебя Отец не задерживались.

Перший допрежь не сводивший взора с лица младшего брата, едва заметно качнул головой и не менее благодушно произнес:

– Стынь во всем ищет отрадность… И это вельми благостно, что он такой бодрый… При всем том, что относится к хрупким божествам, и так сильно хворал, может крепиться… Замечательное качество… Каковым увы! не обладают Темряй, Дажба и Круч, впрочем, как и Огнь… – Димург медленно перевел взор на Небо и теперь глянул более строго… нельзя сказать, что недовольно или раздраженно, скорее требовательней. – Коль мы о том заговорили… что за проблемы у вас возникли с Огнем?

– Не желает лететь к Родителю, как ты велел, – вставил в толкование Дивный, несомненно, желая отвести от старшего Раса возможную досаду Першего. – Но мы уже с ним все обсудили и утрясли.

– Небо, – голос Димурга прозвучал и вовсе оглушающе… Посему вздрогнули стены залы, и одновременно с тем на поверхности кружащих ноне лазурных облаков, в своде залы, набухли крупные капли воды только не прозрачной, как ей следовало быть, а темно-синей. И мгновенно в помещение стало пасмурно. – Я у тебя спрашивал… аль Дивного? Почему молчишь? Опять, вероятно, уступил малецыку?

– Нет, нет, Перший не уступил, – отозвался старший Рас и шибутно качнул головой, потому единождым махом в навершие его венца порывчато вздрогнула Солнечная система, на доли секунд, словно прекратившая свое движение. – Предложил ему согласовать данный вопрос с тобой… И он немедля отказался от своих требований.

– Ты, сызнова… сызнова, мой милый, – тональность в голосе Першего то многажды повышался, то также резко снижалась, тем он не просто поучал младшего, но еще и ласкал, определенно, не желая огорчать. Трепетно, в такт звуку того разговора, колебалось бледное золотое мерцание на его коже, похоже, успокаивая и замершие в своде облака обсыпанные каплями воды. – Повторяешь уже пройденное с Седми… Не зачем в случае с Огнем потворствовать его желанием… нельзя уступать… и тем паче переориентировать все угловатые вопросы на согласование со мной. Надобно разрешать самому и как я тебя учу… Говори малецыку, что советую я… И тем тембром гласа, что озвучиваю я… Огнь, юный Бог, еще есть время его охладить и подчинить своей воле. Оно необходимо тебе, мой любезный, тебе и Дивному, вашей печище. Недопустимо, чтобы в вашей печище был еще один мятежный Бог, вам предостаточно иметь одного Седми. Тем более Огнь много нежнее Седми, более трепетно относится к тебе Небо. Он к тебе достаточно сильно привязан, так и пользуйся тем. Очень мягко в случае его не согласия указывай ему, что, не подчиняясь, он расстраивает тебя… огорчает, что вельми тягостно тобой переносится. – Перший прервался, давая той малой передышкой младшему брату усвоить его наставления… Наставления, кои, похоже, он делал не впервой, оно как змея в его венце широко раскрыв не только глаза, но и пасть, точно пес гневливо оскалила в сторону старшего Раса свои белые клыки и конвульсивно задергала почитай багряным языком. – Однако, сейчас ежели Огнь упрямится, не дави. Я сам надо будет, отвезу его к Родителю. Сам разрешу эту проблему, днесь нельзя его расстраивать… Ибо он как видно не только не восстановился после творения Ледного Голеца, но и, очевидно, надорвался тут… Тут, когда был один, обок Темряя, чей выбор так и не пережил. Потому у них такие сложные взаимоотношения. Малецык Темряй все время ощущает предвзятость Огня, и вельми расстраивается тому обстоятельству. Вы с Дивным, тогда меня не послушали, не помогли принять Огню выбор Темряя, переключив все свое внимание по первому на соперничество за Стыня, а посем на Дажбу… Потому нынче нужно сделать все, нам старшим Богам, чтобы не страдали ни Огнь, ни Темряй. Покуда ж наметим отлет Огня к Родителю на ближайшие даши. Если малецык станет вновь капризничать отвезу я на векошке, чтобы побыстрей… А вы дотоль держите его подле себя иль в дольней комнате, абы все время находился под вашим наблюдением.

Оба Раса торопливо кивнули, их лица, особенно Небо, на которого демонстративно строго зарилась и скалилась змея, малость растеряли свое сияние, став недвижно окаменелыми. Вроде Боги не просто слушали старшего брата, а собственной кожей впитывали его мудрую речь, оно как Димург помогал обоим печищам растить сынов, не только вмешиваясь в их воспитание, но и всяк раз направляя, поправляя действия Небо, Асила и Дивного. Смолкнув, Перший закрыл очи, судя по всему, утомившись от такового долгого толкования. И в зале наступило отишье… Оно окутало не только застывшие в креслах тела четверки Богов. Оно оплыло вкруг их живых венцов, затронув не только чешуйчатую кожу змеи, не только поверхность голубой дымки в каковой парила Солнечная система, не только гладь золотого диска, но и листочки, ветоньки, плоды и цветы в платиновом древе Атефа.

– А теперь по поводу лучицы, – наново принялся говорить Перший и голос его дрогнув, прозвучал столь мягко, будто он желал запеть. – Так как девочка, после встречи со всеми печищами вернулась на Землю… надобно пояснить, Асилу, об условиях каковые я поставил перед Небо, прежде чем передать ему дитя. И каковые, наш дорогой брат, согласился исполнить. – Димург на чуток прервался, и немедля досель глядящий на Дивного Асил перевел на него взор и весь как-то тягостно напрягся, точно ожидал, что его начнут вычитывать. – В этой жизни лучицы в соперничестве, – продолжил толкование Перший, все также подпевая себе тональностью голоса, стараясь тем умиротворить разволновавшегося старшего Атефа. – В соперничестве будут участвовать лишь младшие Боги: Стынь, Дажба, Круч под приглядом старших. – Перший медленно отворил очи, вероятно, почувствовав, как у сидящего напротив него Асила кожа лица стала насыщенно-желтой, або он разгневался. – Не надобно негодовать, мой дорогой малецык, умиротворись, – дополнил с расстановкой проговаривая слова Димург. – Умиротворись, ибо я не буду более толковать, ежели ты будешь гневаться.

Перший затих, а Асил туго задышав, резко вздел вверх голову и зыркнул на замершие в своде зелено-голубые облака, лишившиеся не только синевы капели, но и исторгаемой ими сумрачности. Еще миг и старший Атеф пульнул в те недвижные, кучные создания широкий луч бурого света, внахлест собранный из множества более тончайших, оный мгновенно притушил лазурь свода и погрузил залу в коричневую дымчатость.

– Слишком мрачно, мой милый, – умягчено протянул Димург.

И тотчас облака вразы вспыхнули болотными переливами, придав помещению какой-то погребально-подземный вид.

– Итак, моя бесценность, не лучше, – теперь Перший откликнулся нескрываемо участливо, понеже его тревожило, что Асил не мог… не умел справлять со своим негодованием. Посему старший Димург немного подался вперед и властно, обаче, дюже трепетно воззрился во вскинутый вверх покатый подбородок младшего брата, тем самым опуская его вниз… А вместе с ним и в целом всю голову, таким побытом, чтобы поблекшие желтые очи Асила уставились в нежданно приобретшие черное марево сияния глаза Першего. Старший Атеф какое-то время неотрывно, вроде завороженный, смотрел в парящее марево очей брата, а после глубоко вздохнув, поднял выспрь правую руку и легким ее мановением вернул облакам первоначальный голубо-зеленый свет, приглушенный, как и просил Перший.

– Хорошо, – отметил благодушно старший Димург и принял исходную позу, опершись спиной об ослон кресла. – Теперь, когда ты умиротворился, продолжим. Итак… условия мои были следующими. Под началом старших Богов: меня, Небо и тебя, мой любезный Асил, младшие по достижению девочкой двадцати лет вступают в соперничество… Не понимаю, почему, малецык ты так распалился? Во-первых, я думаю о сынах, у каковых будет возможность узнать, что такое лучица и как надобно за нее соперничать. Это полезно всем малецыкам, не только Стыню, Дажбе, но и, конечно, нашей крохе Кручу, поелику узнав, как сияет лучица, он не пропустит ее рождения в следующие разы… С ним не произойдет случившегося со Стынем и Дажбой… И что они, оба, не только малецык Дажба, но и Стынь тягостно переживали… Понеже Стынь обретя божественность к Дажбе не прикасался, так как на тот момент занедужил, и пришлось его лечить… вельми долго… Потом также долго наш милый малецык восстанавливался. Когда же он мог познать, что такое лучица и был готов вступить в соперничество за Круча, ему не дали того сделать… Впрочем, как и Дажбе, возможно потому, бесценный малецык, так тяжело пережил смерть первой плоти нашей новой лучицы.

Лико Асила досель порой жаждущее сызнова принять насыщенно-желтый цвет и с тем полностью пожрать смуглость кожи только Перший стал сказывать про Круча изменилось. Всякая досада мгновенно покинула его, кожа вновь стала смуглой, ближе к темной, подсвечиваемой золотыми переливами, на ней расправилась каждая черточка, и единожды появилось виноватое выражение. Атеф сначала беспокойно оглядел старшего брата, потом также тревожно зыркнул в сторону молчащего Небо. Ноне весьма внимательно внемлющего словам Першего, при том, как почасту старший Рас делал, легохонько поглаживающего золотые завитки бороды у себя на груди.

– Ну, раз, мой любезный Асил, ты вновь стал спокойным, – протянул Димург, от которого однозначно не ускользнул виноватый его взгляд. – Тогда добавлю следующее. – Перший на миг стих, достаточно плотно воззрился в лоб брата, пробив тем взгляд не только платиновый обод, но точно и саму голову старшего Атефа насквозь, по-видимому, прощупывая его, а засим слегка сдвинув свои вздернутые кверху брови так, что переносицу избороздила тонкая извилистая морщинка, продолжил, – к двадцатилетию плоти бесицы-трясавицы осмотрят состояние лучицы, и ежели все будет благополучно приступим к соперничеству… А дотоль Круч, как и Дажба, и Стынь могут приходить к девочке, помогать, общаться, подсказывать, оберегать. Только не назойливо… не часто… Все должно быть в меру, чтобы сейчас появилась сопричастность меж лучицей и плотью, каковая бы вылилась в становление крепких связей с мозгом. После двадцатилетия вступаем в соперничество… И тут замыслы ваши, исполнение сынов. Однако, в связи с тем, что Круч еще совсем дитя, тебе Асил разрешается брать исполнение особо трудного аль волнительного на себя, чтобы не испугать малецыка и не надорвать. Стыня и Дажбу это не касается. Малецыки, как более старшие, должны поступать и творить все сами. Хотя еще раз оговорюсь… Небо! Асил! малецыки вельми хрупкие, еще совсем чада, быть всегда подле, почасту прощупывать, ежели, что-то не вышло, в том повинны вы… Малецыки сделали все правильно, ошиблись вы. Небо, Асил слышите?! – Господь особенно выделил последнее слово и оглядел закивавших братьев. – Сыны не могут поколь ошибаться, сие ваши просчеты, ваши неверные замыслы… Так вы должны говорить, успокаивать, поддерживать… Небо по поводу Дажбы. Мы с ним надысь толковали, когда он приходил с Седми. Так он, как я понял, боится общения с девочкой, ибо не уверен в себе. Он тебе или Дивному о том говорил?

– Нет, – протяжно откликнулся Небо и тотчас перестав холить свою бороду, огорченно уставился на Першего, расчертив оттого свой высокий лоб двумя едва зримыми бороздками. – Не говорил, а тебе Дивный? – младший из четверки Богов резко качнул головой и единожды с тем блеснул золотым сиянием диск в навершие венца, свершив малый оборот вкруг своей оси.

– Вот видишь, – трепетно протянул Перший, явно расстроившись, что Дажба смог открыть ему то, что таит от Отцов. – Ты слишком много требуешь, Небо, потому Дажба страшится тебя подвести… огорчить. Ну, сколько, в самом деле, можно раз повторять одно и тоже… Внимательней. Нужно быть внимательней… участливей… таковая хрупкость, драгоценность в ваших руках, а вы сызнова грубо, властно, требовательно… Но с Дажбой так нельзя, он несколько иной, чем Седми… Малецык вырастет не мятежным, а вспять субтильным, неуверенным в себе… А нынче поговорите с ним оба… оба… и ты, Небо, и ты, Дивный. – Авторитарность голоса старшего Димурга мгновенно увеличилась, и словно придавила своей мощью головы всех троих братьев. Определенно, Перший обладал властью над братьями. И не просто умел их прощупывать, он умел ими повелевать, хотя тем пользовался дюже редко. – Дажба должен быть уверен в себе. Уверен, что все его действия правильны. – Перший неторопко глянул на Небо, потом на Дивного, и, узрев их согласие, перевел взгляд на Асила. – Теперь по поводу Круча, – вновь заговорил он, будто сверля темно-коричневым сиянием своих очей, теперь, похоже, сглотнувшем и черный зрачок лицо старшего Атефа. – Почему ты, Асил, до сих пор не привел ко мне Круча, я итак его давно не видел. Да, и Седми, сказывал, что малецык чем-то вельми опечален. Так опечален, что не стал с ним толковать оногдась… Что с ним случилось?

– Проблемы при создание ойкоса, – не менее встревожено отозвался Асил, судя по всему, расстроенный и тем, что опечален Круч, и тем, что о том стало известно Першему. Вероятно, оттого его серебристо-нежный тенор, дрогнув, вроде потух на последнем слове… и немедля затрепетало золотое сияние кожи, будто на него кто-то рывком дунул, желая затушить.

Старший Димург сразу увидел и услышал, трепетание сияния и тенора брата, потому притушил и звук своего голоса, убрав с него всякую властность, оставив там одну теплоту, и мягкость. Он слегка растянул уголки своего широкого рта, самую толику тем улыбнувшись, и добавил:

– Приведи ко мне Круча, – поигрывая то басистой наполненностью гласа, то вспять лишь баритональностью. – Я его прощупаю, чтобы быть уверенным в его готовности соперничать. Дам тебе рекомендации и, конечно, подскажу с постройкой ойкоса, чтобы наша любезная кроха не печалилась. Небо, а ты поколь. Поколь девочка под вашим присмотром, чрез малые промежутки времени не забывай давать указания бесицам-трясавицам осматривать лучицу. Я вельми за нее тревожусь… Мало того, неизвестно когда появилась в теле девочки, понеже Керечун после рождения плоти, сразу ее осмотрел, и клялся мне, что лучицы там не было. Так еще и выбрала себе такое хлипкое тельце… Бесицы-трясавицы сменили ей почти большую часть органов, предупредив меня, что срок жизни самой плоти явственно будет коротким и вряд ли достигнет десяти асти… Не понимаю, совсем, зачем вселилась в паболдырей. Может какой-то сбой, а может снова захворала, и Отекная того не приметила, – дополнил он столь огорченно, что туго вздохнули не только его братья, но и змея в венце, прерывчато пару раз при том закрыв и открыв свои изумрудные очи.

В зале вновь наступила тишина, старшие Боги, застыв, и, по всему вероятию, перестав дышать, молчали, обдумывая каждый свое. Только в своде нежданно стали плюхать своими пористыми, рыхлыми боками, снова став лазурными, облака, несколько так поблекшие от мудрых разговоров Зиждителей. Те облака подпихивая друг дружку медлительно наползали в самую средину потолка, вероятно жаждая занять главенствующую роль в освещение помещения маковки четвертой планеты.

– Я знаю, – наконец закончил растянувшееся отишье Небо и тем самым прекратил волочение облаков в своде. – Знаю, почему лучица родилась в таком хрупком теле. Мы о том толковали с Родителем, когда я намедни был у него… Правда, он сказывал о том как-то затаено, очевидно, не желая пояснять многого. Итак, не объяснил мне каким образом Керечун и Коловерш могли пропустить лучицу в рожденной плоти. Ибо девочку после рождения проверял не только ваш, Перший, Керечун, но и наш Коловерш. Я с ним разговаривал, и он сказал, ребенок был пуст… – Взор старшего Димурга допрежь блуждающий по зеркальным стенам залы резко уперся в лицо Небо, не только поощряя говорить, но надо полагать и прощупывая… Впрочем Перший прощупывал столь мягко, что не только сыны, но и братья того не примечали. – Вряд ли они оба могли ошибиться, – продолжил свою речь Рас, – одначе, мы знаем, что в предписаниях Родителя, по поводу вселения лучицы в плоть прописан четкий запрет. Вселение может происходить только в чрево… Меж тем Родитель пояснил мне, что наша лучица уникальна… да, ты и сам, Перший рассказывал, что у нее удивительная чувственность, знания. Родитель же толковал, что таковой лучицы досель не рождалось и днесь, Он уверен более во Всевышнем не появится… Это неповторимый экземпляр. У нее будут изумительные способности и столь мощные, оные мы ноне наблюдаем по ее зову. Имея отличительность мышления и действия, лучица избирает свой путь. Она будет даже сейчас, такой маханькой, стараться вступать в противоречия с нами, будет пытаться изменить наши замыслы, судя по всему, не только наши… Нынче же лучица выбирает определенную плоть, с особыми качествами мозга. И потому ей безразличны такие показатели плоти, как крепость, здоровье. Вне сомнений, она будет всегда пользоваться лишь собственными предпочтениями, иноредь разламывая внедренные в нее предписания Родителя. Но Родитель уверен, что если следовать замыслам, каковые предложил ты, Перший, с летами лучица укрепит связь с плотью, и станет более покладистой. – Небо замолчал и нежданно широко улыбнулся, да так по светлому, что густо засияла золотыми переливами его кожа, малой рябью пошли волоски, прикрывающие губы. Определенно, Бог чуть-чуть даже засмеялся, уж так был доволен.– Родитель считает, – вновь заговорил он. – Что это божество своей мощью сравняется с нами. Вполне возможно будет обладать способностями, которые распределены меж нашей четверкой. Он назвал эту лучицу – новым этапом развития нашей Вселенной. Рождение ее удача, для нашего Всевышнего, для нас всех… ибо происходит такое вельми редко. Словом, скорее всего, появился новый Родитель.

Лицо старшего Димурга поколь сосредоточенно взирающего на Небо, враз прояснилось и также как у последнего засветилось золотым светом. Впрочем, так как Перший был весьма утомлен, оно у него проступило на коже объемными пятнами, в тех сияющих пежинках поглотив полностью все коричневу. И тотчас заулыбались Дивный и Асил, потрясенные услышанным, несомненно, обрадованные невероятному появлению нового божества.

– Для нашей лучицы, – молвил старший Рас и гулко, удовлетворенно выдохнул, точно появлению того изумительного творения был виновником он, а не его брат. – Надобно создавать несколько иные условия взращивания уже сейчас. Потому как с таковым своевольником, будет очень тягостно справиться. Днесь же необходимо, чтобы лучица укоренилась в этой девочке, оно как жизнь данной плоти очень важна. Да и скорей всего у лучицы их вряд ли станет много… Родитель считает еще две-три человеческие плоти не более. Посему ноне надо сберечь эту плоть, тем паче она полностью соответствует предпочтениям лучицы, и не страшно поколь, что девочка хрупкая здоровьем. Крепость как таковая понадобится только в последней человеческой плоти, нынче же все могут поправить бесицы-трясавицы, на то и созданы, так сказал Родитель.

– Это конечно многое объясняет, – протянул Перший, и хотя он был очень рад уникальности собственного творения, вместе с тем не мог скрыть своего волнения по поводу судьбы лучицы.

И сие волнение как-то дюже быстро перетекло на его венец… точнее на змею. Она, дотоль степенно лежащая в его навершие и всего-навсе синхронно смыкающая и отворяющая очи, словно проверяя каким образом ведут себя младшие братья ее повелителя, внезапно ретиво проползла по кругу. Ее узкий хвост, сорвавшись вниз, огладил своим концом не только волосы Першего, но и задел кожу на лице, придав ровности на нем золотому сиянию, будто равномерным слоем размазав его по той поверхности. Засим змея резко застыв, приняла исходную позу, и широко раззявив, мгновенно увеличившуюся, пасть, лучисто блеснула глубинами черно-золотых внутренностей глотки, тем самым стараясь вспугнуть не только затрепетавшее листвой древо в венце Асила, но и единождым махом вздрогнувшую Солнечную систему да золотой диск в навершие венцов Расов.

– Да… многое, – согласно отозвался Небо и перевел взор с явственно досадовавшей на него змеи, на лицо Атефа. – Теперь становится ясным, почему Родитель помогал Асилу облыжничать нас с Кручем. Он, вероятно, ведал о рождении такой уникальной лучицы у тебя, брат и все делал, чтобы ее появление произошло. Одначе, – старший Рас теперь и вовсе опустил взор, поелику не мог смотреть на напряженно замершего Асила, всегда остро чувствующего вину пред старшими за Круча, и явственно это демонстрирующего. – Одначе, коли вмале наша бесценная лучица станет Богом, нам всем… Димургам, Расам, Атефам надобно, чтобы ты Перший был бодр и спокоен. Не допустимо, что ты так утомлен и обессилен. – Теперь Небо говорил очень веско, и в его голосе появилась властность, которой он остановил желающего вступить в толкование старшего брата… Хотя, что, скорее всего Димург смолк, потому как старший Рас тягостно потряс головой, и резко вскинул с облокотницы вперед правую руку, тем жестом, будто смыкая ему уста. – Не важно в какую печищу вступит наша драгость, твоя жертва, помощь как всегда будут необходимы… Тем более божество будет хрупким и, несомненно, первое время недужить. В воспитание божества придется принимать участие всей нашей четверке, понеже придется обучать каждому, тем способностям оные приоритетны в нашем естестве, так сказывал Родитель… Родитель, с каковым последнее время я очень часто толковал и вот по какому вопросу. – Небо стих на миг. В данное мгновение как-то по-особенному, глубоко вздохнув, вроде намеревался нырнуть в глубины вод, и зараз при этом оглядел сидящих и сосредоточенно его слушающих Зиждителей. – Меня очень пугает твоя слабость, Отец, – продолжил он свою речь, очевидно, назвав так Першего нарочно. – И так как я выяснил, что сие связано с жертвой оной ты подвергаешь себя, чтобы спасти от извращения образа маймыра, а как итог от гибели. Я решил уладить этот болезненный для нас всех вопрос без привлечения тебя, напрямую с ним и Родителем. И посему ноне дело по поводу маймыра обстоит следующим образом.

Перший нежданно надрывисто вздрогнул всем телом, порывчато сотрясся его венец и качнулась взад… вперед скалившая в сторону Небо зубы змея. Бог, кажется, и вовсе перестал дышать, резко подавшись вперед и не сводя смятенного взора с лица брата так, что тот обеспокоенный его видом, торопливо молвил:

– Родитель ощущая твое утомление, Перший и страшась, что оно может перейти в надломленность, решил даровать возможность Опечу вернуться в лоно печищ. Позволив ему еще раз вступить на Коло Жизни. Да, не тревожься ты так, Отец, – запальчиво дыхнул старший Рас и зябь волнения пробежалась по тонкой молочно-белой его коже золотыми переливами. – Родитель позволит Опечу вступить на Коло Жизни, чтобы выбрать печищу, приобретя общие ее признаки, без смены имени и пути брата… И малецык согласился.

– Ты, уверен? – голос Димурга теперь точно вторя колебанию золотого сияния на коже брата, обеспокоенно завибрировал, и вместе с тем, похоже, самую крохотулечку сотряслись зеркальные стены залы… да в них на чуть-чуть смешались образы Богов восседающих в креслах.

– Уверен… уверен, – незамедлительно отозвался достаточно ровным гласом Небо, тем успокаивая не только Першего, но и умиротворяя отражения в зеркалах стен. – О том Опечь по первому сказал мне, потом подтвердил свое согласие Вежды.

– И мне, – встрял в разговор старших братьев Дивный, досель молчавший и беспокойно голубящий отдельные хвосты волосков в своей темно-русой бороде. – Мне Опечь также сказал, что готов вернуться в лоно Зиждителей, потому я и припозднился к тебе, Отец, або был на встрече с малецыком… Вернее, мы были там втроем я, Седми и Вежды… Опечь был очень нам рад, виделась его измаянность, усталость и словно опустошенность свершенными поступками, его неприкрытый страх пред братьями. Но Вежды был такой умница и Седми тоже… Они при встрече обняли Опеча, и вельми умягчено с ним толковали.

– В чью? чью печищу Опечь желает вступить? – перебивая молвь младшего брата, вскрикнул Асил и тягостно оттого сравнимого с рыканьем вопля сотряслись стены, свод и пол залы.

И тотчас рывком качнулись кресла в оных сидели Боги, а облака в своде сменили свой окрас на буро-пятнистый. Не менее стремительно поблекла кожа на лице старшего Атефа, лишившись всех красок присущих ей, вроде как полиняв.

– Умиротворись Асил! – дыхнули разом все три Зиждителя, испугавшись за брата.

А Небо вскинул вверх руку и разжал сомкнутую в кулак руку и немедля огромный кусок облака оторвавшись от общей массы себе подобных ретиво упал вниз, в мгновение ока окутав своими бурыми парами и самого Асила, и все его кресло… Мало-помалу та дымка впиталась в перьевую поверхность одного, и кожу иного, придав ей должный смуглый, ближе к темной и, одновременно, отливающий желтизной цвет, изнутри подсвеченный золотым сиянием. Еще немного и старший Рас резко дернул поднятой вверх правой рукой в сторону и в своде облака окрасились в нежные голубоватые полутона, придав зале света.

– В печищу Димургов, – чуть слышно пояснил Дивный, приглушив свой бархатистый баритон, будто стараясь утаить от Асила столь горестную для него правду.

Старший Атеф спешно сомкнул очи и прикрыл лицо правой дланью, сокрыв под ней расстройство, которое виделось не только в его взоре, но легко прочитывалось в судорожном трепетание кожи и дрожание конечностей.

– Такое не может произойти, – проронил Перший с невыразимой болью глядя на Асила. – Опечь может вступить в мою печищу лишь как сын. Он не сможет сохранить путь брата, ибо является моей лучицей.

– Родитель готов, обаче, только в этот раз, – произнес не менее встревоженный поведением младшего брата Небо, не сводя с него взора, и от той тревоги легохонько утопивший в облачных локотниках кресла свои перста. – Готов договориться с Всевышним и тем самым обойти Закон Бытия, но только ради нашей лучицы. Абы ей станешь необходим ты, Перший… И нужно, чтобы ты был бодр, спокоен… Оно как лучица пройдя Коло Жизни окажется слабенькой, а восстановление ее займет значимый срок… Потому ноне Родитель готов спасти Опеча, готов столковаться с Всевышним… Однако Опечь вступит в твою печищу на определенных условиях, какие поставил Родитель и должен, в первую очередь, неукоснительно выполнить ты.

– Какие условия? – не дав досказать Расу, отозвался старший Димург, сейчас и вовсе чуть двинувшись вперед на самом сидалище кресла, вероятно намереваясь встать.

– Первое, условие, – Небо медленно обвел залу взором, похоже, стараясь отвести его от проникающего во все очей старшего брата, и уставился на Асила прикрывающегося дланью, как-то мгновенно дернув каждой жилкой своего лица, точно младший его чем вельми сильно раздражал. – Первое условие, касается тебя, Перший и его исполнение обязательно, так велел Родитель… Никакой более жертвы своей части биоауры Опечу. После Коло Жизни малецык станет восстанавливаться в дольней комнате, столько, сколько понадобится, на твоей пагоде. Родитель не будет забирать биоауру у нас, так как Опечь в этот раз должен пройти сей путь без нашей жертвы, самостоятельно. Должен все пережить, обдумать и уяснить. Пагода может находиться в Млечном Пути поколь ты тут. Однако еще раз, повторюсь… Никакой жертвы твоей части биоауры, если Родитель о том узнает, договор будет незамедлительно разрушен, Опечь уничтожен. Поелику сейчас Родителя беспокоит лишь новая лучица, каковой нужен ты. Родитель очень хочет, чтобы малецык вернулся в печищи Богов, впрочем, если ставить приоритеты, первоочередное для Него новое, уникальное божество… лучица.

– А второе условие? – чуть слышно поспрашал Асил и медлительно убрав руку от лица, сызнова побледнел.

Нежданно в венце Атефа на платиновом деревце разком побурев осыпались листочки, почернели цветы и плоды, словно сгнив, не менее стремительно, миг спустя, опав к кореньям… Оголились все платиновые ветоньки и тягостно закачались вниз… вверх, точно жаждая переломиться и последовать вниз к своим творениям.

– Как можно говорить о втором условие, – голос Небо зазвучал негодующе, в нем заколыхались металлические нотки и он вельми жестко зыркнул на младшего брата. – Когда еще морг и ты либо испепелишь нас, либо запылаешь сам. Умиротворись, наконец! – много требовательней дополнил старший Рас, так он вельми редко толковал при Першем. – Ведь в том, что происходит ноне с малецыком, повинен один ты. Если бы ты тогда принял помощь от Отца… Если бы послушал его, Опечь никогда не ушел из твоей печище, и сейчас не было бы этого толкования.

Асил вновь сомкнул очи и слегка качнул головой. Тело его сначала надрывно вздрогнуло, а посем, видимо, окаменело, по нему прекратилось всякое движение крови, и немедля почернели веточки и сам ствол древа в его венце. И тотчас на ноги поднялся Перший, он дюже недовольно обдал сиянием своих черных очей Небо и медленной, малеша покачивающейся походкой, направился к застывшему Атефу. Старший Димург достигнув младшего брата, трепетно обхватил его плечи и легонько потянул вверх. И подвластный движению рук Першего, Асил поднялся. Димург обнял брата за плечи, прижал к груди и нежно прикоснулся устами к его переносице, с тем облобызав и уголки обоих глаз. Также скоро шевельнулась в венце Першего змея, она широко раззявила пасть, выплюнула оттуда зекрого вида раздвоенный язык и вельми скоро облизала поверхность почерневшего деревца, вроде как слизывая со ствола и ветвей всю черноту да придавая им платиновые тона.

– Будет, мой бесценный малецык о том горевать, – участливо произнес Перший, слышимо для Асила, своими поцелуями раскрывая его тонкие, трепещущие веки. – Ошибки свойственны Богам, не стоит так переживать. Главное, что у Опеча есть возможность вернуться… Важно, что ты сделал из всего произошедшего с малецыком правильные выводы, и ноне не отвергаешь мою помощь в отношение с Кручем. Пусть для тебя это станет успокоением. Прошу, дорогой мой, умиротворись, ибо недолжно, чтобы ты так переживал. Потому как твою боль сразу ощутит на себе Круч и начнет смурить.

– Да… да, – тихо отозвался Асил, уже не только открывши очи, но и точно оживши, да глубоко вздохнул всей плотью единожды.

У старшего Атефа миг погодя сызнова зазолотилась кожа, а на тонких платиновых веточках его деревца в венце, как-то махом появились почки, зеленые листочки и даже резко выбившись, зацвели белые крупные соцветия.

– Просто я всегда чувствую вину за Опеча пред вами. Особенно пред тобой Отец, абы помню, что лишь по твоей уступке он вошел в мою печищу, – дыхнул Асил также слышимо для одного Димурга, верно, Боги говорили мысленно. – И мне нынче вдвойне тяжелее, что малецык так до сих пор на меня серчает и столько неправедного допустил. Я ощущаю, что подвел тебя, Отец… и это вновь… вновь.

– Нет, мой любезный… не подвел, ты ошибся, – еще мягче, полюбовно нежно дополнил Перший и только сейчас выпустил младшего брата из объятий, будто для верности огладив левой дланью кожу на левой щеке его лица, и не сильно вспенив на ней золотое сияние. – Ничего… так бывает.

Старший Димург еще немного постоял подле Асила, а когда последний опустился в кресло, неспешно развернулся и все также раскачиваясь взад… вперед направился к своему сидалищу, сосредоточенно разглядывая его пузатую форму. Уже почитай обок кресла, он подняв руку, устремил перста на него и слегка дернул ими в бок так, что почудилось, они дрогнули у него всего-навсе в первых фалангах, вероятно желая там оторваться. И тотчас поверхность облачного кресла приобрела единый, серебристый облик, и вместе с тем в нем пропали не только углубления, но и вогнутости, рыхлости, вспученности. Димург неторопко опустился в поправленное сидалище, и, опершись спиной об ослон чуток приподнял ноги, под которыми гулко бурля поверхностью, вроде как закипая, образовался удлиненный облачный лежак.

– Что ж мой дорогой малецык Небо, – с теплотой в голосе произнес Перший и ласково, ободряюще посмотрел на Асила. – Мы столько раз упрекали нашего младшего брата в оплошности, что раз тебе удалось ту проблему уладить не стоит более о ней вспоминать… не надо его более тревожить. Однако хотелось бы теперь узнать о втором и последующих условиях Родителя. Ведь в целом я не сторонник их безоговорочного исполнения, ты о том, мой милый, знаешь.

– Условий будет всего два, – проронил Небо, стараясь скрыть свое недовольство на Асила пред Першим, а посему воззрился на Дивного. – Первое обязательное для выполнения, я тебе озвучил. Второе касается Опеча, ибо Родитель позволяя ему вернуться в лоно Богов, меж тем рождение от него лучиц берет под свой особый контроль… А именно, если малецыку и удастся вырастить лучицу, когда-то со временем, она не сможет войти в печищу Димургов. За нее будут вести соперничество лишь Расы и Атефы. Коль вообще Родитель позволит это Опечу, в чем я весьма не уверен. Мне, кажется, Родитель отвел роль малецыку только как твоему сыну, просто о том не будет сообщать ни нам, ни ему.

– Да… – тихо дыхнул Перший, несколько озадаченный не столько первым, сколько вторым условием. – О своих догадках Небо, надобно не сказывать нашему малецыку… не стоит. Хотя, я думаю, он не сильно тому обстоятельству расстроится, поелику как мы все знаем, желал избрать именно мою печищу и путь сына, просто мы несколько подправили его выбор. Что ж не самые худшие условия, как для меня, так и для Опеча.

Нежданно Перший смолк, потому как змея в его венце махонисто расширив очи пульсирующе замигала их лучисто-зелеными переливами света.

– Стынь, – со всей нежностью пояснил свое прервавшееся толкование старший Димург и легохонько кивнул, тем самым уменьшая сияние глаз змеи и возвращая ее в замершее состояние. – Просится войти… ему надо передать известие.

Зеркальная поверхность стены купно зарябила, по ней словно протекли глубокие волнообразные борозды, и миг спустя в залу вступил младший сын Першего. Стынь ноне обряженный в серебристое, глянцевое, светозарно– переливающееся сакхи, был в своем серебряном венце из девяти зубцов, трилистников, украшенных красно– фиолетовыми рубинами и соответственно черными жемчужинами, где в навершие на переплетенных тонких дугах, поместился каплеобразный, голубой аквамарин. Младший Димург смотрелся явно чем-то встревоженный, посему слегка вздрагивали его темные мясистые губы, да неуверенно– угловатыми были движения рук и ног.

– Отец, – певучим басом молвил Стынь, приветственно кивая остальным старшим Богам. – Надобно передать…

– Что, моя бесценность, случилось, – торопливо поспрашал Перший, и, вздев с облокотницы, протянул навстречу сыну правую руку, подзывая его к себе.

Стынь не менее смятенно, оглядел неотступно смотрящих на него Зиждителей, сделал неуверенный шаг вперед и дернувшимся голосом, произнес:

– Седми передал… передал вам всем, что бурханище маймыра… Опеча вошло в пределы Солнечной системы и направило свой полет к маковке четвертой планеты.

Глава девятая

После произошедшего в ЗлатЗале все старшие жрецы перестали сомневаться в божественности Лагоды. Тем паче она столь явственно и в такой дружеской форме, как «Огу» обратилась к Богу. И потому, как было предписано оставленными законами в золотых свитках, все волости поднесли девочке богатые дары: дорогие материи, драгоценности, масла (особо ценимые в Дари, которые привозились с соседнего материка, носящего величание Асия, где небольшими поселениями проживали отпрыски Асила). А Липоксай Ягы принялся готовиться к особому огненному обряду.

Данные традиции являлись столь давними, что про них не имелось записей в свитках. И потому было сложно сказать, этот обряд даровали дарицам их учителя белоглазые альвы, аль он сформировался позднее, уже под влиянием самой жреческой кастой.

Воспитательные дома, где и проводились данные обряды, размещались в основном в Похвыстовских горах. Оно как и берег Белого моря, и сами горы находились в общем управлении волостей, их ресурсами и природными дарами по сути разрешалось пользоваться всем дарицам. Но это лишь по сути. На самом деле и лучшие места для воспитательных домов, и природные ресурсы Похвыстовских гор находились под непосредственным контролем полянского вещуна, хотя центральная часть граничила с ними малым своим кусочком территории. Впрочем, и Сумская, и Наволоцкая волости имеющие грады на берегу Белого моря безоговорочно подчинялись по вопросу горного края власти Липоксай Ягы, не говоря уже об иных местностях Дари.

Потому-то в Похвыстовских горах Дари и располагались воспитательные дома, центральной ее волости. Самым крупным из всех таких заведений считался Рагозинский воспитательный дом, названный так в честь первого жреца Рагозы Ягы, когда-то и составившего первые золотые свитки летописи. Он лежал в неделе пути от Лесных Полян, можно сказать подле самых подножий Похвыстовских гор. Одним своим боком это мощное поселение, абы данные учреждения выглядели именно как селения, упиралось в скалистую гряду, где были выбиты дюжие пещеры, уводящие вглубь горы, предназначенные для отрешенности от бытия, людей, познания собственных сил и способностей, для глубинного размышления над полученными знаниями.

С иной стороны воспитательный дом, разместившийся на значительной территории, был огорожен высокой стеной частокола, к широким воротам, какового впритык подходила ездовитая полоса. Идущая же полукругом каменная гряда гор, с другой стороны, имела в подножие, высеченное в скальной породе Святилище Родителя. Это была ровная гладь стены с двумя небольшими входными отверстиями посередине, один над другим, как раз на высоте человеческого роста. По коло те отверстия окружали выдолбленные в поверхности лучи, точно отходящие от средины-углубления, символизирующие своей формой солнце. Стена та, как и понятно, была высокой и от обшей гряды гор выступая вперед отличалась своей явственно прямоугольной формой завершающейся арочным навершием. Ее серая поверхность гладко залащенная поражала взор переливающейся глянцевитостью. Такое Святилище Родителя было предусмотрено подле любого воспитательного дома, и если учреждение не находилось в горах, подобно данному строению возводилось в его пределах.

Прежде чем ребенок, оставшийся сиротой или дитя-отказник, мог поступить в воспитательный дом, проводился тот самый огненный обряд. Таинство, посвящения дитя Богам Расам и отвержение им той мирской жизни и связей, которые он доселе имел. Из верхнего углубления стены в Святилище Родителя выдвигалась каменная, лопатообразная платформа, величаемая люлька, на которую клали спящего ребенка. В это же самое время в нижнее углубление закладывали хворост. Люлька задвигалась вглубь скалы, и тогда жрецы поджигали хворост, тем самым пережигая связи с прежним миром чада. Когда полымя разгоралось, специальное устройство смыкало вход в верхнее углубление и отделяло платформу с ребенком от огня и дыма. Сама же люлька задвигалась вглубь горной гряды, где в особых проходах, вырубленных в скальной гряде, жрецы принимали перепеченного дитя, даруя ему новое имя, и уносили в воспитательный дом.

Однако нынче перед Липоксай Ягы стояла вельми сложная задача, ибо Лагода, чтобы приобрести право стать преемником вещуна, сплотиться с жреческой кастой и получить новое имя, обязана была пройти путь обрезания связей с прошлым. Впрочем, при этом чадо не должно порвать связей с мирской жизнью, с Богами, и людьми оные ее видели на площади Лесных Полян и признали божеством. Да и потом Радей Видящий, старший из сословия знахарей, назначенный абы присматривать за здоровьем девочки, посоветовал вещуну не студить ее в каменных пещерах Похвыстовских гор.

– Ваша святость вещун Липоксай Ягы божество конечно здорово, – молвил и вовсе побелевший от прожитых лет старец и приклонил голову. – Одначе, здоровье ее какое-то хрупкое… И хотя после обследования выявлено, все внутренние органы целы и невредимы, мне тем не менее показалось, что дотоль божество долго болело. Потому тельце слабое, ручки, ножки тонкие, кушает плохо и неохотно, словно и вовсе не желает. Ежели положить чадо на каменное полотно люльки, ненароком можно застудить, ведь довольно-таки долго она будет находиться в жерле. Стоит ли так рисковать здоровьем драгоценного божества?

Радей Видящий был худым, высоким мужчиной, который к старости стал сильно сутулится, вроде его тянула книзу переполненная мудростью голова, покрытая короткими белыми волосами. Грушевидной формы лицо со смугловатой, точно выжженной от времени солнцем кожей, было почти не покрыто морщинами, ибо старший знахарь сумел своим образом жизни сохранить моложавость. Потому на узком в сравнении с подбородком лбу поместились лишь две тонкие горизонтальные морщинки, еще по парочке тончайших нитей отходили от чуть раскосых уголков серо-зеленых очей. Широким с потянутым вперед острием был нос у знахаря, блекло-розовыми с полной верхней губы, а в мочке левого уха находился, как и полагалось в их сословие, изумрудный камушек смарагда. Радей Видящий, имел двойное величание, в отличие от всех остальных знахарей, оное даровалось только старшему и после многолетней работы лекарем, и как все другие жрецы брился.

– А, что же ты посоветуешь? – взволнованно вопросил Липоксай Ягы прохаживаясь по казонку.

Это была значительно небольшая комната на первом этаже детинца для уединенных письменных занятий вещуна, со здоровущим окном во всю стену. Мощные, деревянные полки в несколько рядьев, на иной стене, хранили в себе аккуратно сложенные свитки и располагались супротив широкого деревянного стола и стула с вычурно-вырезанными ножками, высоким ослоном, обитого мягкой коричневой материей. Сводчатый потолок в казонке, как и стены, были сверху декорированы бледно-кремовым бархатом, а на полу лежал с низкой ворсой ковер во все помещение.

– Как я смею советовать вам ваша святость, – низким голосом отозвался Радей Видящий и туго качнулся взад… вперед… будто склоненная книзу голова перевешивала его сухопарное тело. – Одначе, божество однозначно нельзя студить. Ей желательно пожить на морском побережье в вашей резиденции на брегу Белого моря. Это пребывание непременно укрепит здоровье и благостно скажется, на состояние чада. И в целом отвлечет его не только от озвучиваемых Зиждителей, каковых она почасту зовет, но и от тех по кому божество тоскует и плачет.

Впрочем, огненный обряд было надобно проводить, только таким побытом, чтобы уберечь здоровье божества, сохранить связь с людьми и единожды даровать новое имя… Новое имя, которое Липоксай Ягы, привязавшийся к чаду как к своему, дюже долго выбирал и как ему показалось, облюбовал самое красивое и достойное.

Огненный обряд назначили на середину месяца увядень, к тому сроку жрецам Рагозинского воспитательного дома было велено все подготовить к нему. В путь отправлялись на летучем корабле, для того нарочно приспособленном судне. Сам корабль имел яйцеобразную форму корпуса, крылья и перемещался по воздуху с помощью особых коней породы кологривов, которые жили лишь на конюшнях вещунов и умели летать. Длина такого летучего корабля достигала в среднем шестнадцать-двадцать метров, а ширина шесть-семь. Деревянное двухпалубное судно было оснащено мачтой, парусом. А сильно наклоненный нос венчался деревянной, искусно вырезанной головой коня, вельми четко передающей внешний облик кологривов, очи которого заменяли голубые крупные камни бирюзы. К носу судна на долгих поводьях крепились четыре, идущих парами кологрива. Отвесной была корма летучего корабля, а к днищу цеплялись четыре пары огромных колес. Боляхный косой красный парус с изображением на своем полотнище золотого восьмилучевого солнца надувался при помощи устройства нарочно установленного подле мачты, помогая кологривам нести скорей корабль. Два стреловидных крыла по обеим сторонам одновременно увеличивали его скорость и придавали устойчивости во время полета.

На верхней палубе непрерывной по всей длине корабля поместились не только особые механизмы, надстройки, там непосредственно находился экипаж, состоящий из десяти жрецов. На второй, величаемой жилой, палубе были устроены уютные помещения для старшего жреца и его ближайших помощников, кухня и столовая.

В самой большой по размаху комнате летучего корабля, подобном казонку в детинце, где стены были обшиты пурпурным бархатом, стоял широкий стол, расположившийся супротив входной двери, и за ним на стуле с покатым ослоном сидел Липоксай Ягы. Через два круглых окошка, довольно-таки махонистых в размахе в помещение проникал лучистый солнечный свет, ярко озаряя ее, стоящий недалече от них стол и мощный кожаный диван с мягкими очертаниями спинки, в виде широких подух и деревянных локотников, приткнутый к угловой стене. Страший жрец недвижно застыв, точно заснув, сидя за столом, читал что-то из развернутого, побуревшего от времени лежащего пред ним пергамента, твореного из бараньей кожи. Еще с десяток свитков лежали слева в шкапчике, представляющим из себя несколько рядьев полок поместившихся на столе ножками и закрытого с обеих сторон стеклянными перегородками.

В дверь помещения нежданно два раза отрывисто стукнули, а после створка, дрогнув, отворилась. Таислав медленно вступил в комнату, и низко поклонившись, чуть слышно молвил:

– Ваша святость, божество проснулось и вельми расстроено, плачет. Знахарь Радей Видящий просит вас принять чадо и побыть с ним. Ибо божество, видимо, зреть вас желает.

Липоксай Ягы лишь только открылась дверь, мгновенно вскинувший взгляд от свитка на ведуна, не менее торопко откликнулся:

– Конечно, принеси Таислав божество, я побуду. И пусть придет Радей Видящий, мне надобно с ним потолковать.

Ведун немедля согнулся еще ниже и в один морг развернувшись, исчез за дверью, не забыв прикрыть за собой створку, уйдя в узкий коридор, каковой пролегал сквозь жилую часть палубы и упирался в лестницу ведущую на верхнюю. В правой и левой стенах того коридора находилось несколько дверей в иные помещения. Липоксай Ягы меж тем свернул пергамент в рулон, скрепив его по бокам особыми серебряными скобами так, чтобы он не разворачивался, и, сдвинув вверх стенку шкапчика, положил свиток на одну из стеклянных полок. Он бережно вернул в нижнее состояние стеклянную стенку, и, поднявшись на ноги с позолоченного, деревянного стула, неспешной поступью направился к дверям. А створка двери уже вновь качнувшись, отворилась, и Радей Видящий внес в комнату заплаканную и тягостно всхлипывающую девочку, судя по всему, напуганную новыми помещениями и очередными изменениями в своей жизни. Липоксай Ягы повелел отправиться летучему кораблю в полет к Похвыстовским горам в ночь так, чтобы чадо большую часть времени проспало, и провело в полете, бодрствуя не так долго.

– О, мое дорогое божество, – полюбовно произнес Липоксай Ягы, протягивая руки и принимая в объятия отроковицу. – Что мое милое, ненаглядное чадо вас расстроило? Кто? Кто посмел огорчить?

Ладу за последний месяц, что прожила в детинце вещуна, поколь все готовили к обряду, несколько пополнела. Перестала просвечиваться ее тонкая кожа, и даже чуть-чуть округлились дотоль впалые щечки, вероятно, нянькам господ удалось то, что не смогли осилить создания Димургов и Расов, а именно накормить ребенка. За этот месяц она научилась вельми сносно говорить, что началось с того самого дня встречи жрецов в ЗлатЗале, словно Крушецу надоела молчаливость девочки. И теперь Года принялась говорить много слов, досель не осиленных, сказывать их не только полновесными предложениями, но и как говорится «толковать без удержу».

– Хочу… хочу Туге… Геде, геде Туга? – плаксиво проронила Лагода и обхватив вещуна за шею прижалась губами к его щеке, как делала почасту.

Туга, одна из нянек отроковицы, сразу нашла подход к девочке и точно подменила в воспоминаниях последней образ матери.

– Ну, ну… моя милая, – целуя ребенка в лобик и мокрые от слез глазки, нежно протянул Липоксай Ягы. – Туга не могла с нами поехать, ибо ей нельзя. Одначе, вмале мы с вами оденемся и выйдем на палубу. Скоро наш полет завершится, и вы наше божество увидите горы, обретете имя и титул, положенный по статусу. Мое дорогое божество, – дополнил погодя вещун, голубя волосы девочки и тем самым успокаивая ее.

– Ваша святость, – приглушенно молвил Радей Видящий с не меньшей теплотой глядящей на вжавшуюся в старшего жреца всем своим тельцем отроковицу, теперь положившую голову на его плечо. – Мой осмотр расстроил божество, так как она весьма того не любит. Однако, я должен вам сказать, что чадо не кушало. Ни мне, ни Таиславу, ни удалось ее накормить. Все же надобно было изменить традициям, и коль в том так нуждалось чадо, взять с собой няньку. Поелику у Туги всегда получается накормить божество.

– Быть может ей просто не нравится, что вы ей предлагаете? – обеспокоенно вопросил у знахаря Липоксай Ягы. Засим он перевел взгляд с Радея Видящего на стоящего подле приоткрытой створки двери ведуна, и властно заметил, – Таислав принеси божеству кушанье. Я попробую ее сам накормить.

– Не хочу… Не хочу гадку… гадку касу, – обиженно дыхнула Лада и отринув головку от вещуна скривила свои полные, алые губки, а ее ярко-зеленые глазки враз наполнились крупными слезинками. – Не кусна така каса.

– А, что же мое дорогое божество вы желаете кушать? – спросил Липоксай Ягы, слегка зримым движением головы останавливая уход Таислава.

– Ни чё… Не хочу таку бяку касу… Она не кусна и гадка, – дополнила свою огорченную речь девочка и сызнова горестно заплакала так, что крупные слезинки переполнившие ее очи выскочив из них стали осыпать своей влажностью голубо-зеленое кахали вещуна.

– Может и впрямь не вкусно, – озадаченно произнес Липоксай Ягы, встревоженный нежеланием чадо кушать и гневливо оглядел замершего в дверях Таислава, будто это он приготовил таковую «бяку касу».

– Нет, ваша святость, каша приготовлена, как и положено, – разком отозвался Таислав, малость качнувшись вперед под тяжестью негодующего взора старшего жреца. – Божество всегда плохо кушает. Мы о том уже вам докладывали. Одной Туге удается ее накормить, потому знахарь Радей Видящий и настаивал на том, чтобы ее взяли с собой.

– Ладно, – нескрываемо недовольно пыхнул вещун вже и сожалея, что не отступил от традиций и не взял с собой столь надобную для божества няньку, абы не желал нарушать предписаний по которым на борт летучего корабля могли подниматься лишь принадлежащие к касте жрецов. – Неси сюда еду, я сам накормлю чадо. И да, скажи Гостенегу, чтобы принес из моей спальни ларец с драгоценностями, быть может они, отвлекут божество от огорчения.

Таислав тотчас порывчато кивнул, стремительно развернулся и направился выполнять указанное, не забыв за собой прикрыть дверь.

– Ваша святость, – вкрадчиво молвил Радей Видящий, стоило только помощнику вещуна покинуть помещение, он судя по всему сие ожидал. – Я осмотрел божество, и, на мой взгляд, оно чувствует себя хорошо. Никаких признаков, что чадо больно не выявлено. Одначе, я наново оговорюсь по поводу того, что божеству желательно, поколь еще далеко до дождич месяца, который принесет на Белое море штормы, пожить в прибрежной вашей резиденции. Вне всяких сомнений такая поездка благостно отразится на общем состоянии чадо и укрепит здоровье.

– Я слышал твое предложение Радей Видящий, – отозвался Липоксай Ягы, немножечко покачивая девочку на руках и той нежностью снимая с нее расстройство. – Тем не менее, днесь я не могу уехать из Лесных Полян. Ты же знаешь, только полтора месяца как подавлена на юге области степная лихорадка. Да и вещун Мирбудь Ягы давеча прибывал ко мне и жаловался, что на окраины Семжской волости участились набеги варварских конников с неподвластных нам земель Дари. Вероятно, придется сбирать объединенную рать и выдвигаться в глубины тех земель, ибо чувствую я, вождь варваров Асклеп не образумится. Так, что вмале будет война. Посему поколь я не смогу отбыть из храмового града и как ты понимаешь тем более, коли завяжется конфликт с варварами, не отпущу божество. Самое драгоценное, что теперь есть для нас в Дари, ведь неведомо, чего может прийти на ум этому лиходею Асклепу.

Знахарь, выслушав вещуна, немедля преклонил голову тем самым, похоже, желая скрыть проступившее разочарование на лице и еще более тише, впрочем, теперь не скрывая грусти в голосе, дополнил:

– Жаль… Очень жаль ваша святость, что божество не удастся отвезти к морю. Морской воздух придал бы чадо силы. Оно как я уже толковал, все ее тельце, несмотря на здоровые внутренние органы, дюже слабенькое. Будто божество не докармливали аль не кахали. Обаче, тогда бы та несладкая жизнь, несомненно, отразилась на состоянии хоть какого-нибудь органа, что не выявлено. Можно предложить, что саму крепость и силы какое-то время с тельца чадо высасывали, посему сейчас такая хрупкость.

Липоксай прогуливающийся повдоль дивана по каюте, нежданно резко остановился, немного помедлил, точно не зная, стоит ли говорить о чем думает, потом также стремительно повертавшись в сторону знахаря, пронзительно зыркнув в его лицо, чуть слышно произнес:

– Ты, забываешь Радей Видящий, что в теле девочки живет божество. Ведь итак ясно божественна не столько ее плоть, сколько обитающее в ней… Божественна ее душа. – Вещун на чуть-чуть прервался, еще теснее прижал к себе хрупкое тельце отроковицы от тех укачиваний задремавшую и засим дополнил, – ее душа… Если так вообще можно молвить про то, кем является божественная сущность девочки.

В дверь вновь два раза отрывисто стукнули, а миг спустя одна из двух створок раскрылась, и в каюту вошел еще один помощник старшего жреца с желтоватыми, словно солома волосами, как и у Липоксай Ягы, стянутыми позади в длинный хвост. То был особый признак близости к старшему жрецу, по оному всегда можно было определить статус того или иного ведуна, поелику только из их сословия выбирались помощники. Гостенег, как звали этого жреца, имел молочную кожу в тон белому жупану так, что чудилось на лице из-за тонкости кожи, проступали голубоватые вены. Второй помощник вещуна внес в каюту большой, деревянный, обитый красным бархатом, украшенный по четырем углам золотыми вставками, изображающими ножки, ларец.

– Поставь ларец на диван, – повелительно сказал Липоксай Ягы и неспешной поступью отошел к одному из окон, высвобождая тем место подле дивана для ведуна.

С арочным навершием окна в проемы, каковых были вставлены прозрачные, толстые стекла пропускали не только лучистый, солнечный свет, они еще казали тот супротивный комнате мир, где словно в движущимся голубом мареве медленно плыли пуховые шапки облаков, а внизу мелькали близко стелющиеся зеленым массивом кроны деревьев раскинувшейся полосы леса. Поколь Гостенег пристраивал ларец подле одной из облокотниц, в каюту вернулся Таислав принесший на серебряном блюде, прикрытом сверху куполообразной крышкой, еду. Вслед за ним вошел еще один ведун, оный внес в помещение коротконогий деревянный из темного древа столик. Ведуны разместили столик и блюдо подле дивана, а после поклонившись также синхронно, стоящему к ним спиной Липоксай Ягы, переместились торопливо к двери и замерли позадь Радея Видящего.

– Пойдите поколь, – молвил старший жрец, голубя рукой волосы девочки и, что-то настойчиво обдумывая. – Я позову, коли чего понадобится.

И немедля все трое ведунов и знахарь, еще раз качнув головами в поклоне, вышли из каюты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Лишь после этого Липоксай Ягы медлительно развернувшись, направился к дивану, и, опустившись на него, усадил на колени самую толику придремавшую Лагоду таким образом, чтобы пред ней был ларец, а обок его правой руки блюдо с едой.

Перво-наперво вещун открыл крышку ларца, давая возможность Ладе рассматривать хранящиеся внутри него драгоценности, к каковым сам был вельми равнодушен и всегда носил только то, что предписывалось законом: обод, серьги, перстни и цепь с оберегом. Тяжелая крышка ларца, тихо скрипнув своим мощными петлями, отворилась и пред отроковицей, которой очень нравились те блестящие камни, золотые и серебряные изделия, появились: ажурные кольца, дюжие перстни, броши, подвески, серьги, цепи и ожерелья. И нравилось в них девочке не столь чудное золото, сколько тусклые переливы серебра, аль вспять сияющие самоцветные камни, обаче и тут определенного цвета. Подолгу девочка могла рассматривать те изделия в каковые были вставлены сапфиры и изумруды. Ладу многажды раз оглаживала пальчиком их ровные, иль граненые поверхности и о чем-то сосредоточенно думала, купно сдвигая и без того изогнутые, чуть вздернутые рыжие бровки.

Поколь отроковица перебирала драгоценности, выискивая в них любимые камни. На блюде стоило Липоксай Ягы убрать крышку живописались: в серебряной полушаром глубокой тареле горячая пушистая, взбитая пшенная каша с творогом сверху украшенная ягодами малины; в более плоской серебряной тарелке политые сиропом ягоды земляники, малины и ежевики, а в высокой стеклянной братине молоко. Старший жрец взял лежащую подле тарели ложку, и, набрав кашу, первым делом попробовал ее сам. Каша, как и сказывал Таислав, была вкусная и по ощущению нежная. Убедившись в ее пригодности, вещун принялся кормить Лагоду… с трудом… по неопытности, не всегда попадая в рот. Оно как Ладу почасту крутилась, совала к глазам старшего жреца те или иные перстни и брошки, покачивала головой и возбужденно округляя глаза, дюже резко «охала!» так, что каша иногда вываливалась с ее ротика.

Право сказывать Липоксай Ягы получал удовольствие от общения с ребенком. Он воспитанный в закрытом жреческом доме и не имеющий ни семьи, ни родителей, ни сродников, ни жены, ни детей нежданно получил возможность заботиться о девочке… божестве… чаде, и потому с радостью уделял ей свое внимание. Многажды раз вещун приходил в ее покои, устроенные на третьем этаже детинца, чтобы поиграть или поносить на руках. И теперь с не меньшей радостью стал ее кормить, что ему, несмотря на вертлявость Лады, удалось сделать. Оно ему удалось еще и потому, как отроковица вмале найдя в ларце два мощных, широких золотых перстня, где фиолетовый сапфир и соответственно голубо-зеленый изумруд имели округлую огранку, и по коло были окружены бриллиантовыми вставками, принялась ласково оглаживать камни, легохонько покачивая головой. Липоксай Ягы скормил девочке не только всю кашу, испачкав при том ее белую рубашку на груди и на подоле, куда чаще падала пища, но и каратайку, одетую сверху, и даже умудрился дать немного ягод да напоить молоком. Старший жрец утер губы отроковицы влажным ручником, лежащим дотоль скрученным в трубу на блюде, и, ссадив с колен на диван, поднялся на ноги. Не торопко стряхивая с кахали остатки рассыпавшейся каши Липоксай Ягы развернулся к сидящей на диване девочке, когда та нежданно прекратив оглаживать перстни и засунув ручонки вглубь ларца достала оттуда золотой венок.

– Ксай, – позвала девочка вещуна и протянула в его сторону венец-венок. – Чё тако?

Липоксай Ягы также неспешно принял из рук дитя тонкий в полпальца венец-венок, обод которого точно плетеное кольцо из золотых тонких ветвей с малыми листочками на кажной из каковых возлежали зеленые смарагды яро блеснул золото-зеленым сиянием от упавших на них солнечных лучей и мягко просияв молвил:

– Надо же, а что он тут делает? – вроде обращая поспрашание к Лагоде, и провел перстом по изумрудам, и грани золотых ветвей потемневших от времени. – Этот венок по преданию, мое дорогое божество, был возложен на голову первой женщины Владелины, прародительницы рода господ, супруге Бога Огня. Он достался жрецам как великая драгоценность после смерти первой правительницы Лесных Полян и всей Дари и должен хранится в благостной комнате детинца. А каким образом попал в ларец это надобно вопросить у Таислава… Ибо он никак не может освоиться где, что должно находится, поелику слишком молод.

Липоксай Ягы покрутил венец в руках, с нежностью взглянул на Лагоду, а после медленно возложил его ей на голову. Большой в сравнении с головой дитя венок сполз позади макушки и точно зацепился за ее прижатые, маленькие ушки. И стоило венку оказаться на головке Лады, как она внезапно тягостно содрогнулась всем своим маленьким тельцем, руки ее резко упали вниз, глаза закрылись. Еще миг и девочка глубоко вздохнув обмерла, сие просто Крушец желающий снять томление… напряжение с плоти, а может и с себя повелел провести обряд. Тот самый обряд каковому когда-то учила Владу Кали-Даруга. Учила не только Владу, но и Крушеца. Казалось отроковица, застыв, потеряла сознание, и старший жрец испуганно дернулся к ней, желая подхватить на руки. Однако в тот миг, когда пальцы его уже почти коснулись девочки, обок правого плеча прозвучал едва слышимый голос и мягкий, лирический баритон повелительно дыхнул:

– Не тронь… И запомни никогда не беспокой чадо в такие моменты.

Липоксай Ягы недвижно замер, а Ладу меж тем сызнова и дюже резко ожила да глубоко вздохнув, отворила очи, уставившись на направленные к ней руки вещуна.

Это было естественно для второго, третьего, а порой и четвертого обитания лучицы в человеческих телах. Когда волнение плоти, али естества переводилось на Родителя. Любое томление, напряжение, выбрасывалось по особому каналу на Него, выплескиваясь не зовом, а именно туманным дуновением, особым выдохом самой плоти при постройке зрительного эффекта уже лишь лучицы. Степенно, по мере становления лучицы, она приобретала способности говорить с Богами, передавать информацию полосами видений. И даже при том основным каналом связи оставался именно зов… крик… каковой рывком миновав пространство, достигал Родителя. Ноне совсем дитя Крушец действовал вкупе с плотью, которая была основой его роста, общения с Родителем, Богами. Плоть оберегала его, а вмале должна была и напитать своей частью, как сие произошло с сутью Владелины. Эта спаянность, которая возникла сейчас между Лагодой и Крушецом была важным этапом становления его как Бога. Когда лучица обитая в плоти старалась сомкнуться, слиться и в дальнейшем впитать саму ее суть. Это был особый этап познания, взросления, появления Бога. Впрочем, ноне Крушец еще слишком юный не умел указывать, аль повелевать девочкой, поколь он должен был объединиться с ней настолько, чтобы действовать в унисон… синхронно… вместе… сообща… вскоре научившись руководить мозгом и как итог самой человеческой плотью.

Потому, верно, почувствовав на голове девочки венок, оный когда-то носила Владелина, Крушец встревожился, одначе сумел не только объединиться с плотью, но и провести обряд. Так, что сама Лагода ничего и не поняла из произошедшего с ней. Она всего-навсе узрела в черном мареве безбрежности покрытую стайками многообразных огненных туманов и россыпи мельчайших звезд яркую искру, словно выскочившую из ее носа аль очей и словленную едва зримым мановением желто-лучистой закрученной по коло дымчатости.

Липоксай Ягы тягостно дыша оглядел ожившую девочку, рывком оглянувшись, обозрел пустую позадь себя каюту и тотчас сообразив, что слышал глас Бога, хотя и не Огня, а какого-то иного, широко улыбнулся.

Немного погодя старший жрец вызвал в каюту Таислава и Радея Видящего, первому повелев убрать стол, остатки пищи, умыть и переодеть божество, а второму его осмотреть. Когда Таислав в сопровождение знахаря унес недовольную Лагоду, а Гостенег убрал комнату, Липоксай Ягы взял в руки венец. Да засим долго его крутил, оглядывая со всех сторон и не понимая, почему возложенный на голову чадо, он вызвал такое странное у той поведение.

Глава десятая

Вещун Липоксай Ягы по узким ступеням неспешно поднялся на палубу летучего корабля, выступив из высокой надстройки расположенной на корме судна и пройдя слегка вперед, остановился, ожидая когда оттуда выйдут Таислав с божеством на руках и Радей Видящий. Недвижно позадь старшего жреца застыли Волег и Гостенег бессменные ведуны, оные не только выполняли указания старшего жреца, но и были его охраной, всяк морг готовые своими телами прикрыть Липоксай Ягы. Понеже не раз в политику волостей вмешивались короткие с точеными наконечниками стрелы пущенные врагами и не только враждебных племен конных варваров, но и тех, кто изредка восседал по ту или иную руку от полянского вещуна. Может потому и Волег, имел такие же желтые волосы, кои, как и у Гостенега напоминали пожухлую солому, да были схвачены в долгий хвост позадь головы. У Волега и цвет кожи смотрелся таким же белесым, как у его собрата, и ростом своим, мощью в плечах, накачанностью мышцастых рук, груди и выи он походил на Гостенега. Вроде их сковали в одном месте, для единой, общей деятельности. Лишь формой лица, у Волега она выглядела более округлой, да цветом серых очей он не соответствовал янтарным, точнее желто-коричневым глазам своего собрата.

Шкипер летучего корабля ноне находился сверху на настройке, там, где располагалось огромное кормовое весло-руль. Широкое и длинное весло, по форме напоминающее тупоугольный треугольник, словно крыло задавало направление полета, одним своим концом входя в корму судна. Это была жесткая и одновременно легкая конструкция, включающая в себя две лопасти, каковая управлялась рулем, балансиром отвечающим за поворот и удержанием того или иного направления движения судна. К достаточно большому и тяжелому балансиру были приставлены два жреца, оные и осуществляли его регулирование. Сам же шкипер Гордиян стоял подле высокого, узкого деревянного стола почитай в средине крыши надстройки, где под тонким стеклом на столешнице лежала карта. Обученный, с малолетства летному делу, Гордиян слыл очень опытным шкипером и порой, не глядя на карту, повелевал рулевым разворачивать весла в ту или иную сторону.

Летучий корабль летел достаточно низко. Он уже вошел в Похвыстовские горы в одну из ее широких долин, где справа и слева тянулись горные гряды уходящие далеко вперед и там где-то подпирающие своими вершинами лазурные небеса, несущие на себе мохноногие облака. Те комковитые испарения, словно разорванные божественной рукой на малые куски были раскиданы по всему пространству небосвода так, что часть из них, кажется, висела на скалистых вершинах. Каменистые утесы гряд местами поросли хвойными лесами. Однако, большей частью боры теснились в самой долине вроде нарочно прорубленной в горах, по оной с одного края струилась тонкая речушка, а с иного пролегала каменная дорога, к которой и вовсе впритык подступали дерева: пихты, сосны, ели напоминая стражников хоронивших ее жизнь и честь. Кудлатые края склонов порой походили на угловатые постройки, головы зверей, лики Богов и птиц. Все это творили жрецы, работающие в воспитательных домах, и неким из тех образов значилось много десятилетий, а иные были созданы давеча.

Липоксай Ягы, дождавшись выхода Таислава и божества, забрал ее к себе на руки и неспешно по широкой лестнице поднялся наверх надстройки, теснее прижав к себе дорогое чадо. Лагоду днесь обрядили в белую шелковую рубашонку, и в каратайку, нагрудную одежу без рукавов на лямках из дорогой золоченой парчи с подкладкой, распашной да застегивающейся на крючок. На голову отроковице одели белый вязаный из льна убор сужающийся кверху и заканчивающийся кисточкой, украшенный горизонтальными желтыми полосами, величаемый колпак. А ножки обули в плотно скрывающие стопы кожаные побеленные сандалии.

Гордиян только Липоксай Ягы с божеством и иными жрецами поднялся на надстройку, немедля преклонил голову, и ретиво повернувшись в их сторону, молвил:

– Вмале прибудем, – и голос его звонко наполнил не только корабль, слегка объятый голубоватой дымкой, словно отлетающей от грив весьма светлых, можно молвить даже блекло-рыжеватого окраса, с мощными ногами и весьма широкой шеей, кологривов, но и весь небосклон.

– Хорошо, – лениво отозвался вещун занятый своими мыслями и наблюдающий за девочкой, которая лишь оказалась наверху, стала тревожно вертеться у него на руках, словно ее, что-то напугало.

– Ваша святость, я осмотрел божество с ним все благополучно, – произнес подступивший к старшему жрецу Радей Видящий.

Он также взволнованно взглянул на ребенка, а после перевел взор и смятенно обозрел неспешно взмахивающие по обе стороны от корабля махонистые крылья, по форме походящие на загнутые плавники рыб, вроде страшась, что они могут задеть скалистые поверхности гор. Да едва заметно вздрогнул, а все потому как на этом судне Радей Видящий летел впервые, что в целом считалось честью для него.

– Странно, – протянул задумчиво Липоксай Ягы, сосредоточенно смотрящий на нежданно замершую девочку, уставившуюся на тянущих корабль кологривов, будто соразмерено крыльям летучего судна взмахивающими своими перьевыми и переливающимися легкой рыжиной света.

Тельце Лагоды и вовсе вдруг напряглось, легкая зябь мгновенно пробежала не только по коже, но точно переместилась и на вещуна. Отроковица теперь рьяно дернула головой, отчего накренился на ней свернутый набок колпак, желая вроде как упасть, она легохонько приоткрыла ротик и едва слышно прошептала:

– Лошадки таки… я таки видела…

– Где вы божество их видели? – изумленно вопросил вещун, наверняка знающий, что такого никак не может быть.

Ведь полеты по воздуху на кологривах могли свершать только семь старших жрецов и сами чудесные кони, оставленные в дар по преданиям белоглазыми альвами, содержались, разводились в закрытых конюшнях жрецов. Одначе, по сказаниям самих дарицев считалось, что летающие лошади были выкрадены когда-то людьми из конюшен Богов.

– Видела, – торопливо закивала Лагода и мягко улыбнувшись, раскинула в сторону руки. – Видела и така литаля… така…

Девочка резко подалась в сторону Липоксай Ягы и припав губами к его щеке, махом отвлекаясь от разговора с ним, уже более степенно оглядывая тянущиеся с двух сторон горы. Увы! это все на что был поколь способен Крушец… Лишь на мгновенное единение с плотью.

– Не мудрено, – также негромко проговорил Радей Видящий, будто той молвью стараясь успокоить побледневшего старшего жреца. – Что чадо такое говорит и так как вы мне сказывали намедни замирает, ибо оно есть божество… По-видимому, следует к этому относится спокойно и как велели Боги не тревожить ее во время недвижности.

– О том ты предупреди всех, кто будет подле чадо, – согласно и много громче чем говаривал знахарь, сказал Липоксай Ягы, разворачивая девочку таким образом, чтобы тот мог поправить убор у нее на голове, тем самым закрыв ушки и не давая возможности дуновению ветра ее застудить.

– Убрать парус! – зычно подал команду шкипер тем возгласом прерывая толкование Липоксай Ягы и Радея Видящего.

Гордиян неспешно подступил к столику с картой, еще раз сверился с изображенными на ней очертаниями лежащей под судном долины. Его густые, топорщившиеся в разные стороны кудлатые, пшеничные брови взволнованно зашевелились, а по угловатому лицу пробежала тревога. Шкипер был знающим человеком, однако всяк раз волновался, когда доставлял куда-то старшего жреца, оно как в его присутствие ощущал себя неопытным мальцом, которому досталась такая невероятная, незаслуженная удача как зреть, служить самому вещуну Лесных Полян.

Косой, вышитый золотой нитью парус чуть зримо дрогнул и свернулся в рыхлый рулон подле мачты, коя была вмонтирована в палубу и проходила в непосредственной близи от широкого механизма по форме напоминающего бочонок. Сам каменный бочонок представлял из себя жаровню, куда через круглую щель подкладывали угли. В бочонке также были установлены меха, на вроде кузнечных только более мощные, которые усиливали температуру горения угля, а выводящийся чрез широкое жерло трубы воздух надувал косой парус тем самым увеличивая скорость корабля.

Стоило только жрецам-матросам убрать парус, укрепив его подле мачты веревкой, кологривы сразу направили свой полет вниз. Або это им было указано особым свистом одного из матросов, неотрывно дежурившего на носу корабля. А засим и крылья судна, немного дрогнув, покатыми своими завершениями сошлись к бортам, сложившись меж собой в тонкие грани. Понеже их туда притянули за толстые перевитые веревки, наматывающиеся на большие в размахе втулки, установленные на металлических треножниках подле бортов, матросы, вращая на себя не менее дюжие ручки. Убранные крылья и вовсе снизили скорость летучего корабля так, что если бы не взмахи крыльев кологривов подумалось, судно замерло в небесах.

– Ваша святость, – приглушенно обратился к вещуну с пшеничными, длинными волосами Гордиян, оные у него согласно статуса были схвачены позади в хвост и замотаны в ракушку, а сверху обмотаны голубой повязкой, единожды проходящей по лбу. – Желательно спуститься с надстройки вниз, так как может трясти, что в свой черед напугает божество. Мы уже прибыли.

Гордиян и его помощники, как и положено этой прослойки жрецов, были одеты в укороченные до колен синие шаровары, удлиненные сапоги и синие рубахи. Поверх рубах с долгими рукавами, оные матросы в основном подворачивали до локтя, и заправляли в шаровары, одевали бурый коротёнь без рукавов. Эта одежа, на широких лямках достигающая бедер с прямыми полами, застегивалась встык краями. Только у шкипера корабля коротёнь был белым, отличным от иных цветом и тем, что имел на спине сборки.

Липоксай Ягы не мешкая передал девочку Таиславу и повелев вместе с Радеем Видящим спуститься с надстройки вниз сам, одначе, остался на прежнем месте. Вещун неспешно, вероятно, получая удовольствие от полета, от биения порывов ветра в лицо, подошел к краю борта, и, остановившись возле, оперся о деревянную отполированную гладь его рукой да внимательно, по-хозяйски, оглядел вырисовавшийся пред ним не просто дом, а мощное воспитательное поселение, где когда-то вырос и сам.

Высокая стена деревянного частокола с заостренными навершиями, упирающаяся в скалистую гряду, и огибающая часть долины вместе со стекающей с левого склона горы рекой, замыкала территорию поселения. Внутри того огороженного пространства, располагалось множество двухуровневых каменных и деревянных домов. В первом случае отштукатуренных и имеющих назначения для обучения, лечения, выполняющие функции помывочных, прачечных, столовых, либо в ином выступающих в роли обиталища воспитанников. Объемные, ровные, круглые поросшие травой пятачки, были предназначены для физических занятий. Большое по размаху место, почти подле скальной гряды занимал огороженный Ребячий мешок, где мальчиков обучали ратному искусству. Ибо среди жреческой касты были и таковые, коих потом назначали войводами, начальниками над отдельными частями рати, а также тех, кто возглавлял и входил в нарать, блюдущую порядок внутри волости, и занимающуюся сбором оброка.

Воспитательное поселение лежало, как бы с левой стороны долины, а справа в явственной огромной по высоте скальной гряде, куда вела каменная дорога, и та, что рассекала долину, и та, что отходила от ворот частокола, находилось Святилище Родителя. И даже сейчас вельми четко просматривалось два отверстия инкрустированных золотыми полосами по коло и отходящими от них широкими золотыми лучами, символизирующих своими очертаниями солнце. Сама стена гладкая серая завершалась арочной макушкой и слегка выступала вперед в сравнение со всей поверхностью горы.

Рагозинский воспитательный дом был самым крупным жреческим поселением, его возглавлял чародей Блюд, и вообще все учителя… наставники принадлежали к сословию чародеев. Старшего меж них не было, в каждом учреждение имелся свой жрец-чародей, во всем послушный воле вещуна и носящий особую приставку к своему имени Дядин, величание кое точно сплачивало носящего его не только со всеми подчиненными ему наставниками, но и со всеми учениками. Пестуны также имели особую приставку к своему имени, коя сближала их с воспитанниками, и звучала она как – вуй. То есть к наставнику ребенок должен был обращаться следующим образом: Важин вуй иль Горяй вуй. Чародей Блюд Дядин, как и старший жрец не имел семьи, детей ему заменяли воспитанники Рагозинского дома. Впрочем, все остальные чародеи имели семьи, которые проживали в поселение несколько ниже воспитательного дома, в этой же долине, только на примостившейся горной круче поросшей лесами. Это было достаточно крупное поселение, в котором стояли деревянные срубы, имелись торговые лавки, и даже небольшие мастерские.

Ноне могутные створки ворот, ведущие к воспитательному поселению, были распахнуты. По краю широкой площади, что пролегала в центре его, куда и направили полет кологривы, явственно просматривались жрецы и дети, которые, как и корабельные матросы, были обряжены в шаровары только удлиненные, с рукавами и воротом рубахи, обутые в тканевые полузакрытые сандалии охватывающие полностью стопу и до средины ремешками лодыжку. Долгие волосы кои в хвосте было позволено носить лишь старшим жрецам и их помощникам, у воспитанников и пестунов были схвачены в косы и убраны под серые повязки огибающие голову по кругу. По талии у чародеев пролегали тонкие рдяные бечевки признак наставников, в левые мочки вставлены красные камушки яшмы. Одежда меж взрослых и детей разнилась цветом, и если у первых она была серая, то у вторых коричневая, и конечно у ребятни не имелось бечевок на поясе и символа жреца-серьги в мочке уха.

Из всей этой серо-бурой массы людей выделялся стоявший в центре толпы Блюд Дядин, потому как был обряжен в белые шаровары и рубаху, стянутую на поясе золотой бечевкой. Он также разнился с иными чародеями тем, что из левой мочки его уха свисала вниз серебряная, тонкая нить с укрепленным на ней белым алмазом, знак Дядина начальствующего в этом воспитательном доме. Блюд Дядин был одного возраста с Липоксаем Ягы, однако его волосы вельми рано побелели, и посему в сравнение с вещуном он смотрелся каким-то старцем… достаточно потрепанным жизнью. И хотя чародей по общим внешним признакам не отличался от жреческой касты, будучи высоким и худым, тем не менее, широкое лицо и такие же широколадонные руки делали его несколько грузным, точно он все же переедал положенного ему по статусу.

Кологривы медленно ступили копытами на каменную, творенную вроде из цельной скальной породы поверхность площади, и, сделав несколько широких шагов, аль точнее сказать, свершив небольшую пробежку, протащили приземлившиеся на колеса судно. Вмале все же замедлив и свою поступь, и движение всего летучего корабля. Отчего судно рывком дернувшись вперед, тотчас откатилось назад и замерло почитай на средине площади. Кологривы степенно втянули в свои покатые лопатки мощные крылья, один за одним по каждому перу, слегка излив на шерсть тонкими струйками кровь и живописали в тех местах небольшие округлые бугорки. К судну тотчас поднесли и, оперши на борт, установили дощатый настил-лестницу, а после укрыли ворсистой дорожкой, самую малость раскатав и на самой мостовой. Неторопко к краю дорожки подкатила легкая открытая зыбуша двухколесная, с крышей, откидными сидениями, внутри обитая красным бархатом, имеющая мягкий покатый ослон. В зыбушу были впряжены два жеребца с кремового цвета шерстью, розовой кожей чуть проглядывающей и словно окрашивающей сами волоски, да с голубыми глазами. К лестнице, поколь ее устилали дорожкой, подошел Блюд Дядин и остановился около ее края упертого в мостовую, не только для того, чтоб первым поприветствовать старшего жреца, но и сопровождать его в поездке по Рагозинскому дому. Чародей низко склонил голову и напряженно замер, ибо, как и все остальные жрецы, очень сильно боялся и вместе с тем уважал Липоксай Ягы.

