Мария Бершадская

Про любовь

© Бершадская М., текст, 2015

© Ивойлова А. В., иллюстрации, 2015

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2015

* * *

История главная

Про меня

Меня зовут Женя. Мне семь лет. В нашей семье я самая младшая. Даже такса Ветка старше меня на целый год.

Надо попросить, чтобы мне подарили хомячка или рыбку. Хотя бы для них я буду взрослой!

И я, самая маленькая в семье, – большая. Очень, ОЧЕНЬ большая.

Я родилась самой обычной девочкой. Но почему-то росла очень быстро. Мне рассказывали, что за ночь я ТАК вырастала, что кофточка с длинными рукавами, в которой меня укладывали спать, к утру казалась на мне крошечной маечкой.

К счастью, сейчас я уже перестала расти.

Но мне всё равно трудно бывает понять, какая я – маленькая или большая.

Когда я прошу у Ани послушать её музыку в плеере, она говорит, что я не пойму, потому что я ещё маленькая.

А когда я не хочу собирать перед сном конструктор, мама говорит, что глупо капризничать, потому что я уже большая.

Вообще я точно такая же, как все другие семилетние девочки. Терпеть не могу, когда меня разглядывают или считают какой-то особенной.

Я умею чистить картошку так, чтобы шкурка превращалась в тонкие длинные ленточки. Умею пришивать пуговицы – почти так же красиво, как папа.

Папа говорит, что у каждого человека, даже если он уже вырос, есть ещё какой-то ВНУТРЕННИЙ РОСТ. Я понимаю, как растут цветок или огурец – их нужно поливать. А что нужно делать для этого роста, который внутри, я не понимаю. Гулять под дождём? Петь песни? Есть какую-нибудь полезную гадость?

Может, внутри меня растёт невидимый и удивительно прекрасный огурец. И с каждым днём он становится больше. Это было бы здóрово, я люблю огурцы!

А ещё я люблю рассказывать разные истории.

Наверное, мой ВНУТРЕННИЙ ОГУРЕЦ от этих историй – растёт. Главное, чтоб он не вымахал СЛИШКОМ БОЛЬШОЙ.

Потому что со мной всё время случается что-нибудь интересное.

Вот, например…

История девятая

Про любовь

Воскресенье

– Любовь – это ерунда, – сказал Мишка.

– Почему? – удивилась я.

– Потому. Надоели эти сюси-пуси. Серде-е-ечки, откры-ы-ыточки. А ещё, когда влюбляешься, надо целоваться. В губы.

– Фу-у-у-у!!! Там же СЛЮНИ!!!

Мишка скривился, будто проглотил какую-то гадость.

Мы сидели в коробке от холодильника. Мишка притащил её к себе в комнату и прорезал два окна. Я принесла одеяла, яблоки и пакет ванильных сухарей. Получился настоящий дом – даже с припасами на зиму.

– У вас в классе уже повесили ящик для валентинок?

– Ага. – Мишка засунул в рот сухарь. – Потом вше девшонки шердешки штитать штанут – у кого больше…

– А ты будешь кому-нибудь валентинку дарить?

– Я что, дурак, что ли!

Я хотела спросить про Машу Яценко, но посмотрела на Мишку и передумала. Когда человек так мрачно перемалывает свой сухарь, ему точно не до разговоров о любви.

Вообще, после каникул он стал какой-то угрюмый.

Хорошо, что мама увозит его в санаторий. Через неделю Мишка вернётся, и мы устроим праздник. Ну, например, в честь Дня Пока Не Знаю Чего. Мы точно придумаем что-нибудь поинтереснее, чем этот День всех влюблённых!

Когда я вернулась домой, Анька лежала, уткнувшись носом в стенку.

– Ань, а ты Герману сердечко подаришь?

– Отстань!

Как всегда. Я только подошла, а она уже накрыла голову подушкой.

Так и лежала, пока папа не позвал нас ужинать.

– У меня потрясающая новость, – сказал он и вылил на блин целое море варенья.

– В городе эпидемия холеры и все школы закроют на карантин? – мрачно спросила Анька.

– Очень смешно! – обиделась мама.

– Так, давайте начнём сначала, – предложил папа и вылил ещё одну ложку на блин. – Мы хотим сообщить вам потрясающую новость… Совершенно невероятную и замечательную.

– В общем, у нас будет ребёнок! – выпалила мама и отодвинула банку с вареньем подальше от папы.

– Какой ребёнок? – удивилась я.

– Пока не знаем, – улыбнулся папа. – Вариантов немного. Или мальчик, или девочка.

– А когда он будет?

– Ну-у-у… В конце мая… Или в начале июня. В общем, после твоего дня рождения. Ещё один подарок. Правда, здорово?!

Бряк – вилка упала на пол.

Бум – Анька так быстро вскочила, что опрокинула стул.

– Отличная новость! – сказала она скрипучим, каким-то ненастоящим голосом. – Прям зашибенная!

Бах – дверь в нашу комнату захлопнулась.

Кажется, в нашем городе эпидемия плохого настроения.

Жалко, что школы из-за этого не закрывают.

Понедельник

Сердечки. Из шоколада, стекла, картона, фарфора, пластмассы, блестящего золота и ненастоящего меха. Не знаю, почему их так любил святой Валентин. Может, он только их и умел рисовать?

До праздника – неделя, а все уже покупают валентинки.

Маргарита Романовна принесла для них специальную коробку. Теперь и в нашем классе есть «любовная почта». Девочки подбегают, толкаются, шушукаются друг с дружкой. Мальчишки подходят по одному и делают вид, что просто решили посмотреть, как эта коробка устроена.

Даже в столовой все говорят о любви.

– А у моей сестры в прошлом году было одиннадцать сердечек. Одно вообще от семиклассника!

– Подумаешь, бумажные! У нас в магазине продают сердца из шоколада. Большущие!

– А я видела – Королёв такое купил.

– Ого! Наверное, специально для Женьки!

От возмущения Королёв чуть не подавился компотом.

– Я?! Ещё чего! Да такие дылды только пришельцам нравятся! Завтра придём, а у нас над школой – очередь из летающих тарелок. Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы, – Королёв скорчил страшную рожу и замахал руками.

– Дурак.

Я сунула недоеденную котлету в стакан Королёва и пошла к выходу. Он что-то орал у меня за спиной, но погнаться за мной не решился.

В пустом классе я села на подоконник. Хорошо, что Маргарита Романовна осталась в столовой вместе со всеми и не могла сделать мне замечание. Я подышала на холодное стекло – получилось туманное облако. Можно нарисовать на нём снежинку, или дом, или половинку луны, похожую на банан. Но пока я думала, мой палец вывел… сердечко. Я была ни при чём, честное слово. Оно появилось само – ну вот как птица прилетает и садится на ветку. Как же мне надоели эти сердечки!

Раньше я не задумывалась, влюблён в меня кто-нибудь или нет. Мне хватало, что меня любят мама, папа, Анька… Хотя про Аньку я не очень уверена.

А что будет, когда я стану взрослой? Когда у меня вырастет грудь и испортится характер? Вот у Аньки есть Герман. Первого сентября он отвёл меня за руку в мой класс, а теперь они с Анькой везде ходят вместе и даже целуются, когда думают, что их никто не видит. Конечно, поцелуи – это ГАДОСТЬ. И всё-таки обидно думать, что никто не захочет с тобой целоваться. Или просто не дотянется, не допрыгнет… Побежит искать лестницу и пропадёт. А я так и буду стоять и ждать его где-нибудь под цветущей яблоней. На меня будут сыпаться белые лепестки, потом падать созревшие яблоки. Осенью меня завалит сухими листьями, а зимой заметёт снегом, и я превращусь в гигантский сугроб… Мне стало себя так жалко, что я чуть не разревелась. Хорошо, что пришла Маргарита Романовна и сказала, что сейчас будет самостоятельная по математике. Я даже обрадовалась. Лучше уж складывать цифры, чем думать, как всё может сложиться, когда я стану взрослой.