Вещун полянской волости меж тем по такому же наклоненному настилу, приставленному с верхней палубы к борту, скоро поднялся и также ретиво, что, в общем, ему было присуще, спустился на площадь, ступив на дорожку. Следом уже более степенно спустился Таислав, несущий на руках божество, сопровождаемый остальными жрецами. Липоксай Ягы неспешно кивнул стоящему обок настила Блюду Дядину и направил свой ход к зыбуше, не забыв при том оглянуться и обозреть сидящую на руках ведуна и с интересом рассматривающую новое место девочку.

– Ваша святость, – приветственно произнес Блюд Дядин, вздернув вверх голову, да зараз шагнул вслед за старшим жрецом, только не по дорожке, а по мостовой. – Какая честь лицезреть вас и божество в Рагозинском жреческом доме.

– Здравствуй, Блюд Дядин, – мягко отозвался Липоксай Ягы. Он уже дошел до зыбуши, и, резко развернувшись в направлении чародея, протянул ему левую руку. – Все готово к обряду, как было предписано?

Блюд Дядин, склонил голову, и вместе с тем обхватил правой рукой протянутые левые, удлиненные перста вещуна да нежно прикоснулся к их поверхности губами, выражая тем жестом свое полное подчинение.

– Да, ваша святость, – незамедлительно ответил чародей, выпуская руку старшего жреца и испрямляя стан. – Все готово, в точности, как вы предписали. Вот я только не знал, где божество остановиться на ночь, потому оборудовал для нее особую опочивальню в вашей резиденции.

– Молодец! – довольно дыхнул Липоксай Ягы и долгим взором обвел стоящие повдоль площади ряды жрецов и детей. – Мы пробудем тут только одну ночь, так как у меня неотложные дела в Лесных Полянах… Да и чадо вельми хрупкое здоровьем, ваши ветра могут ее застудить. И еще после огненного обряда обсудим с тобой выбор воспитателей из волхвов оных я выпишу погодя из твоего дома для божества… И да. – Липоксай Ягы на морг задержался взором на голове светло-русого отрока стоящего в первом ряду и чуть тише дополнил, – теперь надобно будет разрешить вопрос об уделе Внислава, коего я наметил себе в преемники. Однако, ноне… Когда Бог Огнь даровал нам божество, замыслы мои в отношении мальчика изменятся, а каким образом, я о том и хочу потолковать.

– Слушаюсь, ваша святость, – еще тише произнес чародей, понеже не смел, и то лишь в меру собственного почтения, позволить себе говорить громче старшего жреца. Он немного скосил в бок взгляд и с неприкрытым интересом воззрился на сидящую на руках Таислава, просящую ее спустить на ярко пыхающую цветом дорожку, девочку. – К обряду все готово. Мы воздержимся от его проведения или…

– Нет, воздерживаться не станем, – перебивая на полуслове Блюда Дядина откликнулся Липоксай Ягы. – Отправляемся к Святилищу Родителя сейчас.

Старший жрец, отдав командным голосом распоряжение, не мешкая, по одной из опущенных ступеней взобрался в зыбушу, и удобно расположившись на сиденье, протянул в направлении к Лагоде руки.

– Таислав, подай мне божественное чадо, – повелительно молвил он.

Помощник вещуна спешно приблизился к зыбуше и передал огорченную тем, что не спустили с рук отроковицу старшему знахарю. Плаксиво захныкавшая, как почасту делала Лагода, была успокоена предложенным ей для игры перстнем с крупным редким светло-голубым сапфиром нарочно для того одетым на палец Липоксай Ягы. Сапфир вообще был достаточно почитаемым в среде жрецов камнем, потому как считался камнем Бога Воителя, одного из главных Богов Расов. Сапфир слыл духовным камнем, его голубизна… синева связывалась с далью небес и была символом твердой веры и убеждений.

Блюд Дядин, поколь Липоксай Ягы усаживал отроковицу на колени и отвлекал ее перстнем от хныканья торопливо обошел зыбушу сзади, и, взобравшись в нее, присев на самый краешек сидения, взял в руки, поданные ему одним из чародеев, долгие вожжи, ожидая повелений трогать.

– Радей Видящий, – обратился Липоксай Ягы к стоящему подле Таислава на дорожке знахарю, поколь Волег и Гостенег, как и полагалось, заняли место обок зыбуши с одной и иной стороны. – Следуй вместе с Таиславом к Святилищу Родителя… Быть может, понадобится твоя помощь… иль совет. – А после, обращаясь к чародею, добавил, – трогай Блюд Дядин.

И тотчас чародей легохонько встряхнул вожжами, а кони подвластные тому движению, тронулись с места. Не менее спешно к ним подбежали два чародея, и, ухватив под узду, потянули несколько левее, направляя поступь лошадей по каменной мостовой к воротам. Плотно стоящие рядья наставников и учеников также скоро, точно по мановению руки, расступились, высвобождая проход, ведущий на одну из широких улиц поселения, и единожды к воротам из воспитательного поселения. Гулко грохотая деревянными колесами по дороге, где справа в едином построение встали деревянные двухуровневые дома, с расположившимися в них спальнями воспитанников, а слева каменные столовые, бани, прачечные и учебные классы, вмале зыбуша достигла частокольного ряда, и, выехав через распахнутые ворота, покатила вверх к высившейся впереди скальной гряде.

Поколь занятая перстнем Лагода успокоилась, приткнувшись к груди Липоксай Ягы, тот вельми внимательно оглядел и сам частокол, и дорогу. Засим повернул голову налево, а после переклонившись через стену зыбуши, зыркнул назад… туда, куда тянулась каменная ездовитая полоса, ведущая сквозь долину к поселению жрецов, носящего название Лосево. Весьма дотоль спокойное лицо вещуна нежданно надрывно перекосилось, дрогнули на нем не только каждая жилка и черточка, туго качнулись желваки на скулах, узрев отсутствие целого массива леса чуть ниже воспитательного дома.

– Что случилось с деревьями? – негодующе проронил Липоксай Ягы, и, повернулся в сторону чародея, обдав его гневливым взором.

– Был обвал, ваша святость, в ягодене месяце, – торопливо откликнулся Блюд Дядин, и голос его тягостно затрепыхался, а на высоком лбу враз выступила моросейка пота, вроде его окатила мжица. – И часть леса погибла.

– Да? – теперь Липоксай Ягы уже и вовсе дышал досадой, отчего и белая кожа его лица покрылась рдяными крупными пятнами. – Ты, считаешь Блюд, я так наивен? Этот лес не подлежит вырубке, он является реликтовым, то есть особо почитаемым жреческой кастой… Если я еще раз… еще раз… – дыхание вещуна многажды усилилось, будто он задыхался, а губы побелели так сильно, что под ними проявились тонкие вены. – Узнаю, что ты приторговываешь лесом, наш разговор будет достаточно коротким… Я о том уже тебя предупреждал Блюд Дядин и не потерплю такого ослушания.

– Ваша святость, – молвил чародей дрожащим голосом, оный с густого баса понизился до хрипоты, и сотряслось его тело, а руки удерживающие вожжи безжизненно упали на колени. – Клянусь вам… Клянусь – это был обвал… Я бы не посмел… Не посмел после того случая, пойти против традиций и ваших повелений.

– Мне бы не хотелось, – перебивая, протянул Липоксай Ягы и вновь островатые желваки на его скулах шевельнулись, описав круг, а голубые очи блеснули гневливым светом, пригибая подбородок Блюда Дядина к впалой груди. – Не хотелось бы придать тебя смерти, поелику это поставит под сомнение некогда произведенный прежним чародеем Варун Дядиным выбор… Так как возглавляющий дотоль Рагозинский воспитательный дом Варун Дядин был уверен в чистоте твоей души и помыслов. Однако, здесь в присутствие божественного чадо, последний раз предупреждаю тебя Блюд Дядин о недозволенности отхода от наших предписаний, тем более в столь грязных делишках, как торговля реликтовыми, древними лесами.

Чародей торопко закивал, его упертый взгляд серо-зеленых очей в кончик круглого носа старшего жреца, вроде старался найти в нем опору. Липоксай Ягы отвел взор от густо увлажнившегося лица Блюда Дядина и сызнова выглянул назад днесь все же приметив в массиве леса, на большом куске обезлесенья не только пеньки, но и приличные по размеру валуны. Блюд Дядин немедля дернул вожжами, вскинув вверх руки, будто поощряя коней ступать шибутней, хотя они ведомые под узду и так все то время не снижали ходкости своего степенного шага.

Зыбуша медленно докатила до покатой площадки, примыкающей к Святилищу Родителя, ноне в связи с прибытием старшего жреца и божества, устланную ковровыми дорожками, и, остановилась. Повдоль площадки, огибая ее по кругу, не заступая на дорожку, стояли наставники, по случаю огненного обряда наряженные в желтые рубахи и шаровары, оберегающие подходы к Святилищу. Липоксай Ягы сошел с зыбуши вместе с Лагодой на руках, не став на этот раз передавать ее подскочившему Таиславу, понеже желал, чтобы девочка была спокойна, и неторопливо направился к Святилищу, а вслед за ним также степенно тронулись помощники ведуны и Радей Видящий. Блюд Дядин меж тем замерев обок серой ковровой дорожки, снял с ног кожаные белые сандалии, схваченные у лодыжек тонкими ремешками и лишь потом, босоногим посмел пойти вдогон вещуна и его приближенных.

В Святилище Родителя к приему божества уже все было готово. В нижнем углублении лежал сухой хворост, подоткнутый со всех сторон сухими сборами трав. На верхней лапатообразной платформе, люльке, выдвинутой из углубления с широким, плоским, слегка вогнутым концом, нарушая обычаи, было натянуто шерстяное белое одеяльце. Двое из чародеев, стоящих ближе к скальной гряде, держали в руках нарочно для того твореные с короткими древками пламенники, в навершие которых под стеклянными колпаками едва теплились на слое ткани махунечкие искорки.

Волег и Гостенег немедля приняли у чародеев пламенники, абы сегодня тут всем распоряжались лишь приближенные к старшему жрецу, а Блюд Дядин меж тем застыл обок костяной отполированной ручки, укрепленной на платформе, при помощи которой люлька задвигалась внутрь отверстия.

– Ваша святость, – негромко произнес Радей Видящий, подходя к вещуну. Неспешно, чтобы не напугать девочку он начал снимать с нее колпак, каратайку, с ножек сандалии. – Как я уже говорил с божества нельзя снимать рубаху, чтоб не застудить и быть может все же усыпить… Ведь может напугаться огненного обряда, запаниковать.

– Нет, – взволнованно прошептал в ответ Липоксай Ягы, с нежностью во взоре оглядывая отроковицу, все еще примеряющую на свои три сжатых пальчика перстень вещуна. – Не испугается… У нее будет перстень, он ее отвлечет. Спать не допустимо, тогда нарушится связь с людьми, а она не должна разрываться… Чадо даруется только имя и титул, все остальное должно быть сохранено. Все должны знать и видеть, что обряд проводится над божеством! И будет о том толковать Радей Видящий, – голос старшего жреца самую малость сотрясся. – Я и так волнуюсь за чадо, – а посем обращаясь уже к присутствующим, при том слегка разворачивая голову и обозревая их, дополнил более гулко, – начнем!

И тотчас грохотанием отозвались словам вещуна небеса и широкая серебристая полоса, чем-то напоминающая молнию, впрочем, не имеющая изгиба в центре, а вспять искривленная там более округло, пронзив почти безоблачную лазурь свода вдарилась в высокую макушку дальней горной гряды. А миг погодя загудела земля под ногами и прерывчато сотряслась, так мощно, что испуганно заржали кони в зыбуше, и громкое карканье устрашенной стаи ворон наполнило оставшийся внизу хвойный реликтовый лес. Не только чародеи окружавшие пятачок пред Святилищем, но и пришедшие по дороге вслед за зыбушей ученики со своими наставниками, остановившиеся на ней, немедля пригнули головы.

Липоксай Ягы пересадил девочку к себе на левую руку, и, вздев правую вверх, устремив расставленные пальцы в небеса, зычно молвил:

– Хвалим, хвалим Бога Небо – Отца Божия! Ибо Роду Божескому он начальник! Воспеваем славу Родителю создателю всего бесконечного в безбрежных далях Млечного Пути! Превозносим имена Бога Дивного, Бога Воителя, Бога Словуты! Величаем Бога Седми и Бога Огня, источников жизни! Восславляем Бога Асила даровавшего нам насущные знания! Песни поем Отцу нашему Дажбе, оный породил нас дарицев чрез Матерь Зекрую и подарил Матерь Землю!

Старший жрец неспешно ступил к люльке и посадил в нее божество, ласково и обнадеживающе ей улыбнувшись. И незамедлительно каменная платформа пришла в движение, ибо Блюд Дядин, и сие он делал впервые, оно как дотоль осуществлял только руководство обрядом, надавил руками на костяную ручку, принявшись толкать ее в направлении люльки, тем самым загоняя в углубление. Девочка какой-то миг удивленно смотрела на вещуна, протягивая ему руку с надетым на три пальчика перстнем. Липоксай Ягы сжал руки в кулак, и, притулив их грудь, склонил на бок голову. И Ладу немедля широко улыбнувшись, также прижав ладошки к груди, прилегла в люльку, подумав, что вещун, как он последнее время делал, играет с ней. А люлька тем временем медленно достигла углубления и вошла в скалу, тотчас Волег и Гостенег сняли с пламенников стеклянные колпаки и на возгоревшейся от доступа воздуха макушке заплясали лепестки пламени. Помощники вещуна ступили впритык к скальной стене, и, сунули в нижнее отверстие навершия пламенников, тем самым поджигая сухостой трав и единожды хворост. Еще, кажется, доли секунд и разгоревшийся сушняк, выкинул вверх густой дым, пахнущий сладковатым духом разнотравья. Часть чада выплеснулась наружу из отверстия, однако какая-то порция направилась сквозь для того приспособленные отверстия во второе, верхнее отделение Святилища, окутывая дымкой сидящего в люльке. Лагода прилегшая на одеяльце, меж тем сызнова принялась разглядывать перстень, теперь стараясь засунуть в оставшийся промежуток кольца и четвертый палец. В этот раз вход в отверстие не смыкался, понеже божество не отделяли от людей, не рассекали движением той позолоченной круглой крышки, вставляемой в ребристые пазы, вырубленные в стенах углубления. Посему только огонь ядренистей обхватил хворост, и он слышимо затрещал, Липоксай Ягы шагнувший как можно ближе к углублению так, чтобы чадо его все время видела, и малость наклонившийся, торопко кивнул. И тотчас Блюд Дядин потянул ручку, укрепленную одним своим краем крестообразно с более тонким, несущим роль древка, на себя. Принявшись медлительно выдвигать люльку из углубления и одновременно как бы плавно опуская ее вниз… совсем на немного. Вмале бесшумно выехавшая люлька достигла испрямившегося и чуть-чуть отступившего назад Липоксай Ягы и замерла, легкая дымчатость окурившая девочку приятными ароматами степенно осела вниз. И тогда же дотоль притулившаяся к вогнутой поверхности люльки Лагода, поднялась с нее и несмело встала на ножки, с нежностью воззрившись в лицо вещуна. Старший жрец низко преклонил голову пред чадом и торжественно молвил:

– Приветствую вас, ваша ясность, божественное чадо Есислава, что означает истинно славная!

Липоксай Ягы протянул к божеству теперь нареченному как Есислава руки и обхватил ее маленькой тельце подмышками.

– Сотли, Ксай! – все еще сжимая в правой ладошке перстень, а левым пальчиком указывая в небеса, отозвалась девочка. – Боги! Дайба!

Вещун махом прижал к груди отроковицу и обернулся… А миг погодя в голубых небесах ярко замерцала широкой полосой желто-зеленоватый с более бледным окоемом свет, вроде порезанной бахромы. Раскатистый гром, единожды перемешивающийся с шептанием наполнил широкую долину и махом заходила ходуном под ногами земля, закачались словно заскрежетав, заелозив друг о дружку каменными склонами утесистые гряды, а после поверхность Святилища Родителя засияла. Свет мгновенно, точно отразившись от залащенной ее поверхности затушил в нижнем отверстие полымя, и жаром вырвавшись вперед накрыл испариной всех людей стоящих не только на пятачке, но и вне его… Аль то просто бусенец осыпался холодными каплями на пришедших, упав прямо с яркого, голубого неба. Девочка, будто ожидая, чего-то неотрывно смотрела в желто-зеленоватую полосу, в коей погодя явственно проступили образы трех Богов: Стыня, Дажбы и Круча… Дымчатые образы, наполненные всего-навсе золотым сиянием, полностью поглотившим основные цвета их кожи.

Лишь небеса замерцали все люди, кроме Липоксай Ягы, опустились на колени, преклонив головы пред божественными образами. А Есислава нежданно резко дернулась в руках вещуна, будто желала вырваться и упорхнуть к тем трем младшим Богам, ноне не просто появившемся, но и продемонстрировавшим свои способности. Еще малеша и девочка чуть слышно вскликнула, ее руки упали вниз, глаза сомкнулись, и она на толику окаменела. Уже присутствующий при таком странном поведение чадо Липоксай Ягы и сам недвижно замер, а когда отроковица, немного погодя, сызнова себя обрела и словно обессиленная прижалась к его груди, нежно ее огладил.

Моросейка оставив на лицах, одеждах людей влажные полосы спустя какое-то время испарилась. То ли так скоро впитавшись в кожу, то ли все же подхваченная, лучами яркой Звезды Солнце. Вже миллионы лет, опекающей свою меньшую сестру Землю, Звезда Солнце ноне после пережитого, вдруг резко застыла… Словно испугавшись мощи тех, кто был так мал в сравнение с ней, и единожды являлся ее Творцом. В лазури небосвода не менее скоротечно потухла широкая полоса света… И только после этого шевельнулись люди, допрежь остолбеневшие от чудес, схороненные на одном из континентов планеты, на дне широкой, глубокой долины, окруженной со всех сторон высокими взгорьями.

– Ксай, – однозначно устала, шепнула Есислава. – Ты, видел Дайбу… Кучу… и Тыня? – вещун рывком кивнул и немедля укрыл тельце девочки поданным ему Радеем Видящим небольшим шерстяным одеяльцем. Божество утомленно сомкнула очи, а посем вельми четко добавило, – Ксай, ты не воздал почитание Богу Пелшему… Пелвому из Богов, ибо его имя значить пелволожденный.

Вне сомнений те слова маленькой Есиславе дыхнул огорченный несправедливостью за своего Творца не менее крошечный Крушец.

Глава одиннадцатая

Есиславе в этот год исполнилось одиннадцать лет. Так считал Липоксай Ягы, оно как у божества отсчет лет велся от месяца увяденя в каковом восемь лет назад над ней был проведен огненный обряд, подаривший девочке новое имя, ранг и многое другое, согласно днесь занимаемому ею положению. К одиннадцати летам Есинька, как ласково один-на-один величал отроковицу Липоксай Ягы, любивший ее не столько за божественность, сколько как собственное дитя, достаточно выросла. Она не просто набрала в росте, но и достаточно пополнела, окрепла здоровьем. Вещун требовал от нянек того, чтобы чадо всегда кушало, от кухарок лучших для того блюд, от Радея Видящего постоянного контроля здоровья. И, вероятно, потому Есислава, хоть и не любила есть, была всегда накормлена, ухожена, тепло одета. Разнообразные снадобья, мази, травяные ванны каждое в отдельности и все в общем дало положительный результат для укрепления девочки. Теперь она не была, как допрежь того тощеньким ребенком, с худенькими ручками и ножками, а выглядела пусть и не пухлой, одначе, вельми сбитой, коренастой юницей, похожей на маленький камушек… такой живенький и крепенький.

Частые поездки на море, во дворец старшего жреца улучшили физическое состояние Есиславы, потому теперь она простывала не столь часто, как прежде. Несомненно, проведенное вмешательство в ее плоть бесиц-трясавиц даровало отроковице силы, а правильный уход смогли их приумножить. Спокойная обстановка, любовь, почтение, оказываемое ей как божеству, благодатно сказывались и на Крушеце так, что он не волновался, а потому не заставлял Есиславу проводить обряды. И за эти лета лишь раз подал зов. Видимо, лучица пыталась сплотиться с плотью, и связь меж них мало-помалу начала возникать. Связь оная была столь необходима, для становления бесценного Крушеца.

Война с варварами, которую намеревался начать старший жрец, восемь лет назад, на счастье простым людям не разразилась, так как высланная на границу с Семжской волостью массивная рать смогла подавить возмущение малочисленных кочевых племен. И вождь Асклеп, несущий в себе гены не только белого, а еще и красного человека, попросил мира у Липоксай Ягы, обещая умиротворить свой народ. Прислав в дар божественному чаду, пятерых белых жеребцов со столь долгими гривами и хвостами, каковые своими тончайшими волосками дотягивались до земли, легохонько с ней лобызаясь. Впрочем, вместе с тем волости Дари продолжала мучить степная лихорадка от которой так и не удалось знахарям найти снадобье, а потому она попеременно вспыхивая, выкашивала нещадно дарицев.

Есислава теперь не только чисто говорила, к своим одиннадцати годам она научилась писать, читать, а также получила начальные знания о традициях, верованиях дарицев. Хотя этим сведениям девочка обучалась вельми сложно, поелику выписанные из Рагозинского воспитательного дома два наставника: один – Годота, обучающий божество письму и чтению и другой – Нежата, учитель духовной мудрости, не всегда могли совладать со своей ученицей. Так как Есислава оказалась вельми своенравной девочкой, имеющей на все свое мнение и почасту его отстаивающая… Отстаивающая и вовсе с особой горячностью, когда это касалось знаний белых людей о Боге Першему. Всякий раз вступая в пререкание со своим наставником Нежатой защищая свои мысли, точнее сказать мысли Крушеца и пояснения Стыня. Ибо три младших Бога: Круч, Дажба и Стынь, по условиям договоренности, приходили к девочке, учили, поддерживали и помогали. И в этой жизни Есислава, не подверженная никаким обрядам Седми, поелику Перший нарочно не допустил к отроковице более старших и опытных Богов, более тяготела именно к Стыню. И когда младший Димург к ней приходил особенно тому радовалась. В его присутствии ощущая легкость и мощную ни с чем не сравнимую связь, которую не мог застлать ни Дажба, ни Круч ставшие ей всего-навсе старшими товарищами. Стынь же был нечто иным, таким близким, родным, что порой казался сродником… не меньше чем брат, а может и более того понятия.

Очевидно поэтому, Есислава не желала, да и естеством своим не могла слышать, про Бога Першего, какую либо неправедную напраслину, аль ложь. Всяк раз как поучения Нежаты касались Першего гневливо обвиняла наставника в ущербности сведений, а порой и в явном вранье. Теми негодующими выпадами она приводила своего учителя в трепет. Ибо Нежата ощущал в них не только разумность, но и недоступную для него мощь, мощь не просто человеческого разума, а разума юного божества Крушеца, посему не мог… не умел, что-либо противопоставить словам божества. Оттого не раз возникала такая ситуация, что русоволосый с вельми неказистым лицом Нежата приходя в казанок старшего жреца, суетливо прижимал к груди руки, почасту кланяясь (або дюже волновался) сказывал:

– Ваша святость, не умею я правильно поправить ее ясность. Не могу ее ясности растолковать тот иль иной обряд. Не справляюсь с возложенными, ваша святость, обязанностями и посему прошу меня от них отстранить.

Липоксай Ягы в таких случаях кривил уста, и легохонько качал головой в направление выхода, властно указывая идти и продолжать обучение.

Все свое несогласие Есислава если и сказывала Нежате только от себя, так как Стынь приходя к ней, как и иные Боги, просил их встречи сохранять в тайне. И встречи сберегались, скорей всего не благодаря девочке, а в первую очередь благодаря Крушецу. Когда же Еси, как величал ее Стынь, огорченно сказывала ему о напраслинах на Першего, и всех Димургов, ласково ее успокаивал. Взамен того неспешно поясняя кто на самом деле такие Зиждители, печищи, описывая главенство каждого из Богов. Отроковица всегда слушала внимательно Стыня… Особенно Стыня и соглашалась с каждым пророненным им словом. В такие моменты вне сомнений Крушец, как божество и одновременно ее естество, полностью сливался с плотью… с мозгом, тем самым напитывая ее дарованными знаниями. При этом стараясь задавать вопросы, кои интересовали его и были недоступны пониманию человеческого мозга. Впрочем, проявляя ноне свою неповторимую уникальность, те вопросы порой становились не понятны и самим Богам, не важно кому на тот момент направлялись Стыню, Дажбе аль Кручу.

Одначе это были поколь лишь редкие мгновения единения плоти и лучицы… Покуда морги такой сцепки, сплоченности. Хотя, те самые спайки связей приметили, как более старший Стынь, и более мудрый Перший, какового дарицы хоть и почитали, но считали Богом лжи, изворотливости, символом смерти и разрушения… Может в чем-то люди и были правы по поводу «темных» Богов, только не сейчас ими оно будет понято.

Перший теперь не только восстанавливался сам в дольней комнате пагоды, но и нес на своих плечах, коль так можно молвить, и утомленного Мора, и прошедшего Коло Жизни, обновившегося Опеча, успевая, похоже, везде. Он также внимательно всяк раз выслушивал Стыня, о его беседах с девочкой и Крушецом и мягко поучал… направляя, все троих разом. Оттого один из них оставался довольным собственной наблюдательностью и значимостью, вторая впитывала каждое поучительное слово, а третий умиротворялся полученными сведениями.

Медленно восстанавливающийся в дольней комнате пагоды, что в данный миг касалась маковки четвертой планеты своей одной рукой-щупальцем, Опечь хоть и нуждался в попечение Першего, однако вместе с тем дал возможность и ему набраться бодрости. Ведь исполнения условия Родителя происходило в должной мере и положенная старшему Димургу биоаура теперь шла на поддержание естества иль может, вернее будет сказать, его оболочки. Перший еще поколь полностью не оправился от своего утомления, но выглядел уже немного лучше. Да, и Родитель, сменив гнев на милость, выделял для Опеча дополнительно биоауры, желая, чтобы он скорей восстановился, а его старший и такой своенравный сын не нарушил своего обещания.

В большой опочивальне Есиславы, находящейся на третьем этаже детинца, со стрельчатыми двумя окнами, стены были убраны желтым шелком с волнообразным отливом различных его оттенков. Сводчатый потолок богато украшало узорочье, изразцы покрытые глазурью, где в изображениях переплетались отростки, ветви растений, виноградная лоза, листья дуба и березы, разнообразные по форме плоды и цветы. На деревянном, ровном полу, во всю комнату лежал мохнатым полотнищем ворсистый коричневый ковер.

В центре опочивальни подле стены, что примыкала к той, на оной находились окна, стояло широкое ложе, высоко приподнятое над полом, с двумя спинками и не менее дюжим матрасом. Спинки, рама, опора на нем были деревянными и украшены витиеватой резьбой и драгоценными камнями, в основном белым, розовым жемчугом и янтарем, стыки инкрустированы золотыми полосами. На четырех, белых, ровных столбах поместившихся по углам одра, и увитых сверху тонкой золотой лозой винограда с только, что распустившимися тончайшими листочками была установлена кровля из шелковой двухлицевой ткани, где на матовом, желтом фоне зрелись крупные рисунки цветов. Столбы, укрепленные меж собой брусьями, венчали округлые медные луковки. С вершин брусьев спускались по четыре стороны от самого ложа сквозные, матерчатые, шелковые завесы, по краю расшитые золотом и убранные кружевом. К одру, чтоб было удобно на него подняться, подставлялись три широкие, покрытые красным бархатом ступеньки. Ложе, несмотря на то, что было одно, занимало почти половину комнаты, а на супротивной от него стене располагались два огромных мягких, белых, кожаных кресла, для Липоксай Ягы и маленькое, деревянное, плетеное в углу для няньки, дежурившей ночью подле божества. Есиславу до сих пор не оставляли на ночь одну, поелику вещун опасаясь, повелел вести за ней круглосуточное наблюдение.

Двухстворчатые, широкие двери с арочным навершием, находящиеся напротив окон в комнате отроковицы были также богато инкрустированы резьбой и самоцветными каменьями. С внешней стороны опочивальни, они выходили в широкий коридор и охранялись двумя ведунами выделенными старшим жрецом для постоянного сопровождения божественного чадо. Мощная многорожковая люстра, висевшая в центре комнаты, увенчанная свечами, почитай никогда и не разжигалась, ибо Еси не любила яркий свет. Для тех нужд, то есть для освещения опочивальни, в углах ее были установлены на высоких серебряных стержнях свещники, с подставкой в точности повторяющей лапу птицы, и четырьмя рожками в навершие для свечей.

И все же вопреки постоянному пригляду, в своей комнате отроковица почасту оставалась одна. Потому что во-первых совершенно не боялась темноты, и как пояснял Радей Видящий нуждалась в одиночестве, а во-вторых потому что общалась с приходящими к ней Богами. О том, что она толкует с Зиждителями, знал только Липоксай Ягы, из доверительных рассказов самой девочки. Хотя вероятно догадывались и няньки, знахари, ведуны, оно как сие было вельми сложно скрыть.

По началу, когда Есинька была мала, и толком не умела говорить… понимать… Бог Дажба всяк раз, при желание того иль иного Зиждителя пообщаться с ней, напрямую повелевал Липоксай Ягы оставить отроковицу в опочивальни одну. Но со временем, как и понятно те веление Бога, сменились на просьбы, пояснения самого чадо. И были всегда безоговорочно исполнены прислугой.

– Еси, – мягко позвал девочку Стынь и легохоньким дуновением всколыхал ее распущенные, разметавшиеся по подушке рыжие волосики, да самую малость при том затрепетала завеса скрывающая со всех сторон ложе на оном она почивала.

Младший Димург, всегда приходил тайно, не зримо для людей. И тихонечко шептал в ухо девочке, указывая ей остаться с ним один-на-один. Есислава резко открыла глаза, и все еще до конца не пробудившись, всмотрелась в золочено-расчерченные цветы на кровле ткани, раскинувшейся над ней.

– Еси, – сызнова пропел своим объемным басом Стынь, теми мотивами собственного голоса окончательно изгоняя из юницы сон.

Есислава торопливо поднялась с ложа и огляделась, понеже почасту ей казалось, что Бог нависает своей мощью в одном из углов опочивальни, и, выдыхая имя, слышимо лишь для нее одной, нежно улыбается. Одначе, как и допрежь того, и ноне в комнате кроме Туги и ее, никого не было. Пожилая нянька, сидела недалече от одра на плетеном кресле. Это была полноватая женщина, когда-то, как и многие иные няньки, получившая воспитание в жреческом доме, а потому имеющая всего-навсе одну цель в жизни прислуживать господам, помогая им растить потомство, что в целом считалось весьма достойным занятием. Туга не имела семьи, мужа иль детей, остовом ее днесь стало взращивание божества. Потому нянька была очень предана Липоксай Ягы и дюже сильно любила само чадо. Несмотря на свой почтенный возраст, Туга имела моложавое лицо с нежными чертами, крупными серо-голубыми очами, вздернутым носиком и широким ртом, где право молвить вельми от времени поблекли, со вздернутыми уголками, губы. Темно-русые, длинные ее волосы подернутые сединой, всегда убирались под головной убор, величаемый кружок. Тот убор представлял из себя неширокую повязку сложенную из платка с плотным подкладом, которая огибая голову, скрывала волосы при том оставляя открытой макушку, а концы ее завязывались над лбом. Кружок расшивали бисером, аль традиционной для дарицев вышивкой, основу какового составляли символы Богов Расов. Туга, как и иные няньки, одевалась в сарафаны, голубых али синих тонов, сшитых из семи полотнищ ткани, собранных мельчайшими сборками в верхней его части, где широкие лямки обшивались цветной тесьмой.

Стоило только девочке подняться, Туга немедля вскочила с кресла, и, шагнув к ложу, неспешно отодвинула в сторону завесу, высвобождая видимость себе и божеству.

– Что-то случилось ваша ясность? – полюбовно обозрев отроковицу, низким голосом вопросила нянька.

– Поколь выйди Туга, мне так надобно, – звонко отозвалась Есислава, и порывчато мотнула головой на дверь. – И завесу убери… убери тоже.

Туга тотчас подступила к столбу установленному обок изголовья одра и взявшись за долгий шнур с золоченой бахромой, принялась перемещая его по кругу подымать завесы к верхним брусьям возлежащих наверху каркаса, сматывая их таким образом в рулоны.

– Поторопись Туга, – недовольно проронила девочка и встревожено огляделась, страшась, что Стынь уйдет.

Нянька вмале укрепила все три завесы на брусьях при помощи тонкой бечевки подвязала сами рулоны, и, поклонившись божеству, торопко вышла из комнаты, бесшумно и одновременно плотно прикрыв за собой дверь.

– Стынь! – незамедлительно, лишь Туга покинула опочивальню, вскрикнула Есислава, и, ступив с ложа подошвами ног на мягкий с высокой ворсой ковер, огляделась.

Комната нежданно ярко пыхнула золотистым светом на доли секунд ослепившим девочку так, что ей пришлось не только сомкнуть глаза, но и прикрыть их ладошкой. Еще морг… в опочивальне лучисто блеснула золотая искра, и появился младший сын Першего в долгом серебристом сакхи, в своем серебряном венце, богато украшенный платиновыми браслетами скрывающими кожу на обеих руках от запястий почитай до локтя. Десяток крупных золотых цепей купно оплетали широкую шею и пролегали по груди Бога, а ушные раковины были усыпаны синими сапфирами и зелеными изумрудами, да как всегда подле переносицы в правой брови сиял красный берилл.

– Ох, Стынь! – радостно дыхнула девочка и кинулась к Богу, чтобы обнять и ощутить небывалое и ни с чем несравнимое родство с ним.

Младший Димург, впрочем, как и иные два Зиждители, приходя к отроковице всегда принимал человеческий рост, чтобы не напугать. Однако, даже с таким ростом, он в отличие от худого, узкого в плечах и талии, Дажбы и менее крупного Круча, выглядел достаточно мощным и дюжим, вроде вышедший из сказаний дарицев богатырь. И эта сила не только божественная, но еще какая-то иная, поколь не доступная пониманию Еси, ощущалась каждой крупиночкой ее плоти и восхищала.

Стынь, стоило девочке к нему подбежать, порывисто поднял ее на руки и прижал к себе. Младший Димург был более скор в движениях, стремителен и почему-то в нем вообще не присутствовала свойственная Зиждителям медлительность. Он казался значимо близким к человеку, своей манерой говорить, ходить… своей горячностью, ребячеством оное проявлялось в частом, жизнеутверждающем смехе, в улыбчивости. Словом с ним было всегда… всегда хорошо, не только Крушецу, но и Еси.

Совсем не то ощущала девочка в общение с Дажбой, к которому очень тянулась. В поступках младшего Раса постоянно ощущалась робость, а порой даже возникала отчужденность, точно он страшился привязаться к Есиславушке. Тем не менее, даже при таком неоднозначном его поведение, сама отроковица испытывала, и единожды принимала на себя не менее мощную, чем у Стыня, любовь Дажбы.

Сложнее всего ей давалось соприкосновение с Кручем, оный как верно молвил Перший, был еще сам крохой. И потому временами так волновался при девочке, что Есиньке, приходилось самой его успокаивать. И тогда отроковица прижималась к его столь наполненному тревогой телу, целовала в щеку и гладила по черным жестким волосам. Первый признак того, что Крушец, в такие моменты единящийся с плотью, уже вел себя как достаточно мощное божество, которое в грядущем сможет, сумеет и станет правильно себя вести в отношении более хрупких, чем он созданий… не важно будут ли это Боги аль тока люди.

Неторопливой поступью Стынь направился к кожаному креслу, все еще обымая юницу левой рукой. Он рывком, как иноредь делал, воссел на него, и, опершись об ослон спиной, посадил Есиславу на облокотницу, ласково оглядев ее зараз с ног до головы.

– Зачем ты меня звала Еси? – мягко вопросил Стынь и в голосе его прозвучало беспокойство.

– Ты знаешь, – с горячностью в голосе, как неизменно бывало при волнении (с горячностью, которая в этой жизни не наносила урона ее плоти) молвила девочка. – Что в прибрежных областях Белого моря вспыхнула степная лихорадка… И из-за нее мы с Ксаем не поедим на море.

– Кто тебе о том сказал? – удивленно поспрашал Стынь и пригладил на голове юницы книзу растрепавшиеся волосики.

– Вчера… вчера приходил Дажба, – отозвалась Еси.

Поутру младший Рас, лучисто осенил всю опочивальню отроковицы, только не золотым, сколько более рдяным сиянием, в каковом мелькали крошечные, пурпурные искры. Те брызги были столь яркими и так мгновенно возникли, что иная нянька Щепетуха, более молодая чем Туга, и сама без веления божественного чадо, пригнув как можно ниже голову, покинула комнату… Абы прислуживающие Есиславе люди вже понимали, что появления такого сияния, есть нечто иное как приход Зиждителя. Таким ярким светом всегда живописали свое появление Дажба и Круч, так как один вел и приглядывал по согласованности за девочкой, а второй будучи юным, многое не умел, в том числе и приходить тайно, как Стынь. Да еще и потому они прибывали в таком сияние, что оба значились почитаемыми у белых людей Богами. Один, будучи сыном Небо, Бога мудрости, покровителя брака и кузнечного мастерства, другой, как помощник и сын Асила, Бога каковой научил предков дарицев азам землепашества. Это были оба светлые Боги. Хотя красно-смуглую кожу Круча сложно было отнести к светлой. Также как и Творцов Димургов к темным Богам, не в смысле цвета кожи, а деяний.

Стынь по этой причине всякий раз приходил скрытно. Поясняя девочке, Бог сказывал, что его общение с ней могут неверно истолковать белые люди, и потому об этих встречах она ни кому не должна говорить, даже горячо любимому Ксаю.

Пурпурные искры неспешно опустились на поверхность ковра и недвижно замерли на их вытянутых шерстяных петлях, не ярко замерцав. Есислава немедля проснувшись, вскочила с ложа, и, подойдя к стоящему и возникшему внезапно посередь опочивальни, Дажбе ласково ему улыбнулась. Младший Рас в отличие от Стыня был с девочкой менее близок, и не столь нежен. Он вельми редко ее обнимал, еще реже целовал и то лишь в лоб, при расставание. По-видимому, тяжело пережив смерть Владелины, Дажба никак не мог поколь привыкнуть, что ноне Крушец обитает в иной плоти, и вроде как по той причине не до конца трепетно относился к новому созданию.

– Здравствуй, Дажба, – одначе, Есиславушка, как величал ее младший Рас, и Крушец завсегда радовались приходу Бога, что выражалось не только в широкой, довольной улыбке одной, но и в особом светозарно-смаглом сиянии, выбивающимся из головы плоти длинным лучом вверх, другого.

– Здравствуй, Есиславушка, – благодушно отозвался Дажба и зазолотилась белая кожа на его лице, руках, да те переливы в миг перекинулись на белое до колен короткое сакхи одетое на нем.

У младшего Раса были короткие русые с золотистым отливом кудрявые волосы, такой же длины и цвета борода и волнистые густоватые, долгие усы, кончики коих были заплетены в миниатюрные, тонкие косички. Нежные, миловидные черты лица Бога придавали ему какую-то особую хрупкость и явственно живописали его юность. Мягкое по форме лицо, скорее длинное, чем широкое, напоминало по виду яйцо, где, однако, участок подбородка был уже лба. Без единой морщинки, али ее подобия большой лоб слегка светился, высокими дугообразными были брови Дажбы, и чуть-чуть выступающими вперед, миндалевидными ярко-голубыми очи. Красивый нос с изящно очерченными ноздрями, конец какового словно прямым углом нависал над широкими плотными вишнево-красными губами, были близки по форме носу и губам Мора.

Рас приходя к девочке, почти не одевал украшений… Точно и сам приход, и теперь одежда доставляли ему тягость, не принося какой-либо радости. И в этот раз на Дажбе из всех украшений был пластинчатый пояс, стягивающий его стан, собранный из круглых искусно вырезанных блях с покоящимися на них в средине лучисто-белыми алмазами, воротник-ожерелье из платины да светло-коричневых, крупных алмазов, огибающий шею и венец. То был усеченный конус с плоским днищем, коим он помещался на голове, и приподнятым не менее плоским навершием. По краю оттороченный златой полосой да увенчанный, из того же материала, круглой маковкой. Сам венец весьма часто менял цвет, он вдруг весь пыхал ярой краснотой, то степенно бледнея, делался почти белоснежным.

Младший Рас протянул руку и нежно огладил рыжие, вьющиеся волосики отроковицы и малеша помедлив, достаточно четко молвил, таким образом, чтобы она непременно запомнила его слова:

– Есиславушка, в прибрежных волостях Белого моря, в поселение, что расположено обок дворца вещуна вспыхнула степная лихорадка. Ваша поездка на море отменяется, пойди и скажи о том Липоксай Ягы. И не мешкай, ибо она поколь еще не охватила все селение, лишь рыбацкие районы. Ступай! – Бог сызнова провел дланью по волосам юницы и нежданно светозарно вспыхнув, обратился в малую рдяную брызгу да вместе с пурпурными искрами, поднятыми с ковра, пропал с глаз девочки.

В целом Боги все время подсказывали Есиславе. Они не передавали ей сообщения видениями, как в общем могли, а только поясняли те или иные события, уже наступившие, или только, что начавшиеся. Сберегая в покое лучицу и, одновременно, с тем стараясь выделить саму девочку так, чтобы дарицы не сомневались в ее божественности. Потому приходя нередко передавали о том или ином обстоятельстве происходящем в Дари, которые могли непосредственно затронуть саму Есиславу. А порой даже предупреждали о грядущих событиях, так как в коротких временных пределах сие узреть было доступно Дажбе и, как понятно, Першему. Несомненно за Дари, дарицами ноне приглядывали… Приглядывали не Боги, так как оно им было без надобности… За событиями происходящими на континенте следили особые создания, близкие к Зиждителям и привезенные в Солнечную систему нарочно для проведения соперничества за лучицу.

Стоило только младшему Расу уйти, Есинька дотоль застывшая от расстройства, что из-за вспыхнувшей болезни не удастся увидеть море, точно пробудившись, порывчато дрогнув, стремглав кинулась бежать к двери. Единым движением она преодолела расстояние до нее, рывком отворила створку, и, выскочив в широкий коридор, устланный лишь на третьем уровне детинца, принадлежащем божеству, мягкой, голубой дорожкой в тон своду и стенам, украшенным лазурной мозаикой в первом случае, и предивно расписанным красками во втором, резво побежала вниз на первый этаж. Вниз, потому как там находился казонок или ЗлатЗал, где по утрам принимал с докладами войвод, синдика возглавляющего военную часть нарати, или старших стряпчих собирающих и распределяющих оброк, старший жрец Липоксай Ягы.

– Ваша ясность! – прозвучал в след убегающей девочке испуганный голос Щепетухи, дотоль вместе с двумя ведунами дежурившей подле дверей.

Однако отроковица, ни слыша няньку, ни взволнованные просьбы ведунов дождаться их, поспешивших сразу за ней, продолжила свой скорый бег. Есислава вмале преодолела коридор, и, свернув налево, выскочила к каменной лестнице с широкими ступенями, покрытыми белым ковром, довольно-таки махонистой в размахе, поместившейся почитай в центре здания детинца, а потому с обеих сторон ограниченной резными перилами из витиевато скрученных балясин и изогнутыми на вроде ползущей змеи поручнями. И сама лестница, и вестибюль, в каковом она находилась, и перила на ней были сотворены из белого камня, при чем поручни, по краю ограненные золотыми полосами, блистали в свете, проникающем через широкие окна, а также в лучах отбрасываемых мощными тремя люстрами, в рожках которой была зажжены свечи.

– Ваша ясность! – раздался позади бегущей по лестнице девочки голос ведуна Волега, чаще иных, как особо приближенного к вещуну помощника, приглядывающего и охраняющего божественное чадо.

Волегу вскоре удалось нагнать юницу и подхватить ее на руки, таким побытом, чтобы разутые стопы не касались ступеней.

– Не обутая, раздетая, – взволнованно, в три голоса проронили нянька и оба ведуна.

– Пусти… пусти меня Волег! – возбужденно прикрикнула девочка, на удерживающего и прижимающего ее к своей мощной груди ведуна. – Мне нужен Ксай! Где он? где?!

Есислава была так взбудоражена еще и потому что боялась забыть выданную ей Дажбой информацию, ибо такое уже случалось не раз… Не раз задержанная кем-то в пути, или отвлеченная на то, что надобно одеться Еси забывала молвить, что-либо, как ей самой казалось, достаточно важное, или путала имена людей, название городов… время…

– Отпусти сейчас же! – Есинька и вовсе заорала, ощущая панику за людей, которые могут быть из-за ее промедления подвергнуты смертельной опасности.

Отроковица надрывисто задышала, а из глаз ее на щеки выскочили прозрачно-соленые крупные слезы. И Волег спешно опустил божество на ступеньку лестницы, с тревогой зыркнув в ее влажное от слез, каковые в доли секунд окатили всю кожу, лицо. Он знал, что любое огорчение девочки, непременно, отразится особой гневливостью вещуна на нем. Потому, когда ножки Есиславы, вновь коснулись ковра лестницы, и она продолжила свой ретивый бег, сразу тронулся за ней, на ходу пояснив:

– Его святость вещун Липоксай Ягы ноне принимает в казонке, у него в гостях вещун Боримир Ягы из Повенецкой волости… И их нельзя беспокоить, – последнюю фразу он добавил и вовсе тихо, не столько надеясь, что его поймут, сколько просто озвучивая ее согласно этикета.

Да только отроковицу этот этикет не интересовал, обобщенно она и вообще не слышала ведуна, восприняв всего-навсе отдельное и необходимое ей пояснение – казонок. Воспитанная в роскоши и баловстве, когда ее желаниям не было отказа, девочка вельми редко слышала, слушала тех, кто ниже ее по статусу, ощущая собственную исключительность с детства. Она вообще не проявляла, положенного иным не только служкам, но и вообще дарицам, трепета при виде иных вещунов или господ, что в целом и было понятно, ведь общалась с самими Богами. Однако, вместе с тем Есислава никогда не была со старшими дерзкой или грубой. На ласку и любовь отвечала той же нежностью и старалась не огорчать, не серчать и тем паче никогда не жаловаться на тех, кто за ней приглядывал, ухаживал. Просто порой она горячилась, и в той горячке точно и не ощущала, не воспринимала своих действ… несомненно, обнаруживая в себе такой же характер каким когда-то обладала Владелина.

Есислава сбежала с лестницы на второй этаж, являющийся жилым для самого Липоксай Ягы и, где, несмотря на красоту расписных стен, и свода, на мраморном полу, как в коридоре, так и на лестнице, отсутствовали ковровые дорожки и уже плюхая голыми подошвами по той глади побежала по ступеням вниз. Преодолев все также шибутно еще два пролета лестницы отроковица, наконец, достигла широкого зала ожидания расположенного в передней детинца первого этажа. Такой же белый зал ожидания был полон людей. Не только простых дарицев пришедших с просьбой к вещуну Липоксай Ягы, но и жрецов вызванных к нему на прием. Соскочив с последней ступеньки лестницы, девочка повернула налево и кинулась к широкой двери, что поместилась в стене, ограждающей с одной стороны зал ожидания да ведущая в казонок. Подле тех белых створок стояли не просто жрецы, а вооруженные мечами, покоящимися в ножнах на поясе и секырами, большими топорами, на долгих ратовищах, лезвия которых по форме напоминали полумесяц, наратники. Два наратника, как и все их представители, были обряжены в черные шаровары и красные, короткие, без рукавов рубахи, сверху на каковые одевались черные жилеты, из полубархата застегивающиеся на стеклянные пуговицы. Ворот на таких жилетах выкраивался треугольником и носился навыпуск. На ногах у наратников находились черные каныши с широким голенищем около щиколотки и привязывающимся под коленом кожаным ремешком, на голове, с коротко остриженными волосами, сидели бархатные картузы с плоским круглым верхом на высоком стоячем околыше с узким твердым козырьком над лбом. Лица наратников были гладко выбриты, что их мгновенно отличало от иных воинов, указывая на них как на приверженцев вещуна, ибо они также принадлежали к жреческой касте.

Только божество соскочило с лестницы в зал, как немедля все находившиеся в нем люди замерев, торопливо склонились. Застыли не только люди в зале ожидания, но и наратники, оные стояли также подле парадных мощных дверей, находившихся в стене, лежавшей напротив лестницы, и ведущих на площадь Лесных Полян.

Створки парадных, декорированных позолотой дверей, лишь на ступенях появилась бегущая Есислава, воины нарати не мешкая сомкнули, и тотчас резко отворились двери в казонок. Так, что зримо показался сидящий за столом Липоксай Ягы разговаривающий с Боримир Ягы, разместившимся супротив него на покатом, узком, кожаном кресле. Стоило створкам дверей отвориться, пропуская внутрь комнаты заплаканную и взбудораженную девочку, как толкование вещунов было прервано. Липоксай Ягы узрев взволнованную отроковицу, спешно вскочил со стула, и, кинувшись к ней навстречу, подхватил на руки, понеже сразу приметил, что она раздета и разута, да недовольно крикнул в проем медленно смыкающихся створок:

– Одежду!.. Одежду принесите божественному чаду.

Боримир Ягы также, как и Липоксай Ягы, торопко поднялся с кресла, оное принесли в казонок для него и низко преклонил голову пред юницей.

– Что? Что случилось ваша ясность? – смятенно вопросил Липоксай Ягы, прижимая к себе девочку и стараясь согреть и успокоить ее столь драгоценное для всех тельце.

– Бог Дажба… Бог Дажба, – суетливо роняя слова, протянула Есислава, иноредь не забывая вставлять в величание имен Зиждителей положенное слово, Бог. Девочка на миг сомкнула очи, и, стараясь ни потерять, ни одного слова из молвленного Расом, на одном дыхание произнесла, – в прибрежных волостях Белого моря, в поселение, что расположено обок дворца вещуна вспыхнула степная лихорадка. Ваша поездка на море отменяется, пойди и скажи о том Липоксай Ягы. И не мешкай, ибо она поколь еще не охватила все селение, лишь рыбацкие районы. Ступай! Ах! это не надо, – добавила она, и теснее прижалась к старшему жрецу, обхватив его шею руками и прильнув губами к щеке.

– Таислав! – зычно кликнул Липоксай Ягы, не спуская с рук девочку, да меж тем воззрившись на дверь.

Незамедлительно одна из створок дрогнула, и в казанок вступил, точно проскользнув чрез узкую щель, первый помощник вещуна, да низко преклонив голову, застыл. Таислав за эти лета зримо повзрослел… кажется, еще сильнее расширившись в плечах, словно не переставал упражняться в накачивание мышц. Следом за первым помощником в комнату вошел Волег, принеся юнице синюю казамайку, распашную, короткую кофту с прямой спинкой и длинными рукавами. Казамайка застегивалась на широкие, округлые пуговицы в оные были вставлены камни сине-зеленой бирюзы. Концы рукавов на ней, а также край ворота оторачивались золотистыми полосами ткани. Волег принес помимо казамайки, колпак и калишки, похожую на поршни обувку, только пошитую не из кожи, а из шерстяной материи собранной по краям на ремешок. Калишки имели бортики, задник и носок, и были достаточно теплыми и легкими, в них Есислава бегала по детинцу.

– Таислав тотчас свяжитесь с Наволоцкой волостью, лично с вещуном Вятшеслав Ягы, – повелительно сказал Липоксай Ягы, точно буравя взором лицо своего помощника. – Передайте ему, что прибрежная местность обок моей резиденции подверглась вспышке степной лихорадки, пускай объявляют в граде Хортица Нахожею… Пояснишь, что поколь болезнь охватила рыбацкие районы. Наша поездка с божественным чадом на берег Белого моря отменяется, предупреди всю прислугу о том. Как все исполнишь, доложишь.

Таислав торопливо кивнул, так как Липоксай Ягы не любил лишних слов, и резво развернувшись, покинул комнату.

– Что? Что Волег? – теперь басистый голос старшего жреца наполнился металлическим звоном, абы он был рассержен на ведуна, и того не желал скрывать.– Должно было успокоить и донести! Донести на руках! – Липоксай Ягы гневливо сие прорычал, а Волег еще ниже склонив голову, спешно подступил к нему и принялся одевать на божество казамайку и колпак. – Успокоить и донести! Сколько раз можно говорить? Сколько? – то вещун уже, похоже, лишь дохрипел, задыхаясь от негодования.

Волег меж тем обул на ножки Есиславы калишки, и так как Липоксай Ягы, вроде не в силах его видеть, как не справившегося с поручением, рывком мотнул головой в сторону выхода, поспешил покинуть казонок. Старший жрец вже сам медленно застегнул на отроковице пуговицы казамайки, и, не спуская ее с рук, так как знал, что после пережитого она непременно попросится побыть с ним, чтобы успокоиться, направился к своему стулу.

Он все с той же степенностью, которая составляла его основу, как жреца, чуть выдвинув из-за стола стул, опустился на него, и, усадив девочку на колени, прижал к своей груди. Ощущая… чувствуя всем своим любящим сердцем ее расстройство и тревогу, по легохонько вздрагивающему тельцу. Боримир Ягы узрев, что полянский вещун опустился на стул, кивнув ему, и сам воссел в свое кресло, только теперь не развалившись, как допрежь того. Потому как всегда ощущал в присутствии божества робость, вроде страшась все время, что его, быть может, не так молвленные слова вызовут недовольство Богов… Дажбы и Круча оные последние лета часто, и он о том ведал, приходили к чадо.

– Все, все ваша ясность успокойтесь, – поглаживая отроковицу по спине участливо протянул Липоксай Ягы. – В этот раз вы передали все четко и ясно… Ничего не упустили, даже повеления отданного вам. Наше прекрасное, неповторимое божество, наш бесценный дар!

– Значит, мы не поедим на море? – огорченно откликнулась Есислава, и посмотрела в голубые очи вещуна, тот медлительно качнул головой. – А я так… так ждала море… так расстроилась из-за слов Дажбы.

– Бога Дажбы, – мягко поправил Липоксай Ягы юницу и нежно прикоснулся губами к ее рыжей вздернутой вверх бровке.

Есислава с возрастом не только не растеряла общности черт лица схожих с двумя старшими Богами, но, кажется, еще сильнее стала похоже на них. И той же каплеобразной формой лика, выпуклой спинкой носа и широким ртом с полными губами, и крупными глазами, где к яркой зелени прибавилась коричневые мазки.

– Он мне позволяет называть себя Дажбой, – пояснила девочка и от огорчения, что сорвалась поездка хлюпнула носом, желая тем самым разжалобить вещуна. – И он… и Круч… и… – одначе немедля прервалась.

– Так вот, – обиженно закончила свой сказ Есислава, и просительно уставилась на Стыня. – Дажба пришел и велел не куда не ехать. А Ксай сказал, волю Бога нарушать недолжно. Да и он не позволит себе подвергнуть мою жизнь опасности. А потом Ксай стал беседовать с Боримир Ягы, поколь я пила молоко, и обмолвился, что в Африкии, там, где живут твои народы, Стынь, тоже вспыхивает эта болезнь. Ее оттуда в Дари и привезли. И, похоже, иногда все еще привозят. Только там в Африкии она лечится… Она не лечится только в Дари, потому как знахари не могут подобрать к ней снадобья. И вот потому Ксай хочет отправить в Африкию знахарей, чтобы они могли выведать состав того снадобья.

Младший Димург не сводивший взора с лица девочки, ласково ей улыбнулся, одначе никак не отозвался на ее молвь, словно испытывал или делал вид, что не понимает.

– Стынюшка, – нежно протянула отроковица величание Бога, вкладывая в него всю свою трепетную любовь. – Ты же можешь… Можешь вызнать у своих народов состав снадобья, и сказать мне, чтобы мы могли излечить людей, а после с Ксаем поехать на море. – Бог отрицательно мотнул головой. – Ну, пожалуйста, пожалуйста, – Есислава, спешно протянула к нему руки, и, обхватив, обвила ими его мощную, широкую шею, подавшись вперед и став много ближе к Богу. – Ну, пожалуйста, Стынюшка, а я тебе за это, что-то расскажу… что-то весьма занимательное. Тебе… Только тебе одному… Более ни Ксаю, ни Дажбе, ни Кручу.

Из трех младших Богов лишь один Дажба, порой мог прощупывать безболезненно Есиславу, абы научился тому в жизни Владелины… Порой, так как иногда на данные действия ставился категоричный запрет, видимо, самим Крушецом, выливающийся острой головной болью в девочке. Ни Стыню, ни тем паче Кручу, ни разу, ни удалось прощупать отроковицу, даже в младенчестве. Оно как всегда, когда сие Боги пытались сделать, Еси болезненно вскрикивала, торопливо прикрывала ладонями лицо, и погодя не дозволяла им даже на себя смотреть. Посему старшими Зиждителями было принято решение, не тревожить лучицу, понеже это была явственно ее реакция. Иногда спящую девочку изымая с Земли, прощупывал Небо, по настоянию Першего, а осматривали самого Крушеца бесицы-трясавицы. Изредка, правда, то прощупывание дозволялось Дажбе, также после согласования с Першим. Однако младший Рас выполнял данное поручение не охотно, ко всем своим страхам присовокупляя еще боязнь напугать девочку иль, что еще хуже сделать ей больно.

– И, что ты мне расскажешь? – заинтересованно вопросил Стынь, в делах прощупывания будучи вельми неопытными, ибо не участвовал в соперничестве ни за Дажбу, ни за Круча и потому не имел случая, скажем так, на ком по упражняться.

– Расскажу, если ты мне поведаешь про снадобье, – в голосе отроковицы слышалась увертливость, и, чтобы Стынь не помыслил ее прощупать, она и вовсе прижала лоб к щеке Бога. А миг погодя переместилась с облокотницы на колени Димурга и единожды сместила голову к его груди, уткнувшись лицом в нее, и, втянув в себя аромат ночной прохлады, застыла.

– Ишь ты плутовка какая, – задорно протянул Стынь и легохонько засмеялся так, что самую малость затряслась его полого выпирающая вперед грудь. – И чего ты можешь мне рассказать, да еще такого, чего я не ведаю? – теперь пришла очередь качнуть головой юнице. – Боги не вмешиваются в дела людей, – погодя отметил он. – Поелику человек… человечество в целом самостоятельно делает свой выбор, избирает путь, достигая тех или иных свершений… Люди должны сами ошибаться, поправляться и ступать. Я уже говорил тебе это. Боги помогают на начальном этапе становления человечества, во все остальное не вмешиваются.

– Но я не прошу, чтобы ты вмешивался, – чуть слышно дыхнула Есислава и туго вздохнула, желая той проявленной удрученностью вынудить Стыня ей уступить, потому как такое она проделывала уже не в первый раз. – Прошу, чтобы дал состав снадобья, всего лишь… Я не хочу просить Дажбу или Круча, так как знаю, они не пойдут мне на уступку. Дажба скажет, что очень занят, и не может приходить по каждому моему зову, и вообще ему не интересны дарицы… земляне. А Круч пожмет плечами и отнекается, что он-де без Бога Асила такое не решает. Ты, ты один, Стынюшка, самый замечательный, добрый и всегда отзывающийся на мой зов, меня любишь и можешь мне помочь… – Девочка порывчато поцеловала Бога в материю сакхи. – И тогда.., – добавила просяще она, – тогда я побываю на море. А я так люблю море, волны, песок.

– Ох! хитрющая ты Еси, – в гласе Стыня прозвучала воочию радость, что он стал таким близким днесь не только лучице, но и девочке… Сумев за несколько земных лет создать крепкую связь меж ней и собой. Связь, которая теперь благодаря умению Стыня, знаниям Першего и желаниям Крушеца стала намного крепче, чем меж Есиславой и Дажбой аль Кручем. – Ну, ладно… постараюсь добыть тот рецепт, – дополнил свою радость согласием Димург. – Только ничего не обещаю… Потому как придется пока подождать, – отроковица разком отринув голову от груди Бога, вскинула взор вверх и расстроено зыркнула на него. – Недолго… И, да, коль мне его принесут, пообещай не сказывать никому, что это я тебе его даровал. Скажешь, Боги открыли… Боги, но не уточняй какие.

– Тогда все подумают это Дажба или Круч, – суетливо дыхнула Есинька и несогласно замотала головой. – Ведь Ксай знает, что они ко мне приходят.

– Ничего, пусть так думают, – задумчиво и как показалось юнице с грустью в гласе произнес Стынь, отчего нежданно и вовсе почти кровавым светом блеснул берилл в его бровке.

– Это несправедливо… несправедливо, – возбужденно молвила девочка, и, опершись о ноги Бога коленями, потянулась руками вверх, сызнова обвив его шею и приникнув лбом к устам, тем самым точно даруя возможность побыть подле него именно Крушецу. – Я не могу терпеть не справедливость. Не могу когда славят Небо и Асила и лишь чтят Першего… Это неправильно… неправильно. Почему я должна молчать? Никому не сказывать, что приходишь ты? И всегда помогаешь, чаще иных? Почему?

– Потому как если узнают, что ты общаешься с иной стороной бытия… с темной, как величают нас дарицы, – успокоительно пробасил Стынь, ласково поглаживая девочку по завиткам вьющих волосиков и сказывая сие ей будто в лоб, одновременно с тем целуя своими устами там кожу. – То перестанут признавать в тебе светлое божество, перестанут почитать и любить. И даже Липоксай Ягы не сможет тебя отстоять… И тогда придется тебе уехать из Дари… Ты хочешь уехать из Дари? И жить к примеру в Африкие? – отроковица тягостно вздохнула и медленно опустилась вниз, наново усевшись на колени Бога, тем символизируя свое нежелание покидать Дари. – Я тебе говорил, люди не могут понимать и принимать того, что открыто тебе… Сказывал о том тебе, Еси и Дажба, да? – Юница теперь кивнула. – Значит надо с этим смириться и принимать как есть… иль уезжать в Африкию… – Есислава слегка искривила губы, явственно не желая уезжать в какую-то непонятную Африкию. – А теперь по поводу состава снадобья. Ты согласна на мое условие? – нескрываемо огорченный протяжный выдох свидетельствовал о том, что она согласна, – тогда садись на облокотницу и жди. Мне надобно кой кого вызвать, только не бояться и ничего не сказывать.

Глава двенадцатая

Младший Димург нежно приобняв девочку за стан усадил ее на облокотницу кресла, а сам неспешно сомкнул глаза и недвижно замер. Кажется, на доли времени, окаменела не только кожа Господа, трепещущие под ней сосуды, вены и жилки, но и само золотое сияние, а засим порывисто замерцал в навершие его венца каплеобразный голубой аквамарин, миг спустя синхронно ему принялись переливаться девять красно-фиолетовых рубина поместившихся в концах зубцев, и черные жемчужины в трилистниках. В комнате на малость поплыла тишина… каковая нежданно прервалась окриком Еси и появлением в нескольких шагах от нее престранного существа.

По первому девочка подумала, что это появился в комнате огромный по размеру кот, каковые жили в детинце и ловили мышей. Однако когда существо внезапно поднялось на задние ноги, хотя точнее будет сказать лапы, поняла, что это явно не кот… в целом, как и не человек. Сие, несомненно, было существо, чем– то определенно напоминающее людской род, хотя единожды оно несло в себе коды животных. Потому на несколько плоском туловище сидела (именно сидела, так как не имелось какого-либо перехода) маленькая голова, чем– то схожая с сомкнутым человеческим кулаком, живописующий одним пальцем шиш… и тот самый кукиш составлял ее макушку. Голова, как и туловище, и однозначно лапы, ибо нижние конечности напоминали собачьи лапы и при движение коленные суставы вельми сильно выпирали назад, густо поросло пепельной шерстью, хотя и не больно длинной. На голове тот самый кукиш, заменял существу уши… вернее одно, большое ухо, кончик которого был покрыт тончайшими перепутанными меж собой розовыми волосками, а сами края украшены девятью камушками пестро-коричневой яшмы. У создания определенно имелось лицо. Не сказать, что уродливое, но и нельзя молвить, что приятное, скорей всего смешливое. Понеже вертлявый, длинный и также напоминающий кукиш нос, два продолговатых, не мигающих, точно зернышко пшеницы золотых глазка, без склеры, зрачка, да тончайшие, алые губки, растянутые до средины щек придавали существу дюже потешный вид. Само лицо не было покрыто шерстью, и гладкая кожа на нем имела приятный ореховый цвет. Посему когда существо улыбалось, а данное действо оно, похоже, делало все время, при том растягивая кончики уст до уголков глаз, и в таковой момент покрывая мелкими бороздками морщин лоб, остатки щек, и даже раздвоенный широкой ямкой подбородок, становилось и вовсе забавным. Когда лицо вот так покрывалось морщинками из лба нежданно показывались маленькие загнутые рожки, такие же загнутые… только не рожки, а клыки одновременно выглядывали с под верхней губы. Существо, однозначно, не могло напугать, потому как было создано, чтоб смешить. У него просматривался также длинный на вроде плетки, тонкий кожаный хвост, с кисточкой на конце, а руки точь-в-точь человеческие, имели по дополнительному шестому пальцу, оный подпирал мизинец и был длинным. Также как на лице и хвосте, на руках не имелось ни шерсти, ни даже волоска. Впрочем, удивительное создание было обуто в короткие с загнутыми кверху носами красные сапожки, стан его огибал широкий сыромятный пояс с застежкой в виде двух сомкнутых кругов, усыпанных мельчайшим изумрудом и бирюзой, а на шее висела широкая пальца в три серебряная цепь. Создание было чуть ниже Есиславы, может головы на две. Одначе, смотрелось достаточно крепким, судя по всему, потому как у него при плоскости тела мощно накаченными, мышцастыми значились руки, и плечи, словно шарниры удерживающие туловище.

– Это Мерик, – представил появившееся создание Стынь и нежно провел рукой по волосам девочки, тем самым успокаивая ее. – Когда-то я не послушал Першего, поторопился попробовать свои силы и заболел… Перший оставил меня на миг… И того мига, хватило, чтобы я проявил своеволие, которое чуть было не отняло у меня… – Бог на малость замолчал и пронзительно зыркнул на отроковицу, черты его лица, где ощущалась сила и мощь слегка затрепетали. – Чуть было не отняло меня у Зиждителей, – поправился он, чтоб стало понятней. – Я, скажем так, вначале потерял сознание… И как следствие того захворал. Болел я долго и очень тяжело. Все Боги, не только Отец. – Стынь вельми редко, при Еси, так величал старшего Димурга, чаще предпочитая называть его по имени.– Все… дюже за меня тревожились. Они сделали все необходимое, чтобы я поправился, и почасту меня одаривали, тем или иным. Мерика, как только мне стало легше, подарил Отец. Он сотворил его для меня, как верного соратника, спутника, каковой может подолгу говорить, смешить, каковой несет в себе не только поразительный ум, но и хитрость, изворотливость.

– О, Господь Стынь, чего вы меня так при госпоже принижаете, – нежданно достаточно приятным баритоном отозвался Мерик, и немедля хвост его свершив движение, хлопнул кисточкой прямо по платиновой застежке пояса, единожды смахнув оттуда пару камушков бирюзы, и рывком бросив их в глубины ковра. – Каковой я такой хитрый и пронырливый… Еще госпоже покажется, что я пройдоха. А я на самом деле, вельми приличное существо, одна из ветвей многочисленного племени чертей, оный призван приносить радость и составлять компанию.

Торжественно дополнил Мерик и тотчас улыбнулся, отчего разом покрылось его лицо морщинками, изо лба выглянули рожки, изо рта клыки. А мгновение спустя Еси сначала тихо, а посем много громче засмеялась, не в силах спокойно смотреть на таковое кривлято подвижное лицо.

– Вот… вот, госпожа уже и смеется надо мной.. вмале начнет меня дичиться, – несомненно, довольный собой отметил Мерик.

– Тебе вроде слова не давали, – меж тем произнес Стынь и сам широко просиял не только улыбкой, но и золотыми переливами кожи. Создание, немедля вскинуло вверх руки и обеими дланями прикрыло уста, да и в целом часть своего лица, оставив свободным правый, точно и вовсе стеклянный глаз. – Итак… Мерик, очень предан мне, обладает качествами, которые близки к божественным… И потому я уверен, выполнит мое распоряжение. – Димург медленно перевел взор на застывшее создание, оглядывая его потешный вид, и колыхающиеся руки, идущие малой рябью, судя по всему и под ними улыбки, и морщинки не прекращали своего хода. – Мерик, – теперь Бог обращался к созданию. – Хочу, чтобы ты достаточно скоро… Можно молвить ретиво принес мне состав снадобья от степной лихорадки, что ноне выкашивает дарицев.

Создание из племени чертей, незамедлительно откинуло руки от своего лица, и, расправив на нем все бороздки, как, впрочем, и улыбку, несогласно отозвалось:

– Эт, интересно мне, где я его достану… Я ж не Трясца-не-всипуха, чтоб составы помнить. Я для другого, здесь призван.

– В данный миг, призван именно для этого, – весьма сурово дыхнул Стынь и слегка подавшись вперед, точно пронзил взором своих черных очей насквозь кривлятого соратника. – Для того, чтобы своей ловкостью, хитростью и умом раздобыть и принести мне снадобье. И да, по поводу, Трясцы, это хорошо придумано… Давай… Давай, поторопись. Скажешь Трясце так велел Господь Стынь, мне сие надобно, а коль станет упрямится, обратись к кому следует.

– А к кому следует? – наконец подала голос Есислава, все еще довольно улыбаясь… Так как хоть и видела чудных созданий, близких Богам, тогда, когда жила малое время обок Расов, одначе, за восьмилетний срок уже почитай позабыла их образ, совершенно стершийся из памяти. Очевидно, она много раз о них слышала, особенно от Стыня, но одно дело слышать, иное видеть, посему ноне была вельми рада узреть кого из них.

– Сюда более не приходи, – так и не ответив на вопрос девочки, продолжил повелевать Стынь, и ощущалась в тембре его гласа божественная властность. – Передашь по сетке… и поспеши.

Это уже явственно прозвучало недовольство Бога, и Мерик торопливо склонив голову пред ним и девочкой, качнул своим большеньким ухом. Сверкнули в нем камушки яшмы, и черт мгновенно исчез. Да так скоро, что отроковица резко дернулась назад, ибо в лицо ей резко ударил порыв ветра. И в комнате вновь проплыла тишина. Есислава, вгляделась в поверхность ковра, где явственно наблюдались не только примятые волоконца шерсти, оставленные от ног Мерика, но и покоились два маханьких камушка бирюзы, степенно уменьшающихся в размерах, вроде истончающихся. Погодя юница гулко вздохнула, и дрогнувшим голосом протянула:

– Ты, такой, Стынюшка, счастливый… можешь видеть Першего… Тебе не надобно скрывать, что любишь его. И так верно замечательно, когда он о тебе заботится… Такое чудное создание дарит… в сапожках… красных, да с поясочком чудным.

Отроковица и вовсе судорожно вздрогнула, и немедля густой смаглый луч выбился из ее головы и своей яростью позолотил ее рыжие волосики так, что на них заплясали малые капелюшечки сияния.

Девочка почасту толковала со Стынем о Першем… и всяк раз Крушец наглядно демонстрировал связь и тоску по своему Творцу, выбрасывая густое сияние. Да только Стынь, подученный Отцом, умел снять ту смурь с лучицы и переориентировал саму отроковицу каким интересным рассказом. Вот и сейчас он принялся рассказывать ей о Мерике… О том каков он проказник, и как почасту шалопайничает, отчего в общем всех раздражает и не только многочисленные создания Димургов, но и самих Богов… А терпят его лишь потому как, вельми любят Стыня, и не хотят чем опечалить.

– И как он озорничает? – поспрашала, отвлеченная от мыслей про Першего, Еси.

– Да, как… как… любит стучать… шуметь… подкидывать под ноги всякие трещины, ямы, аль вспученности. Вот представь, идешь ты по галерее… коридору… ступаешь безмятежно по ровному полу, а тут нежданно под ногой появляется глубокая рытвина, в которую ты можешь провалиться почитай по грудь. Такое не всякому по нраву, особлива коль ты Бог, – улыбаясь пояснял Стынь, меж тем голубя волосы девочки, прижимая ее к груди, целуя в щеку и лоб, таким образом успокаивая лучицу своей теплотой и близостью. – А то еще любит Мерик шлепать, пыхтеть, петь иль сопеть… И тогда, кажется, кто-то на голове у тебя пристроился и сотворяет данное бесстыдство прямо тебе в ухо, – дополнил младший Димург и засмеялся, и его плотный басистый смех, мгновенно зазвончато поддержала отроковица. – Словом Мерик тот еще баловник, – досказал Стынь, становясь вновь степеннее. – А вообще он очень умный, умеет толковать по существу и предлагать вельми интересные замыслы. Замечательное создание, которое украсило, заполнило все долгое время, что я хворал.

– Не думала, что Боги болеют, – протянула нескрываемо удивленно Есислава, она вновь сидела на облокотнице кресла, и порывчато вздела плечики вверх. – Думала, оно присуще только людям.

– Рождение, питание, болезнь и смерть, сие присуще всему живому, – чуть слышно дыхнул Стынь и резко напрягся.

На немного он недвижно застыл и сызнова в его венце засияли зараз все камни, а особо лучисто голубой аквамарин в навершие, будто принимая аль вспять передавая какое сообщение. Стынь даже на малеша прикрыл веками очи, а погодя широко их распахнув, улыбнулся. Он энергично ухватил левую ручку девочки и перво-наперво поцеловал ее гладкую, розовую ладошку, дотоль распрямив на ней все пальчики. Вельми ласково Бог воззрился в нежное, миловидное личико отроковицы и враз черная радужная оболочка его глаз поглотила всю склеру, содеяв их какими-то иссиня-черными. Правым указательным пальцем, где подушечка словно собрала в своем навершие все золотое сияние он резко ткнул, в середину длани Еси. И стоило лишь золотому свечению, коснуться розоватой кожи ладошки, как рука девочки почти до запястья яро вспыхнула рдяно-смаглым светом. Казалось еще морг и начавшие перемещаться во всех направлениях, как по тыльной ее стороне, по перстам, так и по самой пясти мельчайшие крупинки схожие с затухающими искорками вызовут возгорание наружного покрова. Одначе, вмале те брызги покинули обратную сторону пясти и пальцы, купно сбившись на поверхности ладони, и резко приглушили свое сияние… засим окрасившись в черный цвет… Погодя суетливо вдруг засквозив слева-направо в виде слогового письма, начерченного образом «черт и резов», каким пользовались дарицы, постепенно перемещаясь с верхней строчки на нижнюю и достигая последнего рядья, в какие-то доли секунд впитываясь в кожу. Впрочем, всего-навсе за тем, чтоб погодя вновь появиться в начальной строчке подпирающей фаланги перст.

– Ух, ты! – восхищенно дыхнула девочка, и осторожно правым перстом дотронулась до текущих письмен, кои от прикосновения на малость замерли, но стоило от них убрать палец сызнова продолжили свой бег.

– Видишь, какой Мерик, умница, – вельми по теплому протянул Стынь, по-видимому, он не просто любил это создание, но и очень им дорожил, потому верно его и терпели все многочисленные создания Димургов, и сами Боги. – Я знал, что ему удастся добыть состав снадобья. Ибо стоит ему, что-либо поручить, он непременно, сие исполнит, приложив максимум своих сил, так как очень мне предан. А теперь, ты, Еси пойдешь к Липоксай Ягы и велишь ему дать чистый пергамент. Когда он его развернет, приложи ладонь, и состав немедля перетечет на него, а длань твоя вернет прежний себе вид. Ежели, конечно, ты того захочешь, а то можешь оставить на своей ладошке и тогда пущай знахари считывают снадобье с нее.

– Ох, нет! нет! – задорно засмеявшись, отозвалась отроковица и разком качнула головой. – Тогда мне не позволят купаться в море, ведь я могу тем смыть в него весь состав снадобья.– Есислава с нежностью глянула на Стыня, и, протянув правую руку, ласково приголубила его черные курчавые волосы, умягчено дополнив, – спасибо тебе, Стынюшка… Тебе и Мерику, конечно… Ты… ты самый… самый. Самый лучший и я так тебя люблю… больше, больше всех. – Тело девочки нежданно резко дернулось, глаза на мгновение сомкнулись и чуть слышно, приглушенным голосом она досказала, – тебя и Отца.

Есислава сызнова надрывно дрогнула, словно возвращаясь в нынешний миг жизни, открыла глаза и как ни в чем не бывало посмотрела на Бога, судя по всему, она даже не осознала последних своих слов. Однако, их явственно расслышал Стынь и посему кожа его лица порывисто поглотив всю присущую ей коричневу стала ярчайше золотой.

– А теперь, что ты мне хотела рассказать? – вопросил Стынь, уже приобретая естественный вид кожи темно-коричневый с золотым отливом. – Что-то занимательное.

Девочка удивленно приподняла вверх свои с островатыми костяшками плечики обтянутые сверху шелковой белой нательной рубашонкой, с долгими рукавами, точно не понимая Бога. Или, что, скорее всего, поколь еще не совсем отошедшая от состояния транса, в оное впадала всяк раз от воздействия Крушеца, а посем торопко дернула головой, вроде сгоняя из нее лишнее и только после этого, верно, обретя полностью себя, заговорила:

– Вчера вечером ко мне пришел помощник знахаря Радея Видящего… Как его там зовут… А, Бахарь. Он принес мне снадобье, чтобы я не заболела, так как поутру бегала по детинцу необутая. Только это снадобье, было не такое, какое дотоль давали. Это было точно вязкое и не сладкое… противное, потому я сделала совсем мало глотков… совсем и тотчас уснула… Даже не помню, как уснула, как отдала братину… Зато я хорошо помню сон, какой мне приснился, он был такой яркий… такой четкий. Я стояла подле дома. Это был сложенный из бревен дом, небольшой и похожий на те, что есть в Рагозинском воспитательном доме в Похвыстовских горах, куда мы заезжаем с Ксаем, когда направляемся на море. Подле того дома под березой на скамье сидел мужчина, у него было круглое поросшее брадой и усами лицо, и желтые, короткие волосы. И был он мне таким знакомым… таким, уж я и не знаю как объяснить, но словно я его много до того сна раз видела и толковала. Я протянула в его направление руку, а он упал предо мной на колени, обхватил ее и прижал к губам. И тогда я сказала: «Прощай, Злат, прощай! Теперь можешь быть свободным!» А потом подле меня появилось странное создание. То была женщина, высокая и толстая, с голубой кожей и четырьмя руками. У нее были длинные, черные волосы, и второй язык на подбородке. Но я ее не испугалась, поелику чувствовала к ней такое тепло, и, что она для меня вроде Ксая.

Отроковица замолчала и внимательно всмотрелась в лицо Бога, кое явно приняло озадаченный вид. Он нежданно положил свою большую руку на макушку головы Есиславы и глубоко вздохнув, замер, сомкнув очи. Застыла и сама девочка, ибо знала из пояснений Стыня, что таким образом он общается со старшими Зиждителями (с кем правда не уточняя) и спрашивает совета. А миг спустя не только голубой аквамарин замерцал в венце Бога, но, и, вторя ему, завибрировали сиянием девять красно-фиолетовых рубина поместившихся в концах зубцев, и черные жемчужины в трилистниках.

Прошло немалое время, в оном ничего в целом не происходило, а в опочивальни девочки стояло густое отишье, когда в венце Стыня перестали мерцать самоцветные камни, он отворил очи, убрал с головы Есиславы и гулко выдохнув, молвил:

– Скажешь Липоксай Ягы следующее. Запомни дословно, – Бог пронзительно зыркнул на юницу тем самым призывая ее внимательно его выслушать. – Недопустимо, дабы над Есиславой проводили обряды прозорливости, ибо данное действо грозит подрывом ее здоровья. Ежели таковое еще раз повторится Боги накажут не только тех кто это сотворил, но и всю Дари. Запомнила? Запомнила, Еси, что я сказал? – теперь голос младшего Димурга звучал требовательно, если не сказать властно. Девочка торопливо кивнула. – И еще поведаешь Липоксай Ягы о произошедшем, но о самом сне не говори… О сне ты расскажешь Дажбе, когда он придет и пусть он вступится за тебя, так как это в его ведение, не в моем, хорошо? – Есислава наново послушно кивнула. И тогда Стынь спустил ее с кресла на пол, ласково провел дланью по волосам и нежно добавил, – прежде чем идти к Липоксай Ягы оденься и более не бегай босоногой.

Бог вздел левую руку вверх, что означало его уход, одначе Есислава спешно ступив вперед, обхватила его запястья и с трепыханием в голосе поспрашала:

– Та… та женщина с голубой кожей и такая мне близкая, кто… кто она?

Стынь резко щелкнул пальцами и в морг, обратившись в горящую золотую искру, исчез из глаз отроковицы, оставив во всей ее руке легкое покалывание.

Глава тринадцатая

– Вот так всегда, – протянула Еси и глубоко задышала, ибо ее огорчала постоянная привычка Стыня не отвечать на сложные вопросы, перенаправляя их на Дажбу.

Девочка, впрочем, решила исполнить все, что повелел младший Димург, тем паче на ладошке теперь находился его дар, столь дорогой для всей Дари, и посему поспешила к входной двери. Есислава приоткрыла одну из створок, и, выглянув в коридор, позвала Тугу.

Нянька, дотоль находившаяся недалече от дверей, торопливо вошла в опочивальню и с беспокойством воззрилась на девочку, перво-наперво оглядев ее с головы до ног и лишь потом преклонив свой стан.

– Туга, одень меня… Мне надобно тотчас пойти к Ксаю, – пояснила свой зов отроковица, не показывая меж тем перемещающихся по ладошке слов, чтоб не напугать вельми почасту и попусту беспокоящуюся няньку, для того даже сжав ручку в кулачок.

– Ваша ясность, но прежде надо умыться и покушать, – мягко протянула нянька, однако сказав не настойчиво, а точно выпрашивающе.

– Я знаю, но мне надо срочно… понимаешь, Туга, срочно увидеть Ксая, – теперь в голосе девочки просквозила просьба, самую малость приправленная непререкаемостью ее авторитета.

Туга немедля восприняла ту повелительность, и более не желая вступать в спор с божественным чадом, за кое можно было получить выговор от самого вещуна, направила свою поступь из комнаты к дверям, чтобы принести одежду и обувку. Вмале отроковица, обряженная в желтую короткую рубаху, с длинными рукавами, что были собраны в мелкую складку на предплечьях, в зоновку, пышную юбку на талии стянутую мелкими складками, каратайку и кожаные коты, туфли с высоким носком и задником обшитые по краю золотистым бархатом, отправилась вниз на первый этаж. Как всегда Есиславу сопровождали два ведуна.

Спустившись с лестницы в зал ожидания, ноне на удивление пустой, девочка на немного застыв, огляделась. И так как ноне ее не охранял всезнающий Волег, воззрилась сначала на казанок, а после на двери, поместившиеся в супротивной стене, ведущие в ЗлатЗал. Да углядев обок них наратников и Таислава, верный признак того, что внутри находится старший жрец, медленно, как и положено божеству, направилась к ним.

– Ваша ясность, – разком навстречу подходящей юнице выступил Таислав и голос его взволнованно затрепетал. – В ЗлатЗале находится господин Благород.

– И, что? – недовольно вопросила Есислава, уставившись на резво согнувшего пред ней стан ведуна, сокрыв не только таким образом свои очи, цвет которых все это время желала разобрать она, но и само лицо.

– Его святость, просил, – и вовсе лишь прошептал Таислав, да сотрясся всем телом, ибо весьма, как и многие иные жрецы, страшился молвить противное чадо и тем вызвать гнев вещуна. – Просил вас не заходить в ЗлатЗал ежели там находится господин Благород.

– Я знаю… но ноне… ноне мне надобно, – ответила девочка, и, раскрыв кулачок, сунула ладошку, по которой перемещались слова, почитай под нос ведуна. – Ибо мне надо передать это и молвь… Молвь, каковую я могу забыть поколь тут балякаю с тобой, что дюже может рассердить Ксая.

Колдовское слово было произнесено.

Таислав испуганно зыркнул на длань, где чудно сверху вниз перемещались слова, надрывисто вздрогнул и торопливо дернулся вспять, тем самым движением повелевая наратникам стоящим обок створок дверей отворить их, пред божеством.

В ЗлатЗале, где стены, изукрашенные дивной росписью, переливались, потому как в них поигрывало сияние, отбрасываемое трехъярусными золотыми люстрами, в коих нынче ярко горели зажженные свечи, находились трое: Липоксай Ягы, Боримир Ягы и господин Благород. Тот самый, который был истинным отцом божественного чадо. Липоксай Ягы восседал на своем троне, украшенном четырьмя увитыми вызолоченными колоннами, на макушке оных поместились золотые соколы, вроде бреющие в полете с раскрытыми крыльями и выставленными вперед лапами. Боримир Ягы, вещун Повенецкой области, во всем поддерживающий полянского старшего жреца, поместился справа от трона Липоксай Ягы, а господин Благород, увы! только слева, ибо являлся только символом Дари. Господа никогда не имели реальной власти в руках, а теперь, когда у дарицев появилось обещанное из золотых свитков божество и вовсе утратили сколько-нибудь заметную роль для вещунов.

Благород смотрелся вельми схожим с Есиславой. Ну, оно и немудрено, ведь являлся, ее отцом. У него было такое же каплеобразное лицо, большой рот, молочная кожа и рыжие волосы, только прямые… и сие родство становилось с летами достаточно зримым. Сбыслав Ягы в свое время, верно, приметил единство черт и не зря требовал исследования на родство. Сходство, общность черт заметили все вещуны и Липоксай Ягы тоже. И он в тайне еще тогда… восемь лет назад пытался провести исследование крови на родство. Но когда пришли волхвы, чтобы взять пробы у ребенка, комната нежданно наполнилась золотым сиянием и все жреческие сосуды полопались, посекши стеклянными осколками лица тех, кто там находился и даже Липоксай Ягы. Тогда не пострадала одна Есислава, тот срок укрытая туманной оболочкой. С того времени старший жрец более никогда, ничего такого не делал… решив, единство черт господ и божества вероятно происходит оттого, что оба они отпрыски Бога Огня.

Однако несколько по-иному к этому относился сам Благород. За эти восемь лет он превратился во взрослого мужа, у которого, правда так и не появились дети, понеже его супруге ни разу, ни удалось доносить плод и родить, хотя все знахари и волхвы весьма старались. Потому Благород с особым пристрастием разглядывал растущую подле него девочку, однозначно, так как того требовал Липоксай Ягы, признавая в ней божество. Одначе, в тайне мечтая, что быть может это его дитя… Может, всего-навсе мечтая о том, а может, предчувствуя… Словно помня свою первую женщину Эйу, нежданно после близости с ним отказавшуюся от его трепетных чувств, а погодя и вовсе исчезнувшую.

Скорее всего, Благород никогда о Эйу не вспомнил, если б однажды, пять-шесть лет назад, не встретил прогуливающуюся в общем садочке девочку и не стал выспрашивать ее о матери. Есислава уже о том, вроде как и позабывшая, особенно под настоятельной любовью Липоксай Ягы, научившегося еще по малолетству переводить ее тоску на себя… нежданно брякнула Благороду, что-де мать свою не помнит, однако знает как ее звали.

После того случая Липоксай Ягы и просил божество не общаться более с господином, и не заходить в зал, казанок коли он там. Ибо Благород так-таки вспомнил про свою кухарку, Эйу, и пришел к старшему жрецу за объяснениями. Те объяснения он получил не только от Липоксай Ягы, но и от Дажбы, поелику исследование на родство с девочкой перестал требовать.

Есислава после произошедшего в садочке почитай больше и не видела Благорода. И той встречи избегала не столько она, сколько он. Лишь еще раз божество и господин встретились. Это произошло год назад в капище в день Матери Удельницы когда по традиции дарицы раз в неделю возлагали дары и возносили хваления Богам. До своего десятилетия божество не посещало храм в честь Бога Небо, что стоял в центре Лесных Полян, так как, во-первых, была мала, а вход туда позволялся с более старшего возраста, и, во-вторых, в капище вообще не могли входить женщины, неважно дитя, аль старуха. Однако Есинька была особым чадом, и Липоксай Ягы решил, что ей необходимо побывать в храме. Потому в десятилетнем возрасте привел ее на службу.

Девочка обряженная, в золотое распашное одеяние, чем-то напоминающее кахали, неспешно вошла в капище обок старшего жреца. И когда Липоксай Ягы остановился недалече от Золотой Чаши Даров, поместившийся в средине центральной постройки, замерла подле. Она хоть и знала, что двигаться во время богослужения нельзя, не удержавшись, оглянулась, и увидела позади себя ведунов несущих в руках дары, да входящего в капище Благорода. Чудное сияние не только разведенного огня в чашах, но и хлынувшего из окон света, внезапно сотрясло все тело юницы, и она вдруг гулко вскрикнув, дернула не только головой, но и конечностями да враз окаменев, упала на пол капища. И тотчас к потерявшей сознание Есиньке подскочили ведуны, Липоксай Ягы и Благород.

Отроковицу тогда спешно вынесли из храма и также ретиво доставили в детинец. Она провела в глубоком обмороке несколько часов, а придя в себя, жаловалась на острую боль в голове и слабость. Состояние девочки встревожило не только Липоксай Ягы, Радея Видящего, но и Богов, ибо в тот момент Крушец выкинул зов в пространство. По-видимому, его взволновал сам храм, внутренне убранство, так напоминающее капище, в каковом почасту бывала Владелина. На освещаемых, лучами подымающегося солнца и лепестками пляшущего в чашах огня, стенах храма, точно ожили изображенные сцены, и затрепетавшие устами Боги, закивавшие удлиненными головами белокожие альвы, да яростно взмахнувшие мечами и молотами поросшие желтыми шевелюрами гомозули, навеяли смурь на Крушеца. И ту смурь, тоску, не только по ушедшему, но и по Першему, оную он нес, Крушец выплеснул из себя. Есислава проболела долго так, что пришлось Дажбе ее изъять с Земли и отнести на маковку на несколько дней, на лечение к бесицам-трясавицам. После возвращения девочки в детинец старшего жреца, Дажба велел Липоксай Ягы покуда не брать ее с собой в капище. И с того момента Еси не только не бывала в храме, но и более не видела господина Благорода.

Только отроковица вошла в ЗлатЗалу, и спешно обойдя центральный столб, украшенный резьбой, крупным янтарем, расписанный масляными красками, и покрытый золотыми листами, разделяющий помещение, направилась к вещуну, как немедля присутствующие в нем поднялись со своих мест.

– Это становится уже традицией, – прохрипел чуть слышно Боримир Ягы и склонился пред идущей девочкой. – Начинать нашу встречу с прихода божественного чадо, не так ли Липоксай Ягы.

– По-видимому, что-то случилось, – резко бросил в сторону недовольному повенецкому вещуну Липоксай Ягы. И уже более участливо вопросил у отроковицы, – ваша ясность, что-то произошло?

– Да, Ксай, – незамедлительно отозвалась Есислава и остановилась в шаге от старшего жреца, супротив него. – Мне надо передать две вещи, и это не может ждать, потому как я могу забыть, это во-первых, а во-вторых… во-вторых. В общем Боги, – отроковица досадливо скривила свои алые губки. – Боги открыли мне состав снадобья от степной лихорадки. Скажи Таиславу, чтобы принес чистый пергамент.

– Что? – прошептал Липоксай Ягы, и в его голубых очах блеснуло недоверие.

Есислава тотчас раскрыла кулачок и показала вещуну перемещающиеся по коже левой ладошки черные письмена.

– Этого не может быть, – протянул Боримир Ягы, торопливо шагнув вперед и с неподдельным страхом глянувший сначала на девочку, а после на ее руку.

– Ежели мы так будем стоять, – дыхнула Есислава, так как не любила ждать и посему легохонько топнула ножкой. – Я забуду, что велено передать, Ксай, – в голосе прозвучало огорчение. – Вам нужен состав… или нет?

– Таислав, – зычно крикнул все еще не пришедший в себя полянский вещун. И торопко отдал распоряжение, заскочившему в ЗлатЗалу помощнику, – принеси чистый пергамент, да поживей.

Когда Таислав более живой и ретивый к исполнению принес свиток и развернул его, как велела девочка, последняя приложила к нему ладошку. И письмена степенно стекли с кожи длани на поверхность пергамента, выстроившись в ровные рядья слогов да окаменев, начертали приготовление снадобья.

Липоксай Ягы и Боримир Ягы посем, отойдя к окну, чтоб лучше видеть, внимательно всматривались в тот состав, и лица их почему-то приобрели пятнистость, словно они не просто волновались, а вельми были чем озадачены.

– Какой Бог вам подарил тот состав снадобья? – ласково вопросил девочку, подошедший к ней Благород и положил ей на голову свою тонкую, с длинными перстами руку.

– Хороший Бог… самый лучший, – отозвалась Есислава, отклоняясь в сторону от руки господина. – Бог просил себя не называть, ибо очень скромный. Однако, если снадобье будет спасать людей от смерти, надобно вознести хваления Богу Небо, Богу Асилу и особое почтение Богу Першему, так как это он позволил отступить смерти.

– Вы очень умная девочка, ваша ясность, – в голосе Благорода звучал трепет. Он наверно ощущал родство с отроковицей, и посему почасту, в тайне от всех наблюдал за ней, когда она играла в садочке, и весьма жаждал ее обнять… Обнять, поцеловать, приголубить ее рыжие волосики. Но о том Благород лишь мечтал, озвучить свои желания он не мог, потому как знал, старший жрец тогда откажет в помощи его супруге, которая никак не могла родить ребенка, а Бог Дажба однозначно больше не свалит своей гневливой молвью с ног, а скорей всего изничтожит за непокорность.

– Почему? Почему ты меня боишься? – нежданно чуть слышно шепнула девочка.

– Боюсь? – повторил вслед за Есиславой господин и вздрогнул всем телом, точно испугался, что прознали про его потаенные мысли.

– Таислав, – мощно молвил Липоксай Ягы, на малеша выпустив из-под своего внимания общение божества и господина. Он торопливо подошел к юнице, и ласково ухватив ее за плечо, привлек к себе, тем самым прекращая всякое толкование меж теми двумя. И тотчас отдал свиток приблизившемуся к нему помощнику. – Немедля призови травников и пусть приготовят снадобье… И не мешкая мне обо всем доложат.

Ведун также разком кивнул, принял в руки поколь не свернутый пергамент и поспешил вон из ЗлатЗалы. Боримир Ягы дотоль все еще стоящий подле окна залы, неспешно приблизился к Липоксай Ягы и замер обок него.

– Коли это снадобье будет помогать, – прерывая наступившее задумчивое отишье в помещение, произнесла Еси, и, раскинув ручки, обняла полянского вещуна. – Мы поедим на море? Потому как его добыли и даровали, чтобы я обязательно поехала на море… Ну, и конечно, чтобы помочь людям. Потому как тот Бог… тот, что его подарил он такой замечательный, и очень… очень добрый.

– Да, да, ваша ясность, – улыбаясь, откликнулся Липоксай Ягы и погладил божество по головке. – Лишь бы оно и впрямь помогло. Однако было велено еще, что-то передать? Передать Богами?

– Богом… тем же самым… самым лучшим Богом, – недовольно дыхнула девочка, купно сдвигая рыженькие бровки и припоминая указанное Стынем. – Вчера этот помощник Радея Видящего, Бахарь напоил меня каким-то противным снадобьем. И мне приснился странный сон, о котором я поведала Богу. И Бог велел тебе Ксай передать следующее. – Отроковица на миг задумалась, опустила вниз ручки и недвижно замерла, перестав, похоже, даже дышать, а миг спустя молвила, – недопустимо, чтобы над Есиславой проводили обряды… обряды… Ох! как же он их назвал, – огорченно проронила девочка и вскинув вверх левую ручку, потерла перстами кожу на лбу, – ах! Да, прозорливости, ибо данное действо грозит подрывом ее здоровья. Ежели таковое еще раз повторится, Боги будут, – Еси туго вздохнула, да слегка изменив предупреждение, много мягче дополнила, – будут серчать.

– Прозорливости… серчать, – в два голоса произнесли, переглянувшиеся вещуны.

– Ну, не серчать, – отметила Есинька, подумав, старшие жрецы догадались, что она не договорила. – Сказал, накажут не только тех кто это сотворил, но и всю Дари.

Лицо Липоксай Ягы теперь и вовсе стало пурпурным, потому как он никогда не позволил бы себе проводить обряд прозорливости над божеством, абы в свое время получил запрет на него от Бога Дажбы, а следовательно произошедшее с девочкой, за его спиной творил кто-то другой. Старший жрец еще немного медлил, обдумывая свои действия, после перевел взор с отроковицы, которая передав повеления Бога, снова прижалась к нему, на господина стоящего несколько диагонально и вельми властно сказал:

– Господин Благород я учту вашу просьбу, и постараюсь помочь. Хотя ничего не обещая… Ничего. Потому как знахари и волхвы мне сказали, что надежды на рождение у вашей супруги потомства практически нет. И в этом не ваша, а ее вина… А сейчас прошу вас покинуть ЗлатЗал, так как мне надобно срочно заняться насущными делами.

– Хорошо, – согласно молвил господин, и с затаенной завистью оглядев тулившуюся к вещуну девочку, направился к дверям, ведущим из залы.

– Боримир Ягы, потолкуем позже, – не менее авторитарно протянул Липоксай Ягы, повелительно кивнув.

И повенецкий вещун немедля двинулся вслед за Благородом, пред уходом не забыв поклониться божественному чаду. Когда створки дверей за ушедшими закрылись, и ЗлатЗале никого кроме Липоксай Ягы и Есиславы не осталось, старший жрец, опустившись на свой достаточно широкий трон, взял на колени, и крепко обняв любимое чадо, наново заставил рассказать ее о случившемся. Стараясь не только услышать про Бахаря, и повеления Бога, но и желая выведать про сам сон и ощущения испытанные отроковицей. Про сон Еси, как и указал Стынь, не рассказала, а про ощущение толком и не смогла, потому как была еще ребенком.

Липоксай Ягы был очень мягок и нежен с девочкой, так как дюже сильно ее любил, но с теми, кто ему подчинялся, кто от него зависел всегда суров, требуя четкого исполнения поставленных им задач. И, конечно, для него считалось неприемлемым, чтобы кто-то его ослушался, аль поступил против, недопустимым, чтобы кто-то творил без его ведома, за спиной, поддерживая сторонние интересы.

Глава четырнадцатая

В казонке находился не только Липоксай Ягы, но и Таислав, и Девясил, еще один из помощников вещуна, вельми высокий, худой мужчина с темно-русыми волосами, когда в помещение вошел Бахарь. Это был и вовсе исхудавший мужчина, точно почасту не доедающий в детстве, а потому какой-то забито-полусогнутый. Его блекло-белые повисшие, подобно соломе волосы смотрелись взъерошенными, в одеянии чувствовалась не столько неряшливость, сколько помятость. Та же самая измятость ощущалась на лице знахаря, может потому бледная на нем кожа местами покрылось пятнами, нос явственно припух, а под ним на губах зрелись размазанные потеки юшки, очевидно, утертой перед детинцем старшего жреца. По его внешнему облику, становилось ясным, что Бахарь сразу понял, зачем вызван в детинец. Он, уже вельми долго прислуживающий Радею Видящему и слывущий верным человеком, выходя из своего дома, под охраной наратников, даже попытался убежать. Однако ту безумную попытку немедля остановили, а Бахаря связав, посадили в крытую карету, чтоб он своим потоптанным видом не пугал соседей и не привлекал внимания. Войдя в казонок, Бахарь немедля повалился на колени пред столом вещуна и громко зарыдал.

– Как ты смел… как, – прорычал, сидящий на стуле за столом, Липоксай Ягы, и лицо его побурело. Он был очень разгневан, не только тем, что действовали за его спиной, но и тем, что здоровье столь дорогого ему ребенка подвергли обряду. – Кто? Кто тебя надоумил? Кто заплатил? Кто давалец?

– Не знаю… кто, – мешая слезы и слова, с трудом выдохнул из себя Бахарь, не смея поднять голову и взглянуть на вещуна. – Он не назвался. Сказал, чтобы я напоил настоем чадо. Провел обряд и посмотрел, как божество будет себя вести. Но я только напоил. Обряд прозорливости побоялся проводить, потому как, ее ясность, испив несколько глотков, нежданно без всякого обряда вошла в транс, бездвижно окаменев. Я испугался, хотел было убежать, но божество вдруг глубоко вздохнуло, окаменелость с тела спала. Чадо повернулось на правый бок и уснуло.

– Ты встречался с заказчиком? – голос Липоксай Ягы мешал в себе металлический звон гнева и единожды страх за здоровье девочки, посему Бахарю чудилось, то говорит не старший жрец, а ударяются подле его головы клинки мечей, жаждая проломить череп.

Липоксай Ягы стремительно кивнул Таиславу, как и Девясил, замершему рядом с дверными створками и ведун, немедля, вроде читая мысли своего старшего вышел вон из казонка.

– Завтра. На завтрашний вечер назначена встреча, – продолжал стенать Бахарь и, наконец, приподняв голову, с неприкрытым ужасом уставился в ставшие темно-голубыми очи вещуна. – В трактире «Открытая ночь». Он будет ждать меня в восемь.

В казонок открылась одна створка дверей, и вошли Таислав, Радей Видящий и Браниполк, синдик, возглавляющий военную часть нарати.

– Радей Видящий, – обратился к знахарю Липоксай Ягы. – Немедля осмотрите божественное чадо. Ибо она вчера из-за настоя впадала в транс, без проведения обряда окаменела на чуть-чуть, а засим сама из него вышла. Осмотреть и тот же миг мне сообщить, не повлияло ли это на здоровье, и как ее самочувствие ноне. И поколь прервать какое-либо обучение… прогулки… Поторопись Радей Видящий.

Старший знахарь, за эти годы ссутулившийся еще сильней и вовсе пригнул голову, на каковой короткие волосы приобрели серебристый оттенок, растеряв нынче и прежнюю белизну, ранее подтвердивший, что не давал указаний поить, чем божество, торопливо кивнул, и, обдав презрительным взглядом своего помощника, поколь лежащего на полу на коленях, отправился выполнять указанное. Когда за Радеем Видящим закрылась створка дверей, Липоксай Ягы сомкнул очи, стараясь скрыть от оставшихся в казонке свою взволнованность, поелику считал, что по собственному недосмотру нарушил веление Бога Дажбы, который, как он догадался, нынче подарил дарицам возможность излечения от степной лихорадки. Вещун не боялся гнева Зиждителя, он просто расстроился, что не справился с возложенными на него обязанностями. Ведь Бог Дажба еще тогда восемь лет назад решительно запретил ему проводить в отношение божества какие-либо обряды, принятые в жреческой среде. Какое-то время Липоксай Ягы сидел молча, и в комнате

также плыла тишина, порой нарушаемая, чуть слышно поскуливающим от страха, стоящим на коленях, Бахарем, не ожидающим, что все так скоро расстроится.

– Итак, – заговорил Липоксай Ягы и открыл глаза. – Браниполк, – обратился он к синдику, рыжеволосому мужу средних лет, весьма мощному в плечах, росте, также прошедшему жреческий воспитательный дом, а потому безоговорочно подчиняющемуся вещуну, и коротко пояснил ему о произошедшем с божеством и о грязной роли Бахаря. – Мне надобно, чтобы вы взяли заказчика. И как ты сам, понимаешь, он нужен мне живой и невредимый… Ну, может самую малость помятый… Однако непременно, чтоб мог соображать и говорить. Будьте аккуратны в его поимке, чтобы не сглотнул яда. Тогда мы точно не сможем выведать, кто за этим стоит. Бахарь пойдет завтра вечером на встречу с этим давалцем, а твои люди Браниполк пусть все организуют. И поколь прикройте выезды из Лесных Полян, сославшись на вспыхнувшую в Наволоцкой волости степную лихорадку… Мне необходимо, слышишь Браниполк, необходимо выведать, кто за этим стоит, ибо здоровье божества под угрозой.

Синдик малоразговорчивый по природе и своему статусу, лишь туго дыхнул в ответ:

– Слушаюсь, ваша святость. Будьте спокойны, если знахарь не солгал, я вам приведу заказчика.

– Хорошо, теперь иди, и уведи с собой эту дрянь, – презрительно отозвался Липоксай Ягы и кивнул на сидящего на полу Бахаря, криво изогнув при том свои тонкие, блекло-алые губы.

Браниполк сделал широкий шаг вперед, резко наклонился, и, схватив своей здоровущей рукой знахаря за шиворот, собрал в ладони часть его голубоватого одеяния, долгого, как– то почасту носили жрецы. Синдик стремглав испрямился и с тем же рывком поднял Бахаря вверх так, что тот словно кутек, поджав к телу руки и ноги, закачался из стороны в сторону.

– Бахарь, – Липоксай Ягы не скрывал своего негодование, потому бас его наполнился рычанием. – Если завтра заказчика не схватят, послезавтра я обещаю, ты распрощаешься с жизнью, – и уже много степеннее, добавил, обращаясь к синдику, – Браниполк, уноси эту дрянь отсюда, от нее смердит.

Есислава от выпитого настоя никак не пострадала, но по настоянию Радея Видящего все занятия, прогулки были отменены, чтобы божество не перевозбудилось и не перенапряглось. Знахарь хотел настоять на полном покое и уложить девочку в ложе. Но итак не больно любившая осмотры Есинька, только услышала данное предложение, прозвучавшее, когда в опочивальню вошел Липоксай Ягы и вовсе закапризничала, и горько заплакала. Чем сразу прекратила всякие настаивания, как знахаря, так и Ксая.

Вещун опустился на широкое кресло, где дотоль сидел Стынь, взял на руки отроковицу и усадив ее на колени, принялся прижимая к груди, голубить волосы, целовать в макушку, тем самым стараясь успокоить, так как слезы из глаз любимого чадо были ему невыносимы. Радей Видящий незамедлительно поклонился божеству и старшему жрецу, да неторопко ступая, покинул комнату, давая возможность умиротвориться и побыть подле Липоксай Ягы Есиславе.

– Ксай, – немного погодя, уже успокоившись, обратилась к вещуну девочка, прислонив голову к его груди. – Почему господин меня боится?

– Боится? – повторил вслед за отроковицей старший жрец, задумавшись над вопросом, и туго пожал плечами. – С чего вы взяли Есинька, что Благород вас боится?

Вещун по -разному обращался к девочке, при чужих всегда на вы… Однако один-на-один, чаще мог сказать Еси – ты, словно тем более близким обращением, роднил ее с собой.

– Видела, как он следит за мной чрез окошко, когда я гуляю в садочке, – принялась пояснять юница, и, отодвинувшись немного от вещуна, воззрилась в его широкое с крутым лбом лицо. – Отодвигает завесу и смотрит… а после резко прикрывается ею… точно боится… Аль не боится, а ревнует… так С… – Есислава резко смолкла, ее белая кожа лица на щечках зарделась, от волнения, и она, поправившись, дополнила, – так Бог говорит. Бог говорит, что Благород меня ревнует к тебе, потому и подглядывает… Хочет тоже обнять, поцеловать, но не смеет. Однако его мать Собина меня не любит и мысли у нее дурные, не благостные. Бог сказал, что тебе Ксай надобно поберечься и проследить за ней. Потому как она, что-то худое замыслила… худое.

– Худое, – протянул с тревогой старший жрец и зараз обвив руками девочку, прижал к себе, желая схоронить ее всю на груди. – Худое против тебя, Есинька?

– Против нас Ксай, – мягко дополнила отроковица и туго вздохнула.

Глава пятнадцатая

В большой зале маковки четвертой планеты с зеркальными стенами, где приглушенный свет от скомковавшихся отдельными четырьмя кусками голубых облаков едва озарял помещение, находились, беседуя Димурги: Перший, Мор и Стынь. Два старших Димурга поместились на округлых бесформенных серебристо-черных креслах, принявших форму удобную Богам. Посему Мор почитай лежал в нем, и не только его ноги покоились на лежаке, но и сам ослон, столь мощно прогнулся, удерживая спину и голову почитай в наклонном положение. Обряженный в серое, достаточно мятое, сакхи, кажется, ко всему прочему еще и не свежее, Мор вроде дремал в том кресле-лежаке, прикрыв свои очи. Кроме сакхи и двух густо-фиолетовых сапфиров воткнутых в концы прямых, черных бровей и тем слегка приподнимающих уголки глаз высоко вверх, на Боге не имелось более украшений. Впрочем, за это время он стал выглядеть много лучше, прошла явственная изможденность, и кожа его светло-коричневая, сызнова наполнялась золотым сиянием. Кресло Мора поместилось супротив Першего, ноне несколько вернувшего и на свою кожу, порой принимающую почитай черный цвет, золотые переливы света. Старший Димург обряженный, как и Стынь, стоявший и опирающийся на ослон его кресла обеими руками, в золотое сакхи, ноне без венца внимательно слушал толкование сына. На младшем Димурге днесь почти не имелось украшений, кроме трех больших золотых перстня, в центре которых горели с угловатыми навершиями крупные изумруды, одетых на правую руку, да бледно-голубых хризобериллов купно усыпающих ушные раковины и мочки.

– Почему, Отец? – взволнованно вопросил Стынь, и легохонько сжал в кулаки лежащие на макушке ослона кресла руки, махом собрав перьевитые волоконца с облачной его поверхности, видимо, не в силах скрыть волнения. – Не было видения у Еси… Почему Крушец не подал зов… а прикрылся…

Бог прервался и Перший торопливо обернувшись, оглядел его взволнованное лицо, мягко за него закончив:

– Прикрылся прошлым… Судя по всему, последние фрагменты жизни Владелины. Это, очевидно, постарался Крушец, вне всяких сомнений помня, чем для вас троих закончился его последний зов, когда девочка потеряла сознание в храме, и чуть было не пострадал ее мозг. Я ведь велел всем вам троим, не только тебе, но и Дажбе, и Кручу объяснить милому малецыку, как болезненно сказывается на вас его зов ко мне. И посему ноне он постарался заменить видение воспоминанием, хотя весьма тягостным, верно все, что удалось ему сотворить. – Перший протянул руку нежно огладил склонившегося к нему Стыня по голове, и вновь вернув их на локотники, продолжил сказывать, – удивительно, что Крушец сумел сие сделать… Сумел прикрыться впитанным прошлым. Он еще так мал… как бы данное действо не нанесло ущерба ему самому. Стынь, надобно побывать у Небо и передать ему веление, осмотреть лучицу. Пусть возьмет наших бесиц-трясавиц, не полагается только на умение своих… И еще, почему вообще Дажба такое допустил? Что он до сих пор, не установил над Еси лебединых дев, замест тех, коих вывел в прежний раз Крушец? Или слишком снизил их громкость, как я советовал?

– Дажба вообще, Отец, – отозвался огорченно Стынь и отойдя от кресла старшего Димурга принялся прохаживаться от стены к стене по залу, как раз живописуя тем движением ровную линию, делящую ее на две части. – Вообще не доглядывает за Еси. Она мне уже говорила, что после того случая в храме он вроде как робеет пред ней. Почти никогда не обнимает, редко целует. И Еси очень оттого страдает, несомненно, оттого страдает и лучица.

– Дажба вельми привязан к нашему Крушецу, и, понимает, что малецык мощно сцеплен с тобой Отец… Потому надежды, что он войдет в печищу Расов вельми малы, – наконец откликнулся Мор и приотворив левый глаз, проследил сквозь ту щелочку за порывчатыми движениями, фланирующего меж ним и Отцом, младшего брата. – Ведь давеча Крушец достаточно сильно сие продемонстрировал, когда подал зов. И он был такой могутный, что я даже в дольней комнате ощутил тоску, смурь бесценного малецыка, по тебе Отец… Да и после пережитого с Владелиной, Дажба, похоже боится привязаться к Еси. Ибо осознает, что наново придется переживать ее гибель… Отец, – миг спустя весьма нежно протянул он. – Прошу скажи Стыню, чтобы прекратил свое метание по залу, у меня от того дуновения туды… сюды пред очами все колыхается.

– Малецык, присядь, мой бесценный, – умягчено молвил Перший, и, подняв с облокотницы руку, резко дернул перстами вправо. Немедля со свода, гулко плюхая, повалился скомковавшийся кусок облака, каковой достигнув черного гладкого пола, шибутно обернулся в голубое с ровным ослоном кресло. – Не кружи по залу, прошу тебя. – Стынь тотчас застыл посередь залы, и, повернув голову в направлении старшего Димурга, уставился на него. – Надобно все это передать Небо… Все как сказывает Еси. И конечно, не забудь, как отправишься к Небо на хурул, одеть венец, чтобы он тебя не прощупал.

Стынь напряженно взирающий на Першего, суетливо дернул плечом, и, не скрывая своего недовольства то ли на Мора, то ли на Дажбу, поспрашал:

– Так и передать? Передать Небо про Дажбу, но зачем?

– Поколь мы толком не вступили в соперничество за Крушеца, – отметил старший Димург и провел вытянутым, указательным перстом по своим объятым зыбким золотым мерцанием полным губам. – Нельзя, чтобы Дажба был так отрешен от девочки, от лучицы… Это не благостно скажется на столь чувствительном нашем Крушеце, каковому надобно, чтобы каждый Зиждитель дарил ему свою любовь. Я же о том тебе сказывал, мой любезный, Стынь. Сейчас, когда Боги подле, ваша любовь, нежность, теплота, все впитается в плоть и наполнит саму лучицу, с тем поддержит в тягостные моменты обитания в человеческом теле. Так, что не откладывая побывай, моя бесценность у Небо. И один-на-один поведай обо всем… Не только о разговорах с Еси, но и произошедшем с ней. А вообще, что бес тебе сказывал про Дажбу, ты установил его, как я просил? Где малецык бывает на Земле?

– Я не смог установить беса Отец… не получилось, – горестно дыхнул Стынь и резко дернувшись сошел с места да направился вновь по своему прерванному пути, от стены к стене.

– Я установил аггела, Отец, – незамедлительно вступил в толкование Мор и теперь полностью открыл два глаза, каковые высоко воспорив за счет камушков, изобразили на лице удивление. – У нашего милого малецыка не получилось установить беса, чему он вельми расстроился… И тогда я установил аггела, чтоб наша драгость не волновалась. – Мор с такой теплотой посмотрел на Стыня, что тот уловив этот полюбовный взгляд спиной, не мешкая остановился, и, развернувшись, широко просиял старшему брату. – Аггел, проследив за Дажбой, как ты понимаешь, саморазрушился, выкинув мне давеча доклад, что очень удобно. Абы его не надо как беса снимать, и, что-либо объяснять Небо. В целом, аггел пояснил, что Дажба не бывает на Земле вообще. Лишь когда его посылает туда Небо или призывает девочка. И хоть он установил над ней лебединых дев, они не ориентированы на него, а установлены на самозапись, которую он прослушивает потом. Посему Еси все время находится без присмотра. Дажба же обитает на спутнике шестой планеты, когда вроде как уходит на Землю, аль иные обитаемые системы Галактики. О том, как ты, Отец, понимаешь, Небо не знает.

– Значит надо, дабы узнал, – удрученно заметил Перший, и бросил долгий взгляд на Стыня, тем самым передавая ему указания. – Такое поведение Дажбы никуда не годится… Он может навредить тем не только лучице, но и себе. По-видимому, Небо как всегда не приметил отрешенности малецыка, поколь я отсутствовал в Млечном Пути. Чувствую мне даже на короткий срок нельзя отсюда отбывать. А теперь надо срочно передать все Небо и конечно прощупать… Срочно прощупать Дажбу. Это такой хрупкий Бог, так на все трепетно реагирует, за ним нужен глаз да глаз. Хорошо, что вы мне сообщили о нервозности Дажбы, и замечательно, что ты, милый мой, установил аггела.

Мор резко кивнул, и тотчас переведя взор на идущего мимо него Стыня, с напряжением в голосе протянул:

– Любезный мой, ну, прекрати кружить пред глазами… просил ведь тебя, – младший Димург не мешкая замер, и виновато посмотрел на брата. – И еще раз, прошу тебя… Прошу, мой дорогой малецык, обуздать своего Мерика. Он надысь мне под ноги опять трещину швырнул… И я тому обстоятельству вельми гневался… вельми.

– Никого не испепелил? – широко улыбнувшись вопросил Стынь и по коже его заколыхалось густыми волнами золотое сияние, выплескивающиеся желтоватой дымкой, точно из глубин его черных очей.

Чуть слышно дыхнул смехом Перший и также как младший сын просиял улыбкой.

– Нет, дорогой Стынь, никого, – мягко отозвался Мор, хотя в его лице не было и доли теплоты, оно вспять стало коричнево-пепельным, вроде та серость сглотнула все сияние. – Поелику подле никого не оказалось… Стоило мне в трещину провалится, как все создания махом покинули галерею. Посему пришлось из нее самому вылезать, оно как трещина по какой-то причине не желала смыкать свои стенки… Впрочем, на тот момент, я был занят, потому не стал разыскивать твоего Мерика и узнавать с чего происходит сие шалопайство… Хотя судя потому, как ты сияешь, моя драгость, вероятно стоит содеять в следующий раз, да?

– Я ему скажу, чтоб более того не смел делать, но право брат, вряд ли это возымеет какое действо, – теперь уже и сам гулко засмеявшись откликнулся Стынь да шагнул в сторону, намереваясь направиться к креслу.

– Опечь идет, – молвил Мор и на этот раз его голос прозвучал недовольно, да единожды гулко пыхнули светом сапфиры придерживающие уголки глаз.

– Не надобно только его так принимать, – ласково протянул в направлении сомкнувшего очи Мора Перший, и легохонько кивнул головой Стыню в сторону кресла, указывая на него воссесть.

– Нет… я ухожу выполнять указанное, – отозвался младший Димург и также слегка скривился, словно не желая встречаться с бывшим маймыром.

Стынь так и не дожидаясь позволения, торопко направился в сторону стены и вроде шагнув в зеркальную ее поверхность, на какие-то доли секунд раздавшуюся в разные стороны и явившую пурпурные клубящиеся испарения, пропал. Зябь зеркальных стен разбежалась по всей комнате и, похоже, наполнила тем колыханием и сами кресла, на которых восседали Боги.

– Мор, драгоценный мой, – в голосе Першего прозвучало воочью огорчение. – Не нужно досадовать на Опеча, особенно при Стыне. Я о том тебя уже просил. Малецык ошибся, но всегда все можно поправить… И Опечу нужна сейчас наша поддержка, особенно твоя, ибо именно ты когда-то вел за него соперничество, и вас до сих пор та чувственность связывает. – Перший прервался, но лишь для того, чтобы понизить голос, до шепота, – да и потом, если бесценный Крушец войдет в нашу печищу его становление будет очень долгим. Так как он словно сгусток полыхания пронесется по человеческим жизням, вряд ли какая из его оболочек достигнет двенадцати асти, вряд ли он сумеет ощутить их. Ему понадобится особая забота, моя поддержка и участие. И тогда все творения упадут на ваши плечи: Вежды, твои и Темряя. И поверь, мой любезный, помощь Опеча станет неоценимой. Родитель о том знает, потому так и поступил в отношении малецыка.

Мор так и не отворивший очей, однако дюже внимательно выслушавший Першего, погодя малозаметно дохнув, произнес:

– Хорошо, Отец, я постараюсь. Постараюсь примириться с Опечом, но только ради тебя и нашей крохи Крушеца.

– Ты, уверен, Стынь, что Дажба разбил на спутнике шестой планеты себе пристанище, – голос Небо, одноприродный с гласом Першего, прозвучал ноне отчужденно.

Небо не то, чтобы досадовал на младшего из Димургов, нет… Он себе такого бы никогда не позволил, тем паче малецык, Стынь так тяжко достался всем Зиждителям. До сих пор страх его потерять не покидал не только Першего, но и Небо, Дивного, Асила. Состояние младшего Димурга хоть и давно нормализовалось, однако все еще находилось на особом контроле Родителя. Посему Стыню не позволялось поколь творить, брать на себя какие тяготы по печище аль управлять собственной Галактикой, ее даже по той причине до конца не доделали. Соперничество за лучицу стало первым его более-менее серьезным заданием, в котором Боги должны были убедиться, что он окончательно оправился от тяжелейшего надлома. Оттого нынче толкуя со Стынем Небо и говорил отчужденно, стараясь скрыть свое огорчение на поступки сына, и одновременно не выказать ту досаду пред Димургом, чтобы ни коем образом, не навредить столь драгоценному малецыку.

Оба Бога находились в многоугольной комнате хурула, где ноне стены светились голубоватым светом, а пышнотелые облака, вечно ползущие по неровным стенам и полу, куда-то испарились. И теперь явно живописалась их ровность и точно глянцевость, отражающаяся от вплывающего через стеклянную стену марность космоса. Небо и Стынь расположились подле стекловидной стены, оба в золотых сакхи и в своих величественных венцах, где в навершие в первом случае вращалась миниатюрная Солнечная система, а во втором горел голубой аквамарин.

– Так сказал Мор, – отозвался Стынь, также как и Рас неотрывно смотрящий на лежащую вблизи них мощную голубо-зеленую планету. – Просто Мор давеча, когда у нас был Дажба приметил его нервозность… Прощупывать не стал, побоявшись навредить. Потому сообщил о том Отцу, каковой прислал нам веление понаблюдать за малецыком. Мор установил аггела, который доложил, что Дажба разбил себе пристанище на спутнике шестой планеты… Небо, аггел передал, что лебединые девы на Дажбу не ориентированы, а установлены на самозапись… И Еси все время без присмотра. Ты, ведь, знаешь Небо, по условиям договоренности я не могу следить за девочкой, только откликаюсь на ее зов, который мне передает Дажба. Однако могу тебя уверить, Еси грозит опасность… Я посылал шишиганов, и они сказали мне, что мать Благорода питает к ней ненависть и чего-то замышляет. Я уже не говорю об обряде прозорливости.

– Я все понял, мой милый, – мягко проронил старший Рас и положил свою тонкую бело-золотую руку на плечо Димурга, нежно его сжав. – Спасибо Стынь… И тебе, и Мору, и, конечно, Першему за Дажбу. Малецык никак, ни свыкнется с мыслью, что лучица в иной плоти… Да и последний зов лучицы был таким мощным, четким, Дажба, так и не обрел себя после той смури посланной на Отца. Быть может стоит его заменить на Словуту, поколь прибаливает Огнь?

– Нет, – покачивая головой, тотчас отозвался Стынь, и, развернув голову, вельми категорично глянул на старшего Раса. – Еси очень привязана к Дажбе… И я думаю лучица тоже. Сейчас нельзя разлучать их… Надо потолковать с малецыком, успокоить и поддержать, и очевидно не только тебе Небо, но и Отцу.

– Да, да, моя драгость, ты прав… прав… мы с Отцом все уладим, ты только не волнуйся, – протянул Небо и качнул головой, таким образом, что единожды заколыхалась Солнечная система в его венце, затрепетав голубым сиянием удерживающим ее в границах, и дернулся каждый завиток золотых волос. – Все уладим… Девочку изымем и лучицу осмотрим, ты мне в том подсоби только… И пришли пожалуйста бесиц-трясавиц, Стынь. А я сам обо всем доложу Першему, тем более так долго его не видел. Ты, кстати малецык, как себя чувствуешь… Как Отец и куда дотоль отбывал? И конечно как Опечь?

– Со мной все хорошо… Вы зря за меня беспокоитесь, – отметил младший Димург, умягчено взирая на золотое колебание кожи лица Раса, иноредь даже выплескивающееся на золотые волоски усов и брады. – Я о том сказывал Родителю. Я оправился… Оправился уже давно… Отец прибыл намедни, а летал в Татанию к Темряю, проверял как он там… И заодно побывал в Уветливом Сувое оценил состояние системы оную уже заселили под руководством Темряя пещерные паны растительным и прокуды животным миром. На удивление остался доволен. А, Опечь… – Стынь на чуть-чуть прервался, его глаза допрежь переливающиеся черным маревом, точно потухли и он много тревожнее дополнил, – и мне, и Мору с ним сложно наладить общение. Слишком многое разделяет его и Мора, и я это чувствую… Мне оттого тягостно.

Старший Рас ласково приобнял за крепкие плечи Стыня и прижав к себе, нежно огладил его золотое сакхи под которым скрывалась не менее могучая спина, вкладывая в те движения столько отцовской, общей, родственной любви, близости, волнения за сродника и вкрадчиво, успокоительно молвил:

– Надобно умиротвориться, мой милый. Для тебя недопустима тягость и тревога… Ты должен успокоиться и о своих волнениях рассказать Мору или Отцу. А по поводу Опеча… Малецык вельми все время боялся, что Мор его может не принять… Но ты не Мор, у тебя свое отношение, посему ты можешь быть с ним ровен, как с иными братьями. Тем паче малецык, никак тебя не огорчает?

– Даже вспять… поддерживает, – тихо отозвался Стынь и приклонив голову оперся лбом о плечо Раса.

– Тогда тем более, – все также поучающее произнес Небо и плотнее прижал к своей груди младшего Димурга, самую малость протяжно вздохнув. – Будь снисходительней к нему, в том общение нуждается не только он… оно необходимо тебе… И естественно нашему Отцу.

Небо всмотрелся в стеклянную стену единождым махом точно прорезав расстояние от хурула прицепленного к спутнику Земли, Месяцу, до светло-желтой планеты. Второй по крупности планеты в Солнечной системе с кружащими повдоль нее, объединенных промеж себя, плоских колец образованных льдом и пылью. На одном из ледяных ее спутников расположенном на внешнем краю кольца притулился и вовсе небольшой по виду объект, имеющий цилиндрическую форму порой вспыхивающий серебристо-рыжим пламенем. Светозарный луч нежданно вырвался из хвоста хурула, на доли секунд полыхнувшим неярким золотым переливом и в мгновение ока достигнув объекта на ледяном спутнике шестой планеты резво вдарился об его серебристую поверхность. Ровно на миг тот луч разросся в виде дымчатого кома и поглотил объект, а вмале и сам спутник. Насыщенно вдруг вспыхнули на его поверхности красно-желтые лепестки пламени, рывком сожрав весь лед, и оголив каменно-черное ядро. Воспламенившийся огонь стремительно сожрал, и само ядро, и спутник, затушив свое полыхание о ледяное дыхание плывущих подле плоских колец. Вскоре оставив в том месте точно прожженную дыру, с колеблющимися и вращающимися по коло в ее недрах, полупрозрачными, пепельными туманами.

А погодя в многоугольную комнату хурула, вероятно, пройдя сквозь саму стену, вступил Дажба. Небо теперь в помещение был один, Стынь ушел… Ушел задолго до того, как луч уничтожил спутник шестой планеты. Старший Рас восседал на пухлом кресле, собранном из оранжевых полотнищ облаков, сложенных рядьями. Такие же тонкие полосы оранжевых испарений, устилали пол и медленно карабкались на стены. Точь-в-точь тожественное креслу Небо, сидалище стояло супротив него.

Дажба войдя в залу, взволнованно взглянул на Отца, оный неотступно смотрел сквозь стеклянную стену, словно все еще наблюдая сожжение спутника и пристанища сына. Обряженный в белое сакхи младший Рас, ноне был не только без венца, но и столь любимых им украшений на руках, ногах. Словом чувствовалась в Боге какая-то надломленность и единожды робость пред Небо.

– Присядь, моя драгость, – ласково произнес старший Рас так и не взглянув на сына. – Надобно потолковать.

Дажба колебался совсем немного, уже понимая, что все чего он так умело скрывал от Отца и остальных Богов теперь перестало быть тайным. Одновременно, предположив, что таковое случилось из-за Першего, намедни вернувшегося в Млечный Путь. Младший Рас был по своему естеству не только хрупким, но и мягким Богом, он не мог противостоять не то, чтобы повелениям, просьбе Небо, потому неспешной поступью спустился с наклонного пола на его ровную часть, и, подойдя к своему креслу, медленно воссел в него. И только он сел, как старший Рас резко перевел взгляд на сына и единожды, будто пригвоздив его голову к ослону кресла, основательно прощупал так, что Дажбе умеющему утаивать свои мысли в этот раз не удалось прикрыться.

– Малецык мой, ты хочешь отказаться от соперничества за лучицу? – вопросил Небо, все еще прощупывая сына, одначе, теперь много мягче и взором своих небесных глаз, будто лаская его.

– Не знаю, Отец, – отозвался чуть слышно Дажба и затрепетали черты его миловидного лица, а вместе с ними колыхнулись светло-русые с золотистым оттенком волоски, собранные в густоватые, долгие усы, качнув кончиками кои были заплетены в миниатюрные косички. – Не ведаю, что хочу… Я очень привязан к лучице… и давеча, когда она позвала Отца Першего, я вдруг ощутил ее боль по нему… Такую мощную, непереносимую… И днесь… мне стало все тягостно… и тягостна сама Есиславушка.

– И потому ты решил оставить ее без присмотра? Поставить лебединых дев на запись? – в голосе старшего Раса не было недовольства, всего-навсе неприкрытое огорчение… боль просматривалось и в его лице, потому кожа на нем растеряв золотое сияние, нежданно стало блекло-белой. – Я виноват в том, что недоглядел за тобой, – и вовсе прошептал Небо, вроде вже принимая смерть. – Виноват, что такой грубый, не внимательный… Прав! Прав Перший, ты такая драгоценность, а я не умею найти к тебе подход. Не понимаю всю трепетность твоего естества, всю хрупкость. Посему ты и не желаешь мне сказывать о том, что тебя гнетет… тревожит… Я слишком требователен и тем тебя отталкиваю от себя… Потому я решил отказаться от соперничества за лучицу.

В зале на чуток наступила плотная тишина, лишь изредка, вроде поскрипывающие полозья о снег, издавали сие кряхтение ползущие кверху оранжевые полосы облаков. Дажба обхватив перстами покатые края облокотниц, весь напрягся, и, подавшись вперед, встревожено воззрился на Отца. Он, по-видимому, не ожидал таких слов от него, и как понятно не ведал, что это была постановочная часть встречи, которую замыслил Перший, а исполнил Небо… Постановка, каковая должна была разрушить отчуждение меж сыном и отцом.

– Ты так не сделаешь, – проронил надрывно Дажба, только сейчас понимая, что испытываемый им страх может лишить его общения с лучицей. И тело Бога нежданно порывисто сотряслось, точно теперь его не могли удержать и руки, посему он туго качнулся вперед… назад.

– Сделаю, так как ты мне очень дорог, – незамедлительно заметил Небо, и, давая сыну доли секунд оценить произошедшее, отвел взгляд от его лица в сторону, сызнова воззрившись на раскинувшуюся недалече от хурула планету Землю. – И ты мне дороже лучицы. Если ты не в силах бороться за нее, не в силах сносить ее смурь, слышать ее зов, я не стану давить на тебя. Не желаю, чтобы ты от меня таился… То недопустимо, абы может закончится новым маймыром. И конечно я не смею подвергнуть опасности здоровье Есиславы и лучицы, ибо по моему недогляду, по моей невнимательности, над девочкой провели обряд. Наш драгоценный Крушец постарался не побеспокоить вас, помня, какую надысь вам троим доставил боль своим зовом. Он заменил видение воспоминанием. Однако бесицы-трясавицы осмотрели и плоть, и Крушеца… и доложили, что он вельми напряжен… И это, как ты понимаешь, для него, после перенесенной болезни, может дюже скверно закончится… Закончится новым отключением али сбоем кодировки.

– Ты, приносил сюда Есиславушку? – взволнованно поспрашал Дажба и вновь резко дернулся, только теперь не столько плотью, сколько конечностями.

Небо враз перевел взор на сына и, единожды с тем мощно надавил ему на лоб так, что последний тягостно сотрясся, обаче, тотчас оперся спиной об ослон кресла и даже пристроил на него голову, погодя расслабившись.

– Нет, не я… Стынь… Я попросил и Стынь принес девочку, – понижая тембр гласа, а после вспять повышая продолжил толкования Небо, и прикрыл правой ладонью лицо стараясь скрыть от сына все свои переживания. – Бесицы-трясавицы осмотрели не только Есиславу, но и Крушеца, оно как, милому малецыку, видения удалось заместить воспоминаниями… Что достаточно сложно и опасно сделать для такой юной лучицы… Посему Отец Перший волнуется за нашу драгость… Словом, мне, Дажба, надобно твое согласие о нашем выходе из соперничества за лучицу. Оно как твое – да, как ведущего соперничество, так потребовал Перший, мне надо донести до него. И тогда мы спокойно отбудем из Млечного Пути, оставив ее поколь на управление Словуты.

Глава шестнадцатая

Бахарь толкнул деревянную створку двери и вошел вовнутрь двухуровнего здания, трактира «Открытая ночь». Вернее это был не просто трактир, куда приходили по вечеру перекусить полянцы, а достаточно приличное подворье, где проживали приезжие в Лесные Поляны торговцы. На первом уровне довольно-таки широкого прямоугольного здания в центральной его части, располагался сам трактир. Верхний этаж был отведен под жилые помещения. Трактирное помещение имело несколько округлую форму с чистыми побеленными стенами, ровным деревянным потолком и полом да с множеством небольших круглых столиков подле которых помещались по два массивных табурета. Небольшие деревянные двухъярусные люстры, по кругу плотно уснащенные восковыми свечами, вельми светло озаряли помещение.

Сделав несколько широких шагов в трактире, Бахарь замедлив поступь, огляделся. За массивной полукруглой, стыкующейся со стеной одним своим краем, стойкой находился молодой хозяин заведения обслуживающий двух посетителей пристроившихся на табуретах обок нее, подавая в глубоких глиняных братинах медовуху, настоянную не только на меду, но и на яблочном соке, да в глубоких тарелях нехитрую баранью похлебку. Несколько столиков в зале оказались также занятыми. Бахарь тягостно вздрогнув всем телом, обозрел ужинающих в трактире долгим взглядом, так как знал наверняка, что среди них есть люди синдика. Наконец, не смело, аль боясь приступать к самому опасному месту своего задания, знахарь перевел взор на крайний справа стол, за которым и сидел заказчик, несколько дней назад столковавшийся с ним.

Он поджидал Бахаря возле дома и предложил заработать векши… Достаточно много векш, чтобы после выполненного можно было не только уехать из Лесных Полян, но более никогда, ни в чем не нуждаться. У помощника Радея Видящего была семья: жена и двое сыновей, мальчики восьми и семи лет. Он знал, что его сыновья не смогут стать жрецами, ведь жена ни за что не желала отдавать их в воспитательный дом и разрывать меж собой и ими связи. А значит мальчики должны будут освоить иное какое ремесло или пойти служить в воинство, стать ремесленниками, гончарами, ювелирами, сермяжниками. Словом, чтобы жить, им предстояло учиться и трудиться… И не всегда та учеба аль труд оказывались легкими. Однако, ноне у Бахаря появилась возможность устроить их жизнь, стоило только выполнить заказ… И тогда, уехав из Лесных Полян в иную какую волость, особенно на границу с Похвыстовскими горами, можно было даже приобрести землю. И хотя земля, как самая большая ценность Дари, выдавалась лишь избранным членам общества, за определенные заслуги, на безлетное время владения, но как почасту бывает в отдаленных от центра краях ее можно было купить, вместе с титулом барина. Земля, это всегда стабильно приносящий доход заработок, не важно, ты на ней работаешь, аль кто другой. Потому Бахарь колебался не долго. Он не подумал, что этот замысел так скоро раскроется. И теперь осознавая, что пострадает не только он, но и вся его семья, ибо гнев старшего жреца был страшен, старался помочь в поимке заказчика. Понимая, что только тогда, когда давалец живой и невредимый попадет в руки синдика можно надеяться на то, что помилуют его жену и сыновей.

Бахарь уставился осоловевшими очами на заказчика, крепкого в летах мужа, с короткими русыми волосами, мощными руками, оные, кажется, вмиг могли придушить любого и широкими плечами, несомненно, указывающими на него как на воина, и когда последний едва зримо кивнул, туго вздрогнув, неспешно направился к нему. Под рубахой знахаря резво вверх… вниз, повдоль позвонка, заструились по коже потоки липкого пота. Также обильно вспотел лоб и подносовая ямка. Бахарь медленно отодвинул стул от стола, и, опустившись на него, вроде упав, поелику враз от волнения подкосились ноги, единожды уронил на стол руки. Перед давальцем стояла глубокая тарель, в которой легохонько от падения знахаря заколыхалось жидкое рыбное блюдо приправленное овощами, и самая толика его даже выплеснулась на ровную гладь стола.

Заказчик явственно волновался, и, судя по всему не меньше чем Бахарь, потому и рыба в тарели его остыла и деревянная расписная лежащая на столешнице ложка покрылась белым налетом жира. Наверно, он сидел тут давно, проверяя нет ли слежки.

– Здравствуй, Бахарь, – скрипучим, отрывистым голосом отозвался давалец и в упор взглянул на вздрагивающего знахаря своими темно-серыми очами. – Ты исполнил, наш уговор?

– Исполнил, – надрывисто откликнулся знахарь и для верности суетливо кивнул. – Векши принес? Векши?

– Принес, – много ровнее произнес давалец и с тревогой не только в очах, но и колыхнувшихся чертах лица обозрел сначала Бахаря, а после и весь трактир, в котором право молвить по прежнему было спокойно. – По первому ты мне расскажешь об обряде прозорливости, а потом мы поднимемся в мою комнату и я отдам векши.

– Нет, – прошептал Бахарь, резко подавшись вперед и почитай улегшись грудью на столешницу, понеже днесь уже не держала и спина, да тягостно затряс головой, будто его сердито принялись кусать мошки. – Мы так не договаривались. Уговор был такой, я рассказываю, а ты сразу отдаешь векши… Сразу! У меня уже все готово к отъезду, карета нанята, супруга и дети собраны. Лишь я получу векши, немедля мы покинем Лесные Поляны.

Бахарь не лгал. Чтобы не вспугнуть заказчика, синдик и впрямь повелел все обставить так, словно семья знахаря собиралась бежать. Браниполк очень тревожился, что заказчик, следя за Бахарем, мог видеть, как его силой увезли в детинец старшего жреца. Потому теперь все обставил таким побытом, чтобы иметь вероятность успокоить давальца. Впрочем, по-видимому, давалец не следил за знахарем и не знал о произошедшем вчера поутру его аресте. Наверно, он и вовсе за ним не наблюдал, страшась в первую очередь за собственную жизнь, а может был просто уверен в удачном своем выборе.

– Не получится тебе ноне укатить, – усмехаясь, протянул заказчик и огладил свою короткую бороду и усы, еще один признак, что он воин, никогда не принадлежащей к жреческой касте. – Вчера все выезды из Лесных Полян закрыли из-за вспыхнувшей в Наволоцкой волости степной лихорадки… И ты знаешь по законам на неделю. Так, что поколь уехать не удастся, да и не стоит паниковать. Как я понимаю, раз ты тут, Бахарь, никто не знает, что тобою проведен обряд над чадом… Значит не очень-то чадо и божественное, – да гулко хрюкнул, по всему так выражая смех.

– Мне все равно… знают… нет ли. Или ты исполняешь уговор или я ухожу, – повышая голос, сказал Бахарь и попытался встать.

– Сиди, – властно протянул давалец и сызнова огляделся, проверяя не привлекла ли чье внимание дерганность знахаря. – Сиди и не уходи. Я схожу в комнату за векшами и приду. Если ты дернешься, поколь меня не будет, – заказчик пронзил взором и вовсе пошедшего пятнами и сотрясающегося Бахаря. – Я помню, где ты живешь… и видел нанятую тобой карету.

Он неспешно поднялся со стула, и, двинув его в сторону, направился той же степенной поступью к двери, что находилась с иной стороны помещения, обок стойки да вела на второй уровень здания. Однако, стоило заказчику поравняться с теми самыми посетителями, что дотоль хлебали баранью похлебку, как они нежданно бросились на него. Один из них мгновенно заскочил сзади давальца, и огрел его по голове кулаком, на пальцах которого поместилась толстая металлическая пластина спаянная кольцами. Удар был такой мощный, что давалец протяжно вскрикнул и на морг ослабев, дрогнул. И того покачивания оказалось достаточным, чтобы иной наратник ударил его кулаком в нос. Густая, алая кровь залила лицо заказчика, он тягостно дернулся и тогда стоящий сзади наратник, почитай запрыгнув ему на спину, повалил на пол, принявшись вместе со своим подручником связывать его руки. Раздался пронзительный свист, и в трактир заскочило еще пятеро помощников синдика, каковые в мгновение ока опутали веревками уже все тело заказчика, не только руки, но и ноги да поволокли его на двор. Бахарь, только давалец вышел из-за стола, прижался грудью к столешнице, похоже, стараясь в ней раствориться, а пришел в себя от страха тогда, когда один из семи наратников, подскочив к нему, прибольно ухватил за руку, да дернув вверх, поволок следом.

В подвальном помещении детинца, о котором знали всего-навсе избранные, в одной из комнат, где стены, потолок оказались каменными и побеленными, а пол выложен мраморными плитками, считай посредь ее на стуле с высокой спинкой и широкими локотниками сидел давлец. Плотно окутанный веревками так, что широкие жгуты притянули к оболокотницам руки, к ножкам ноги, а к спинке верхнюю часть туловища, оставив свободным от пут голову, живот и грудь, заказчик, похоже, ноне не имел на теле живого места. Алая юшка вытекала не только из сломанного, свернутого на сторону носа, превратившиеся в кровавые лохматки губы, она словно сочилась с под самой кожи, окрасив досель белую рубаху и синие шаровары в рыжие оттенки. Не менее красочно кровь заказчика, коего, как оказалось по метрике, обнаруженной в комнате, звали Марибор, заливала и сам серый, мраморный пол… Она крапинками покрыла стены справа и слева от него, каждый раз отлетая туда от хлестких ударов наратника, ближайшего человека синдика, столь мощного, крепкого в теле, напоминающего массой своих мышц какую-то гору. Справа от сидящего заказчика впритык к стене стояла низкая лавка, на которой лежало несколько узких кровавых тканевых полотнищ, свернутая в моток веревка, и пара чистых, белых ручников. На полу подле лавки поместилось деревянное ведро с водой.

Помимо Марибора, наратника, в помещение находился также Браниполк, Таислав, только, что пришедший травник, и Липоксай Ягы расположившейся в самом углу комнаты на низком, с мягким сидением и ослоном стуле. Центр комнаты был достаточно хорошо освещен двумя свечными люстрами, что висели непосредственно над допрашиваемым, посему в углах помещения царил полумрак и плохо просматривался как старший жрец, так и стоящие обок него Таислав и травник, во время допроса не проронившие ни слова.

Марибор несмотря на довольно-таки долгое избиение, когда наратник, величаемый Туряк, не только жестко хлестал его натянутой, смоченной в соленой воде тканевой повязкой, но и направлено бил в грудь, ломая ребра, отказался рассказывать о том кем послан. Браниполк воссел напротив заказчика на широкий табурет, какое-то время, молча, смотрел как тот собирая кровавую слюну, с трудом сплевывает ее на себя, а после прибольно ухватив его за подбородок, резко дернул голову вверх, и, воззрившись в оплывшие от ударов очи, молвил:

– Оно тебе это нужно Марибор? Нужно, вот так умываться юшкой? Ты, же понимаешь, раз призван травник, значит вмале, мне все станет известно… Люто-вытяжка вытянет из тебя всю интересующую меня информацию… Все, что я пожелаю, захочу… Я узнаю, не только как тебя зовут, но и, что ты ешь, как часто имеешь близость со своей женой, о чем думаешь, и почему назвал своего ребенка тем аль не иным именем… – Синдик рывком дернул на себя подбородок Марибора, а вместе с тем дрогнула и вся его голова, вызвав болезненный стон последнего. – Только беда, после того подробного, долгого рассказа вряд ли ты сможешь так ясно соображать, как сейчас… Мне, вообще, думается, соображать ты перестанешь… Ты, считаешь, тебе это надобно? Надобно стать полоумным, и после этого отправится в закрытый корпус одного из воспитательных домов, где о тебе не станут беспокоиться, а вспять будут использовать как подопытный материал… Кто тогда позаботиться о твоей семье? Думаешь, тот, кто послал?

Марибор туго качнул головой, не столько стараясь вырвать подбородок из удерживающих перст синдика, сколько, определенно, дернувшись от страха, не смея, что-либо ответить.

– Ну, смотри, – вкладывая в свою молвь пренебрежение, произнес Браниполк, и, выпустив подбородок давальца, оглядел испачканные его кровью пальцы. – Мне по большому счету все равно, каким образом я вырву из тебя имя заказавшего обряд, – синдик медленно поднялся с табурета, и тотчас стоящий справа наратник протянул ему влажный ручник, чтобы утереть от юшки руки. – Не я, а ты будешь вскоре мычать как баран, и обделывать шаровары. – Браниполк шагнул влево, и, обращаясь к травнику, скрывающемуся поколь в полумраке комнаты, повелительно сказал, – Одяка, приступай.

Тотчас Туряк схватил с лавки узкую, плотную тканевую полосу, достаточно сильно испачканную в крови, и, заступив позадь стула, накинул ее Марибору на голову, в районе лба и очей. Единожды он резко дернул на себя концы полосы, тем самым не только сокрыв давальцу очи, но и притянув саму голову крепко к ослону стула. Меж тем травник, что поколь стоял обок Таислава, передал ему с узким, загнутым горлышком медный кувшин, а сам направился к Марибору, сжимая в руках с широким, долгим донышком железную воронку, намереваясь воткнуть ее в рот. Одяка неспешно, ибо сие заранее было так продумано, отодвинул в сторону табурет, на котором сидел синдик, и остановился как раз супротив сидящего давлеца.

– Стойте! Стойте! – испуганно вскликнул Марибор, почуяв подле губ металлическое основание воронки, и яростно дернул головой так, что хватка наратника на миг ослабла, и полоса ткани чуть-чуть сползла, приоткрывая посиневший от ударов правый глаз. – Погодите… погодите, ваше почтение, синдик… давайте столкуемся… столкуемся… Что? Что мне будет, коль назову имя?

Браниполк стремительно шагнул к давальцу и наотмашь ударил его ладонью по щеке отчего плохо удерживаемая наратником голова резко дернулась влево, и из приоткрытого рта выплеснулись кровавые слюни.

– Ты, еще тут со мной торговаться будешь? – в голосе Браниполка негодование вылилось в какой-то звериный рык. – После того, что натворил… Да, ты, должен валяться в моих ногах и сам все сказывать. И умолять, умолять, чтобы его святость, вещун Липоксай Ягы тебя помиловал… А, ты мерзостная труха, еще сопротивляешься тут… время наше отнимаешь… дрянь… мерзость.

Браниполк сызнова огрел ладонью по лицу Марибора, но теперь много мягче, не вкладывая в удар всей своей мощи, поелику боялся, что тот потеряет сознание, и допрос тогда придется прервать, а это явственно не понравится старшему жрецу, впервые за время его службы, пришедшему на истязание. Синдик был вельми мощный муж, высокий и крепкорукий. Небольшая в сравнение с телом голова Браниполка, делала его внешне не интересным. Однако, сила, ум и исполнительность была неоценимой для вещуна, и потому он очень дорожил этим неказистым на вид человеком. На круглом лице синдика с острым подбородком раздвоенном на конце поместились узкие, словно желтые, очи, такой же узкий, длинный нос и тонкие губы. Как и все жрецы, Браниполк брился, хотя, похоже, он от природы имел пониженную волосатость, потому рыжие волосы на его голове казались жидкими, а на руках и груди их и вовсе никогда не имелось. Обряженный в черные шаровары, короткую без рукавов красную рубаху и багряный жилет из бархата (положенный ему по статусу) синдик никогда не пользовался своими привилегиями, не носил перстней, цепей, лишь в левой мочке сиял, соответствующий его посту, красный круглый рубин.

– Приступайте, – дополнил властно синдик, и отошел в сторону, уступая место подле Марибора травнику.

Браниполку нужно было, чтобы давалец согласился по доброй воле давать сведения. Его совсем не устраивало, чтобы информация вытягивалась из него при помощи люто-вытяжки, и Марибор вследствие ее действия стал засим слабоумным. Давалец и после допроса должен был обладать достаточно мозгами, абы не только указать на своего хозяина, но и, если потребуется, дать пояснения о случившемся пред всеми вещунами. Потому теперь и наратник, и травник, и, сам, синдик тянули время, делая все, чтобы Марибор пошел им на уступки.

Как только Браниполк отдал повторное указание Одяку, Туряк немедля ослабил хватку тканевой полосы, и, дернув кверху, несмотря на мотыляние головы давлеца, вернул ее на прежнее место, прикрыв лоб, очи и натянув концы на себя. И тотчас травник сызнова сунул в рот донышко воронки, рывком надавив на нее и судя по всему пробив преграду в виде сошедшихся купно зубов, распоров теми острыми краями не только губы, но, вероятно, и язык, десны, отчего Марибор протяжно застонал и гулко крикнул:

– Да… да, – тем да, верно выражая свое согласие.

Одяка еще малость держал в глубинах рта воронку, неотрывно глядя на синдика. Крик давальца внезапно перешел в истошный вопль, и наблюдающий за тем Браниполк, ехидно растянувший свои тонкие, едва проступающие на смуглом лице розоватыми полосочками, губы, медленно кивнул. И точно одновременно дыхнув, травник резко вырвал изо рта Марибора воронку, а наратник отпустил тканевую полосу, освобождая не только очи, но и в целом голову.

– Скажу! Скажу! – все еще громко стеная, докричал давалец, и яростно задрожала его гнущаяся книзу голова.

– Скажешь? – вопросил Браниполк, и принялся неспешно сворачивать в рулон ручник, об каковой он вытирал руки. Марибор торопко кивнул, и, вскинув вверх взор, уставился отекшими от ударов глазами на синдика. – Ты и так скажешь, – степенно продолжил говорить Браниполк. – Что мне с того…

– Ежели надо заверю молвь свою словами заветными, и божбами, – произнес Марибор и глубоко задышав, закашлял, словно его душило, что-то изнутри. На его разбитые губы изнутрей выплеснулись кровавые сгустки слюны, и он спешно собрав их, сплюнул вниз… Одначе, привязанный, избитый, лишенный сил, давалец только и сумел, что плюнуть на себя. – Коль будет надо при всех старших жрецах, показания заверю божбами.

Браниполк явственно торжествовал, однако сие никак не отразилось на его лице, оно всего-навсе просквозило в блеске желтых, точно звериных глаз. Он не торопко ступил к сидящему заказчику, и как только травник придвинул табурет, медлительно опустился на него. Все также степенно, будто страшась, что Марибор передумает, синдик протянул в его направление наполовину свернутый в рулон ручник, и утер лицо от крови, пройдясь не только по очам, но особенно сильно надавив на губы. Давалец наново застонал, но теперь много тише, очевидно он тоже боялся, что синдик передумает и продолжит свои истязания.

– Хорошо, – наконец молвил Браниполк и вместе с тем словом освободил лицо Марибора от ручника. – Слушаю имя… Имя того, кто тебе повелел выполнить заказ, и прибыть в Лесные Поляны. И если меня устроит сказанное тобой, если я пойму, что ты не лжешь… Тогда будет уговор меж мной и тобой… и думается мне, его святость, вещун Липоксай Ягы оставит тебе жизнь.

– Согласен! Согласен, – незамедлительно откликнулся, прохрипев Марибор, и вновь гулко кашлянул. – Меня прислал в Лесные Поляны, заказав проведения обряда прозорливости над божеством, лично вещун Сбыслав Ягы. Его святость, не верит, что девочка божество, считает, это лишь умелая игра старшего жреца Лесных Полян.

Липоксай Ягы медленно поднялся со своего стула, лицо его полыхало почти багряным румянцем, красные пежины купно покрыли не только крутой лоб, но и округлый подбородок. Он, конечно, догадывался, что Сбыслав Ягы плетет против него интриги, не раз по той причине его люди арестовывали повенецких шпионов, не только шныряющих по детинцу, но и подымающих волнение в поляновцах. Однако, узнать, что Сбыслав Ягы замышляет дурное против божества, было уже слишком… Ибо данный обряд никогда не проводился над детьми. Его свершали в более старшем возрасте, тем не менее, и тогда сами последствия вытяжки и, как считали жрецы, выход души из тела в поисках истины и видения грядущего, могли подорвать здоровье.

Вещун, тотчас загороженный вскочившем Браниполком, даже не глянув на вовсе зашедшегося кашлем Марибора, направился в коридор, деревянную дверь в который отворил ему Таислав. Выйдя из комнаты в широкий переход, где стены были украшены набором мелких цветных камней поблескивающих от света пламенников вставленных в особые трехрожковые укрепления, а на полу лежали серые, плотно уложенные, гладкие голыши, Липоксай Ягы остановился, ожидая, когда появятся его помощники. Не прошло минуты и в коридор, имеющий справа и слева еще несколько подобных комнат, в которые вели такие же деревянные двери, заканчивающийся справа глухой стеной, а слева плавно переходящий в лестницу, вышли Таислав, отдавший травнику кувшин с люто-вытяжкой, и следом синдик. Оба жреца встав напротив старшего жреца, склонили головы, и замерли, ожидая его распоряжений.

– По большому счету, мне все ясно Браниполк, – едва сдерживая гнев, протянул Липоксай Ягы, стараясь глядеть не на своих помощников, а несколько выше их преклоненных голов. – Отправляй его в темницу… Непременно, обмойте, переоденьте, накормите… Таислав повелишь кудесникам его излечить, ибо он должен выглядеть достойно… Хорошо, что тут ноне Боримир Ягы, я тотчас с ним встречусь и все обскажу… И мы вызовем сюда в днях всех вещунов. А, ты, поколь Браниполк приставь к нему охрану, чтоб ему не передали яд или он не передумал.

– Не беспокойтесь ваша святость, с ним все будет благополучно, я поселю его в нижние пределы Отрепьевского острога. И выставлю обок его темницы личную охрану, кормить буду со своего стола, – успокоительно произнес Браниполк и только сейчас испрямил свой стан, так как старший жрец любил смотреть в очи того, с кем толковал, точно всяк раз изучая. – И он вряд ли передумает, так как я буду к нему заходить в гости, – дополнил синдик и желчно засмеялся отчего его и без того неприятное лицо и вовсе стало страшным.

Внезапно стены подземелья тягостно качнулись, словно кто-то толкнул само здание детинца… и по коридору пронеслось раскатистое гудение.

– Что это? – обеспокоенно вскликнул Липоксай Ягы. Он рывком развернулся, и, сорвавшись с места, направился к лестнице, на ходу повелев помощникам, – Таислав, Браниполк за мной, – вроде почуяв своей любящей душой какую-то беду коснувшуюся его драгоценного чадо.

Глава семнадцатая

На третьем этаже детинца в опочивальне божества тихо протекал сказ Щепетухи. Еси уже лежала в своем ложе, пристроив подбородок на руки, и легохонько постукивая ногами, на стопы каковых были натянуты ажурные, вязаные носочки, по подушке. Девочка расположилась таким образом, чтобы смотреть на сидевшую подле края одра на плетеном кресле няньку, приспущенные матерчатые, сквозные завесы ноне не мешали ей слушать сказку. В комнате, как почасту любило чадо, царил сумрак, абы всего-навсе в двух угловых свещниках горели свечи, а стрельчатые окна плотно скрывались тяжелыми, желтыми портьерами нижним краем дотягиваясь до пола.

Щепетуха в отличие от Туги была достаточно молодой нянькой, ей едва минуло тридцать лет. Присланная служить господам, она дотоль не воспитывала детей и Есинька оказалась ее первым вскормленником. Потому, как и Туга, она очень любила отроковицу. А так как девочка слыла божеством, и с тем Щепетуха не раз сталкивалась, понеже свой приход к ней ни Дажба, ни тем паче Круч никогда не скрывали, вельми пред ней трепетала… Трепетала как пред истинным божеством, с которым не просто удалось свидеться, коего посчастливилось воспитывать. Щепетуха смотрелась полной женщиной, один из признаков, по которому жрецы могли отобрать девушку из воспитательного дома в няньки. Светлое ее лицо, весьма приятное, несло на себе маленький, пухлый носик, такие же маленькие губки, и серо-водянистые глазки. Пшеничные волосы, Щепетуха, как и полагалось, убирала под кружок, а голубой сарафан одевала сверху только на белую рубаху. Пухлые руки няньки, были мягкими и нежными, они всегда ласкали, голубя волосы, кожу… А голос низкий, мелодичный особой волной, неизменно когда она сказывала, отдавался в голове Есиславы, иноредь почему-то вызывая грусть аль слезы.

– Наш великий Родитель, есть Творец Вселенной, он Единый Бог, Всевышний, и своей могучей волей и мощью когда-то в стародавние лета явился в мир заключенным в яйцо, – толковала, точно и голосом лаская Щепетуха, умягчено поглядывала на лежащую на ложе девочку, надеясь, что та не начнет спорить, аль задавать сложные вопросы. – И стены того яйца столь плотные… Не разбить их так-таки никакими молотами, аль секырами, лишь божественная сила с ними совладает. Стал на ноженьки во том яйце Родитель и взмахнул руками… ударив кулаками о стены те, златым светом полыхающие. И хрустнули враз от мощи божеской стены… пошли по ним трещинки… да не одна… не две, а множество… Лопнуло на части, куски и кусочки скорлупа золотого, мирового яйца и явился Родитель… Вселенной прародитель, бесчисленных звездных миров Творец, создатель и нашего земного края.

– Нет, – вставила свое веское слово Есислава, и тем мгновенно остановив няньку, ввела ее в трепетание. Потому как Щепетуха уже ведала, что днесь последуют такие вопросы и пояснения, от каковых у нее воспитанной в строгих рамках веры дарицев, на голове скажем так, зашевелятся волосы, верно попытавшись сбросить с себя путы, в виде кружка. – Родитель не творец Вселенной, он только создает Галактики, а сами звезды творят его сыны Боги. И про него нельзя говорить Всевышний, так как Всевышний, это название нашей Вселенной… И Родитель не рождался из яйца.

– Ваша ясность, – робким голосом протянула Щепетуха, чувствуя, что не только волосы зашебуршали у нее на голове, но и купно покрылись потом нос, лоб, спина, увлажнив материю рубахи. – Вы обещали только слушать… не поучать меня… это ведь лишь сказка… сказочка, – нянька, явно желала принизить понимание своих познаний, только бы божество не разъясняла ей столь сложные истины. – И я же веду все свое толкование к божественным птицам, про оные вы поспрашали.

– Тогда не говори про Родителя, – недовольно откликнулась отроковица, и, приподняв голову с рук, в упор зыркнула на няньку, тем точно жаждая ее пригвоздить к креслу. – Сразу сказывай про птиц… не надобно мне тех лживых присказок, я их не люблю.

– Хорошо… хорошо, ваша ясность, – много торопливее дыхнула Щепетуха и вместе с тем кивнула, радуясь, что ей так скоро уступили. – Про птиц… – произнесла нянька и смолкла, ибо забыла о чем вообще сказывала. Она какое-то время молчала, а засим чуть зримо качнув головой, вроде как сгоняя с нее мошек, тем верно вспомнив, продолжила говорить, – про птиц… Гамаюн птица… ее еще зовут вещая, говорун, глашатай. Она есть посланник Богов Расов и коль кричит, то спускает на слушающих ее людей счастье. Живет та птица у дальних краях на блаженном острове, что омывается великими, молочными водами, каковые плещутся, да на брег выплескиваются… А растет на том острове блаженном солнечная береза, у той березоньки могучие ветоньки вниз тянутся, а корешочки все у вверх.