По дороге из школы я зашла в магазин и купила большую булку с изюмом. Вообще-то я собиралась принести её домой и съесть вместе с мамой и Анькой. Но булка оказалась такой мягкой и тёплой, что я не удержалась и отгрызла горбушку.

Я пообещала себе, что больше не съем ни кусочка. Главное – идти очень быстро. И тут я увидела кота. Большой снежный Котовик, с усами-веточками и длинным хвостом сидел возле горки. Одно ухо съехало вниз, второе вообще отвалилось. И глаз тоже куда-то пропал.

Починить его будет совсем нетрудно.

Я поправляла коту переднюю лапу и вдруг услышала Сонин голос:

– А чего это у него уши круглые, как у медведя? Ты что, не умеешь лепить треугольники?!

Соня швырнула рюкзак в сугроб и сняла варежки:

– Мы вчера с бабушкой чебуреки делали. Вот и уши должны быть такие же.

Я присмотрелась. То, что слепила я, было больше похоже на огромный пельмень. Коту повезло, что у Сони такая хозяйственная бабушка.

Вместе мы соорудили правильные чебуречные уши, собрали новые веточки для усов.

Соня нашла в рюкзаке мятую пачку «Ментос» и вытряхнула два круглых леденца.

– Левый глаз будет яблочный, а правый – лимонный.

Это был самый красивый в мире кот. С хитрой улыбкой и жёлто-зелёными глазами.

– Чего-то не хватает, – нахмурилась Соня. – Надо ему сделать сердце.

НЕ-Е-Е-Е-ЕТ. Только не это!

Я хотела сказать, что больше люблю бессердечных котов. Но Соня уже заметила на скамейке пакет с моей булкой.

– С изюмом?!

– Ага…

– Супер! – сказала Соня и разломила булку пополам.

Можно не сомневаться, маме с Аней даже кусочка не достанется. Хорошо, я хоть горбушку успела попробовать.

Мы выковыряли из булки изюмины и разложили их на снегу. На небольшое сердце точно хватит.

– Это будет Кот Всех Влюблённых, – торжественно сказала Соня. – Кот Валентин.

Я внимательно посмотрела на Соню. Может, ОНА знает ответ на вопрос, который последние дни вертелся у меня в голове?

– Скажи, в меня можно влюбиться?

– А почему нет? – Соня пожала плечами и сунула в рот кусок раскрошенной булки.

Похоже, она не сомневалась, что я могу кому-то понравиться. Мне стало чуточку легче.

– А как я смогу это понять?

– Ну-у-у… Если он на тебя смотрит…

– На меня ВСЕГДА смотрят.

– Значит, он смотрит так… по-особенному!

Соня подняла брови и сделала грустное лицо. А потом вздохнула. Точно как Ветка над закрытой банкой с горошком.

Я задумалась. Вот Вася Южик… Он подходит ко мне чаще других. Однажды спросил, боюсь ли я червяков. А в четверг поделился мятной жвачкой.

Конечно, все эти валентинки – просто ерунда. Но… я бы обрадовалась, если бы мне её подарили. Может, Южик влюбился в меня, просто сам об этом ещё не догадывается?

– Есть пять признаков любви. – Соня даже растопырила пальцы, чтобы я лучше запомнила. – Всё очень просто. Вот, слушай.

– Сонь, а если у него урчит в животе?.. Сильно-сильно. Мы перед физрой на скамейке рядом сидели, и я слышала. Это считается?

Соня задумчиво почесала нос.

– Конечно, когда сердце бьётся – круче. Но для начала и это неплохо.

Она отошла назад и оглядела меня с головы до ног, точно я была длиннющим и очень трудным примером, который надо скорее решить.

– Тебе нужен новый образ!

– Какой ещё образ? – не поняла я.

– Так в телевизоре говорят. Ну, там, сделать татуировку… Или волосы в другой цвет покрасить.

– А можно без татуировки? – испугалась я.

– Наверное, можно, – согласилась Соня. – Ты попроси Аньку, чтоб она тебе новую причёску сделала. А то он привык, что ты всегда с косичками ходишь.

Я воткнула последнюю изюмину в снежное пузо. Отличный у нас получился Котовик – и уши как надо, и сердце. Хорошо, что кондитеры в нашей булочной не жалеют изюма.

Соня отряхнула от снега промокший рюкзак. Потом подумала – и пристроила последний, малиновый леденец в середину изюмного сердца.

– Нужно его удивить, – решительно сказала она. – Чтоб он понял, какая ты обалденная. И влюбился уже окончательно!

Дома всё было по-прежнему, как вчера и позавчера. Мрачная Анька лежала, уткнувшись в подушку. Я ходила по комнате, топала, вздыхала. Даже уронила её любимые пилочки с ножницами, а она и не повернулась.

Надо сделать для Аньки что-то хорошее. Такое, чтобы она подобрела. Я долго не могла придумать ничего стоящего и вдруг вспомнила: кофе в постель! Недавно Анька смотрела кино про очень грустную девушку, и там этот способ сразу подействовал.

Я налила кипятку в любимую Анькину чашку. Достала банку с молотым кофе. Две или три ложки? Лучше три, чтобы наверняка. И сахара столько же. А сверху можно покрошить шоколадку. Я всё хорошенько перемешала, положила на блюдечко бутерброд и пошла к Аньке.

– Жуткая гадость. Но, знаешь, что-то в этом есть.

Анька отхлебнула глоток и задвинула чашку под кровать.

– И зачем тебе с волосами возиться? Хочешь, возьми мои браслеты и майку с черепом.

Ага. Если я так приду в школу, Южик даже не успеет меня разглядеть – я с этим «новым образом» сразу отправлюсь к директору.

– А-а-ань, ну пожа-а-алуйста… – тихонько заныла я.

– Ладно, – вздохнула Анька. – Сейчас чего-нибудь быстро соорудим. Какие-нибудь Лучи Любви. Чтоб все раз – и попадали от восторга.

Никогда не думала, что заплетать косички так больно. Но ради красоты стоит потерпеть. И потом, здорово, когда Анька рядом: заматывает ниткой очередную косичку и не отвлекается на свой ноут или мобильный. Можно задавать ей любые вопросы.

– Ань, а ты кого хочешь – братика или сестру?

– Крысу.

Зря я спросила. Кажется, у неё опять испортилось настроение.

– Мне нужна крыса, с красными глазами и голым хвостом. Я её Германом назову.

Анька сердито перекусила нитку. Я молча сидела на низенькой табуретке и старалась не шевелиться.

– Конечно, им малыша захотелось, – бурчала Анька себе под нос, – на руках носить, тискать. Я большая и вредная, ты… Ты просто большая, тебя и не поднимешь… Не крутись!

Ветка тихонечко заскулила и ткнулась носом в мой тапок.

– А тебе скажут: «Ветка, место!» И будешь весь день в прихожей сидеть, – продолжала шипеть Анька, – потому что у них уже будет маленький, они теперь ему будут пузо чесать…

– Ау-у-у, – всхлипнула Ветка и спряталась под одеяло.

Наконец всё было готово. Анька швырнула расчёску на стол и снова бухнулась на кровать. С ней точно что-то случилось. Её ноутбук стоял на столе с закрытой крышкой, а мобильник со вчерашнего дня валялся на стиральной машине. Вот кому были нужны Лучи Любви. Жалко, что я не догадалась и не заплела ей косички!