Нежданно Щепетуха резко прервалась, так как в коридоре послышался шум, весьма удивительное состояние не столько в целом для детинца, сколько для третьего этажа, где жило божество. Тихие возгласы, звуки теньканья клинков, их порывчатые удары, скрежетание миг погодя многажды увеличились. Нянька, торопливо поднялась с кресла и сделала несколько широких шагов в сторону входной двери, когда внезапно обе створки разком распахнулись и в комнату заскочили трое вооруженных мечами людей. И были это, как сразу поняла Щепетуха и Есислава, не жрецы… и даже не наратники, охраняющие детинец. Это были бородатые мужы обряженные в серые рубахи и бурые шаровары, которые ворвавшись в опочивальню, на малость замерли подле дверей, а когда нянька испуганно вскрикнула, сызнова пришли в движение. Один из них подбежав к Щепетухе наотмашь ударил мечом ее прямо по голове так, что послышался страшный хруст и треск, и часть лица няньки, словно сдвинулась в сторону. Губы женщины безобразно выгнулись и на месте удара появилась широкая рассечена откуда махом, будто плюхнув, потекла густая юшка. Щепетуха содрогнулась всем телом, и повалилась на пол, заливая поверхность ковра алой кровью.

Еси, только воины появились в комнате, спрыгнула с кровати, и, отбежав к портьере, что прикрывала не только окно, но и часть стены, вжалась в ее плотную материю, стараясь укрыться. Она видела, как нанесли удар мечом по голове няньки, видела как та, обливаясь кровью, повалилась на пол, но не закричала… лишь широко раскрыла очи и рот от ужаса, каковой, вероятно, и сковал ее движения.

Один из нападавших, откинув в сторону меч и вынув из-за пояса кинжал, немедля подскочил к девочке. Он крепко схватил ее за грудки, стремительно поднял вверх, и с силой вдавил ее малое тельце в стену, при том болезненно ткнув острием загнутого кинжала в шею. Вогнав его в глубины кожи и плоти так, что из рассечения густой пеной потекла кровь, и тотчас рывком дернул ручку вправо, прочерчивая тем движением широкую расщелину. Есислава нежданно громко вскрикнула… и тотчас крик ее оборвался. Она резко дернулась всем телом… раз… другой… так, что дрогнули руки убийцы, удерживающая ее и наносившая удар кинжалом. Еще доли секунд глаза девочки сомкнулись, плоть окаменела, и, кажется, перестала пузыриться на шее алая вытекающая юшка… А после мощный зов Крушеца выплеснул призыв о помощи к своим собратьям, пробив не только свод опочивальни, но и всю Солнечную систему.

Не прошло, похоже, и мгновения, как тот кто напал на Есиньку, стремительно дернулся. Его руки зараз разжались, выпуская и саму девочку, и нож. Он также рывком, как досель резал отроковицу, свершил переворот в воздухе, при том вскинув высоко вверх ноги, да, что есть мочи вдарился всем телом в супротивную окнам стену, оставив на ее поверхности не только узкие трещинки, но и разорвав на части тончайший, желтый шелк украшающий их. Потоки алой юшка, остатки мозгов и разорванных кусочков плоти, ноне купно укрыли саму стену, да бесформенной, вязкой массой скатились вниз на пол. Еще не более морга и комната единожды сотряслась, запылала золотым светом и немедля… единожды в двух иных нападающих попали, точно упавшие с под свода черные лучи, с серебристыми вилообразными наконечниками, разком пробившие их насквозь. Воины, даже не успели толком вскрикнуть аль дернуться, поелику следом прилетевшие голубовато-зигзагообразные полосы, коснувшись их тел, вызвали полымя, только дивного смаглого оттенка. Оба нападавших повалились на пол выбрасывая выспрь яркие коричневые лоскуты пламени, при том не распространяя запаха, дыма, и не поджигая самой поверхности ковра, одновременно втянув в себя прошившие их черные лучи.

А в комнате одновременно появились Стынь и Дажба, оба не только побледневшие, растерявшие золотое сияние, но и зримо испуганные. Дажба возник подле второго окна, это он убил, откинутого от Еси Небом убийцу, а Стынь появился подле ложа… и то Мор сначала прицельно пульнул в иных нападавших молнии, и лишь потом младший Димург сжег их. Потому как Стынь оказался ближе к отроковице лежащей на полу и пускающей кровавую пену не только из места пореза, но и изо рта, он первым подскочил к ней. Глаза Еси были сомкнуты, тело подергивалось, точно в предсмертной агонии, но она еще оставалась живой и сердце ее стучало. Стынь с ужасом взглянул на огромный порез на шее девочки, откуда при падении выпал кинжал, и тягостно дернувшись, прижав ее груди, гневливо бросил в направление Раса:

– Что? Что ты наделал Дажба? Убил… убил нашу Еси… убил… Ты! Ты! – еще, похоже, мгновение и младший Рас под негодующим взором Димурга сгорел… как те двое, тела которых все еще облизывало смаглое пламя.

Внезапно ярко замерцал голубой аквамарин в венце Стыня, и вторя ему запульсировал кумачным цветом венец на Дажбе.

– На маковку… на маковку, поколь бьется сердце, – торопко дыхнул Дажба, очевидно, первый принявший аль разобравший посланное им обоим сообщение.

Младший Рас спешно шагнул к Стыню, едва шевельнув перстами, не смея даже прикоснуться к юнице, не то, чтобы принять на руки. Однако, Димург плотнее прижал к себе тельце Есиславы, и ярко вспыхнув золотым светом, обратившись в искру, пропал из комнаты, вместе с ней. Следом уже не золотой, а рдяной искрой последовал за ним Дажба.

Младший Рас вошел в залу маковки и огляделся. Кроме него в помещение находился один Мор, каковой ноне был в своем венце, где подымающиеся вверх четыре серебряные дуги скрещивались меж собой. Украшенные лоптастыми листьями дуба и дланевидными клена, с миниатюрными цветками, собранными в кисти и зонтики, усыпанные рубинами, белым жемчугом, синим и желтым яхонтами, в навершие те дуги держали огромное яблоко из желтого алмаза, с тонкой зеленой веточкой кончик коей венчался тремя маханькими розовыми жемчужинами.

– Дажба, – мягко молвил Мор, стоявший посередь залы, словно в окружение четырех сизо-дымчатых облачных кресел, и спешно направил свою поступь к младшему Расу.

– Есислава… где? Что? – едва слышно выдохнул Дажба и не менее спешно шагнул к Димургу.

Мор приблизившись к Расу, широко раскрыл руки, и, приняв младшего в объятия крепко прижал к груди, нежно принявшись гладить по спине.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – успокоительно продышал Димург, и прикоснулся устами к виску Дажбы.

И тотчас кожа младшего Раса, растерявшая от волнения, и зова Крушеца всякое сияние, от ласковых лобызаний Мора сызнова зазолотилась.

– Не тревожься девочка в руках бесиц-трясавиц, – продолжил свою умиротворяющую речь Димург, и вновь провел рукой по спине Раса. – Там Отец… днесь он вернется и все расскажет. Я уверен, вы со Стынем успели.

Зримо содрогнулся от тех слов Дажба и чуть слышно застонал, точно ноне не Еси, а его лечили бесицы-трясавицы, где– то в недрах маковки, в одной из множеств комнат, горниц, светелок, клетей, худжр, наполняющих ее. Мор слегка отклонился от Раса и заглянул в его лицо, со все еще трепещущими под кожей жилками, оные несли в себе беспокойство за жизнь отроковицы и единожды болезненность зова лучицы. Нежно приобняв Дажбу за стан Димург медленно, вроде тот слыл хворым, повел его к одному из кресел, по мере ходьбы все еще говоря, что-то ободряющее. Зеркальная стена нежданно пошла рябью и в помещение вошел и вовсе черный Стынь… Также как дотоль у Дажбы, его кожу покинули золотистые переливы, одначе, судя по всему, не по этой причине он стал таковым темным так, что обок него курился черный дымок. Стынь явственно гневался, а войдя в залу и узрев сидящего на кресле Дажбу, и придерживающего его за плечо Мора и вовсе тягостно вздрогнул.

– Чего? Чего сюда явился? – вельми гулко закричал Стынь и резко остановившись, обдал Дажбу негодующим взором. – Что? Что натворил с Еси… с лучицей? Да, знал бы… знал бы ты… Ты, Дажба, как дорога мне эта лучица… что значит она для меня… Ты! Ты! – младший Димург будто задохся гневом, и оттого туго качнулся взад… вперед.

– Малецык! Малецык, что ты… умиротворись! – взволнованно произнес Мор, не ведая, что делать, ибо боялся оставить без поддержки Дажбу, и, одновременно, зрел, как черное марево, вспенилось на поверхности серебристого сакхи его брата.

И тотчас в залу вошли, единожды выйдя из трепещущей зеркальной стены, Небо и Асил. Старший Атеф будучи ближе к Стыню, первым узрел его тягостное покачивание, посему спешно направился к нему. Он схватил младшего Димурга за плечи, и рывком развернув к себе, крепко прижал, махом обвив руками его мощную спину, и немедля с тем впитав, поглотив черное марево, кружащее подле сакхи. Своей теплотой, любовью передавая Стыню спокойствие и часть золотого сияния.

– Что ты наша бесценность, можно разве так волноваться… Сие для тебя недопустимо, – умягчено прошептал Асил младшему Димургу и нежно прикоснулся губами к оттопыренному кончику его левого уха.

– Еще бы несколько бхарани… и все… все девочка умерла б… и лучица… наша лучица, – дрожащим голосом отозвался Стынь и судорожно передернул плечами, словно их крутила корча. – Она так много для меня значит… наша лучица… наш малецык… Так люблю… люблю его… Так к нему привязан… так…

Стынь резко прервался и тяжело задышал… задышал не просто носом, грудью… вздыматься стала вся его плоть… каждая частичка кожи, и, кажется, стоящие пушком короткие курчавые волосы на голове. Он внезапно сомкнул очи, и вместе с тем недвижно замер так, что на чуть-чуть даже притушил сияние кожи. И незамедлительно молча стоявший обок Богов и не отводивший беспокойного взора от лица младшего Димурга, Небо, ступил к ним ближе. Он полюбовно огладил щеки, уста и очи Стыня, не только возвращая присущий коже цвет, но явственно снимая с него неподвижность, а после не менее трепетно облобызал брови, крылья носа и виски его.

– Пойду к Опечу, в пагоду, – наконец отозвался ровным голосом Стынь и отворив глаза, с теплом воззрился на стоящего рядом Небо.

– Да, мой любезный, сходи, – благодушно отозвался Асил, выпуская из объятий младшего Димурга, и отодвинув его от себя, оглядел ноне приобретшее степенность лицо. – Тебе после зова лучицы лучше побыть в дольней комнате. Несмотря на то, что днесь лучице удалось подать его много мягче, он, однако, вельми болезненно оглушил Круча. Посему малецыка пришлось срочно отправить на кумирню… По-видимому, и тебе наш любезный, от той мощи досталось.

Стынь, впрочем, не отозвался, он всего-навсе легохонько качнул головой и стремительно развернувшись, исчез в зеркальной стене, и тогда взгляды обоих старших Богов уставились на Дажбу. Младший Рас не в силах сносить гнев Стыня, несмотря на поддержку Мора, уже давно схоронил лицо под ладонями, низко склонив голову. Казалось, Дажба и вовсе окаменел… Застыла не только плоть, сияние на Боге, перестал перемещать цвет и его венец, приобретя какую-то пунцовую пятнистость.

А в зале настала тишина… Старшие Боги, словно страшась ее нарушить, не смели даже шелохнуться. Оба обряженные в белые сакхи, со своими величественными венцами, они сейчас выглядели неуверенными в себе мальцами, которые не справились с возложенными на них обязанностями. И это особенно виделось в Небо, очи коего точно растеряв всю положенную им голубизну, неподвижно остекленели. То самое густое отишье, которое, по всему вероятию, и могло существовать только околот Зиждителей, было прервано вошедшим в залу Першим.

Старший Димург вступив в помещение, не только внимательно обозрел стоящих братьев и медленно кивнул им на кресла, но и сам направился к одному из них, воссев как раз супротив Дажбы. Перший в отличие от иных Зиждителей казался вельми спокойным. Движения его были плавными, ровными и, несомненно, уверенными. Опустившись в кресло, он медленно оперся спиной об облачный ослон, положил руки на облокотницы и воззрился на Мора. И тотчас змея в его венце, допрежь вроде дремлющая, отворила очи и нескрываемо недовольно оглядела Дажбу.

– Где Стынь? – вопросил Перший, обращаясь к сыну.

– Сказал, что пошел к Опечу, – немедля отозвался за Димурга Асил, подходя, и усаживаясь в кресло, стоящее справа от старшего брата.

Перший сомкнул очи и змея в навершие его венца, нежданно сделала резкий выпад вверх, выхватив оттуда парящий в серо-дымчатых полосах облаков огромный кусок, также рывком сбросив его вниз. А вместе с ним на полу залы оказался огромный кот, оный нежданно поднялся на задние лапы, испрямился и оказался не кем иным как Мериком. Создание сотворенное, чтоб приносить смех и составлять компанию, вельми ноне чинно воззрилось на своего Творца, и замерло по стойке смирно, свесив повдоль плоского туловища человеческие руки, и на удивление, изобразив на своем лице беспокойство.

– Мерик, – властно молвил Перший открывая очи и обдавая создание чернотой собственного взгляда, где темно-коричневая радужная оболочка, похоже, сожрала и желтоватую склеру и черный зрачок. – Срочно найди своего хозяина, и сопроводи в пагоду, в дольнюю комнату, коли будет противиться, ты знаешь, как надо действовать. Когда Стынь окажется подле Опеча, придешь и доложишь о его состояние… Коль ему понадобится помощь, сообщи Трясце-не-всипухе.

– Понял, Господь Перший, – разумно и четко отозвался Мерик, определенно, ему окромя озорства была присуща степенность и исполнительность.

Черт торопливо склонил голову, рывком свел подошвы красных сапог так, что они звонко щелкнули каблуками, и единожды с тем качнув своим большеньким ухом, где ярко сверкнули камушки яшмы, мгновенно исчез. Оставив по себе только порывистое дуновение, всколыхавшее медлительно плывущее по полу полотнище облака скинутого змеей со свода залы.

– Мор, малецык мой бесценный, сходи поколь, – меж тем продолжил повелевать Перший. – К бесицам-трясавицам… узнай как наша девочка, дабы не тревожился, – добавил Бог, вероятно, ощутив волнение сына.

Мор чуть зримо сомкнул свои удивленно задранные очи, и ласково сжав напоследок плечо Дажбы, спешно, при всей своей медлительности, направился к зеркальной стене. По пути он нежно огладил повислую руку Небо, все еще не смеющего сдвинуться с места, да вмале пропал в колыхающемся чреве стены.

– Дажба, мой милый, теперь ты, – обратился к младшему Расу Перший и одновременно со змеей в венце уставился на него. – У меня есть задание для тебя.

– Для меня? – незамедлительно откликнулся Дажба выпрямляя дотоль полусогнутую спину, и убирая от лица ладони, тем самым дозволяя прощупать себя старшему Димургу, хотя судя по теплоте взора последнего, он сие уже давно сделал.

– Да, для тебя, наша бесценность, – произнес Перший, и как почасту было в отношение младших и особенно сынов, лаская Дажбу переливами своего густого баса. – Надобно вернуться на Землю во дворец и повелеть Липоксаю разыскать тех, кто устроил нападение на девочку. Надобно его успокоить… Сказав, что как только он найдет и покарает заказчика, мы вернем ему Еси… И, да… Мне, кажется, ты в том должен принять деятельное участие, ибо я уверен, нападение заказала мать Благорода. Ее люди пришли через общий уровень из дворца Благорода. Ты понял меня, малецык? Понял, чем днесь… не откладывая должен заняться… а после обо всем доложить Отцу… И, конечно, погодя побыть в дольней комнате. И, да, мой дорогой, твоя отрешенность от Отца ноне не допустима. Твоя замкнутость, безучастность, могут подтолкнуть тебя, наш любезный, малецык к ошибке, к непоправимым поступкам. Что ты ни в коем случае не должен делать, – глас Першего стремительно набрав авторитарность, прозвучал как хлесткий удар, который мгновенно придал венцу Дажбы положенный белый цвет. – Ты не должен отделять себя от Зиждителей, и в первую очередь от Расов. Только в нашем единение, есть путь жизни и развития для каждого Бога. В отдельности, в разобщенности мы ничто. Запомни это!

Старший Димург резко смолк… Тем не менее, последние два слова все еще продолжали витать в своде залы, колыхая полосы облаков и словно придавая им серебристое сияние. Дажба торопливо кивнул… раз.. другой, а после, глубоко вздохнув, дрогнувшим голосом вопросил:

– Как девочка?

– Лучица неплохо… Хотя бесицы-трясавицы ее осмотром займутся погодя, – уклончиво ответил Перший, видимо, не желая еще более расстраивать Дажбу. – А девочка… Еси теперь в надежных руках. Бесицы-трясавицы уже произвели надобное вмешательство и уверили меня, что жизнь ее вне опасности. Она поколь, после вмешательства, побудет в кувшинке и посему не останется даже следов нападения… Но все эти физические недуги, ты должен понимать не есть благо для плоти… Потому, я надеюсь, ты, малецык предпримешь все усилия, чтобы более девочка не подвергалась опасности.

Лицо Дажбы зримо прояснилось, и по коже заплясало ярыми переливами золотое сияние, он медленно поднялся с кресла и благодарно улыбнувшись Першему, направился в сторону Небо. Стоило лишь младшему Расу подойти к Отцу, как тот нежно его обнял, прижав к себе и облобызав не только очи, виски, но и крылья изящно очерченных ноздрей, а посем негромко дыхнул:

– Иди, моя драгость, выполни, что велел Отец. Я буду ждать тебя на хуруле.

Зеркальная гладь стены все еще рябила, поигрывая ровной гладью, когда Небо опустился в кресло, в котором дотоль сидел сын, и виновато взглянув на старшего брата, спросил:

– Как, Отец, лучица, девочка?

Старший Димург сомкнул очи, поелику только сейчас позволил проявиться на своем лице беспокойству и недовольству, допрежь скрываемому пред Дажбой. Он малость молчал и весь тот срок сердито зарившаяся в направление Раса змея в его венце, скалила свои загнутые белые клики на кончиках которых висели черные, округлые капли, а засим негромко сказал так, вроде и не слышал вопроса брата:

– Асил, что с Кручем? Вперекор тому, что лучица ноне подала зов мягче… Мне показалось он стал мощнее и более ощутимым для восприятия. Не ведаю даже, хорошо, что у лучицы такие ранние способности, или это должно вызывать тревогу.

– Круч поколь в пагоде кумирни, ибо вельми болезненно воспринял зов, – незамедлительно отозвался старший Атеф и легохонько повернул в сторону Димурга голову, при том шевельнулись собранные слева в тонкую, недлинную косу волосы, переплетенные бурыми тонкими волоконцами, унизанными крупными синими сапфирами. – Как ты и велел дотоль… Стоило лучице его подать, я сразу отправил малецыка в кумирню.

– Хорошо, что выполнил, как я велел, – неспешно растягивая слова, произнес Перший и теперь, желая скрыть проступившую на лице досаду прикрыл очи и часть лба левой дланью. – Знаешь, милый малецык, ты вообще распорядись, чтобы Круч снял венец и украшения… Тогда насыщенность зова многажды уменьшит свою силу, и наша кроха не будет так болезненно его переживать. А Дажбе скажи, чтоб всю информацию касаемо девочки, днесь ориентировал на тебя, не на Круча. – Старший Димург прервался, и Асил тотчас кивнул. – Просил тебя Небо.., – погодя и воочью стараясь ответить на заданный ранее Расом вопрос, молвил Перший и недовольство, скрываемое им во взоре, слышимо просквозило в тембре голоса. – Сколько просил быть внимательней к Дажбе. А ты, словно не слышишь, еще Асила при мне смеешь обвинять в недомыслие по отношению с Опечом. Оставил вас тут на немного… на чуть-чуть… и, что?.. Ты совсем потерял связь с малецыком, не ведаешь где он есть… чем занят. Мне порой, думается, я и на пару бхараней не могу оставить без своего присмотра подле тебя сынов, особенно когда им, что поручено. – Димург замолчал, его полные бледно-алые губы дрогнув, болезненно изогнулись, и нескрываемо печально он дополнил, – я уже все сказал Дажбе… Девочка была на грани жизни и смерти… И как благо для нее, что лучица сумела приостановить процесс гибели плоти, остановки функций мозга… Одначе, как данное действо отразится на самой лучице неизвестно, ибо она слишком… еще слишком юная, чтоб такое творить.

Глава восемнадцатая

Липоксай Ягы первым вбежал по лестнице на третий этаж детинца, страх за божество предал ему силы. В коридоре подле дверей в опочивальню Еси лежали на полу пять истекающих кровью, изрубленных тел, при взгляде на которые у вещуна перехватило дыхание. Он спешно миновал павшие тела, средь оных был мертвый Гостенег, и ворвался чрез распахнутые створки в комнату божества. Два обгоревших тела, уже потухнув, обратились в черные кочерыжки, на них не просто обуглилась вещи, кожа, но и сами кости… превратив их в какой-то бесформенный ком. Щепетуха с рассеченной головой и еще один нападающий, влетевший в стену и превратившийся в вязкую бесформенную кровавую массу, также были мертвы.

– Есинька! – громко вскрикнул Липоксай Ягы и подскочив к ложу девочки, рывком сорвал завесы, раскидал подушки, скинув на пол одеяло, простынь, не менее резко подняв, сбросил на пол матрас предположив, что быть может божество под ним.

Таислав и Браниполк, в сопровождение четырех наратников, вбежали в комнату следом за старшим жрецом и не менее спешно принялись отодвигать кресла, срывать портьеры с окон, в поисках отроковицы. Однако, Еси, как и понятно, нигде не было. Двое наратников выскочили из опочивальни и кинулись по коридору проверять соседние комнаты: игровую, обучающую, столовую, надеясь, что божеству удалось сокрыться в них.

– Украли! Божество украли! – закричал Липоксай Ягы, останавливаясь посередь опочивальни. Он резко развернулся в сторону распахнутых дверей, чрез которые тотчас убежал и третий наратник, в помощь двум иным, и негодующе зыркнув на Браниполка, точно жаждая его сжечь, докликал, – как? Каким образом они вошли в детинец? Кто? Кто предатель? Где божественное чадо? – голос вещуна тревожно дергался, впервые он был не в силах справиться с болью, что окутала его тело и душу.

Золотой туман густо объял комнату, и стоящие супротив вещуна растерянные Таислав и Браниполк упали на колени. Лишь Липоксай Ягы, очевидно, до конца не осознавший, что в опочивальню пришел Бог, так и остался стоять стоймя.

– Липоксай Ягы, – послышался баритон Дажбы прозвучавший не только внятно, но и вельми властно, видно Першему удалось вернуть ему как таковую уверенность. – С Есиславой все хорошо, она подле меня… И будет до тех пор находиться в божественных палатах, поколь ты не обеспечишь ей должную защиту. Ибо люди, что уничтожены божественной силой, пришли убить чадо. Нападение заказала мать Благорода, ее люди явились через общий уровень детинца из дворца Благорода. Найди и покарай виновных.

Густой, золотистый дым будто уплотнился обок тела Липоксай Ягы и, кажется, облизал его светло-русые, долгие волосы, схваченные в хвост, кахали и саму кожу, отчего старший жрец надрывисто вздрогнул, и тем самым пробудился. Остатки сияния, стекли по телу вещуна вниз и впитались в ворсу ковра. Голос Дажбы стих и немедля Липоксай Ягы обрел свою властность и уверенность, да вельми четко молвил, отдавая указания своим помощникам, все еще не смеющим не только встать с колен, но даже поднять головы:

– Браниполк, человека Сбыслав Ягы тотчас перевести в Отрепьевский острог. Не мешкая доставить в подземелье моего детинца господина Благорода и его мать. Вход ко мне во дворец с детинца господина перекрыть, выставив дополнительную охрану. Таислав комнату божества убрать, трупы вынести. Обгоревшие спустить вниз в подземелье. И завтра поутру сообщить всем вещунам о назначенной на третий день обязательной встрече в Лесных Полянах.

Госпожа Собина находилась в большой белой зале своего дворца, где стены и округлый свод украшала бархатная материя, а деревянный пол переливался от залащенности и чистоты. Несколько широких кожаных белых кресел и один мощный топчан, без спинки, занимали почти большую часть комнаты, располагаясь повдоль здоровущего в размахе на низких ножках дубового столика, с удивительной ровной круглой столешницей.

Приглушенные полутени сквозили по комнате, понеже Собина поджидая своих людей, притушила свечи в двух мощных люстрах укрепленных в своде. Посему помещение вельми слабо освещали три мощных серебряных свещника в которые хоть и вставлялись по семь свечей, одначе, горели ноне лишь три в кажном. Собина была уже пожилой женщиной, высокой, с густыми пшеничными волосами, аккуратно убранными в крупную ракушку. Возлежа на диване, она всяк миг тревожно зарилась на дверь и немедля тем беспокойством прерывала служку, сидящую подле дивана на низком табурете, и массирующую госпоже стопы.

Нежданно в коридоре послышался гулкий говор… топот, а засим все также внезапно двухстворчатые двери, ведущие в залу, распахнулись и в нее вступил синдик в сопровождение пятерых наратников. Собина и дотоль не больно жалующая Браниполка, днесь и вовсе перекосилась, ибо в первый миг не сообразила, что пришли к ней не спроста, потому она резко поднялась с подушек, каковые подпирали ее тело со всех сторон придавая мягкости возлежанию и воззрилась на вошедших.

– Госпожа Собина, – голос синдика прогудел столь мощно и властно, что женщина туго вздрогнула, немедля согнав с лица всякое презрение к вошедшим. – Поднимитесь, вам надобно проследовать за мной. Вас ожидает для разговора его святость вещун Липоксай Ягы.

– Что? – Собина по первому молвила робко, а потом, точно набрав положенной ей статусом уверенности, гулко дыхнула, – да, как ты смеешь… Ты, смерд! Отродье!… Мне госпоже, что-то указывать.

– Вы не госпожа, – злобным рокотанием отозвался Браниполк, не сводя лютого взора с побелевшего лица женщины. Он внезапно резко сошел с места, направив свою поступь к топчану, от которого в мгновение ока прочь отскочила служка, да прибольно ухватив Собину за руку, рывком дернул ее вверх и единожды вниз, стащив тем движением на пол и поставив на ноги. – Господин тут Благород, а вы всего-навсе его мать… И никогда не были госпожой, ибо ваш род не ведет свое начало от Бога Огня… А посему вы не лучше аль выше меня по статусу. – Синдик тотчас смолк, вскинув вверх руку, сжимающую предплечье госпожи и энергично потряс ее так, что последняя взбалмошно завопила. Засим со всей мочи швырнув Собину под ноги стоящим наратникам, гыркнул, – взять ее и связать… как вориху. Кляп в рот, чтоб не орала.

Собина завалившись на пол, словно проехала по его деревянной полированости грудью, да остановив свое движение обок черных канышей одного из наратников, протяжно всхлипнула. И немедля к ней подскочили иные наратники и как указал синдик, закрутив назад руки, связали и их, и ноги ремнями, да запихнули в рот кляп. Один из воинов с легкостью водрузил вздрагивающее тело госпожи себе на плечо, и, пропустив вперед Браниполка, указывающего на ходу еще десятку наратникам, стоящим в коридоре схватить господина Благорода и его супругу Олесю, торопко направился вслед за ним.

В подземелье детинца, в той комнате, где несколькими часами раньше допрашивали Марибора, и стены, как в целом и пол, были все еще покрыты его кровью, ноне на стуле сидела госпожа Собина. Ножки стула в этой допросной комнате, металлическими пластинами крепились к полу, посему он вот уже долгие лета не покидал своего насиженного места, оставаясь верным тем четырем пежинкам мраморной плитки, к коим точно прирос. Женщине привязали руки к локотникам и ноги к ножкам стула, однако она перепуганная произошедшим надрывисто жалась к ослону и иноредь порывчато сотрясалась всем телом. Из голубо-серых глаз ее текли крупные слезы, можно молвить, даже не слезы, а горючие потоки. Она каждый миг испуганно таращилась на лежащие подле левой стены, прикрытые плотной тканью тела, сожженные гневом Стыня. Правда, тела были укрыты не полностью. Очевидно нарочно треть того, что раньше возможно являлось ногами людей, а ноне напоминало черный спекшийся комок, топорщились из-под смятой материи, пугая своим изувечено-уродливым видом госпожу.

В комнате кроме прохаживающегося справа… налево пред Собиной помощника Браниполка, того самого, что нещадно бил Марибора, мощного в руках, плечах, росте Туряка, никого не находилось. И несчастная женщина, свершив такой подлый поступок, хоть и сидела с пустым ртом, из коего достали кляп, впрочем, не смела чего-либо сказать или кого позвать. Иногда едва приоткрывая его, да торопливо слизывая текущие сопли и слезы, одновременно зарясь на останки своих слуг и резкие движения фланирующего Туряка.

Меж тем в соседней комнате, мало чем отличающейся от той, где находилась Собина, расположились Липоксай Ягы, Браниполк, Таислав и Благород. Вещун не просто расстроенный, а, несомненно, в растрепанных от беспокойства чувствах за любимое чадо, восседал в углу на стуле с мягким ослоном и сидением. Не только две двухъярусные люстры, но и четыре восьмирожковых свещника ярко освещали помещение так, что явно просматривался, как сам Липоксай Ягы, так и каждый уголок допросной. Благорода одначе не привязывали к стулу, поместившемуся посередь комнаты, ибо он в отличие от матери, Браниполка не оскорблял и безропотно пошел вслед за наратниками. Потому как всегда и очень сильно боялся старшего жреца, понимая, что истинная власть находится лишь в его руках. Впрочем, сейчас Благород испуганно ссутулив спину, вжав голову в плечи, зарился в нависающего над ним, своими мощными объемами стоящего напротив синдика, порой взволнованно зыркая на сидящего вещуна, точно стараясь прочитать по стремительно изменяющимся чертам лица его мысли.

– Итак, господин, – протянул Браниполк, и, ухватив толстыми пальцами за подбородок Благорода рывком вздев голову вверх, глянул в его серо-зеленые очи. – Значит, вы утверждаете, что не знали о замыслах вашей матери Собины. Не знали, что она наняла людей и организовала нападение на божественное чадо с целью убить его?

– Нет! Нет! Я же говорю, нет! – затрепыхавшимся гласом отозвался Благород, и в нем слышалось одновременно страх и боль, и тотчас на глаза его навернулись крупные слезы, придавшие стеклянности радужной оболочке. – Я бы не посмел… никогда. Мне так божество близко, словно родное создание. Я бы никогда… ничего и если бы ведал, что мать замыслила такое, не позволил того творить… Не то, чтобы убить чадо, даже обидеть, огорчить не позволил… Я! Я никогда!

– Однако, – в молвь вступил допрежь молчавший Липоксай Ягы, лицо которого от испытываемого гнева расчертили пурпурные полосы и багряные пежины. – Божество мне сказывало, что видела, как вы следили за ней чрез окошко, когда она гуляет в саду. Она молвила, что вы отодвигаете завесу и смотрите, а после резко прикрываетесь ею, точно мыслите худое?

– Худое? – озадаченно произнес Благород. Он явственно не понимал вещуна. А, чтобы понял, Браниполк резко дернул вверх его подбородок, посему мгновенно рванувшаяся назад голова, гулко стукнулась о высокую спинку стула, точно вызвав хруст, ломаемых в шее костей. – А! А! – закричал господин, и не менее стремительно врезавшись подбородком в грудь, понеже его незамедлительно отпустил синдик, болезненно всхлипнул. – Смотрел… Я только смотрел на божество… Любовался ею… Ничего дурного и помыслить не мог. Ведь вы Липоксай Ягы запретили мне с ней встречаться… Однако, я уверен… Уверен, что девочка моя дочь… моя… И имя ее матери… И так похожа на меня… и…

– Заткнись! – грозно дыхнул старший жрец, энергично поднявшись со стула и тем враз прекращая всякое толкование господина. – Возьми его Браниполк и давай покажем ему, что находится в допросной, так как мне надоело слышать это из его уст.

Таислав, дотоль стоящий рядом со стулом вещуна, незамедлительно шагнул к двери и распахнул створку, давая возможность Липоксай Ягы покинуть комнату. Синдик промеж того с силой схватил испуганно замотавшего руками Благорода за шиворот, скомкав в своей широкой ладони его золотистую рубаху и потащил следом за старшим жрецом в коридор, ноне переполненный наратниками, оные не только стояли обок дверей в допросные, но и охраняли саму лестницу.

Липоксай Ягы не снижая быстроты своего шага, приблизился к соседней комнате, что поместилась диагонально той из которой он вышел, и когда один из наратников отворил пред ним дверь вступил в допросную. Собина и Туряк, стоило появиться в дверях старшему жрецу, враз замерли, а тот, отойдя вправо, высвободил проход для спешащих сзади Таислава и Браниполка, грубо тянущего господина. Старший жрец, как и его помощники, даже не глянул на Собину. Впрочем, Липоксай Ягы малозаметно кивнул наратнику на обгоревшие тела прикрытые материей. Туряк спешно шагнув к ним, содрав материю, отшвырнул ее в сторону, явив сумрачной допросной человечьи тела, однако спекшиеся в общую комковитую массу не только конечностями, туловищами, но и головами.

Браниполк введя в комнату трясущегося Благорода, вельми жестко толкнул его прямо на тела. Отчего ноги последнего заплелись друг о дружку и он шибутно повалившись на трупы, визгливо заорал. Господин ретиво вскочил со спекшегося мертвеца на ноги и суетливо принялся смахивать, точно сдирать с поверхности золотистой рубахи и белых шаровар черноватую сажу, передергивать плечами и болезненно кривить лицо.

– Посмотри Благород, – Липоксай Ягы теперь говорил не с господином, а вроде как со своим подручным, который не справился с заданием и подвел его, вкладывая в каждое слово не только пренебрежение, но и негодование. – Это мы нашли в опочивальне божества. Сие тела убийц, которых послала твоя мать. Ты считаешь, кто такое мог совершить Благород? Огонь? Человек? Быть может стрела, пущенная из самострела? Или все же божеский гнев? А ты! ты, тупица, смеешь называть божественное чадо своей дочерью. Посмотри, – желчно проронил вещун и так как господин отвернулся, чтобы более не зреть искореженные тела, шагнув к нему, наотмашь ударил ладонью по щеке, тем самым разворачивая голову в сторону трупов. – Смотри! Смотри тебе сказано, чтобы более не смел трепаться своим лживым языком. Чтобы на лета запомнил их вид… и никогда не смел говорить, что ее ясность, божество Есислава твоя дочь.

Благород не в силах смотреть на сплавившиеся тела, закрыл лицо ладонями, и, согнув спину, свесив тем самым голову, громко зарыдал, покачиваясь вправо… влево всем своим худоватым телом.

– Липоксай Ягы… Липоксай Ягы, – торопливо зашептала сидящая на стуле Собина, мешая всхлипывание, слезы и стенания сына. – Благород ничего не знал. Это все я… Я затеяла. Я желала убить чадо, так как понимаю, что она соперник не только для моего сына, но и для всех отпрысков. Ты ведь… ты.., – раскатисто дыхнула она и тотчас замолчала.

Потому как к ней резко подскочил Туряк и, как дотоль ее сына наотмашь огрел пощечиной вещун, также хлестко ударил дланью по лицу. На доли секунд поглотив под той широчущей ручищей большую ее часть лица и оставив на месте удара сине-рдяную полосу.

– Не сметь! Не сметь его святости ты-кать! – ожесточенно гаркнул он, так гулко, что кажется, всколыхал растрепанные пшеничные волосы на голове госпожи.

– А! А! – болезненно вскрикнула Собина и с поверхности ее тонких алых губ и их обеих ноздрей заструилась алая юшка. – Да, да… вы… вы… ваша святость, – немедля поправилась госпожа, в своем страхе уже, верно, растерявшая все свое достоинство. – Вы сократили наше содержание, количество слуг. И я поняла, это вы сделали из-за чадо. Еще немного… чуть-чуть и вы вообще выселите нас из родового детинца и заставите жить своим трудом.

– Заткнись! – властно повелел Липоксай Ягы, и, сомкнув очи, легохонько качнулся так, что стоящий позадь него Таислав чуть зримо придержал его под руки. – Я бы никогда не позволил себе такое в отношении господ. Абы согласно традиций, прописанных в свитках и завещанных нам нашими учителями белоглазыми альвами, обязан уважать этот род. А сократил содержание, потому как оно у вас и так достаточно… Все равно детей у твоего сына не будет, если он не поменяет жену. Так как знахари сказали, Олесе никогда не удастся выносить и родить ребенка. Посему нет смысла тратить на вас больше чем надобно… – Старший жрец прервался, надрывисто шевельнулись желваки на его скулах, вместе с тем придав коже лица и вовсе какую-то пунцовость. – Но теперь, – дополнил он свою гневливую речь, – ты, права… Права, Собина… я подумаю о том, чтобы выселить господ из дворцов, ибо записанное в золотых свитках и ожидаемое появление божества свершилось и нет смысла кормить вашу огромную ораву, лишь поедающую и не приносящую ничего для Дари.

– Ненавижу! Ненавижу! – заорала Собина и ее красивое лицо объяла такая злоба, что оно внезапно стало безобразным. – Ненавижу тебя и эту девчонку. Безродное, подзаборное, мерзостное отродье! – докричала госпожа и вроде поперхнувшись собственной ненавистью, замолчала.

И в допросное поплыла тишина, она правила самую малую толику времени, в оном ощущалось горячное дыхание Собины и закипающее дыхание Липоксай Ягы на чуть-чуть от услышанного опешившего.

– Я все равно убью это отродье… этого подкидыша, – сие госпожа дошептала, будто разком потеряв голос, и в ее голубо-серых очах блеснула тупая, непримиримая ненависть.

И стоило ей блеснуть, как тотчас госпожа вместе со стулом, вследствие чего металлические пластины, удерживающие ножки, подскочив, раскололись на мельчайшие частички, подлетела высоко вверх. Привязанная она всего только и успела, как широко выпучить очи и раскрыть рот, а посем стул направил полет в сторону стены, с такой мощью ударившись об нее, что не только плоть госпожи, но и дерево расплющилось об ее поверхность. Кровавое месиво человеческих органов, выплеснуло изнутри розовато-желтые мозги, сгустки юшки и части органов прямо на побеленные ее стены, да стремительно плюхнувшись на мраморный пол, издало пронзительный плеск, точно потонуло в воде.

И незамедлительно тот плеск и плюх поддержал раскатистым криком Благород, узрев столь стремительную смерть матери, отчего и сам повалился без сил на пол, упав почитай под ноги Липоксай Ягы. Куски плоти, перемешанные с мельчайшей древесиной и волоконцами ткани, единожды превратившееся в отдельные фрагменты, разлетелись по всей допросной, забрызгав собой не только стены, свод, пол, но и находящихся внутри людей.

– Липоксай Ягы выселишь Благорода в дальнее предместье Наволоцкой волости, – послышался голос Дажбы, и в нем ощущалась не присущая этому Богу гневливость. – Благород! – господин легохонько дернулся на полу. – Исполнишь мои указания!

Комната полыхнула золотым сиянием, и оставшиеся в ней люди опустились на колени, пред божественной мощью, а обок уха Липоксай Ягы слышимо лишь для него прошелестел говор Дажбы:

– Разреши теперь со Сбыславом! Не откладывая!

Глава девятнадцатая

Перший внес крепко почивающую Есиславу в точно не имеющую стен комнату, величаемую дольней, что находилась на пагоде, одначе, была на любом ином судне Богов. В этом помещение, кроме безбрежного темного марева с кружащими в нем многоцветными облаками, похоже, ничего более и не лицезрелось, иноредь право молвить витали в том черном пространстве крупные сгустки пежин, полосы аль блики… Порой они соприкасались поверхностями, соединялись в нечто единое, аль вспять медлительно разделялись. Также почасту они меняли цвета с блеклых: розовых, желтоватых, лимонных, голубых, на значительно более яркие: багряные, золотые, зекрые, синие. Можно предположить, что посередь того безграничного пространства, в оном будто внезапно возник старший Димург, на слегка вспучившемся дымчатом облаке, величаемом вырь, возлежал Опечь.

То был теперь несколько иной Бог, не такой, каким когда-то, при помощи Дивного, увидела его Влада. Опечь ноне приобрел черты положенные Димургам. Те общие признаки, оные всегда и хотел иметь, но вследствие замыслов Зиждителей первоначально не смог приобрести. Обаче, днесь он находился подле того, обок которого всегда мечтал быть. Днесь он походил на того, кем был сотворен и кого любил более всего во Вселенной, отсечение от коего не сумел пережить. Посему его темно-коричневая кожа отливала золотыми переливами, голова поросла курчавыми черными волосами, а на округлом лице не имелось растительности. Тем не менее, Бог сохранил и свой могучий рост, единящий его в целом с Зиждителями, и ширину плеч… сберег орлиный профиль и выступающие вперед, нависающие скулы. С тем все же приобретя толстые рдяные губы, дугообразные брови, раскосые, черные очи, иногда отливающие зеркальностью. Обряженный в черное сакхи, Опечь всего-навсе присыпал левое ухо, мочку и саму раковину мельчайшим просом голубого топаза, более никак не выделив себя украшениями и даже не одев венец, понеже потеряв старый, поколь не приобрел нового, дарованного Родителем.

Стоило только в дольней комнате появиться Першему, Опечь дотоль точно почивающий открыл очи, и самую малость повертав голову в его сторону, зримо шевельнулся.

– Не подымайся, мой милый малецык, лежи, – полюбовно произнес старший Димург.

Он вмале приблизился к дымчатому облаку и положил на грудь покоившегося Опеча девочку, обряженную в серебристое сакхи и поджавшую к шейке сомкнутые в кулачки ручки.

– Хочу, моя бесценность, чтобы ты познакомился и побыл подле нашего Крушеца, поколь он на маковке, – трепетно продышал Перший и нежно провел своей широкой в сравнение с телом отроковицы дланью по ее голове и спине, причесывая не только растрепавшиеся волосики, но и оправляя материю сакхи.

– Я так виноват пред малецыком, – голос у Опеча был, как и у Дажбы, баритональным очень мягким и лирическим. Он неспешно поднял с облака левую руку, и, протянув ее к лежащей отроковице, робко огладил перстами кожу лица. Ласково пройдясь по губам, щекам, очам и остановившись на лбу. – Так виноват.

– Все тобою свершенное в ушедшем, мы же решили, – участливо протянул Перший и приголубил волосы своего сына, на радость всех вернувшегося в лоно Богов.

– Да… в ушедшем.., – чуть слышно повторил Опечь и широко улыбнулся, придав своим чертам особую мягкость близкую к женской. – А, что случилось намедни с девочкой, Отец? Я не решился спросить у Стыня, когда он сюда пришел, ибо малецык казался таким взволнованным… Он метался по дольней комнате, расшвыривал вправо… влево материю… и стих лишь тогда, когда явился Мерик и повелел от твоего имени обрести покой. В противном случае обещая, тотчас отправить Родителю сообщение о том, что у младшего Димурга сызнова повторился приступ болезни и необходимо скорое Его вмешательство. – Бог на малость прервался и засияла переливами его кожа… Казалось, сияние всколыхнувшись на ней, на доли секунд поглотило всю черноту, оставив блистать золоту и серебристому взору очей. – И хотя малецык, был явственно недоволен тем указанием и бросал гневливые взгляды на замершего и мгновенно упрятавшего под ладонями лицо Мерика, однако, послушался его, и, успокоившись, возлег на вырь. Черт погодя убрал руки от лица, дюже внимательно огляделся и торопко взобравшись на вырь, принялся обнюхивать малецыка с головы до ног… Тем самым он вновь встревожил Стыня, каковой досадливо попытался сбросить его вниз… Обаче, Мерик оказался много проворнее руки милого малецыка… – Опечь теперь и вовсе засмеялся, так задористо и гулко, что заколыхавшаяся от тех движений грудь нежданно качнула вверх… вниз лежащую на ней Есиславу, оную он теперича нежно оглаживал по волосам. – Впрочем, черт проявив в отношение хозяина должную степенность, уходя, Отец, так-таки швырнул вправо широкую расщелину, которая принялась, словно суводь утягивать в себя материю.

– Вельми шкодливое и воровливое создание, – вторя сыну смехом и не прекращая голубить его кучеряшки, ответил Перший. – Однако, незаменимое в отношение со Стынем… Я создавал его вкупе с Родителем и честно сказать, не вкладывал в него те два качества… И почему он вышел таким негодником, как говаривает Мор, не ведаю.

Дажба неуверенно вошел в залу на маковке, несомненно, уладив все дела на Земле и приглашенный сюда Першим, так как девочка все еще находилась в руках бесиц-трясавиц, и огляделся.

На широком серебристом диване, занявшим не менее четверти залы с выдвинутым вперед сидением, чтобы на нем покоились ноги, одначе, сохранившим покато-наклоненный ослон, сидели, полулежа, Мор и Стынь, оба без венцов, в белых укороченных сахки, без рукавов. Напротив Богов поместилось собранное из отдельных лоскутков испарений, пурпурно– красное кресло, на грядушку ослона которого стоя опирался руками Перший. Он задумчиво воззрился на вошедшего сквозь зеркальную стену Дажбу и достаточно мягко, несмотря на то, что у того на голове восседал венец, прощупал. Судя по всему старшему Димургу, в отличие от братьев, удавалось выведывать мысли сынов даже тогда, когда они были в венцах.

Стынь, стоило только Дажбе остановиться обок стены, несколько диаметрально занятому им на диване положению, тотчас закрыл очи. И хотя меж младшими Богами, как в общем и Зиждителями, царили теплые, родственные отношения, закаханный, избалованный долгой болезнью и слабостью Стынь и в случае с Дажбой не ощущал своего старшинства. Стыня до сих пор лелеяли и не только Димурги, но и вообще Боги, стараясь никоим образом не расстроить, вспять стараясь выделить, ублажить во всем… Все его шалопайство, ребячество ему мгновенно прощалось. Его волнение вызывало в старших Богах тревогу… постоянную тревогу. Что, как можно понять, было последствием пережитого за него Зиждителями страха, и, очевидно, изнежило младшего Димурга. Посему он порой и не ощущал собственного старшинства пред Дажбой и Кручем. Это взросление, несколько так запоздалое, Стынь должен был пройти теперь подле Крушеца, и сие понимали все Боги, и сие понимал он сам. Потому, в свое время лишенный возможности соперничать за Круча, ноне Стынь с особым участием относился к Есиславе и лучице.

– Дажба, – умягчено позвал Перший сына Небо, узрев его робость и беспокойство. – Поди ко мне, милый малецык, – добавил он еще трепетнее, стараясь придать степенности угловатым движениям молодого Бога.

Младший Рас еще раз зыркнул на Стыня, на мясистых губах которого блуждало нескрываемое недовольство, изредка перемешивающееся с ярким золотым сиянием, выплескивающимся лепестками на очи, да медленной поступью направился чрез залу к Першему, осознавая, что лишь подле него обретет надобную ему уверенность. Старший Димург неторопливо провел ладонью по лицу Бога, стоило тому подойти, одновременно огладив висок, глаза, левую щеку и уста Дажбы, снимая тем самым все беспокойство с него и ласково улыбнувшись, негромко вопросил:

– Ну, как, моя любезность, удалось все уладить на Земле?

– Да, – спешно отозвался Дажба и вкратце рассказал о Собине, ее роли в организации нападения и ненависти к Есиславе.

– Надеюсь более опасности с ее стороны в отношение девочки не возникнет? – данный вопрос из уст Першего, прозвучал не столько поспрашанием, сколько утверждением, поелику он уже обо всем произошедшем в детинце знал, как и Небо, и Асил… Потому как послал вслед за ушедшим тогда из залы маковки Дажбой, особых созданий, величаемых беспятые, с указанием незримо проследить за Богом, и доложить о ситуации.

– Нет, Отец… не с ее стороны, не со стороны Сбыслава, – незамедлительно пояснил младший Рас, и черты его лица дрогнули.

Как и иные сыны, братья, он почасту величал Першего, Отцом, вкладывая в данное слово, особый смысл, а вместе с тем и трепет, каковой испытывали к этому старшему Богу не только Димурги, но и Расы, и Атефы.

– Он теперь решил, – сердито дыхнул со своего места Стынь, все поколь не отрывая глаз, будто страшась испепелить Дажбу. – От всех кто усомнится в божественности Еси оставлять одно кровавое месиво. Бедный Липоксай Ягы ему днесь, вероятно, придется везде в детинце делать ремонт.

Хоть и негодующе, однако, вельми точно заметил младший Димург, ибо после допросной служкам Липоксай Ягы пришлось оттирать еще и стены ЗлатЗалы, где на встрече прибывших вещунов, Сбыслав Ягы во всеуслышание усомнившись в божественности Есиславы, опять же вместе с троном превратился, как правильно выразился Стынь, в кровавое месиво.

– Стынь, милый мой, помолчи, – чуть слышно отозвался подле брата Мор, и, вскинув вверх руку, нежно огладил его мельчайшие, будто пушок завитки курчавых черных волос на голове.

– Сходил бы ты, наша бесценность, за Еси в дольнюю комнату, – ровным голосом проронил Перший сделав вид, что не обратил внимание на недовольство сына. – Лучица достаточно побыла подле Опеча и теперь надобно вернуть девочку тому, кто ведет поколь ее удел, моему дорогому Дажбе. За тем я его сюда и вызвал.

– Не отдам! – сердито произнес Стынь и резко открыл глаза, единожды подавшись вперед верхней частью туловища, и кожа на его лице внезапно приобрела золотисто-красное сияние. – Не отдам, Еси, более не кому! – теперь уже воочью звучала избалованность, та самая которую взрастили в младшем Димурге, Боги, не смея ему в чем отказать, и с которой мог справиться один Перший.

Вот и сейчас он неспешно перевел взор с резко дернувшегося, каждой жилкой, лица Дажбы на сына, и сказал с таковой мощью в голосе, что сотрясся, похоже, весь зал маковки и со свода вниз, точно переспевшие яблоки, посыпались небольшие по размеру лохмотки голубых облаков, дотоль ровными поперечными полосами укрывающие его:

– Стынь! Малецык мой, выполни, как я тебя прошу. И не будем о том вести полемику, коли есть таковая потребность, сходи к Трясце-не-всипухе и подискутируй с ней. Ибо она, как и твой брат, Вежды, вельми к тому свойству предрасположена… Однако, я вже сказывал тебе, бесценность, вмале пройдет действие вытяжек и Еси пробудится, и ей понадобится Липоксай Ягы… Его отцовская, человеческая забота и любовь. Лучица итак слишком долго находилась подле нас, Богов. И как ты понимаешь, чтобы уберечь плоть от гибели свершила действия поколь не по ее мощи, а лишь по способностям… Посему после лечения ей нужен покой, а покой возможен покуда только на Земле. – Перший на чуть-чуть смолк и с теплотой оглядев сына, тем взором вроде как снимая напряжение и одновременно умиротворяя его, добавил, – я уже все это пояснял тебе, мой милый, не надобно, чтоб были повторения.

Стынь туго вздохнул, судя по всему, внутри своего естества не соглашаясь с Отцом. Тем не менее, не в силах противостоять его теплу и требованию, немедля поднялся с дивана да неспешной поступью, направился вон из залы в дольнюю комнату пагоды, где поколь девочка находилась обок Опеча.

Когда младший Димург покинул залу, Перший протянул руки, и, обхватив Дажбу за плечи привлек к себе, нежно прижав к груди да принялся ласково оглаживать его спину, проводя дланью по серебристому сакхи.

– Обязательно, Дажба… обязательно, – погодя вкрадчиво молвил Димург таковым говором, каковому никак нельзя было не подчиниться. – Перенастрой лебединых дев на кого из Богов. Если ты не желаешь слышать девочку сам, скажи о том мне… Отцу. Мы, непременно, с ним договоримся, я уверен Асил не станет противиться… И лебединых дев можно будет подключить на твоего Отца. Но нельзя… нельзя, мой милый, чтобы жизнь девочки была под опасностью. Нам всем Зиждителям необходимо, чтобы Еси окрепла… чтобы окрепла лучица и появилась вероятность вступить за нее в соперничество. Ты же это понимаешь?

– Да, Отец, понимаю, – Дажба говорил теперь много степеннее, абы старшему Димургу удалось снять его тревоги и даровать ему спокойствие. – Но я решил настроить лебединых дев на себя… Я хотел прийти и поправить их, однако произошло нападение на Есиславушку… Я просто не успел, – нескрываемо виновато продышал в плечо Першего Рас, словно схоронив в нем свое лицо. – Не успел… Если бы поторопился, не было зова лучицы и девочку никто не тронул… Не было лечения их обоих, что для них вредно… Мне, право молвить, очень жаль, что так случилось.

– Ничего… Я уверен и лучица, и девочка оправятся. Лишь бы днесь все для того было создано, – произнес тем же успокаивающим и укачивающим голосом старший Димург так, что уже давно прекратившие свое падение куски облаков в своде, медлительно заколыхали своими полотнищами вправо… влево. – Лучица очень к тебе привязана, бесценный мой. И все, что ноне проживаете вы с ней вместе, укрепят ваши связи, помогут в дальнейшем быть и действовать синхронно. И это благо не только для тебя, моя драгоценность, но и для нее. Теперь, одначе, будь более трепетным к девочке, предупредительным, почаще ее прижимай, целуй. И смурь лучицы по мне, не должна тебя пугать, поелику вы все сыны, не только Димурги, но и Расы, Атефы, и ты, малецык, вельми ко мне привязаны. – Перший на немного прервался, так как чуть вздрогнувший от той плывущей… точнее вплывающей в него любви Дажба, приподняв с плеча Господа голову, нежно облобызал округлую грань его подбородка. – И повели, – продолжил сказывать старший Димург, также прикоснувшись губами к очам младшего Раса. – Липоксай Ягы увезти девочку на время из Лесных Полян… Если не на море, то в иное место, чтоб отвлечь. Чтоб Еси смогла подышать чистым воздухом, пообщаться с природой. Хорошо?

– Да… Отец, так и сделаю, – тотчас откликнулся Рас и легохонько кивнул, теперь и вовсе околот Першего, он обрел свойственную Богам уверенность в себе и с тем снял с собственного естества какую-либо вину за произошедшее. Вероятно, оттого и ответил весьма ровным голосом, – все исполню, как ты велишь.

– И не забудь после возвращения девочки на Землю, побывать в дольней комнате, – все также участливо молвил Димург и, наконец, раскрыв объятия, выпустил из них Дажбу, но лишь за тем, чтобы воззрившись в его лицо, наново очень мягко, как умел только он, прощупать. – И, конечно, будь с Отцом более открытым. Вы действуете сейчас вместе. Кроме тебя и Небо в Млечном Пути более Расов нет, вы должны быть ближе друг к другу, або замыслы будете исполнять вместе. Не допустима такая твоя отчужденность от Отца, дорогой мой… Может поколь меня тут не было, Небо как-то тебя огорчил… задел, скажи мне о том малецык.

– Нет… нет.., – торопливо изрек Дажба и качнул отрицательно головой. Он хоть и умел скрывать свои мысли, никогда этого не делал перед Першим, иноредь ощущая не столько в Небо, сколько именно в нем Отца. – Никак меня не огорчил… ни тем паче задел… Небо очень предупредителен, мягок… Это просто я… я… Отец… Я очень привязан к лучице и ее давешняя смурь по тебе, она точно окутала меня… Как я могу соперничать за нее, когда она так к тебе привязана? Как могу замышлять, и претворять в исполнение, что-то против тебя, Отец… Против ее любви к тебе… Я ведь и сам так зависим от тебя, – медлительно переходя с высокой ноты, на более низкую, почитай дошептал младший Рас и туго дернулся в удерживаемых его руках Першего.

– Мой милый, – нежно вторя тому мотиву, вроде пропел Димург и вновь крепко обняв Раса, прижал к себе. – Что ты… что? Я ведь всегда околот вас… Разве мы не едины?.. не целостны?.. Мы всегда спаяны и слитны меж собой, ибо суть наша Родитель. И ты должен понять главное, – теперь Перший перестал говорить, потому как в залу вошел Стынь, прижимающий к своей груди спящую девочку, и посему послал ту молвь Дажбе мысленно. – Ноне действуешь ты не против меня, аль Стыня, Круча… Ты действуешь во имя лучицы… Все твои замыслы, поступки направлены лишь на то, чтобы лучица могла взрасти, чтобы смогла набраться сияния, переработать человеческое и с тем приобрести божественное. Посему когда-то была Влада… ноне Еси… погодя будет кто-то еще… И все это надобно, чтобы подле нас оказался юный Бог, чтобы Всевышний наполнился его сиянием, и мы все приобрели нового члена в нашей общей… мой любезный, общей печище Зиждителей.

Перший, медлительно выпустил из объятий Дажбу, нежно прикоснулся губами к его очам и обнадеживающе улыбнувшись неспешно направился к Стыню, хмуро поглядывающему, кажется, на всех присутствующих в зале. Старший Димург не взял на руки спящую девочку, обряженную в серебристое сакхи, хотя сын и предлагал, он только бережно развернул ей голову, и, припав устами ко лбу, не слышимо для Богов находящихся в помещение… однако, несомненно, осязаемо для самой лучицы молвил:

– Крушец, бесценность моя… прошу тебя более не свершать тех поступков, каковые ноне ты содеял. Поколь недопустимо, чтобы ты впитывал в себя боль девочки и не допускал ее гибели. Это может сызнова вызвать западение сияния, и ты, моя самая большая драгоценность, захвораешь… Сейчас бесицы-трясавицы сумели тебе помочь, но в следующий раз и они не справятся с возможным нарушением предписаний… Ты, должен, уяснить, недопустимо ставить пред собой выбор, абы важнее тебя, Крушец, ничего нет… Береги лишь себя… любая плоть тленна, важен один ты, мой драгоценный малецык.

Губы Першего днесь облобызали не только лоб девочки, но и ее очи. Он явственно послал те поцелуи своей лучице, и от той теплоты окрест головы Еси нежданно проступило смаглое сияние, ровно на малость охватившее и все ее тело, и даже переместившееся на белую материю сакхи Стыня.

– Слышит, – полюбовно дыхнул младший Димург и немедля лицо его, дотоль смурное прояснилось.

Перший неторопливо испрямил стан, и, воззрившись на улыбающегося сына, легохонько кивнул, подтверждая тем его молвь.

– Дажба! – позвал Раса, Перший и неспешно отошел от сына тем самым одновременно снимая сияние с плоти девочки. – Возьми Еси, мой милый.

Дажба неуверенно тронулся в сторону Стыня, на ходу поглядывая на стоящего в нескольких шагах от него старшего Димурга, той близостью придавая себе решительности. Он остановился обок Стыня и робко протянул в сторону девочки руки, нежно огладив перстами ее рыжие, растрепанные волосики.

– Дажба, малецык! – голос младшего Димурга резко дернулся и не прозвучал, а почитай прохрипел… столь низко, словно старался и вовсе затухнуть. – Если еще раз такое повторится с девочкой до ее двадцатилетия, до нашего вступления в соперничество за лучицу, обещаю тебе, ты более не дотронешься до Еси. Я отправлюсь к Родителю, и попрошу у него твоего выхода из участия в соперничестве… И ведая, как ко мне и к нашей лучице относится Родитель, не сомневаюсь, Он удовлетворит мою просьбу.

– Хорошо, Стынь, – твердо отозвался Дажба, словно давая обещание, ибо он в отличие от младшего Димурга всегда ощущал его старшинство. – Я обещаю тебе, такого более не повторится. Есиславушка будет всегда под моей защитой.

Стынь еще долю времени медлил, а посем поцеловав девочку в щеку, бережно передал ее Дажбе. Младший Рас протяжно дыхнул, приняв отроковицу и тесней прижав малое, хрупкое ее тельце к груди, благодарно улыбнулся Першему, да медленной поступью направился вон из залы.

Глава двадцатая

Липоксай Ягы сидел в казонке своего детинца, отрешенно скручивая и наново разворачивая свиток на коем теперь переливались черты и ризы, объясняющие приготовление снадобья от степной лихорадки, стекшие с ладошки божества. Тугая тоска, тянущая боль, объявшая не только душу, но и все тело старшего жреца не давали ему возможности собраться с мыслями и выслушать доклад Браниполка. Его вообще днесь ничего не интересовало, ни господин Благород, вместе со своей супругой, по велению Бога выселенный в Наволоцкую волость. Ни казнь Марибора и Бахаря и отсылка сыновей последнего в Рагозинский воспитательный дом, ни вопрос о поиске и назначении нового вещуна Овруческой волости взамен погибшего Сбыслав Ягы и казненного его преемника.

Липоксай Ягы, вероятно, не слышал, как синдик толковал о вступление в Овруческую местность рати Боримир Ягы и ожидания его решения об управление этой волостью. В целом его ничего не волновало… и он был не просто отрешен, а словно опустошен.

Уже прошла неделя после нападения на Есиславу, а Бог Дажба до сих пор не вернул ее на Землю. Последний раз в ЗлатЗале, когда он расплющил о стену Сбыслав Ягы, Липоксай Ягы слышал его протяжную молвь и обещание вмале вернуть чадо. Но с тех пор прошло уже шесть дней, а Есиньки… милой, дорогой, любимой девочки все еще не было подле. А посему не возникало желания думать, слушать, повелевать… Кажется, не имелось желания даже дышать, и смурь душила в своих объятиях. Она иноредь давила изнутри и тогда расширившееся сердце не давало возможности свободно вздохнуть и от той тяготы на глаза наворачивались слезы…

Слезы на глаза Липоксай Ягы…

Слезы…

Старший жрец уже и не помнил, когда последний раз плакал, ощущал солноватый вкус на губах, понеже выросший в воспитательном доме научился сдерживать себя во всем, в том числе и в проявление чувств.

Вещун, наконец, скрутил пергамент, неспешно скрепил скобами его края, и, положив на стол, нежно огладил перстом неровную поверхность на нем тем самым, будто мог стать ближе к тому, кого любил больше всего на свете. В дверь негромко два раза стукнули, а после одна из створок без позволения отворилась, и в казанок зашел взволнованный Таислав.

– Ваша святость, – голос ведуна напряженно дрогнул. Он был вельми встревожен, потому и не поклонился старшему жрецу, как полагалось. – Волег доложил, что божественное чадо днесь… Днесь появилось в опочивальне.

– Что? – дыхнули в два голоса Липоксай Ягы и Браниполк.

Старший жрец немедля поднялся со стула, и, прямо-таки выскочив из-за стола, направился скорым шагом из казонка, стараясь хоть как– то сдержать убыстряющееся движение ног. Обаче, стоило ему выйти в зал ожидания, как уже не в силах собой управлять, не обращая внимание на наратников и просителей, Липоксай Ягы рывком сорвавшись с шага на бег, помчался к лестнице, а посем также скоро, зараз переступая через две ступени, наверх. Не прошло и четверти минуты, как вещун влетел на третий этаж, где теперь в коридоре было выставлено с десяток наратников, вооруженных не только мечами, но и секырами. Волег стоящий подле приоткрытой створки комнаты девочки, суетливо дернул ручку на себя и надрывисто да одновременно тихо пояснил:

– Ваша святость, внезапно засияли двери опочивальни, после одна из створок сама собой приоткрылась. Я заглянул вовнутрь и увидел на ложе ее ясность, однако не стал подходить, сразу послал к вам.

– Молодец, – благодарно отозвался Липоксай Ягы, и даже не глянув в сторону своего помощника, торопко вступил в уже убранную, отремонтированную комнату, где не на стенах, не на полу не зрелось каких-либо признаков давешней трагедии.

На широком ложе на боку, также, как дотоль она лежала на груди Опеча, покоилась Есинька. Ее маленькие ручки, сомкнутые в кулачки, были тесно прижаты к груди. Обряженная в то самое серебристое сакхи, одеванное на нее бесицами-трясавицами, с распущенными волосиками, отроковица спала, хотя не так крепко как прежде на маковке, отчего чудилась только минутку назад задремавшей.

Липоксай Ягы подступив к ложу, отодвинул в сторону на треть приспущенную сквозную завесу и с нескрываемой любовью всмотрелся в лицо дорогого ему человечка… такого маленького… трепетного… хрупкого. Страшась спугнуть царившую окрест тишину и посему почитай прошептал, бесшумно вошедшим следом за ним в опочивальню Таиславу и Браниполку:

– Тише, – а потом добавил, обращаясь вначале к одному помощнику, погодя к иному, – Таислав тотчас вызови Радея Видящего… Браниполк усиль охрану божественного чадо на лестницах. И поколь выйдите, чтоб не напугать! Благодарение Богам, что они вернули ее ясность нам.

Когда ведун, и синдик выполняя распоряжение покинули опочивальню, Липоксай Ягы, несомненно, дожидаясь того ступил впритык к ложу и нежно обвив руками тельце отроковицы разком подняв его, прижал к груди.

– Есинька… девочка моя… душа… солнце… небо… мое дыхание, – зашептал он, роняя на ее рыжие волосики одновременно поцелуи и слезы. – Душа моя… душа.

Одинокий с самого рождения старший жрец не просто любил Есиславу. Для него она была нечто большим… Не только дочерью, радостью, отдушиной, но, и как правильно выразился сам вещун, его дыханием. Расставание, не говоря уже о потере, с ней стало для него невозможным. Потому он за эти восемь лет никогда не оставлял девочку даже на день. И всегда, коль возникала необходимость, брал ее с собой. Уже давно была изменена традиция, по которой женщина не могла ступить на борт летучего корабля, и Туга и почившая Щепетуха не раз, когда в том имелась необходимость, сопровождали Еси и старшего жреца. Девочка всегда… всегда находилась обок Липоксай Ягы, давно превратившись в смысл его жизни, благодаря которому он существовал, творил, ступал.

Тугие, как и сама жизнь старшего жреца, капли слез смочили волосы юницы и пробудили ее или то горячие отцовские, как сказал мудрый Перший, человеческие поцелуи… вернули ее к бытию. Есинька открыла очи, впервые за девять дней, да ласково воззрилась на прижимающего ее к себе стоящего околот ложа Липоксай Ягы, нежно ему улыбнувшись. Впрочем, та теплота в ее лице длилась лишь малый глоток времени, а засим нежданно девочка вздрогнула, торопливо протянула вверх ручонки, и, обхватив шею вещуна, крепко вжавшись в него, принялась испуганно озираться.

– Кто? Кто это был Ксай? Кто? – плаксиво проронила отроковица, оглядывая опочивальню, пол и стены в ней. – Кто меня схватил?.. И где? Где Щепетуха? Ох! Они убили… убили няню… нянечку, – визгливо крикнула девочка, и порывчато сотряслась.

– Нет! нет, – торопливо произнес Липоксай Ягы, ощущая дрожание своей любимицы, пронзившее, похоже, и его насквозь. – Все хорошо. Они ушли… Они ушли, а Щепетуха жива и здорова, только малость захворала, – солгал он, чтобы уберечь от переживаний бесценное чадо. – Все хорошо… Я рядом… подле тебя… Тебя, мое сокровище, моя душа… Есинька… Есинька…

– Унеси, унеси меня отсюда Ксай. Я боюсь, – запаниковала Еси и тотчас в голос заплакала, мешая свои слезы и слезы того, кого любила также сильно, как и Богов.

– Сейчас, сейчас, – незамедлительно молвил Липоксай Ягы, да, шагнув к ложу, словно и не наклоняясь, поднял с него белый пуховой платок, ажурного тонкого плетения, оным ночью няньки прикрывали девочке ноги.

Вещун укутал Есиславу в платок, днесь схоронив в нем не только ее тело, ручки, но и ножки да спешно направился к дверям. Он порывисто толкнул неплотно прикрытую створку, и, выступив из опочивальни, резко повернул налево, направившись в игровую комнату, небольшую по размаху, обаче, хранившую в себе веселый смех и радость юницы. В игровой, стены были увиты голубой, шелковой материей, а пол устлан в тон им ворсистым ковром. Сводчатый потолок украшала стеклянная мозаика, изображающая огромное древо березы, с разветвленными кореньями, мощным стволом и кроной. В одной стороне комнаты стоял низкий квадратный, белый столик и подстать росту отроковицы с мягким сидением стул. Подле них поместился шкапчик, без дверец в котором стояла разнообразная деревянная утварь, ибо Еси вельми любила готовить еду для своих игрушек. Два широких кожаных кресла располагались по углам супротивной стены, меж коими стоял более высокий шкап, тоже без дверей. На полках которого поместились деревянные, тряпичные куклы, свистульки, деревянные лошадки, коровки и даже искусно вырезанные деревца. Три большие расписные бело-рябые деревянные лошадки-качалки стояли почитай посередь игровой. Два широких прямоугольных окна, прикрытые сквозными, шелковыми завесами ярко освещали всю комнату, абы солнечные лучи наполняли в этот день и сами Лесные Поляны.

Вещун, подойдя к игровой комнате, задержался обок ее двери на мгновение, дожидаясь когда створки отворят Таислав и Волег, сопровождающие его в коридоре неотступно. Внеся девочку в комнату старший жрец, направился к креслу, что стояло в крайнем углу, располагаясь как раз недалече от одного из окон. Он медленно опустился на сидалище, и бережно усадив Еси на колени, подогнул края платка к ее поджатым ножкам.

– Они больше никогда не придут, – успокоительно произнес Липоксай Ягы, только затворились створки дверей и он остался один-на-один с отроковицей.

Старший жрец уткнулся лицом, единожды носом и губами в прижатую к его груди головку Есиньки и втянул в себя ее родной запах, напоминающей дух малой дикой птахи, пойманной в силки, и пахнущей свободой да единожды теплом живого тела.

– Они… они тебя тронули? – немного погодя вопросил вещун и голос его дрогнул.

Липоксай Ягы был очень умен и понимал, что столь долгое отсутствие девочки оказалось неспроста, оттого, верно, и сотряслось все его тело, страшась услышать итак очевидное.

– Да, – ответила Есислава, и, перестав плакать, ощущая плывущую от вещуна силу и любовь, мешая слова и вздохи, рассказала о том, чему стала очевидцем. – Потом я наверно закричала, уже не помню… Потому как было очень больно, – закончила она, и, отклонившись от старшего жреца, показала пальцем на шейку, где до сих пор просматривалась тонкая белая полоска, охватившая ее поверхность в длину, почитай на четверть. Полоса которая, как пояснила Трясца-не-всипуха негодующему Стыню, пройдет в пару недель. – Сюда… сюда он ткнул свой кинжал.

Липоксай Ягы ласково провел перстом по белой полосочке и судорожно передернул плечами, теперь не оставалось сомнений, его драгоценность, судя по оставшемуся следу, находилась на грани жизни и смерти… И, очевидно, была спасена божеской помощью, не только той оная испепелила и размозжила убийц, но и вытащила ее со смертного одра.

– Моя милая, милая девочка, – мягко протянул вещун, и покрыл поцелуями шейку, желая тем самым снять боль от пережитого любимым чадом.

– Ксай, давай отсюда уедим… давай на море, – просительно зашептала отроковица и сызнова вжалась в старшего жреца.

– Уедим… непременно, уедим, – согласно отозвался Липоксай Ягы и принялся нежно гладить девочку по голове, голубя там каждую кудельку ее вьющихся рыжих волос. – Как только я улажу все дела в Лесных Полянах, мы сразу уедим. Только пока не на море, а в иное место… Можно в горы, ибо поколь степная лихорадка на берегу Белого моря не устранена. Нужно время даже для того снадобья, что даровал нам Бог.

Юница порывчато кивнула, и, сомкнув очи, затаилась, ощущая заботу и любовь плывущую от этого, по сути, биологически чужого ей человека. Одначе, по замыслу Бога Першего, так как сие был его замысел, вмешавшегося в удел не только девочки, но и Липоксай Ягы, ставшим, заменившим ей и мать, и отца.

В игровую чуть слышно постучали, засим одна из створок отворилась и в помещение вошел Радей Видящий несмотря на свой преклонный возраст сохранивший бодрость духа, и самое главное знания.

– Ох, нет! – голос Еси, стоило ей увидеть знахаря, наново прозвучал плаксиво. – Не хочу, чтобы меня Радей осматривал… не хочу.

– Ваша ясность, – Липоксай Ягы при посторонних всегда разговаривал с божеством с особым почтением, не позволяя себе полюбовных величаний. – Я очень вас прошу, пусть Радей Видящий вас осмотрит, при мне. Я не уйду… побуду тут… Радей Видящий осмотрит, и я буду спокоен… Спокоен, что наше божество никак не пострадало.

Девонька недовольно изогнула губешки, но противиться не стала, уступив просьбе Ксая так как не желала его огорчать. Радей Видящий неспешно ступил с места, понеже дотоль как не разрешилось с желаниями чадо, не смел даже шелохнуться. И степенно направился к креслу, на котором расположилась вместе с вещуном девочка, по пути взяв табурет, используемый няньками. Знахарь медлительно опустил его как раз супротив сидящих, и неторопко на него воссел. Все то время он неотрывно и изучающе смотрел на отроковицу, на ее несколько надрывно колыхающиеся черты лица и дергающиеся руки, когда Липоксай Ягы помогал снимать сакхи. Положив сакхи на облокотницу кресла, старший жрец легохонько огладил его гладкую, мягкую и единожды переливающуюся материю уже ведая, что снятая с отроковицы данная вещь, вмале может испариться, оставив после себя лишь влажное пятно. Такое было уже не раз, оно как не раз за эти восемь лет Еси бывала вне детинца. Иногда пропадая из своей опочивальни не просто на часы, а на сутки, каждый раз возвращаясь в подобной одежде… Одежде оная имела такое качество, как исчезать, точно не обладая структурным постоянством.

Спустив девочку с колен на пол, Липоксай Ягы поставил ее ножками на шерстяную ворсу ковра, придвинув почитай впритык к знахарю. Радей Видящий, как и всегда степенно, можно молвить, даже вяло обхватил перстами запястье Есиславы, на малеша сомкнув очи, тем самым вслушиваясь в биение ее пульса, течение жизни иль все же шепота организма. Посем он, достав из кармана своего жупана тонкую трубку с широким навершием с одной стороны и узким с иной, приставил объемный ее край к груди божества и принялся слушать дыхание. Радей Видящий во время осмотра заглянул, кажется, во всю Еси.. не только в рот, но и в каждое ушко, носик. Он приоткрыл веки и своим проникающим в глубины сути взглядом исследовал ее очи. И также долго ощупывал место бывшего пореза и в целом всю шею, бережно наклоняя голову девочки то вправо, то влево… И весь осмотр знахарь проделал молча, вроде боялся, что его отвлекут, и он тогда забудет, что-то весьма важное. Засим знахарь медленно убрал трубку себе обратно в карман да обрядил Есиславу в сакхи, которое на этот раз не исчезло, и все еще переливалось своей изумительной по мягкости материей. Липоксай Ягы наново усадил чадо себе на колени, заботливо укрыв ее малое тельце пуховым платком, подоткнув края под нее, так точно она озябла или в комнате стало стыло.

– Что? – с тревогой в голосе вопросил старший жрец, целуя отроковицу в головку, прямо в ворох рыжих волос.

– Пока мало, что можно сказать, – не сводя пристального взгляда с лица девочки, ответил Радей Видящий. – В общем, физически она здорова… Хотя судя по оставшейся тонкой бороздке следа на шейке, можно предположить, что Боги явно ее спасли… По поводу эмоционального состояния, тут надо понаблюдать… ближайшие дня два-три нам все скажут… А, что сама ее ясность рассказывает.

Липоксай Ягы теснее прижал юницу к груди, положив ей на ушко длань, и будто сокрыв для него доступ звука, сам широко раззявив рот, чуть слышно дыхнул:

– Про няньку, – давая понять в тех двух словах знахарю, что смерть Щепетухи произошла на глазах божества.

– Это плохо. Очень плохо, что ее ясность сие видела, – отметил с прискорбием в голосе Радей Видящий и качнул в такт той молви головой. Он ласково провел перстами по предплечью девоньки, выглянувшему из-под платка. – Очень плохо, ваша святость. В таком возрасте, да еще и при общей хрупкости здоровья это, непременно, не благостно скажется на эмоциональном уровне.

– Ксай, – прерывая вздохи знахаря и отстраняясь от вещуна, протянула отроковица. – Я хочу кушать… Только ты меня не оставляй тут одну, я боюсь. И не уноси в опочивальню, я боюсь.

Как и предполагал Радей Видящий несмотря на лечение бесиц-трясавиц, произошедшее тягостно отразилось на психо-эмоциональном состоянии девочки, ибо вернувшись к Липоксай Ягы она к вечеру того же дня захворала. Преследующий Еси страх, что в комнату сызнова кто-то ворвется, привел к тому, что в ночь у нее начался жар, отчего поспешивший к Першему Дажба поставил вопрос об изъятии отроковицы и передаче ее бесицам-трясавицам. Однако, явившаяся по зову Першего Трясца-не-всипуха, как старшая бесиц-трясавиц, щеголяя какими-то, как выразился негодующий Стынь, замысловатыми словечками, все же пояснила Богам, что происходящее ноне с девочкой нервная дисгармония есть естественный процесс преодоления пережитого. Вследствие этого Трясца-не-всипуха посоветовала поколь Есиславу не изымать, а указать знахарям, пропоить ее успокоительными средствами, каковое распоряжение, как и понятно, в кратчайший срок было передано Дажбой Липоксай Ягы.

Старшему жрецу покамест пришлось, также по наущению Трясцы-не-всипухи, разбить опочивальню для божества в игровой. Доставив туда иное, менее широкое ложе, так как то, что находилось в опочивальне в игровую комнату не проходило. Мало того девочка в категоричной форме, вплоть до слез отказалась спать, в этой комнате без Липоксай Ягы. И посему вещуну пришлось, по настоянию Радея Видящего заночевать в одном из кресел подле, чтобы не ухудшать состояния чадо. Еси всю ночь попеременно мучил озноб али жар. Она почасту просыпалась, звала Ксая, целовала его, прижимаясь к груди, да тягостно всхлипывала, будто прощалась с ним навсегда.

Радей Видящий, Липоксай Ягы и Туга провели бессонную ночь подле ложа девочки, поочередно находясь с ней, натирая мазями, маслами снимающими жар, давая снадобья снижающие жар, и успокаивающие. Знахарь за ту ночь настоятельно и не раз советовал старшему жрецу увезти божество из Лесных Полян, чтобы отвлечь от случившегося в свое поместье в Похвыстовских горах, где свежий горный воздух, солнце и тишина нормализует, как он считал, ее состояние. Липоксай Ягы и сам понимал, что тот отдых на лоне природы необходим его любимице. Ощущая не только разумность слов Радея Видящего, но и осознавая повеления Бога Дажбы, оный вместе с рекомендацией Трясцы-не-всипухи, ранее указал ему срочно отбыть из Лесных Полян. Впрочем, ноне старший жрец покуда не мог уехать, ибо в Овруческой волости до сих пор не был назначен вещун, а уж отослать божество одно в поместье, о том и вовсе не следовало и помышлять. Да только когда к утру у Есиньки нежданно свела тугая корча пальчики на ногах и руках, и она от той боли горестно закричала, Липоксай Ягы немедля принял решение. И поколь знахарь вместе с двумя срочно вызванными кудесниками, которые умели вправлять, лечить кости, а также снимать внутреннее напряжение мышц, нервов, помогали божеству, вышел из игровой в коридор. Нонешней ночью, похоже, не спал не только Липоксай Ягы, но и все его помощники. Потому и Таислав, и Браниполк, дотоль расположившиеся в дальнем его крае на широких креслах, тотчас поспешили к старшему жрецу.

– Браниполк, я принял решение, – четко и вельми торопливо дыхнул Липоксай Ягы, стоило его помощникам замерев пред ним, склонить головы. – Сейчас отправь мое распоряжение Боримир Ягы, что назначение одобренное всеми вещунами я принимаю. И с тем назначаю старшим жрецом Овруческой волости Внислава.

Липоксай Ягы смолк и на малость задумался, вспоминая уже превратившегося во взрослого мужа Внислава, чье назначение старшим жрецом Овруческой волости предложил ему Боримир Ягы. Некогда избранный вещуном себе в преемники отрок, вследствие появления Есиславы, все те лета готовился им на замену чародея Блюда Дядина, возглавляющего Рагозинский воспитательный дом, ноне так пригодился.

– Теперь, ты, Таислав, – все также повелительно продолжил сказывать вещун. – Подготовьте летучий корабль, мы вылетаем поутру третьего дня в поместье» Рябые скалы». И тотчас отправь туда сообщение, чтобы все обустроили к нашему прибытию.

И так как Есинька, измученная собственным страхом и хворью вновь, принялась звать Ксая, и то услышал не только старший жрец, но и его помощники, поспешил к ней в комнату. И оставшиеся два дня, что готовились к отъезду, принимал помощников лишь обок створок дверей ее комнаты, ибо важнее, чем божество для него более ничего не существовало, обобщенно, как и для тех, кто последние дни наблюдал божественные чудеса, сотворенные на их глазах.

Два дня прошедших после возвращения Есиньки на Землю принесли с собой не только радость для Липоксай Ягы, но и тревоги. Абы избавившись от озноба и жара, чадо нежданно приобрело мучающие ее судороги. Каковые внезапно наступая, болезненно крутили пальчики на руках и ногах, и причину их появления не ведали ни кудесники, ни знахарь. Вероятно, о них догадывались лишь бесицы-трясавицы, посему Боги и не предпринимали каких действ, по изъятию отроковицы с Земли.

– Липоксай Ягы, – певучий, объемный бас Бога на мгновение наполнил полутемную комнату Еси, которую озарял свет трех горящих свечей, в свещнике стоящем обок кресла.

Вещун восседающий на белом кожаном кресле, примостив вытянутые ноги на низкую долгую скамью, резко открыл дотоль смеженные очи. В помещение кроме него и спящей на ложе девочки более никого не было, оно как последняя нынче захотела остаться на ночь лишь при его опеке.

– Липоксай Ягы, – сызнова прокатился голос… несомненно, принадлежащий Богу, поелику своим объемом он точно наполнил собой изнутри голову вещуна и вспенил пламя на свечах, единожды перекинув его и на четыре иные, что потухшими фитилями торчали в семирожковом свещнике.

Старший жрец не смело спустил ноги со скамьи, что нарочно для мягкости убиралась мягким коротким одеялом, и, поднявшись с кресла, испрямив спину, огляделся. Игровая внезапно наполнилась густыми сизыми испарениями, такими влажными, клейкими схожими с утренним туманом и вкрадчивый голос, заговорив, будто внутри головы Липоксай Ягы, подчинив движение его конечностей и в целом тела себе, властно молвил:

– Слушай! Внимательно слушай, что ты должен выполнить… Выполнить и сохранить в тайне… В тайне от людей, божества, иных вещунов. Ежели ты посмеешь меня ослушаться, я заберу у тебя Еси… и более не верну… Допрежь того, как вы отправитесь в «Рябые скалы» вызовешь шкиперов морских судов, пятерых и повелишь им собраться в путь. Они должны отобрать достойную, преданную команду и отправиться на континент Африкия. Точное движение и места прибытие я сообщу им уже в пути. Твои люди должны уметь держать рот на замке, и прибыв в указанное место Африкии начать обустраивать там поселение. К ним прибудут в помощь местные племена темных людей и во всем окажут поддержку. Главное, чтобы ты… и те, кто будет, непосредственно ведать о моих указаниях умели молчать… Иначе их смерть будет такой же скорой, как тех, кто посмел напасть на божественное чадо.

Голос резко смолк и словно, что-то огромное воссев на голову Липоксай Ягы, надавило зараз изнутри и снаружи, отчего в носу болезненно засвербило, а после из обеих ноздрей выкатились тугие капли юшки. Вещун разом сомкнул очи и стремительно замотал головой, тем вроде намереваясь вытряхнуть изнутри и боль, и голос. Густая серая пелена степенно проплыла пред закрытыми очами, она опутала все тело Липоксай Ягы, и, утерев кровавые потоки под носом, самую толику увлажнила материю его темно-синего кахали. Туман, окутывающий саму комнату, лениво покачивая сизыми испарениями, опустился на ворсистый ковер и медленно в него впитался, а старший жрец глубоко задышал и огляделся. В комнате вновь царил полумрак, лишь три свечи горели в свещнике, хотя с остальных четырех вяло по гладкой поверхности катились крупные оплавившиеся капли воска. Есинька крепко спала и легохонько улыбалась, точно пред тем ее кто-то приголубил аль поцеловал…

Липоксай Ягы много ровнее обозрел дорогое ему чадо и направился вон из комнаты исполнять указанное и тайное самим Богом… Богом, оный, это он сразу смекнул, по прозвучавшему внутри него басу, был не Дажбой.

Глава двадцать первая

В Похвыстовских горах, в его глубинах, где высокие каменные утесы дотоль стоящие плотными стенами отступили на задний план, в живописной долине, окруженной по коло невысокими, пологими грядами, в самом центре расположилось махонистое озеро. Поместившееся в верховьях реки, берущей свое начало с одного более значимого по высоте склона, оно имело почти овальную форму, слегка вытягиваясь в своем завершие, откуда выбивались сразу три небольшие речушки. Хвойные леса подступали к брегам озера, замкнутого с одной стороны довольно-таки крупным поместьем «Рябые скалы», носящего название оттого, что часть близлежащих горных вершин была сложена из светло-бурого известняка. Поместье огораживал высокий каменный забор, а внутри расположился на боляхной территории не только сад, но и множество построек, в целом напоминая своим видом военную крепость.

Пологие склоны гор большей частью поросли лесами, конечно, там где не лежал известняк, одначе, меж деревами лицезрелись и крупные прогалины, с высокими луговыми травами, плотные лужайки, словно нарочно высаженных лютиков, астр, горечавок, поражающих пестротой цвета и формой. В самом озере, что носило величание Долгое, вода казалась прозрачной так, что просматривалось его дно, утыканное нагромождением угловатых, здоровущих каменьев. Легкий ветерок, набегающий с горных гряд, что расположились далече от самой долины, со скальными макушками аль обряженные в белые шапчонки снега, почасту приносили в эти края прохладу, и, колыхая воду в озерке, перебирали, похоже, каждую отдельную капель в нем.

Несмотря на то, что днем в горах было тепло, вечерами и ночами холодало так, что в большом каменном дворце Липоксай Ягы и в общей зале, и в опочивальне божества протапливали камины. А порой и печи, расположенные в подвальных помещениях и передающих тепло по трубам несущих его не только на первый, но и на второй уровень дворца. Похвыстовские горы, как естественная преграда вставшая стеной пред Белым морем, перехватывали на себя всю непогоду и стылость, посему в самой Дари было тепло круглое лето, и не имелось нужды в каминах али печах, как таковых. Одначе в горах по этой причине временами становилось вельми прохладно, если не сказать стыло.

Сам дворец вещуна прямоугольной формы, находился в центре поместья. Справа и слева от него поместились менее значимые одноуровневые дома для прислуги, охраны, кухни, прачечные, обширная конюшня, на содержании которой имелось с десяток лошадей. Разбитый пред дворцом широкий сад, не только порос деревцами вишни, яблони, но и имел чистые рощицы с дорожками для прогулок, мощными цветниками, прудиками да водопадами. Липоксай Ягы опасаясь за жизнь божества, ноне взял с собой в поместье не только приближенных жрецов, знахаря, кудесника, но и наратников, которые должны были бессменно охранять ее.

– Ксай, – окликнула вещуна Есинька, – а ты любишь небо?

Уже вторую неделю Липоксай Ягы и девочка жили в горном поместье. За это время, как и предполагали бесицы-трясавицы да знахарь Еси окрепла. Успокоительные снадобья которыми ее поили, умиротворили нервы, а природа отвлекла от произошедшего. Вызывала тревогу продолжающая изредка корча пальчиков в конечностях, которую поколь не могли снять знания Радея Видящего и приставленного к ней кудесника Довола. Та корча также пугала Дажбу, посему он приходил, как и Стынь, и Круч много чаще к девочке… не менее часто он являлся на маковку к Першему, словно только обок с ним мог найти уверенность. Эти столь частые визиты вельми сердили Стыня так, что последний ссылаясь на не желание видеть младшего Раса отправлялся в иные системы Млечного Пути и подолгу отсутствовал на маковке. Хотя, вне всяких сомнений, младший Димург находился под постоянным, бдительным присмотром Першего… иногда делавшего вид, что не знает, где бывает малецык. Старший Димург мягко обучал своего сына самостоятельности, совсем на чуть-чуть давая ему возможности творить и замышлять самому.

Вечерами Есинька и Ксай сидели на широкой скамейке со спинкой, устланной мягкими одеялами да имеющей узкий сетчатый навес. Данный балдахин опускаясь вниз, точно охватывал со всех сторон скрывающихся под ней, охраняя их от порой появляющихся в горах кровососущих насекомых.

– Небо? – переспросил Липоксай Ягы и приобняв сидящую подле него отроковицу, прикрыл ей плечики и подогнутые в коленях лежащие на сиденье ножки одеяльцем. – Ты, что моя душа, имеешь в виду говоря про небо… Небо как Бога или небосвод?

После произошедшего нападения старший жрец перестал один-на-один величать Есиславу ее ясностью, и обращаться к ней на вы. Он, однозначно, осознал, что для него она не божество, а дочь… смысл жизни… И этот трепет вылился в более близкое отношение, можно молвить родственное, как старший жрец теперь пояснил себе, на это ему указывали и сами Боги.

– Небо, – тихо протянула отроковица, и улыбнулась, глядя на раскинувшийся в вышине ночной свод, ноне не имеющий, однако, положенной ему черноты. Ибо два полных круглых спутника… один, Месяц, кажущийся много меньшим другого, Луны, ясно освещали не только небеса, но и раскинувшуюся под ними землю. Они придавали околот себя царящему небесному куполу блеклые рдяно-желтые цвета, тем самым сиянием приглушив свет звезд и оставив мерцать всего-навсе гладь озерной воды, лежащей сразу за каменным забором предместья.

Небо, небосклон, твердь, поднебесье, небесная лазурь, купол, свод… бесконечная высь необъятная для нашего взора и своей наполненной голубизной ласкающая нашу душу… или темной, мрачной марностью пугающая наш разум. Какая она та космическая даль, что смотрит на нас со дня нашего первого вздоха и до последнего выдоха? Дарующая радость явления, иль горечь утраты… сопутствующая, сопровождающая нас всю жизнь, будто верный спутник… и так до конца нами не понятая, не увиденная, а быть может иногды даже не замеченная.

– Я имею ввиду не Бога Небо, а небосвод, что смотрит на нас, – пояснила Еси получая радость от этого необычного свечения поднебесья.

– Как-то не думал о том, – по теплому ответил Липоксай Ягы и поцеловал любимое чадо в головку, в самую его макушку, устами проверяя, не озябла ли она. – Никогда не думал о том люблю я небо или нет… Я очень редко смотрю на небо… на звезды, солнце… Мне просто некогда.

– Некогда, – повторила отроковица. Она неспешно выпутала ручку из укрывающего ее одеяла, и, устремив в освещенные небеса тонкий, конической формы указательный пальчик показала в район как раз меж двумя спутниками. – Ты, Ксай, видишь эту горящую крупинку? Крупинку света, которая сияет даже днем, но особенно призывно блещет ночью?

– Крупинку света? – удивленно переспросил старший жрец, вглядываясь в ночной свод неба в указанном направление, и легохонько качнул головой. – Нет, не вижу. Сейчас так ярко светятся спутники, звезды сложно разглядеть.

– Это не звезда… не планета, – задумчиво произнесла юница, и теперь протянув руку в сторону лица вещуна нежно огладила его щеку. – Это совсем иное… Потому как она горит и днем. И ее никто кроме меня не видит. Ни Нежата, ни Годота, ни Радей, ни даже няни… никто… и даже ты, а жаль. Наверно, этим я и отличаюсь от вас всех, потому что, как и Боги, вижу эту крупинку света и люблю небо… Особенно ночное, не важно горят на нем звезды, есть ли Луна иль Месяц… главное, чтобы оно смотрело на меня.

Липоксай Ягы все еще неотступно смотрящий в небосвод, на место меж двух спутников и вовсе затянутое дымкой рдяного света, нежно расплылся улыбкой и плотнее притулив к себе столь дорогое ему тельце, поспрашал:

– Значит, Боги тоже видят эту крупинку? – Есинька немедля кивнула, и прислонила голову к груди вещуна, обняв его правой ручкой за шею, чтобы стать еще ближе к столь дорогому ей человеку. – И, что тебе про ту крупинку поведали Боги? – старший жрец на мгновение стих, и стремительно обернувшись, огляделся, точно проверяя не подслушивают ли их, погодя чуть слышно добавив, – что поведали Боги? Дажба? Стынь?

– Стынь сказал, – даже и не приметив хитрой речи вещуна, отозвалась отроковица. – Сказал, это не крупинка света, а чревоточина, каковая связывает Миры. Он всегда говорит малопонятно… Стынь… Ах! – взбудоражено вскликнула девочка, ибо только сейчас осознала, что тайна ее общения с темным, как считали дарицы Богом раскрыта.

Есислава резко дернулась от вещуна в бок, единожды сбросив с его шеи руку, и испуганно зыркнув на него, малозаметно вздрогнула.

– Что ты? Что ты моя милая, моя душа… Есинька, – полюбовно продышал Липоксай Ягы, и, обхватив руками плечи, крепко прижал ее к своей груди. – Не бойся, не бойся меня. Я ни кому, ни кому не скажу про Бога Стыня. Моя Есинька, будь спокойна. Я уже давно догадывался про твое общение с этим Богом… особенно, – вещун смолк и не стал пояснять девочке, с какого времени о том догадывается, або не раз в толкованиях с ней подмечал те странности. – Давно, но я все не имел возможности в том убедиться, оно как ты всегда скрытничала… Однако, меня Есинька тебе не надо бояться. Ты можешь со мной быть откровенна, но только со мной, – старший жрец сказывая ту молвь, ласково гладил девоньку по волосикам, успокаивая своей нежностью. – Лишь со мной. Более ни кому, ни кому о том общение с Богом Стынем не говори… Не говори, что он приходит, учит и помогает… ведь он помогает?

– Да, помогает… Это Стынь даровал снадобье от степной лихорадки, – ответила Есислава, и тотчас тревожно мотнув головой также тихо, как сказывал старший жрец, дошептала. – Но я не могу… Не могу говорить о его помощи, абы Стынь не позволяет… Ксай, – отметила она немного спустя, – а почему люди боятся темных Богов: Стыня, Першего, Мора? Почему называют их темными и плетут про них, чего нет на самом деле?.. Знаешь, Ксай, – продолжала говорить отроковица, точно и не нуждалась в ответе, жаждая только одного, наконец-то высказаться и поведать то, чем сама была переполнена. – Это не верно, что Небо родился первым… Не верно, что Боги ведут меж собой войну, защищая одни свет и добро, другие тьму и зло. Не правда, что Перший желает подражать Небо и в начале начал бился с ним и его сынами. Потому как на самом деле первым родился Перший, поелику в первый миг была тьма, лишь потом появился свет и Небо. Потому как Перший и Небо братья… Сыны одного Родителя, как и иные Боги. И меж ними не может существовать войны, распри, брани ведь они все суть едины! Едины! Так сказывал не только Стынь, но и Дажба, и Круч… Только они просили меня никому это не объяснять, так как Боги не встревают в уделы людей и не влияют на человеческий путь, уважая их выбор. Они вмешиваются в судьбы только определенных людей, таких как я.

– Потому как ты, моя душа… моя Есинька, – проронил на одном дыхании потрясенный речью ребенка Липоксай Ягы и также как и девочка от той молви надрывно вздрогнул всем телом. – Ты не человек, а божество… Оттого я всяк раз испытываю трепет, стоит только мне коснуться тебя… моя… Вся моя Есинька.

Старший жрец, теперь и вовсе подняв девочку со скамейки, посадил на колени, да укутав в одеяльце, плотно притулил всем тельцем, к своей мощной груди, недвижно застыв. Какое-то время подле скамейки царила тишина, замер не только вещун, но и Еси… затихла, кажется, и вся природа, как сие бывает в горах. Когда ни птица, ни зверь, ни даже порыв ветра, ни вздохнет, ни подаст зова, словно страшится этих высоких высеченных мощными руками сынов Асила скальных горных пород. Вероятно, криво вырубленных острым наконечником топора и единожды ладно подогнанных могутным молотом, сверху для красоты присыпанных плотным слоем снега, леденящего не только тело, но и душу… Душу, так возвеличиваемую, почитаемую человеком, а быть может всего-навсего выдуманную им… Как и многое иное, чего людской род касается и по собственной ущербности, недостаточности знаний и информации вместо того, чтобы понять да разобраться, наделяет всякой небывальщиной.

Тихий стрекот сверчка притаившегося, где-то на цветочной клумбе, расположенной в шаге от скамейки, мгновенно вернул этому вечеру наполненностью звуками, и дыхание самого бытия. Нежданно вельми раскатисто запели лягушки укрывшиеся в прудике, словно стараясь заглушить зазвончатую трескотню сверчка, и тотчас их поддержал далекий «клюю… клюю» выводимый махой совкой, долетевший справа и разком отразившийся пронзительным «тюю… тюю» слева.

– Знаешь Ксай, – вновь заговорила Еси, желая излить все дотоль тяготившее ее тому, в чьей любви была уверена. – А после того, как на меня напали… Ну, те… те люди, Дажба приставил ко мне лебединых дев. Он мне сказал, что лебединые девы теперь всяк миг будут за мной приглядывать и коль мне будет угрожать опасность немедля ему о том сообщат… И тогда он придет и призовет Стыня, и Круча… И меня более никто… никогда не огорчит, – дополнила она свою горячую речь, каковую за эти дни не раз ей проговаривал младший Рас, стараясь успокоить.

– Бог Дажба так сказал? – вопросил Липоксай Ягы и встревожено принялся озираться, поворачивая голову не только вправо, влево, но и вскидывая ее вверх.

– Да, нет, – звонко засмеялась девочка, и сызнова вздев ручку, провела перстами по щекам и губам старшего жреца так, что тот не преминул их поцеловать. – Ты их не увидишь, как и я. Они мне приснились… Приснились и после того я стала их слышать. Посему и спросила Дажбу. Он удивился, дюже долго меня ощупывал, точно я вновь захворала, а после подтвердил мой сон и сказал, что лебединые девы будут днесь за мной присматривать.

– Лебединые девы, – протянул задумчиво Липоксай Ягы, и, узрев, что из-под одеяльца выглянула ножка отроковицы, обряженная в высокий шерстяной чулок, торопливо ее прикрыл. – По верованиям дарицев, это дочери Морского Бога и его супруги, хранительницы рек, озер и крыниц. Их ровным счетом шесть, и являются они олицетворением весенних дождевых вод, облаков, каковые могут принимать человечий облик. Когда же они имеют образ птицы, то перья у них белые, головка красным золотом увита, да скатным жемчугом усажена. Это великие богини, оные почитаемы дарицами, так как владеют тайной напитка бессмертия, обладают живой и мертвой водой. Сбрасывают лебединые девы птичий облик и обращаются в воинственных дев-валькирий, выступающих на стороне воинства Прави. Они также сопровождают погибших на поле брани ратников, в Небесный сад Бога Дажбы.

– Не-а, Ксай… Нет никакого Небесного сада Бога Дажбы, – очень тихо молвила юница и туго вздохнула, тягостно переживая, что своим толкованием могла расстроить вещуна. – Так Дажба сказал… А лебединые девы совсем не такие, как говорят про них байки. И они вообще не похожи ни на людей, ни на птиц… Это необычные создания которые приставлены к людям затем, чтобы Боги могли знать, что происходит с таким человеком все время. Однако, сам тот человек лебединых дев не видит и не слышит… И он не может через них общаться с Зиждителями… А похожи они… похожи.

Есинька смолкла и замерла, припоминая и сам вид тех изумительных созданий и слова которыми можно было б их описать.

Глубокой ночью, несколько дней назад, уже здесь в поместье «Рябые скалы» Есинька увидела странный сон. Она как всегда почивала в своей опочивальне на ложе, устланном белыми атласными простынями, с раскиданными по ее поверхностями подушками, подпиханными не тока под голову, но и под руки, ноги, укрытая белым пуховым платком. Нежданно густое марево белого дыма сменилось на сводчатый потолок ее комнаты, а миг погодя отроковица углядела тонкие паутинчатые сети, купно развешанные в некотором отдаление над ней и по форме напоминающие овал. То были серо-голубые, тонкие волоконца, переплетенные меж собой и сверху образующие точь-в-точь пухлые, расхлябанные облака, где края правильного овала имели отдельные бородки, схожие с перышками. В том однородном дымчатом теле единожды виделись вплетенные, аль вспять выступающие тончайшие жилки едва колеблющееся, не только самими нитями, но и облачными припухлостями. В навершие того создания явственно просматривалось более плотное скопление хлопьевидных завитков, живописующих облик человеческого лика, вельми плоского, и единожды нарисованного, но даже при этом кажущего, и объемные очи с пупырящимися внутри златыми огнями, и вдавленную форму носа, и плотно сжатые губы. Перепутанные, витиевато закрученные волокна, как облаков, так и паутинчатых нитей изображали долгие, распущенные волосы по окоему тела.

Крушец не только сумел показать Еси лебединых дев, ибо вне всяких сомнений сие сотворил он. Крушец сумел передать и звук который они издавали, несколько вибрирующий и посылающий зазвончатый мотив колокольчика динь… динь, слабого, еле-еле воспринимаемого. Лебединые девы, как и некие иные создания, призванные не только следить за отдельным человеком, но и осуществлять передачу происходящего с ним напрямую на Богов, исполняя свою работу, допрежь никогда не замечались лучицами. И почему… каким образом Крушец… уникальный, неповторимый Крушец их приметил, стало загадкой даже для Першего.

Той ночью Еси, сквозь сомкнутые веки, узрев раскинутую над ней лебединую деву, на первый взгляд кажущуюся огромной, точно простыня, но при ближайшем рассмотрение, не превышающей в размере и ладошки девочки, надрывисто вздрогнула. Потому что Крушец как-то тяжело в ней дернулся, надавив своей сияющей сутью на мозг. Отроковица открыла очи и уставилась ввысь, одначе, кроме ажурной, сквозной, шелковой материи кровли над ложем и высокого свода комнаты ничего не увидела. Тугой болью свело внезапно пальчики на ее ножках, и она громко вскрикнула, подскочив на кроватке.

Немедля с плетеного кресла поднялась Туга и кинулась сначала к Есиньке, затем за помощью кудесника и знахаря. Жалея, растирая и причитая над стонущей девонькой нянька и жрецы отвлекли ее от увиденного, а вмале сняв боль и напоив успокаивающей настойкой даровали возможность забыться крепким сном. Тем не менее, утром к ней пришел Дажба, получивший чрез лебединых дев тревожную весть о ночном сне. Младший Рас стоило Есиславушке ему рассказать о увиденном, оглядел не только ее саму, но и комнату. Он многажды раз поцеловал юницу в макушку, крепко прижал к себе, и, попросив поколь о том никому не сказывать, ушел к Отцу за советом. Небо после произошедшего с Еси стал более настойчив в прощупывание сына, контролировал его каждый шаг и вздох. Впрочем, днесь соперничество за лучицу вылилось в какое-то непонятное состояние, поелику в совете Першего нуждался не только Стынь, не только Круч и Асил, но и Небо, так как разрыв связей с его младшим сыном мог грозить потерей столь дорогого для всех Зиждителей Дажбы. Никто, не только Расы, не только Димурги, но и Атефы не желали, а точнее сказать боялись повторений пути Опеча, каким бы то ни было из сынов, тем более бесценным для всех младшим Расом. Посему стоило Дажбе рассказать о сне Есиньки и явных действах Крушеца, оба Бога направились за советом к Першему на маковку, похоже став там ноне достаточно частыми гостями.

Есислава, однако, рассказала Липоксай Ягы и про сам сон, и про волнение Дажбы, и про удивительный внешний вид лебединых дев. Девочка вельми нуждался в том, чтобы подле был тот, кто мог выслушать ее, понять и принять…

– Вот такие лебединые девы, – закончила она свою долгую молвь. – И знаешь Ксай… иноредь, кажется, у них не просто одно лицо, а вроде как несколько… И они словно… Словно выдвинутся вперед и тогда становятся частыми, а после сызнова втянутся и тогда это одно лицо… одна дева. И еще с тех пор я слышу их дзиньканье, и легкое дрожание, трепетание воздуха надо мной. Точно дыхания иль дуновения колышущего волосы… И всяк раз когда они дзинькают у меня сводит пальцы на ногах и это так больно. А почему Ксай, раньше не сводило пальцы, а?

– Потому как плохо лечат, – враз теплота в басе вещуна сменилась на недовольство… Негодование и досада, кою он испытывал по отношению к знахарю и кудеснику не в силах поколь поставить точного заключения тому, по каковой причине болели пальчики, а значит и прописать должного лечения.

– Плохо, – добавил Липоксай Ягы и туго вздохнул, ощущая собственное бессилие и невозможность помочь той, которую любил так сильно. – Одначе, – дополнил он немного погодя. – Мы с тобой Есинька засиделись тут. Уже пора тебе, моя душа, почивать и смотри как похолодало, по-видимому, это твой Бог Стынь на нас дыхнул, изгоняя спать.

– Нет, Стынь не станет дышать, он меня любит, – мягко отозвалась девочка, смыкая глаза и легохонько просияла улыбкой.

Старший жрец плотнее прижал к себе юницу, и, поднявшись на ноги, прикрыл одним из свободных концов одеяльца ее голову, да полюбовно покачивая на руках, понес в дом.

Глава двадцать вторая

Вещун неспешно поднялся на второй уровень дворца и вошел в жарко натопленную опочивальню, где все еще потрескивали в камине, находящемся на супротивной ложу стене, короткие поленья, объятые пламенем. Прикрытое жерло камина кованными резными дверцами, словно смиряло сияние, отбрасываемое огнем, и как любила Еси вкупе со свечами, зажженными в двух свещниках, едва озаряло комнату. Старший жрец, вступив в комнату, сразу направился к ложу, да не раздевая и не снимая одеяльца, уложил задремавшую девочку сверху на кроватку. Туга, торопливо приблизилась к одру, намереваясь, раздеть божество, одначе, Липоксай Ягы, дюже властно молвил:

– Не буди! – полюбовно оглядывая несколько скукоженное тельце любимого чадо, и тем повелением останавливая ретивость няньки.

Старший жрец легохонько огладил прикрытую одеялом спинку Есиньки, и, испрямившись, бесшумно покинув опочивальню, отправился к себе в комнату, оная находилась в ином крыле второго уровня так, чтобы он мог даже ночью, по первому зову чадо, прийти и успокоить ее своей отцовской заботой и теплом.

В полутемном коридоре Липоксай Ягы дожидался Таислав, в соседней комнате, что располагалась напротив опочивальни Еси, поколь жили Радей Видящий и Довол. Сами же двери и в целом коридор охраняли наратники, которые прибыли в поместье под началом помощника Браниполка, очень мощного Туряка, хоть и не отличающегося умом, тем не менее вельми преданного.

– Ваша святость, – шепотом обратился Таислав к вещуну, стоило закрыться дверям опочивальни божества. – Синдик Браниполк прислал сообщение по поводу беспорядков в Овруческой волости в связи с назначением туда старшим жрецом Внислава Ягы. Гонец ждет вас с докладом… Вы его примете днесь или отложите на завтра.

– Приму сейчас, – задумчиво протянул Липоксай Ягы и неспешно двинулся по коридору к лестнице, на ходу не прекращая толковать со своим помощником, идущим, как и было положено, позади него. – Мне надобно вернуться в Лесные Поляны Таислав… на пару дней… хорошо б недельку. Но я страшусь оставить тут одно божественное чадо. Страшусь, что ее ясность затоскует и сызнова захворает, а везти ее с собой Радей Видящий не советует. Сказывает божество еще не пережило давешнее, может наново припомнить произошедшее с ней, смерть няньки, что ноне для нее недопустимо.

Старший жрец и ведун промеж того толкования степенно спустились вниз по лестнице на первый уровень дворца, в широкий зал и направились в казанок, что располагался по правую от ступеней сторону. В зале, как любил вещун, было достаточно светло, ибо не только объемная многорожковая люстра, укрепленная в ровном своде и увенчанная свечами освещала его, но и стоящие по четырем углам восьмирожковые свещники.

– Быть может, – молвил Таислав, отставая от вещуна ровно на шаг. – О том, что вам надо отбыть сказать ее ясности и спросить чего она хочет. Остаться тут без вас, или вернуться с вами в Лесные Поляны.

Липоксай Ягы никак не отозвался на предложение своего помощника, тем не менее, услышав в данной речи разумность за которую уважал, слегка повернул в его сторону голову и малозаметно кивнул, тем движение, поблагодарив за совет. Он вообще почасту, что касаемо девочки, обращался за советом к Таиславу, каковой имел семью и трех сынов и, очевидно, в понимание вещуна был знатоком в общение с детьми.

Повернув несколько наискосок Липоксай Ягы вошел в казонок, створки дверей, коих в мгновение ока отворил стоящий подле них наратник. В целом казонок в поместье казался много более узким, чем тот, что имелся у старшего жреца в детинце Лесных Полян. Хотя и тут присутствовала роскошь присущая всему тому с чем соприкасался вещун. Посему стены в казонке, как и свод, были убраны кремовыми, шелковыми тканями, на полу лежал с низкой ворсой светло-бурый ковер, два сводчатых окна скрывались плотными коричневыми завесами, обок коих стоял вельми массивный, деревянный стол и с покато-закругленным высоким ослоном стул, обтянутый мягким ореховым бархатом.

Едва только старший жрец опустился на стул пред столом, Таислав ввел в казонок гонца. Такого же рослого, крупного, как и сам синдик, мужа с мускулистыми ногами и руками. Его выпирающая вперед мышцастая грудь и спина, кажется, полностью скрыли короткую шею, отчего казалось небольшая голова сидит прямо на плечах. Гонец чудилось был скроен со своим старшим на одним размер, вроде Браниполк их нарочно отбирал себе под стать.

– Ваша святость, – низко прогудел гонец и преклонил голову, страшась взглянуть в лицо старшего жреца. – Синдик Браниполк прислал меня с дурными вестями. Жреческая каста Овруческой волости не пожелала подчиниться вещуну Внислав Ягы и устроила заговор. Вещуну Внислав Ягы удалось избежать смерти, и вместе с преданными ему жрецами и наратниками уйти в Повенецкую волость, укрывшись под защитой их войск. В Овруче и прибрежным к ним городам вспыхнул бунт, жрецы местной касты требуют от вещунов соседних местностей выдвижения на пост их старшего того кто близок к Овруческой волости и того, кто может занять этот пост согласно оставленных законом традиций, пришлых они не приемлют… В противном случае верные жрецам наратники и воины собираются защищать интересы своей волости с оружием в руках. Как доложил посланник вещуна Боримир Ягы, во главе бунтовщиков стоит ведун Захар, он, видимо и желает взять власть в свои руки. Войвода Повенецкой волости выдвинул войска к границе с бунтующей местностью. Синдик Браниполк, как вы и велели, отдал приказ полянскому войводе Росволоду сделать тоже самое. И днесь границы Овруческой волости со стороны центральной местности взяты под контроль. Ведун Захар, однако, на данное выдвижение войск никак не откликнулся и не желает решать миром сложившуюся ситуацию. Он не преминет столкнуться с войсками Росволода так, что Боримир Ягы часть своей рати направил в помощь поляновцам. И еще, – гонец на маленько смолк, по его смугловатому, словно многажды раз выжженному солнцем лицу пробежала зримая рябь, похоже он с трудом справлялся с правящим в нем волнением. – Вождь варварских конников Асклеп узнав о событиях в Овруче напал на граничащие с неподвластными нам землям рубежные грады Вытебск и Залевард.

Липоксай Ягы выслушал гонца молча, на его лице в отличие от докладывающего, не шелохнулась ни одна черточка, жилка. Судя по всему он настойчиво о чем-то думал, прикидывал в уме, как лучше поступить и с бунтовщиками, и с вождем конников и конечно с Есинькой… Верно о Есиньке он думал, как о самом важном… Внезапно, как происходило уже и допрежь, в голове его возник басистый голос, в первый миг, так мощно надавивший на мозг, что вещун болезненно поморщился:

– Липоксай Ягы днесь же отправляйся на летучем корабле к этим бунтарям в Овруческую волость, пред тем выслав на кологриве гонца, с указанием не мешкая объединить силы обоих воинств, твоей и Боримир Ягы. Надобно тебе один раз показать всей Дари, что за сила и мощь стоит за твоими плечами и плечами Еси… И не мешкай, того я не потерплю… И еще… Еси… Еси оставь в поместье! – Звук внутри головы много уменьшилась и глас Бога почитай мягко дошептал, – я буду подле тебя, не бойся.

Старший жрец тягостно тряхнул головой, каковая после шепота и вовсе отяжелела, а засим неспешно поднялся на ноги и не менее властно, чем допрежь того говорил Бог произнес:

– Таислав снарядить для гонца кологрива, прислать ко мне писаря и подготовить летучий корабль к отлету в Овруческую волость, отправляемся в течение ближайших двух часов. Ты остаешься в поместье за старшего, будешь бдить каждый шаг ее ясности… каждый ее вздох и желание.

Липоксай Ягы несмотря на поздний час побывав у девочки, пробудил ее и попеременно целуя и обнимая пояснил, что ему надо на неделю отбыть в Лесные Поляны. Отроковица по первому вельми тому известию расстроилась и даже как почасту делала, желая, что-то вытребовать захотела захныкать, но погодя успокоенная старшим жрецом и его объяснениями, что та поездка необходима для благоденствия всех дарицев, похлюпав носом пошла на уступки. И посему когда в ее опочивальню вошел Таислав доложивший, что гонец отправлен, голубиная почта также и летучий корабль готов к отлету, утерла нос, чтобы не огорчать любимого Ксая, и, поцеловав его в щеку, опустила голову на подушку и даже сомкнула очи, показывая всем своим видом, что намеревается уснуть.

Старший жрец накрыв девочку пуховым платочком и поцеловав в макушку, однако приметил тугую слезинку выскочившую из правого ее глаза да поспешил вон из комнаты и сам ощущая тягость внутри себя от того расставания. Тем не менее, он не смел не подчиниться велению Бога, чья требовательность, похоже, до сих пор отдавалась гудением в голове. А на широкой взлетной полосе расположенной в завершие поместья сразу за жилыми и хозяйственными постройками к отбытию его уже поджидал летучий корабль, команда, и красавцы кологривы.

Глава двадцать третья

Наутро Есинька проснулась довольно-таки поздно, ее нарочно, в связи с отбытием старшего жреца, не будили, дав возможность выспаться. Одначе, стоило ей открыть глазки, как она сразу вспомнила, что Ксай улетел и позвала в опочивальню Таислава, жаждая вызнать у него, отчего столь неожиданно отбыл старший жрец. Таислав несмотря на то, что имел троих сынов: пяти, трех и двух лет, и в понимании Липоксай Ягы являлся знатоком в общении с детьми, на самом деле таковым никогда и не был. Еще и потому, что большую часть своего времени проводил подле старшего жреца и приходил к себе домой весьма редко… наверно столько раз, сколько у него и было сынов. Ну, а в общение с божеством, которое эти годы росло на его глазах, и вовсе проявлял вечный трепет и страх. Посему когда Еси стала его выспрашивать о поездке старшего жреца принялся говорить столь обрывочно, съедая не только концовки фраз, но и сами обороты речи, стараясь единожды не растревожить чадо и хоть как-то справится с собственным волнением. Постоянно при сем пытаясь перевести толкование на то, что днесь в горах вельми тепло и под его неусыпным попечением, коль девочке желается, можно даже сходить на озеро. Есиславушка слушая невнятное бормотание ведуна, обидчиво кривила свои полные губки, вздыхала, и, в конце концов, вспылив, сказала, что вставать не станет, на озеро не пойдет, и будет дожидаться Ксая в ложе, после и вовсе отослав Таислава. Первый помощник вещуна, благоразумно покинув опочивальню божества, меж тем встревоженный ее угрозой, указал находящейся дотоль в коридоре няньке поднять, накормить и вывести погулять ее ясность, оно как сам с этим справиться не сумел.

Туге, конечно, удалось не только поднять божественное чадо с ложа, не только одеть, умыть, накормить, но и как знающей к ней подход, вмале вывести погулять в сад.

Ноне и впрямь день на загляденье был теплым и солнечным. Яркие лучи солнышка столь жарко пригревали землицу и водицу, что в своем дымчатом мареве они поглотили всякое движение ветра… всякое дуновение и точно саму жизнь. Оттого недвижно замершие листы на деревьях в саду не подавали признаков жизни. Они не трепыхались, не покачивались и даже, как бывает в их среде, не перешептывались. Такой же застывшей казалась вода в прудиках, лишь колыхали ее поверхностью падающие с невысоких каменных горок-водопадиков тонкие струйки, ударяясь крупными каплями о ту голубизну. Порой меж ветвями деревьев сада пролетали коричневогрудые птахи, звучно перебрасывающиеся со своим собратьями отрывистыми, звончатыми трелями. Иногды выдающие одну и ту же погудку, высокую и голосистую триль… триль. На небосводе, здесь в горах нависшем столь низко, что коль того желалось, удалось бы разглядеть синеву космоса проступающего сразу за блеклой голубизной первого слоя мироколицы, не имелось облаков. Только яро блистало светило и та самая малая кроха чревоточины, так часто тревожащая лучицу не только в жизни Владелины, но и в нынешней Есиславы.

Девочка, прогуливаясь средь деревьев яблони и груши, где в ягодене месяце уже висели плоды, хотя еще и зеленоватые, первого сбора лето, задумчиво поглядывала на стелющуюся под подошвами кот, нарочно ровно подстриженную травку, высматривая прячущиеся средь нее головки желтых лютиков. Туга и Туряк, теперь замещающий в охране божества погибшего Гостенега, остались подле скамьи, где вчера вечером сидели отроковица и вещун. Нянька присела на низкий табурет, принесенный служками для нее, а Туряк неспешно ходил повдоль каменной дорожки неотрывно следя за удаляющейся и временами теряющейся в деревах юницей. Сам обаче, не смея пойти следом, так как сие не позволило божество, с утра будучи в дурном расположение духа и желающее погулять одно. В целом Туряк, имеющий по статусу величание коадъютор синдика, не очень тревожился за чадо. Ибо сад, как и все поместье, стоило отроковице покинуть дворец по коло взяли под охрану наратники. Их всяк раз расставлял коадъютор так, чтобы они не были видны божеству, и единожды для них она находилась всегда в поле видимости. Впрочем, Туряку становилось всегда спокойнее, когда ее ясность располагалась в пределах его взора, а не как сейчас явно нарочно пряталась за деревьями. Еще лучше, чтобы чадо, в чьей божественности, после гибели Собины он не сомневался (хотя в особом статусе девочке он не сомневался никогда) словом, вообще замечательно, когда ее ясность играло в куклы, мяч или лошадок с няней, но ноне расстроенная, отъездом вещуна, Еси не желала играть.

Обряженная в шелковую золотистую рубаху с долгими рукавами, в ярко оранжевую зоновку и под цвет ей каратайку, Есислава зайдя вглубь сада и впрямь схоронилась за деревьями. Но лишь затем, чтобы расстегнуть крючки на каратайке, абы от парящей ноне духоты вельми заморилась.

– Фу! – дыхнула она, и, сняв с себя душегрейку, бросила ее на траву. – Ну и жарища.

– Ага, жарища, а ты одета точно в горы пришла стынь, – насмешливо отозвался чей-то звонкий, тонкий голосок, прозвучавший откуда-то с дерева.

Еси торопливо вскинула голову и зыркнула на размашистую крону древа раскинувшегося над ее головой. Достаточно взрослое дерево, с широким стволом и мощными ветвями нынче укрывала не только листва, но и зелено-желтые плоды. На одной из ветвей той яблони, подле самого ствола, обхватив его одной рукой, сидел, свесив вниз ноги мальчуган, обряженный в какую-то рвань, на вроде длинной, серой рубахи и шаровар, с обтрепанными краями дюже замызганную душегрейку, не имеющую застежек, да похоже, снятых с чужих ног канышей, не только разного размера, но и цвета, один черный, иной серый. Короткие волосы у мальца, соломенного цвета, лежали скомканными, слепленными от грязи и сальности прядями. Молочную кожу лица чумно покрывали бурые полосы грязи, а само оно смотрелось исхудавшим, осунувшимся. Отроку явно на вид было лет двенадцать-тринадцать, верно он не только давно не ел, но еще и прибаливал, оно как тягостно дышал ртом и утирал текущие из носа густые, желто-зеленые сопли.

– Ты кто? – удивленно вопросила девочка сидящего на ветке дерева мальчика, рубаха оного топорщилась на животе, живописуя запихнутые под нее яблоки.

– Я… Лихарь… Эт, значит, лихой, – отозвался отрок и взволнованно обозрел близлежащую местность, проверяя нет ли кого рядом.

Он неспешно отпустил ствол, за оный удерживался левой рукой, правой подпер яблоки, чтоб они не вывалились, и резко подавшись вперед, спрыгнул вниз. В мгновение ока оказавшись на земле в двух шагах от отроковицы. Мальчик торопливо испрямился, и, придержав заходившие под рубахой ходуном яблоки правой рукой, левой утер выскочившие из обеих ноздрей желтые сопли, насмешливо дыхнув:

– Щас как схвачу тебя за цепь, – и кивнул на толстую золотую цепочку опоясывающую шею Есиньки и держащую на груди желтый алмаз, дар Бога Огня. – И заберу ее у тебя, а после продам… И у меня будет много векшей. А на векши я куплю еду, одежду… и стану барином.

– Только тронь, – сердито отозвалась юница, и во взоре ее проявилось неприятие. – Я тебе как тресну по башке, будешь знать. Ишь ты заберет он… Вон лучше сопли утри. А то текут смотреть противно.

– А ты и не смотри, – желчно буркнул в ответ мальчик и порывчато сжал в кулак левую руку. – Коли противно не смотри… Треснет она меня… Барыня тоже мне тут выискалась… треснет. Да я как надаю оплеух тебе сейчас, сразу у самой сопли потекут.

– Не потекут… и не надаешь, – сердито протянула Еси.

Она явно начинала гневаться, потому как до сих пор никогда не слышала в отношении себя такой грубости и совсем не страшилась мальчика уверенная, что если не Туряк, то Дажба тотчас придет к ней на помощь. Отроковица вдруг вспомнила про лебединых дев несущих ее охрану, о людях, каковые приставлены беречь и чью заботу, любовь она все время на себе ощущает. Единым взором она обдала свои чистые, богатые вещи и перевела его на мальца приметив худорбу, усталость и ободранность того. Да немедля ощутила испытываемое им огорчение, несправедливым, однако назначенным тяжким уделом так, что прониклась к этому удрученному, голодному и сопливому отроку жалостью. Посему также скоро, как допрежь того сердилась, сменила гнев на милость и понизив голос, благодушно спросила:

– Ты зачем к нам в сад залез? Яблоки ведь еще зеленые, кислые.

– Ну и чё. – Мальчик, несомненно, почувствовал изменения тона Еси, и, хотя все еще ерепенился, но стал говорить менее раздраженно, – залез потому как жущерить охота. Я уже много дней иду, все припасы съел… и оголодал. А туто-ва гляжу крепость, дай думаю залезу, что сопру… Перелез через забор, начал яблоки рвать, а туто-ва куча наратников пришла и окружила сад. Ну, я и спрятался на дереве. А яблоки чё ж… яблоки и кислые можно жущерить, коль охота.

Отрок торопливо сунул руку за пазуху, вытащил оттуда яблоко, кажущееся своим переливающимися боками, будто деревянным. И торопливо вонзив в него зубы, с пронзительным хрустом откусил, похоже, разком треть яблока, принявшись спешно его жевать, давясь слюной, соплями и слезами, не мешкая выскочившими на глаз да также скоро сбежавшими по щекам к губам.

– Кислые… фу.., – отметил Лихарь, с трудом сглотнув пережеванное. – Ну, ничего… все ж еда.

– Это не еда, а кислятина, – произнесла, вздыхая, Есислава, поколь малец жевал яблоко, болезненно кривившая лицо от переживания за него. – А ты откуда пришел такой?

– Из жреческого дома сбежал, – ответил весьма ретиво мальчик, разглядывая надкушенное яблоко и примиряясь к новому месту на нем. – Не хочу там больше жить, надоело… Надоела эта учеба бесконечная, упражнения… Хочу воли, чтоб никто не заставлял, не поднимал спозаранку и не велел… Чтоб как ветер был, где захочу прилягу, где захочу присяду.

– А разве так бывает, чтоб человек жил, как ветер, – в задумчивости протянула Есинька, неотрывно наблюдая за вращающимся в руках отрока яблоком. – Человек не может как ветер. Он же зависим с рождения от иных людей, от общества… Поначалу от родителей своих, потом от семьи, детей. Он должен жить по определенным законам, только законы те должны быть правильно прописанными так, чтобы не возвышать одних и не унижать других, так говорят Боги.

– О… какая, ты умная, – голос Лихаря сызнова зазвучал язвительно и он криво изогнул свои, мясистые, губы, покрытые мельчайшими трещинками. – Умная такая, потому как барыня и мать с отцом тебя любят, балуют. Вишь как разодета, разобута, словно госпожа.

– У меня нет матери… только отец, Ксай, – мягко отозвалась отроковица, несколько неверно описав свою жизненную ситуацию, но в общем она уже давно считала вещуна своим отцом и в разговоре со Стынем, которому доверяла все, почасту так его величала. – Он меня очень, очень любит, как и я его. Но ты знаешь Лихарь я же не виновата, что меня любят, а тебя нет… Потому не зачем на меня негодовать. Хочешь, я попрошу, и тебя накормят? Дадут хлеба, мяса, одежду?

– А они не вернут меня в воспитательный дом? А то я туда никак не хочу возвращаться? – взволнованно вопросил мальчик, нескрываемо боясь этого, впрочем, не менее сильно желающий поесть и торопливо облизал свои обветренные, посеченные сухостью губы языком, вероятно уже ощущая на них вкус еды.

– Нет. Сейчас здесь нет Ксая, – пояснила Еси и мотнула головой в сторону выглядывающего из-под крон дерева дворца. – А если нет Ксая, без него не решатся поступить против моих повелений. Пойдем со мной, не бойся, никто тебя не тронет.

Отроковица повернулась и медленной поступью, выйдя из-под кроны яблони, направилась из сада, к чистой, освобожденной от деревьев его части, где располагались клумбы с цветами, прудики и днесь виднелся фланирующий Туряк. Лихарь еще маленько медлил, но после подгоняемый голодом выкинул сжимаемое в руке надкушенное яблоко, ссыпал на траву с десяток такой же зелени с под рубахи и поспешил вслед за девочкой. Вскоре нагнав Еси, он, однако, не поравнялся с ней, а пошел несколько сзади, точно хоронясь за ее спиной, порой оглядываясь и вздрагивая всем телом.

Есислава и Лихарь еще не миновали и треть пройденного, как коадъютор синдика всматривающийся в глубины сада, внезапно резко замер, а после, стремительно сорвавшись с места, враз перешел на бег, кинувшись навстречу идущим. Он в доли минуты преодолел разделяющее дотоль их расстояние, своими широкими ногами покрывая огромные промежутки, и торопливо подхватив на руки божество, пронзительно свистнул. Теперь не прошло и мгновения, в оном Есинька не поняла, каким образом оказалась на руках Туряка, уносившего ее из сада, как раздался громкий, испуганный крик Лихаря. Отроковица, спешно выглянула из-за мощного плеча коадъютора и узрев, что к мальцу подскочили два вооруженных наратника, один из которых цепко ухватил того за предплечье, не менее звонко и требовательно сказала:

– Туряк! Туряк сей же миг отпусти меня. Это я! я привела мальчика. Сей же миг поставь меня на ноги… а то! а то!.. Таислав! – нежданно гулко закричала девочка, призывая того, кто остался тут за старшего и был призван разрешить любую ситуацию.

Наратник немедля остановился. И не столько потому, что услышав имя ведуна, испугался, сколько не желая навредить божеству да посем, испытать на себе гнев старшего жреца иль Богов. Он бережно поставил юницу на землю, оправил вниз задравшуюся на ней рубаху и легохонько растянул свои узкие, бледно-розовые губы, определенно, изобразив тем улыбку. Туряк был не только мощным, но и сильным воином. В его грушевидной форме лица поместилось столько мужественности, присущей людям могучим, как физически, так и нравственно. Широким, с большими ноздрями смотрелся нос у коадъютора, крупными серо-голубые очи, слегка выпирающими вперед скулы и квадратным подбородок. Как и у всех наратников темно-русые, кудреватые волосы Туряка были короткими, бороду и усы он брил. Обряженный строго в черные шаровары, короткую без рукавов синюю рубаху, он почти никогда не одевал положенный наратникам синий жилет, будто ему было жарко. Однако получивший жреческое воспитание носил в левой мочке, камушек красной яшмы. Служители нарати большей частью принадлежали к жреческой касте, среди них было два сословия: военная часть, величаемые наратники, и гражданская, стряпчие. Хотя в обоих сословиях имелись и те которые не воспитывались в жреческих домах, эти служители занимали лишь низкие посты в нарати, не имея возможности достигнуть чего-либо значимого по службе.

– Туряк… скажи наратникам, чтоб не трясли мальчика, – взволнованно проронила Есиславушка узрев, как воин, держащий отрока за руку, малость приподняв его вверх, легохонько потряс, желая тем самым прекратить дерганье конечностей последнего.

– Кочебор! – туго прохрипел Туряк, зараз разворачиваясь в направлении стоящих наратников и мальца, и одновременно с тем держа правую руку над головой божества, словно уберегая созданным навесом ее от опасности. – Оставь мальчишку.

Кочебор тотчас поставил отрока на землю и отпустил его руку. Одначе, встал, таким побытом, дабы тот не мог убежать, загороженный с двух сторон телами наратников. Лихарь испуганно воззрился в лицо коадъютора синдика, такого огромного в сравнение с ним и так легко подчиняющегося словам девочки, и посему поторопился перевести взгляд на нее, ища там поддержки. Впрочем, немного погодя он резко устремил взор мимо Еси и единожды тягостно сотрясся всем телом. Сотряслось не только его тело, кожа лица махом покрылась мельчайшие рдяными пежинами, глаза от ужаса широко раскрылись ибо он узрел бегущих по зову божества обряженных в жупаны, одежду жреческой касты, Таислава и Радея Видящего. Лихарь вдавил свою большую в сравнение с телом голову в плечи и сам весь скукожился, став незамедлительно ниже и худее.

– Что? Что случилось ваша ясность? – взволнованно дыхнул Таислав, и, подскочив к девочке, упав пред ней на колени, принялся дрожащими перстами ощупывать ее ручки. – Что сделал этот мальчишка? Он вас обидел? Огорчил? Стукнул? Что-то сказал?

– Нет! Нет, Таислав, – закачала головой Есислава, стараясь успокоить ведуна и оправдать в его глазах отрока. – Мальчик меня никак не огорчил. Он хороший. Хороший. Это я его привела, чтобы ты накормил. Повели, чтобы ему принесли хлеба и мяса, потому как он очень голоден.

– Ох, божественное чадо… ваша ясность, – голос Таислава затрепыхался.

Ведун бережно приобнял девочку и прижав к себе, на чуть-чуть притулился лбом к ее груди. Еси, не ожидающая таких чувств от внешнее спокойного и холодного жреца, ласково огладила его белокурые волосы, схваченные в хвост, и, поцеловав в макушку, еще нежнее добавила:

– Таислав прошу тебя, накорми Лихаря. Он несколько дней не ел, представляешь какой голодный. И поколь Ксай не вернется, пусть поживет у нас… Я так хочу.

Помощник старшего жреца медлительно поднялся на ноги и вельми строго взглянул на стоящего и зажатого с двух сторон мальца, не смеющего не то, чтобы помыслить о побеге, но даже шелохнуться.

– Его святость вещун Липоксай Ягы будет недоволен, – с трепетом в голосе пояснил Таислав. – Если узнает, что мы приютили тут этого мальчика. Тем паче он явно беглый. Откуда ты убежал? – требовательно вопросил ведун и тотчас в его взоре просквозило негодование.

– Из Рагозинского жреческого дома, – едва слышно откликнулся Лихарь и тягостно дернулся из стороны в сторону, будто намереваясь упасть.

– Ничего себе, сколько прошел, – удивленно молвил Радей Видящий, качнув оттого дива головой. – Очевидно, не один день шел, – дополнил он, меж тем беспокойно оглядев стоящую обок него девочку.

– Ага, – вставил отрок понявший, что днесь попал из огня да в полымя, оказавшись в каком-то богатом поместье полным тех самых жрецов, от которых он убегал. – Неделю уже иду… а может и больше… Иду на Белое море хочу стать моряком.

– Ты же сказал, Лихарь, – усмехнувшись, протянула Есинька и глаза ее заблестели зеленоватыми переливами света. – Хочешь быть ветром вольным, теперь уже моряком, больно ты часто меняешь свои желания… словно выплетчик. Таислав, – просительно обратилась к ведуну девочка и подергала его за руку. – Накорми его… И поколь Ксай не приедет пусть останется тут. А я засим попрошу, и Ксай выполнит его мечтания и поможет стать ему вольным моряком.

– О, ваша ясность, ежели я выполню ваше повеление, вещун Липоксай Ягы меня накажет, – понуро отозвался Таислав и в его речи, как и в трепещущем каждой жилкой лице, промелькнуло беспокойство. – Поелику недопустимо, чтобы в поместье находился, тот о ком мы ничего не знаем, так как он может подвергнуть вашу жизнь опасности. Да и потом беглые мальчики из воспитательных жреческих домов должны быть незамедлительно отосланы вспять, таков закон.

– Да и отрок явно больной, – озадаченно произнес Радей Видящий и несколько ступил вперед и в бок загородив собой божество от пронзительного кашля мальца и разлетающихся в разные стороны, словно из всех щелей соплей и слюней. – Не хватало еще, чтобы он заразил вас. Вы только, только поправились… неможно, чтобы наново захворали.

Лихарь, услыхав толкование знахаря, торопливо смолк и для верности прикрыл ладонью рот и единожды нос, тем самым схоронив все признаки своей болезни. Он уже многажды раз пожалел, что залез в этот сад, окликнул эту девочку и вообще поперся за ней.

– Вот Радей и вылечишь его, – гневливо отметила Еси и личико ее вздрогнуло, або она начала волноваться. – А ты, Таислав, повелишь накормить и помыть… И поколь Ксай не вернется, он будет тут, я так хочу. А, Ксаю напишете, что я! Я так вам велела и о том его просила… И еще, – девочка резко топнула ногой по траве. – Неужели не ясно… Это Боги его сюда привели… – Есинька сызнова топнула правой ножкой и тотчас стремительно ее приподняв, плаксиво захныкав, вскликнула, – ах! Опять! Опять пальчики свело.

И немедля Таислав подхватил на руки закачавшееся божество, а Туга дотоль стоящая в нескольких шагах от беседующих, развернувшись, шибко быстро побежала из сада ко дворцу звать кудесника Довола.

– Ах! Ах! – застонала отроковица, дергая больной ножкой. – Где? Где Ксай?! Ах, как больно!

Таислав с божеством на руках в сопровождении Радея Видящего торопливо направились из сада к скамейке в чистой рощице, чтобы усадить на нее чадо и растерять пальчики на ножке. Ведун не желая далее противоречить Есиньке и тем вызывать ее волнение на ходу бросил коадъютору:

– Туряк повели своим людям отвести мальца в банный дом. Пусть жрецы его обмоют, оденут, накормят и осмотрят.

– Коль он станет общаться с ее ясностью, я сам его осмотрю, – торопливо добавил вслед распоряжений Таислава Радей Видящий, на удивление своего возраста не на шаг не отставая от него.

– Ах! Ах! и пусть не обижают, – еще более торопко досказала Есислава, обхватив руками за шею ведуна и выглядывая из-за его плеча. – Я проверю… и потом пожалуюсь Ксаю.

«Хорошо только Ксаю, ни Богам,» – о том подумал, наверно, ни один Туряк, но и иные жрецы, суетившиеся обок чадо, и мальца… ибо после виденного, гнев вещуна им казался много мягче, чем гнев Зиждителя Дажбы.

Поколь Туряк отдавал указания своим подчиненным по поводу Лихаря, девочку донесли до скамейки. Усадив сверху на мягкое одеяльце и подтолкнув под спинку подушки, Радей Видящий снял с ее ножки коту и тонкий носочек да принялся растирать не просто сведенные, а словно скрученные на бок тонкие перста. Вмале со стороны дворца вместе с Тугой прибежал кудесник Довол, молодой и очень красивый мужчина, с миловидными чертами лица, белой кожей и зелеными очами. Почти белые короткие волосы придавали ему еще большей юности, хотя он и считался в центральной области самым лучшим кудесником, посему в мочке его левого уха сиял белый, треугольной формы алмаз, признак наивысшего мастерства жреческой касты. Довол принес едко-пахнущую мазь и торопливо втерев ее в пальчики девочки, махом снял и корчу, и боль. Засим он торопливо одел принесенные Тугой шерстяные чулочки и укрыл обе разутые ножки пуховым платком.

– А, где каратайка? – недовольно вопросил кудесник стоящую подле няньку. – Почему ее ясность гуляла раздетой. Я же сказывал, чтобы ноги и грудь были всегда в тепле.

– И так жарко, – торопливо откликнулась Есинька узрев сердитые взгляды трех жрецов кинутые на няньку. – Жарко было, и я каратайку сняла да бросила в саду. Почему опять пальцы свело? Почему? – требовательно и единожды жалобно проронила отроковица, тем самым прекращая всякую размолвку округ себя. Так как Довол и Радей Видящий уже давно стали предполагать, что появившаяся корча возникает у чадо всяк раз когда она тревожится.

Глава двадцать четвертая

Таислав, как и велела Есислава, отослал с голубиной почтой Липоксай Ягы весть о том, что в поместье появился сбежавшийся с Рагозинского воспитательного дома отрок, которого божество слезно просило оставить подле вплоть до возвращения вещуна. Липоксай Ягы вельми строго относившийся к таким вещам, как обучение и воспитание в традициях жреческой касты, ведущих свои основы от белоглазых альвов, и считающий недопустимым то, что позволил себе Лихарь в этот раз (находясь далеко от любимого чадо) изменил своим убеждениям, и позволил поколь оставить отрока в поместье. Правда при сем он, в обратном послание, распорядился осмотреть и ежели надобно излечить мальца, чтоб тот ненароком не заразил чем девочку.

Радей Видящий впрочем, осмотрев Лихаря, нашел его здоровье достаточно крепким. Мальчик кроме соплей и кашля, каковые приобрел от ночного переохлаждения, ни чем, ни болел. Лишь в волосах у него завились от грязи гниды, потому было решено обрить его налысо… А, чтоб не расстроить таковым безволосым видом Есиславу на голову отроку одели короткую матерчатую шапку, полностью скрывающую лысину. Лихаря поселили в маленьком доме садовника. При чем Туряк недвусмысленно предупредил отрока, что коль тому не желается незамедлительно попасть в жреческий дом (где к нему будет применено наказание) лучше поколь воспользоваться выпавшей удачей и побыть в поместье самого старшего жреца Полянской волости, подле ее ясности божества Есиславы, заручившись на оставшуюся жизнь данным заступничеством. Отмытый, накормленный, отоспавшийся с уже подлеченным кашлем и соплями, обряженный в шаровары, рубаху и поршни Лихарь на следующий день пришел к божеству в чистую рощу к скамейке в сопровождение хмурого, по манере общения, Туряка.

Есислава лежала на скамейке на мягком голубом одеяльце на животе, и, свесив вниз правую руку, водила перстом по глади каменного полотна, выстилающего не только дорожки, но и в целом пространство околот них. В шаге от девочки на табурете достаточно низком, ибо так было положено традициями дарицев, всегда находится ниже старшего по статусу, сидела Туга и что-то неуверенно сказывала. Неуверенно… потому как часто прерывалась… замирала, точно прислушиваясь нет ли встреченной молви и еще чаще испуганно зыркала на отроковицу.

Туряк остановившись, как он всегда делал, недалече от скамейки, дабы все время видеть божество и одновременно ей не докучать, не слышать ее разговор, довольно грубо подтолкнул мальчика в спину кулаком повелевая идти к Еси. Лихарь теперь вызнав, что удел его свел не просто с барыней, а с самим божеством оное воспитывал старший жрец Липоксай Ягы струхнул не на шутку, не раз прокрутив в своей головке грубость высказанную в отношение того, кого почитали в Дари наравне с Богами Расами. Посему днесь ступал бесшумно, стараясь придать и движениям, и голосу должное почтение, понеже знал, что вещун Липоксай Ягы дюже строгий правитель и легко раздает направо-налево смерть. Нынче, подойдя к скамейке, Лихарь замер и прислушавшись к сказу няни, уставился на лежащую девочку.

– Бог Перший властитель Тьмы и Зла. Он правит в стране Пекол, где живут под его началом демоны, бесы, призраки, лярвы, тени, горгонии, – сказывала промеж того Туга и надрывно вздыхала, утирая текущий со лба пот маленьким ручником зажатым в руке. – Он восседает на черном троне в черном дворце. По правую от него руку стоит его супруга Богиня Смерть.

Есинька звонко засмеялась и нянька немедля замолчала. Она слегка развернулась так, чтоб лучше видеть лежащее божество и воззрилась на нее. Юница поправила подушку, пристроенную под щекой, и никак не отозвавшись, вновь принялась гладить белую с тонкими черными прожилками гладь камня. Нянька немного помолчала, а посем, так как чадо никак себя не проявило, робко продолжила говорить:

– Перший одет в черное одеяние, а глаза его словно безбрежное космическое дно так черны и глубоки… И нет в них тепла, света, лишь безмерная марь. Он разрушает, поглощает свет и не признает добро. Извечно ведет Перший войну с Богами света, великими Расами, чтобы поколебать добро, погубить любовь. У супруги Першего Смерти много детей: Вежды, Мор, Темряй, Стынь. Это старшие Боги оным присущи определенные обязанности. Стынь к примеру Бог холода, он правит в северных далях Земли, одначе, в прохладное время приходит и в Дари… Но только в Похвыстовские горы, каковые созданы Богом Дажбой нарочно, чтобы прикрывать наш континент от стылых ветров. Когда Бог Стынь появляется в Похвыстовских горах, пролетая над ними в пенистых, черных тучах, то ударяется о скальные кручи и осыпает на них снег, морозы.. сковывает своей злобой воду в реках и озерах льдом… Теряет он по мере того полета в горах всю свою силу и безжалостность, посему и не достигает никогда самой благословенной Дари. Бог Темряй, не менее мрачен чем его братья… Это Бог самой короткой ночи, ибо имя его значит темный, черный, он главный помощник Мора, Бога смерти, болезней и разрушения. Старший сын Першего, Бог Вежды, столь злобен, что одним своим взглядом может убить человека, обратить в пепел города и деревеньки. Он вечно живет в Пеколе, куда попадают души грешников и является судьей мертвых. Есть у темных Богов и другие дети: демоны, бесы, призраки, лярвы…

– Злоба… злоба… злоба, – протянула девочка, прервав тем явным недовольством речь няньки. – У вас у дарицев про Першего и его сынов более и нет никакого другого сравнения… Да коли бы Бог Стынь пожелал по злобе засыпать Дари снегом ужо вряд ли ему помешали какие-то горы… Ему просто не зачем. Понимаешь Туга, не зачем заниматься таковой ерундой, как осыпать людей морозами и болезнями. – Есинька, наконец, поднялась со скамьи, и, усевшись на ней, купно свела свои изогнутые рыжие бровки. – И вообще я попросила рассказать сказку про молодильные яблоки… и не зачем было толковать мне о том, кем по верованиям дарицев есть Бог Перший. Потому как я говаривала дотоль. Одначе, коль ты не понимаешь, скажу сызнова… Это все ложь… вранье… Ибо Бог Перший никогда не вел войну с Расами… С братьями Расами, ведь ты, Туга понимаешь оба Зиждителя и Небо, и Перший есть сыны одного Отца… Отца – Родителя и посему просто не могут друг друга ненавидеть. Они вспять… Вспять вельми друг друга любят, так говорит мне Бог Дажба. И неужели ты станешь спорить с Богом Дажбой, дарующим Богом… Богом Отцом всех дарицев?

Достаточно веский довод, оный оказывался всегда неоспоримым. Потому не только нянька, но и наставники девочки услышав его, немедля отступали, стараясь перевести тему толкования в иное русло… Не зная, каким образом, из данного положения можно выпутаться, не нарушив верований дарицев и единожды не принизив достоинство и слова Бога Дажбы. Этот вельми неоспоримый довод Еси не придумала, ей его подсказал Стынь. И многие лета он действовал безоговорочно, склоняя головы всех, кто находился подле девочки, не позволяя им вступать с ней в спор. Вот и теперь Туга порывчато вздрогнула, очевидно, начав рассказать присказку к байке про молодильные яблоки, она неудачно отвлеклась, посему сварганив на своем лице вельми жалостливое выражение, просяще молвила:

– Ох! Ваша ясность бестолковая, какая я, заговорилась совсем… Совсем оглупела… Ах! – много бодрее, видимо, найдя выход из данного положения, и довольно зыркнув на стоявшего в шаге от скамьи мальца, дыхнула нянька, – поглядите, ваша ясность, кто пришел к вам… Тот мальчик… Мальчик, которого вы вчера в саду нашли.

Несомненно, для Туги приход Лихаря ноне оказался удачей, або Есислава последнее время и вовсе перестала терпеть сказываемую напраслину на Димургов и всяк раз не только нервничала, но и гневливо вступала в спор. Впрочем, сейчас отроковица резко повернула в сторону мальца голову, и, узрев его, единожды отвлекаясь от поучения столь «бестолковой» няньки, благодушно произнесла:

– Его, Туга, зовут Лихарь… Здравствуй, Лихарь.

Отрок торопливо преклонил голову и все еще страшась сделать что-либо не так, и с тем будучи незамедлительно выдворенным в воспитательный дом, чуть слышно отозвался:

– Здравствуйте, ваша ясность.

– Туга.., – молвила Есинька, желая остаться один на один с мальчиком, так как допрежь не общалась с детьми, вследствие занимаемого ею статуса. – Ты покуда поди… поди и подумай про слова Бога Дажбы, а мы с Лихарем тут поболтаем.

Девочка согнула в коленях ноги, и, поджав их под себя села на них сверху, с интересом разглядывая отрока и уже более не обращая внимания на няню.

– Ваша ясность, – меж тем взволнованно обратилась к юнице, неспешно подымающаяся с табурета Туга. – Вы только не садитесь на ножки, – отметила она, наклоняясь и подымая с дорожки упавшие на нее подушки. – Кудесник Довол вам говорил, что оттого могут наново пальчики заболеть… а у вас утром и на ручках их корча сводила.

Есислава незамедлительно привстав с ног, испрямила их в коленках и свесила со скамьи, оперев стопы, обутые в кожаные калишки на пухлую, тканевую подуху. Нянька прикрыла ножки девочки платком, подоткнула ей под спину две махунечкие подушки и поклонившись, направилась по дорожке ко дворцу, на ходу повелев Туряку, приглядывать за божеством, и единожды не мешать ее беседе.

– Ну, что? – девочка после вчерашней встречи отрока не видела, поелику как ей пояснил Таислав, его мыли, лечили, кормили. – Ты поел? – вопросила она, не скрывая своего беспокойства. – Тебя никто не обидел?

– Нет… благодарю, – едва слышно ответил Лихарь. Он нежданно резко сорвал с головы матерчатую шапку, горделиво огладив и показав лысину юнице, поспрашал, – красиво? – Вне сомнений ноне он был доволен и тем, что попал в это поместье и днесь так разнился с воспитанниками жреческих домов.

– Не-а… не красиво. Чего ж красивого, коли ты лысый? – пожимая плечами, отозвалась Еси, и мотнула головой на табурет няни, предлагая мальчику присесть. – У тебя были красивые волосы, пшеничные… только очень грязные. Радей сказал полные вшей… А, где ты интересно вшей подхватил? Ты же из воспитательного дома шел, там не может быть грязи и вшей.

– Да я оттуда убежал уже давно, – пояснил Лихарь, присаживаясь на предложенный табурет, и сдвинул его малость в бок, чтоб оказаться как раз напротив девочки. – Сначала жил с бродяжками, что селятся в прошлецких местах Похвыстовских гор. А после, когда туда нагрянули жрецы и наратники, так как там началась какая-то болезнь, убежал. Еще немного пожил в поселение жреческом, а посем решил идти к Белому морю искать мать и отца.

– Вот ты враля, – брезгливо отметила Еси и скривила личико, будучи честной девочкой и не принимая, как таковую ложь. – То по первому вольным ветром хочешь быть, то моряком… теперь и вовсе, оказывается, шел к морю, чтоб найти мать и отца… Ты уж Лихарь сказывай одно… Потому что когда Ксай приедет и пожелает тебя увидеть, он вельми станет гневаться, ежели ты при нем будешь придумывать… Ксай не любит всяких вралей, весьма с ними строг… И незамедлительно отправит тебя в воспитательный дом и мне вряд ли удастся тогда за тебя вступиться.

– Да я так… эвонто сказал, – тотчас откликнулся отрок, и пронзительно хрюкнув носом, придал своему лицу страдальческое выражение, верно на это он был большой мастак. – Чтоб жалостливее было, потому как у меня нет ни отца, ни матери…

– Я знаю, что ты сирота, – перебивая мальца, молвила Есислава и несколько раз сжала в кулачки ручки, пристроенные на коленях. – Ведь в воспитательных домах живут дети у которых или нет родителей или не стало, ибо отец и мать желая, чтобы дитя несло на себе печать жреца, отказываясь от него, сдают их туда.

– У тебя, что руки болят? – вопросил Лихарь, явственно не желая говорить о том, что было для него, несомненно, достаточно болезненным.

Еси мгновенно сие не желание ощутила и перевела взор с лица мальца, на сжатые в кулачках руки. Она еще малость медлила, потом неторопко поднялась на ноги, скинув вниз платок, да сойдя с подушки, негромко пояснила:

– Нет… не болят… Просто у меня иногда пальцы крутит корча, оттого мы теперь и живем в «Рябых скалах», а не в Лесных Полянах… А сегодня утром наново свело не только на ногах, но и на руках… и хотя Довол… Довол это кудесник, Ксай сказал, самый лучший в центральной части Дари, мне их растер, они продолжают ныть… вроде сызнова хотят заболеть.

Есинька неспешно направилась по дорожке, и Лихарь немедля вскочив с табурета, последовал за ней. Пройдясь вперед по дорожке, отроковица остановилась подле похожей по форме на сердечко клумбе густо поросшей золотисто-желтым, оранжевым, белым и даже красным горицветом, и, замерев обок нее, загляделась на столь яркую поросль цвета, не скрывая грусти в голосе сказав:

– А все потому пальчики крутят, что мне приснился страшный сон… а Ксая рядом не было.

– Вы знаете, – молвил Лихарь, желая отвлечь божество от тоски, и подтер свой резко увлажнившийся нос рукавом рубахи. – Этот цветок… лютик… горицвет, очень мощный по силе цвет… Он отпугивает нечистую силу… всяких там демонов, бесов, призраков. Ежели его держать при себе, он не даст лярве обладать твоей душой и телом.

Есинька звонко засмеялась и от той задорной радости отвлеклась от нытья пальчиков, перестав их сжимать в кулачки. Она резко повернула в сторону мальца голову, обдала его насмешливым взором, словно видела пред собой неразумное дитя и вельми властно, как и полагалось по ее статусу… не столько, судя по всему человеческому, сколько божественному, молвила:

– А ты, что Лихарь считаешь, что демонам и бесам более не чем заняться, лишь тока гоняться за телом и душой человека… мечтая об одном, совратить его с пути Правды… на путь Кривды? Нешто думаешь это им надобно… Да коль ты хороший человек так и душа у тебя сияет, как солнышко и никто не тронет тебя своей рукой, никто не сумеет запачкать… совратить. А коли ты сам дрянь… Душа у тебя точно потухший каменный осколок… На-те вам берите, берите… Да только брать не кому, або не зачем. Ведь никому не нужен такой отколомышек.

Глава двадцать пятая

Отбыв от своей любимой Есиньки, Липоксай Ягы очень тревожился, так как понимал, девочка, столь сильно привязанная к нему, непременно, станет тосковать. Она станет волноваться и как следствие того, милые, родненькие, таковые тонкие ее перста будет крутить корча. Одначе, нарушить повеление Бога, он не смел. Теперь Липоксай Ягы был уверен, что этот Бог… Бог который повелел направить в Африкию корабли на постройку поселения и который ноне указал лететь в Овруческую волость был некто иной как Стынь, младший сын Бога Першего. Это был темный Бог, как считали дарицы. Зиждитель ведущий противоборство с Расами, злой и холодный. В его голосе чувствовалась властность и стылость, и, чудилось, вообще ему не присуща теплота, чувственность и любовь. Хотя Есинька, любимая вещуном девочка, сказывала иначе… Не только вменяя этому Богу чувство любви, тепла, но и нежности. И почему-то старший жрец больше доверял Еси, оная не просто была ему дорога, но и обладала чем-то таким… недоступным для понимания. Тем, что неизменно приводило его в трепет, стоило лишь к ней прикоснуться.

Через трое суток к вечеру летучий корабль прибыл к границе с Овруческой местности, мощным боком граничившей с Полянской, а двумя иными с Повенецкой и Семжской волостями, своим четвертым рубежом глубоко вдаваясь в земли варварских конников. Самая долгая граница у Овруческой волости приходилась именно на Повенецкий край, где правил соратник Липоксай Ягы, вещун Боримир Ягы. Тем не менее, центральная, Полянская волость, обладающая особым статусом и правом, и днесь в подавление бунта принимала на себя главенствующую роль. Потому Полянский войвода не просто вывел свое войско к границе Оврученской местности, он вторгся в ее пределы, остановив ратников в сутках пути от стольного града Овруч. С левого направления к поляновцем подошли войска Повенецкой волости во главе с вещуном Боримир Ягы, обок Овруча объединившись в единую рать. Правда, в связи с тем, что вождь варварских конников Асклеп напал на рубежные с волостью грады, войводе Боримир Ягы пришлось направить часть своего войска в помощь к осажденным.

Когда на глазах Мирбудь Ягы на совете старших жрецов в ЗлатЗале Лесных Полян Сбыслав Ягы превратился в кровавое месиво, забрызгав остатками плоти его белое кахали, вещун Семжской волости изменил дотоль извечному своему нейтралитету, мгновенно встав на сторону Липоксай Ягы. А посему ноне узнав, что летучий корабль полянского старшего жреца направился к Овручу, незамедлительно повелел своему войводе вывести семжских воинов в помощь к двум объединенным ратям. Отчего поддерживающих вещуна Лесных Полян стало многажды больше численностью.

Летучий корабль прибыл к месту брани, приземлившись недалече от крупного селения. Липоксай Ягы покинув судно, пересел на коня и в сопровождение прибывших его встречать войвод, вещунов Боримир Ягы, Мирбудь Ягы и вновь назначенного в Овруч Внислав Ягы направился к расположившимся станом войскам.

Достаточно обширная местность, где нынче, поместились две противоборствующие рати была покрыта перелесками, изрезана ручьями и узкими речушками, по большей мере все же имея ровные прогалины. Часть объединенных войск Росволод, как главенствующий из трех волостных войвод, расположил за гребнем низких холмов, пересекающих долину. Остальных ратников поставил в более-менее ровной низине таким образом, что впереди поместились конники, следом за ними пехие воины. Это были мощные боевые части, состоящие из набранных, нарочно обученных воинов, отдающих свою жизнь только ратному делу. Правый и левый фланги пехих войск прикрывали, так называемые мобильные ратники, собранные в основном из сермяжников, мастеровых в возрасте до тридцати пяти лет несущих обязательную воинскую повинность и в случае каких-либо боевых действ по первому призыву входящих в общую рать. Позади пехих, как раз перед низким рядьем холмов, стали так называемые каменометные полчища. Легкие каменометные машины, кои величали дарицы пороки, обслуживало не больше семи человек, а перевозили огромные животные мамуны. Сами пороки были четырехугольными постройками, широкими в основании и укрепленные на мощных шести колесах. Суживаясь кверху пороки, завершались обитыми по рубежу железом мощными бочонками, к которым крепились бревна, на оные сзади подвешивались пращи. Расположенные спереди прочные канаты, натягиваясь, запускали пращи вооруженные камнями. Сила метания камней была такова, что ей не могли противостоять ни всадники, ни пехие воины защищенные щитами. Перемещением порок занимались мамуны, вельми крупные животные, доставляющиеся в Дари с соседнего континента, и почасту используемые на тяжелых работах. Высокие, слоноподобные животные, дюже массивные с грубой темно-коричневой аль черной шерстью, с небольшими ушами и подвижными вытянутыми хоботами, расположенными на мордах, мамуны имели также закрученные длинные бивни, которые дарицы спиливали, а сами места спила покрывали желтой смолой, со временем чернеющей и пугающей своей какой-то переливающейся поверхностью. Мамунов впрягали в пороки при помощи прочных деревянных поводьев. Питающиеся травами, ветвями деревьев они были вот уже столетия безупречными помощниками для дарицев.

Мамуны проживали в основном в Сумской, и Наволоцкой волостях имеющих грады на берегу Белого моря, впрочем, как и понятно, имелись и в Полянской, главенствующей во всем… Ноне расположившиеся позадь первой линии объединенной рати мамуны, а вместе с ними и пороки прибыли именно из центральной части Дари.

Захар, нынче возглавляющий овруческих бунтарей разместил свои разрозненные части в основном состоящие из нарати, конных и части мобильных ратников полукругом сразу перед первым краем объединенного воинства. Бунтарей, как и можно догадаться, было в десятки раз меньше чем их противников. У них не имелось каменометных машин, не было как таковых пехих ратников, каковые отказались идти против Липоксай Ягы. И в общем становилось не ясно, на что столь малым своим числом они надеялись. Позадь войск бунтарей в зримой дали лежал огороженный деревянным тыном град Овруч, нынче не окруженный объединенной ратью, хотя скорее всего готовящийся к осаде.