Весь вечер я ждала маму. Мне даже не нужно было с ней говорить – просто побыть рядом, прижаться. Наконец зачирикал звонок. Я уронила тетрадку, выбежала из комнаты и… остановилась в узком коридорчике.

Мама стояла, уткнувшись папе в плечо, а он её обнимал. Я услышала, как она что-то тихо сказала и он засмеялся. Они как будто спрятались от всех в тёмной прихожей, но вокруг них был собственный свет. Или это светилась мамина жёлтая куртка?

Ещё вчера я бы подбежала и обняла их обоих. А сегодня я почему-то почувствовала себя лишней.

Вторник

По дороге в школу я представляла, как в раздевалке сниму шапку, встряхну кудрями и мои Лучи Любви сразят Южика наповал. Я совсем забыла, что во вторник первый урок – физкультура.

– Лы-ы-ыжи-и-и-и-и…

Половина класса стонала у раздевалки, а вторая радостно прыгала и кричала «ура».

Папа научил меня кататься ещё прошлой зимой. Сначала ноги разъезжались в разные стороны, и я всё время падала. Или наступала правой лыжей на левую, так что не могла пошевелиться. Но потихоньку я научилась осторожно ходить и даже съезжать с небольших горок. Мама переделала крепления на больших лыжах специально для моих ботинок, и даже палки мне сделали как раз под мой рост.

– Так, хватит страдать! Все построились и выходим…

Наш физрук был маленьким и кривоногим, похожим на сказочного соловья-разбойника. Только доброго. Он звал нас мóлодцами и де́вицами и постоянно свистел в свисток.

Вот и сейчас он со свистом гнал нас в парк.

– Быстрей, быстрей! Не отставать!

Если надо куда-то идти или бежать, я никогда не отстаю.

Я не умею лазать по канату. Я хуже всех прыгаю через скакалку, потому что ноги мешают и связанные скакалки всё время запутываются. Зато я могу играть в волейбол и лучше всех бегаю. Может, я ещё что-то умею, просто никогда не пробовала?

Мы ехали по лыжне друг за другом. И тут я решила: надо сделать что-нибудь такое, необыкновенное. Чтобы удивился и Южик, и все… даже я сама.

Я огляделась. Вокруг – только снег и деревья. Носатые чёрные птицы клевали с куста какие-то ягоды. Рыжий пёс обогнал нас и, мотая ушами, помчался с холма. Он бежал по лыжне так быстро, что мне показалось, у него не четыре, а сорок четыре ноги. Интересно, я бы могла его обогнать? Наверное, это не страшно. И горка совсем не высокая, просто очень крутая.

А вдруг у меня тоже получится?!

Я вспомнила всё, чему учил меня папа.

Немножко согнуть ноги.

Присесть.

Прижать палки к туловищу.

А потом оттолкнуться и…

– Смотрите! – завопил Макаров, показывая на меня лыжной палкой.

Все остановились и повернулись ко мне.

Я летела с холма, глотая холодный воздух.

Сначала меня занесло куда-то вбок, и я чуть не упала, но всё-таки смогла выровняться, удержать равновесие, и тут я догадалась и ещё больше согнула ноги – и они уже не мешали, и земля не опрокидывалась на меня, она скользила под лыжами, и сердце стучало в ямке у горла: я смогла, я смогла, я СМОГЛА!

– Сто-о-о-о-ой!

Я даже не разобрала, кто это кричит. Есимчик? Макаров? Наш физкультурник?

Если бы у меня было двенадцать рук и в каждой по лыжной палке, я бы всё равно не успела затормозить.

Я только увидела что-то яркое и услышала крик:

– О май год!!!

Кажется, я кого-то сбила. Я попробовала оглянуться, чтобы посмотреть, что случилось, – и рухнула в снег.

Вопли затихли.

Я лежала на спине. Мои лыжи торчали вверх, они были длинные, как деревья. Ну, а я, наверное, была похожа на корень, потому что не могла отделиться ни от земли, ни от этих дурацких лыж.

Двум румяным старичкам тоже не повезло. Они барахтались в снегу и громко стонали. В своих ярких комбинезонах они напоминали гигантских детсадовцев, ещё и бормотали что-то непонятное.

– Простите, пожалуйста! – закричала я.

Наконец старичок в красном комбинезоне смог подняться. Бедняжка! Он думал, что больше сюрпризов не будет. И тут увидел меня.

– Холи моли! – сказал он удивлённо и покачнулся.

Я ничего не поняла, но на всякий случай заулыбалась.

Второй старичок тоже выбрался из сугроба. У него были такие же румяные щёки, такие же круглые от удивления глаза. Только комбинезон – зелёный.

– Мы приехать из Америка гостить наш друг. Он сказать, тут есть незабываемый каникулы.

Этот американский дедушка ТАК смотрел на меня, что я подумала – а вдруг Соня была права? Может, я по-настоящему его удивила и он влюбился в меня с первого взгляда?! Вернее, с первого удара – как только я в него врезалась.

– Я много ездить и нигде не видеть такой великий ребёнок! Можно фотографировать?

– Йес-с-с, оф кос-с-с! – к нам наконец подъехал физрук и помог мне встать. А я и не знала, что он умеет говорить по-английски.

Американский дедушка достал из кармана смартфон.

Я была вся в снегу, шапка съехала набок. Лучше вообще её снять – может, будет не так жарко. Я стянула шапку и…

– О-О-О-О-О!!! – одновременно выдохнули два американских дедушки, двадцать первоклассников и один учитель физкультуры.

Чем это я могла их так удивить? Или напугать?

И тут я всё поняла. Это Лучи Любви. Вернее, то, во что они превратились. Я осторожно провела рукой по волосам. Анька недаром старалась: мои кудряшки не распрямились. И теперь, когда я сняла шапку, они поднялись вверх и я стала похожа на одуванчик.

На очень, ОЧЕНЬ большой одуванчик. В Америке таких точно не бывает.

– Вау! – воскликнул американский дедушка и уронил смартфон в сугроб.

– Вау! – сказали двадцать первоклассников.

Жалко, что у нас ещё нет уроков английского. За сегодняшний день мы бы точно получили пятёрку.

На переменах Вася Южик старался держаться от меня подальше. Зато физрук улыбнулся и сказал, что я молодец. Раньше он никогда меня не хвалил. Наверное, эти Лучи Любви полетели в другую сторону.

Последний урок отменили, и в двенадцать я уже вернулась домой. Ветка ткнулась в меня мокрым носом, попробовала снег, натёкший с моих ботинок, и ушла по своим делам.

Надо повесить мокрые варежки на батарею, расчесать эти дурацкие кудряшки, сделать уроки… И ничего не хочется. Даже хлеб маслом намазывать лень. Вот бы найти какую-нибудь уютную норку и дождаться каникул! К сожалению, норок в нашей квартире не было. Поэтому я взяла книжку и пошла в туалет.

Папа называет наш туалет кабинетом. Он принёс туда стопку журналов с кроссвордами и карандаш. А мама покрасила одну стену белой краской и положила на пол коробки с восковыми мелками. Анька рисует на стене человечков с гитарами и барабанами. Мама – деревья с разноцветными котами на ветках. У папы получаются только улитки, зато он очень красиво их раскрашивает. А я люблю рисовать ежей. Особенно ежиные семейства: маму, папу и двух ежат. Младший ежонок всегда выше всех, он даже больше Аниных человечков.