Собранные и вставшие под оружие рати, словно только и ожидали прибытия старшего жреца Полянской волости, чтобы перейти к военным действиям. Одначе, так как солнечный диск закатился за край небосвода воины, верно с обеих сторон, умиротворенно вздохнули, приветствуя еще одну спокойную ночь… ночь жизни для многих из них. Липоксай Ягы проехал в сопровождение вещунов и войвод по объединенному лагерю, меж тем сберегшим волостную расположенность, а посему поляновцы в нем заняли центральную его часть. И лишь засим направился отдыхать в разбитый нарочно для него, в средине полянского стана огромный белый шатер. Обсудив завтрашнее сражение, он отпустил всех войвод и вещунов, оставив для личного толкования только Боримир Ягы. Вещун Повенецкой волости за эти годы не просто стал пепельно-седым, он точно растерял свои волосы, посему хвост его ноне смотрелся вельми жидким. Множество морщин расчертили его лоб, переносицу, уста и, похоже, сами очи, покрыв кожу тончайшими волоконцами. Голубые очи Боримир Ягы превратились в блеклую, водянистую серость, хотя крепость в теле вещун не растерял и все еще смотрелся довольно-таки коренастым. Он восседал на покатом, мягком, низком кресле пристроив усталые ноги на пузатый, кожаный пуфик. Напротив него стояло невысокая широкая тахта, где опираясь спиной о массивные подушки, лежал притомившийся от перелета Липоксай Ягы иноредь перекидывающийся незначительными фразами со своим соратником.

– Хотел спросить, – после продолжительной паузы молвил Боримир Ягы и чуть зримо шевельнул ногами. Нынче он, как и поляновский вещун был обряжен в одежду присущую воинам и наратникам: черные шаровары, рубахи, только желтого цвета и каныши. – Спросить у тебя Липоксай Ягы, как здоровье божества?

В шатре с достаточно высоким сводом устланном коврами и стоящим посередь массивным круглым столом, кроме двух вещунов никого не находилось. Завеса плотно прикрывала вход в шатер, и, несмотря на позднее время, расставленные по кругу, свещники светло озаряли внутреннюю часть помещения так, что зрелось любое движение лица, аль легкое перемещение перст, волосков. Липоксай Ягы медленно отворил очи и задумчиво протянул:

– Вроде бы получше. Одначе, – вещун прервался, и, приподнявшись с подушки, облокотился о поверхность ложа рукой. – Божество стали мучить судороги, – дополнил он нескрываемо печально. – И не Радей, не Довол не могут их снять. Всяк раз, мы приметили, как чадо тревожится или ей снится плохой сон, начинается корча. Я хотел попросить у тебя помощи…

– Помощи? – Боримир Ягы немедля подался вперед, оторвав от ослона кресла спину и голову, спешно закивав, указывая тем о своем желание помочь.

– Хотел взять твоего знаменитого кудесника Прокуя, – продолжил пояснять полянский старший жрец, не сводя взора с лица своего соратника. – Чтобы он осмотрел божество и помог излечить… Ежели ты, конечно, не против.

– Конечно, конечно, – тотчас отозвался Боримир Яры и днесь закивал многажды сильнее, вроде жаждал теми рывками оторвать себе головенку. – Я прям чичас направлю повеление ему явиться сюда… И когда мы уладим все с этими мятежниками и ты отправишься к себе в Лесные Поляны, возьмешь его с собой… Все, все лишь бы помочь нашему божеству.

После того как Сбыслав Ягы обратился на глазах старших жрецов в кровавый кусок в ЗлатЗале, Боримир Ягы не просто стал поклоняться божеству, он стал его бояться. И тот страх был столь сильным, что каждый раз, когда он думал о девочке, у него начинала болеть голова или появлялась безостановочная икота. Боримир Ягы прожил долгую жизнь, однако никогда не видел такого явственного вмешательства Богов в удел человека. И посему будучи обычным человеком, хоть и занимающим высокий ранг старшего жреца, которому свойственны ошибки и проступки теперь боялся, что прознав про них Зиждители разгневаются на него и накажут. Впрочем, как и понятно, повенецкий вещун зря боялся, ибо поддерживал он верную сторону, зла девочке не желал, не сомневался в ее божественности, а потому совершенно не интересовал Богов… ни Дажбу, ни Круча, ни тем паче Стыня… Стыня и, вообще, если кто интересовал, всего-навсе сам Липоксай Ягы, которого Еси любила. И после произошедшего нападения не раз сказывала ему, сопровождая сие слезами, как она боится потерять своего Ксая.

– Спасибо Боримир Ягы за кудесника, – благодарно проронил Липоксай Ягы, надеясь, что быть может знаменитый не только в Повенецкой волости, но и во всей Дари Прокуй осмотрит его дорогое чадо и наконец поможет.

Потолковав еще немного о том, о сем Боримир Ягы вмале поднялся, и, попрощавшись с полянским вещуном ушел почивать в свой шатер, разбитый в части повенецкого стана. Липоксай Ягы проводив взоров своего вечного соратника до завесы, положил голову на подушку по меньше, и, сомкнув очи, заулыбался, так как узрел пред собой образ Есиньки… Он уже было даже погрузился в сон, когда услышал вновь возникший резкой протяжной волной голос Стыня внутри головы:

– Липоксай Ягы в переговоры с Захаром не вступай. Он жаждет твоей смерти, все его заверения будут лживыми… И вообще те переговоры направлены будут на то, чтобы устроить для тебя ловушку. Поутру сразу начинай сражение. И не бойся я буду подле… Подле тебя Липоксай.

Глава двадцать шестая

Как и повелел Бог Стынь, ноне вызвавший в Липоксай Ягы мощную волну уважения, наутро вещун отказался от ведения переговоров с посланником Захара и даже не пустил его за линию стана. Одновременно, передав бунтовщикам через приближенных людей, что лишь уничтожив их, как того требуют Зиждители, будет спокоен за жизнь божества.

Выстроившиеся под клиновидным, красным стягом, на полотнище которого просматривался смаглый крест, с загнутыми концами, закрученными в левую сторону, Полянской волости, зеленого Повенецкой и синего Семжской, ратники объединенных сил смотрелись достаточно мощной силой, впереди конников, как и было, заведено у дарицев встали войводы. Липоксай Ягы, Боримир Ягы, Мирбудь Ягы и Внислав Ягы хоть и умели держать в руках мечи и самострелы, в бою, как занимающие особые ранги жреческой касты, не участвовали. Их ставка, в виде открытого шатра, имеющего матерчатый свод, располагалась на гребне холма, чтобы было хорошо видно само сражение.

Тугие, гнусавые звуки сурны, раскатистые рогов и рокот огромных тулумбасов, по натянутой кожаной мембране которых ударяли вощагой, наполнили устрашающим громыханием все пространство округ… так, что вздрогнула не только земля, но заволновались и мамуны, встревожено замотав своими мощными головами. Липоксай Ягы также, как и иные вещуны, одетый в тонкую кольчугу, чуть ниже пояса, с укороченными до локтя рукавами и крутобокий, ближе к эллипсоиду, шлем, украшенный золотыми накладками и покрытый серебряным кистом, напряженно замер в своей ставке.

Конники, пехие, объединенной рати, обряженные в кольчуги и шлемы, с мечами и копьями первые, топорами, секырами, вторые, медлили какое-то время, ожидая, когда пращи порок выпустят первые залпы камней во врага. Медлили также конники оврученской рати, но только в их сторону полетели камни, как они резко сорвались с места, и, перейдя сразу в скок, понеслись навстречу единой рати трех волостей. Здоровущие каменья врезаясь в скачущих, рывком выкидывали всадников с седел, сбивали со скока лошадей, опрокидывая их под ноги идущих следом, вызывая ужас одних и бешенный галоп других, однако не останавливая самого движения. Оврученская конница преодолела почитай треть пути, понеся не малые потери, когда Росволод, стоящий поперед объединенной рати вскинул вверх меч, и тем самым прекратив обстрел из камнеметов противника, тронул своего коня. И тотчас медлительно ступили первые ряды полянских и повенецких конников.

Впрочем, стоило им вскинуть вверх мечи в призывном приветствии боя, а клинкам блеснуть в сияние подымающегося на небесный купол солнечного светила, стоило порогам поправить дальность полета камней по тронувшейся с места поколь размеренным шагом мобильной рати Оврученской волости, когда нежданно первые рядья их всадников, вельми потрепанных от камнепада, вспыхнули ярко-смаглым огнем. Казалось, полымя одновременно прокатилось по коннице, опалив не только людей, но и лошадей, немедля прекратив их движение и повалив под ноги тех, кто скакал следом. Еще мгновение и пламя стремительно сошло с тел упавших, явив какие-то спекшиеся, обуглившиеся комы, где не то, чтобы одежды, кольчуги, шлемов, костей, более не просматривалось даже отдельных частей тела… каких-либо конечностей, единождым махом обратившихся в общее, черное месиво, иноредь выкидывающее вверх сизые, тонкие струйки дыма.

– О, Боги! Валькирии! – чуть слышно дыхнул Боримир Ягы и тягостно сотрясся всем телом, отчего легохонько зарябила кольчатая броня, оберегающая его тело, и порывчато качнулся посеребренный шлем на голове.

Повенецкий вещун слегка кивнул в сторону прикрытого плотной, красной материей свода шатра и Липоксай Ягы проследив за движением головы соратника, устремил взор вверх. Да сквозь неприкрытые стены вгляделся в небосвод, как раз в место, откуда дотоль и упали голубовато-зигзагообразные полосы рывком обратившие в смаглый огонь, спекший первые ряды оврученской конницы. Днесь в небесной лазури местами прикрытой волокнистыми, точно посеребренными облаками, нависшими низко над землей и воюющими людьми, может желающими их поглотить, явственно вырисовывались лики нескольких дев… молодых и красивых. Чудилось они, встав в полный рост, дюже боляхный, подпирали своими плечами и золотыми яйцевидными шлемами с небольшими штырьками на макушке и поместившимися, по обеим сторонам, загнутыми высокими рогами, сам небесный купол. Девы очень четко просматривались до талии, ноги их, опирающиеся на землю, словно терялись в цвете раскинувшихся далече лугов, полей, посему и казались мутной дымкой. Однако хорошо виднелись их переливающиеся всеми цветами радуги одежи, схожие с сарафанами, плотно облегающие изящно стройные тела. Оголяя плечи сарафаны, держались на раменах при помощи узких полос, оставляя приоткрытыми их пышные, высокие груди. Станы валькирий опоясывали широкие сыромятные пояса усыпанные золотыми вставками и блистающими голубо-синими сапфирами, слева на оных висели ножны с мечами, а справа короткие колчаны полные стрел завершающихся бело-рдяными долгими перьями птиц. Золотые волосы валькирий были распущены, и, струясь с под шлема, мягкими волнами покрывали плечи. Лица дев казались списанными с одного облика… облика Есиньки с той же каплеобразной формой лица, полными губами, с выпуклой спинкой и острым кончиком носиков и даже такими же как у девочки зелеными глазками. Рыжие бровки, реснички и бело-молочный цвет кожи валькирий, или как их еще величали дарицы лебединых, облачных дев придавали им явное сходство с Есиславой.

В руках валькирии держали обычный, деревянный лук, правда, в связи с их могутным ростом весьма мощный, снаряженный горящими смаглым светом стрелами, а за спинами их легохонько, хотя также зримо колебались короткие прозрачно узкие крылья. Чуть слышимое перешептывание наполнило местность, будто собирался пойти густой плотной стеной дождь. Валькирии единожды, очевидно, действуя синхронно, натянули тетиву и выпустили пылающие смаглым светом стрелы в овруческую конницу. И наново, теперь уже не только передние, но и следующие за ними ряды всадников вспыхнули огненным пламенем. Да, точно как в прошлый раз возгорелись люди вкупе с вооружением и лошадьми, мгновенно обратившись в спекшиеся комы, где уже стало невозможным определить… отделить человечье от животного. В этот раз, однако, обуглившееся месиво не потухло, а продолжило, качнувшись в сторону все еще живых оврученских ратников своей ужасающей формой, выбрасывать вверх ядренистые лепестки огня.

И тотчас оврученцы дрогнули… Конники резво сдержали скок коней и обратили их вспять… Вспять повернулись и мобильные рати, побросав не только щиты, но и секыры, топоры. Подгоняемые своими и вражескими конниками, люди убегали с места брани в рассыпную не то, чтобы выдерживая какой строй, а стараясь всего-навсе уйти живыми. Пеших людей теперь нагоняли собственные оврученцы, сшибая с ног обезумившие от страха лошади… Их настигали конники объединенной рати и не жалеючи рубили мечами, кололи копьями… Их гнали своими огненными стрелами лебединые девы, всегда защищающие на поле брани Правду, противницу Кривды, встающие обок добра и светлых Богов Расов. Яркие стрелы огня с каждым натягиванием тетивы луков валькирий расчерчивали небо насквозь, инолды придавая их образам суровую, непримиримую гневливость.

Внезапно и вовсе огромный сгусток пылающего пурпурного шара, вроде выскочивший из-под шлема одной из лебединых дев ворвался в скачущих и бегущих воинов Овруча и махом, вроде перемалывая тела людей и животных прокатился по все еще живым… не щадя никого. Сие боляхное огненное полыхание на доли секунд поглотило в своем багряном пламени всех существ, смешав их в единое целое и показав небесам лишь отломки конечностей: рук, ног людей и лошадей, а после резко осев к земле, разком впиталось в ее бурую поверхность. Оставив о себе памятью черную, долгую полосу совсем чего-то бесформенного, хотя и однозначно массивного. А засим такой же мощный шар ударил в ставку Захара, на морг поглотив в рдяном полымя и сам матерчатый, белый шатер, и тех кто был в нем да подле. Днесь, обаче, огонь не потух, он вдруг выбросил вверх густые лепестки рыжего пламени, по поверхности которого заплясали мельчайшие зеленые искорки. И нежданно энергично раздавшись вправо, влево ухватив разбегающихся от страха воинов, пронзительно зарокотал, словно прожорливый зверь, наконец, набивший свое безразмерное брюхо.

Видимо, не более пару-тройку минут и лепестки огня порывчато дрогнув рассыпались на множество мельчайших, рыжих брызг, осыпавшихся на оземь, частью, впрочем, воспаривших в небеса. Тем не менее не оставивши, как зрелось допрежь, ничего после себя… так вроде растворив, уничтожив и саму ставку и всех бунтовщиков… Лишь самую малость покрыв черной густой сажей бурое покрывало земли. Остатки овруческой рати (не только убегающей с места брани, но и той, что поколь хоронилась за холмами, находясь в резерве) лицезрев гибель своих старших, немедля покидали на оземь оружие, и, попадав на колени, склонила головы, отдавая себя на милость победителям и надеясь, что праведный гнев валькирий их обойдет. Сгустки огня прошлись малой рябью по тем, кто еще не склонился пред лебедиными девами, и когда на ногах кроме объединенной рати никого не осталось, вельми резко прекратил свое явление. Хотя валькирии еще какое-то время все также синхронно натягивали и выпускали пылающие стрелы, мгновенно возникающие в луке. Серо-сизый дымок от теплящихся черных комков тел, наполнил долину горьковатым духом, и легохонько прокатился… будто прополз обок буро-черной почвы. Вопли, крики испуганных людей, дикое ржание лошадей и гул мамунов и вовсе, закачал землю… оглушил еще живых существ и разлетелся на много взад и вперед околот той местности. Ядренисто вспыхнули в поднебесье образы лебединых дев, резко вырвавших из ножен, вскинувших вверх и встряхнувших мечами. И не мешкая туманности, курящиеся подле них, приобрели багряный цвет, приняв форму небольших шаровидных, рыхлых облаков, точно вытянутых повдоль всей линии неба. Вскоре облики валькирий поблекли, а погодя приобрели серо-синий окоем, мало-помалу принявшись будто растекаться дымкой, в виде легкой зяби с тонкими просветами голубизны и степенно смешиваясь с багряными облаками. Нежданно гулко загрохотал гром, и тугие капли дождя посыпались вниз на землю, стараясь остудить ее жаркое полотнище, скрыть произошедшее и поглотить всякий звук на ней.

– Да.., – едва слышно протянул Боримир Ягы, вроде боясь нарушить мгновенно наступившее отишье. – Ежели б я не видел это своими очами, никогда не поверил бы такому.

Липоксай Ягы неспешно снял с головы шлем и утер сбегающий со лба липкий пот, перемешанный с каплями дождя влетающего под свод шатра, дланью, властно отметив:

– Что ж… теперь Овруческая волость, без ропота примет предложенного им в старшие жрецы Внислава Ягы, ибо большая часть бунтовщиков, со своими мятежными мыслями осталась в несколько спекшемся состоянии… Примет, потому что так желает великий Бог, приведший ноне на место брани валькирий!

Надрывно дрогнули черты лица Липоксай Ягы, впервые ощущая мощь и власть темного Бога Стыня на себе и, верно, в себе. Он неспешно повернул голову и посмотрел на стоящих подле безоговорочных его соратников Боримир Ягы, Мирбудь Ягы и молодого, русоволосого Внислав Ягы, только поляновский вещун снял с себя шлем, мгновенно последовавшего тому примеру. С миловидными чертами округлого лица присущими его юному возрасту Внислав Ягы был, несомненно, предан Липоксай Ягы вплоть до собственных белых костей.

Глава двадцать седьмая

Густой объемный дым, словно марево вырос под ногами стоящей Еси и рывком дернувшись, раздался на куски да поплыл обрывочными облаками. Даль небес единождым махом появилась пред девочкой и наполнилась голубизной… Еще мгновение и в ней появилась малая красная капля… Эта густая, рдяно-желтая капля сияния, кажется, вырвалась из недр крупинки, что висела в небосводе, и многажды раз усилившись в яркости, вероятно поглотила всю его голубизну… Еще вроде как пару мгновений и заостренный серебристого полыхания луч, теперь явственно разрезав на две части небосвод, воткнулся в бело-дымчатый окоемышек ближайшего к Земле спутника Луны и тотчас послышалось раскатистое гудение, словно вздрогнула не только планета, но и сама Солнечная система.

Луна, или вернее, тот самый туманный ее окоем, внезапно резко дернулся в бок… и, похоже, распался под серебристым лучом на две части… Сначала на две… засим на три… четыре, а погодя на множество тончайших… мельчайших туманных отколомышек. Чтобы в доли секунд и вовсе обратится в махие, не больше просяного зернышка, пурпурные искорки, густо замерцавшие в небесах.

Внезапно и вовсе, что-то ударило в борт летучего корабля на котором летела Есислава, и судно накренившись скинуло ее вниз… вниз… сначала во тьму, засим к резко проступившей земле, на каковой можно было рассмотреть зеленые массивы леса, объятые огнем.

– А… а! – единожды закричала Есиславушка и Крушец… и коли первая, стремительно открыв глаза, тот вопль многажды усилила, то второй мгновенно смолк, страшась собственной мощью навредить своим братьям Богам.

Отроковица увидела над собой сквозной матерчатый навес ложа, и с придыханием исторгнув крик, замолчала. А после, сызнова сомкнув очи, надсадно затряслась всем телом, вроде втягивая внутрь себя дотоль исторгнутый зов Крушеца. Успевшая в доли минут подскочить к ложу Туга, отодвинувшая рукой завесу увидела, как резко дернула руками и ногами девочка, ее голова рывком запрокинулась назад… тело окаменело, отчего даже почудилось, что она умерла. Но данное состояние длилось не больше минуты, засим юница разком обмякла, глубоко вздохнула, и, открыв глаза, воззрившись на всполошенную няньку, чуть слышно произнесла:

– Больно… плохо…

Яркое золотое сияние, спустившись со свода опочивальни, скоротечно окутало и само ложе и густо заполнило все помещение. Туга, ощутив ту сквозящую дымку, связанную с приходом Зиждителя, немедля развернулась и поспешила к дверям, а выйдя из комнаты, плотно притворила за собой обе створки. И тогда отроковица повернулась на правый бок, да, прикрыв лицо ладонями, громко заплакала, сотрясаясь всем телом. Парящее золотое сияние полностью поглотило комнату, словно съев и сами стены, и навес над ним, оставив зримым лишь его поверхность и лежащую, горько плачущую на нем Есиньку. Прошло, очевидно, какое-то время… и это была не одна минутка… а много больше так, что выплакавшись, юница продолжила хлюпать носиком, когда прямо сидящим на ложе появился Дажба… В белом сакхи, но без венца. Несмотря на кружащие окрест него золотые густые испарения, кожа Бога ноне вновь растеряла присущее ей сияние и смотрелась молочно-белой, редко по ней нежданно вспыхивая, проскальзывала золотая полоса света, также стремительно гаснущая. Дажба вопреки явной слабости торопливо протянул руки к Есиньке и обхватил ее легохонько трясущееся тельце. Все с той же поспешностью он усадил отроковицу на колени, прижал к груди, и, прислонив губы к ее лбу, замер. И в комнате к вихрящемуся золотому туману прибавилось густое отишье, оное степенно переместилось на кожу младшего Раса и слегка закружилось по нему.

– Что случилось Есиславушка? – наконец, оторвав губы от лба, мягко вопросил Дажба.

– Где? Где Ксай? Стынь? Почему Стынь не приходит? – жалостливо произнесла юница и лицо ее внезапно исказила боль. – Пальчики… опять сводит… пальчики…

Еси протянула в сторону Бога скрученные на правой ручке перста. И младший Рас обхватив их своими долгими пальцами на морг, точно растворил в тех тонких перстах золотое сияние, наполнившее тыльную сторону его длани, махом сняв боль.

– Липоксай Ягы скоро приедет, ноне вечером будет тут… А Стынь отбыл в иную систему… Одначе, я с ним немедля свяжусь, и он вмале к тебе придет, – нежно пояснил Дажба, целуя отроковицу в лоб и щеки. – Что был за сон, дорогая моя?

Хотя сие, как можно понять, был не сон, а видение… Видение грядущего, каковое иноредь мог видеть Крушец.

– Дажба… Дажба, скажи им, чтобы перестали тренькать, перестали звенеть, – голос Есиньки тягостно затрепыхался, а вместе с ним задрожала и сама девочка. – Я не могу… не могу их все время слышать… не хочу.

– Кого ты не хочешь слышать? – изумленно поспрашал Дажба, и, стараясь снять беспокойство охватившее отроковицу плотнее приобнял ее тельце.

– Их… их… лебединых дев. Они все время тренькают, – молвила девонька и сызнова из ее глаз потекли крупные слезинки. – Тиньк… тиньк… тиньк… это больно… Не могу… не хочу их слышать. Убери от меня… убери.

– Не может того быть. Не может быть, чтобы слышала, – встревожено дыхнул, самому себе, Дажба. Он направил свой взгляд на голову отроковицы и оглядел замершие и видимые одному ему маленькие, тонкие паутинчато-облачные тела дев, а вслух сказал, – Есиславушка ты кричала. Что тебя напугало, сон?

– Страшный… Такой страшный сон… Сначала лопнула Луна, а после я упала в пропасть с летучего корабля, – плаксиво захныкала Еси и порывисто замотала головой, вроде стараясь стряхнуть с нее давящее видение. Волнами пошли ее рыжие вьющиеся волосики, лобызаясь с материей белого сакхи Бога. – Страшный, такой страшный сон… а потом вновь затренькали девы и мне… Мне стало так больно.

Дажба малость медлил, разглядывая и саму хлюпающую носиком юницу и висящих над ней лебединых дев, дымчато-сетчатых, посем он легонько прошелся большим перстом правой руки враз по указательному и среднему, и точно выудил из них маленькую голубую искорку. Бог указательным перстом приоткрыл рот девочки, и бережно положил ей на язык, ту капельку, заботливо молвив:

– Поспи немного моя драгость… без сновидений, – и, наклонившись вновь прикоснулся губами ко лбу девоньки.

Еси сомкнув губы, неторопко сглотнула, растекшуюся на языке капельку и минуту спустя тягостно дрогнула. Кожа ее лица побледнела, глаза закрылись и она, глубоко вздохнув, резко ослабла… не просто уснув, а потеряв сознание.

Золотая дымчатость стала много насыщенней в помещение да сразу поглотила, и саму поверхность ложа, и сидящего на нем Бога. Ярчайшая, рдяная искра вырвалась из того плотного марева и вроде как тонкой полосой света утянув за собой все сияние, оставила в комнате Есиньки всего-навсе пару насыщенно мерцающих багряных искорок.

Прошло, может какое-то мгновение, и Дажба прижимающий к груди Есиславу появился в обширной белой комнате на хуруле. Эта комната, величаемая горницей, имела узкую форму, не высокий свод и небольшую в сравнение с длиной ширину. Помещение ровными, кипельно-белыми своими стенами без всякого подобия окон, дверей, словно долгий коридор, уходя в оба направления, терялось в глубине той белоснежности. По обеим сторонам стен в рядах стояли на широких подставках маленькие люльки, похожие на половинки яичной скорлупы. Они были, как и подставки, белыми не только снаружи, но и внутри и располагались вблизи друг от друга, касаясь соседних люлек своими, точно сколотыми краями. В люльках, и в помещение никого не находилось, одначе, стоило в горнице оказаться Дажбе с девочкой на руках, как внезапно лучисто вспыхнуло пространство округ одной из скорлупок, и вроде шагнув из той широкой подставки, появилось существо. Это было худобитное, хотя и высокое, создание с синеватой кожей, расчерченной тонкими рдяными жилками по поверхности, глянцевито блестящей. Костистыми зрелись не только плечи, долгие руки, ноги, но и удлиненные пальцы существа. Втянутый в глубину плоти живот, казал в том месте и вовсе почитай пологую яму. Долгие белесые волоса купно наматывались на острую макушку головы, а лицо существа напоминало старушечье, вельми морщинистое так, что плохо просматривалась сплющенная пипка растекшегося носа, едва проступающего тонкой щелью и весьма удлиненные глаза, где в ярко-желтой склере плавал, перемещаясь, черный зрачок попеременно увеличивающийся, аль наново уменьшающийся. Создание не было одето, не имело определенных человеку признаков пола. Узрев Бога, оно шагнуло вперед, и разком остановившись в шаге от него, преклонило голову. В сравнение с Дажбой, сейчас принявшим свой положенный Богам рост, существо, из рода бесиц-трясавиц, смотрелось достаточно низким. Хотя, коль сравнить с человеком, его можно было назвать рослым.

– Водовик Шити, – с плохо скрываемой тревогой в голосе произнес младший Рас, обращаясь к бесице-трясавице. – Сейчас придут к тебе Трясца-не-всипуха и Отекная осмотрите девочку и лучицу, проверьте подключение лебединых дев… Не пойму каким образом Есиславушка их слышит? Долго девочку тут не держите. Господь Перший велел провести вам осмотр быстро и немедля мне обо всем доложить.

– Слушаюсь Зиждитель Дажба, – отозвался водовик Шити своим словно потрескивающимся голосом, и протянув руки к Богу бережно принял в них ребенка, с вниманием разглядывая бледную, будто лишенную жизни, кожу лица. – Госпожа в обмороке Зиждитель, – то ли вопрошая, то ли утверждая, молвила бесица-трясавица и по ее синей коже, затрепыхались тонкие рдяные жилки, стоило лишь ей еще ниже склонить голову.

– Да… в обмороке, – произнес согласно Рас, медлительно разворачиваясь спиной к бесице-трясавице. – И не приводите девочку в сознание… Отец Перший велел, чтобы лучица не ведала о своем перемещение, итак она слишком взволнованна.

– Слушаюсь Зиждитель Дажба, – дополнил водовик Шити, и, узрев, что Бог направился по коридору, теряющемуся в белых густых парах и сам повертавшись вправо, шагнул в сторону люльки да со всей предосторожностью положил вглубь ее драгоценное дитя.

А Дажба, немного погодя, уже вошел в многоугольную комнату хурула, где его дожидались восседающие в креслах Перший и Небо, повелевшие младшему Расу принести на осмотр Еси бесицам-трясавицам.

– Ну, что мой дорогой малецык, – умягчено проронил Небо неотступно следящий за движениями сына подходящего к свободному креслу рыхло собранному из лимонных облаков, одного тона с теми, что плыли вдоль стен, свода и пола. – Девочка в надежных руках бесиц-трясавиц?

Дажба оперся руками об кучные облокотницы, в глубинах все еще плюхающих пористыми испарениями, и, опустившись на сидение, дюже удрученно воззрился в лицо Першего, сидящего как раз супротив, и явственно ожидая его поддержки, низко отозвался:

– Уж я, Отец, и не знаю, что для Есиславушки значат надежные руки.

– Ну, ну… не стоит так тревожиться, – в голосе старшего Димурга разком послышалось присущее ему благодушие и единожды мощь, не столько подчиняющая, сколько внушающая доверие, придающая уверенности. – Я тебе о том Дажба уже толковал… не надобно всяк раз паниковать. Девочка, несомненно, здорова, это просто последствия перенапряжения самой лучицы. Она еще слишком мала, чтобы пробовать свои силы в отношение спасения от гибели плоти… Посему после проведенного бесицами-трясавицами лечения поколь наблюдается остаточный эффект ее перенапряжения, что и вызывает корчу конечностей у плоти.

– А нонешнее видение… И потом почему слышит лебединых дев, и постоянно плачет, кричит… Девочке снятся плохие сны, она слабеет, устает, – дернувшись затрепыхал мягкий, лирический баритон младшего Раса и сам он качнулся, отчего немедля рябью проступавшее золотое сияние под его кожей густо вспенилось, единожды как при волнение человек густо краснел. – Разве это… не возможная вероятность гибели плоти… Так было в тот раз, когда на Владелину напал антропоморф и высосал ее силы.

– Нет, это совсем иная ситуация, – все тем же ровным, спокойным тоном молвил Перший и змея в навершие его венца лениво отворив пасть раскатисто зевнула, тем самым выражая полное равнодушие к тревогам Дажбы. – Лучица ноне не поступила, как антропоморф, она вспять спасла от гибели плоть, что в целом не благоприятно сказалось на ней. Но я уверен, это не сбой кодировок, ни хворь лучицы, всего-навсе остаточное напряжение, каковое стало выходить через плоть корчей… Не самая большая плата за спасенную жизнь. Ну, а видение. Как мы видим за одиннадцать земных лет жизни девочки первое. И это показатель лишь уникальных способностей лучицы. Поверь, бесценный мой малецык, сие видение нормально… Ненормально то, что лучица пытается погасить зов, вновь пробует свои силы… Ненормально, не благостно для нее только это. Потому после возвращения плоти на Землю, лучице нужно сказать, чтобы не гасила зов… Только подавала его мягче… раскатистее… протяжнее. – Старший Димург широко просиял улыбкой, и ярко зазолотилась его кожа, поглощая всю коричневу, делающая его и вовсе одноприродным с Небо. – Это похоже такой своевольник… Посмотри как не желает ступать по предписанному. Все время пробует свои силы, способности.

– А лебединые девы? – вставил в полюбовную речь брата Небо. Он дотоль поглаживал, вельми взволнованно завитки золотой бороды, точно тем движением руки умиротворял себя.

– И это неповторимые, уникальные способности нашей лучицы, – теперь много задумчивее произнес Перший и прикрыл свои очи… оставив только тонкую щелочку на левом из них, чтоб наблюдать за Дажбой. – Очевидно, обладая особой чувственностью, она слышит эти довольно примитивные создания… И перепосылает их на мозг девочки, желая, чтобы их сняли. Возможно, своей незамысловатой конструкцией они просто-напросто раздражают нашего малецыка. Так, что обобщенно я уверен все более-менее благополучно и с плотью, и с лучицей. Однако, если мой любезный Дажба тревожится, пусть девочку осмотрят бесицы-трясавицы и вынесут заключение.

– Ох! Отец, – тотчас встрепенулся младший Рас, и послышалось беспокойство в его гласе, определенно, он испугался, что огорчил своим недоверием Димурга. Потому торопко подавшись с ослона кресла верхней частью корпуса, дернулся вперед. – Я не сомневаюсь в твоей мудрости, но…

– Ничего… ничего, – авторитарно отозвался Перший, и, подняв с локотника левую руку, направил вытянутые перста на Дажбу, останавливая его движение и беспокойство. – Дело здесь совсем не в моей мудрости, а в том, чтобы ты был уверен в себе. Иначе ты не сможешь соперничать за лучицу, а следовательно отдалишь возможность ее скорого перерождения… Сделаем так как решили… Бесицы-трясавицы ее осмотрят и если все благополучно, ты будешь спокоен и продолжишь за ней присматривать.

– А если нет? – Дажба едва дыхнул, несомненно, он ощущал до сих пор свою вину в первую очередь перед Крушецом, каковой, чтобы не погибла Еси свершил поколь не по возрасту.

– Если нет, – не терпящим возражений тоном продолжил сказывать Димург, и зашевелившаяся в венце змея, как-то надрывно вздохнула. – Тогда придется менять жизнь девочки. И возможно нам понадобится вновь помощь Кали-Даруги. Но я уверен до этого не дойдет… Я убежден это лишь последствия пробы способностей, когда лучица сумела приостановить гибель девочки, выбросив часть своего сияния в ее плоть, и тем самым сызнова завела в ней процессы движения.

Глава двадцать восьмая

В темную, не просто тусклую, а именно темную, мрачную залу маковки, где в пурпурных принимающих форму тела креслах, собранных не из облаков, а из иного вельми пористого материала, сидели Опечь и Мор один против другого, размеренной поступью вошел Стынь. Младший Димург немедля остановился, почитай касаясь серебристой материей сакхи зеркальных, и все еще колеблющихся зябью стен залы да огляделся, точно проверяя все ли спокойно на маковке, а может, определяя насколько о его действиях известно старшим. Мор, впрочем, как и Опечь, не придал значения приходу Стыня, продолжая свою и вовсе неспешную речь, похоже, вытягивающую из собственных, бесконечных недр слово за словом:

– Там, милый малецык, мы проверяли оногдась с Седми, нет покуда должной формы. Сама Галактика достаточно сильно сплющена, почти не имеет положенной яркости.

Стынь, наконец, сделал робкий шаг вперед, и вновь оглядевшись, уже много проворнее направился к креслу, что стояло по левую руку от Мора, и на коем явно совсем недавно сидел Перший, ибо оно еще хранило вдавленность оставленную им. Обойдя кресло Опеча, чтобы не мельтешить перед глазами старших, Стынь опустился в незанятое и опершись спиной об ослон, прислонил к нему голову. Днесь много медленней он приподнял ноги вверх, и тотчас под ними, выдвинувшись из сидения, образовался вже значимо более рыхлый, и, вероятно, из облаков лежак. Младший Димург закрыл очи и муторно вздохнул так, будто пред тем пробежал достаточное расстояние, едва зримо вздрогнув всем телом. И немедля смолк Мор, он повернул голову в сторону замершего брата, желающего слиться с пурпурной поверхностью кресла, оттого, верно, и сакхи Стыня поменяло свой цвет с серебристого на крапчатый, да, нескрываемо тревожно оглядел его с головы до ног. Однако, темно-коричневая кожа Стыня продолжала отливать ярким золотым сиянием, несмотря на зримую его усталость, что могло означать одно, он, совершенно здоров. Еще мгновение и беспокойство на лице Мора сменилось на легохонькую зябь недовольства, погодя всколыхнувшую на нем каждую черточку и, кажется, еще выше вздев и без того задранные вверх крупными сапфирами уголки глаз.

– Смотрю, мой милый, ты утомлен… По-видимому, не только потраченными силами, но и зовом лучицы. Разве можно быть таким небрежным в отношении того, что так дорого всем Богам… В отношении своего здоровья, – в голосе Мора явственно прозвучала горечь, точно младший брат его как-то вельми тягостно обидел. – И где же наша бесценность, ты был дотоль?

– В соседней системе… Аринье, – неспешно роняя слова отозвался Стынь, при том не отворяя очей, словно страшился, что Мор его прощупает, посему аквамарин в навершие его венца стал вроде как курится в глубинах голубыми переливами. – На планете Лебюшка наводил порядок меж разрозненными племенами наших отпрысков.

– Наверно милый малецык, мы тебя все избаловали… Все… Не только Родитель, Димурги, но и Расы, и Атефы, – Мор говорил спокойно, он однозначно не желал задеть аль огорчить брата, просто хотел поговорить с ним по-взрослому. – Посему ты считаешь, что можешь нарушать, все установленные договоренности и права, и тебе не будет ничего высказано от старших. Впрочем, в отношение тебя так, очевидно, и поступят, но ты должен понимать, непременно, все выскажут Отцу… От которого, как и понятно, ты не сможешь утаить не единого своего деяния. Ты же ведаешь, что после произошедшего, каждый твой вздох, каждый шаг под его бдительным наблюдением. И если он на тебя не влияет открыто, не значит, что не знает. А Небо меж тем в обидчивой форме уже все выговорил Отцу при мне, и Опече. И нам с братом было сие весьма неприятно слышать. И, словно благо, внезапное видение у Крушеца, и, похоже, хворь девочки, что немедля сняло гнев Небо.

– А, что с Еси? – тотчас поспрашал Стынь и отворил свои черные не имеющие склеры очи в оных пронзительно блеснуло волнение.

– Послушай, мой дорогой малецык, – продолжил свое поучающее толкование Мор, не приметив вопроса брата и просквозившей в нем тревоги. – Вмале я улечу из Млечного Пути в помощь к Вежды и Темряю, ибо мы не можем долгое время пользоваться одолженными силами Велета и Седми, у них свои творения и обязанности. Потому я очень тебя прошу… Ну, не надобно так зримо нарушать замыслы Отца и самовольничать. Коли ты в чем не согласен, возьми и открыто о том скажи ему. Я убежден, ты так дорог ему, так любим всеми нами. Отец, безусловно, пойдет тебе на уступки, поелику ты нам слишком тяжко достался и до сих пор каждое твое действие вызывает в нас напряжение, страх за твою, бесценную, жизнь. Отец сделает все, только бы ты не волновался, лишь бы не перенапрягался.

– Мор! Мор! – запальчиво перебил старшего брата Стынь и единожды обдал его стылым взглядом. – Я уже давно здоров. Хватит все время говорить о моей болезни, о перенапряжение… Того более нет и не будет. То все в ушедшем… Сколько в самом деле можно о хвори толковать. Разве днесь не зримо, что я в силе. Однако я спросил тебя о девочке, что с ней? Почему у Крушеца было видение? Да и вообще я не нарушаю замыслы Отца, поступаю, как он велит, хотя кое в чем и не согласен.

– Не согласен, – нежданно подал голос Опечь и тот же миг стих, так как был обдан и вовсе леденящим взглядом младшего Димурга от которого туго дернулся, будто он прожег в нем дыру.

– Не стоит негодовать на меня или Опеча, милый малецык, тебе вредно волноваться, – проронил участливо Мор, и так как лицо Стыня нежданно тягостно перекосилось в сторону, резко перевел досель блуждающий взор и вонзился в очи брата.

Мгновенно глаза старшего Димурга увеличились, и явственно проступила их темно-бурая радужная оболочка имеющая форму ромба, растянутого повдоль желтоватой склеры. Мор словно дернул на себя тело развалившегося в кресле Стыня, единожды пригасив витиеватые переливы голубого аквамарина в его венце. Еще морг и венец старшего Димурга… вернее огромное алмазное яблоко, поместившееся в навершие четырех, серебряных дуг замерцало и вовсе почти оранжевым светом. Прошло не более минуты и Мор выпустил из своих стальных, хватких объятий взора очи брата, несомненно, прощупав. Ибо как член единой с ним печищи, мог сие проделывать, вопреки мощи венца Стыня. Одновременно с тем он все также взглядом мягко притулил напряженное тело младшего Димурга к поверхности кресла, да много нежнее дополнил:

– Нужно, мой бесценный, все сказать Отцу, зачем таишься? Отец ведь вне всяких сомнений обо всем знает, просто ждет, чтобы ты сам заговорил… А по поводу Липоксая…

– Не тронь Липоксая! – Стынь не просто сказал, он почитай крикнул… Успокоенный взором старшего брата, Бог внезапно резко вспылил и тот гнев, выплеснувшись, ударил своей мощью в свод залы ноне усеянного кусками полусферических, серых облаков, стремительно набравших сияние и озаривших дотоль мрачное помещение голубым светом. – Эти бунтари из Овруча готовили его убийство. Я посылал шишиганов и они мне о том доложили. Но я не позволю, не позволю, чтобы Липоксай Ягы пострадал, абы Еси того не вынесет… Я сказал Дажбе о докладе шишиганов, а он ничего толком не может сделать. Ни защитить Липоксая, ни наладить работу лебединых дев. Девочка мне все время на них жалуется.

– Шишиганы тут не для того, чтобы следить за людьми, – все с той же степенностью в голосе продолжил толкование Мор, воочью желая его размеренностью успокоить брата. – И не стоит их вообще посылать на Землю. Я их увезу… Увезу отсюда вскоре, только Отец разрешит покинуть Млечный Путь. Заберу всех и передам их владельцу. Не понимаю почему Кали-Даруга шишиган тут оставила. Ведь знает, коль их не контролировать они вельми быстро плодятся. Итак, теперь куды не глянешь на маковке, везде шишигана увидишь… Потому мой милый не стоит отправлять их на Землю, еще просчитаешься в количестве, кого не заберешь, и они махом приживутся на планете… Знаешь же ведь, как быстро шишиганы отпочковываются.

Мор едва повел взглядом вправо и тотчас остановил его движение подле кресла Опеча, с под дна которого нежданно выплюхнувшись, степенно надулся вроде водяного небольшой бурый пузырь. Чешуйчатая поверхность коего, слегка дрогнув, энергично пошла малой рябью. Еще миг и водяной пузырь слышимо хлюпнув, выплюнул из себя маханькое существо, в длину не более человеческой ладошки, тощенькое, с худенькими ручками, ножками, обтянутое буро-серой, чешуйчатой и одновременно склизкой кожей. Огромная в сравнении с телом головешка шишигана, а это, несомненно, был он, обращала на себя внимание выступающим, узким лицом, с крупным, костлявым носом и подбородком, красными щелочками-глазками. Она своей массой не просто клонила вниз все тело существа, но и образовывала на спине высокий с макушкой горб, при ближайшем рассмотрении оказавшимся второй головой, с таким же выступающим, узким лицом, с костлявым носом, красными щелочками-глазками только повернутыми вспять основному лику. Впрочем, окромя носа и тех глаз на второй головешке шишигана ничего не зрелось, так как она купно была покрыта долгими бурыми волосами, достаточно толстыми, дотягивающимися почти до бедер, и растущих сразу с макушек двух голов. Ноги до колен и руки до локтей у существа были покрыты шерстью, только вельми короткой, создающей нечто в виде сплошного слоя.

Шишиган сдержав скорое движение собственного тела на черной глади пола (при том чуть слышно перекликнулись меж собой высоким писком его головы, вроде сообщая чего-то) разком вскочив на ноги, встревожено огляделся. Пронзительно зыркнув двумя очами одной головы на Опеча и Стыня, а двумя другими иной на едва-едва дернувшиеся черты лица Мора, да точно ожидая чего от последнего, шибко быстро сиганул вперед. В единый морг переходя на не менее бойкий бег, словно стремясь как можно скорей покинуть опасное место и укрыться в стенах залы, на ходу потешно раскачивая не только головами, но и верхней частью тела взад… вперед. Обаче так и не достигнув стены шишиган плюхнулся на брюхо, его волосы, стремительно подлетев ввысь, укрыли практически все его тощее тельце, схоронив под собой не только обе головы, но и конечности, мгновение погодя вроде как сплотившись с гладью пола. Бурое пятно доли минут воочью проступало на поверхности пола, а посем степенно растеклось по нему, сменив свой цвет на черный. Стынь допрежь молча наблюдающий за перемещением существа, легохонько вздохнул и довольно-таки ровно ответил, вероятно, отойдя от негодования:

– Кали шишиган не оставляла на маковке. Просто в свое время несколько из них убежало из ее комнаты, когда Темряй тут неудачно творил. А шишиган отправлял не я, а Мерик… и всех… всех не тревожься брат, вернул обратно, в том ему можно доверится.

– Одначе, малецык, по поводу Липоксая хочу сказать следующее, – сейчас Мор молвил авторитарным тоном, не позволяя вступать в пререкание с собой младшему и заодно стараясь смерить моментально дрогнувшие черты его лица. – Липоксай находится под ведением Дажбы… И вмешиваться столь бесцеремонно, как сделал ноне ты, нельзя. Сказать, предложить помощь – да! но ни в коем случае не выводить из строя установленных над ним лебединых дев. Ни в коем случае не осуществлять установку беса. Да и коль говорить открыто, ты его так установил, мой бесценный, что у Липоксая в ближайшее время появятся проблемы с психикой или с работой мозга.

– Да? – встревожено переспросил Стынь и недоверчиво глянул на старшего брата, тот медлительно кивнул, и легохонько улыбнулся.

– Естественно, разве ты не видишь, – дополнил Мор свою улыбку и кивок речью. – Что действие звука достаточно высокое и у Липоксая уже сейчас наблюдаются острые боли головы. Надобно, непременно, поправить, а лучше снять, так как Небо вне сомнений поймет, почему выходят из строя лебединые девы, и вновь будет высказывать Отцу, что ты нарушаешь условия уговора.

– Это несправедливо! Несправедливо! – гулко выплеснул из себя младший Димург, и резко поднявшись с кресла, отчего лежак на каковом покоились его ноги, немедля все массой приник к полу, направил свое беспокойное перемещение по залу, рассекая пространство меж старшими братьями и оставляя позадь себя черную дымку.

– Так, что? – вопросил Дажба обращаясь к старшему Димургу. – Убрать лебединых дев, раз лучицу они раздражают, а кого приставить.

Водовик Шити, Трясца-не-всипуха и Отекная только, что доложили о своем осмотре трем Богам, и, передав все еще находящуюся в обмороке девочку младшему Расу, покинули многоугольную комнату. Дажба нежно прижал расслабленное тельце Есиньки к груди и взволнованно воззрился на Першего. Он и впрямь поколь не умел справляться со своими тревогами, посему искал поддержки в старших и, похоже, чаще находил ее во властно мягком взгляде Димурга.

– Нет, мой любезный, – нескрываемо полюбовно откликнулся Перший, проводя перстами по округленному краю своего подбородка, перемещая на нем золотое сияние. – Поколь ты с Отцом не определишься кого надо приставить, девочку не оставляй без присмотра. Тем более мы теперь уверены, что это последствия перенапряжения самой лучицы… нужно, чтобы они оба оставались под неусыпным бдением. Только, милый малецык, как определитесь с присматривающим существом настрой его на Отца. Ибо зов у лучицы мощный, не надо, чтобы ударялся о тебя, а я с Асилом этот вопрос утрясу… И конечно, поговори с лучицей, по поводу ее правильного поведения, как я тебе велел.

– А кого ты Перший посоветуешь установить к плоти, – проронил Небо, абы чувствовал свою вину пред братом за давешний вспыхнувший гнев, оный он излил, несмотря на присутствие сынов.

– Небо, я могу посоветовать тебе лишь своих бесов… Ты ведь знаешь это идеальные творения, – задумчиво протянул старший Димург и змея в его венце, наконец, свернувшись спиралью, положила голову на хвост, и, сомкнув глаза, задремала. – Но бесы подчиняются мне и моим сынам, а Стынь итак вельми вмешивается в дела Дажбы, чему ты мой милый, не больно рад. Да и на вас бесы коли и будут работать явно не качественно и слабо, даже если их установлю я, поелику почувствуют, что вы не Димурги, иль творенные нами создания. Потому попробуйте Лег-хранителя… Много более разностороннее создание. Однако, поколь вы оба в том будете определятся, ты, Дажба, доставь сейчас девочку на Землю. Не стоит так долго ее держать в обморочном состоянии, оно вредно и для лучицы.

Дажба тотчас кивнул и поднялся с кресла, еще плотнее, нежнее прижав к себе юницу. Он медлительно направился к стене залы, по каковой продолжали ползти вверх лимонно-желтые облака, пройдя, таким побытом, чтобы Перший мог поправить ручку Еси повислую обок его тела. Сие, несомненно, младший Рас сделал нарочно, видимо, выполняя желание Крушеца, которое тот хоть и не озвучил, одначе, верно, не раз ему просигнализировал. Дажба даже задержался подле старшего Димурга, и, склонившись к нему, прикоснулся губами к его слегка вздернутой вверх черной брови, тем самым не только благодаря за помощь и поддержку, но и выражая свою любовь.

– Моя бесценность, – по теплому отозвался проявленным чувствам Перший и огладил короткие, светло-русые с золотым оттенком кудрявые волосы на голове Бога.

Младший Рас вмале испрямил спину и не торопко двинул свою поступь к стене, покинув комнату, как и прежде, точно войдя в клубящиеся пары облаков. Лишь Дажба ушел из помещения, на ноги поднялся Перший, чем самым пробудил почивающую змею в навершие своего венца, не просто открывшую глаза, а прямо-таки их махонисто распахнувшую. И тем недовольным взглядом темно-зеленых очей змея, вроде как опалила медленно вращающуюся в венце Небо миниатюрную солнечную систему.

– Отец… не серчай, что я ноне так вспылил, – точно ощутив тот взгляд, молвил достаточно удрученно Рас. – Право молвить, не понимаю, почему не сдержался.

– Не понимаешь? – медлительно растянув молвь, вопросил старший Димург и нежно улыбнулся.

Небо едва зримо качнул головой. Хотя это было такое неуверенное движение, что сразу становилось ясным, Рас все понимает, только не желает себе в том признаться.

– Небо… Небо… бесценный мой малецык, – и вовсе заботливо, ласково произнес Перший. – Ты должен понять… Дажба еще дитя… Нельзя быть к нему столь предвзятым… Нельзя поколь требовать от него не посильное. Надобно более плотно приглядывать, поправлять и лишний раз уступить, чем сделать вид, что тобой это свершено. Он очень чуткий, все ощущает, подмечает, потому такая не уверенность, на грани даже слабости… И конечно, дорогой мой, не зачем было так огорчаться по поводу поступка Стыня. Мы же договаривались… Все втроем ты, я и Асил, в предоставление свободы действия малецыку так, чтобы он о том не ведал… Абы знали одни мы старшие Боги. Нам надобно быть уверенными, что Стынь оправился от болезни, что может теперь творить подле нас. И к чему проявился твой гнев не ясно. У малецыка все так прекрасно вышло. Он полностью ощутил свою мощь, попробовал в полную меру силы, способности… И при том оставался под постоянным контролем. Мерик доложил, что в процессе уничтожения бунтовщиков на Земле у Стыня наблюдалась целостность движений и поступков, он даже не утомился… Разве это не радостное известие? для нас всех… Меня, тебя, Асила, Дивного… Известие, что малецык, очевидно, здоров. И посему мне не понятно твое негодование, да еще и в присутствие Опеча. Ты, считаешь, малецыку, после пережитого необходимо наблюдать твое недовольство? слышать его из твоих уст?..

– Да… да… прости… виноват.., – торопко дыхнул Небо и незамедлительно поднявшись с кресла, шагнул навстречу к старшему брату, слегка склонив голову и с тем став точно ниже его… Ниже? ну, может не ниже, но однозначно младше.

– Я… я нашел Крушеца первым и мы должны были вести жизнь девочки до ее двадцатилетия, а не просто общаться когда позволит мне Дажба, – несдержанно выкрикнул Стынь, днесь прибавив шагу и прямо-таки замельтешив пред сидящими старшими братьями. – И мне все равно гневается ли на меня Небо, Отец… Мне все равно, что думаешь о том ты, Мор и ты!

Младший Димург резко остановился перед замерше-опешившим Опечем, и, полыхнув очами, враз осыпал его с головы до ног капельками воды, также мгновенно обернувшихся в мельчайшую изморозь укрывшую волосы и одежду последнего белым налетом.

– Я? – взволнованно дыхнул Опечь и в его черных очах блеснула зримая зеркальность, вроде он расстроился той несправедливости. – Но я, однако, считаю, коль тебе интересно, что и впрямь не стоило отдавать Еси в руки Расов, ибо это не дает возможности в целом влиять на ее удел, как нам надо.

– Ох, Опечь, – недовольно протянул Мор и скривил свои плотные, широкие, вишнево-красные губы. – Я надеялся, ты меня поддержишь или хотя бы промолчишь. Стынь, еще совсем дитя… чадо… Он не понимает далеко идущих замыслов Отца и ерепениться по пустякам, что совсем не нужно… Никому, ни одному Димургу. И посем, Отец столько пережил из-за его болезни. Столько потрачено сил, чтобы наш, бесценный, малецык выжил, восстановился.

Старший из Димургов смолк, и тягостно вздохнул, вероятно, не в силах сносить того разлада меж Отцом и братом… разлада, каковой вылился в его скрытность. И в зале меж тем наступила тишина, порой нарушаемая сызнова принявшимся фланировать взад… вперед Стынем, слышимым высоким писком притаившегося шишигана, да позвякиванием голубых, полусферической формы, облаков в своде, точно творенных из льда, похоже, от производимого Богами гула и гнева, жаждущих полопаться.

– Я, конечно, мог промолчать, – немного погодя отозвался Опечь и провел перстами по толстым рдяным устам, схожим с устами Вежды. – Однако ежели я все время буду молчать, у вас возникнут сомнения в моих способностях мыслить. Потому я лучше выскажусь о чем думаю, так велел мне поступать Отец. Если бы я оказался на месте Стыня, также приложил все усилия, чтобы сохранить жизнь этому Липоксай Ягы, або поколь девочка находилась со мной в дольней комнате, я чувствовал те плотные узы любви, оные она испытывает к нему.

Поколь братья столь разгорячено толковали меж собой и оттого в своде залы трескались на части однозначно превратившиеся в ледяные сгустки облака, одна из зеркальных стен пошла малой рябью, которую никто не приметил, а миг спустя в помещение вошел Перший. Он взволнованно оглядел своих сынов и остановил взор на мечущемся обок братьев Стыне, да разком поднял вверх правую руку. И тот же миг змея в его венце свершила резкий рывок вперед, и, открыв широко пасть, выдохнула оттуда полупрозрачный сизый дымок, обдавший и единожды облизавший лица Мора и Опеча, тем самым сняв с них напряжение и сомкнув рты. Дымок нежданно, будто набравшись объема, переместился на прохаживающегося Стыня и в доли секунд плотно окутал его. Схоронив в своем густом, сизом мареве не только фигуру Бога, но и сами его движения, одновременно остановив само перемещение. И тотчас в зале повисло отишье… такое густое… густое… умиротворяющее, схожее с замершей на утренней зорьке природой, ожидающей восшествия на небосвод мощного солнечного светила.

– Отец, – наконец выдохнул Мор, не ожидающий, судя по всему, столь скорого и бесшумного возвращения Першего. – Ты вернулся.

– Да, мой дорогой малецык, уже вернулся, – голос старшего Димурга был насыщен любовью в отношении своих сынов, такой же плотной как дымок поколь укутавший Стыня.

Перший неспешно подошел к младшему Димургу и когда с него обрывочными кусками сползли дымчатые испарения, вроде опавшая кожа, нежно обняв его… обвив руками, прижал к своей груди. Погодя ласково поцеловав в курчавые, черные волосы, с коих вместе с испарениями бесследно испарился и сам венец Стыня. Той явленной любовью Перший мгновенно снял всякое напряжение с сына, умиротворив его допрежь плещущийся гнев.

– Как Еси, Отец, – отозвался Опечь, не сводя взора с Першего и Стыня, да благодушно просиял таковому теплу.

– Все хорошо, моя бесценность… с Еси все хорошо, – немедля отозвался старший Димург, ласково проведя ладонью по волосам младшего сына и лишь окончательно убедившись, что тот спокоен, раскрыл объятия и выпустил его из них. – Как я и предполагал, так сказалось напряжение испытанное Крушецом, кое поколь выходит таковым образом… Малецык попробовал то, на что не имелось сил. Трясца-не-всипуха предложила, абы успокоить Дажбу, отправить отображение Крушеца к Кали-Даруги, чтобы живица посоветовала как себя вести в отношение него. И вообще высказалась по поводу состояния нашего малецыка. Хотя я убежден, это лишняя тревога, впрочем, решил уступить, чтобы Дажба чувствовал себя уверенней… Похоже, после давешней жизни Крушеца, у Дажбы только мнение Кали-Даруги вызывает успокоение. Ну, а лебединых дев, наша бесценность слышит, потому как уже сейчас его способности достаточно мощные, посему их придется заменить на более сложное создание.

– Отец прости… прости меня такого неслуха, – слышимо для одного Першего дыхнул Стынь и туго вздрогнул под любовным его взглядом.

– Все хорошо, мой дорогой, не надо даже и тревожиться, – довольно-таки степенно протянул старший Димург и приобняв сына за плечи медленной поступью направился с ним к пухнущему и увеличивающемуся в размерах пурпурному креслу, хотя точнее будет сказать уже дивану.

Глава двадцать девятая

Туга решилась зайти в опочивальню божества пару часов спустя, после ее выдворения оттуда и нашла крепко почивающую на ложе девочку. Нянька заботливо прикрыла ножки юницы пуховым одеяльцем, и, убрав с порозовевшего личика прядь волос нежно ей улыбнулась. Да, несмотря на позднее время, не стал будить, понеже, как и другие люди, соприкасающиеся с Есиславой, очень ее любила и всяк раз при общение с ней испытывала какой-то непонятный трепет. Туга неспешно опустилась на плетеное кресло и замерла, ожидая когда чадо пробудится, погодя, однако, и сама склонив голову на грудь, почитай упершись в нее подбородком, задремала. Вмале начав выводить какие-то булькающие, прерывчатые храпы.

Яркие лучи солнца, здесь в горах еще более близкие к жилищам людей, светозарно озарили опочивальню, пробившись сквозь густые, собранные в полосы бирюзово-желтые завесы и своим слегка зеленоватым оттенком укрыли всю комнату. Они дотянулись до ложа девочки тончайшими струйками, и нежно прикоснувшись к коже ее лица, приголубили губы, очи да словно облобызали рыжие волосики, тронув там каждую кудельку. Есинька глубоко вздохнула и от тех полюбовных ласк отворила глазки, нежно улыбнувшись этому живому солнечному свету, теплу, миру оный жил вкруг нее и каковой ей, в отличие от Крушеца, был вельми близок.

Густые трепыхания губ няньки, выдули и вовсе хлюпающий звук рокотание, будто она захлебывалась собственным дыханием. Еси торопливо поднялась на ложе, и, усевшись, благодушно уставилась на спящую Тугу, последнее время, в связи с отъездом старшего жреца, бессменно проводящей свои дни и ночи подле отроковицы, а посем огляделась… не ведая, что еще час назад находилась на хуруле, космическом судне Зиждителя Дажбы, прицепившегося одним своим концом к спутнику Месяцу.

– Вот я вам, ваша ясность как есть говорю… как есть, – с горячностью дыхнул Лихарь и для верности хлопнул себя кулаком в грудь. – Обитают такие существа в Наволоцкой волости. Я их сам не видел, однако про них слыхивал.

Еси и Лихарь находились недалече от сада, разместившись на этот раз в овальной беседочке, что поместилась много ниже по дорожке. Секции беседки в виде ажурных, полукруглых арок, крепились меж высоких витиевато закрученных столбов, держащих в навершие слегка вогнутую крышу. И секции, и столбы, и сама крыша были деревянными и окрашенными в белый цвет. Ровным, деревянным и также белым был пол в беседке, на котором стоял узкий топчан со спинкой, без ножек, обтянутый кожей. Два входа в беседку делали ее и вовсе сквозной, один из коих поместился со стороны дорожки, а иной подходил впритык к берегу прудика, устланного белыми крупными камнями.

Есинька присевшая на корточки обок прудика, водила рукой по глади воды, придавая ей, то зябь движения, то вспять умиротворяя. Инолды она и вовсе замирала и с интересом слушала бесконечную болтовню, стоящего в нескольких шагах от нее, мальчика.

– Ох, опять ты врешь, – протянула недовольно девочка. Проведя с Лихарем почти десять дней, она уже не сомневалась, что тот неисправимый выплетчик.

– Да, нет… не вру я… вот язык мне отрежьте, коль я брешу, – с несвойственной отроку убежденностью, молвил он. – Вот коль не верите, спросите сами, у его почтения ведуна Таислава.

– А вот и спрошу, – негодующе отозвалась Есинька и резко поднявшись с присядок шагнула ко входу, что вел на садовую дорожку, оставляя подле топчана с раскрасневшимся и вспотевшим лицом Лихаря.

Отроковица, спустившись по двум ступеням вниз, сошла на каменную дорожку, и торопливо переставляя по ней ножки, направилась в сторону дворца, а вернее, к прохаживающемуся недалече Туряку. Вскоре поравнявшись с коадъютором синдика, незамедлительно остановившимся и замершим по стойке смирно, Есислава вздела голову и воззрившись в его мужественное лицо, требовательно поспрашала:

– Туряк, вот скажи мне… Это правда, что в Наволоцкой волости живут огромные животные мамуны? Что их привозят с иного континента и используют, как лошадей?

– Что, ваша ясность? – взволнованно переспросил наратник не ожидающий, что к нему обратятся, да еще и с вопросом.

– Правда, что те животные такие сильные и таскают на себе здоровущие метательные устройства? – продолжила свой спрос Еси, словно, и, не замечая ошарашенного вида коадъютора.

Туряк несмотря на собственную тугодумость, обладал особой верностью в отношении старшего жреца, а посему понимал, что не смеет оставить дорогое ему божественное чадо без ответа. Потому торопко вскинул вверх руку, приставил перста к губам, и громко два раза свистнул, тем самым сигнализируя, что-то своим подчиненным, а девочке пояснил следующее:

– Днесь, ваша ясность, придет ведун Таислав и ответит на все ваши вопросы.

– А, что ты не можешь ответить? – взбудоражено поспрашала Есислава, резко приподняв свои плечики. – Нешто надо Таислава отрывать от дел.

– У ведуна Таислава, – немедля прогудел Туряк и порывчато затряс головой, будто собирался перейти в нападение. – Тут, как велел его святость вещун Липоксай Ягы, одно дело, первоочередное и самое важное, это вы, ваша ясность… Для того он тут и оставлен за старшего.

Девочка чуть зримо и единожды с тем недовольно качнула головой, оно как считала молвь Туряка не верной, полагая, что у взрослых в общем, а у Таислава, в частности, много дел. Просто ведун, весьма сильно уважая старшего жреца, не смеет ослушаться Липоксай Ягы и во всем, всегда на первое место выводит ее – Еси. Прошло совсем малое время, может несколько минут, когда на дорожке, проложенной от дворца, показался торопливо идущий Таислав, оный узрев божество обок наратника прибавив шагу, пошел еще шибче, вероятно предположив, что драгоценное чадо как-то огорчили.

– Что, ваша ясность? Вы меня звали? – не доходя до стоящих, с волнение в голосе вопросил Таислав. То самое волнение… трепет и дрожь всегда появлялись в его баритоне, когда он заговаривал с отроковицей, словно считал, что недостоин оказанной ему чести.

– Это не я звала тебя Таислав, – не скрывая недовольства, откликнулась девонька, воззрившись в его уплощенное, несколько не свойственное дарицам лицо. – Не я звала, а Туряк… Я не хотела тебя отвлекать от дел.

– Нет! Нет, ваша ясность, – тотчас отозвался Таислав, и, остановившись напротив юницы со всем почтением во взоре уставился на нее. – У меня нет ничего более важного в поместье, чем вы, ваша ясность. Итак, что вас встревожило? Огорчило? Быть может как-то задел этот мальчик? – и ведун резво мотнул головой в сторону вышедшего из беседки отрока медлительно направившегося к беседующим.

– Нет. Лихарь меня никак не задел и не огорчил, – задумчиво произнесла Есислава, и, обернувшись, глянула на подходящего мальчика, по лицу которого струились потоки пота, по-видимому, вызванные не столько лучами жаркого солнца, сколько страхом. – Он конечно, Таислав, враля, что мне совсем не нравится. Но никак меня не огорчает. Одначе, днесь он стал мне рассказывать, что в Наволоцкой волости живут мамуны, которые привезены с другого континента и используются, чтобы перевозить устройства при войнах и строительстве.

– Да, ваша ясность, – только Есинька смолкла, заговорил Таислав, также как Лихарь мгновенно вспотевший, и потому утер тыльной стороной длани свой влажный лоб. – Мамуны действительно живут в Наволоцкой, Сумской и Полянской волостях, только в весьма ограниченном количестве и используются при строительстве крепостей и для транспортировки каменометных машин, пороков.

– О.., – заинтересовано протянула девочка и более благодушно зыркнула на подошедшего и вставшего рядом с ней мальца, вельми от тех слов ведуна повеселевшего. – Хорошо, что это оказалось правдой. А то мне не нравится все время ловить Лихаря на вранье.

– Ваша ясность, – отметил достаточно торопко ведун, гневливо посмотрев на заулыбавшегося отрока. – Если вам не нравится вранье, этого мальчишки его надобно за него наказать… Чтобы было неповадно доставлять вам неприятие.

Лихарь услышав озвученное Таиславом предложение, моментально перестал сиять. Дотоль широкая улыбка покинула его лицо, и на нем опять выступила капель пота. Он с невообразимым смирением и жалостью воззрился на девочку, и даже пригнул голову, словно втянув ее в свою и без того короткую шею.

– Нет, не надобно его наказывать, – многажды мягче молвила Есислава, узрев обок себя столь жалкое создание и стараясь перевести беседу на другую тему. – Значит у мамунов есть хоботы? – вопросила она, и, шагнув ближе к ведуну, дотронулась перстами до его повисшей вниз руки. – И они покрыты шерстью… И как? как выглядят, мне сие очень любопытно знать?

– Это весьма мощный зверь, ваша ясность, – принялся пояснять Таислав, ведая о неуемной любознательности божества и не приемлемости неудовлетворения тех знаний. – У них густая шерсть, так как на соседнем континенте, Асия, где они проживают, есть холодная часть лета, когда правят морозы и снега. У мамунов не только длинные на вроде кишки хоботы, но и мощные точно рога бивни. Право молвить, в Дари эти бивни отпиливают… Мамунов привозят в основном молодью в кораблях по морю, ибо они дюже много весят.

– Ох! Ох! Хочу их увидеть… А почему мне о них никогда не сказывали? – защебетала отроковица, столь скоро роняя слова, что было не ясно и вовсе о чем она толкует. – Только Туга в сказках… И я думала мамон, мамун лишь волшебный зверь, который ходит под землей аки рыба по воде, а ежели выходит наружу немедля погибает, оборачиваясь в озера, родники и речушки.

– Ага, – нежданно вклинился в разговор Лихарь, явственно обрадованный тем, что миновал наказания. – А еще есть байка, что по первому, когда Бог Небо создал мамуна, он был столь огромен, что доставал до свода и подпирал его лазурь. И не мог он хаживать, так ему было тяжко. И тогда Бог Небо повелел мамуну сбросить часть своего тела вниз. И тотчас исполнил, указанное Зиждителем, мамун, да сбросил половину свою к долу земли, и из нее появилась птичка… птичка рябчик.

Есислава, только мальчик начал сказывать, развернулась в его сторону и со вниманием застыла, но погодя порывисто вздрогнула, криво изогнула губешки, и, подкатив глаза, точно намеревалась упасть, резко передернув плечами с негодованием протянула:

– Вот глупость какая… Во-первых, я точно знаю, что Небо не творил животных, так сказали Боги. А во-вторых это какая ж должна быть птичка – рябчик появившаяся из части тела мамуна. Прямо-таки огромная, здоровущая ежели мамун сам свод подпирал. – Есинька вскинула вверх руки, указывая на столь не близкий путь до неба. – Тот рябчик явно не смог бы летать, ибо крылья его были таковыми долгими… – Внезапно девочка смолкла, вздела ввысь голову, и торопливо обозрев небесную даль, гулко захлопав в ладоши, радостно закричала, – Ксай! Ксаечка вернулся!

И впрямь на небосклоне слегка правее одной из высоких, со скалистой вершиной гор, той, что разместилась на востоке, и по утрам своей утесистой макушкой заслоняла путь самому солнцу, показался резво увеличивающийся в размерах летучий корабль, каковой тащили на себе четыре кологрива.

– Ксай! Ксаечка прилетел! – взбудоражено запричитала девонька и от волнения на ее щеки из глаз прыснули крупные слезинки.

– Ваша ясность, успокойтесь, прошу вас, – беспокойно отозвался Таислав, и бережно поймав вздрагивающее плечико отроковицы, спешно привлек к себе, нежно приобняв. – А то у вас сызнова сведут пальчики, и тогда вы не сможете встретить его святость.

– Пойдем! Пойдем Таислав! – сбивчиво, и словно не слыша ведуна, заговорила Есислава, шибутно дернувшись из его объятий, при том цепко ухватив за правую руку. – Хочу, хочу увидеть Ксая! Пойдем скорей!

– Конечно, конечно ваша ясность, – мягко произнес Таислав и незамедлительно тронулся вслед за юницей, на ходу повелев коадъютору синдика. – Туряк уведите мальчишку в дом садовника и проследите, чтоб ничего непутного не выкинул… Надеюсь, ты, меня понимаешь? – Наратник стремительно кивнул.

А летучий корабль уже нарисовался много объемнее и, вскоре, завис над поместьем. Еси вмале бросив руку ведуна, поспешила по дорожке к месту посадки, что лежало ровным каменным пятачком позади жилых строений. Однако вельми скоро ее нагнал Таислав, по мере своего движения меж построек, раздающий указания:

– Витчак готовьте его святости купальню! Мазыря, Солоха срочно обед! Хохряк дворцовую дорожку!

Есислава обежала жилые и хозяйственные строения, и, выскочила на край каменной площадки как раз в тот момент, когда кологривы ступили на нее копытами, а колеса летучего корабля коснулись того ровного покрытия. Кологривы сделали несколько скорых шагов по площадке, полностью замедлив свой ход и движение судна, и тотчас прибежавшие служки поднесли и приставили к борту летучего корабля дощатый настил– лестницу, а после укрыли его ворсистой голубой дорожкой, раскатав по мостовой почитай до ног девочки. Есинька, дотоль придерживаемая за плечо Таиславом, лишь служки распрямили подле нее край дорожки, резво ступив на ту поверхность, ретиво побежала навстречу, не менее торопко спускающемуся с судна, старшему жрецу.

– Ксай! Ксаечка! – девочка тягостно вскрикнула, вроде как задыхалась от собственных чувств, и, ворвавшись в объятия Липоксай Ягы внезапно и вовсе дернувшись, гулко заплакала.

Вещун немедля поднял отроковицу на руки, прижал к себе и принялся ласково гладить по голове, целовать в щеки, лоб, глаза, нежно шепча:

– Ну, что ты… Что ты моя Есинька… Моя душа, радость… Я здесь… приехал, не надо плакать моя девочка, мое чудо, божество!

– Больше не оставляй меня, – мешая слова, стоны, всхлипы и слезы с трудом выдохнула из себя Еси, не переставая целовать вещуна в щеки. – Не могу… не могу без тебя Ксай… Ксаечка… так скучала… так.

– Ну… ну, моя душа… не надобно плакать, – молвил как можно ласковей, трепетней Липоксай Ягы и плотнее прижал к себе вздрагивающее тельце, на малеша застыв и словно растворившись в той благости и спокойствии, каковое всегда исходило от девочки. – Более не оставлю, ваша ясность, – уже многажды уважительней, степеней добавил старший жрец, приметив подходящих к нему помощников, да легохонько кивнул им в знак приветствия.

Таислав, Довол и Радей Видящий остановившись напротив вещуна низко преклонили головы. И старший помощник вещуна вельми торжественно произнес, озвучивая приветствие за всех:

– Здравствуйте ваша святость вещун Липоксай Ягы.

– Как здоровье божества? – спросил не мешкая старший жрец, вопрошая о том, о чем более всего тревожился за время своего отсутствия.

– Как и допрежь того, – отозвался Таислав, и на лице его резко дернулась кажная черточка. – Пальчики не прекращает крутить корча. Ноне утром, как сообщила Туга, ее ясность видела плохой сон, проснувшись, кричала, но няньке пришлось покинуть комнату, – голос ведуна многажды понизился, вроде он боялся, что их подслушают. – Так как по ее словам приходил Бог.

– Дажба, – шепнула на ухо Липоксай Ягы обнимающая его за шею девочка. – Он снял боль с пальчиков… и дал мне какую-то сладкую капельку, отчего я уснула.

– Да.., – задумчиво проронил старший жрец, днесь после расправы с бунтовщиками как-то более доверяющий действиям Стыня, чем Дажбе. – Однако, я привез из Повенецкой волости вам в помощь, Радей Видящий и Довол, кудесника Прокуя.

Липоксай Ягы прервался и поправив сидящую на руках отроковицу повел глазами вправо, тем движением указывая на стоящего в нескольких шагах от него очень высокого и худого старца, по возрасту не намного моложе Радея Видящего, тем не менее сохранившего живость движений и бойкость взгляда. Седые короткие волосы кудесника были столь густы, что напоминали своей мохнатой копной шапку, натянутую на макушку скальной сопки, теряющейся слева от него в глубинах гор. Белый жупан в тон коему сиял в левой мочке уха треугольной формы белый алмаз, белые зубы и кожа лица придавали кудеснику и вовсе разудалый, молодецкий вид. Плетеным, разноцветным был пояс Прокуя огибающий его стан, на поверхности которого просматривалось множество особых символов и знаков, имеющих свои истоки от учителей жрецов белоглазых альвов. Свисающие долгие концы того пояса, вернее молвить, кушака имели на своих завершиях маханькие, серебряные колокольца, с десяток по обеим сторон, оные при ходьбе малость дзинькали. Этот кушак, как особое признание в среде кудесников носил один Прокуй. Безбородое, безусое лицо округлой формы было вельми благодушным с мягкими чертами лица, а серые очи хоть и растеряли яркость красок, смотрелись требовательными, если не сказать властными, проникающими в саму суть твоей души.

– Надеюсь теперь вам троим удастся помочь нашему бесценному божеству, – сказал не принимающим каких-либо отказов тоном Липоксай Ягы и ступив с места направил свою поступь по дорожке ко дворцу. – Таислав предоставь кудеснику Прокую комнату в моем дворце. А он примет купальню, отдохнет от дороги и осмотрит ее ясность божество Есиславу.

– Ох, Ксай! – весьма недовольно отозвалась девонька, распутывая шею вещуна от своих объятий и заглядывая ему в лицо. – Не хочу, чтобы меня опять осматривали. Ты же знаешь, как я это не люблю.

– Да, ваша ясность, – незамедлительно переключая свое внимание с распоряжений на дорогое чадо, произнес старший жрец. – Но Прокуй прилетел из Повенецкой волости, сначала на кологриве, потом со мной на летучем корабле нарочно, чтобы вам помочь и снять мучащие судороги. Он будет очень мягок.

– Да? – неуверенно протянула Есинька, и, выглянув из-за плеча вещуна, воззрилась на костисто тонкие пальцы идущего сзади кудесника, с интересом разглядывающего ее.

– Да, он вас, моя ясность, осмотрит, – пояснил Липоксай Ягы и тон его голоса многажды снизился, погасил какие-либо высокие звуки в нем. – И за это я вам подарю кое-что… Что, непременно, порадует. Поелику я нарочно заезжал за тем даром в Лесные Поляны.

Девочка ничего не ответила старшему жрецу. Она только крепче обвила правой ручонкой шею и приложилась губами к щеке, очень полюбовно поцеловав туда, чем самым вызвав трепетание не только тела Липоксай Ягы, но и светлой его души. Идущие по обе стороны от вещуна, слегка позади, ведун, знахарь и кудесники с теплотой взглянули на проявленные божеством чувства и улыбнулись. Они неспешно прошли почитай все жилые постройки, и, остановились недалече от распахнутых створок дворца старшего жреца, подле которых недвижно застыли четыре наратника, во главе с Туряком.

– Ваша святость, купальня для вас вскоре будет готова. Вы сначала ее примете или по первому пообедаете? – поспрашал Таислав и слегка преклонил свой стан, поступая таким побытом всегда, пред тем как выслушать повеление вещуна.

– Сначала купальню, потом переоденусь и лишь засим пообедаю, – короткими фразами ответствовал Липоксай Ягы. – А наше божество уже обедало или дождется меня?

– Я ноне поздно встала, потому уже кушала, – недовольно отозвалась девочка, все то время попеременно целуя вещуна в щеку али в висок. – Поколь не буду… Если ты, конечно, Ксай не привез какие сласти?

– Сласти? – усмехаясь повторил Липоксай Ягы и слегка развернув голову, с не меньшей, чем на юницу смотрел Стынь, нежностью воззрился в ее зеленые, горящие огоньками света очи. – Сласти привез… только немного… Ибо Радей Видящий, как вы помните, ваша ясность, велел воздержаться от них, потому как вы плохо кушаете… Но я нарушил распоряжения вашего знахаря и привез сласти, зная, как наше божественное чадо их любит… Потому в ларе… Небольшом таком, есть и калуга, и мазуня, и цукаты, и леваши из малины, земляники, смородины, и левашники печеные, пряжные, и яблочная пастила, и сладкое тесто, и пряники, и сухое варенье.

– Ох, ваша святость, – нескрываемо сварливо, абы сие было присуще его возрасту, отозвался Радей Видящий и свел купно свои белые, мохнатые брови. – Потому после ее ясность и вовсе не станет кушать, так как сейчас наестся сластей.

– Ну, ничего, – баритональным голосом юнца встрял в ворчание Прокуй и широко улыбнулся отроковице тем самым мгновенно располагая ее в отношение себя. – Порой сласти можно покушать и без обеда… Тем паче, коль запить их молоком, они, непременно, принесут пользу.

– И будет тогда очень вкусно, – звонко засмеявшись, поддержала кудесника Есислава, и так как Липоксай Ягы спустил ее с рук, встав на ножки, крепко его обняла, словно страшась с ним расстаться.

– Раз вы, ваша ясность, не хотите со мной обедать. И предпочтете сласти с молоком, – молвил старший жрец, приглаживая на голове девоньки распущенные вьющиеся волосики, – тогда Туга вам все принесет в беседочку, оно как нынче на солнце дюже жарко… А в беседке будет хорошо и вы, ваша ясность, покушаете и дождетесь меня. А я не задержусь, вмале к вам приду и мы побудем вместе, чтобы вы успокоились. Хорошо?

Еси вздев голову совсем немного неотступно смотрела в столь дорогое ей лицо Липоксай Ягы, а после поцеловав его сквозь колыхающуюся материю сакхи в грудь, просящее протянула:

– А можно я Лихаря угощу? Он такое никогда не кушал.

– Лихаря? – озадаченно повторил вещун, и лоб его расчертили две тонкие горизонтальные морщинки.

– Это тот мальчик, про которого я вам писал, – встрял в толкование Таислав, порывистыми взмахами правой руки раздавая указания вышедшим из дверей дворца слугам. – Коего ее ясность в саду нашла.

– Ах! Да… мальчик, – отозвался старший жрец и перевел взор с девочки, на своего помощника обдав его гневливым сиянием глаз, точно тот в чем провинился пред ним. – Как хотите ваша ясность, – добавил он, вже обращаясь к отроковице. – Сласти я привез вам. Посему вы можете угощать, кого захотите… даже меня.

– Ох! Спасибо! – довольным голосом воскликнула Есинька, и, прижавшись к вещуну, напоследок обняла его порывчато и крепко. – Я тебе оставлю, – чуть слышно одному ему сказала юница, – леваши из малины какие ты любишь.

Еще мгновение той нежности, и она круто развернувшись, побежала в направлении сада, на ходу бросив Таиславу, что будет дожидаться сласти, молоко и Лихаря в беседке.

Липоксай Ягы неотступно следил взглядом за удаляющимся божеством, а когда ее тонкая фигурка затерялась меж деревами сада, резко сменил улыбку на негодование, и с тем же гневом… неприятием взглянув на помощника, сурово молвил:

– Таислав каким образом в саду мог возникнуть этот мальчишка? Я привез его наставника, ибо не по ленился залететь в Рагозинский воспитательный дом. И он сказал мне отрок из отбросов. Подобран почти десять лет назад в прошлецких селениях Похвыстовских гор. Вельми ленивый, лживый и достаточно хитрый… Надеюсь он ее ясность божество Есиславу никак не огорчил, поступком, словом?

– Лишь враньем, – пояснил Таислав и голос его резко дернулся, впрочем, как и голова. И немедля склонились перед вещуном и остальные стоящие подле него жрецы, ощущая его власть как старшего. – Я бы ваша святость, – заплетающимся языком продолжил сказывать ведун. – Непременно, его возвернул в воспитательный дом, но ее ясность так сильно за вами тосковало и судороги участились. Потому я и решил божественному чаду уступить, и написать вам.

– Надо было не допустить этой встречи… не допустить, – все тем же не терпящим возражений тоном произнес Липоксай Ягы и неторопливо развернувшись в сопровождение жрецов направился к распахнутым дверям дворца обок которых склонившись замерли наратники и Туряк. – А ноне размести, наставника в поместье так, чтобы мальчишка его не видел. Не видел и не смог дотоль как я поговорю с ее ясностью как-то на нее повлиять, что-то вытребовать… И совсем… совсем дрянно, что божественное чадо общалось с таким отребьем.

Отребье!

Всегда… Во все времена… При любом режиме, общественном порядке, государственном устройстве будут существовать люди отличающиеся от общей массы… толпы… скопища… легиона. Их будут называть по разному.

Всегда… Во все времена… При разноречивых правителях… Тех аль иных установленных, измышленных религий…

Вероотступник, инакомыслящий, еретик, раскольник, диссидент. Словом тот, кто не принимает господствующего исповедания, власти. Имеющий свою собственную идеологию, признанную правящей системой вредной, опасной, а то и вовсе преступной…

Преступной, в первую очередь потому как отличной от общей массы…

Преступной, потому как подрывающей устои господства определенной власти или религии.

Порой такие люди восстают открыто. И также открыто говорят о своем инакомыслие. И это совсем не значит, что оно вредное иль опасное. Чаще оно просто иное… другое… не совсем понятное, доступное для большинства, что величают чернью.

Иноредь такие люди живут подле, вроде как и вовсе не заметно… бесшумно… в глубине самого общества, одначе, восстают в каждом своем поступке, мысли… действии. Они бьются также беззвучно, хотя и прилагают все свои силы, изредка доходя в том до безумия, остервенелости… до того самого мига поколь не прекратят дышать, абы поступать по другому не просто не хотят, не могут.

Отребье!

Впрочем, иной раз под таким словом скрываются совсем другого сорта люди. И то уже действительно отребье, отбросы, подонки, нравственные уроды, те которые точно и не умеют любить, не могут чувствовать. Или как говорят в народе – люди не имеющие души… потерявшие ее, а быть может просто и не обладающие ею как таковой…

Ею – душой!

Душой! Той самой яркой звездочкой, крошечкой, пылинкой, электроном, однако, рожденной божественной силой и жертвой, а потому связанной с их великой, недоступной пониманию мощью.

К какому отребью относится мальчик Лихарь?.. Из какого лохмотья он вышел?.. Он, невзрачный, завшивленный мальчишка приведенный в поместье, по-видимому, согласно чьего-то божественного замысла, а посему и прошедший столь дальний путь, преодолевший каменный забор, схоронившийся от мощных наратников и все для того, чтобы встретиться с Еси. Днесь можно лишь догадываться каким образом он преодолел все преграды и, что несет внутри себя. Догадываться или ожидать его поступков, исполнения замыслов Бога, которому надо, чтобы Крушец. Бесценное, драгоценное чадо, познав человеческое, как можно скорее приобрел присущую ему по рождению божественность. Вскоре возродившись в Творца… Создателя… Бога… Зиждителя… аль все же в Господа.

Глава тридцатая

В белой беседке на принесенном круглом и единожды низком столике стоял глиняный, расписной кувшин и две братины, а в самой его срединке поместился серебряный, изукрашенный резьбой ларь с приоткрытой округлой крышечкой таящий внутри себя те самые сласти привезенные старшем жрецом, божеству.

Есинька съела совсем немного сластей, понеже не только была сыта, но глядя на Лихаря, запихивающего себе в рот, кажется, зараз калугу, мазуну, цукаты, леваши, левашники, пастилу, сладкое тесто, пряники, сухое варенье и вовсе постеснялась взять больше, и тем смутить его.

– Ты только не ешь леваши из малины, – негромко протянула девочка, с жалостью глядя на торопящегося засунуть в рот как можно больше и быстрее сластей мальчика. – Леваши которые я показала… Я угощу Ксая, он их любит. А все остальное кушай и не торопись так, я не заберу.

Отроковица неспешно поднялась с топчана, и, взяв со стола, влажный ручник утерла им руки и губы, все еще не сводя взора со стоящего напротив нее отрока. Она протяжно вздохнула, сочувствуя Лихарю всем сердцем, так как понимала, что тот не имея заботливых, любящих родителей был лишен и ласки, и попечения. Проживая в воспитательном доме, он не имел, как, к примеру, она, той щедрости от взрослых, той нежности от людей и даже Богов, и рос в достаточно строгих правилах. Есинька была очень добрая, чуткая девочка и потому все эти дни, что малец жил подле нее очень его жалела, подкармливала со своего стола самой вкусной выпечкой… Перед обедом отбирая ему в тарель лучшие куски мяса, рыбы и после относя пищу в беседку да под наблюдением скармливая это ему. Лихарь всегда ел спешно, давился пищей и порой, как казалось Еси, и вовсе сглатывал ее, не прожевывая, чем вызывал в ней еще большую жалость.

Нынче Лихарь допил молоко с братины, сунул в рот еще цукатов, и, утерев губы о рукав рубахи, широко улыбнулся Есиславе, направившейся к прудику.

– Кушай, кушай еще… коли хочешь, – поощрительно протянула девочка, и, склонив голову на бок, оглядела покрытые медовым блеском уста мальца. Единожды осознавая, что, скорее всего, видит Лихаря последний раз, поелику Липоксай Ягы судя по бросаемым на Таислава взглядам недоволен тем присутствием в поместье, а посему незамедлительно вернет его в воспитательный дом.

И Еси знала, даже если она станет просить, ей не удастся уговорить вещуна изменить своим принципам. Потому как все, что касалось не божества, для старшего жреца было строго исполняемо согласно оставленных предками законов, традиций и обычаев. Девочка ведала, наверняка, что Ксай найдет такие слова, которые она не сумеет оспорить. Потому как он был очень мудр, а Есинька настолько сильно его любила и так мощно зависела, что никогда не позволила бы себе огорчить. Тем паче сейчас, когда она так за ним соскучилась.

– Спасибо, ваша ясность, но я уже наелся, – сызнова утирая губы о рубаху, точно стараясь оттереться от меда, откликнулся мальчик и торжествующе похлопал себя по животу.

Лихарь за эти дни, что находился в поместье, значительно набрал в весе, можно сказать даже подобрел в телесах. И та рубаха, оная в первые дни висела на нем точно мешковина, теперь уже плотно облегала его слегка выпирающий вперед живот.

– Ну, раз наелся, – сварливо пробухтела стоящая подле входа в беседку Туга, недовольно наблюдающая за столь прожорливым, как она считала отроком, потому в этот раз не решившаяся оставить его наедине со сластями. – Тогда пойди, умойся, нешто можно быть такой грязнулей и утирать сладкие губы о рубаху.

Малец, одначе, никак не откликнулся на слова няньки, по-видимому, обладая как правильно подметил его наставник не малой долей хитрости, он четко понимал в чьих руках находится ноне власть, посему всегда лебезил лишь перед Есей и Таиславом.

– Так, что ваша ясность, выходит, прилетел его святость вещун Липоксай Ягы? – погодя вопросил Лихарь, с какой-то затаенной грустью глянув на подошедшего слугу который забрал пустые братины и кувшин, прикрыл крышку ящика со сластями и утер влажным рушником стол от капель меда.

– Не уноси ящичек, Вернуш, – торопливо откликнулась Есислава. Она присела на корточки у рубежа беседочки и прудика и принялась, как любила плескать водичку перстами. – Я хочу угостить Ксая.

– Слушаюсь, ваша ясность, – отозвался слуга, и, преклонив голову пред чадом, покинул беседку, унося с собой всего-навсе пустую посуду.

– Да, Ксай, приехал, – медленно роняя слова, произнесла девочка, поводя кончиками пальчиков по воде днесь ее точно лаская. – Знаешь, ты, Лихарь, если только Ксай с тобой заговорит, не выдумывай ничего. Сказывай правду, потому как Ксай не будет слушать вранье и непременно за него накажет. Понял?

– Да, ваша ясность, – голос мальчика дрогнул, ибо он боялся встречи со старшим жрецом зная о его суровости и о том, что встретиться с ним даровано лишь избранным али отличившимся.

– Его святость идет, – встряла в разговор нянька, и повела головой в сторону дорожки, по которой и впрямь неспешно в направлении беседки шел в долгом белом кахали Липоксай Ягы.

Девочка незамедлительно поднялась с присядок, и, узрев идущего по дорожке старшего жреца, мгновенно сорвавшись с места, побежала ему навстречу, пред тем миновав отрока и выскочив из беседки на дорожку.

– Выйди из беседки, мальчик, – негромко повелела Туга, и сама спешно сойдя со ступеней, отступила в сторону, остановившись в нескольких шагах от дорожки, да низко преклонила стан.

Лихарь незамедлительно покинул беседку, и, встав подле няньки также склонил голову. Меж тем Есинька уже добежала до вещуна, и крепко вжавшись в него, принялась целовать чрез материю кахали его в грудь.

– Ох, Ксай… Ксаечка я так соскучилась за тобой, так соскучилась, – протянула взбудоражено отроковица и наново из ее глаз выпрыгнули полупрозрачные капельки слез, упавшие не только на ее нежные щечки, но и на белую ткань кахали, и золотистую собственной рубахи.

Липоксай Ягы не менее торопливо прижал к себе девочку, и, наклонившись, ласково поцеловав в макушку. Обаче, узрев слезы, увлажнившие ее очи, тотчас поднял Еси на руки и притулил к своей мощной груди. Он еще малость медлил, не трогаясь с места, с тем, вероятно, стараясь стать ближе к обожаемому чаду и легохонько покачивая ее вправо… влево и только потом, нежно целуя в головку, тронув свою поступь, направился к беседке.

– Ну… ну, ваша ясность не стоит плакать, – полюбовно произнес вещун, и на четверть минутки задержавшись подле входа в беседку, внимательно оглядел полусогнутого отрока, так словно желал проникнуть вглубь его суть.

Губы старшего жреца нежданно резко дернулись и скривились в столь презрительной ухмылке, точно он узрел слизняка аль, как и желал, проникнув в суть мальчика, рассмотрел, там весьма скверную душу. Все также медлительно Липоксай Ягы вошел в беседку, и, опустившись на топчан, оперся спиной об его высокий ослон. Бережно, словно самую большую ценность он усадил девочку на колени, прижал ее головку ладонью к своей груди, да обращаясь к неотступно сопровождающему его помощнику, повелительно молвил:

– Таислав, а, ну-тка введи сюда этого мальчишку. А ты, Туга, – нянька торопливо дернулась в сторону старшего жреца, – поколь можешь быть свободна.

Туга не мешкая, вроде как даже и не распрямляясь, ступила вперед и шибутно переставляя ножки, отправилась по дорожке ко дворцу. А Таислав нескрываемо брезгливо, понеже губы и рубаха отрока все еще блестели от меда, ухватил его за плечо, и, подталкивая в спину, ввел в беседку, поставив как раз насупротив вещуна и девочки.

– Итак, – туго выдыхая слова, молвил Липоксай Ягы, своими голубыми очами, кажется, пронзая пригнувшего голову отрока, стараясь встряхнуть его и тем самым выудить все надобные сведения. – Лихарь, что значит лихой, неуязвимый характерник. Или как сказал твой наставник Моислав ленивый, лживый и хитрый, самые дурные качества в человеке на мой взгляд. – Еси торопливо отстранилась от вещуна и с волнением заглянула ему в лицо. Он же медлительно сместил руку с головы отроковицы на щеку, тем самым не только приголубив ее, но и единожды сомкнув, было приоткрывшийся рот. – Каким образом ты, Лихарь, оказался в поместье, – продолжил свой опрос старший жрец, – и куда шел?

– Шел к морю, – голос мальчика теперь не просто задрожал, он прямо-таки зазвенел, мешая в себе не только страх, но и верезг. Лихарь утер немедля увлажнившийся лоб, где появился вязкий, густой пот. – Убежал из воспитательного дома и жил больше месяца среди выселенных бродяг прошлецких селений, потом когда туда нагрянули жрецы и наратники, решил бежать в горы… и на море. Хотел увидеть море и быть может поступить на корабль учеником матроса.

– Разве ты не знал, что до моря путь вельми не близкий, тем более чрез Похвыстовские горы? – голос Липоксай Ягы звучал властно, и с тем испытывающе, стараясь вытянуть из мальца все его затаенные мысли… поступки.

– Знал… Я знал, что море далеко, – не мешкая отозвался мальчик и тягостно затряс головой, точно у него ослабнув, перестала держать ее шея. – Обаче, я сначала и не хотел идти… Хотел идти в Лесные Поляны… но потом… потом… как-то встал и пошел, словно меня что-то направило.

– Что-то или кто-то? – встревожено поспрашал Липоксай Ягы услыхав ту прерывчатую молвь и сие волнение махом отразилось на его лице, где дрогнули все черточки. Он, судя по всему, подумал, что мальца прислали его враги, и резко дернув к себе Есиньку, плотнее обвив ее тельце правой рукой, стараясь тем укрыть от грозящей беды.

– Кто-то? – пролепетал и вовсе побледневший Лихарь и качнулся вправо… влево, вероятно от страха у него стали отказывать теперь и ноги.

– Ксай, – отозвалась торопливо девочка, желающая поддержать и защитить мальчика. – Лихарь имеет в виду, что его вели Боги… Боги потому он и дошел до нашего поместья… И, он, – Есислава высвободилась из объятий вещуна и поднявшись с его колен, ступила в направлении отрока, укрывая его от гневливого взора Липоксай Ягы. – Он, Лихарь может и любит приврать, но он простой мальчик. И за все эти дни никак меня не огорчил, вел себя хорошо. И мне с ним было не скучно, ибо если бы не он, – отроковица ухватила вздрагивающее плечико мальца, тем движением удерживая его от покачивания. – Я бы совсем, здесь, изболелась. Потому, как скучала за тобой. А Лихарь все время меня отвлекал от той тоски… и мне с ним было хорошо. Потому не надобно его обижать… Он итак обижен тем, что не имеет родителей, живет в воспитательном доме, где его не любят, не могут побаловать как меня… Поцеловать, обнять, привезти сласти.

Есиславушка говорила свою речь, повышая в целом тембр гласа, поелику волновалась. В зеленых ее очах стояли крупные, будто переливающиеся слезы. Она очень жалела отрока и страдала от зримой несправедливости, каковой подверглась его горькая жизнь. Нежданно Еси резко дернула ручку от плеча Лихаря, и, направив в сторону вещуна скручено-окаменевшие пальчики жалобно хныкнув, вскликнула:

– Ах! Ксай… опять… опять свело.

– Таислав! Срочно кудесников! – громогласно закричал вещун, будто его помощник стоял не подле входа в беседку, а метрах в десяти от нее и тотчас вскочил с топчана. Он стремительно подхватил девочку на руки и принялся осыпать поцелуями ее личико и растирать сведенные пальчики. – Днесь! днесь моя душа помогут… Днесь моя… моя милая.

Липоксай Ягы погодя сызнова опустился на топчан, усадил на колени Есиньку, у оной судорога стала корчить пальцы и на иной ручке и взволнованно принялся их растирать, беспокойно крикнув вслед убежавшему за кудесниками Таиславу поспешить.

– Как больно. Как больно, – плаксиво проронила юница, уткнувшись лбом в грудь старшего жреца. – Почему же так больно?

– Днесь моя душа помогут… днесь, – произнес Липоксай Ягы и голос его затрепыхался, не в силах сносить боль любимого чадо.

Также торопливо, как убежал по дорожке Таислав вмале по ней пришли не только оба кудесника, но и Радей Видящий. Прокуй, несмотря на свой возраст, почитай что вбежавший по ступеням в беседку первым, высвободил из рук вещуна все еще окостенело-скорченные перста девочки и внимательно их оглядев, легохонько огладил. Он бережно поднял с колен вещуна Есиньку, и, поставив на ножки, требовательно сказал:

– Ваша святость Липоксай Ягы, прошу вас покиньте беседку, поколь идет корча, я осмотрю божество.

– А снять? Снять боль? – с предыханием вопросил, очевидно, раздражаясь старший жрец.

– Пойдите ваша святость, – в голосе Прокуя слышалась авторитарность. – Я осмотрю божество, покуда корчит, чтобы можно было прописать лечение.

Липоксай Ягы не в силах смотреть на кривившую от боли личико девочку торопко поднялся с топчана и направился из беседки, на ходу кивком повелев Таиславу прихватить с собой замершего Лихаря. В беседке оставшиеся кудесники и Радей Видящий, принялись осматривать, успокаивать и вовсе расстроившуюся уходом вещуна отроковицу.

Глава тридцать первая

Густая, черная ночь марными покрывалами явившись в Похвыстовские горы, укутала их. Лишь таращилась, где-то слева выплывшая на небесный купол и степенно теряющая формы Луна, еще право молвить круглая, а Месяц и вовсе плотно прикрыли кучные серые облака, только с под их точно посеченных рубежей просматривались блекло-белые лучи света, не ярко освещающие дальние вершины гор и гладь озера. На скамейке в глубинах поместья, огороженные с одной стороны деревьями сада, обнявшись, сидели Липоксай Ягы и Есислава, негромко беседуя.

Прокуй многажды раньше осмотрев девочку, доложил вещуну, что у божества не выявлено какой-либо болезни, а судороги есть нечто иное, как проявление пережитого стресса от нападения и виденной смерти няньки. Кудесник прописал божеству укрепляющие ванны, мази и снадобья, уверив старшего жреца, что данные последствия пережитого, непременно, пройдут при создании спокойной, без волнений жизни. Липоксай Ягы уже не раз слышавший такие рекомендации от Довола и Радея Видящего был достаточно огорчен тем, что Прокуй всего-навсе подтвердил слова лечащих отроковицу и не смог одним каким снадобьем снять мучившие, наверно, не столько ее, сколько его боли. Он даже желал возмутиться повторным тем рекомендациям, но потом услышал властный голос Бога Стыня, повелевшего прислушаться к советам кудесников и не теребить попусту Еси.

Теперь же поздно вечером, оставшись вдвоем, Липоксай Ягы хотел в мягкой форме так, чтобы Есинька не нервничала поговорить с ней о Лихаре и его возвращение в воспитательный дом.

– Ты же моя милая, уже большая девочка, – вкрадчиво протянул вещун, прикрыв выглянувшие с под пухового платка ножки чадо обряженные в шерстяные, белые чулочки. – И понимаешь, если Лихарь не станет учиться и к чему-то стремиться, то далее не сможет иметь работу, дело, а как итог семьи: супруги, детей. Потому как тогда не сможет заработать себе на хлеб, жилище. Для него воспитательный дом, это единственная возможность наладить свою жизнь, приобрести прочное занятие, каковое его будет кормить. Поверь мне, моя душа, у него очень хороший наставник, и быть может, он не так с ним нежен как я с тобой, но желает своему вскормленнику только добра. И по той причине он требует от Лихаря прилежно учиться, упражняться. Запрещает хитрить, врать… Ноне, Есинька, он должен вернуться в жреческий дом, а я… Я ради, тебя, моя радость помогу ему. И назначу его со временем в команду летучего корабля. Поверь, девочка, это очень, очень почетное занятие. И Лихарь когда вырастет, не раз поблагодарит тебя за заступничество… И за то, что благодаря, этой случайной встречи смог приобрести такое прекрасное работное дело.

– Ничего, Ксай, – чуть слышно отозвалась отроковица и притулила голову к груди вещуна. – Ничего не бывает случайного, так говорит Стынь. Все происходит согласно замыслов, либо людей, либо Богов. Согласно поступков, действ, мыслей и тех выборов оные мы свершаем.

– Что ж тогда тем паче, – незамедлительно произнес Липоксай Ягы с теплом подумав о Боге Стыне спасшем в ту страшную ночь от гибели его Есиньку, и нынче так помогшим ему с бунтовщиками. – Тем паче надобно нам с тобой поступить так, чтобы действа наши не навредили мальчику. Раз мы с тобой вмешались в его удел, ему надо помочь. А помочь, значит вернуть в воспитательный дом, где взрослые и нарочно для тех нужд обученные люди будут его обучать и заботиться.

– Да, Ксаечка, конечно, я с тобой согласна, – вздыхая, молвила юница и огладила перстом подарок старшего жреца, который он ей принес после осмотра кудесником.

Прокуй осмотрев девочку, как дотоль осматривал ею Радей Видящий, ощупал каждую частичку ее конечностей, а после ласково успокаивая, вместе с Доволом растер пальчики густой, ярко-желтой мазью, напоминающей жир не только цветом, но и запахом, каковая мгновенно сняла боль. Широкое кольцо, украшенное крупным голубо-синим сапфиром, Липоксай Ягы одел божеству на средний палец левой руки. Четыре тонкие змеевидные золотые цепочки, пролегая по тыльной стороне длани, соединяли меж собой кольцо и массивный браслет на запястье усыпанный более мелкими фиолетовыми сапфирами и голубыми алмазами.

– Просто мне хотелось бы, чтоб он тут еще побыл, – протянула девонька, останавливая перст на крупном с ровными краями сапфире, словно венчающим средину браслета.

– Нет, моя душа, – и вовсе полюбовно трепетно молвил Липоксай Ягы, стараясь скрыть истинное положение дел от любезного ему чадо.

Скрыть то, что потолковав один-на-один с мальцом и вовсе проникся к нему брезгливостью, ибо приметил в нем лживость и хитрость, качества, каковые ненавидел в людях. А посему в тайне, от дорогой Есиньки, под охраной наставника и наратников уже отправил Лихаря в воспитательный дом, повелев в словесном распоряжении выдрать мальца за побег и ложь. Вообще-то в воспитательных домах очень редко как-либо телесно наказывали детей, ведь сами жрецы прошли их и испытывали на себе все тяготы и радости в нем. Потому наказывали детей только определенным занятием, во всем ином, стараясь разрешить ситуацию беседой. Но вельми редко, в случае побега или еще какого-либо серьезного проступка мальчика могли высечь розгой… Розгой, на площади при других воспитанниках, как общее устрашающее наказание. Вот именно это и повелел сделать Липоксай Ягы, высечь розгой, на площади, чтоб более, неповадно было убегать и лгать.

Ложь, особенно вызывала неприятие в вещуне, стоило ему лишь ее уловить… узреть… а малец по малолетству того недостатка и не приметил. И сказывая… сызнова сказывая старшему жрецу от куда и куда шел, по присущей ему лживости, забывшись, молвил, что направился на море искать родителей, и, чтоб вышло и вовсе жалостливей, добавил, ибо родился и жил на берегу Белого моря до десятилетнего возраста. Естественно, старший жрец на ту жалостливую ложь никак не откликнулся, он просто велел Таиславу вызвать наставника Лихаря, Моислава.

Наставник мальчика, придя к скамейке, где восседал Липоксай Ягы, ожидающий когда кудесники дозволят ему вернуться к божеству и успокоить ее, сердито глянул на обоих. Так, что ноги не только задрожавшего при виде пестуна отрока, но и самого Моислава подкосились, а вместе с тем согнулись у обоих выи.

– Итак… Моислав, – мрачно произнес старший жрец, кивая на стоящего обок чародея мальчика. – Забирай своего ученика и увози в воспитательный дом. До чего же он неприятный мальчишка… Не представляю, как его эти дни могла слушать ее ясность… Да по прибытии непременным образом накажи, чтоб более не желалось сбегать и особлива врать. А наратники, – и вещун легохонько качнул головой, тем движением давая указание Туряку, стоящему немного правее дорожки. – Проводят вас до воспитательного дома, дабы мне было спокойней… Мне и божеству… Ну, а тебе, мальчик я скажу одно… Благодари Богов за то, что они свели тебя с божеством. Учись хорошо и более не лги и тогда в благодарность, что все эти дни ты снимал тоску с ее ясности я, к пятнадцати твоим годам, пристрою тебя в команду летучего корабля.

– Благодари. Благодари его святость за доброту и щедрость, – торопливо молвил Моислав и пихнул отрока в спину, повелевая склониться от той благодушности вещуна еще ниже.

Лихарь тотчас согнулся как можно ниже, свесив свою голову, похоже, к самим ногам и чего-то невнятное забормотал. Неспешно между тем к скамейке подошел Таислав, принеся в руках маханький ларчик обитый красным бархатом и подавая его старшему жрецу, произнес:

– Ваша святость, повозка для отправки мальчишки в воспитательный дом готова. – Он на миг прервался, на всякий случай склонился, и дрогнувшим голосом добавил, – одначе как же ее ясность?

– Ну, раз готова, – не терпящим возражения тоном отметил Липоксай Ягы, – то и отправляйтесь Моислав. – Теперь и наставник Лихаря, вторя своему ученику, согнул спину как можно сильнее, понеже никогда даже не помышлял об оказанной ему чести, увидеть, да еще и говорить со старшим жрецом. – А я отвлеку наше божество, – дополнил Липоксай Ягы, и, сняв золотой крючок с заглушки на ларчике, приоткрыл крышечку, с теплотой воззрившись на столь красивый золотой браслет и кольцо. – Ее ясности и вовсе не надобно общаться с этой чернью.

Вещун замолчал, поднял глаза и воззрился, словно сквозь склоненного отрока и его наставника, так вроде их и не было пред ним. Он неспешно поднялся со скамьи и направился по дорожке к беседке, потому как увидел, что оттуда наконец вышли беседующие Прокуй и Довол.

Липоксай Ягы само собой разумеется, смог отвлечь свою любимую Есиньку от мыслей о Лихаре. И мальчик желая того или не желая уехал в воспитательный дом так и не решившись убежать али как подать о себе напоминание. Старший жрец, подарив божеству подарок и утешив, погодя унес ее на руках на брег озера, где они вместе кидали камушки в водицу и Есислава кормила его из ларя левашой из малины, выбирая самые, как ей казалось ровные лепешки, рдяно-переливающиеся, приготовленные из толченных и высушенных ягод. Ну, а когда стемнело и они поужинали, пришли к своей любимой скамейке, чтобы вместе… вдвоем встретить приход столь любимой Есиславушкой ночи.

– Мальчик так много пропустил. Почти два месяца бродяжничал, – весьма настойчиво говорил Липоксай Ягы, чтобы окончательно утвердить в разумности своих слов отроковицу. – Ему надобно вернуться, его пестун на том настаивает. Он просит завтра по утренней зорьке разрешить им отбыть в воспитательный дом.

– Как завтра? А я, что даже не попрощаюсь с Лихарем? – взволнованно переспросила Есинька и дернулась, вкладывая в это движение все свое огорчение, что расставание с отроком к коему она так прониклась жалостью, произойдет столь скоро. – Как жаль… А знаешь, Ксай, он такой несчастный этот Лихарь. У него нет отца, матери… как у меня.

– У тебя есть отец, – перебивая воздыхания божества, молвил Липоксай Ягы. – Твой Отец сам Бог Огнь.

– Лучше бы мой отец был ты, – шепнула слышимо лишь для вещуна девонька, и, отодвинувшись от него в свете вышедшего половинчатого Месяца и худеющей Луны, всмотрелась в дорогое ей лицо. – Ты столько для меня делаешь, так любишь. А Бог Огнь, это кого нельзя даже увидеть. Да и потом, Дажба, сказывал, Огнь далеко от Солнечной системы. Он даже не в Млечном Пути. Огнь оставил заботу обо мне на трех младших Богов: Стыня, Дажбу и Круча… и тебя… тебя, мой дорогой, Ксаечка. Давай с тобой Ксаечка больше не будем никогда расставаться. Потому как когда ты уезжаешь, я так тоскую… Та тоска она меня точно съедает… Знаешь, словно я потеряла когда-то, что-то вельми мне дорогое. И не могу увидеть, обнять… А посему когда нет тебя, та грусть много раз становится сильнее и порой даже болит голова.

– Хорошо… хорошо, моя милая Есинька, моя душа… моя доченька, – полюбовно протянул Липоксай Ягы, и, обняв девочку слился с ней в одно-единое целое… нераздельное существо, оным может быть лишь дитя и родитель.

А высоко с небес, с вращающегося спутника Месяц, и сияющей, яркой четвертой планеты, за Есинькой приглядывали, всякий миг, необычные создания более близкие по своему творению и функциям к Творцам Богам, ведающие как важно то, что составляет ее естество. Где-то вдали и это уже на самой планете Земля, населенной всякими удивительными созданиями, может подле раскиданных вблизи гор, покрытых густыми травами, лесами али просто вытесанных из цельного камня подпевали ночной горной прохладе птицы. Они резкими своими окриками инолды вспугивали царящую на планете тишину, али вспять поддерживали раскатистым звучанием парящую благодать. Легкий ветерок едва колыхал травушки, перебирал листву, поигрывал зябью по глади озерной воды и шептал о чудесной, мудрой и величественной природе созданной Зиждителями, старшим из которых был Господь Перший, ошибочно дарицами названный темным.

И с тем же густым дуновением ветра, что перелистывал колебание ветвей… проходили дни, недели, годы… как порой… как и всегда, незамеченные живущими созданиями Земли, неважно люди это… звери… птицы… насекомые… иль даже дерева.

Глава тридцать вторая

Прошли дни, недели и годы… Еси уже не просто подросла, она стала взрослой девушкой, набравшейся к двадцати годам красоты, однако сберегшей те самые черты образа, которые скорей всего не столько несли ее гены, сколько роднили с Богами обитающую в ней лучицу. Когда-то мучившие судороги, под неусыпным вниманием кудесников, и, несомненно, опытным присмотром бесиц-трясавиц прекратились. Крушец, слишком рано попробовавший свои силы, чтобы уберечь от гибели плоть, полностью восстановился, и был готов, как считали Зиждители, к тому, чтоб за него вступили в соперничество. Одначе, его тоска о Богах и в первую очередь о Першем, привела к тому, что Есислава выросла замкнутой юницей, почасту остающейся один-на-один с собственными мыслями, глядящей в ночные небеса и откровенной, близкой бывшей только с Липоксай Ягы.

Перед ее двадцатилетием, оное Боги считали от рождения, Еси изъяли с Земли и не только Перший, Небо, Асил проверили состояние Крушеца, но и особому осмотру его подвергли бесицы-трясавицы, не выявив в здоровье лучицы каких-либо отклонений. Зиждители, оставшись довольными тем обстоятельством, объявили о начале соперничества… Хотя оно, это самое соперничество, на самом деле началось еще тогда, когда в жизни Владелины, бесценный Крушец подал зов, возвестив всей Вселенной, величаемой Всевышним, что он жив. Однако после официального объявления о соперничестве за лучицу, Дажба снял с девочки Лег-хранителя, и теперь спокойной, умиротворенной жизни Есиньки пришел конец. Правда, о том ни она, ни Крушец не ведали… Крушец обобщенно лишь из-за которого и было затеяно сие соперничество… чтобы драгоценное, любезное божество могло взрасти.

С Липоксай Ягы надзор в виде лебединых дев Дажба снял многажды раньше, ибо по неведомой для него причине, все приставленные создания выходили из строя. Небо, конечно, догадывался, что выводит из строя лебединых дев прицепленный к вещуну бес, но ему так и не удалось его обнаружить, а значит и убрать… Не удалось и даже тогда, когда Дажба приносил в бессознательном состоянии Липоксай Ягы на хурул. А все потому как по просьбе Стыня, Опечь не только настроил правильность работы беса, но и подключил к нему мощное устройство, скрывающее его от иных Богов, и даже от Першего. Абы Опечь был на такие чисто механические творения вельми способен. Это было первое общее действие Стыня и Опеча, коему рад оказался не только Перший, но и Небо. Потому, вероятно, и уступил Димургам, не став разыскивать и уничтожать беса. Хотя, после истребления бунтовщиков в Овруче ни с Еси, ни с Липоксай Ягы более ничего опасного за эти лета не случалось.

Поздней ночью Липоксай Ягы сызнова задержавшийся в своем казонке в детинце был отвлечен от просмотров древних свитков Богом… темным Богом. На этот раз Стынь не просто заговорил с ним чрез беса, он пришел… Пришел, потому как соперничество за лучицу вступило в исходную фазу, и Бог торопился отдать, поколь еще оставалось время, особые указания и единожды быть не примеченным иными Зиждителями. Стынь появился во всей своей мощи и росте… Зазолотилась… засветилась ярким полыханием комната, плотные занавеси прикрывающие окно в миг облепили сами стекла, сплотившись с ними в общее целое. Золотые испарения, окутав все помещение так, чтоб туда не проник ни один звук, словно выдернули из стула Липоксай Ягы, и, переместив мгновенным движением через стол, резко опустили на колени. И тотчас в золотых переливах света, оный точно объял Бога и человека появился Стынь, обряженный в золотое долгополое сакхи, с серебряным обручем на голове увенчанным огромным каплеобразным, голубым аквамарином. Его темно-коричневая кожа подсвеченная изнутри золотым сиянием теперь и сама казалась золотой, в тон его сакхи и испарениям кружащим округ него. Вещун впервые узрел Стыня… Дотоль дымчатый образ Огня, виденный им почти семнадцать лет назад с таковым же сиянием кожи, на доли секунд ввел его в замешательство, кто пред ним, одначе, стоило Богу заговорить, как старший жрец враз догадался с кем, довелось ему повидаться.

– Липоксай Ягы, – молвил своим певучим, объемным басом Стынь, и вещун немедля склонил пред Богом голову.

Старший жрец вже давно перестал относиться к этому Зиждителю, как в целом и ко всем темным Богам, с воспитанным в нем страхом и отчуждением. И не только, потому что слушал мудрые рассказы Есиньки, но и сам почасту соприкасающийся с теми или иными повелениями Стыня, стал по первому почитать… уважать… а после и любить Димургов. Всех вместе, и каждого в отдельности, одинаково сильно, что раньше ощущал только в отношении Расов и Атефов. Он, мало-помалу размышляя о существовании Солнечной системы, Галактик и Вселенной понял, что разделение на белое и темное, добро и зло есть ничто иное, как узкорамочное измышление самого человека, не имеющее ничего общего с самими Зиждителями, величественными строителями систем, Творцами, Созидателями, Отцами всего живого.

– Слушай меня внимательно Липоксай Ягы! – голос Стыня, единожды заполонил собой все курящее околот них дымчатое испарение, не только мощью, но и особой присущей божествам властностью. – Завтра поутру ты снарядишь летучий корабль в дальний перелет. Запряжешь в него с десяток кологривов, соберешь еды, одежды, драгоценности. Отберешь преданных тебе людей, за счет каковых уменьшишь количество матросов на судне. Никому о моих распоряжениях не сказывай, особенно о том не должна знать Еси… Она вообще не должна ведать, что я к тебе все эти годы приходил и отдавал повеления… Завтра к вечеру корабль должен быть собран… И в ночь ты с Еси отсюда улетишь. Туда на континент Африкию, где мы разбили поселение. Ты понял меня?

– Понял, – глас Липоксай Ягы встревожено задрожал. Он торопливо вскинул голову, всмотрелся в столь близкое лицо Бога, где золотое сияние слегка погаснув, живописало положенный темно-коричневый цвет кожи, и много бодрее вопросил, – что-то случится? Случилось?

– Да! – весьма жестко откликнулся Господь, и тот ответ точно наотмашь вдарил по лицу старшего жреца, отчего у него мгновенно зарделись щеки. – В днях произойдет природный катаклизм и Дари погибнет. Ты можешь спасти и уберечь от гибели Еси, если улетишь туда, куда я указал… И не смей меня ослушаться, ибо дороже Еси в Дари… на Земле никого нет… Она основа жизни этой планеты. И ты обязан!.. обязан сберечь ее жизнь.

– А люди… дарицы? – Липоксай Ягы, похоже, перестал дышать и туго приотворил рот, тягостно качнувшись туды… сюды, может намереваясь упасть.

– Большей частью погибнут, – с металлическим звоном отозвался Стынь и в ушных раковинах Бога зараз густо замерцали мельчайшие синие сапфиры, словно вторя сиянию аквамарина в навершие венца. – Как и на иных континентах… другие люди… каковых вы белые величаете желтыми, красными, черными. Главное, чтобы ты, Липоксай Ягы о том, что я тебе поведал, умел молчать… И запомнил, основа этой планеты Еси, так было и досель, когда на Земле впервые появились люди. Так будет и до тех пор поколь по ней ходит человеческое племя. Суть этой планеты божество Есислава. Ежели ты, все выполнишь, как я тебе указал… вмале на континент Африкию прибудут посланцы Богов. Они принесут вам потерянные знания и тогда наступят золотые времена, обещанные в ваших свитках. Ты, уяснил мои распоряжения, Липоксай Ягы?

Старший жрец надрывно качнул головой и тело его, опирающееся на колени, стремительно мотнуло вперед… вроде он жаждал припасть устами к стопам Зиждителя, испросив пощады для своего народа в его силе.

– Нет, – видимо услыхав мольбу вещуна произнес достаточно авторитарно Стынь, и аквамарин в его венце и вовсе рывками завибрировал, видимо призывно, что-то сообщая своему хозяину. – Ничего исправить нельзя, так велено поступить Родителем… Дари гибнет повелению Родителя, потому как сие надобно Богам… Это божественный умысел, и не имеет отношение к людям… к землянам. Помни, важным для тебя сейчас является уберечь и успеть увезти Еси в Африкию. Я знаю, что прибыл слишком поздно, но и сам узнал о том оногдась… Посему ты постарайся сберечь Еси. О людях не думай, о них пусть думает Бог Дажба.

Аквамарин в венце и вовсе послал широкий луч сине-голубого света вверх и будто пробил узкую, долгую трещину в золотых испарениях дыма, кружащего над Зиждителем. И в той щели явственно живописалось лицо Мерика, с кукишом заместо уха на макушке головы, с вертлявым, длинным носом, двумя продолговатыми, махунечкими, золотыми глазками, да тончайшими, алыми губками, растянутыми до средины щек. Черт, как-то дюже резко дернул своим единственным ухом, отчего в нем замерцали пестро-коричневые камешки яшмы, и, раскрыв рот, скоро молвил:

– Господь, поторопитесь… Ваше пребывание в детинце примечено Господом Першим.

Стынь не менее шибутно кивнул, и тотчас золотое сияние, допрежь окутывающее помещение, вместе с образом Мерика резко надвинулось к нему, скомковавшись особенно густо подле фигуры… словно поглотив его как такого. И в том, мареве света, воочию послышалось обрывочное шипение, а после прозвучал властный бас-баритон:

– Малецык, я днесь тебе указал, где быть?..

Голос Бога незамедлительно погас, а вместе с той обрывистой фразой пухлые сгустки золотого сияния повалились, разорванными кусками на пол и рыхлыми комками на малость, даже замерли там. Также недвижно застыл на коленях Липоксай Ягы потрясенный тем, что услышал от Стыня… И не менее потрясенный тем, что уловил обрывок толкования, принадлежащего кому из старших Богов, как поясняла Есинька. Старших… Возможно самому Богу Першему. Не в силах подняться, вроде растеряв все силы от пережитого, и услышанного, вещун какое-то время даже не смел вздеть голову, понимая, что Бог Стынь ноне пришел к нему явственно скрытно от своего Отца Першего и от Родителя, каковой по неведомой ему, человеку, причине решил уничтожить Дари. Бог Стынь, тот который когда-то спас жизнь Есиньке и ему, тот который велел много лет назад основать поселение в Африкии, который привел в помощь белым людям черных, как бесплатных работников и все эти лета сам следил за строительством, указывая сделать одно или другое, высылая тех или иных людей на жительство, создавал, как оказалось убежище для Еси. И делал это, очевидно, тайно от старших Богов… Убежище, в котором природный катаклизм, сможет пережить девочка и те избранные, по мнению младшего Димурга, дарицы.

Впрочем, Липоксай Ягы пережив встречу с Богом, погодя осознал, что предстоит вскоре пережить его народу… и ему… Ему предстоит пережить гибель физически, духовно близких людей, при том не имея возможности предупредить их о надвигающейся беде, так как не смел вещун поставить под угрозу жизнь Есиньки… как сказал Стынь Есиньки «основы этой планеты».

Прошло, по-видимому, достаточно времени, когда Липоксай Ягы ощутил, как болезненно затекли у него руки, ноги и спина. И так как молодость была уже позади, медленно постанывая, поднялся с колен. Решив… окончательно решив, тем не менее, делать все как велел Бог Стынь, вне всяких сомнений потративший много сил и ноне идущий, вероятно, против старших Зиждителей, чтобы спасти Есиньку.

В Дари… Живой и когда-то заселенной первыми людьми этой планеты еще не успело толком расцвести и солнечные лучи почитай не озарили края небосвода, лишь самую малость их посеребрив, а летучий корабль вже принялся готовиться к дальнему странствию. Так как Липоксай Ягы почасту улетал из детинца, его сборы не показались слугам и жрецам чем-то необычным, потому пришедшие в движение люди еще глухой ночью спокойно отнеслись к тем распоряжениям. Поутру поднявшаяся Есислава, за эти годы превратившаяся в очень красивую, стройную с точно искусно, точеной фигуркой девушку. Обряженная в круглый сарафан-дольник с одним швом под левой лямкой, где яркие красные, зеленые, желтые, синие полосы вроде радуги располагались от пояса к подолу, белую, шелковую с долгими рукавами рубашку и легких сандалиях спустившись под охраной Волега со своего этажа, вошла в казонок. Липоксай Ягы дотоль раздающий жрецам последние указания по поводу своего отбытия, с радостью и единожды тревогой воззрился на драгоценное чадо… кое до сих пор считал ребенком.

– Полетим в поместье к Белому морю… оно как я устал, – пояснил он свои действия юнице, пред тем повелев покинуть казонок войводе.

– Устал? – ошарашено переспросила девушка и долгим внимательным взором обозрела вещуна, каковой за эти годы, кажется, и не постарел, всего-навсе набрался еще большей степенности движений. – Что-то случилось отец? – Есислава уже давно один-на-один так величала Липоксай Ягы… И хотя поначалу он сказывал, что того величания не заслуживает, погодя стал воспринимать его как должное, тем паче Боги на сие никак не отзывались. – Что? Что случилось тятенька? – еще нежнее дополнила девушка… так как могла говорить лишь она, вкладывая в то понятие, все свои чувства.

– Нет, моя милая, – мягко отозвался Липоксай Ягы, не только помня наказ Стыня ничего никому не сказывать, но боясь тем, что вскоре грядет напугать дорогое ему чадо. – Просто хочется отдохнуть с тобой на море. Ведь вскоре тебе исполнится двадцать лет, – вещун отмерял возраст девушки от огненного обряда и трех лет, что велел набавлять к тому сроку Дажба. – И как ты помнишь, я всенародно объявлю тебя своим преемником. Вместе с тем ты станешь взрослым человеком, и тебе будет даровано положенные статусу обязанности и привилегии.

Липоксай Ягы говорил об том столь спокойно, ровно, будто и не было ночного прихода Стыня. Не было повеления улетать и оставить, без возможности на спасение целую расу… белую расу, ноне своей крохотулечкой переселенной в Африкию. Хотя та степенность в старшем жреце была напускной, поелику его не просто объяла тревога, внутри него все клокотало от боли. Вещун жаждал… желал объявить дарицам о грозящей беде, желал помочь им спастись… улететь, уплыть с континента поколь есть время. Одначе, всяк раз, когда особой мощью такие мысли надавливали на Липоксай Ягы, он слышал внутри головы вначале скрипучий скрежет… шипение, а после возникали грубые, властные повеления успокоиться. И ноне повеления отдавал не голос Стыня, не певучий, объемный бас… Его отдавал баритон, хоть и приятный на слух, но с каким-то металлическим перезвоном, вроде все время гневающийся. Порой голос и вовсе нескрываемо негодующе указывал, взять себя в руки и выполнять распоряжения Господа Стыня, в противном случае обещая болезненно покарать. И так как после тех предупреждений следовал пронзительное скрежетание внутри головы, Липоксай Ягы брал себя в руки и на время переставал думать о дарицах… Понимая, что обязан исполнить веления Бога Стыня, а иначе от тех скрежетаний в голове и вовсе потеряет рассудок, ощущая, что тот, кто ныне в указаниях подменил Зиждителя, не расположен к нему и с легкостью может навредить. Липоксай Ягы не знал, что скрежетание, да и вообще повеление хоть и передавал Мерик, спускал на вещуна прицепившийся к его правому плечу легкой паутинкой бес. Пылевидное, маленькое создание, верно, по размеру не больше чем лебединые девы. В виде черного облачка, бес нависал над приглядываемым объектом, той самой паутинкой соприкасаясь напрямую с его мозгом, и через нее посылая или принимая все необходимое и интересующее Богов. Тонкими точно загнутыми в коленцах и локотках, были ножки и ручки у беса, а вернее, как у жука, жесткими лапки, оными иноредь создание хваталось за волосы, уши того за кем следовало. Зримо выступало у того беса выпирающей вверх макушкой головешка, слегка сплюснутая к навершию, где крапинками красных огоньков горело около восьми глаз, разбросанных единожды по всей ее поверхности. Просматривались на так называемом лице существа две щелочки заменяющие рот, с выпучивающимися вперед губами, иногда… вот прямо как сейчас, они присосками окутывали уха Липоксай Ягы, чтобы воздействовать на его мозг определенным звуковым эффектом.

Слыша попеременно возникающие внутри головы шумы, в основном скрежет и хруст, старший жрец не смел, ослушаться веления Бога Стыня и молчал. Тем не менее в глубинах своего внутреннего я, которое люди зовут душой, решил, что достигнув брега Белого моря, непременно, с голубиной почтой, отошлет иным вещунам соседних волостей весть о приближение катаклизма. Посему велел Таиславу взять в полет необходимое количество голубей. Несомненно, Мерику, нынче приглядывающему за Липоксай Ягы, те самые замыслы были слышны, но поколь они его не волновали, а значит, вещун мог спокойно их переварить в себе, надеясь, что они не дойдут до Бога. Впрочем, старший жрец зря надеялся, так как те надежды расходились с замыслами Зиждителей… определенных Зиждителей, которым Родитель велел совершить катаклизм… Катаклизм… гибель людей и все это лишь для того, чтобы набрался надобного сияния бесценный Крушец… Крушец, не Еси, основа этой планеты… этой системы, Галактики и всего Всевышнего.

– Так значит все хорошо? – переспросила Есислава старшего жреца и получила от него благодушный кивок.

Днесь за девушкой не приглядывал Лег-хранитель. По условиям соперничества было воспрещено приставлять к лучице вообще каких-либо существ, оные при таковом определении незамедлительно уничтожались Родителем. Конечно, не самим Родителем, а присланным им особым творением, называемом Сирин-создание, каковое теперь следило за прохождением соперничества, и передавало информацию, в общем, о человеческой плоти на него. Сейчас, Сирин-создание выступало судьей, стражем Закона Бытия. Оно не оберегало жизнь девушки, не могло ей помочь иль передать о состоянии, тревогах лучицы. Сирин-создание сообщало Родителю только о физическом состоянии плоти, чтобы не допустить ее гибели. Потому все, что переживали Еси и Крушец, Зиждителями не воспринималось… На их тревоги, кои могли выразиться во снах или напряженности не мог прореагировать даже Родитель, и как таковая связь сберегалась только за счет зова лучицы, или рефлекторного отзыва Сирин-создания.

– Все хорошо, моя душа, – полюбовно отозвался Липоксай Ягы, стараясь если не кивком, то собственным ответом успокоить, явно обеспокоенную юницу.

Он медлительно поднялся со стула и обойдя стол, приблизился к девушке, стоящей там же, где нонешней ночью в густых золотых испарениях располагался Бог Стынь, и нежно прижал к ее себе. Есислава, достающая Липоксай Ягы почитай до плеча, ласково заглянула ему в лицо, словно стараясь прочитать его мысли, и чуть слышно вздохнув, легохонько просияла улыбкой, вероятно смирившись с тем, что те способности не в ее власти.

– Собери вещи, моя милая и возьми драгоценности, – продолжил сказывать старший жрец, – на обратном пути мы побываем в гостях у вещуна Вятшеслав Ягы, – дополнил он, узрев удивление в глазах юницы. – В граде Наволоцк… Хочу, чтобы ты была нарядна убрана.

– Хорошо, отец, как скажешь, – согласно произнесла Есинька, и, поцеловав вещуна в щеку, еще крепче прижалась к нему.

Глава тридцать третья

Вечером, как и было указано Богом Стынем, летучий корабль готовый к отлету, покинул теперь уже навсегда пределы града Лесных Полян, когда-то названные так девочкой Владой, ноне ставшей частью божественного Крушеца. В свете особенно нынче яркого спутника Месяца направив свой полет к берегу Белого моря. Липоксай Ягы взял с собой в Африкию только особо близких ему людей, которые также как и Еси, не знали о надвигающемся катаклизме. Таислава, Браниполка, Туряка, самых преданных вещуну жрецов и наратников, а также кудесника Довола и сменившего пару лет назад Радея Видящего его ученика, знахаря Житоваба. Для Есиньки уже не имеющей няньки в дорогу взяли вельми расторопную служанку Рогнеду. Липоксай Ягы не стал уменьшать в численности команду летучего корабля тем самым желая спасти лишнего человека. Посему помимо шкипера Гордияна на летучем корабле находилось десять матросов. Среди которых и уже повзрослевший Лихарь, согласно обещанного, с пятнадцати лет получивший весьма в Дари почетное место младшего матроса на летучем корабле самого старшего жреца Лесных Полян.

Впервые два дня полета, что прерывался лишь один раз когда корабль, по велению Липоксай Ягы произвел остановку в Рагозинском воспитательном доме, чтобы не вызвать какого-либо изумления Есиславы измененным привычкам, все было спокойно. Ни на небе, ни на земле, ни тем паче на корабле люди никак себя не проявили… Не проявила себя и природа. И если бы не голос Мерика поторапливающего лететь быстрей. Однозначно Мерика, так как он Липоксай Ягы назвался, представившись не только именем, но и занимаемой обок Господа Стыня почетной должностью ближайшего помощника из племени чертей… Так вот если бы не Мерик, старший жрец усомнился в надвигающемся бедствии. Впрочем, черт на третий день, когда до града Хортица, где находилось морское поместье вещуна, осталось не более полсуток полета, повелел приземлиться в мощной, горной долине и дать отдых кологривам и людям, да запастись водой, Липоксай Ягы понял, что катаклизма не избежать.

– Конечно, не избежать, – вклинился в размышления вещуна голос Мерика, иногда достаточно раздражающий.– Господь Стынь итак делает все, чтобы вы успели долететь до Африкии, чем вызывает негодование в отношении себя Родителя… А Родитель, миленький ты мой Липоксаюшка, эт те… не Господь Перший… вельми право молвить каковой тоже может напугать будучи во гневе.

Повеление вещуна остановиться в долине, может и вызвало какие недомолвки меж жрецами, однако было беспрекословно исполнено. И посему в живописной, горной долине, окруженной со всех сторон высокими скалистыми утесами, со склонов которых стекали узкие речушки, наполняя вытянутое повдоль подножий гряды озеро, провели весь день, ожидая распоряжений смолкшего после пояснений Мерика. Вернее, указаний ожидал один Липоксай Ягы, теперь однозначно понявший, что против божеского замысла человек ничего не сможет противопоставить. Так как не только не удастся завернуть в Хортицу, но и не получилось отправить иным вещунам голубиную почту, понеже все птицы, как доложил Таислав, по неведомой причине в полете издохли.

Смирившись с таковой ситуацией Липоксай Ягы, только стемнело, отдал приказ отправляться в путь… Путь, оный как он понял, прокладывал шкиперу сам Мерик, точнее, еще один бес, установленный для тех нужд к Гордияну. И летучий корабль, взметнув крылами кологривов, покинул сначала долину Похвыстовских гор, а после направил свой полет в море. Вещун по первому не поняв почему Гордиян без всякого указания повел корабль непосредственно в сторону континента Африкия, погодя догадался, что тот выполняет также указания черта и потому торопливо покинув палубу ушел к себе в помещение, не в силах, что-либо исправить… не в силах более думать и жаждая одного забыться каким-нибудь непробудным, мощным сном.

Порывистое дуновение ветра, не только от устройства, установленного на корабле, и величаемого ветродув, но и скорей всего какого-то божественного вмешательства, придавало стремительности его ходу. Потому за ночь судно улетело от Дари значительно далеко. Наутро Еси, выйдя на палубу и увидев под собой раскинувшиеся просторы воды, без какого-либо намека на землю, дюже тому обстоятельству изумилась. Вначале лишь изумилась, погодя почувствовала тревогу. И ту неосознанную тревогу на мозг девушки послал Крушец, видимо, ощутивший своей божественной сущностью какую-то беду. Юница, взволнованно обозрев раскинувшуюся гладь воды, которая на удивление плыла пред кораблем вельми близко, торопливо кинулась в каюту старшего жреца, которую он нынче не покидал, застав его лежащим на топчане с закрытыми очами. Плотные завесы штор, прикрывая окна, создавали в помещение не только сумрак, но и какую-то плывущую дымку.

– Отец, – не скрывая тревоги, которая теперь плотно обвила всю плоть девушки, молвила она, – куда мы летим? Ни Таислав, ни Браниполк не ведают, а Гордиян ничего мне не ответил… и взгляд у него точно он обезумел. И почему? Почему летим так низко? Что случилось?

Липоксай Ягы малозаметно шевельнулся на своем ложе, устланном плотным серым покрывалом, и, приподняв голову с округлой, пухлой подушки, с натугой отворив очи, медленно роняя слова произнес, все то время глядя в бревенчатый свод каюты:

– Хочу посмотреть насколько далеко от нас, раскинулся брег соседнего континента. Не пугайся, моя душа, мы вскоре вернемся в Дари… Дари, – сие он почитай, что простонал.

– Тятюшка… какой берег… континент? Что ты от меня скрываешь? я ведь чувствую… чувствую, что-то происходит, – голос Есиньки такой звонкий и единожды мягкий тягостно сотрясся и она, подскочив к топчану, спешно на него опустившись, воззрилась в лицо вещуна.

– Что ты, моя милая, – достаточно ровно отозвался Липоксай Ягы, и, поднявшись с лежака, сел, да притянув к себе, обнял девушку. – Что я могу скрывать от тебя? Нет… ничего не скрываю. Просто мне захотелось содеять небольшой круг почета по Белому морю. Ведь сколько раз бывал подле него, и ни разу, ни залетал в его глубины… Не пугайся, моя радость, к ночи повернем… И завтра поутру будем в нашем поместье.

Но старший жрец не любивший, презиравший как таковую ложь, ноне солгал столь степенно, ровно, что Есислава даже не заподозрила в той молви какой подвох. И когда к утру следующего дня, она ни увидела, ни поместья, ни вообще земли, разком запаниковала. Побледнела кожа лица девушки, и легохонько от той тревоги затряслись перста и губы. Если бы она могла… тотчас призвала бы в помощь младших Богов, и в первую очередь Стыня…

Стыня… Стынюшку, к которому с последнего времени стала испытывать несколько иные чувства, чем к Богу. Стынюшка стал ей столь близок, столь трепетно необходим, что в юнице возникла особая любовная чувственность, каковую может испытывать только человек в отношении противоположного пола. Однако, Стынь, который стал теперь тайным ее возлюбленным, уже более трех месяцев как исчез из жизни Еси, объяснив свое отсутствие необходимостью отбытия из Млечного Пути. Можно было бы призвать Дажбу или Круча, но оба Бога, как и понятно, по причине вступления в соперничество за лучицу, не много позднее так называемого отбытия Стыня, также улетели из Млечного Пути… улетели для одной Есиславы.

И если за Стынем девушка плакала и продолжала тосковать и по ныне, то на Дажбу и Круча обиделась, посчитав сие отбытие из Галактики странной прихотью Богов. Впрочем, днесь, она бы забыла про свою обиду и позвала Дажбу, Круча. Лишь бы узнать, что вообще происходит. Почему Ксай не просто не отвечает на ее вопросы, а закрыл дверь в каюту и никого туда не впускает. Почему шкипер Гордиян, и вовсе не отзывается на ее спросы, а ведет летучий корабль в глубины моря.

Еси меж тем вышла из своей каюты и тревожно принялась прохаживаться вдоль борта. Нежданно на дотоль голубом небе появилась яркая вспышка… Такая густая, рдяно-желтая капля сияния, кажется, вырвалась из недр чревоточины, и многажды раз усилившись в яркости, поглотила всю его голубизну… Еще вроде как пару мгновений и заостренный, серебристого полыхания луч, теперь явственно разрезав на две части небосвод, воткнулся, верно, видимом лишь для Есиславы, в бело-дымчатый окоемышек ближайшего к Земле спутника Луны. И тотчас послышалось раскатистое гудение, словно вздрогнула не только планета, но и сама Солнечная система.

Луна, или вернее, тот самый туманный ее окоем, внезапно резко дернулся в бок. И вроде как распался под серебристым лучом на две части… Сначала на две… засим на три… четыре, а погодя на множество тончайших… мельчайших туманных отколомышек. Чтобы в доли секунд и вовсе обратится в махие, словно просяное зернышко, пурпурные искорки, густо замерцавшие в небесах.

– О, Боги! – зычно вскликнул стоявший в нескольких шагах от девушки Таислав. – Ваша ясность… вы это видели? Что это за сияние? Почему вспыхнули небеса?

– Это луч… луч ударил в Луну? – не менее взбудоражено продышала Есислава, вне всяких сомнений ноне видевшая происходящее в недоступной для человека четкости… той, что была присуща ее божественному естеству.

А там, в небесном куполе спутник Луна, в каковой как правильно отметила девушка, ударил луч света, начал разваливаться, распадаться на множество частей… кусков… и как итог мелких каменьев… Чье разрушение первоначально и наблюдалось, как зачавшееся мерцанием искорок полымя.

Долгий серебристый луч прилетел из самой чревоточины, что цеплялась, будто за конец одной из четырех довольно ярких светящихся полос Млечного Пути загнутых в левую сторону, оные были купно наполнены бесчисленным множеством светящихся звезд, планет, комет, астероидов, спутников, метеоритов… более расплывчатыми пятнами туманов, газа, пыли… такой обильной плотности, что иноредь казалось сие разрозненное сияние есть нечто иное, как пролитое по поверхности Галактики молоко. Только сама чревоточина явственно отличалась и от тех светящихся ровных полос и в частности от отдельных звезд, и своей особой формой и особым сиянием. То была круглая загнутая по спирали голубо-серебристая жерловина, в своем центре смотрящаяся бесконечно глубокой. Ее чуть отступающие друг от друга тонкими рукавами края постепенно наполнялись черным цветом, вероятно ограничивая той тьмой весь рубеж. Вкруг же белой дыры витали плотными туманами кучные, красные, сбрызнутые межзвездным газом и пылью облака, кое-где точно пухнущее объемное тело выпускающие из себя сжатые наполненные изнутри паром пузыри, каковые не то, чтобы лопались, а вроде как расходились по поверхности того марева. Сами же кучные облака, озаряющие пространство промеж себя алым светом, также неспешно понижая яркость сияния и тучность испарений, переплетались с сине-марной поверхностью Галактики.

Инолды та горловина, похоже, всасывала в себя горящие, попадающие в эпицентр ее вращения растянутые, сквозные туманности али вспять выдувала в них пылающими шарами звезды.

Серебристый луч, очевидно северга, по окоему прихваченный смаглой дымкой на морг, утопив в своем свете коловращение жерловины, также энергично разорвал ее плотную субстанцию и единым махом достиг соседней, туманной полосы, где двигалась Солнечная система. Он однозначно острым своим концом дотянулся до одного из спутников третьей планеты и резко вошел в глубины ее поверхности. Луна сейчас не просто треснула, чудилось, тот луч разорвал сам спутник на две ровные половинки, зримо своим навершием выскочив с иной его стороны. Однако, вместе с тем северга своим проникновением проложила глубокие трещины по обеим частям спутника, мельчайшее располосовав бороздами внешнюю его оболочку и досель безжалостно усеянную рытвинами, ямами и выемками. Серебристый луч медлительно покинул расколовшуюся Луну, расчерченную сетью разрывов, схожую ноне с треснувшим, переспевшим плодом, упавшим на оземь. Он точно всосался в недра чревоточины, оставив о себе памятью тончайшую полосу из пурпурных искр, вероятно, вспыхнувших за счет трения северги об железное ядро спутника. Луна же продолжала трескаться… Так неспешно… неторопливо, обдумываючи свою гибель. Степенно по ней пролегали более значимые углубления, разрывы… узкие борозды иль и вовсе нитевидные линии. Спутник внезапно весь дрогнул… и теперь стал разваливаться на обломки. Отпадая от некогда цельного, вниз на Землю, вначале полетели мельчайшие камни, которые здесь в космическом пространстве можно было бы назвать пылью… Вслед за ними посыпались валуны более мощные, значимые даже в понимание системы… Спутник распадаясь на куски, как и дотоль раздумываючи трескался, также теперь неторопко кружась, видимо все же чего-то ожидая, летел к Земле… Медлительно набирали скорость и сами каменья, и валуны, и целые его части.

Прошло не более мига… от удара северги в Луну… доли дыхания человека, как космическое судно Бога Дажбы, хурул, вцепившийся одним своим концом в другой спутник Земли Месяц неожиданно тягостно дрогнул… дрогнул, точно ожив. И немедля иной конец хурула, все те столетия, плавно двигающийся вслед за телом, как и сам корпус судна, стал податливо-мягким и резко свернулся в округлую дугу в середке. Хурул изогнул свободный конец хвоста и вроде выплеснул из его центра светозарный луч… только иного блекло-белого цвета. Северга стремительно ринулась в сторону гибнущего спутника, при том не теряя единения с хвостом хурула, и войдя в каменное скопище, ярко вспыхнула, выбросив из собственного стреловидного навершия дымчатые, пурпурные испарения. Туманность не мешкая опутала части спутника, замедлив их распад и единожды с тем выплеснула из полосы блеклого света тугие огненные капли, оные вроде как приклеили особо крупные каменные куски к лучу. Космическое судно внезапно энергично дернуло своим хвостом, и с тем дернулся луч и прицепившиеся к нему части Луны. Тело хурула резко выгнулось в другую сторону, и одновременно в том направлении извернулась северга и умирающий спутник. Еще, по-видимому, мгновение бытия и развернувшийся в сторону пятой планеты от Солнца, крупнейшего в системе газового гиганта, хвост хурула, торопко пульнул в его направлении, отрывая от себя и луч, и развалившуюся Луну. Пятая планета, огромнейший шар, состоящий из водорода и тем самым совпадающий своим составом с солнцем, захватил в полон, ибо для тех нужд и был стражником при всей системе, погибший спутник. Планета, моментально втянула в глубины своей красноватой по окраске атмосферы останки Луны и тотчас выбросила вверх огромный рукав ураганного шторма с ярчайшими, рдяными излучениями, в виде полос, и бьющими, подобно струям воды в космическую безбрежность, мощными молниями… верно в минуты земной жизни схоронив в своих недрах скинутое ему хурулом.

И в тот же миг, может немного раньше, когда космическое судно сбрасывало со своего хвоста, каменные останки Луны… второй спутник Месяц, вроде потеряв бывшую допрежь балансировку, резко накренился в сторону Земли. Оброненные лучом, сеянные через дымчатую пурпурность, мельчайшие осколки Луны, не только обрушились на Землю, они той же рассыпанной мелочью, крошевом полетели на Месяц. Они, кажется, посыпались и на сам хурул… И если последнему не смогли навредить, поелику достигнув его единожды вспыхнувшей темным маревом сияния поверхности, обратились в горящие искры, то в своем множестве, тягучим потоком каменных остатков, врезались в итак довольно вспученно-неровную поверхность Месяца. Тем самым, судя по всему, придав ему еще большего движения. На доли секунд тот пусть не дюжий, но все же значимый удар обломков первого спутника, подтолкнул самую малость вверх Месяц, и похоже тем толчком сбил его с орбиты. Спутник теперь накренился еще больше, будто в предсмертной агонии порывчато дрогнул, а после рывком рванул к Земле…

Казалось, еще чуть-чуть и Месяц довершит то, что не удалось Луне и уничтожит Землю… Обаче, внезапно уже освободившийся от останков погибшего спутника и луча космический корабль Бога Дажбы, энергично дернулся вспять движению Месяца. Было зримо в этой космической дали… ярко озаряемой Солнцем… и менее значимыми светилами… как купно стала переливаться вся поверхность хурула, будто он разом сменил свои стеклянные сегменты, на стальную оболочку. И вместе с той сменой, стал кряжистым… как кремень… Рывок… еще один… второй… и хурул сдержал падение Месяца… Он, видимо, даже встряхнул его курящуюся от каменной бомбардировки поверхность и выровнял само движение по орбите… Впрочем, явственно не той, по коей дотоль безлетно плыл.

А на Землю между тем сыпались оставленные дымчатой пурпурностью… мелкие в сравнение с тем, что поглотила пятая планета, тем не менее, огромные в соотношение с самой Землей ошметки Луны. Мощные, каменные куски спутника входя в атмосферу третьей планеты обугливали свои формы, набирая скорости они неслись с ужасающей быстротой в направлении Дари. Прямо к материку, чем-то напоминающим по форме яйцо, омываемым с трех сторон тонкой полосой воды с разбросанными на ней мельчайшими пежинами островов, и единожды окруженного береговыми линиями двух иных континентов, носящих величание Асия и Амэри, на стыке спаянных меж собой в общее, земное пространство, чья четвертая сторона своей более удлиненной частью вдавалась в голубые воды океана. Ошметки Луны, днесь точно выскочившие из сетей луча неслись к Дари, что поместилась как раз в середине пространства Земли проложенного меж северным полюсом и экватором. Каменные фрагменты спутника, уже войдя в мироколицу общим потоком, резво распались на более мелкие, многочисленные струи и ринулись, также к иным шести континентам, просматривающимся на поверхности планеты. Однако, значимо мощный шквал каменьев, как и было предрешено Родителем, прицельно попал в середину Дари, вогнав самую крупную из оставшихся частей Луны вглубь материка и повалившись на ее поверхность другим своим боком, махом надавил и, словно подтолкнул материковую плиту вперед. Казалось вместе с плитой на коей покоилась Дари, по инерции вперед проползла и вся твердая земная кора, как и многое иное в системах, Галактиках, Вселенных схожая по строению с яйцом, где скорлупа, достаточно плотная, окружает вязкую субстанцию. Это было явственным движением, каковое непременно заметили, услышали, почувствовали люди… каковое однако естественным образом сдерживалось… замедлялось за счет того самого жидкого слоя пород прикрытого сверху земной корой.

Своей массой тот сокрушительный кусок погибшей Луны вызвал мощные трещины в самой плите Дари, а упавшие на ее поверхность мелкие каменья, валуны дополнили картину катастрофы… проделав в ней внушительные дыры, пропасти, углубления, разрывы. В неких местах плита точно обломилась на куски, и части тех отломков, накренившись набок, вошли в прибрежные воды морей. Один из северных кусков плиты вроде и вовсе подпрыгнув вверх и вбок, надавил на ограждающие его с этого окоема два континента и мощно вдарил об их общую поверхность, тем самым рывком разорвав земной смык. И тотчас содрогнувшиеся континенты зримо оторвались друг от друга, кусок плиты Дари не раздумывая подмял земные останки некогда единого целого, и принялся медлительно опускаться вниз под воды океана. Дюжая волна плеснула единожды на шельфовые районы обоих континентов, и принялась топить в океанских водах кусок материка белых людей.

А каменья все еще ударялись о поверхность распадающегося континента… Особенно множественные удары настигли центральную, южную и восточную часть Дари, куда пришелся основной удар спутника. Материковая плита там теперь лопалась словно стекло, и в ней, как и в северном куске Дари, смешалось в единое месиво земля, горы, постройки, растения, животные, люди. Еще мгновение, и останки земной коры континента белых стали наполняться не только водами, что хлынули с береговых линий, но, и ядренистой пылающей лавой, точно единым вздохом наполнившей все углубления, трещины и ямы, и выплюхнувшейся из оземи… Степенно буро-огненная жидкая масса перемешивалась с водой и выбрасывала вверх густые черные испарения.

Громадный кусок, вероятно, не менее трети Дари, отколовшийся от общей части материка и имеющий угловатое навершие, поместившийся в восточном направлении, да дотоль граничивший с океанской водой, остался почти не задетым. Лишь россыпь мелких каменьев… болидов, очевидно, смешала на нем все постройки людей, впрочем, сохранив какой-то их части жизни.

Тем временем, стоявшая на борту летучего корабля Есислава, закрыв ладонью рот, наблюдала гибель спутника. Она, естественно, не могла видеть происходящего в самой системе, тем не менее, воспринимала все в несколько ином, чем другие люди изображении. И потому узрела, как хурул выпустил из себя луч, в виде долгой белой полосы дотянувшейся до рдяных искр, на кои распалась Луна, нежданно задернувшись розоватой дымкой… Туманность также резко пропала, как и появилась, и тогда внезапно на Еси вроде голубой волной пошло небо. Казалось оно подступило к самим границам Земли, взяло в полон дальние рубежи и на мгновение поглотило морскую синеву. И когда чудилось, что вот-вот небеса упадут… раскрыв свою фиолетовую марность, прямо на девушку, легкая зябь, остановила движение волны. Еще совсем чуть-чуть… может лишь пару минут и волна, стремительно пошла вспять. И вместе с тем небо вроде раздвоилось, и в нем появились синие, зеленые, рдяные, смаглые полосы, столь широкие, расчертившие, кажется, весь небосвод, а после показался здоровущий красный шар, вслед за которым прилетел хвостатый огонь. Жар… Таковой мощный наполнил не только тело Еси, он точно облизал своим языком и сам деревянный корпус летучего корабля, и кологривов, тревожно заржавших и жрецов, напряженно вглядывающихся в небеса. Радужные полосы сопровождали хвостатый шар до самой земли, а когда он пропал из вида, вдарившись об Дари, послышались раскаты грома, оземь задрожала. Еще малость времени и послышались еще более значимые удары грома, похоже, слившиеся с треском и хрустом… Гул охватил всю Землю, и она зримо для Есиньки качнулась… дернулась вперед… и вместе с тем рывком по морю пошла высокая волна, пришедшая от упавшего недалеко от них осколка спутника. Небеса теперь наполнились янтарным цветом, он, судя по всему, даже погасил в себе сияние солнца, оставив мельчайше вспыхивать несущемуся к поверхности планеты крошеву каменьев, оплывающих в атмосфере.

Глава тридцать четвертая

Несколько каменьев, конечно махих в сравнении с теми, что упали на Дари атаковали нежданно летучий корабль. Два из них резко вдарились в средину летящих кологривов, сбив их полет. Отчего скользящие подле них кони яростно дернулись, натянув и чуть не порвав поводья, да тем встряхнули и само судно, и людей находящихся на нем. Убитых животных меж тем не оторвало от общей упряжи и посему они, волочившись обок со своими собратьями, своим мотылянием, сбивали их полет.

– Скорей! – зычно крикнул Гордиян, первым приходя в себя и отдавая повеления матросам. – Обрезать поводья погибших кологривов.

Матросы немедля побежали на нос судна исполнять указания шкипера, а Есислава все еще зажимая рот ладонью, чтоб не закричать, увидела, как под кормой корабля вода нежданно сменилась на зеленую даль леса… Мгновенно под ними появилась земля, проехав земной корой самую малость вперед. Из внутреннего помещения корабля на палубу, наконец, вышел Липоксай Ягы, коему только сейчас, чтобы успокоить божество Мерик разрешил рассказать всю правду… вернее только ее часть.

– Отец! – громко крикнула Есинька, убирая от губ руку и направляя на раскинувшиеся под ними дали земли. – Смотри… что это? Что… Что вообще случилось? – голос девушки туго дернулся. – На Дари… это упало на Дари…

– Под нами континент Асия, его северо-восточные пределы заселены желтыми людьми… – властно пояснил старший жрец, тем тоном стараясь привести в чувства не столько Еси, сколько людей находящихся на судне. – Мы же летим прежним, указанным курсом. – Он повернул голову в сторону шкипера находящегося на положенном ему месте, обок кормового весла управляемого двумя матросами подле высокого, узкого деревянного стола почитай в средине крыши надстройки. – Гордиян! Ты слышал?

Шкипер не мешкая кивнул, вероятно, не в силах оспорить воздействие беса, повеление Мерика, да еще и старшего жреца.

– Ваша святость, – обратился к старшему жрецу Таислав, столь низко, вроде как он охрип. Побледневшая его кожа лица, густо смоченная потом, лоснилась, губы, как и руки мелко дрожали. – Значит вы ведали о произошедшем заранее… знали, что прилетит и упадет на Дари, посему мы оттуда и отбыли? Может, вы нам объясните, что происходит?

– Природный катаклизм, так сказали Боги, – Липоксай Ягы резко развернулся в сторону стоящих жрецов, не сводивших с него взоров. Каждое слово вещун говорил медлительно, растягиваючи, словно не в силах произнести и вовсе. – Дари погибнет… и спасти людей было неможно. Мне было велено улететь, чтобы уберечь от гибели ее ясность божество Есиславу… Сейчас мы летим на континент Африкию, где уже построено несколько поселений, в каковых дарицы продолжат свое бытие на Земле. Ежели нам удастся спасти божество, Боги вмале пришлют туда посланцев. Они принесут нам потерянные знания и тогда наступят золотые времена, обещанные в наших свитках, – повторил он почти дословно молвь Стыня.

– Что? – звонко закричала Еси, и тело ее судорожно дернулось… да, чтоб не упасть, ибо у нее нежданно подкосились ноги, она ухватилась рукой за борт судна. – Да, как ты смел… Как смел бросить людей на погибель… зная… зная о катаклизме… Сбежал… сбежал никого не предупредив… не дав возможности людям спасти свои жизни и жизни близких!

– Нет! – не менее зычно откликнулся Липоксай Ягы, в глубине души соглашаясь с брошенными в его сторону обвинениями. – Я выполнял, что велели мне Боги… Я не смел, нарушить их указаний, так как основа этой планеты вы, ваша ясность… Боги поведали мне, что вы суть нашей Земли и сие было досель, когда на планете впервые появились люди… и так будет до тех пор поколь по ней ходит человеческое племя.

– Ложь! Ложь! Все это ложь… и слова твои… и моя божественность, – еще звонче… насыщенней закликала девушка, осознавая, что по ее вине погибли дарицы… люди которым столь сильно любящий ее отец, ее Ксаечка, не оставил шанса на выживание. – Кто? Кто надоумил, тебя так поступить Ксай? Как ты и я теперь с этим будем жить?.. Ежели бы не я… Я! у людей… у них была бы надежда, возможность выжить… А теперь… теперь погибли целые грады, селения… Какой? Какой Бог сие повелел тебе сделать Ксай? Дажба? Круч? Стынь?

Есинька резко дернула руку от борта летучего корабля и закрыв ладонями лицо, надрывно закачалась, чувствуя, что еще морг того осознания собственной вины и она разорвет себе грудь, чтобы остановить биение своего сердца. Липоксай Ягы медлил лишь четверть минуты, а после торопко шагнул в направлении дорогого чадо, не столько желая объяснить произошедшее, сколько жаждая обнять девушку и в теплоте своей любви снять с нее всю боль.

Нежданно глухой удар потряс внутренности корабля, поелику янтарное небо все еще скидывало вниз останки спутника, словно летящие уже с Месяца. Судно стремительно накренилось на левый бок и люди находящиеся на нем оттого значимого удара попадали. Громко заржали кологривы, так как еще один огромный камень попал в них, окончательно ломая их стройный полет, лишая опоры судно. Порывом мощного ветра… жара, что притянули с собой камни в доли мига смело парус. Еси, болезненно ударившись головой о борт судна на малость потеряла сознание, а корабль меж тем яростно тряхнуло взад… вперед… тем самым вроде сбрасывая лишних людей вниз… и тотчас качнуло вправо, выравнивая положение относительно земли. Однако, вместе с тем обретением положенного состояния, более мелкий камень оторвал у судна весло-руль, и единожды разорвав корму, утащил вслед за собой матроса.

– Держитесь! – крик Гордияна вернул сознание Еси… и она, открыв очи, увидела пред собой густой дым.

Еще мгновение и юница ощутила всю себя и стремительное колыхание своего тела. Чья та рука, похоже, намертво впилась в ее предплечье, вогнав перста в саму плоть.

– Ах, – болезненно простонала Есинька, днесь только сообразив, что весит повдоль корпуса летучего корабля, с внешней его стороны, а под ногами ее плывут зеленые кроны деревьев, местами объятые полыханием огня, али серым куревом дыма.

Есислава медленно вздела голову и только сейчас заметила обок себя чьи-то ноги, обряженные в удлиненные, черные сапоги, с ровной, глянцевой подошвой. Тот, кто висел подле нее, одновременно правой рукой держался за борт, а в левой удерживал ее предплечье. Прошло малое время, когда девушка определила в висящем матросе Лихаря. Еще вероятно меньше минуты юнице понадобилось, чтобы понять, что Лихарь ее не удержит… И коль судно еще раз тряхнет, улетит вниз вместе с ней… Погибнет… погибнет, как и дарицы, чтобы спасти ее… погибнет и Лихарь… Те мысли неестественной мощью надавили на нее, и Еси вдруг услышала бодрый, высокий звук… успокаивающий, умиротворяющий… убеждающий. Тот звук… вернее даже голос, он словно вышел из ее мозга, аль точнее был порожден именно ее мозгом, авторитарно надавил на девушку, и с тем принес спокойствие… спокойствие к происходящему… к гибели Дари… и возможной смерти Лихаря. И тогда Есислава взбунтовалась… только не мысленно, ибо была на это неспособна, а физически, и, чтоб не допустить еще и гибели Лихаря, резко дернулась вниз… враз, качнув всем телом. Только рука юноши, крепко удерживающая ее предплечье, не выпустила девушку. Вспять тому рывку сорвалась его правая рука с борта. Совсем, крошечный кусок камня, прочертив огненно-белую полосу в небе, и словно раскатисто «ухнув» воткнулся в правый борт корабля, отчего левый, подпихнул полет Лихаря и Есиславы.

И юноша с девушкой понеслись с еще большим ускорением вниз… туда к пылающей земле, на каковой еще можно было рассмотреть зеленые массивы леса. Летучий корабль, будто замерший в небесах, внезапно горестно заскрежетал, по-видимому, разваливаясь на части и громко закричали на нем люди. Есислава на миг даже свободно вздохнула подумав о том, что умерев сейчас более не будет думать о тех людях, что погибли в Дари. Однако, также резкий, горячий порыв ветра, вроде как от пролетевшего недалече каменного, остатка, спутника подхватил Еси и все еще впившегося в ее предплечье Лихаря, да тотчас бросил на твердую поверхность. Лишь мгновением промелькнули пред очами юницы зеленые дали леса, перемешанные огнем и дымом. Удар о землю стал таким значимым, что девушка не только его почувствовала, она услышала гулкое хлюпанье, треск и хруст, точно ломаемого древа… и пред очами поплыл тягучие, клубистые, черные испарения.