Я дорисовывала связку сосисок на колючках ежиной семьи. Она получилась такой длинной, что тянулась по траве до маминого дерева с лиловым котом. И тут я услышала, как зазвонил телефон. За стеной сразу же что-то забулькало, и сердитый Анин голос ответил:

– Чего?

Я чуть с унитаза не свалилась от неожиданности. У Аньки сейчас должен быть пятый урок. А она проводит его лёжа в ванной.

Интересно, кто это ей звонит?

– Захотела и ушла, а тебе что?! – огрызнулся за стеной Анькин голос. – Думаешь, я не видела, как ты с этой мымрой из девятого всю перемену болтался?!

Я затихла. Наверное, мне нужно было уйти. Но я боялась, что она услышит мои шаги и ещё больше рассердится.

– Когда я тебя о чём-то прошу, у тебя всегда репетиции. И вчера, и позавчера… Ну и гуляй со своим барабаном… Да пожалуйста! И не звони мне больше… ВООБЩЕ НИКОГДА!!!

Стало тихо. Может, Анька от злости утопила телефон в ванне? И тут я услышала, как она всхлипнула. Раз, другой… А потом заревела – громко, как маленькая.

Это было ужасно! Анька большая, она старшая, она никогда не плачет… Мне хотелось влететь к ней, обнять, сказать, что все дураки. Но разве это поможет? Она ещё больше расстроится, если узнает, что я всё услышала.

Наконец зашумел душ. Я на цыпочках вышла из туалета. Надо пойти к Соне. Если она знает пять признаков любви, может, у неё найдётся хотя бы один способ, как помирить Германа с Анькой.

– Если чего-то не знаешь, надо спросить у Гугла, – сказала Соня.

Любимая мамина поговорка!

Мне этот Гугл представляется чем-то вроде чемоданчика, где мама хранит всякие гвозди, шурупы, винтики и отвёртки. Если кому-то понадобится редкий, единственный в мире гвоздь, он там обязательно будет.

Мы немного подумали и напечатали: ЛУЧШИЙ СПОСОБ ПОМИРИТЬСЯ…

– Ого! – обрадовалась я. – Здесь, наверное, тысяча разных способов!

– Нужно найти самый лучший, – сказала Соня, проматывая страницу. – Та-а-ак. Выложите дорожку из лепестков роз от входной двери до стола, где его ждёт романтический ужин…

– Это нам не подходит. Представляешь, сколько роз надо ободрать, чтобы выложить дорожку до нашей столовой?!

– Да уж, – фыркнула Соня. – Так, что тут ещё… Отправьте ему нежную эсэмэску.

– Типа это Анька написала? А если он не поверит? Даже не представляю, КАКИЕ ласковые слова она знает. Мне она их не говорит.

– Тебе не угодишь.

Соня обиженно уткнулась в компьютер. Неужели у Гугла не найдётся ни одного простенького, самого завалящего способа…

– Нашла! – заорала Соня.

Новая страница ещё загружалась, а она уже успела выскочить из комнаты и вернуться обратно. Под мышкой у неё торчал кролик. Белый, пушистый, с розовым носом.

– Вот: сюрприз, который тронет сердце вашего любимого!

– Он что… настоящий? – удивилась я.

– Ага! Мне его сосед по парте принёс. Ну, типа, ко Дню святого Валентина, просто заранее.

– И что нам с ним делать?

– Как что?! Дарить. Кролики такие пушистые, такие мимимишные. Разве можно обижаться на того, кто подарил тебе кролика?

– Наверное, нельзя…

Я с трудом представляла, КАК можно превратить живого кролика в подарок. Его ведь не завернёшь в блестящую бумагу, не приклеишь к нему бантики.

– Сонь… а тебе не жалко его отдавать?

– Ну… – Соня задумчиво посмотрела на кролика и вздохнула. – Может, он для того и родился, чтобы стать Кроликом Мира. Ему только нужен… небольшой тюнинг.

Да, что такое тюнинг, я тоже не знала. Поэтому спросила у Гугла.

Соня хотела нарисовать красное сердце. Но я сказала, что это будет не похоже на Аньку. Её любимые цвета – чёрный и оранжевый. Нам пришлось высушить кролика феном, чтобы рисунок не размазался. Кролик три раза пытался сбежать и от ужаса написал мне на колени. Конечно, я его победила. Но если вы думаете, что кролики нежные беззащитные зверьки, то вы ОЧЕНЬ ошибаетесь.

Среда

Чтобы не опоздать, я взяла у мамы часы.

Репетиция начиналась в 15:00.

14:35 – Мы уже были в школе.

Кролик спал в коробке от Аниных ботинок.

С этой коробкой мы провозились весь вечер. Соня оклеила её подарочной бумагой, а я проковыряла дырки маминой отвёрткой, чтобы кролику не было душно.

14:40 – Мы купили в столовой капустный салат. Соня сказала, что, если кролик проснётся и станет нервничать, капуста подействует на него, как валерьянка на бабушку. Салат был с майонезом, и нам пришлось отмывать капусту под краном.

14:48 – Мы тихонько вошли в актовый зал.

Все инструменты уже стояли на сцене. Мы пристроили коробку с кроликом на барабан и спрятались за пыльным фиолетовым занавесом.

– Сейчас они придут, – прошептала Соня.

14:57 – Дверь открылась.

– Ого, – обрадовался лохматый гитарист. – Гер, тебе подарочек!

Все загалдели одновременно.

– Это Аня тебя подкормить решила? Может, и на нас хватит…

– Ты чё, они в субботу разругались…

– Я понял, это от поклонницы презент!

– Интересно, а он съедобный?

– Ну, если это обиженная поклонница, лучше его не пробовать…

– Эй, – разозлился Герман. – Харе сплетничать!

Он запрыгнул на сцену и отбросил крышку с блестящей коробки…

15:03 – Перепуганный кролик замер.

Раз, два, три… целых четыре секунды он сидел неподвижно. А потом будто кто-то невидимый подбросил его вверх.

Прыжок – и кролик уже на соседнем барабане.

БДЫ-Ы-ЫЩ!

Прыжок – и он приземлился на металлическую тарелку.

ДЗЫ-Ы-ЫНЬ!

15:05 – Со страшным грохотом нежный пушистый зверёк проскакал по сцене, нашёл открытую дверь и удрал в коридор.

– Вот это подарочек, – хмыкнул бородач, которого все называли Петровичем.

В блестящей коробке лежали ошмётки салата и три крошечные какашки.

– Чё это было? – спросил обалдевший Герман.

– А ты не слышал? Это ж Неразменный Кролик!

– Точно, – кивнул гитарист. – Моя сестрица его в четверг притащила – типа ей одноклассник подарил. Так этот монстр за вечер все провода в комнате сожрал. Отец сказал, чтоб она ему нового хозяина искала или он из этого кролика коврик сделает.

– И чего, все так и дарят его друг другу?

– Ага. Сначала он у третьеклашек тусил, потом они просекли… Ну и кто-то его второклашкам передарил. Я ж говорю – Неразменный Кролик!

– Второклашки?! – обрадовался гитарист. – Повезло Гере с поклонницей!

Уши Германа запылали – так же, как Сонины щёки.

Я ничего не могла сказать. Поэтому я сделала такое специальное выражение лица: «Ну, теперь всё понятно». А Соня в ответ захлопала глазами. Вроде: «Я ничего не знала и хотела как лучше».

– Хватит болтать, – рявкнул Герман. – Играем.

15:30… 15:50… 16:10… 16:30. Мы стояли за пыльным занавесом и думали: интересно, они когда-нибудь закончат свою репетицию или так и будут играть до утра?!

15:40. Соне повезло. Я так устала от грохота, что уже не могла на неё злиться.

Жалко, что у людей не бывает никакого тюнинга. Я бы стала невидимой и ускакала отсюда – быстрее, чем наш Неразменный Кролик.

– Жень, ну честное-пречестное, я даже не догадывалась, что с этим кроликом что-то не так!

Мы сидели у гардероба и растирали уставшие ноги.

Соня виновато вздыхала.

– Ладно, – пробурчала я, – ты лучше скажи, что нам теперь делать? Кролик на Германа не подействовал.

– Думаю, надо… – задумчиво начала Соня… Но я не дала ей закончить.

– Только не говори, что надо спросить у Гугла!

– Да я о другом. Бабушка говорит: путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

– И что это значит?

Я представила этот путь: ты преодолела два моря, четыре горы, три болота и одну поликлинику. И этот самый Мужчина с Сердцем ждёт тебя на скамейке за поворотом. Бежишь ты к нему такая радостная и вдруг – тада-а-ам – ещё одно препятствие. ЖЕЛУДОК. И ни объехать его, ни обойти.

– Да всё очень просто, – сказала Соня устало, как взрослая. – Мужчину нужно кормить. А если он обижается, надо его кормить чем-нибудь таким… особенным. Необыкновенным. Давай что-нибудь испечём и подарим Герману. Скажем, что это Анька для него приготовила.

– А если опять получится какая-нибудь ерунда… ну, как с кроликом?

– Ты что! – возмутилась Соня. – Они в школе знаешь какие голодные? Вот увидишь, он сразу мириться побежит.

Я завязывала шнурки и вспоминала, какие продукты есть у нас в холодильнике. Из капустного супа или тушёной картошки точно не приготовишь ничего необыкновенного. Может, у Сониной бабушки найдётся какой-нибудь рецепт? Думаю, в еде и мужчинах она разбирается лучше всякого Гугла!

Я выложила продукты на стол.

Одно яйцо, немножко муки, много какао, целый пакет молока, масло в маслёнке… Ещё я достала ужасно твёрдую копчёную колбасу, и мы потихоньку отпиливали от неё по кусочку. Я давно заметила, что с колбасой во рту лучше думается.

– И что можно из этого сделать?

– Подожди… – Соня листала бабушкину тетрадку с рецептами. – Так… торт-суфле не годится… Заварные пирожные… м-м-м-м-м… обожаю!

– Ты издеваешься, да? – я чуть не поперхнулась куском колбасы.

– О, нашла! Мы сделаем быстрокекс. Его даже печь не надо, засунул в микроволновку – и готово.

– Так просто?

– Вот именно. Такой даже Анька смогла бы сделать! Хотя… – Соня нахмурилась. – Я не очень уверена. Всё-таки она не тренировалась на яблочных пирогах.

Сначала я положила какао, а потом насыпала на него сугроб из муки. Теперь можно было устроить сахарный снегопад. Я заглянула в сахарницу, потом в жестянку в шкафу. Пусто.

Пол чайной ложки, не больше.

И как нам без сахара прокладывать путь к сердцу мужчины?

Если накормить Германа такой горькой гадостью, он точно не побежит признаваться Аньке в любви.

– Давай поищем что-нибудь сладкое! – Соня шуршала пакетиками, перебирала банки. – Та-а-ак… Варенье малиновое… Не годится. Изюм… Тоже не в тему. Сироп шиповника… Хм. А это что такое?

– Мёд. Его папе в больнице подарили.

– То что надо!

Мы добавили мёд, быстро доделали тесто и поставили кружку в микроволновку.

– Хорошо, что ты сахар не нашла, – сказала Соня, облизывая липкие пальцы. – Мёд – он же лечебный? И полезный, правда? Прикинь, в одном кексике – целых три столовые ложки пользы! Это на Германа точно подействует. Вот увидишь, теперь он за Анькой на край школы побежит.

Четверг

Нам даже не пришлось искать Германа. Самодельные афиши о долгожданном выступлении рок-группы «Ангелы тумана» висели везде – и на входной двери, и у столовой, и у гардероба.

Мы пришли в актовый зал за полчаса до концерта.

– Привет, – кивнул мне Герман и снова склонился над барабаном. – Вы чего так рано?

– Ну-у-у… – я растерялась. Такое начало разговора мы не репетировали.

Соня яростно шевелила бровями – мол, давай, не молчи.

– Мне тут Анька для тебя кое-что передала, – я торопливо полезла в рюкзак.

– Это что? – подозрительно спросил Герман.

Вот, говорила я Соне, чтоб не заворачивала кекс в красивую салфеточку!

Наверное, Герман до сих пор вспоминает нашего подарочного кролика.

Я быстро сняла разноцветную бумажку и сказала:

– Это Анька для тебя испекла. Сама! Она просто задерживается… ну и попросила передать.

– Ух ты! – оживился Герман. – Я и не знал, что она умеет…

– Умеет-умеет, – подтвердила Соня, глядя, как довольный Герман засовывает в рот большущий кусок.

– А жнаешь… вкушна… ошень-ошень…

– Ещё бы! – гордо сказала Соня. – Он знаешь какой полезный! Там и масло, и настоящее какао, и яйцо, и даже мёд…

– Даже – ЧТО?! – Герман чуть не подавился последним куском.

– Мёд, – повторила я. – Очень хороший. Анька его специально положила… чтоб ещё больше пользы.

Герман замер с открытым ртом. Кажется, он хотел что-то сказать. Но не успел – на него вдруг напал какой-то чих. Два… четыре… нет, шесть раз подряд!

– Как это… апчхи… специально?! – простонал он, прижимая к носу платок.

Соня испуганно посмотрела на меня. Похоже, мы опять что-то напутали. На пути к сердцу Германа точно не должен был лежать этот кексик.

Я никогда не видела, чтобы человек заболевал так быстро. Только что был здоров – и вот он уже чихает, глаза слезятся, веки распухли…

– Гер, ты чего? – испугался Петрович.

– У бедя аллергия, – с трудом проговорил Герман, – аллергия… да мёд… Аня… ода же здает…

Глаза Германа стремительно превращались в узкие щёлочки. Из носа текло.

В зал входили старшеклассники, учителя. Даже младшие и те хотели послушать знаменитую группу. Они шумели, менялись местами, смеялись…

Я даже не заметила, как появилась Анька с подружками. Не обращая внимания на музыкантов, они уселись в первом ряду.

– Ты… ты чего здесь делаешь? – прохрипел Герман.

– Пришла посмотреть. Нельзя, что ли?

Герман снова чихнул – так звонко, что металлические тарелки откликнулись на его чих и загудели. От злости к нему даже вернулся нормальный голос.

– Посмотреть?! И чего, увидела, как мне плохо? Теперь довольна? Можешь больше не приходить!

Анька вскочила. Её щеки сначала стали очень красными и сразу же – очень белыми. Она кинулась к выходу, уронив по пути рюкзак, стукнулась коленкой о ручку кресла, споткнулась на повороте, грохнулась на пол, вскочила и вылетела за дверь.

В зале стало тихо. Так тихо, что я услышала, как шуршит конфетный фантик в последнем ряду.

– По техническим причинам концерт отменяется! – крикнул Петрович.

К сцене подбежала медсестра. Лохматый гитарист кому-то звонил с телефона Германа. Кажется, его родителям.

– Пошли, – Соня дёрнула меня за рукав, и я послушно поплелась за ней.

Все толкались у двери, торопились домой. Так же, как совсем недавно торопились попасть на концерт.

Я посмотрела в окно. Через школьный двор неслась Анька – без куртки, в новеньких чёрных балетках.

Кроме неё, на снежном листе двора никого не было, и она казалась такой одинокой и маленькой, что я могла бы накрыть её рукой, спрятать, согреть.

Но она никогда бы не разрешила…

Пятницасубботавоскресенье

Пятница – мой самый любимый день. Потому что три урока, а потом выходные.

Но в ЭТУ пятницу всё получалось неправильно.

Сначала я плюхнула в кукурузные хлопья молоко, а оно оказалось прокисшим. В холодильнике стоял новый пакет, только вот хлопьев больше не было. Пришлось идти в школу голодной.

Потом я не могла найти свою сменку. Одна туфля стояла на месте, а вторая куда-то запропастилась. Уже прозвенел звонок, все ушли в класс. И только я – потная, в расстёгнутых сапогах – бегала по соседним раздевалкам. Наконец я нашла туфлю на полке для шапок в раздевалке четвёртого «Б». Вечно эти мальчишки воображают себя чемпионами по волейболу!

На втором уроке была проверка техники чтения. От этого у меня окончательно испортилось настроение. Мне нравится читать медленно, когда разглядываешь слова, как стеклянные шарики на просвет. А если несёшься вперёд и громыхаешь этими самыми шариками, никакого удовольствия не получается. Я так торопилась, что споткнулась на самом простом слове. Маргарита Романовна ничего не сказала, только поморщилась, будто попробовала пересоленный суп. От этого стало ещё обиднее.

А ещё я всё время думала про Германа. Вдруг ему стало так плохо, что его положили в больницу? Я с трудом дождалась большой перемены. Хорошо, что на первом этаже висит расписание уроков, так что можно отыскать всех – и первоклашек, и одиннадцатиклассников. Я прокралась на третий этаж и заглянула в кабинет химии. Сначала мне показалось, что Германа нет. Но потом я увидела – вот же он, сидит на последней парте. Мрачный, зато живой. Уф-ф-ф.

Перед последним уроком в класс вошёл физрук.

– Лыжи отменяются, – рявкнул он. – Физкультура – в зале. Быстро переодеваемся, не копаться.

Легко сказать «не копаться»! Все толкались, отыскивая пакеты с формой, Макаров жевал бутерброд, Митя Есимчик надел на голову спортивные штаны Королёва и прыгал… И все одновременно что-то кричали.

– Не пихайся!

– Это моя майка, твоя за батареей!

– Ты чего жуёшь, дай попробовать!

– А что сказали на труд приносить?

– Кто взял мои носки?!

– Подвинься!

– Ну чего ты жмотишься, дай попробовать!

– А где мои кеды???

Полина говорила тише всех. Но её всё равно услышали. Все мальчишки развернулись к ней.

Полина потеряла кеды. Ура. Значит, можно её спасти!

Помочь Полине – мечта каждого первоклассника. Она самая маленькая девочка в школе. И самая красивая. Полина похожа на фарфоровую куклу. С такими куклами не играют – они слишком хрупкие. Ими любуются. У Полины медовые кудри, серые глаза, длинные ресницы. Она только вздохнула: «Где мои кеды?» – и все сразу кинулись искать их по раздевалкам.

Думаете, я ей завидую? Вот ещё! Да ни капель…

Нет, если совсем-совсем честно, немножко завидую.

Я как лошадь скакала в поисках этой дурацкой туфли. И если бы рядом сидели десять мальчишек, никто бы не кинулся мне помогать. Я же БОЛЬШАЯ. Я и сама справлюсь.

Наконец какой-то счастливчик заорал из дальней раздевалки:

– Нашё-ё-ё-ё-ёл!

– Ы-Ы-Ы-Ы-Ы, – обиженно выдохнули остальные.

Только Вася Южик никуда не бегал. Ещё до того, как начался переполох, он сел на скамейку и снял левый носок. Он так задумчиво шевелил пальцами, так внимательно их изучал – будто встретился с ними впервые.

Уже за это можно было влюбиться в Южика на всю жизнь!

Надо подумать об этом… потом.

Просто сейчас у меня совсем не подходящее для любви настроение.

Вечер пятницы, суббота и воскресенье слились в один бесконечный день.

Градусник за окном показывал ноль, и снег превратился в грязную кашу.

Зато градусник у Аньки под мышкой показывал тридцать восемь и шесть.

Всю пятницу, субботу и воскресенье она лежала под самым тёплым одеялом и поднимала голову, только чтобы высморкаться или чихнуть.

Пол вокруг её кровати был усеян твёрдыми комочками бумажных платков.

Мама тоже болела. Папа сказал, что у неё «пониженное давление». Он даже перенёс дежурство в больнице и остался дома. Специально для мамы испёк тыквенные оладьи, сбегал в магазин за солёной рыбой, а потом помчался туда опять – за грейпфрутом и букетом цветов. Он лечил маму бутербродами и её любимыми песнями, которые специально скачал на компьютере. Если раньше её давление лежало на полу, как воздушный шарик, из которого улетучился гелий, то теперь оно должно было взлететь до потолка!

Я тоже хотела что-то для неё сделать. Но у папы так ловко всё получалось! А у меня… Грейпфрут забрызгал соком окно, бутерброд упал рыбой вниз…

Я подумала и решила, что сейчас я нужнее Аньке.

– Хочешь, я натру тебе яблоко? Или сделаю чай?

Молчание.

Я осторожно присела на край кровати.

– Может, хочешь молока с мёдом?

Тишина.

– Ты скажи, что ты хочешь, и я…

– Я хочу, чтоб от меня все отстали!!!

Анька швырнула подушку в угол. Глаза у неё были красные, нос распух. И щёки мокрые. Не поймёшь – или это от простуды, или она опять плакала.

Это было ещё хуже, чем бутерброд, упавший на коврик.

Я положила подушку на кресло, достала рюкзак и села делать домашку.

Может, хоть что-то у меня получится.

Понедельник

– Завтра – День святого Валентина, – сказала Маргарита Романовна перед первым уроком. – Так что, если вы ещё не решили, кому дарите валентинки, определяйтесь.

– А трём девочкам – можно? – шёпотом спросил застенчивый Дима Крупецкий.

– Можно, – кивнула Маргарита Романовна.

– Во здорово! – радостно заорал Королёв. – Завтра прилетит летающая тарелка и привезёт Инопланетянке сердечко с Марса.

– И колечко с Сатурна, – хихикнул Макаров.

– Так, тихо, – Маргарита Романовна хлопнула по столу. – На самом деле…

Я уже знала, что она скажет: как хорошо, что все люди разные, каждый человек по-своему красивый и замечательный, и так далее, и так далее… Я слышала это сто раз. Легко говорить, если ты ничем не отличаешься от остальных. Только НА САМОМ ДЕЛЕ всё не так просто.

Я облокотилась на парту и приготовилась к длинной речи.

И тут в дверь заглянула учительница «ашек»:

– Да-да, уже иду, – спохватилась Маргарита Романовна. Стуча каблуками, она прошла к шкафчику, достала какие-то тетрадки и уже на пороге повернулась к нам и строго сказала:

– Значит, так. Сели и ждёте меня. И чтоб ни звука! Дверь открыта. Так что услышу КАЖДОГО. Всё поняли?

– Всё-ё-ё-ё-ё, – ответили мы хором.

Прозвенел звонок. В коридоре стало тихо. Мы сидели и ждали. Даже с места никто не вставал. И тут в приоткрытой двери показалось… ухо. Длинное белое ухо подрагивало прямо у пола. А потом запрыгнуло в класс – конечно, вместе с остальным кроликом.

Не издавая ни единого звука, мы смотрели, как белый кролик проскакал до учительского стола и спрятался за сумкой Маргариты Романовны.

Первой вскочила Полина. Она бесшумно отодвинула стул, опустилась на колени и поползла к столу. Следом за ней двинулись Макаров, Дима Крупецкий, Саша и Яна… Даже я не удержалась! Макаров осторожно протянул руку. Он уже почти схватил кролика, но в последнюю секунду зверёк увернулся. Прыжок – и он уже в коридоре.

Мы ползли следом за кроликом – очень быстро и очень тихо. Никто не говорил ни слова, все только пыхтели. У раздевалки кролик остановился, чтобы обнюхать потерянную варежку, и Саша почти поймала его. Почти! Я даже не поняла, как он умудрился от неё удрать. Это был не просто Неразменный Кролик. Это был Неразменный Неуловимый Кролик. Он вёл нас по школьному коридору, и бросить его мы уже не могли: каждый раз нам казалось, что ещё секунда – и мы его схватим.

Вот кролик проскакал за скамейкой, юркнул под батарею. Я почти достала его, но мне помешал чей-то ботинок. Такой знакомый ботинок – чёрный, с жёлтой строчкой. Анька недавно выпросила себе такие же. Я подняла голову. На подоконнике сидел… Герман.

Наверное, удобно прятаться на этаже младших классов, если прогуливаешь урок. Здесь тебя точно никто не станет искать. Я встала и осторожно дотронулась до его плеча. Герман отвернулся от окна и удивлённо уставился на меня.

– Привет.

Я даже не знала, о чём говорить. Зачем я его позвала? Он смотрел на меня и молчал. И я вдруг поняла, что нужно делать.

– Герман, это я сама…

– Что сама?

– Ну… Сама испекла тот кекс. Я Аньке даже не говорила об этом.

– И зачем ты это устроила?

– Хотела, чтоб вы помирились. Она тогда по телефону с тобой ругалась, а потом плакала… А мне её жалко…

Герман хмыкнул. Вдруг он сейчас уйдёт? Я ведь должна всё объяснить…

– Ты не знаешь, она теперь заболела. Даже не встаёт. У нас вчера доктор был…

– Что случилось? – заволновался Герман.

Ага! Теперь он уже не сидел с лицом взрослого, которого заставляют выслушивать глупости первоклассницы. Как же назвать её болезнь? Ведь не скажешь, что у неё сильная простуда и ужасные сопли, так что она не может нормально дышать. Надо придумать что-нибудь красивое и печальное. Она тоскует, грустит, чахнет… Точно!

– У неё чахотка.

– Что-о-о?!

– Чахотка, – печально повторила я. – Доктор сказал, это очень серьёзно, папа даже дежурство своё отменил… Чтобы… ну, ты понимаешь… быть рядом.

Герман с ужасом смотрел на меня. Он совсем растерялся. И тут я услышала сердитый голос:

– Кажется, я ВСЕМ сказала сидеть и ждать. Или ты особенная?

Маргарита Романовна! Я даже не слышала, как она подошла. Кроме нас, в коридоре никого не было – ни кролика, ни тех, кто за ним гонялся.

– Тебе что, на урок специальное приглашение нужно?!

– Нет, – прошептала я.

Я плелась за Маргаритой Романовной, и мне хотелось, чтобы дорога до класса была бесконечной. Наверное, она будет меня ругать до весенних каникул… И тут я вспомнила, что забыла сказать Герману одну важную вещь. Я покосилась на учительницу. Сжатые губы, нахмуренные брови. Больше, чем сейчас, она рассердиться не сможет. Всё и так плохо. Значит, можно зажмуриться, набрать побольше воздуха и заорать на весь коридор:

– А ещё доктор сказал, что ей витамин С очень ну-у-у-у-ужен!

К сожалению, в День всех влюблённых никто не отменяет уроки. И домашку тоже приходится делать. Хотя мне кажется, что математика и любовь несовместимы!

Я лежала на полу и решала примеры. Анька спала. Из-за насморка она так ужасно храпела и хрюкала, что я всё время сбивалась и писала неправильный ответ.

Вдруг Ветка радостно залаяла. И сразу же раздался звонок. Может, это мама раньше вернулась с работы? Я помчалась в прихожую, распахнула дверь.

На пороге топтался Герман.

– Жень… можно я к Ане пройду? Пожалуйста! Я на минуточку!

Не дожидаясь, что я скажу, он скинул отсыревшие ботинки и помчался к нашей комнате.

– Хр-р-р-хлюп, – послышалось за дверью.

– Что с ней? – с ужасом спросил Герман.

Анька лежала на спине и страшно храпела. Наверное, бедному Герману показалось, что это предсмертный хрип.

– Хс-с-с-с-с…

– Аня… – прошептал Геман дрожащим голосом. – Ань!

Анька чихнула и открыла глаза.

– Ты чего здесь делаешь?

– Я тебе витамин С принёс. – Дрожащими руками Герман открыл рюкзак и вытряхнул над кроватью огромный пакет.

Обалдевшая Анька смотрела на россыпь оранжевых апельсинов, под которыми спряталось скучное серое одеяло.

– Ты выздоравливай, пожалуйста! А то я без тебя… совсем не могу.

В Анькиных журналах я видела фотографии про то, как ОНА бежит к НЕМУ. По берегу моря. По опавшим листьям. По земле, которая никогда не пачкает пятки.

Сейчас всё было в сто… нет, в тысячу раз лучше.

ОНА сбросила одеяло, и апельсины со стуком покатились по комнате. А потом, путаясь в папиных пижамных штанах, чихая и теряя носовые платки, ОНА кинулась ЕМУ на шею.

Чтобы не мешать, я вышла из комнаты.

Я видела, что они целовались. Но это было совсем не противно, а даже красиво.

– Ну ты даё-ё-ёшь, – сказала Анька.

Она проспала три часа, закутавшись в одеяло. Тихая, как гусеница. Даже не чихнула ни разу.

Теперь она сидела, обхватив подушку, и улыбалась.

– Ты чего ляпнула, что у меня чахотка?

– Ну, ты же правда чахнешь без него. И чихаешь. Как это ещё назвать?

– Дурочка. Чахоткой в старину туберкулёз называли. Это такая болезнь, смертельная.

– Ой.

– Вот тебе и «ой». Он даже с репетиции сбежал… чтоб меня успеть увидеть…

Анька смущённо захихикала. Кажется, она совсем не сердилась.

– Девчонки, смотрите, что я нашла! – Мы оглянулись на радостный мамин голос.

В руках у неё была крошечная кофточка.

Такая пустяковина, а мама улыбается так, будто нашла у нас на антресолях клад.

– Представляете, это – ваша самая первая одёжка. Сначала её на Аню надевали, потом – на Женю. Я её сохранила, просто на память. И вот – опять пригодилась.

Мама смущённо шмыгнула носом, сбросила тапочки и забралась на кровать – рядом с Анькой. Тогда и я пристроилась с другой стороны – так, чтобы мама оказалась посередине.

Удивительно, эта кофточка была совершенно кукольного размера. Я осторожно потрогала её пальцем и спросила:

– И что, я была такая маленькая?

– Ещё меньше, – кивнула мама. – У тебя даже пальцы прятались в рукавах. Ты родилась темноволосая, такая лохматая… и очень серьёзная.

– А я? – обиженно спросила Анька.

– А ты была такой тихий колобок, никогда не плакала, только тихонько скрипела. Вот Женька – она ревела на всю квартиру, басом…

– А ты меня любила? – я даже сама не ожидала, что у меня вырвется этот вопрос.

– Ну конечно!

Я посмотрела на маму. И сразу поняла, что так оно и было. Значит, можно спрашивать дальше:

– А ты не расстроилась, что я так быстро расту?

Мама положила кофточку на колени и взяла меня за руку.

– Сначала мы, конечно, волновались. Думали, вдруг это какая-нибудь болезнь. А потом, когда поняли, что у тебя всё хорошо, успокоились. И стали просто жить с тобой рядом.

– И тебе не хотелось, чтоб я была… как другие дети?

Мама покачала головой.

– Почему?

– Потому… Ну откуда я знаю! Потому что это любовь. Ой!

Мама склонила голову и затихла. У неё было такое лицо… Даже не знаю, как объяснить… Как будто внутри у неё маленькое море и она слушает, как плещутся волны.

Мама приложила руку к животу и снова ойкнула.

– Хотите потрогать?

Она приподняла майку, и я увидела, какой у неё круглый живот. Похожий на маленький мяч. И как это я раньше не замечала?!

Мамин живот был горячим… Сначала там ничего не происходило. И вдруг я почувствовала лёгкое движение у меня под ладонью. Оно было ВНУТРИ, где-то в глубине. Толчок, потом ещё один, посильнее. И лёгкое подрагивание – как будто кто-то барабанит пальцами по моей руке. Может, он так решил поздороваться?

– С ума сойти, – прошептала Анька. – Он такой маленький, а уже пнул меня пяткой.

– Может, это не пятка, а попа, – тихо ответила мама.

Мы сидели, укрыв ноги тёплым Анькиным одеялом. Дождь за окном превратился в мокрый снег. Белые хлопья липли к стеклу. Там, во дворе, было темно, сыро и холодно. А здесь горела настольная лампа, и всюду валялись Анькины апельсины, и мы были втроём… Хотя нет, не втроём!

– Хорошо так сидеть, вчетвером, – сказала я шёпотом.

И сразу почувствовала, как мою руку легонечко пнули. Значит, ОН со мной согласился!

Вторник

Не представляю, когда они всё успели украсить. Школу было просто не узнать!

Везде воздушные шарики – в виде сердечек, конечно. На доске объявлений – признания в любви и открытки. Даже сердитая вахтёрша пришла в розовой кофте. Над её столом висел огромный плакат:

– Это директор нарисовал, – сказала Соня. – Уже третий год – одно и то же.

– Может, он придумал новый праздник – День всех влюблённых в Учёбу? – предположила я.

– Не думаю, что многие захотят его праздновать, – хмыкнула Соня.

Дверь в класс оказалась закрыта. Все толкались, шумели. Макаров встал на колени и пробовал что-то рассмотреть в замочную скважину.

– Вижу… Вижу, что-то двигается, – сообщил он. И дверь тут же открылась.

Мы ввалились в класс и огляделись. У каждого на парте лежала открытка-валентинка. А рядом – маленькое шоколадное сердечко.

– Вот это да-а-а! – заорал Королёв.

– А от кого это? – удивилась Полина.

– От меня, – улыбнулась Маргарита Романовна. – Потому что я всех вас люблю. Королёв, прекрати прыгать.

Саша подняла руку.

– А теперь можно узнать, что в почтовом ящике?

– Можно, – кивнула Маргарита Романовна.

Я смотрела, как она вытряхивает на стол большие и маленькие сердечки, красивые открытки. Вот повезло же кому-то! Хорошо, хоть одна валентинка у меня уже есть.

– Та-а-ак… Это Полине, снова Полине, Яне… Васе… Антону… И нечего хихикать! Это опять Полине… Саша, держи, это тебе…

Наконец Маргарита Романовна раздала все валентинки.

Ну вот, как я и думала… Вчера я решила, что не буду расстраиваться из-за такой ерунды. Но СЕГОДНЯ мне всё-таки стало грустно.

– Так… тут, похоже, ещё что-то есть! – Маргарита Романовна склонилась над ящиком, и её брови поползли вверх, а очки съехали на кончик носа. – Интересно, для кого такое огромное сердце?

Весь класс вытянул шеи. Сердце было действительно громадное, чёрно-оранжевое, разрисованное барабанами. Непонятно, как оно вообще поместилось в ящик. Не валентинка, а валентинища.

– А это кому? – спросила Полина.

И правда, кому? Я даже вспотела от волнения. Вдруг мне просто показалось, что оно может быть для…

– А тут написано, – Маргарита Романовна поправила очки и громко прочла: – «Женька, ты самая лучшая!»

Теперь весь класс повернулся ко мне. Моё сердце билось так быстро, будто я снова летела с горы. Только сейчас всё получилось как надо.

– Ничего себе сердечко, – сказал Макаров тоненьким голосом.

И все засмеялись.

Маргарита Романовна уже раздала тетрадки, а девчонки продолжали шептаться:

– Это точно не из нашего класса…

– Может, кто-то из «ашек»?

– Ты видела, как написано? Спорим, это старшеклассник…

Ко мне на парту прилетела записка. Я развернула обрывок бумаги и прочла

Я оглянулась на Маргариту Романовну, взяла ручку и написала ответ

Всю перемену девчонки обсуждали мою загадочную валентинку. Даже Королёв не дразнился, а молча сидел уткнувшись в учебник и бубнил: «Белый снег пушистый / В воздухе кружится…»

Я тоже решила повторить стихотворение. И тут у меня в кармане запищал телефон.

Эсэмэска от Мишки: «Привет можешь выйти?»

Я выскочила из класса.

Мишка смущённо переминался у окна.

– Что-то случилось?

– Ничего, просто вот… ночью из санатория вернулись.

– И как?

– Да ну-у-у, – Мишка махнул рукой. – Если бы ты поехала… Мы бы вместе чего-нибудь точно придумали. А так – тоска.

– Мишка, представляешь, у меня будет брат. А может, сестра, ещё не знаю.

– Круто! – обрадовался Мишка. – Слушай, я хотел тебе что-нибудь интересное привезти. Честно! А там – ну вообще ничего. Только это нашёл.

Мишка полез в карман и вытащил зелёную шишку и большую конфету.

– Держи. Шишку я в лесу нашёл, а конфету на полдник дали.

Из класса выглянули Полина, Яна и Маша Крапивина. Захихикали и уставились на Мишку.

– Может, это он?

– Да ну. Точно не он.

Мишка смутился и торопливо сунул подарок мне в руку.

– Ну, я пошёл.

Я вернулась и снова открыла учебник: «Белый снег пушистый…»

Телефон опять запищал. Новое сообщение: «Приходи ко мне после уроков я прочитал как делать огромные мыльные пузыри вирёвками».

Я сразу стала думать, где же нам с Мишкой найти верёвки для этих огромных пузырей. Но потом посмотрела на Маргариту Романовну и вспомнила, что вот-вот прозвенит звонок. Нет, надо повторить это несчастное стихотворение.

«Белый снег пуши…»

– Жень, у тебя карандаш есть?

Да что ж это такое! У моей парты стоял Вася Южик. Я протянула ему пенал и услышала тихий звук: ур-р-р.

Интересно, если у человека при виде меня бурчит в животе, это может быть признаком любви?

Я захлопнула учебник с «белым снегом». Понюхала шишку. Развернула фантик и лизнула конфету. Лучше съем её на большой перемене.

Теперь я точно могу сказать Мишке, что любовь не «ерунда». Но за эту неделю я от неё как-то устала.

Мне больше нравятся мыльные пузыри, которые можно делать верёвками… Просто и весело.

Главное, чтоб из этого не получилась ещё какая-нибудь история.

Content

Мария Бершадская
Про любовь

История главная Про меня

История девятая Про любовь