Глава тридцать пятая

Дым… в его темно-сером мареве вспыхивая, вращались мельчайшие, рдяные искорки, вроде зачинающегося полымя… в нем иноредь колеблясь, проскальзывали лица Липоксай Ягы и Стыня… Стыня… Стынюшки.

Есислава глубоко вздохнула, в первый морг своего пробуждения, ощутив колебание земли, на которой лежала… ее стенание… гул… и трепетное подергивание, точно предсмертной агонии. Девушка открыла глаза и увидела над собой янтарное небо, испещренное во всех направлениях белыми, рдяными полосами. И тотчас вспомнив о пережитом… о гибели Дари… скрежете ломаемых бортов летучего корабля, зарыдала. Не погибнув, оставшись в живых, чтобы переосмыслить, прочувствовать смерть того и тех кого любила.

– Что ты ноешь? – раздался грубый голос в шаге от нее Лихаря. Есинька смолкла лишь на миг… и в той мгновенной тишине порадовалась тому, что жив хотя бы он… он, Лихарь. – Чё ноешь дрянь? – добавил юноша, однако весьма жестко.

Ощущая тугую боль в голове и всем теле Еси, все поколь продолжая всхлипывать, медленно поднявшись с оземи, села и огляделась. Они находились на высоком берегу моря. Обрывчатая стена из глинистого слоя весьма потрескавшегося прорезанного широкими бороздами и щелями, кое-где поросшая низкими зелеными травами, упиралась в тот нависающий уступ, уходя вправо и влево и, одновременно, близко подступая к грани моря, образуя меж рубежом земли и воды тонкую полосу песчаного брега. На струящийся, той малой желтовато-песочной полоской, брег выкатывались мощные с белыми навершиями волны, выкидывая ввысь струи воды, они подступали изредка к самой глиняной стене, и, вклиниваясь в нее, отрывали целые куски почвы.

– Чё ноешь… ноешь лярва… дрянь, – жестко дыхнул, стоявший в трех шагах от юницы, Лихарь.

Он стремительно шагнул к девушке, и, опустившись подле на корточки, наотмашь ударил ее кулаком прямо в нос и единожды левый глаз. Отчего голова Еси надрывисто дернулась, а внутри нее, что-то порывчато хрустнуло. На немного свет пропал не только в левом, но и правом глазу, густая алая юшка, обильно потекла из обеих ноздрей. Девушка немедля прекратила плакать, чуть слышно вскрикнула и схватилась за нос.

– Что лярва… лярва, не божество, – прерывисто продышал юноша. Его белое округлой формы лицо, один-в-один, как небо исполосовали красные полосы гнева, тело тягостно сотряслось. А пшеничные, длинные волосы, оные дотоль схваченные позади в хвост, замотанные в ракушку, и сверху укрытые голубой повязкой, сейчас были распущенными и словно вновь сальными… липкими… от грязи, дыма, али негодования. Мясистые губы, сейчас полопавшись, купно усеивали кровоточащие трещинки, также окровавленной была синяя рубаха с подвороченными до локтя рукавами…

– Ты чего дрянь меня дернула… чего? Ну, хочешь сдохнуть… сдохни, меня, зачем дергать? – дополнил гневливо Лихарь.

Второй удар кулака пришелся Еси в лоб и сызнова в левый глаз так, что его объяла на доли секунд густая тьма. Впрочем, этот удар Лихаря словно оживил девушку, предал ей сил и смелости… Он, верно, передал сил человеку от божества… Есиславе от Крушеца. А потому, юница тот же миг не менее крепким ударом ответила Лихарю. И ее маленький в сравнении с ним кулак въехал прямо в его нос. Под пальцами Еси слышимо хрустнула кость в носу парня, отдавшись глухой болью во всей руке, и вроде в боку.

– Ах! ты лярва! – негодующе прошипел Лихарь, также как дотоль девушка, схватившись за свой нос. – Ты, чего дрянь… Да тут никого нет… Нет!.. я проверил… здесь внизу море… там позади нас долина… и нигде не видно людей… Тут нет наратников, Липоксая, Богов… Только ты и я… И теперь правлю я!.. Я – Лихарь! Ты думаешь, я забыл, как из-за тебя… из-за твоего обожаемого Ксая меня секли на площади воспитательного дома за побег? Нет! Нет, я ничего дрянь не забыл!

Парень внезапно вскочил с присядок, и, вздев ногу, что есть мочи ударил юницу по голове, засим пнул ее в лицо, грудь… и еще раз в грудь. От тех грубых, сильных ударов Есинька повалилась на землю, а ошалевший от жестокости и вида крови юноша начал пинать ее еще яростнее и сильнее, неизменно стараясь попасть в лицо. Есислава хоронившая лицо под руками, меж тем резко раскрывшись, схватила Лихаря за сапог.

– Тварь! Тварь! Ненавижу! Лярвы все! – орал, может просто испугавшись пережитого, парень.

Обхватив руками сапог, Еси рывком дернула его на себя и тем самым прервала и крики Лихаря, и его удары. Он туго качнулся, и почти подлетев второй ногой кверху опрокинувшись назад, упал на землю… при том достаточно сильно стукнувшись затылком о каменистую ее поверхность, смолкнув и точно на малость, потеряв сознание. Девушка тотчас выпустила сапог, а вместе с ним и ногу Лихаря, да вскочив с земли, побежала, стараясь как можно скорее покинуть и сам брег, и ополоумевшего парня. Высокая, побуревшая трава, густо устилающая землю и доходящая юнице почти до пояса стлалась намного вперед. И там дальше наблюдались невысокие холмы плавно переходящие в ложбины, поросшие низкими деревцами и кустарниками.

Обаче, девушке не удалось убежать далеко и не потому, что невыносимо сильно болела голова, и грудь, а потому как Лихарь, дюже стремительно пришедший в себя, поднявшись с земли, кинулся вслед за ней. По-видимому, парень решил выместить на девушке все свои обиды, перенесенные горести, страх и врожденную жестокость. Он вмале догнал Еси, и, грубо схватив за волосы сзади, дернул ее назад, единожды с тем повалив на колени. Тем не менее, в юнице, словно пробудились доселе дремлющие силы… силы каковые появляются в человеке на пределе его возможностей. И она, нежданно не менее скоро развернувшись, с такой силой, нанесла удар по лицу Лихаря, что он не только выпустил ее волосы, частью оставив их в сомкнутом кулаке, но и отлетел на несколько шагов в сторону. С каким-то скрежетом парень врезался головой и плечами в каменистую почву, и, проехав по ней, прочертил широкую полосу в той поверхности.

– Лихарь! Лихарь! – испуганно, не столько за свою… сколько за его жизнь, закричала девушка. – Успокойся! Что ты? Что ты делаешь? Посмотри… посмотри, все кругом погибли… мы остались с тобой вдвоем… Я не хотела твоей смерти… вспять желала тебя освободить от себя, потому и дернулась. – В гласе Есиславы не было и нотки гнева, там звучала всего-навсе жалость к обезумевшему от страха и ненависти парню.

– Я, что делаю? – неспешно произнес Лихарь и также медленно усевшись, выплюнул сгусток бело-алых слюней в сторону юницы, стараясь попасть ей в лицо. – Хочу сделать одно… Прежде чем сдохну овладею тобой… Возьму тебя силой… Тебя… божество… такое недоступное, изнеженное, забалованное тело… Вот смех-то будет! Когда вместо ах! и ох! разбитая морда и сама, как лярва!

– Не смей! Не смей! – испуганно вскрикнула юница и шагнула назад. Встревожено став озираться, Есислава приметила здоровый кусок камня, обок ноги и торопливо подняв его, вновь воззрилась на парня. – Не тронь меня… а иначе… иначе я…

– Что убьешь? – насмешливо мешая злобу и ненависть, молвил Лихарь, поднимаясь с земли. Он, встал в полный рост и вызывающе сжал в кулаки свои широколадонные руки.

– За, что? – чуть слышно дыхнула Есинька, не понимая, почему ее столь сильно ненавидит тот, кому она не сделала ничего дурного. Порывисто девушка хлюпнула кровавым носом, и в отличие от Лихаря, что плевал в ее сторону, сглотнула юшку… Юшку, коя залила, кажется, не только лицо, шею, распущенные, рыжие волосы, но и шелковую, белую рубаху.

– За, что? – запальчиво прогамил юноша. – За то, что я вас ненавижу, – в каждом его слове было столько едкости, злобы она точно наотмашь ударяла по естеству Еси, заставляя ее плоть сотрясаться. – Всегда… Всегда ненавидел. Ты, точно с куклой… тогда поиграла со мной и выкинула. И я сызнова попал в узницу, где меня секли за побег при всех мальчишках на площади… А я мечтал только об одном отплатить тебе за свою боль.

– Тогда зачем схватил за руку, там… на летучем корабле? – негромко вопросила Есислава, понимая, что ей не удастся урезонить парня… и за собственную жизнь… и в первую очередь честь придется биться, посему утерла лицо от крови рваным рукавом рубахи.

– Думал спасу и попаду в милость, – все с той же язвительностью произнес Лихарь и сделал широкий шаг вперед. – А теперь нет смысла… Теперь надобно напоследок насладиться твоим белым, сладким телом.

Юноша днесь рывком прыгнул вперед, вероятно, желая опередить Еси. Однако, она, ожидающая нападения, не менее стремительно метнула в его сторону поднятый с земли булыжник. Здоровущий отломышек, будто стрела просвистел в воздухе и на удивление врезался парню прямо в лоб, тем мощным ударом сбив его прыжок и повалив на оземь… И тотчас Есислава громко закричала от ужаса… на мгновение ее тело окаменело, остекленело, выпучились глаза. Еще миг той стылости и Крушец стремительно дернулся внутри головы девушки, стараясь непременно спасти ее. Он выбросил густое смаглое сияние, зараз из всего ее тела, а после обрывочно и резко подал зов… так, чтобы его, однозначно, услышал Родитель и лишь потом Зиждители. Так дабы он не навредил младшим его братьям, и они не потеряв свои силы, пришли на помощь к юнице. Одначе, тот зов… то может и обыденное поведение лучицы высосало остатки сил с самой Есиньки. И она, тягостно качнувшись, повалилась правым боком на землю, приоткрыв рот и обездвиженными очами наблюдая возникшее светозарно-золотое сияние, накрывшее, кажется, не только ее саму, лежащего и хрипящего Лихаря, но точно и весь обрывистый брег. Еще доли морга и недалече от девушки возник Круч, младший из Атефской печищи.

Высокий, как и все Боги, он был значительно крупнее, чем Дажба и явно ровнялся по мощи со Стынем, обладая шириной в плечах и крепостью. Подсвечивающаяся золотым светом кожа Бога была красно-смуглой, а уплощенное лицо весьма миловидным, явственно говоря о нем как о юном создании, или по человеческим меркам отроке. На его лице, имеющем четкие линии, где лоб смотрелся более широким, чем покатый подбородок, поместился приплюснутый нос и массивно выпирающие вперед скулы. Темно-карие радужки очей были достаточно крупными, а ромбический зрачок изменял форму, переменно, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размере. На лице Круча отсутствовала какая бы то ни была растительность, а черные жесткие волосы, достигая плеч, едва заметно вились. Разделенные на два пробора волосы на концах были схвачены в хвосты, кои в свой черед завершались мелкими сапфировыми квадратами, словно ограничивающими их длину. На Зиждителе не имелось венца али каких-либо украшений, обряженный в зеленое, короткое до колен сакхи, без рукавов… он прибыл явственно во гневе. Потому его смуглая кожа озарялась изнутри золото-красными переливами, иноредь утапливая в рдяности и естественный ее цвет. Темно-карие очи Круча, где ромбические зрачки вразы увеличились, пыхнули в сторону подымающегося с земли Лихаря, лучами блеклого дыма и единожды с тем пригвоздив к почве, вроде как встряхнули… иссушив плоть и сделав ее плоско-умягченной.

Круч торопливо ступил к лежащей Еси и даже не приседая, не наклоняясь, поднял ее с оземи на руки, крепко прижав к груди и полюбовно облобызав ей лоб, тем самым возвращая силы, снимая окаменелость с чресел.

– Пойдешь со мной Есинька? – умягчено поспрашал младший Атеф, своим ноне приобретшим высокий, звонкий тенор, с нотками драматической окраски голосом так схожим с гласом Седми.

– Да, – едва слышно прошептала в ответ Еси, и тотчас сомкнув очи, потеряла сознание.

Судя по всему, силы потеряла не только девушка, но и живущая в ней лучица, ноне наново сделавшая все, чтобы спасти плоть от гибели.

Прошла совсем малая толика времени, когда Круч опустил тело юницы в густую траву, слегка лизнувшую разбитую голову, руки, ноги и лицо своими острыми, тонкими отростками. А погодя по лицу Есиньки прошлись тонкие перста Бога, всегда трепетно вздрагивающие при касании, и словно передающие ей силы, снимающие боль.

– Не трогай, – тихонько прошептала девушка, ощущая тугую боль во всем теле… и не позволяя… страшась, что коль Круч ее снимет единожды более мощной болью отзовется ее естество замершее внутри.

Младший Атеф немедля убрал пальцы от лица Есиславы и замер. Круч всегда был молчалив, по-видимому, его юность не давала ему до конца осознать свою божественность.

– Что случилось с Землей? Откуда летели те камни? – немного погодя вопросила юница, о том, что ее более всего тревожило, и не в силах отворить очи… ощущая под собой колебание почвы и тихий ее гул.

– Один из спутников Земли, Луна, погиб, – пояснил Круч и легохонько вздохнул… Он почасту вздыхал, находясь обок с Есинькой, вроде тосковал о людском… аль, что-то обдумывал.

– А Липоксай Ягы? – голос Есиславы теперь затрепыхавшись, тягостно дернулся, и из глаз ее на щеки потекли потоки слез, перемешиваясь там с юшкой. Она вдруг вспомнила, сызнова услышав, хруст разваливающегося на части судна…

– Я ничего не могу про него сказать, – очень мягко протянул Круч, и нежно провел дланью по вздрагивающей от напряжения спине девушки. – Этот катаклизм был столь стремительным… Я только услышал твой зов, потому и прибыл.

Коль говорить точнее зов Крушеца был таким мощным… он, несомненно, несмотря на желание лучицы послать его мягче, и лишь через Родителя, оглушил всех Зиждителей. И по каким-то определенным причинам к Есиславе на помощь пришел именно Круч… ни Дажба… ни Стынь… а именно Круч, скорее всего потому как определить место нахождения девочки быстрее всего смог Асил, помогающий в том своему младшему сыну. И так как Есинька согласилась уйти с Кручем… Ноне Круч и Асил держали в руках ее удел, теперь сокрыв от взора иных Зиждителей. Первые откликнувшиеся на зов лучицы после начала соперничества, первые кому Есислава и Крушец доверили свой удел, в целом, как и всегда, не ведая о том сами.

– Откуда же об этом катаклизме знал Ксай? – проронила девушка, и днесь ее тело тягостно сотряслось, словно вторя стенаниям земли. – Ксай, Ксаечка последние слова, что я бросила, были такими гневливыми… такими злыми… ибо злость… злость только и присуща, что человеку. Прости, прости меня за них… прости, мой дорогой отец.

Есислава нежданно стихла, тело ее объяло лихорадочное состояние, кажется, в доли секунд кожу покрыл холодный пот, и только теперь она ощутила, как болит истерзанное лицо, грудь… стонет плечо, пальцы, руки, ноги… и в целом… в целом ноет каждая частичка ее плоти.

– Я не ведаю, откуда Липоксай Ягы о том мог знать, не от меня, – заботливо произнес Круч и легохонько наклонившись, прикрыл лицо юницы от дуновение жаркого ветра, оглаживающего травы. – Тут… В этой долине живут отпрыски Атефской печище, я отнесу тебя к ним. И они помогут тебе, снимут боль и излечат, ты согласна?

– Нет! Хочу умереть! – мешая громкость и рыдания, выдохнула из себя Еси.

Озвучивая свои мысли и желания, и точно не ощущая какого-то внутреннего умиротворения, единождым махом опутавшего ее мозг и укачивающе-нежно зашептавшего согласится. Яркое коричневое свечение, вроде луча выбилось из головы юницы и прочертило широкую борозду по травам, преклонив своей божественностью их острые макушки к оземи. Круч торопливо склонился к девушке и вместе с Крушецом успокоительно, что-то зашептал… Его уста нежно облобызали кожу лба Есиньки и тем подарили свою любовь и Крушецу, основе не только этой плоти, но и всей планеты Земля.

Глава тридцать шестая

Погибший спутник Луна вызвал не только смещение оси вращения Месяца, он, своим падением на Дари, спровоцировал движение твердой земной коры и как итог изменил наклон неба относительно земли, положение полюсов и климат на многих континентах. Дари… или вернее то, что от нее осталось, теперь находилась в непригодном для жизни месте, на северном полюсе Земли, и оставшиеся в живых люди, по велению пришедшего им в помощь Бога Дажбы, направились большей своей частью на континент Асию… и много южнее его северных границ. Природный катаклизм, принес с собой внезапное наступление холодов в глубинах материков. Мощные цунами, возникшие в основном в прибрежных областях, снесли с лица Земли города и селения.

Мгновенный процесс сдвига земной коры, так же скоро остановивший свое скольжение по внутреннему, жидкому слою пород, вызвал внушительную по силе цепь землетрясений и вулканического извержения. Разломы, трещины исполосовали стонущую Земли, в кратчайшие сроки, изменив в целом ее дотоль привычный поверхностный облик. Чудовищный взрыв останков Луны о землю, вулканический пепел взметнули в атмосферу тучи пыли, песка, дыма, чем самым закрыли собой небо, солнце, месяц, и, в общем, понизили температуру на планете. В течение семи дней тьма скрывала и сам словно расчерченный разноцветными полосами небосвод, изливая на людей черный дождь, снег, град.

Холод, точно распространяясь с северного полюса, где теперь под водами стылого моря лежала Дари, гнал выживших людей в южные земли. Не только белых, но и желтых, и красных… И как когда-то желал Бог Темряй, Африкия ноне заняла центральное место на Земле, более благоприятное для обитания. Постепенно небо излило на людей все поднятое в мироколицу, земная кора прекратила свое скольжение и замерла, цунами утихли, вулканы, выплеснув из себя горящую магму, окаменели. И токмо иноредь все еще колебалась под всплесками землетрясений, почва, как остаточное явление падения спутника. Небесный купол частично открылся людям, лишь в некоторых местах земного шара, его треть все еще была сомкнута черным маревом. Однако наступающие с северного полюса холода, захватили в полон не только остаток Дари, укрыв все под ледниками, стынь надвинулась и на материк Асию, и на Амэри… Лед, слякоть, снега, дожди накрывали собой и более южные земли еще очень долгое время.

Есислава очнулась в шалаше, имеющем куполообразную форму, изготовленном из тонких стволов дерева сверху частично укрытых корой и ветками, а местами короткими тканевыми подстилками. Такие же тканевые, разноцветные подстилки устилали пол шалаша, где в самой, похоже, средине его был разведен небольшой костерок, дым от которого, устремляясь, выходил вверх через небольшую дыру в навершие… и единожды малыми кучными испарениями стался в самом помещение. Небольшой вход в шалаш ничем не прикрытый, мрачно освещал внутренность того помещения, будто на дворе был вечер, или царил сумрак.

Еси какое-то время неподвижно смотрела вверх, стараясь чрез тонкие прорехи свода шалаша разобрать время суток, а после перевела взор и принялась оглядывать само не хитрое его убранство. На таких же не плотно собранных стенах шалаша висели сплетенные в пучки разнообразные сухие растения, неведомые девушки тончайшие веточки на оные были нанизаны удивительные по форме сушеные плоды и грибы. Медленно, все еще ощущая боль во всем теле, юница шевельнула правой рукой и тотчас, вероятно поднявшись от проема, к ней подступила худая… можно даже молвить сухопарная женщина с прямыми черными волосами заплетенными в три косы, две из которых лежали на груди, едва прикрытой белой одеждой напоминающей длинную рубаху, такую какую в Дари носили дети. Однако, эта рубаха, будучи свободного покроя, имела короткие, до локтя рукава. Лицо женщины в неярком свете костра плохо просматривалось, хотя Есиньке удалось разглядеть смуглую, точнее все же темно-красную кожу на нем, орлиный нос и широкие, черные глаза. Эти глаза, такие жесткие… будто колючие, вперившись в лицо девушки, чуть зримо блеснули… аль то просто в них отразился плещущий лоскуток пламени костра. Тем не менее, явственно каждая черточка на несколько округлом ее лице дрогнула, точно она видела перед собой, что-то весьма неприятное. Голова женщины, где по лбу проходила широкая тканевая полоса резко склонилась. Малозаметно с тем движением затрепыхались, в виде серебряных листков, серьги в обеих мочках ушей и в том брезжущем сиянии Есислава увидела, что руки женщины от локтей до запястья расписаны круговыми, узорчатыми символами.

– Ты кто? – взволнованно вопросила Еси, едва шевеля опухшими от побоев губами.

– Я, Уокэнда, – негромко отозвалась та, и еще ниже склонившись, и вовсе сокрыла от юницы свое лицо. – Великий Дух принес в селение Семи Холмов вас и повелел излечить.

Женщина на удивление очень чисто говорила на языке дарицев.

– Откуда ты знаешь этот язык? – поспрашала девушка, понимая, что пред ней отпрыски Бога Асила… как величали дарицы, иногда бывающие на их континенте Амэри и ведущие с ними торговлю, красные.

– Великий Дух велел говорить и я заговорила, – все еще не разгибаясь, пояснила Уокэнда.

– А где я? – затрепыхавшим от слабости голосом молвила Есинька, чувствуя, что от боли в голове и теле днесь потеряет вновь сознание.

– Вы в моем вигваме, – отозвалась точно из глубин чего-то недоступного женщина. – В вигвами Уокэнды, несущей волшебную власть.

Женщина медлительно распрямилась и теряющая нить разговора юница, ощутила на себе ее жесткий, холодный и одновременно недоверчивый взгляд.

Глава тридцать седьмая

Если сказать, что Стынь вошел в залу маковки во гневе… значит ничего не сказать про состояние Бога. Ибо то был не гнев… то было исступление, по всему вероятию, присущее одним темным Зиждителям, в смысле не поступков, а цвета кожи, оное будто отхлынув от лица Стыня, отразилось на лицах находящихся в зале Першего и Опеча.

Старший Димург восседал в этот раз на дюжем, деревянном троне, поставленном в центре залы. Чья высокая резная спинка, также как широкие облокотницы, по краю были инкрустированы серебряными вставками и черными крупными жемчужинами. В серебристом сакхи, где подол украшали витиевато-сложные узоры, напоминающие треножник, и тонкие переплетение ветвей в черном переливе, Перший недвижно замер на троне. Только его черная с золотым отливом змея в навершие венца встревожено зарилась своими изумрудными очами зараз на Опеча и Стыня, точно давая понимание того, что старший Димург за всем внимательно наблюдает. Темная кожа Опеча теперь словно перемещала по себе не присущую Богам золотую зеркальность, свидетельствуя, что он взволнован… взволнован не только внезапным появлением младшего из печищи, но и прерванным толкованием. Казалось в той зеркальности его кожи, сохранившейся, видимо, от долгого его одиночества отражались пляшущие в своде залы пурпурно-желтые дымчатые облака, нынче вельми ярко освещающие помещение маковки. Застывший при появлении брата в кресле напротив Отца, Опечь, не успел толком сомкнуть рот… аль от волнения стал глубоко дышать. Обаче сие движение его плоти никак не проявлялось на нем… посему казалось, что Опечь просто-напросто замер… недвижно, как и Перший… испугавшись гневливого состояния Стыня.

Младший Димург, ноне явившийся и без венца, и без положенных ему украшений, обряженный, как и старший брат, в черное сакхи, немедля не мига, стоило за ним сомкнувшейся зеркальной стене залы заколыхаться, направил свою поступь к дымчатому креслу Опеча. Он, остановившись в шаге от брата, стремительно дернул рукой вверх, вроде незримо сорвав со свода пурпурную часть облака, да скинув его позадь себя. С каким-то гулким гудением пурпурные шмотки облаков осыпались за спину Бога, нагромоздившись друг на друга круглыми комками, образовав плотную с покатым навершием кучу. Стынь резко повалился на нее, даже не согнув в коленях ноги и достигнув пурпурно-рыхлой поверхности, вроде как качнулся на ней… самую малость подскочив кверху. И единожды с тем колыханием тела Бога, под ним образовалось кресло, с выдвинутым вперед сидением, на котором покоились ноги, слегка наклоненным ослоном и мощными, покатыми локотниками, утопившими в своей пышнотелости руки Стыня. Бог степенно качнулся вверх… вниз вместе с поверхностью облачного кресла и также резво застыв, сомкнул глаза.

Перший однозначно сделав вид, что не обратил внимания на приход младшего сына (однако зорко при том проследив за его резкими движениями) легохонько кивнув Опечу, произнес:

– Как и договаривались, мой бесценный, ореол-венца ты получишь из рук Родителя, ибо он желает тебя увидеть и поговорить. И того события не надобно страшиться. Мы же сказывали с тобой не раз, что пройденное, более не повторится, и брать с собой в грядущее не стоит.

– А ты, Отец, будешь там… подле Родителя со мной? – нескрываемо взволнованно вопросил Опечь, и мягкий его баритон слышимо сотрясся.

– Милый мой малецык, ну, что днесь об этом говорить? – умягчено протянул Перший и легохонько улыбнулся сыну, промеж того бросив беспокойный взгляд на точно пухнущего от гнева Стыня… кожа лица которого теперь стала неотличима от пурпурной поверхности облака. – Когда придет время, мы с тобой это обсудим… И ты, сам решишь, кто с тобой полетит я или Вежды. Поколь не нужно теми мыслями себя теребить… не нужно пугать себя встречей с Родителем. Так как Родитель будет мягок с тобой, он никоим образом тебя не огорчит… Лучше поведай мне, малецык, что передал Мор. Он ведь с тобой давеча связывался.

– Ничего интересного Отец, – едва зримо шевельнув плечами, откликнулся Опечь. – Только то, что брат прибыл в Северный Венец и встретился там с Седми… Они вместе посетили созвездие Зозулины Слезки и гостили на Пеколе. И Кали-Даруга… Кали передала Мору, что ждет меня у себя в тереме.

– Замечательно, мой дорогой, – все с той же теплотой дыхнул Перший.

Старший Димург явно желал еще, что-то сказать Опечу, однако, его уже было выдохнутую молвь резко прервал Стынь, также скоро открывший глаза и в упор воззрившийся в лицо Першего:

– Где она? Где, Отец? – голос его тягостно дернулся, а вместе с ним качнулись и стены в зале и верно сам свод… так, что с него вниз полетели мельчайшие лоскутки желтых облаков.

– Про кого ты, моя бесценность, спрашиваешь? – мгновенно переключился на младшего сына, Перший и стало ясным, что он весьма за него беспокоился и, по-видимому, ждал сего вопроса.

– Ты знаешь про кого… Знаешь. Про Еси, – нескрываемо гневливо пояснил Стынь и стремительно дернулся вперед, с тем оторвав спину от ослона и вогнав почитай до локтя руки в локотники кресла.

– Я так понимаю, – молвил Перший, не отводя своих темных, степенно набирающихся черни, глаз от лица младшего Димурга, не просто прощупывая его, а прямо-таки обследуя. – Ты пропустил миг исчезновения девочки и в том тебе не сумел помочь Мерик?

– Мерик резко прервал связь… – торопливо отчеканил Стынь и легонько качнулся взад… вперед… будто так его дернул на себя взор Першего. – Не ведаю почему?

– Потому что я так велел, – теперь голос старшего Димурга прозвучал достаточно властно, отчего стало сразу понятным, что черт, прислуживающий Стыню, попал в беду. – Я велел Мерику присматривать за тобой, помогать, но лишь до определенного момента. И так как он нарушил указания… Его изловили, по моему распоряжению, беспятые и посадили в каземат. Потому так резко и прервалась связь. Мерик наказан… и это будет длиться до тех пор, поколь я не улажу все трения с тобой, моя любезность, и как ты понимаешь с Родителем. Надеюсь, ты осознаешь, что Сирин-создание могло уничтожить слишком разговорившегося беса, а вместе с ним Липоксая и Мерика… И, чтобы того не допустить пришлось спасти и пленить твоего помощника, – по теплому закончил Перший и тем самым снял негодование, желающее выплеснуться волной рдяного сияния с лица младшего сына.

Стынь, вроде завороженный взглядом Отца, неспешно оперся спиной об ослон кресла, руки его покинули углубления облокотниц и легли сверху на них. Также медлительно раскрылись дотоль сжимаемые кулаки Бога, и он гулко вздохнув, молвил:

– Спасибо, Отец. Спасибо за Мерика… Я не хотел, чтобы он пострадал… Он или Липоксай. Я очень торопился.

– Так торопился, что даже бросил бурханище Опеча в чревоточине без указаний? Так торопился, что Лядам пришлось срочно связываться со мной, абы понять, как далее действовать? Ибо находится в состоянии скованности, далее… оставалось опасным? – вновь вступил в толкование Перший и теперь в его голосе появились нотки недовольства, и самую толику затрепетали полные губы. – Мало того, что не выполнил замыслов Родителя и не дал указание выпустить севергу в положенный срок в спутник… Так еще и бросил бурханище в чревоточине без необходимых распоряжений… Подвергнув и само судно старшего брата, и находящихся там созданий гибельности?

– Думал только о Еси, – отрывисто кинул Стынь и весь прямо-таки передернулся. – Я услышал зов Крушеца, посему и поспешил. Обаче, прибыл поздно, так как на брегу кроме мертвого мальчишки, коего ты повелел приставить к Еси никого не было. Но мальчишку… эту дрянь, убил не Дажба, а Круч… Так как Дажба пришел много позднее. Он меня даже не увидел, однако был обеспокоен… Так, где? Где, Отец, Еси? Я уверен ты хоть и исполняешь замыслы Родителя, проследил за движением девочки… Куда, Круч, ее спрятал?

– Ох, мой милый малецык, совсем не люблю я присущую или взращенную в тебе эту изворотливость, – ровно отозвался старший Димург и чуть зримо усмехнувшись, огладил перстами правой руки кожу на лбу, вызывая там рябь золотистого свечения. – Можно даже сказать она меня раздражает. Ты же прибыл на Землю не из-за зова Крушеца, а к Еси… Если бы ты не поправлял на свой лад наши… твои и мои, наши с тобой замыслы, построенные, согласно указаний Родителя, ты бы сейчас знал, где находится девочка. Но ты решил поступать по своему… Ты решил изменить наши задумки и спасти Липоксая… Хорошо, пусть в том желании я уступил тебе. Пусть позволил вывести близких девочке людей из континента, но не более того. Поколь это все в чем есть моя уступка тебе… Ибо первоочередное для меня… для тебя и вообще для Зиждителей, это Крушец. Его воспитание, взращивание, все остальное тленно. Не только планета, живущие на ней создания, но даже плоть… плоть в которой обитает ноне лучица. Сейчас нам нужно, чтобы Еси, как можно больше пережила. Нужно, чтобы она выстрадала гибель Дари, близких людей, этого Липоксая…

– Он жив! Жив! Как и все те кто был на корабле, – едко отозвался Стынь, и густо полыхнул буро-марный берил вставленный в правую бровь, единственное нынче украшение на Боге.

– Это знаешь ты, малецык… я… и наш дорогой Опечь, – неспешно роняя слова, молвил Перший и прикрыл ладонью свои глаза… Однако немедля оживилась в навершие его венца змея, и разком вскинув вверх свою треугольную голову, беспокойно оглядела сидящих напротив нее сынов Бога. – Но это не знает Еси… Девочка не ведает, что бросив бурханище в чревоточине, по зову Мерика, ты поспешил на помощь к ней. Впрочем. пришел несколько позже того момента, когда Дажба, по особому указанию Сирин-создания, спас плоть от гибели. Еси не знает, что ты перенес летучий корабль в Африкию… И смог сие сделать лишь потому как на нем не было ее, а посему не было наблюдателя Родителя Сирин-создания. Девочка уверена, что Липоксай погиб… погибли близкие ей люди… Дари и это та самая боль, трагедия, которая нужна, чтобы сплотить ее и Крушеца. Я уверен, Крушец, поддержит плоть… И мозг оттого наполнится необходимыми переживаниями, ярчайшими всплесками эмоций… всем тем, что нужно нашему малецыку. Только пережив бедствия, горести, удары судьбы, как говорят люди, девочка укрепиться нравственно, а Крушец проникнется состраданием к человеческим созданиям, сумеет стать единым с плотью, нальется силой и способностями. И тем самым ускорит процесс перерождения. Все, что ноне мы творим, по указанию Родителя, по нашим с тобой замыслам имеет значение всего-навсе для нашего малецыка… Поелику лишь в значимых бедствиях, рождаются великие… Помни это мой бесценный сын.

– Я не хочу… не хочу, чтобы Еси страдала… мучилась, – произнес достаточно требовательно Стынь, в том проявляя собственную избалованность Богами. И ходором заходили желваки на его скулах, выплескивая на щеки золотое сияние, а руки младшего Димурга вновь сжались в кулаки, очевидно, он довольно-таки сильно привязался к девочке… и не столько к лучице, сколько к самой плоти.

– Ты, малецык, не можешь, не имеешь права того хотеть, – мощная властность выдохнутая Першим, объяла всю залу.

И тотчас в своде закачались туды… сюды облака… степенно во время тяжелого разговора Зиждителей растерявшие и пурпурность, и желтизну, похоже, смешавшись в более яркий единый цвет, близкий к рыжему тону.

– Теперь надобно думать только о лучице, – продолжил свои толкования старший Димург, непререкаемо-авторитарным тоном, и медлительно убрал руку от лица, опустив ее на локотник трона. – О том, что лучше для Крушеца. Достаточно того, что он пережил в прошлой жизни. Чуть было не погиб по моей вине, так долго болел. Сейчас надобно создать такие условия, чтобы малецык мог проявить свои способности и сумел извлечь из плоти… из ее существования все самое необходимое для себя. Потому откинь привязанность к девочке, и вспомни о Крушеце… О том, что тебя с ним связывает. Посему… поколь… поколь девочка будет находиться в руках Круча, что полезно им всем троим… И Еси, и Крушецу, и Кручу… Чтобы первая переработала пережитое, а двое других почувствовали свою божественность. Я не сомневаюсь, Крушец сумеет успокоить девочку, он вельми мощный уже даже сейчас. А потом… потом когда я решу, что пришло время… Или увижу, какую опасность для самой девочки, я тебе малецык скажу, где она находится. И тогда вступишь ты, со своими замыслами. Уже со своими замыслами и трепетными чувствами к Еси, оные она ощущает… оные переполняют ее плоть. Потом, моя бесценность, будет прибытие посланцев Богов и золотые времена. А дотоль… для меня существует один Крушец… Наш милый, дорогой малецык.

Стынь резко дернул на себя ноги, подгибая их в коленях и незамедлительно облачное сидение, на котором они возлежали, опустилось к полу, будто растворившись в его глади. Бог также стремительно поднялся с кресла и испрямив стан легохонько качнулся вправо… влево, судя по всему, будучи весьма утомленным.

– Я не обещаю тебе, Отец, что перестану искать Еси, – как-то дюже мрачно и приглушенно дыхнул младший Димург и теперь качнулся более значимо.

– Мне не нужны твои обещания, – немедля отозвался Перший, и также торопливо поднялся со своего деревянного трона. – Тебе в любом случае не удастся найти девочку, абы Асил достаточно плотно ее укрыл. Поверь, мой любезный, пробиться сквозь ту защиту доступно лишь мне… Ее не сможет пробить даже Небо, не то, что ты… А ты… ты покуда лучше остынь. По всему вероятию, мы с Родителем поторопились в отношении твоего состояния… и ты, не столь бодр, как таковым кажешься.

Старший Димург медлительно шагнул в направлении сына, и, протянув к нему руки, нежно его обнял, прижав с трепетом… волнением к себе. И не мешкая змея в венце Бога, суетливо дернулась вниз, и, дотянувшись до головы Стыня, полюбовно облобызала его курчавые волосы своим долгим, раздвоенным языком.

– Этот мальчишка… эта дрянь, которую ты, Отец, повелел когда-то беспятым привести к Еси, – едва слышно произнес Стынь, почитай, что в само ухо Першего. – Я просмотрел по оставленному отображению времени, он избил девочку. Это тоже входило в наши замыслы?

– Не надо было тебе просматривать ушедшее отображением, сие весьма для тебя вредно, – голос Першего потерял всякую властность и наполнился одной любовью, а руки ласково приголубили дотоль приглаженные змеей волосы сына. – А по поводу этого мальчишки… Знаешь, моя любезность, в будущей плоти Крушеца, подле него будет все меньше и меньше искр. Они растворятся в месиве кусков, лохмотков, шматков… в месиве отребья. И хорошо, если наш малецык, увидит такое днесь, разберется в том процессе, как можно раньше. Я, конечно, не предполагал, что мальчишка… или как ты выразился, дрянь, такое сотворит с девочкой, но он, будучи обрывком, несомненно, еще бы себя показал. Одначе, Круч не дал того ему содеять, ибо воспользовался, наконец, своими божественными способностями. И прошу тебя, мой дорогой, не тревожься за Еси, Асил и Круч о ней позаботятся. Пускай, так как то, малецык, поверь, не продлится долго… Я этому не позволю.

Перший медленно выпустил из объятий сына, и, отступив назад очертил руками коло. И тогда позади Стыня пурпурное облако-кресло резво распавшись на два текучих дымчатых рукава, стремительно долгими лепестками вырвалось вверх и вперед, да в доли секунд окутало тело Бога, кажется, погасив и сияние его темно-коричневой кожи с золотым отливом, и черного сакхи. Стынь плотно укутанный пурпурными испарениями, надрывно дрогнул так, вроде подогнулись в коленях его ноги и порывчато сомкнул глаза.

– Бесценный мой Опечь, – прозвучал и вовсе приглушенный, если не сказать отдаленный голос Першего, воспринимаемый Стынем как легкая дымка. – Прошу тебя перемести нашего дорогого малецыка в дольнюю комнату пагоды. Трясца-не-всипуха не выводить Господа Стыня из коматозного состояния, до особых моих распоряжений… Надобно, чтобы он отдохнул.

– Слушаюсь, Господь Перший, – скрипуче-пискляво отозвался кто-то в ответ и тотчас наступила плотная тьма.

Глава тридцать восьмая

Уокэнда заставила Есиславу выпить из деревянной с высокими бортами мисы сваренный над костром в большом казанке терпко-вязкий отвар. Девушка уже который день находилась в вигваме Уокэнды. Который, потому как в царящем на небе сумраке было сложно понять, сколько прошло суток со времени гибели Луны. И все это время вельми мучилась болью… Не только в сломанном носу, вывихнутом плече, вывернутых, куда-то в бок пальцах на правой руке, но и не проходящей дергающей боли в груди, голове и левом глазе. Уокэнда, хоть и считалась в своем селении шаманкой, кроме как поить лекарственными отварами да бить в ударный инструмент в виде обода и натянутого на него кожей, у дарицев величаемого бубен, толком лечить не умела. Посему Есиньку изводила боль, а последнее время еще и озноб, который, судя по всему, появился от разрыва каких-то органов, так как она почасту отхаркивалась кровью. В связи с тем шаманка решила провести особый обряд и призвать в помощь древних существ, которых называла ваканами. Считалось у племени манан, куда и попала юница, что ваканы сумеют даровать ей не только здоровье, но и коли она того будет достойна и силы, и новое имя, ибо Есислава не выговаривалось на их языке.

Плотный серый дым, выпорхнув из костра, особой едкостью наполнил вигвам, вход в каковой ноне прикрывала тканевая подстилка, погрузившая его внутренность в еще более мрачную пучину. Уокэнда, ноне водрузила на голову высокий убор, из пролегающего обода коего вверх устремлялись разноцветные, длинные перья, а со стороны ушей отходили два изогнутых коротких рога, верно когда-то носимые оленем. Длинная рубаха с долгими рукавами трепыхалась по глади земляного пола, так как подстилки были убраны, всяк раз когда шаманка ступала аль резко приседала. Еси лежала на трех толстых шестах схваченных меж собой тонкими брусочками, прямо обок костра.

– Ютака… нави ютака… пейоти! – зычно пропела Уокэнда, хотя ее хриплый голос, днесь в царящем чаде вышел раскатисто приглушенным, точно кто-то ухватив за горло, резко его придавил.

Монотонно ударяя в бубен, шаманка принялась кружить подле лежащей юницы, описывая коло, иноредь кончиками перьев задевая свод вигвама. Долгий подол ее одеяния, проскальзывая по земляному полу, касался не только Есиславы, но и самого костра, вспенивая собственно дым, и искры полымя, опахивая жаром все кругом.

По первому, после выпитого отвара, на юницу напала вялость, не только на ее конечности, но и в общем на тело. Ослабевшая плоть миг погодя, вздрогнув, обездвижилась, из нее ушло, кажется, всякое течение жизни, крови, и вмале Есинька перестала ощущать себя, впрочем, вместе с этим голова почему-то медлительно набухла. Лицо явственно отекло, слегка выкатились вперед очи и набрякли губы, язык же отяжелел… и стал неповоротливым, неподъемным. Еще мгновение и девушка принялась дышать через раз, ибо и в ноздрях появилась отечность, мешающая доступу воздуха. Теперь вся боль из тела переместилась в голову… в недра головы… Сердце прекратило на доли секунд свое биение, а посем, стало подавать о себе знать малыми и какими-то скачкообразными ударами.

Густой дым, наполнив вигвам вместе с движением Уокэнды, ее мощными хриплыми возгласами и ударами бубна вроде стал вязким… заколыхался справа… налево… а малость спустя и вовсе повис частыми, плотными кусками. И тотчас шаманка резко дернулась, будто ее огрели чем по голове, и стремительно повалилась к входу вигвама, прикрывая упавшим телом доступ в него. Куски вязкого дыма, зримо колыхнувшись, расползлись в стороны и тогда Еси, все поколь владеющая собственными глазами, хотя несколько и выпученными, увидела пред собой яркую красно-золотую искру, а засим мгновенно пред ней появились два существа. Они были низкого росточка и обобщенно напоминали людей… Одначе, в степенно застилающимся тягучей болью мозгу девушки возникла острая мысль, что те создания не есть люди. Видимо не более четверти минуты, той тягостной боли… как теперь поняла Есислава острой, наполнившей ее туманящийся взор смаглым сиянием и она четко увидела те творения, которые шаманка величала ваканы. Они имели весьма короткие в сравнение с телом руки и ноги, заканчивающиеся клювами птиц, представляющие из себя единый, роговой чехол. У вакан было сразу три руки. Две выходили из плечевых суставов, а третья достаточно долгая, точно выросла из места стыка лопаток на спине и смотрелась мудрено так загнутой, проходящей над правым плечом. Большая голова, завершающаяся на затылке тупым углом, а потому имеющая форму куба, поместилась сразу на плечах, понеже ваканы не имели шеи, и слегка клонили тело вниз. На вытянутом лице явственно имелись два зеленых глаза, приплюснутый нос и широкий да единожды раскрытый рот, где два ряда мелких треугольных зубов украшали черные, крошечные жемчужины. Цвет кожи созданий был, несомненно, черным, близким к Димургам, однако при этом их головы, тело, конечности купно расчерчивали желтые линии. Волосы ваканам заменяли короткие, ладно приложенные друг к другу, сине-зеленые перья птиц.

Обступив Еси с двух сторон ваканы, точно исследуя, принялись касаться ее клювами, изредка вжимая плоть вглубь. Одно из созданий нежданно резко придавило к лежаку голову юницы, приставив клюв прямо ко лбу, и тем, похоже, сделав и вовсе окаменевшей ее телеса. Меж тем иной вакан протянув раскрытый клюв, тот самый, что венчал третью руку выходящую со спины, не мешкая воткнул его в распухший нос Еси, также гулко щелкнув им. И тотчас хрустнул нос юницы, по-видимому, приобретая положенную ему форму. Также стремительно оказалась поправлена выбитая из плечевого сустава рука, оная по первому была крепко сцеплена раззявленым клювом, а посем явственно хрястнув, вошла в свое изначальное положение.

Есислава хоть и находилась в несколько дымчато-плывущем состоянии, достаточно остро чувствовала боль, которая неизменно при любом движении подле нее вакан ударялась в голове… в ее глубинах… видимо в самом мозге. Однако, так как губы были набрякше-вялыми, а выпавший изо рта язык не двигался, она не могла кричать… не могла сказать и даже стонать. Словом не могла сообщить, вероятно, присланным Кручем созданиям как сильно… как сильно болит у нее голова… оплывает от той пронзительной боли мозг.

А ваканы промеж того разорвав на груди кожу, вже вправляли девушки ребра, достаточно громко щелкая клювами. Теперь боль стала и вовсе неимоверной… и Есинька поняла, это болит не разрываемая плоть, а лишь мозг, вроде подвергшийся какой-то иной чужеродной атаке. Вглубь груди, туда, где находилось легкое, проник клюв одного из созданий и надавил на орган так, что изо рта юницы плюхнул сгусток крови. И такой точно сгусток плюхнул, кажется, в мозгу, отчего там невыносимо запекло… засвербело… но, похоже, только на мгновение… миг… а после также резко боль ушла, и вслед того послышалось, чье-то прерывистое дыхание… судорожный вздох…

Серый дым нежданно заполонил весь мозг и очи Еси, и моментально приобрел желтоватые полутона каковые пошли малой рябью. Огромная круглая зала, увенчанная высоким прозрачным куполом в каковом единожды отражались зеркальные стены, гладко отполированный кипельно-белый пол наполнилась голубым неярким сиянием. Казалось в том своде единожды зарилось голубое небо, степенно так приближающееся и тотчас сызнова удаляющееся, насыщающее сиянием света все помещение. Подле самого свода плыли пухлые белые облака кучные и рыхлые, вероятно опившиеся воды.

– А духи, которых ты Седми привез… духи Атефов… ты ведь не всех их взял? – едва слышно вопросил голос… голос такой родной, близкий, точно составляющий естество Еси.

– Духи, – послышался высокий, звонкий тенор и чьи-то перста ласково огладив волосы юницы, на миг задержались на ее лбу.

– Ты только меня не прощупывай, – торопливо молвил тот же очевидно знакомый голос, и голова девушки качнулась, стараясь сбросить со лба перста Бога. – Я все сама расскажу.

– Я и не собирался… не волнуйся, Владушка, – нежно произнес Седми и тембр его голоса наново звучал низко, стараясь умиротворить девочку.

И теперь пред очами Есиславы выплыл и сам Бог. Высокий, худой, белая кожа на оном сияла золотыми переливами, несомненно, как и у всех Зиждителей подсвеченная изнутри. Его красивое лицо с прямыми границами и вроде квадратной линией челюсти прикрытой пшеничными усами и короткой бородой, с мышастыми очами, где радужная оболочка по форме напоминала треугольник.

– Духи Атефской печищи… ты привез их не всех… у них есть еще и иные, – добавила Владелина.

– Иные, – теперь уже точно крикнул в мозг Есиславы Крушец… наполнив тем гамом зараз всю плоть. – Так больно, – дополнил он отрывочно и много тише. – Как мне больно, – теперь и совсем словно прошептал. – Больно!.. Отец!.. Отец!.. помогите…

Густые испарения сменили желтоватый цвет на серебристый, вроде как многажды рассеченный и с тем стремительно движущийся… Они унесли всякую боль… наполнили мозг девушки теплотой и покоем… Лишь плоть юницы продолжала мелко трястись, обливаться потом и страдать от жара, туго переваривая ушедшее, а может нечто другое… то, что сумел… смог вобрать в себя бесценный Крушец.

Глава тридцать девятая

По законам соперничества лучицу нельзя было приносить в обиталище Богов… только в крайнем случае, в случае явной опасности для плоти. За тем также следило Сирин-создание, потому Асилу и Кручу пришлось прислать на Землю своих бесиц-трясавиц рода вакан, подарок Вежды, чтобы излечить Есиславу. Ваканы хоть и действовали грубо, и как казалось девушке болезненно, одначе, являлись опытными лекарями, посему исцелили не только кости, но и зарубцевали порывы во внутренних органах, тем самым уберегли плоть от гибели.

Потому, не прошло и пяти дней, как Есинька избавившись от лихорадки, стала подниматься и выходить из вигвама, правда поколь лишь в сопровождении шаманки. Как пояснила, не больно разговорчивая Уокэнда, у ее народа манан в основном шаманами назначались мужи. Однако, старый шаман, давно растерявший детей, выбрал именно ее Уокэнду себе в преемники, поелику она была его старшей дочерью.

Есислава слушая шаманку, воспринимала ее речь весьма отстраненно. Ей казалось Уокэнда так и говорит с ней на другом языке, с другими… чуждыми ей понятиями и мыслями. И обращается на вы, не потому как считает божественным даром, а потому как считает божеством все живущее обок них: людей, деревья, траву, еду и даже дым. Нельзя было сказать, что шаманка милая, добрая женщина… вспять ее точнее было бы назвать грубой, жестокой. Она относилась к юнице со страхом и одновременно с ощущаемым предубеждением, точно видела перед собой ядовитую змею, какую жаждала убить, да по каким-то причинам не могла. Если Уокэнда перевязывала раны на теле девушке, которые остались от проникновения клювов вакан, то делал это всяк раз так резко, что последняя, непременно, стонала. Те стенания особой волной боли отзывались в Еси… Та нечуткость, можно даже молвить, безжалостность шаманки, вкупе с невыносимыми страданиями от гибели Дари, людей, Липоксай Ягы, острой хваткой придавливали грудь Есиславы и коли раньше Крушец мгновенно даровал ей умиротворение… теперь после лечения вакан, когда она услышала его вопль о помощи, так необходимая поддержка пропала. В такие моменты, когда душевная боль полностью овладевала девушкой и мозг ее, похоже, сливался в единое целое с лучицей… она начинала слышать стенания Крушеца. Его тихие, едва слышимые слова, возникая в самом мозгу, звали Отца и просили о помощи. Иноредь вместо тех стенаний приходили целые куски видений, но это были иные видения, которые не воспринимались Зиждителями, кои зрела одна Еси… зрела фрагменты прошлой жизни плоти Крушеца… зрела все глазами самой Владелины.

Чаще всего в моменты тугой боли, коя словно плыла изнутри головы, и принадлежала по большей частью только лучице, Есислава видела высокий округлый зал с зеркальными стенами и далеким сводом напоминающим ночное небо, где в блеклом свете по сферическому, гладкому потолку ползли в разные стороны, выныривающие из более темного навершия серебристые звезды. Те звезды в доли секунд заполняли своими многолучевыми фигурами свод и начинали лучисто мигать. Еще чаще она видела каплеобразное лицо с широкой в сравнении со лбом и подбородком линией скул, крупными слегка приподнятыми уголками глаза, где верхние веки, образовывая прямую линию, прикрывали часть темно-коричневой радужной оболочки, кажется полностью поглотившей желтовато-белую склеру. Темно-коричневая кожа Бога золотилась и Есиславушка хоть никогда не лицезрела того Зиждителя, без ошибочно понимала, что видит Першего… видит… почему-то невыносимо скучает… много сильнее чем за Липоксаем Ягы и Стынем. Глухая боль ударялась в висок, била в лоб и выплескивалась смагло-рдяным сиянием в левый глаз. Иногда казалось, это была не ее боль, а чья-то иная… всего-навсе отголоском отражающаяся в мозгу девушки.

Землю все это время порой еще легонько потряхивало. Порывчато вздрагивала почва и стонали горные гряды. А небосвод, избавившийся от тьмы, ночами поколь не являл не токмо звезды, но даже живой Месяц, вроде хороня его от северги Димургов.

Селение манан лежало почти в средине овальной долины, окруженной по рубежу пологими, невысокими взгорьями с раскиданными на них лесами, в которых росли не только знакомые девушке дерева дуба, каштана, клена, ясеня, но и досель ею незримые. Долина, изрезанная тонкими полосами узких речушек, имела в своем завершие небольшое озерцо. Поросшая буйными луговыми травами, впрочем, не больно высокими, вероятно лишь давеча вышедшими из земли, лощина казалось плененной побегами ковыля, метлика, пырея, тонконога. Маленькие наделы обработанной земли, где просматривались и вовсе чудные злаковые травы и растения, располагались вблизи от селения. Не больше тридцати домов, один-в-один, как вигвамы Уокэнды скученно поместились на слегка приподнятом пятачке посередь долины. Сие были не мощные каменные, деревянные постройки дарицев, к оным привыкла Есиславушка, а наспех собранные шалаши. Впрочем, как пояснила Уокэнда, их племя уже много десятилетий жило в этой лощине, и в ближайшее время не собиралось ее покидать, хотя самим мананам вообще было присуще почасту менять место жительство.

В саму долину много десятков лет назад их привел шаман, отец Уокэнды, и повелел поколь жить, ожидая распоряжений духов-предков. В племени манан три человека занимали, как таковое главенствующее положение. Один из вождей Мэкья, считался военным предводителем, второй, Викэса, предводителем мирного времени, а третьим вождем, был непосредственно шаман. Именно эти три основных вождя сообща принимали те или иные решения, судили, наказывали, разбирали все споры и проблемы племени. Люди племени в основном занимались земледелием, взращивая кукурузу, бобы, подсолнечник. Не малую роль в их жизни играло собирательство, охота, рыбалка. Мананы изготовляли орудия из дерева, кости, камня и самородной меди. Использовали в охоте и защите лук со стрелами и томагавки, изогнутую деревянную дубину с круглым утолщением в навершие, чаще в виде костяного наконечника.

В общем, это племя жило достаточно простой жизнью, приближенной к природе, вельми разнящейся с жизнью дарицев, понеже опирались они на заветы предков, согласно которых лишь близость к естеству может даровать человеку духовную силу и счастливое бытие. Великий Дух… Единственно Великий, как говорили мананы, по-видимому, ассоциировался с Богом Асилом и ему подчинялись все силы, соседствующие с миром людей. Великий Дух создал, как считалось, человека из земли вдохнув в него жизнь, научив возделывать почву, охотиться, любить и даровал традиции.

Помимо Великого Духа мананы обожествляли само небо, солнце, дождь и землю, словом все природные составляющие Земли и явления, даруя им не только названия, но и насыщая их подобно человеческой жизнью. Впрочем, особенно чтили люди племени своих предков, теми или иными поступками отличившихся при своей жизни, им они возносили особые церемонии и жертвы, в основном в виде обрядовых песен и танцев. Духов-предков призывали в любом важном деле: рождении ребенка, удачной охоте, рыбалке, посадке растений, в свадьбе и смерти. Одначе, при этом мананы хорошо знали расположение звезд и планет в ночном небе, и использовали те знания в своих, хоть и не частых, перемещениях по континенту. Они прекрасно разбирались в лекарственных свойства тех или иных растений, и готовили из них разнообразные отвары, помогающие при болезнях.

Обожествляя природу, люди племени имели множество устных сказаний, песен, в каковых сохранили предание о том, как Великий Дух спустился на Землю, прибыв из далекой звезды Болотный Утес, на самом деле являющейся Галактикой Бога Стыря.

Есислава, которая после лечения вакан, не просто выздоровела, но и получила от предков новое имя Алгома, что значит долина цветов, теперь пользовалась у людей племени особым почтением. Або не только само ее возникновение в зареве золотого дыма подле вигвама Уокэнды выглядело величественным, но и удивительно скорым было ее излечение. Выходя из вигвама Есинька, первое время садилась на тканевую подстилку подле входа и подолгу наблюдала за мананами. Кожа коих при ближайшем рассмотрении оказалась не столько красной, сколько имела различные оттенки коричневого цвета. Красной она выглядела только у Уокэнды, и то потому как шаманка натирала кожу мазью, тем самым приближая себя к ваканам и приобретая особые способности врачевателя. Все остальные члены племени имели коричневую кожу, порой даже желтовато-коричневую. Мананы были высокими, крепкими людьми, широкоплечими и очень гибкими так, что их движения напоминали девушке повадки зверей. Черные, жесткие волосы весьма долгие имелись не только у женщин, но и у мужчин. И если первые их в основном заплетали в косы, украшая мягкими, тончайшими, разноцветными полосами, вторые носили собранными на затылке в ракушку, вставляя в них перья.

Женская половина манан обряжалась в длинные бурые, серые, реже белые рубахи, а мужи носили набедренные кожаные повязки, подвернутые под пояс так, что имелись откидные половинки впереди и позади. Одначе сейчас, когда даже в их краю значимо похолодало, и сие произошло из-за катаклизма, люди племени одевали сверху широкие, распашные, кожаные аль меховые безрукавки. Кожу мананы расписывали нательной живописью, не только мужчины, но и женщины, тем самым изображая на ней символические знаки. Особенной яркостью и обилием росписи отличались тела вождей, каковые ко всему прочему как власяница носили на головах уборы, где к белой широкой полосе твореной из пуха животного пришивались цветные ленточки, а поверху украшались орлиными перьями, по грани окрашенными в красные цвета. Лишь у Уокэнды на том уборе были рога, как магический символ шамана. Крепкая кожаная обувка, похожая на поршни дарицев, называемая мокасины, порой прикрывала стопы манан, хотя большей частью они ходили босыми.

Есиславушка вмале и вовсе стала прохаживаться по поселению, без Уокэнды, чему была несомненно рада… Хотя шаманка весьма не любила как-то выделять юницы из своего племени. Грубость которая жила в ней, похоже, составляла основу и самих манан. Не то, чтобы они были жестокими людьми, но занятые простым, ежеминутным трудом просто не успевали кахаться с тем или иным членом своего племени и не важно, старик это был аль дитя. Без сомнений, мананы умели любить, целовать, ласкать, но их действия, мысли, поступки отличались от тех, к которым привыкла Еси, и потому она все время ощущала себя здесь лишней, чужой… Если не сказать чужеродной, будто ворвавшейся в другой мир, и не в состоянии не то, чтобы слиться, но даже понять сущность бытия этого племени. Юница ходила меж вигвамов, кажется, не замечаемая живущими там людьми, вроде превратившаяся в тень, внутри себя с трудом переживая произошедшую трагедию, ощущая брошенность не только Богами, но и собственным естеством, иноредь слыша болезненные стенания Крушеца в глубинах мозга.

Будучи все время одна, она почасту приходила к берегу узкой речушки, и, падая на освобожденную от рогозы землю горько плакала… не ведая как помочь себе… и тому, кто внутри нее просил помощи. Есинька рыдала не открывая рта, захлебываясь слезами и рокотанием в груди, надрывно вздрагивала ее плоть… и болью отзывалась голова.

Порой в такие моменты… моменты единой боли, испытываемой плотью и лучицей, приходили видения, где пред взором девушки возникало восьмигранное деревянное строение, обшитое гладким тесом и завершающееся невысокой шатровой кровлей с округлой маковкой со сквозным, узким отверстие в самом центре, чрез которое виделись ночные дали небес. Юница смотрела в марность тех небес и слышала глухой да единожды раскатистый отзвук сопровождаемый звяканьем колоколец, и подпевающим им мягким свистковым наигрышем… Это Крушец… с каковым, что-то случилось во время лечения вакан, не дождавшись помощи от Богов, днесь просил ее у плоти. Изредка Еси наполнялась теплотой… благодатью от тех видений и точно рывками ощущала обок себя мановение рук с голубой кожей… трепетных перст и мягких поцелуев и тотчас слышала ломанный, слабый стон Крушеца взывающего к Отцу. Пытаясь провести обряд, о котором просил ее Крушец, Есислава замирала в определенной позе, лишь подчиняясь указаниям плывущим непосредственно в ее голове. Она усаживалась на землю, сгибала в коленях ноги так, что ступни слегка касались друг друга, сверху укладывая на них руки и сомкнув очи, отрешалась от жизни… Таким образом, отдаваясь во власть Крушеца… Крушеца который должен был связаться с Родителем и сообщить о происходящим с ним. Обаче, то ли щит установленный Асилом был так мощен, то ли все же с лучицей и впрямь происходило неладное, зов вроде расплывался по поверхности того невидимого навеса. Те неудачи высасывали силы не только из Крушеца, отчего он болезненно вскрикивая, надолго недвижно замирал, но и из самой плоти так, что девушка теряла сознание или лежала на брегу реки не имея возможности даже шевельнуть отекшими от боли конечностями. За эти, как подсчитала Есислава, четыре недели пребывания у манан она стала не только слышать Крушеца, но и ощущать, что внутри нее живет нечто… нечто более мощное… сильное и ноне охваченное жаром.

Глава сороковая

Однажды поутру, когда четвертая неделя, такая же томительно-болезненная подошла к концу, Есиславу разбудила Уокэнда. Вельми грубо, впрочем, как и всегда, толкнув ее в плечо… в то самое которое у юницы было выбито, и инолды… еще ныло.

– Алгома вставайте вас ждут наши вожди Викэса и Мэкья, – молвила недовольно шаманка, одевая себе на голову рогатый убор, символ власти.

Уокэнда не имела семьи… пока… Она, будучи шаманкой, обладала преимуществом средь иных женщин своего племени в выборе спутника жизни. Однако поколь, по неведомой причине, так и не обзавелась семьей, хотя казалась и не больно молодой.

– Не называй меня этим именем, – резко отозвалась девушка, медлительно поднимаясь с подстилки, что теперь лежала впритык к стенке вигвама. Есинька нарочно отодвинула ее туда, чтобы стать, как можно дальше от костра и неприятной для нее шаманки, почасту на нее пристально глазеющей во тьме ночи. – Я тебе уже говорила. Я Есислава и вашим традициям подчиняться не буду… Я тут временно… временно.

– Ничего не бывает временным, – сухо протянула Уокэнда, оправляя книзу рубаху, как, наконец, разобрала юница, величаемая мананами туникой. – Раз Великий Дух принес вас к моему вигваму. Раз ваканы вас излечили и даровали такое почетное имя, Алгома. Значит, все это свершилось по установленному замыслу божественной силы природы и самого Единственного Духа.

Есиславушка уже поднявшись, торопливо вышла из вигвама, куда вход почитай никогда не закрывался, ибо ее весьма раздражала речь шаманки. В ней было столько лишних, не имеющих смысла и значения слов, и посему сама молвь теряла не только ясность, но и разумность излагаемого.

Голубой небосвод, ноне уже голубой, чуть зримо озарился лучами восходящего солнца, а в долине как было часточко по утрам по пологим, низким взгорьям уже неспешно полз серо-дымчатый туман. Он, кажется, не проникал в глубины леса или подымающихся трав, а стелился ровной полстиной испарений по навершиям, как первых, так и вторых, изредка порывисто трепыхая своими плавными, зыбучими контурами. С восходом солнца степенно оседая все ниже и ниже, прижимаясь… впитываясь в саму оземь. Сие, как полагали мананы, Великий Дух даровал их краю небесное покрывало, оградившее от гибели, понеже куски погибшего спутника довольно-таки серьезно испещрив этот континент, никоим образом ни задели, ни попали, ни навредили, ни самой лощине, ни взгорьям окружающим ее.

Есислава и Уокэнда направились к центру селения, где был сооружен большой костер, огороженный по коло мощными каменьями и зажигаемый в особый день самого жаркого месяца. В праздник, что назывался Солнечный Пляс и ритуальным обрядом отмечался раз в лето, в честь самого светила и людей, близких к нему, дарующих своими действиями защиту и жизнь селению. Подле того костра был собран низкий деревянный настил, устланный, как и все принадлежащее мананам, тканевыми подстилками, на котором и восседали три вождя: Викэса, Мэкья и Уокэнда решающие те или иные вопросы своего племени. Из рассказов Уокэнды, так как за все время нахождения в долине, Есинька толковала с ней одной, земли окрест Семи Холмов были населены и другими племенами, большей частью с каковыми мананы мирно соседствовали, одначе, средь них встречались и те, каковые любили войны и жили в основном грабительством и трудом взятых в плен людей.

Нынче с утра, несмотря на стелющийся туман, лениво опускающийся к земле, мананы всем селением собрались подле костра. Как и дотоль они опустились на оземь, в ожидании прихода вождей. Есислава подойдя к возвышению присела на слегка склоненную травушку, буйно, как и все, что окружало манан, росшую подле них. Уокэнда меж тем гордо неся свою голову, с возложенным на нее рогатым убором, взошла на возвышению и поместилась по правую его сторону. Явившиеся следом Викэса соответственно занял центральное место, ибо ноне шло мирное время, и он считался главой поселения, а Мэкья воссел слева от него. Оба вождя уже вельми пожившие, в отличие от шаманки имели семьи, детей и даже внуков.

Викэса, как старший, медленно вздел руку вверх и плавно ею взмахнув, тем самым призвав к вниманию людей, пришедших к костру, принялся неторопливо сказывать:

– Дитюхь новата намадика витсис…

Есинька, конечно, не понимала о чем толкует вождь, потому опустив голову воззрилась на колеблющийся отросток травинки, поймавший на свою остроносую макушку каплю росинки, упавшую со стелющегося в вышине над лощиной тумана, и под той тяжестью закачавшейся вниз… вверх.

– Алгома! – грубо перебивая наблюдение за покачивающейся травинкой, молвила Уокэнда. Однако девушка как всегда не отреагировала на новое имя, – Есислава! – много жестче дыхнула шаманка. – Вождь Викэса говорит о том, что в ночи, как великое чудо ему приснился Единственно Великий Дух и повелел выдать вас за младшего из его сынов Омонэква, чье имя значит перо облака, с которым вы сольетесь в близости и родите сынов и дочерей.

Есинька, стоило шаманке назвать ее настоящее имя, торопливо воззрилась в лицо Уокэнды, а внимательно выслушав толкование, резко перевела взгляд на сидящего в первом ряду Омонэква. Грузный, кряжистый юноша с достаточно жесткими, как и у всех манан, чертами лица, орлиным профилем и выпученными, будто расквашенными губами вызывал в девушке всяк раз, когда он на нее смотрел, чувство брезгливости. Так, вроде Омонэква давно не мылся и оттого пахло… вернее веяло от него какой-то кислятиной. В целом так и было. Еси сразу, стоило только попасть ей к мананам, приметила, что пахнут они не так как дарицы. Нельзя было сказать, что они воняют, просто от них шел иной плотский дух… чуждый, сторонний для юницы, а посему противно-неприятный. Есислава самую малость времени медлила, потом поднялась на ноги, сохраняя степенность движений, и достаточно громко да единожды властно сказала:

– Я не могу выйти замуж за Омонэква, потому как у меня уже есть… есть. – Юница глубоко вздохнула. – Есть муж и потому я не могу принадлежать иному. Передай это Викэсу, Уокэнда.

Шаманка достаточно тупо посмотрела на девушку своими несколько раскосыми, карими очами, а погодя все же перевела ее речь вождю.

– Опвахгунья сивоси нигвнагвни, – отметил очень зычно Викэса и качнул своей могутной головой и одновременно орлиными перьями венчающими убор.

– Вождь Викэса сказал, – в голосе Уокэнды слышалось металлическое дребезжание, судя по всему, ее раздражало не столько несогласие Еси, сколько вообще ее существование. – Что вы должны подчиниться повелению Великого Духа, ибо не имеете тут семьи, отца, мужа и не можете себя кормить. Вам нужен мужчина, потому либо соглашаетесь с повелением Великого Духа, либо вас отдадут силой… Омонэкве вы пришлись по сердцу и он готов взять заботу о вас. Он готов любить, кормить и быть близким с вами, чтобы иметь детей.

– Как это силой? Как силой отдадите меня? – порывисто выкрикнула Есинька, из долгой молви шаманки, вероятно, уловив только это слово. Оттого тягостного окрика заколыхался лениво опускающийся к долу белый туман, сбрызнутый сверху мельчайшими бусенцами воды, каковые едва слышно зазвенели… али то зазвенело, что-то в голове девушки. – Да только посмейте! Только троньте!

Есислава надрывно качнувшись, шагнула вперед и презрительно оглядела сидящих на возвышении вождей. Привыкшая с детства править, ноне она оказалась много ниже, кажется, самых нижних, однако даже в таком положении сберегла свою гордость, и еще выше вздев голову, нежданно услышала как туго, точно шевельнулось, что-то внутри ее мозга. Это, очевидно, возмутился грубостью в отношении плоти и Крушец, потому нежданно выплеснул из головы юницы широкий луч света вверх, на малость окутав тем смаглым маревом всю ее фигурку. Сияние, точно наращивало яркость, а после прерывисто завибрировав, вроде захлебываясь, погасло.

– Только троньте… коснитесь! – меж тем докричала Есинька, вновь ощутив собственное одиночество, такое насыщенно душащее, и жар в глубинах мозга, осознав, что ноне на самом деле оставлена не только без поддержки Ксая, Стыня, Дажбы, но, похоже, и Круча.

– Типисги! – мощно произнес, подымаясь на ноги Викэса, и тотчас вслед него встали Мэкья и Уокэнда.

– Будет так как повелел Великий Дух! – отметила шаманка и в очах ее блеснуло торжество, судя по всему, она была рада, что Викэса не испугался света озарившего все округ девушки, и не пошел на попятную.

Еси немедля развернувшись и расталкивая поднявшихся людей, побежала от возвышения к берегу реки, к месту, где бывала почитай все последнее время.

– Даниюсги! – послышался грубый возглас, и чья-то крепкая рука ухватила юницу за плечо.

И с тем движением, точно тугой волной пришло давешнее испытанное и пережитое, обдав особой болезненностью всю плоть девушки. Резко дернувшись в бок, она не просто выскочила из удерживающей ее руки, но, и, разорвав материю туники, оставила в ней правый рукав. Быстрота ее бега, будто подгоняемая поступью множеств ног гнала Есиньку к реке… Объятая страхом она уже не ощущала происходящего вкруг нее… Не видела, как тупо уставились вслед девушке стоящие люди, никоим образом не собирающиеся ее преследовать. А юница, уже обогнув последний вигвам, узрев впереди реку, прибавила шагу… теперь она не просто бежала… летела… захлебываясь прерывчатым дыханием, помутнением в левом глазу и острой болью в голове. В доли секунд она выскочила на брег, и подгоняемая мыслью, что за ней все еще гонятся, ринулась в холодные воды речки, доходившие в самом глубоком месте почти до стана. Грубое, такое же, как и чувства манан, течение реки безжалостно ударило Еси в правый бок, тем самым сбив ее бег и повалив в кипучие воды. На доли секунд вскинувшаяся вверх бурливая волна прикрыла своим пенным одеялом Есиньку с головой. Девушка болезненно перекатилась по каменистому дну, широко открытыми глазами явственно узрев перед собой выстланное мелкими голышами русло реки, местами поросшее растениями, колыхающими и вовсе почитай прозрачными листками. Стремительный поток воды ударил скопищем брызг в лицо, заскочил в приоткрытый рот, наполнил собой изнутри легкие и тогда Есислава увидела черную гладь неба, на котором блистал круглый Месяц и обрезанная, более близкая, серповидная Луна, касающаяся своего братца загнутым рожком. Где-то совсем рядышком слышалось медленное трепыхание чего-то грузного, отдающегося рябью в воде. Желтое, округлое сияние света прошло, кажется, совсем близко и нестерпимая боль от обиды, что Боги ее не слышат, диким воплем отозвалась в мозгу… так, что Еси прекратила дышать, и, по-видимому, думать.

Глава сорок первая

Девушка очнулась уже на берегу, золотой дым, сменивший сизый туман плыл подле нее, вроде как, окутывая и единожды очерчивая куб. Подле Есиньки сидел Круч, только пришедший ноне не мощным Богом, а юношей… молчаливо-испуганным. Юница шевельнула конечностями и в груди, гулко плюхнула вода, громко закашлив, она выплюнула ее изо рта, ощутив на губах привкус крови. Неспешно поднявшись с земли Еси села и с непримиримой отчужденностью взглянув на Зиждителя, молвила:

– Ты… ты.., – голос ее трепыхался от боли и обиды. – Ты, Круч, не лучше чем иные Боги, оные уничтожили Дари, убили моего Ксая… подослали Лихаря… Ты… ты… Великий Единственный Дух не смей… не смей заставлять меня выходить замуж за этих чужеродных людей.

И девушка тягостно зарыдав уткнула лицо в ладони, надрывисто закачавшись справа… налево. Есислава не знала, что Круч, выполнял замыслы Асила, которому надобно было, чтоб она выйдя замуж за его отпрыска, прижилась тут… на континенте Амэри, среди красных людей, как можно скорей забыв о гибели Дари. По замыслу Асила родив детей, Есинька должна была переключить внимание и любовь на свое потомство, и тем умиротвориться. И самое, что главное… теперь, когда отпрыски Владелины большей частью погибли, в будущем Еси имея потомство мужского пола от манан, давала возможность появиться лучице именно в отпрысках Атефов. Одначе Асил не учел две вещи, во-первых Еси нуждалась в том, дабы пережить трагедию, а во-вторых ту трагедию она могла пережить лишь при поддержке Крушеца… Крушеца с каковым, впрочем, происходило, что-то вельми не хорошее.

– Есинька, – мягко проронил Круч и привлек девушку к себе, крепко обняв, так как может прижимать и любить младшую сестру старший брат. – Я хотел тебе помочь… снять душевную боль… Я же вижу, как ты бьешься, слабеешь. Если ты обретешь семью, детей боль утихнет. Поверь мне, Омонэква очень светлый юноша. Он столь любит тебя, столь трепетно относится, Омонэква будет всегда нежен с тобой, никогда не огорчит словом, действом. Это самое лучшее, что есть в этом племени… в этом крае… Его грубость напускная, на самом деле он добрый и чуткий, и ты это увидишь сама стоит только тебе стать ближе к нему.

– Он мне чужд… чужд, как же ты не понимаешь… Хотя ты всегда… всегда меня не понимал, – захлебываясь слезами и словами, с какой-то болезненностью отозвалась Есислава. – Мне тут все… все чуждо… кроме тебя… тебя Круч. – Досказала юница, и, припала к груди Бога, наконец, получив желанное для себя и Крушеца, да тягостно вздрогнула всей плотью, отчего разком едва заметной смаглой дымкой закурились ее волосы на голове.

– Моя девочка… милая… хорошая, – ласково произнес Круч, оглаживая заплетенные две косы Еси, на удивление, как и само одеяние, оказавшимися сухими. – Но ведь нужно как-то наладить свою жизнь… Я же не могу заменить тебе человеческого.

– Человеческого, – сие и вовсе прозвучала надрывистым стенанием, вроде Есиславу лишили того последнего… последней надежды быть подле любимого. – Человеческого, пусть! Только не тут! – она вырвалась из объятий младшего Атефа и резко качнула головой. – Пусть с людьми, но кровными мне… с дарицами.

– Континент Дари погиб, – тихим голосом пояснил Круч и отвел взор от лица юницы, не в силах смотреть, как в глубинах ее глаз стали пухнуть от страдания слезы. – То, что осталось теперь не пригодно для житья. Жизнь на том останке нынче невозможна.

После болезни, нападения Лихаря, гибели Дари это был первый разговор Есиславы и Круча, к каковому оба шли… и каковой оба откладывали… Потому как одному становилось невыносимым слышать, а другому также невыносимо говорить о случившемся, ибо Еси была человеком, а Круч еще, вероятно, не стал Богом, и все людское его достаточно сильно волновало.

Девушка, услыхав откровенную молвь младшего Атефа, торопливо прикрыла ладошкой свой рот тем самым останавливая рвущийся оттуда крик. Ее зеленые, яркие глаза днесь переполнились слезами и частью выплеснули их на щеки. Она вдруг и вовсе надрывно качнулась, а вместе с этим пульсирующе замерцал блеклый-смаглый луч света, выбившийся из ее головы, точно сообщая о чем… а может, лишь выпрашивая помощи. На малость Есинька и вовсе ослабла, и стала заваливаться назад так, что Круч торопливо подхватив ее, притулил к себе, а погодя она с предыханием молвила:

– Золотые времена, – голос Есиславы не просто дрожал, он рвался от боли на части. – Ксай… Ксаечка всегда говорил, что в свитках было записано про рождение божества… Божества которое принесет в Дари золотые времена… Ежели я… я божество, как все считали… То принесла смерть… гибель моему народу, а не золотые времена.

Девушка еще миг медлила, а засим резко вырвалась из объятий Бога, и, вскочив на ноги, побежала сквозь, кубической формы, плывущий золотой туман. Вынырнув из него, Есинька оказалась у подножия пологого хребта, позади нее же все еще стлались божественные испарения, и струилась река. Не останавливаясь ни на миг, пробиваясь через густые заросли кустов, кустарника, трав и деревьев, видимо, зараз переплетенных меж собой, чем образующих непроходимую чащобу юница направилась вверх по склону. Не в силах терпеть мысли, что она повинна в смерти дарицев, не в состоянии ощутить чью-либо поддержку и даже, как предполагал Перший, помощь столь надобного ей Крушеца… и вовсе смолкшего. Девушка не могла себе позволить, осознавая, что принесла смерть людям, с которыми у нее кровная и духовная связь, днесь найти успокоение в объятиях Круча, который мог поддержать ее просто своим присутствием. Еси не хотела… не желала для себя прощения, покоя, так как тот, кто мог ей его даровать и сам туго стенал внутри нее, иноредь выкрикивая слово : «Отец!»

Прорвавшись сквозь гущу кустов, юница выскочила на тонкую звериную тропку и побежала по ней. Дарицы всегда ценили жизнь… однако, считали, что достойнее жизни для человека есть его честь, во имя которой не возбранялось даже прекратить оную. Честь… задетая чьими-то действиями, поступками или собственными неправедными жизненными ориентирами. Девушка, убегающая вверх по торенке, ощущала, что обманув своим появлением, рождением всех дарицев и сама заслужила смерти. Не имела она права на семью, детей… Стыня… на радость лицезреть восход солнца… и любоваться ночным небом… далью луговых трав и степенно спускающегося сизого тумана.

Эти мысли ноне никто ей не подсказывал. От них не мог ее даже уберечь Крушец, абы сам был чем-то болен. И не умеющая работать, творить, защитить себя, Еси направившись вверх по тропе понимала, что вмале погибнет от диких зверей, ядовитых созданий населяющих эти леса и постигала наступление той справедливости… справедливости поборником коей была по мере своих сил и возможностей. А в голове юницы, сейчас не просто пекло… там все жарилось и скворчало… И это были звуки исторгаемые не плотью, одначе, проскальзывающее явственно через ее мозг.

Нежданно нога Есиньки зацепилась за длинный корень, словно разрезавший поперек тропку, и, не совладав с тем рывком, она гулко плюхнулась грудью о поверхность земли. Не только подбородок, но и все лицо прямо-таки вошло в присыпанную листвой почву, а в нос ударил кисло-сладкий ее дух. И тотчас туго свела корча руки, ноги, и, похоже, все тело девушки. Глухой стон вырвался изнутри ее приоткрывшегося рта, зубы яростно впились в плотный слой оземи, точно ища в ней последнюю надежду на спасение. Еще миг той корчи, и Еси внезапно порывчато затрясло, изо рта потекла белая густая пена, из обеих ноздрей вязкая юшка. Боль теперь заполонила и сам мозг, выплеснувшись из лучицы особым громогласно-хриплым криком, наверно последней надеждой докричаться до тех с кем она была сродни. Густое смаглое сияние пробило насквозь теперь не только голову Есиславы, но и ее плечи, шею и отразилось от спины. Юница еще раз надрывно дернулась и глухо захрипев, стала захлебываться кроваво-белой пеной.

Конец первого тома.

г. Краснодар, май-июнь; ноябрь-декабрь 2013г, июль-сентябрь 2014г.

Content

Коло Жизни. Бесперечь
Том первый
Елена Александровна Асеева

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая