Елена Толстая

БОЛЬШАЯ НЕФТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начало ноября шестьдесят седьмого года знаменовалось большими торжествами — пятьдесят лет Октябрьской революции! Дата полыхала на транспарантах, обжигала разум партийных и комсомольских начальников и даже едва не подпалила расцветающую карьеру молодого москвича Дениса Рогова, корреспондента, между прочим, самой «Комсомольской правды». Денис собирался в командировку — и опять же не в ближний край, а туда, где билось сердце пятилетки, в Западную Сибирь. Освещать достижения героических советских нефтяников, которые взяли социалистическое обязательство — дать первую нефть к великому юбилею.

— Задание, сам понимаешь, серьезное, — сказал Денису главный редактор. — Кому попало бы мы не поручили. На тебе — большая ответственность. Ты будешь глазами и ушами миллионов советских людей. Дашь им объективную картину, покажешь всю панораму. И вместе с тем живое, человечное внимание к деталям, к мелочам жизни, которые помогают сделать читателей как бы очевидцами и даже в какой-то мере участниками событий. Об этом тоже не следует забывать… Да ты слушаешь, Денис? Денис!

Денис вздрогнул, оторвался от окна. Сейчас он думал о том, что совсем уже скоро привычный, тесный и обжитой московский пейзаж заменят просторы Западной Сибири с ее мрачными, величественными закатами, с ее бескрайними равнинами… Вообще Сибирь виделась в мыслях Денису преимущественно как бы из окна самолета — и он парит высоко, как сокол, обозревая ту самую «общую панораму», о которой толковал ему главный редактор.

— Я, Сергей Васильевич, если позволите, набросал уже начало, — поведал Денис, вынимая из кармана сложенную бумажку.

— Что это? — слегка нахмурился редактор.

— Литературный зачин… Ну в общем… чтобы не тратить время — там… — Денис чуть покраснел. — Не отвлекаться на пустяки.

Редактор не стал говорить юному корреспонденту, что свободного времени «там» у него будет предостаточно. Хватит на десять «литературных зачинов». Что большую часть срока своей командировки он будет сидеть в вагончике, ожидая, пока у бригадиров и мастеров найдется время на разговоры с приезжим из Москвы. Особенно если там у них аврал.

— Ты, Денис, имей в виду, — сказал редактор, — так, неофициально. Корреспонденты бывают такие, что не вылезают из комитета комсомола. Это, конечно, с одной стороны, правильно. Комитет комсомола — наш главный помощник в деле освещения проблем молодежи. И там, конечно, должны быть в курсе. И ты, сам понимаешь, обязательно сходи и познакомься. Возьми первоначальную информацию, посмотри соцобязательства, узнай имена — к кому потом обратиться. Но не засиживайся. А то, знаешь, бывали случаи… — туча набежала на лицо главного редактора. — Съездит корреспондент на объект и потом рапортует… А газета становится посмешищем. Так вот. Денис, такого быть не должно. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, Сергей Васильевич, — покорно сказал Денис.

— Будешь смотреть бытовые условия — а ты обязательно посмотри, и не только там. где тебя поселят, — смотри, в столовке не засиживайся. А то еще бывают такие… любимцы тети Маши.

— Какой еще тети Маши? — ошеломленно спросил Денис.

— Такой… с уполовником, — ответил Сергей Васильевич и пожевал губами, явно припоминая какой-то крайне неприятный случай. — Тоже, приедут на объект и засядут. В столовке. Имей в виду…

Денис пошуршал бумажкой. Ему явно не терпелось прочитать свое творение, и Сергей Васильевич наконец сжалился. Махнул рукой.

— Ну, давай читай. Что там у тебя?

— «Льдом схватило сибирскую землю. Как всегда, в дни годовщины Октябрьской революции пришел на землю первый снежок, низко нависло пасмурное небо. Но ярко горят алые флаги…»

— Стоп! — воскликнул Сергей Васильевич.

Денис поднял лицо от листка и поразился увиденному: по впалым, бледным щекам редактора медленно ползли багровые пятна.

— Ты хоть понимаешь, голова, что ты написал? — тихо спросил Сергей Васильевич.

— Что? — удивился Денис.

Текст, конечно, был не ахти — набор обычных фраз. Денису хотелось подчеркнуть контраст: погода, мол, хмурая, а настроение у советских людей — бодрое и рабочее. Красное на сером, так сказать.

— Ты понимаешь, что за такое нас с тобой могут… — Редактор медленно сжал пальцы в кулак. — Дай сюда!

Он отобрал у Дениса исписанный листок и начал рвать.

— Мы у Октября, как у солнышка, греемся, — приговаривал при этом редактор. — А ты пишешь, что — холодно! Мороз!

— Так ведь это только погода, Сергей Васильевич, она в ноябре всегда… — пробормотал Денис, наблюдая за редактором со смешанным чувством ужаса и насмешки.

— Все равно, — сказал Сергей Васильевич, вытряхнув обрывки в мусорную корзину. — Все равно. При чем тут погода! Нужно видеть дальше. Заглядывать в суть явлений, а не скользить по поверхности. Ну, поезжай в свою Сибирь. Дальше Сибири все равно не пошлют…

* * *

История открытия сибирской нефти насчитывала несколько столетий. Целый ряд исследователей предполагал наличие нефтегазовых богатств в западносибирском крае. Выдающуюся роль в их открытии сыграл основоположник советской нефтяной геологии, академик Иван Михайлович Губкин. В 1932 году им была выдвинута рабочая гипотеза о существовании нефтяных месторождений в районе Западно-Сибирской низменности. Губкин активно добивался развертывания комплексных нефтегеологических исследований в этом районе. Однако на протяжении еще двух десятилетий работы по поиску нефти там не давали ожидаемых результатов.

Поворотным событием, с которого начинается отсчет истории Западно-Сибирской нефтегазоносной провинции, стал произошедший в 1953 году мощный выброс газа на буровой, расположенной недалеко от старинного форпоста освоения русскими Сибири — села Березово. Это событие явилось толчком для проведения крупномасштабных геологоразведочных работ на территории ряда районов Тюменского Севера.

В 1963 году вышло постановление Совета Министров СССР «Об организации подготовительных работ по промышленному освоению открытых нефтяных и газовых месторождений и о дальнейшем развитии геологоразведочных работ в Тюменской области». Началась подготовка пробной эксплуатации разведанных запасов. Сейчас ждали первой нефти на Новотроицком месторождении, неподалеку от маленького сибирского города Междуреченска, жмущегося к великой сибирской реке Оби…

* * *

Корреспонденты сюда уже приезжали. Привозили кинокамеру, снимали материал для хроники. Правда, нефти еще не было — когда снимали хронику, бурили первую скважину, а она оказалась сухой. Но терять оптимизм было рано.

Больше месяца рабочих снедало любопытство: хотелось все-таки увидеть, что там корреспонденты наснимали. Ходили-то они везде, но известное дело — при монтаже «наиболее жуткие рожи» непременно вырежут.

— Вот тебя, Болото, положим, обязательно из хроники изымут, — предрекал молодой рабочий Ваня Листов.

Ваня был человек легкий, веселый, всегда готовый прийти на помощь и вместе с тем цену себе знающий. В бригаде числился на хорошем счету, камней за пазухой не держал и обладал ровно одним недостатком — не мог употреблять водку и спирт. Не из принципа, а по состоянию здоровья. Что-то в Ванином организме имелось такое, что напрочь отвергало целебную жидкость. Во всем прочем — душа-парень.

Потому и Болото, человек, в противоположность Ивану, чрезвычайно тяжелый и сумрачный, на выходку Листова никак не отреагировал, только хмыкнул с сомнением. Очень может статься, что и вырежут.

И столовку небось только краешком покажут. А в балковый поселок вообще даже не совались с камерой. Условия жизни тяжелые, что и говорить. Вот когда будут достижения, когда вырастут новые дома, построят больницу, дом культуры — вот тогда и будет что показать стране.

И точно, ни столовки, ни поселка не показали — только работы на нефтяной вышке и улыбающиеся физиономии. Болото, между прочим, из хроники не исчез. Ваня Листов уже успел позабыть свое легкомысленное предсказание, но Василий Болото — не из тех, кто забывает. Глядел на себя из темного зальчика культбудки, вздыхал и даже вроде как улыбался. Страна должна знать своих героев. Даже если эти герои плохо выбриты и мало похожи на красивого ковбоя из того фильма, у которого были оборваны последние пять минут — так и не узнали, чем кончилось, это еще в прошлом месяце привозили крутить.

К празднованию Великого Октября и кинохронику, и новые плакаты наглядной агитации, и ящик свежей литературы, в том числе художественной, привез парторг — Макар Степанович Дорошин.

Первый секретарь партийной организации Каменногорского нефтегазового управления был человеком на первый взгляд хлипковатым и не производил внушительного впечатления: невысокий, щуплый, с жидкими волосами неопределенного цвета и быстрой, как будто немного виноватой улыбкой. Однако эта незаметная внешность была ох как обманчива: на протяжении многих лет Макар Степанович успешно стоял между московским партийным начальством и неуживчивыми, сложными личностями, которым доверено было новое месторождение. В первую очередь это касалось начальника Каменногорского управления — Григория Александровича Бурова. Вот уж где требовался, так сказать, буфер, так это в отношениях между Буровым и высшим руководством.

Буров, конечно, не просто так занимал свой высокий пост. Дело знал, на работе горел, происхождение имел подходящее — пролетарское. Прошел весь трудовой путь: от рабочего до руководителя управления. И с высшим руководством разговаривать не боялся, при случае мог и высказаться прямо и нелицеприятно. Мнение свое всегда отстаивал бескомпромиссно. Вот тут-то и требовался талант дипломата Дорошина… и желательно так, чтобы Буров знал далеко не все детали.

Потому как имеются на белом свете герои, которые всегда на виду, вроде Бурова, — и есть у этих героев незримые помощники, всегда готовые вовремя сказать нужное слово, подписать нужную бумагу, остановить говорунов… В общем, дел довольно, и все сплошь мелкие, незаметные глазу. Что ж, без Дорошина как-то еще справился бы Буров… Впрочем, сам Дорошин над этим практически не задумывался. У каждого, как говорится, собственный фронт работ.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

Обнинск, аэропорт. Жду самолета. Обещали «Ан» к середине дня, но, кажется, ночевать придется здесь. Хорошо рюкзак мягкий, положить под голову. Всякая ерунда от скуки в голову лезет. Сижу в аэропорту, гляжу на пустую взлетную полосу за окном. Стекло такое толстое, что кажется, будто снаружи совсем тоскливо, хотя, если выйти из дверей, — вовсе не так: бодро подмораживает и где-то ужасно далеко — солнце.

Солнце здесь не как в Москве, оно и суровее и действительно дальше. Его не пригласишь на чай из самовара, как Маяковский. И человек здесь как будто меньше, а земля — плоская, с кляксами болот в кучерявой бороде лесов.

Вспоминаю сейчас Степку Самарина, старого приятеля. Вместе учились в Литературном институте. Самарин смешной, на Филиппка похож. Мы его так сначала и называли — «Филиппок», а потом надоело. У него всегда шея из воротников торчала как у жирафа. «Это, — говорит, — потому что я для ношения галстуков неприспособленный. Уж прямо и не знаю, как потом в президиумах заседать буду».

Я думал, он шутит, а он взял и ушел из института. Прямо посреди учебного года.

(Прошлась уборщица. Поглядела на меня с жалостью. Молчит пока. Ночью аэропорт закрывается — интересно, есть ли здесь гостиница или надо просить, чтобы мне дали в зале переночевать?)

Мы с Самариным виделись в последний раз у входа в институт. Он стоял и, вытягивая шею, глядел на тяжелую дверь. Тут как раз девушки вышли, две или три, они всегда стайками ходят, как птички. В этом году мода красивая, от девчонок просто глаз не отвести. Я чисто из эстетических соображений на них любуюсь, как на цветы, и они это, конечно, подозревают, потому и хихикают. Самарин — другое дело, он влюбчивый, как какой-нибудь «лишний человек» у Тургенева. И краснеет смешно.

Стоит, стало быть, Степан Самарин, глядит на девушек и краснеет, краснеет.

— Чего, — говорю, — Степушка, ты такой розовый?

— А, — говорит он. — Денис. А я, представляешь, из института ушел.

— И я ушел, — говорю, — потому что занятия на сегодня закончились. Хочу до завтра успеть одну книжку дочитать…

— Нет, — говорит он, — я совсем ушел. Навечно. Вот гляжу на эту дверь…

(Он на дверь глядел! В жизни бы не поверил, что Самарин тех девчонок пропустил!)

— Гляжу на дверь, — с силой и выражением продолжал Самарин, — и вспоминаю, с каким чувством ее впервые открывал. Каждую секундочку помню. Как потянул на себя, как радовался, что она, такая тяжелая, мне поддается… Вот бы, думаю, и учеба мне с такой же легкостью давалась.

— Да ты что, Степан! — говорю. — Что у тебя с головой? Мать с таким трудом тебя в этот институт запихала…

Мама у Степушки, правда, замечательная. Красивая и молодая — прямо не как мать, а как сестра. Она в министерстве работает, но дома держится очень просто и Степкиных друзей любит. Готовить, правда, не умеет, торт и печенье к чаю у нее всегда покупные. Но это как раз закономерно. Бабушка моя всегда говорит: «У женщины или руки красивые, или обеды отменные». Отец ей возражал: «Вы, мамаша, совершенно от жизни отставшая. Современные условия освобождают женщину-труженицу от домашнего рабства». А бабка свое гнула: «Нет, мол, что в вашей хваленой кулинарии покупается — всё не то, есть невозможно. Надо обязательно готовить домашнее…» В принципе, я с бабкой согласен. Но Алина Станиславовна — совершенно особенная женщина. Ее просто невозможно представить на кухне, в фартуке, чтобы она капусту шинковала или в духовку какой-нибудь пирог сажала. Прямо признаюсь: не была бы она Степкина мать, я бы, наверное, влюбился и страдал. Как типичный тургеневский барышень.

Я как Алину Станиславовну помянул, Степка сразу сделался свекольного цвета.

— Ты про маму вопрос и не затрагивай, мне еще с ней разговор иметь. Но учти, Денис, решение мое окончательное и твердое.

— Ты о чем вообще, Степан, говоришь? У тебя, наверное, температура.

Он только рукой махнул и засмеялся. За что люблю Степку — не злится он никогда.

— Нет, никакой температуры нет Напротив, я все холодно обдумал. Литературный институт — это моя ошибка молодости, а настоящее мое призвание — геология.

Тут я и упал, фигурально выражаясь.

— Геология? Ты в своем уме? Какая еще геология? Это же целая наука, тут учиться надо, химию, между прочим, сдавать…

— Что ты кудахчешь, как замдекана? Это потом надо химию и все остальное сдавать, а сначала можно и так, в разнорабочих, чтобы воздуху нанюхаться и к ремеслу притереться, — сказал Степан. — Мне даже по ночам снятся тайга и степи и я с геологическим молотком. Хожу и камни обстукиваю на предмет полезных ископаемых. В общем, собираюсь ехать туда, где вершится сейчас история страны — в Западную Сибирь.

— Ты же писателем хотел быть.

— Вот и буду писать — письма из Сибири, — сказал Степан. — Длинные и подробные. А ты еще гордиться мной будешь. И вот здесь, — он показал на дверь Литературного института, — повесят мой портрет.

— Ага, — сказал я. — Гвоздями прибьют.

— Ты скептик, — заявил Степан на прощание, — а скептикам очень трудно живется.

— Даже самому закоренелому оптимисту трудно представить себе, чтобы портрет выдающегося геолога висел на входной двери Литературного института, — заметил я.

— Не притворяйся, будто ты меня не понял, — ничуть не смутился Степан. — Будешь еще статьи про меня писать.

— Из Сибири, — добавил я.

— А что? Из Сибири! — сказал Степан.

И вот я на своем первом задании… Лечу в Сибирь. Кто знает? Быть может, встречу и Степана. Вот она, литературная практика. Молодой очеркист в газете. «Писатель обязан быть на передовой, набираться опыта, а журналистика — первая помощница… Сколько наших замечательных советских писателей начинали с очерков, с коротких заметок в газетах…» — сказал мне наш замдекана, отправляя на практику.

А когда я приходил вчера попрощаться — мол, уезжаю на первое ответственное задание, — он пожал мне руку и вдруг спросил:

— А ты, Денис, не боишься, что Север не отпустит?

Я его тогда не понял, только посмеялся в ответ.

А сейчас, кажется, начинаю понимать, что он имел в виду. Впрочем, выводы делать еще рано. Сначала нужно дождаться самолета и наконец долететь до цели…

* * *

Диктор торжественно читал, пока по сморщенному экрану бежали знакомые пейзажи, закончившиеся нефтяной вышкой:

«Вся страна знает нефтяной Азербайджан, колоссальные запасы черного золота Татарии, однако это не идет ни в какое сравнение с месторождениями Западной Сибири… Чтобы представить себе величие трудового подвига советских нефтяников, надо увидеть эти места и людей, которые пришли их осваивать. Как в дни Магнитки и Днепростроя, вся страна помогала сибирякам в их схватке с суровой природой. — Диктор как будто вздохнул и как бы с прищуром продолжил: — Сейчас на Западе кое-где говорят: „Русским, конечно, повезло, но справятся ли?“ — Он выдержал паузу и уверенно, резко отрубил: — Да, справимся! Бригада бурового мастера Андрея Векавищева обещает первой рапортовать о добыче нефти крупнейшего в Западной Сибири Новотроицкого месторождения. Ударно трудятся нефтяники передовой бригады Векавищева. Они уверены: первая нефть на новом месторождении будет добыта в самое ближайшее время. Им это по силам: ведь еще недавно представить себе было невозможно…»

В этот патетический момент на экране замелькали бессвязные геометрические фигуры, черные и белые, а затем мертвенный лунный свет проектора озарил лица сидящих в первом ряду.

— Егор, чего там у тебя? — крикнули из темного зала.

— Обрыв, вот чего, — пробурчал киномеханик. — Да я быстренько, Андрей Иванович…

Для склеивания пленки у него под рукой имелось все необходимое — планшетка с особым зажимом и клей, и даже спичка, чтобы клей намазывать. Но до конца хроники оставалось совсем немного, и большинство зрителей решили не дожидаться окончания длительной процедуры. Тем более что Егор начал с того, что намертво приклеил к пленке собственные пальцы.

— А ну тебя! — махнул рукой буровой мастер Андрей Иванович Векавищев. — Сто лет тут будешь возиться. Идем, Макар Степанович, это надолго.

Дорошин поднялся с табурета.

— Ладно, пойдем. Тем более самое главное уже показали.

— Что? — с подозрением прищурился Векавищев.

— Тебя — вот что! — засмеялся Дорошин. — Остальное — так, прилагательное.

— А я, значит, существительное, — сказал Векавищев. — А Буров у нас, получается, тогда кто? Глагол?

Они вышли наружу Под сапогами захрустела подмерзшая сырая глина. Напротив культбудки стояла грузовая машина и перед ней на перевернутых ящиках, накрытых газетой, — пачки книг. Две девушки зябко пританцовывали рядом, ветер дергал их шелковые цветные платочки.

Векавищев покосился на них и сразу отвел глаза. Не то чтобы они его смущали, но… И посоветоваться, в общем, не с кем — мужики сразу смеяться начнут и такого насоветуют. Нет уж, лучше не надо.

Векавищев про себя знал, что он — мужчина не слишком, что называется, видный. Обыкновенное русское лицо, нос картошкой, русая масть, ничего выдающегося. Вот Буров — это да, это красавец-мужчина. Когда Галина Бурова для супруга своего в «Военторге» прорезиненный плащ покупала, она, говорят, пришла и прямо так и сказала: «Дайте мне, — говорит, — плащ». Там спрашивают, мол, какой размер. Она отвечает: «Мне для буровика, понимаете?» А продавщица, баба, видать, опытная, и не такого наслушалась, Галину и спрашивает: «У вас, — спрашивает, — какой буровик, двухстворчатый или трехстворчатый?»

Ну так про Андрея Ивановича Векавищева и не скажешь. Не двухстворчатый он и тем более не трехстворчатый. Одинарный, «ухватиться не за что», как выражается комендант Дора Семеновна. Бороду вот отпустил хемингуэевскую, как на той фотокарточке писателя, что стоит в библиотеке на полке с зарубежной литературой. Крупной вязки свитер под горло и эта самая героическая борода, которая, как считают, помогает рыбу ловить и охотиться на африканского льва.

Ну так вот, о библиотеке. Почему, интересно, работают в библиотеках всегда молодые привлекательные женщины со сложной судьбой? Взять эту Машу. Тридцати еще нет, самое большее — лет двадцать пять. Хорошенькая — как киноартистка. Темные волосы в косе, брови — атлас, а улыбка грустная. Приехала в Сибирь за мужем, а муж… Вон курит за углом и в Машину сторону не глядит так старательно, что даже неловко делается. Ну и правильно, в общем, что они разошлись, не пара он такой девушке. А она молодец. Даже виду не показывает.

Только вот Андрея Ивановича зачем-то смущать взялась. Встретится с ним глазами, вспыхнет — отведет взор, а потом опять украдкой на него поглядывает. Нет, Машенька. Поищи-ка себе кого-нибудь более подходящего. Помоложе, поуживчивей. Без разных там вредных привычек. Вроде привычки переезжать с места на место в поисках — где потруднее.

Дорошин в своих ботинках бодро хрустел по смерзшейся дороге. Парторг еще не отошел от разговоров с начальством.

— Доволен, Андрей? Хроникой-то?

— Так а что? — рассеянно ответил Векавищев. — Конечно доволен, молодец, что привез.

— А ты ведь не верил, что привезу.

— Не верил?

— Нет.

— Не помню…

— Андрей, — помолчав, снова заговорил Дорошин, — ты это, знаешь… Начальство торопит. Первая нефть — вот как нужна! Позарез! — Он неловко чикнул себя ладонью по горлу.

Векавищев криво пожал плечами. Одними просьбами да заклинаниями нефти не добудешь. Если нефть есть, она пойдет. Если нет нефти — все бесполезно.

Они подошли к вагончику бурового мастера, где Дорошин оставил несколько свертков, прежде чем идти смотреть кино в будку. Сейчас он вытащил эти свертки, предъявил.

— Гляди лучше, Андрей, привез тебе новую наглядную агитацию.

Андрей Иванович поглядел. Красивая агитация. Буквы красные и белые, картинки в три краски нарисованы.

— Ну ты прямо как Николашка во время Первой мировой, — брякнул Андрей Иванович. — Знамена на передовую шлешь!..

Дорошин аж в лице переменился. Схватил Векавищева за рукав, притянул к себе, зашептал сквозь зубы:

— Да ты чего? Ты чего, Андрей? Ты соображаешь? Будь на моем месте сейчас Михеев, уже завтра донос ушел бы… — Он потыкал указательным пальцем в небо. — На самый верх!..

Векавищев с доброй насмешкой смотрел на парторга. Всем хорош Макар Степанович, но перестраховщик — таких еще поискать! А все потому, что не может забыть времен, когда начинал на партийной работе. И времена-то, между прочим, не такие уж далекие. Тогда за неосторожное слово можно было уехать очень далеко и очень надолго… Впрочем, даже Дорошин постепенно оттаивает. Но очень постепенно.

— Ну при чем тут Николашка, знамена? — с мягкой укоризной повторил Макар Степанович. — Тебе, может быть, голые стены в бытовке нравятся? Бери да благодари.

— Я благодарю, благодарю, Макар, но от твоих плакатов нефть все равно не появится. Ты-то хоть понимаешь, что добыча нефти — не производство спичек и карандашей? И мне техника нужна, техника!.. Стройматериалы!.. А не плакаты твои!.. Дай сюда!

Он непоследовательно выхватил у Дорошина листы, скатал их в трубку.

— Давно бы так, — сказал Макар Степанович, тревожно следя за старым другом. Не нравилось парторгу, как глядит Векавищев. Как будто червяк его точит. И никому про этого червяка знать не следует.

Вот, положим, Ваня Листов — счастливый человек. Приказали ему: надо бурить! Идет и бурит. И твердо верит, что нефть пойдет. Почему? Потому что так сказали старшие товарищи.

А Векавищев — сомневается. Самым тайным, самым дальним уголком души, куда никому ходу нет. От самого себя скрывает.

Если и вторая скважина окажется сухая…

— Добился ты, Макар, своего, — с досадой бросил Векавищев.

— А чего я добился? — удивленно развел руками Макар Степанович.

— Того. Испортил настроение в праздник.

— Кто, я? — потрясенно переспросил Дорошин.

— А кто? — в упор уставился на него Векавищев. — «Первая нефть вот так нужна!» — Он постучал себя по горлу ребром ладони с такой силой, что поперхнулся и закашлялся. — Ну тебя совсем! Ты зачем сюда приехал? Праздничный концерт проводить? Вот иди и проводи!

С этими словами он скрылся в бытовке.

Дорошин читал Векавищева как книгу и даже обижаться не стал. Понимал: у мастера очень неспокойно на сердце.

Ладно. Перекипит. На концерт все равно придет. Артисты приехали — аж из областной филармонии.

Несколько часов тряслись на грузовике, потом грелись чаем с бутербродами, а самый главный, который у них за руководителя, — и чем покрепче. Скоро выступать начнут. По слухам, солистка там одна есть, Марченко, — женщина нечеловеческой красоты. Дорошин видел их всех, включая и «нечеловечески прекрасную» Марченко, одетыми в ватники и закутанными в платки, поэтому сказать что-то положительное на сей счет пока что не мог.

Он направился к библиотекаршам.

Смуглая красавица Маша встретила его ясной, спокойной улыбкой. А вторая — ее помощница, Вера Царева — так и завертелась перед ним, точно балованная дочка.

— Ой, здрасьте, Макар Степаныч. Может, книжечку возьмете?

Глазами так и стреляет. Смешная. У этой все незатейливо: закончила школу, живет в Междуреченске с братом Глебом и младшей сестренкой (родители не то померли, не то сидят давно и прочно). Год после школы Вера болталась без всякого толку, торжественно грозилась поступать в Сельхозакадемию, даже уезжала вроде бы документы подавать, но потом вернулась и ни про какую Сельхозакадемию больше не заговаривала. Пробовала работать в продуктовом магазине, да быстро уволилась без объяснения причин. Глеб ходил потом, улаживал какие-то дела и бил морду одному местному парню, который в том же магазине временно трудился в качестве грузчика.

Маша, постарше, поспокойней, поопытней, взяла Веру под свое крыло. Работа в библиотеке тихая, хотя и пыльная. В смысле — пыли много. Сиднем сидеть и ждать, пока буровики сами собой потянутся к знаниям, естественно, было не по-комсомольски, поэтому Маша с Верой организовывали выезды на буровые, прямо в бригады. Предлагали новинки советской литературы, вели разъяснительную работу насчет классического наследия. «Что ты в школе читал — про то забудь, — убедительным тоном ворковала Вера, всучивая суровому буровику растрепанного Шекспира. — Ты новыми глазами на это погляди. Я сама как перечитала про Печорина — ой, что со мной было!.. Прямо полночи не спала, все думала. В школе-то мы совсем глупые были».

Светловолосая круглолицая Вера, смешливая и общительная, как нарочно, оттеняла Машу, строгую, немного «сердитую».

Сейчас обе уже продрогли на ветру, но с боевого поста упорно не уходили. Маша вела учет взятых книг в особом блокноте.

— Возьмите Дюма, вам понравится, — донеслось до Макара Степановича.

Дорошин похлопал себя по бокам, согреваясь. Все-таки в городском плаще холодновато.

— Так, девчонки, собирайтесь. Артисты приехали.

И, улыбнувшись каждой по отдельности, пошел дальше. Записав номер последнего читательского билета, Маша начала складывать книги в машину. Вера подала ей очередную пачку и вдруг кивнула на угол бытовки:

— Не, Маша, ты только глянь… Бывший-то даже не косится в твою сторону.

Девушка тревожно повела плечами. Ей вдруг стало зябко, неуютно. Как будто в семью, где все родные, вдруг зашел чужой человек. И как он только посмел так поступить с Машей!.. И все ему безразлично. Вон курит себе и в ус не дует… А ведь Маша из-за него плакала.

— А что ему, он скоро уезжает… — Маша грустно улыбнулась. — Перегорело уже все, Вера. Да и что говорить об этом! Развод — это еще не конец жизни. Наоборот! Может быть, это только начало… А как у тебя с Казанцом?

Вера заблестела глазами.

— Предложение сделал.

Виталий Казанец, буровой мастер, соперник Векавищева, красивый, с ленивой повадкой балованного кота и проникновенным взглядом темных, загадочных глаз, представлял собой самого рокового мужчину в обозримых окрестностях. Вера считала, что он подходит на роль герцога Гиза. Или кого-нибудь еще, такого же прекрасного и героического. Ну если переодеть, конечно, в подходящую старинную одежду.

— Да ладно тебе! Вот так прямо — предложение? — ахнула Маша. — Что ж ты молчала? Подруга называется!

— Да я как-то растерялась… — призналась Вера.

— Вера, дорогая!..

Маша от души обняла подругу.

Казанец не то чтобы нравился Маше — она никак к нему не относилась. Не было времени познакомиться. Вроде на хорошем счету. Ходит в передовиках. Бригада, как говорят, за него горой. А главное, считала Маша, Вере просто необходимо поскорее обзавестись собственной семьей и уйти из дома, где заправляет Глеб. Вот кто действительно был Маше не по сердцу, так это Глеб Царев.

Глеб был сильно старше обеих сестер, и Веры, и Вари. Здоровенный дядька, всегда в подпитии, грубый и, что называется, со связишками. В магазине знакомый завхоз, в отделении милиции — лейтенант, на автобазе — знакомый механик. Куда ни придешь — везде у Глеба какие-то приятели, вынимается из кармана обернутая в газету бутылка самогона и обговариваются какие-то дела-делишки… Неприятный человек. И, как говорит Вера, любит поставить в разговоре точку кулаком. В общем, уходить Вере из дома надо. И Варю, когда подрастет, забирать.

Маша поцеловала подругу в щеку. Вот так, подумала она, за другого человека я очень хорошо решаю, а за себя саму решить так и не смогла.

Эти размышления были прерваны появлением киномеханика Егора. Егор закончил показывать хронику, и ему уже успели немножко налить. Самую малость — для запаха и «сугрева». Ну и для настроения, само собой. А настроение в связи с праздником, ясным деньком и прочими обстоятельствами было лучше некуда. Егор обхватил обеих девушек за плечи и прижал к себе.

— Девчонки, может, у вас и про любовь книжки имеются?

— Может, и имеются, — ответила Маша, мягко высвобождаясь.

— Маша, — повернулся к ней Егор, — прошу учесть: я, между прочим, человек абсолютно неженатый.

— Надо же! — не без иронии проговорила Маша. — Кто бы мог подумать?

Вера весело засмеялась. Осеннее солнце золотило ее волосы, ветер щипал за щеки… И казалось: что-то хорошее, светлое ожидает ее в самом ближайшем будущем.

Издалека уже доносилась музыка — скоро начнется праздничный концерт, а потом будут танцы…

— Эй, — раздался хрипловатый голос.

Егор повернулся. К нему вразвалку подходил Василий Болото. На библиотекарш не смотрел, на книги — тем более. Исследовал пытливым взором улыбающегося Егора.

— Иди сюда, — повторил Болото.

— Чего? — не понял Егор.

— Пойдем поговорим, — вполне дружеским тоном предложил Василий и, приобняв товарища, увел его.

Девушки переглянулись и, не сговариваясь, прыснули от смеха, как две школьницы.

Ласково доведя Егора до угла, так чтобы от библиотечной машины было не видать, Василий аккуратно впечатал своего спутника в стену.

— Ты что трешься у нее? — вопросил Василий скорбно. — У тебя же три класса образования.

— Ну так а что, нельзя? — затрепыхался Егор. — Может, у меня любовь! — предположил он.

Болото молча созерцал его. Это был как раз тот самый случай, когда один собеседник совершенно не слышал, что говорит ему другой. Поэтому Болото, очевидно, искал слова более доходчивые. А пока слова искались, безмолвствовал.

Между тем Егор перешел в наступление и нанес Василию сокрушительный удар:

— Нашел за кого заступаться! Да она с Векавищева глаз не сводит. Не заметил? Первый муж-то, Кобенко, — он же ее бросил… Видать, голодная на мужиков. Ну что ты, в самом деле, Вася… Руки убери!

— Да пожалуйста, — пожав плечами, ответил Василий и без всякого предупреждения всадил кулак бедному Егору в живот.

Пока жертва корчилась у стены, Василий сказал очень просто:

— Еще раз рядом с Машей увижу — убью. Это ты понял?

Егор не ответил. Ему было и больно, и обидно. Девчонка не стоила ни разговора этого, ни мук.

— Ну тебя, Васька… — прохрипел Егор. — Дурак, и чего ты ко мне привязался?

— Да ладно тебе ныть, мы ведь просто поговорили, — сказал Василий.

И, нахлобучив Егору шапку на лицо, неспешно удалился.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

Я начинаю понимать, что имел в виду мой руководитель, когда спрашивал — не боюсь ли я, что «Север не отпустит». Кажется невероятным, чтобы человек мог подчинить себе здешнюю природу. Смешно признаться, но до сих пор я, кажется, и не видел настоящей природы. Те милые дачные леса и перелески, которые помнятся по Подмосковью, кажутся чем-то игрушечным, ненастоящим. Необъятные просторы, покрытые лесом, а затем — пятна болот, блеск топких озер, безграничная плоскость земли… Но и это меркнет перед огромной рекой — Обью. Просторная, как море, подвижная, полная воды (знаю, нелепые слова!) — она движется величаво и неостановимо…

Переправа через Обь — паром. Опять пришлось ждать в компании местных товарищей, для которых, кажется, все это скучная и ненужная обыденность, бытовое недоразумение. Я же был как будто парализован этим зрелищем и почти не замечал происходящего вокруг. Для будущего очерка все это, разумеется, не годится. Нужно будет найти какие-то другие слова — может быть, про покорение природы, которую человек заставит отдать свои богатства.

Моя цель — Междуреченск, небольшой городок, выросший на берегу Оби. Население — пять тысяч человек. Местные по большей части работают на рыбзаводе. Сообщение с «большой землей» осуществляется преимущественно во время летней навигации на Оби. Заканчивается навигация — замирает и жизнь в Междуреченске. По словам местных, это, конечно, «дыра»: нет центрального отопления и водопровода, а электричество подается посредством дизельных установок. Из всех благ цивилизации — только проводное радио да пара магазинов.

Однако скоро все должно коренным образом перемениться. Недаром наше время называют эпохой второго освоения Сибири. Земля хранит здесь огромные богатства. Будущее края неразрывно связано с развитием нефтеразработок. Что с того, что нефтяники живут сейчас на окраинах города в бараках? Не пройдет и десяти лет, как все изменится.

Мы переправились через реку к шестому часу вечера, и я пошел через весь город в управление, чтобы встретиться с начальством, доложить о своем прибытии и попросить о размещении. Мне хочется пожить здесь подольше, на собственной шкуре ощутить все, чем живут покорители Сибири… Может быть, удастся и поработать на нефтяной вышке. Это было бы здорово. Чем больше личного опыта — тем убедительнее выйдет очерк.

Я думаю, что настоящий писатель обязательно должен странствовать и переменить много профессий. Так делали и Максим Горький, и Хемингуэй. Поэтому их произведения так убедительны, веришь каждому слову. Конечно, после тридцати, когда уже приближается старость — осень жизни, человеку хочется покоя. Он садится за свой большой письменный стол и только пишет, пишет… Как, должно быть, тяжела участь писателя, который уже использовал весь свой личный опыт и теперь вынужден что-то выдумывать, высасывать из пальца!.. Поэтому я и хочу обзавестись большим жизненным багажом. Самарин говорил, что намерен творить историю. Что ж, пусть творит; но необходим и кто-то, кто будет эту историю записывать.

— Тебе к нефтяникам? — спросил меня местный мужик. На нем был синий ватник, лицо — дубленое, глаза сощурены в щелку. — Ну так не ходи в центр города. Зачем тебе в центр? Тебе — туда, в балковый поселок.

Я не понял, и он догадался. Стал смеяться.

— Балки — хибары из всякого мусора… Топай, топай. Наглядишься еще. Надоест — к нам приходи.

Он махнул рукой и свернул на широкую улицу, по которой, наверное, ездят трактора, так она разбита. А я пошел туда, куда он показал.

Балки — дома, выстроенные из «подручных средств». Никогда раньше такого не видел. Кругом натянуты веревки, сохнет белье, пеленки. Окна кривые, можно видеть какие-то растения. Человеку, особенно женщине, необходимы роскошь, хотя бы минимальная, и домашние питомцы, пусть даже и растения. Живут семейные, есть и комендант, Дора Семеновна.

Эта золотая женщина выскочила как будто из-под земли и сразу принялась на меня кричать:

— Кто такой? Почему без разрешения? Ты что здесь делаешь? Работать приехал? Куда ты в сапогах вперся?

Я сошел с крыльца и показал ей удостоверение «Комсомольской правды». Она взяла в руки, поднесла к глазам, потом отодвинула подальше. Наверное, дальнозоркая. Пошевелила губами, потом на меня посмотрела — медленно так, словно не доверяя.

— Корреспондент? — переспросила она.

— Так точно, — сказал я. Не знаю, почему именно так сказал.

— Ой, ну вы поглядите на него, корреспондент он! — закричала она. — В чем душа держится, корреспондент! Тебя, наверное, голодом морили.

— Мне бы коменданта, — сказал я.

— Я комендант, — ответила она. — Дора Семеновна.

И сунула мне красную влажную руку.

Дора Семеновна невысока ростом, но внушительна в смысле толщины, голос у нее как труба, и по всему чувствуется, что она привыкла быть всемогущей на отдельно взятом, порученном ей участке работ. Она могла бы командовать фронтом, руководить госпиталем, быть завхозом в любом учреждении, начиная от детского сада и заканчивая каким-нибудь министерством, если только в министерствах бывают завхозы.

— Хочу пожить у вас, — сказал я.

Она смерила меня взглядом.

— Хочешь? А не боишься? Тут у нас и холодно бывает, и пожары, а летом гнус и комары… Поселок-то, можно считать, на болоте. Пробовали дустом опрыскивать с авиации, да только без толку, гнус от такого дела не дохнет. Только бензин казенный зря пожгли. Ты надолго?

— Пока не наберу материала для очерка, — сказал я.

Она еще раз на меня пристально поглядела, покачала головой.

— У меня один тут выписывается, Кобенко… Уезжает, сукин кот. Конечно, условия у нас не лучшие, да и… — она понизила голос, — заработки не ахти. Кобенко — он небось за длинным рублем приехал. Как приехал, так и уехал. Нет тут длинного рубля. Понял? Так и запиши в своей газете. — Она постучала меня пальцем по груди. — На чистом трудовом энтузиазме люди и живут, и работают. Вот так и запиши, что стройматериалов категорически не хватает, а горят эти домишки как спичечные коробки.

Я прошел за Дорой Семеновной внутрь. Она показала мне комнатушку с узкой кроватью, казенным одеялом с обрезанным краем и серой подушкой. На кровати сидел человек с папиросиной в зубах. Дора Семеновна на него стала кричать, чтобы не курил в помещении без пепельницы, потому что не ровен час — пожар. Он лениво вытащил ногой из-под перевернутого ящика пустую консервную банку и загасил там окурок. Дора Семеновна сказала:

— Ты, Кобенко, здесь больше не проживаешь. Забирай вещи и иди. Паром тоже ждать не будет.

— А этот что — на мое место, получается? — спросил Кобенко, даже не повернув ко мне головы.

— Получается, — отрезала Дора Семеновна. — Не засиживайся.

Она ушла, а я опустил свой рюкзак на пол и поздоровался с Кобенко. Мне хотелось, чтобы он ушел, а ему, видать, так сразу уходить совершенно не хотелось.

Он кивнул мне, чтобы я сел, и я уселся на перевернутый ящик.

Он вытащил из-под ватника бутылку с мутной жидкостью.

— Пить будешь?

— Буду, — сказал я.

— Кружка есть?

Кружки у меня не было. Кобенко криво улыбнулся:

— Без кружки и ложки пропадешь… Пригласят тебя к общему котлу — а чем зачерпывать будешь? Горстью?

Я пожал плечами и глупо сказал:

— Ну, одолжу у кого-нибудь из товарищей.

— Из товарищей, — передразнил Кобенко. — Ладно, держи вот.

Он снял с полки алюминиевую кружку, дунул в нее, обтер край рукавом и налил самогона. Я думал, что мы будем пить по очереди, но он просто приложился к бутыли. Самогон на вкус оказался совершенно гадкий. И сам Кобенко мне тоже не нравился.

Кобенко сказал:

— Чем заниматься будешь?

— Писать, — нехотя ответил я.

Он сперва вытаращился на меня, как будто я брякнул невесть какую глупость, а потом захохотал.

— Чего? — переспросил он. — Писать? Ты писатель, что ли? У нас тут полна библиотека разных… писателей. Стоят пылятся. Еще один приехал, как будто тех мало… — Он покрутил головой. — Ладно, писатель. И о чем писать будешь?

— Не знаю пока — сказал я. — О людях. Об их трудовом подвиге. О покорении Сибири, об освоении нефтяного запаса Родины…

— Трудовой подвиг, запас Родины… — Кобенко придвинулся ко мне. — О людях он писать будет… Да ты хоть знаешь, что за люди тут?

Я пожал плечами:

— Обычные, советские.

— Как же… Да тут половина — уголовники. Не веришь? Ну, сейчас не верь — потом поверишь… Дора-то Семеновна свое прошлое никому не рассказывает — почему, как прикидываешь?

Я молчал.

— Ты откуда? — вдруг спросил он. — Из Москвы?

— Ну, из Москвы, — признал я.

— Оно и видать… — вздохнул Кобенко. — Дора много повидала. Чего ее сюда занесло, в ее-то годы, в такую глушь? Что она здесь забыла? Не догадываешься? Да брось ты, пей лучше… Ни у кого предположений нет. Да это и не важно. Ты с ней не ссорься, будешь как сыр в масле… К другим приглядись. К передовикам нашим. К Векавищеву, например. С него небось начнешь о людях-то писать…

— С чего вы взяли?

— С того. Ты комсомолец?

— Разумеется.

— Первым делом куда пойдешь?

— В комитет комсомола.

— Правильно… Только комитет комсомола у нас заседает в одной комнате с партячейкой. А там секретарь — Дорошин Макар Степаныч. Ты блокнотик достань, корреспондент, записывай, а то все фамилии перезабудешь.

— Ничего, — сказал я, — у меня память хорошая.

— Дело твое… Дорошин с Векавищевым — старые друзья. Макар Степаныч Векавищева даже к награде пытался представить. За ударный труд. Да только наверху не поддержали.

— Почему?

— Были причины, наверняка были. Наверху не просто так заворачивают инициативы первичных организаций. Вот тебе и тема для раздумий… Дорошин в любом случае тебя первым делом к Векавищеву в бригаду направит. Вот там и приглядывайся. Я тебе еще одну фамилию подскажу — Авдеев. Запомнишь? Авдеев Илья Ильич. Буровик. Тоже передовик производства. Векавищева первый друг. Солидный такой дядька, кепку носит, как у Ленина, почему и называют его запросто Ильич. В жизни не догадаешься, что уголовник…

— Уголовник? Передовик производства? — не поверил я.

Кобенко пожал плечами.

— А что ты так удивляешься? В Москве такого небось не увидишь… Ну, признавайся, писатель, ты ведь живого уголовника вблизи еще не видел! Да ты пей, что ж ты угощением пренебрегаешь? Нехорошо. Здесь тебе много пить придется — привыкай.

Мне не хотелось допивать самогон, но Кобенко внимательно следил, чтобы я проглотил все до капли, и сразу же налил мне еще.

— Гляди, — продолжал он. — Авдеев — фронтовик. Командовал батальоном. Ну. каким батальоном и где командовал — про это сейчас не будем… Потом работал, как говорят, в одной заготконторе. Ну и… — Он свистнул.

— Что? — почти против воли заинтересовался я.

— Что? Да того! Арестовали всех за махинации. Так вот и застрял Авдеев в Сибири. Постепенно на ноги встал, на работу устроился, друзьями обзавелся… Понял теперь, какие тут люди?

— Слушай, Кобенко, — спросил я, — откуда ты все это знаешь?

— Откуда? — Кобенко рассмеялся. — Слухами земля полнится. Ты, главное, не зевай. Ну, писатель, будь. Желаю тебе творческих свершений на ниве, и все такое.

Он хлопнул меня по плечу, подхватил чемодан и вышел.

А я смотрел туда, где он только что находился, и все яснее осознавал, какую ошибку совершил. Мне следовало начинать разговор с парткома, а я приступил к сбору материала самым постыдным образом — расспрашивая местного сплетника.

Тем не менее записываю все это в дневник. Может быть, потом вырву страницы. Или оставлю в назидание потомству.

* * *

Дорошин слишком хорошо знал своего друга Векавищева, чтобы ошибиться, предрекая, что, невзирая на «испорченное настроение», Андрей Иванович непременно придет посмотреть концерт. И Векавищев, и Авдеев уже были на месте, когда Дорошин добрался до грузовика, на котором приехали артисты. Руководитель выездной бригады грелся, наливая себе чай из термоса. На эстраде, наспех сколоченной из досок, выступала певица. Во время выступления она сняла ватник. Действительно, хороша: фигурка как из модного журнала, и платье очень ей идет. Светлые волосы убраны в простую, милую прическу. Давно не бывало здесь подобной женщины.

Ага, начальник управления тоже здесь. Буров не счел нужным переодеваться, так и приперся на концерт в полевой штормовке и сапожищах. Впрочем, здесь все так одеты. Один Макар Степанович в ботинках. Приловчился уже ходить в «партикулярной» обуви так, чтобы не пачкаться с головы до ног. Векавищев, разумеется, над этим издевается. Со стороны поглядеть и послушать — можно решить, что все они между собой лютые враги, Буров, Векавищев, Дорошин… Авдеев еще, Илья Ильич. Как соберутся вчетвером, так не-ли-це-приятные разговоры ведут. Настолько нелицеприятные, что Дора Семеновна однажды со шваброй к ним в вагончик ворвалась. Разнимать собиралась, лампочку, между прочим, сгоряча раскокала. А они просто играли в домино и обсуждали последние события на буровой. И вполне дружески, кстати, обсуждали, даже с шутками.

Буров, несмотря на праздник, выглядел замученным. Усталость накопилась за долгие годы и сейчас в одночасье проходить не желала. С ходу налетел на Векавищева, сунул руку, кивнул вместо приветствия.

— Ну что, когда результат будет, Андрей Иванович?

— Опять двадцать пять, за рыбу деньги! — буркнул Андрей Иванович.

Буров прищурился.

— Ты к чему это, а? Какая рыба, какие деньги?

— Ага, не прикидывайся… Ну, Саныч, от тебя не ожидал — и ты туда же! — огорчился Векавищев. Буров выглядел, несмотря на усталость, по-начальственному бодрым. Векавищев ненавидел, когда тот был в подобном настроении. — Дайте человеку хотя бы в праздничный день роздыху. Что вы насели? Сначала Макар вон начал портить настроение, теперь ты помочь ему решил. Своими силами, думаешь. Дорошин не справится?

— Чего ты злишься? — добродушно отозвался Григорий Александрович. — Я, между прочим, твой начальник, не забыл еще? Имею полное право поинтересоваться.

— Интересуйся… начальник, — вздохнул Векавищев. — Тебе как, по полной форме докладывать? Навытяжку встать? Может, еще за вахтенным журналом сбегать? Я могу.

— Да что ты завелся? — сказал Буров примирительно. — Вопрос-то очень простой: «Когда. Будет. Нефть».

— Ничего себе простой, — огрызнулся Векавищев. — Бурим, Саныч. Бурим. Вот весь ответ. Уж прости, что короткий. Прошли первую тысячу — нефти пока нет.

Дорошин вмешался:

— Андрей, ты считаешь, что и вторая окажется сухой?

— Рано делать выводы, Макар Степаныч, — ответил Векавищев. Пошкрябал бороду. Все как-то не так складывалось. Сегодня? Или уже давно? Или он только сегодня это заметил? Да ну, мысли дурацкие, гнать их к чертовой матери.

— Если и вторая скважина сухая, значит, геологи напортачили, — сказал Буров, глядя поверх голов на певицу.

А за окном

То дождь, то снег,

И спать пора, но никак не заснуть… —

разливался хрустальный голосок, и так уютно, покойно делалось… Как будто дома сидишь, у лампы с абажуром, и радио тихонько мурлычет.

Спать пора… но никак не заснуть…

Конечно, не Майя Кристалинская — но тоже очень красивая женщина. Вот бы ее насовсем заполучить… для поднятия рабочего настроя.

Авдеев вмешался, разрушил мечтания:

— Ты, Саныч, под руку ему не говори. Геологи напортачили! Здесь еще с тридцатых годов нефть подозревают… А ты каркаешь.

— Хороши архаровцы, — сказал Буров. — Если нефти нет, значит, начальник — черный ворон.

— А ты дольше каркай — и будет тебе черный ворон, — двусмысленно произнес Дорошин и многозначительно поднял палец. — Будем работать.

— Макар! — с досадой вскричал Векавищев. — Ты сейчас не на заседании парткома!

— Саныч! — возмутился Дорошин, поворачиваясь к Бурову и всплескивая руками. — Да что он ко мне сегодня весь вечер цепляется? Я ему и артистов на буровую привез, и кино в столовку, и вообще…

— Наглядную агитацию, — пробурчал Векавищев. — Спасибо тебе огромное.

На Бурова все эти тонкие колкости не произвели ни малейшего впечатления. Он собирался сказать друзьям нечто неприятное — и скажет.

— Короче, мужики, ситуация сложная. — Буров нахмурился. — Если нефти нет, то твою бригаду, Андрюха, расформируют. Скважину законсервируют… А меня выгонят к чертовой матери. Мне уже давно намекают, — он передразнил жест Дорошина, ткнув пальцем в небо, — что в главке мной недовольны.

…И лишь тебя не хватает чуть-чуть, —

с легкой насмешкой пропела певица.

— Саныч, — слезно взмолился Векавищев, — ну давай завтра…

— Завтра так завтра… — покладистым тоном согласился Григорий Александрович. И подтолкнул Векавищева локтем: — Да ты к певице присмотрись, Андрей. Красивая женщина! А? Я бы на твоем месте давно побежал предложение делать…

Это была еще одна постоянная тема, которой донимали Векавищева. Друзьям почему-то непременно хотелось его женить. А что? Мужчина нестарый, передовик производства, вредных привычек, кроме домино, не имеет… Бороду сбрить — так вообще выйдет загляденье. И Дора Семеновна того же мнения.

Остальные трое — и Дорошин, и Буров, и Авдеев — были женаты. Векавищев упорно «держался», лениво отшучивался, все попытки познакомить его с «хорошей женщиной» превращал в «дешевый балаган», как выразился однажды Макар Степанович.

Последний подвиг Векавищева на матримониальной почве был, по мнению его друзей, вообще вопиющим. Произошло это во время летнего отпуска, когда Дорошин вывез Векавищева в дом отдыха под Кострому. Вывозить пришлось силком — Векавищев впился в свою нефтяную вышку как клещ в собачье ухо (по выражению Марты Авдеевой, жены Ильича), насилу оторвали.

— Советский человек имеет право на отдых, — уговаривал его Дорошин. — Так?

— Право — оно и есть право, потому что я имею право им не воспользоваться, — отбивался Векавищев (уже в самолете).

— Ошибаешься, Андрей Иванович! — с торжеством объявил Макар Степанович. — Плохо Конституцию знаешь. Вот, положим, там сказано, что советский человек имеет право на труд. Так? Так. А право не воспользоваться этим правом он, скажи на милость, имеет? Нет. Потому что всякий, кто не работает, он и не ест, ибо тунеядец. Так же и с правом на отдых.

— И как же называется тот, кто не пользуется правом на отдых? — заинтересовался Андрей Иванович.

Дорошин помолчал некоторое время, подбирая ответ, а потом отрезал:

— Дурак! Вот как он называется. Надорвешься — кто твою нефть качать будет?

В доме отдыха все было замечательно: процедуры, прогулки на свежем воздухе, танцы под аккордеон, кино. Нашлась и одна очень приятная интеллигентная женщина подходящего возраста. Андрей Иванович, сдержанный, симпатичный, с надежными рабочими руками, вызывал у нее определенный интерес. Она подсаживалась к нему за стол, приглашала на прогулки, мужественно отказывалась от танцев (потому что не танцевал Андрей Иванович) и в конце концов высказалась откровенно:

— Я знаю, все это звучит глупо — и так не принято… Принято, чтобы мужчина первый… Но я вижу, что вы так и не скажете мне этих слов. Андрей Иванович, я предлагаю вам… создать семью. — Она страшно покраснела, опустила глаза, но нашла в себе силы продолжить: — У меня хорошая квартира в Костроме, про мою работу в школе вы всё знаете… Есть всё необходимое для того, чтобы…

Векавищев просто ответил: «Я не могу» — и весь вечер ухаживал за ней как за тяжелобольной. Приносил ей лимонад, поддерживал под руку. Прощаясь, она сказала:

— Я не буду делать вид, будто ничего не произошло или что это какое-то досадное недоразумение. Наверное, я напугала вас. Сказала что-то лишнее. Мой адрес у вас имеется, пишите, если надумаете. Только учтите, что я долго ждать не стану. Мне не хочется встречать старость в одиночестве, поэтому…

Векавищев неловко поцеловал ее — хотел в щеку, но попал в нос, — и на том они расстались.

Дорошин был в таком гневе после этой истории, что всю дорогу до Междуреченска с Векавищевым не разговаривал. Теперь же у него появился случай отыграться.

— Кстати, Андрей, можешь обижаться на меня, сколько влезет, но скоро мы решением партийной организации управления обяжем тебя жениться. Холостая жизнь — прямой путь к аморалке. Не знал? Дору Семеновну спроси, она тебя просветит. Мы с Буровым даже к ордену тебя по этой причине представить не можем.

— Я согласный на медаль, — сообщил Векавищев. — И вообще… — Поддавшись искушению, он посмотрел на певицу более пристально. — С чего вы взяли, что она не замужем? Я к ней сунусь с этим… ну, с этим… — Он окончательно смутился. — Дураком меня выставить затеяли? Затейники нашлись…

— Мы разведку вышлем, — невозмутимо заявил Авдеев. И подозвал Ваню Листова: — Вань, слышь, сходи разузнай там сторонкой, аккуратненько, — певица замужем или как?

Ваня весело кивнул:

— Сделаем.

Авдеев проводил его взглядом и проговорил едва ли не с завистью:

— Вот ведь простая душа. Попросили — сделает.

Векавищев сунул руки в карманы, отошел, всем своим видом демонстрируя безразличие. Ему хотелось побыть одному. Послушать, в самом деле, пение. Душевно так получается. И хоть на пять минут избавиться от всех этих назойливых забот, которые долбят голову, точно сумасшедшие дятлы.

— Говорят, дятлы дохнут от сотрясения мозга, — сказал Векавищев в пустоту.

Проходивший мимо Васька Болото глянул на мастера дико, но в разговор вступать не стал. Здесь все с придурью, если не сказать хуже… А которые нормальными кажутся — те вообще сволочи, взять того же Кобенко. Маша-библиотекарша и года с ним не прожила. И не сказать, чтоб счастлива за таким мужем-то была. А теперь Кобенко уезжает, скатертью дорожка. Вот Кобенко — абсолютно нормальный. Ищет, где зарплата лучше и условия проживания человеческие. Ну и жену заодно бросил. За несходство характеров. Пьяный он ей, наверное, не нравится, вот и все несходство характеров. Приспособленец и сволочь, одно слово.

Болото плюнул и выбросил Кобенко из головы.

— Ты мне скажи, Саныч, — обратился Дорошин к Бурову и покивал вослед Андрею Ивановичу, — чего он в бороде ходит, как Лев Толстой?

— Так он и пашет, как Лев Толстой, — рассеянно ответил Григорий Александрович. — Говорит — сбреет, когда первая нефть пойдет.

Друзья обменялись быстрыми взглядами и дальше развивать тему не стали. Хватит на сегодня. И в самом деле — праздник ведь. Хочется и концерт послушать.

* * *

В личной жизни Векавищева все обстояло чуть-чуть сложнее, чем у его друзей. Хотя, в общем, просто ни у кого не складывалось. У того же Авдеева в «багаже» серьезная драма: после посадки жена мгновенно подала на развод. Илья Ильич не осуждал ее. Наоборот, считал, что поступила предусмотрительно. И хоть сидел Авдеев по самой обычной уголовной статье, никаким врагом народа не числился, но бывшая гражданка Авдеева тщательно оберегала свою биографию от любых нежелательных связей.

Ну и что? В Сибири Авдеев встретил Марту. Марта была, как легко понять из ее имени, природной волжской немкой, а в Сибири очутилась… тоже нетрудно догадаться, когда и при каких обстоятельствах. И никого лучше и вернее Марты у Авдеева не было и нет.

Сейчас она ожидала третьего ребенка. Двое старших были мальчики. Авдееву, конечно, хотелось теперь девочку. Впрочем, в этом он открыто не признавался — скорее, намекал, кивая на дочек Дорошина:

— А неплохо, говорят, иметь дополнительных хозяек в доме? Одна у печки, две на подхвате…

Дорошин неопределенно отвечал, что «невесты растут», но в тему не углублялся. Жена парторга, Ольга, была женщиной властной, внешне — красивой, представительной; она заведовала в поселке детскими учреждениями и, если дело касалось детей, бесстрашно шла напролом. Векавищев подозревал, что Макар Степанович слегка опасается супруги. Слегка. Самую малость у нее под каблучком. Впрочем, эта тема вообще никогда не затрагивалась. Строжайший запрет! Строжайший!

Женат и Буров. Вот кого Векавищев, прямо скажем, побаивался, так это Галину Бурову. Избегал любых встреч с ней и разговоров, разве что за общим столом, во время каких-нибудь праздников, рядом окажутся. И то — отвернется и помалкивает. Так — «да», «нет»…

Дорошин это обстоятельство, конечно, заметил. Не парторг, а индеец Соколиный Глаз, про которого Маша всучила как-то раз Векавищеву книжку.

— Ты чего Галины шарахаешься? — строго вопросил Дорошин.

— А тебе какое дело? — ответил Векавищев, сильно смущенный и потому грубый.

— Я слежу за моральным климатом в коллективе, — сказал Дорошин.

— Тебе как — правду сказать или что-нибудь сознательное?

— Говори как есть, — велел Дорошин.

— Галина — слишком интеллигентная, — ответил Векавищев. — Сложная она натура. Как будто в ней дремлют сразу несколько кошек. Вот ты, Макар Степаныч, к кошкам — как?

— Никак… — Казалось, парторг был ошеломлен таким поворотом разговора. — Кошка — она животное. Живет себе, размножается, мышей там ловит…

— Кошка, Макар, тварь непостижимая. Вот она муркает, а вот через минуту уже вцепилась тебе в руку когтями! Вероломно, без объявления войны!

— Ну ты, Андрей, с выражениями осторожнее… Эдак договоришься… — предупредил парторг.

Векавищев только рукой махнул.

— Я к тому, что Галина — существо непостижимое. Плаксивое к тому же сильно жизнью разочарованное.

— Это потому, что детей у нее нет, — предположил Дорошин.

— А ты все знаешь, да? — вопросил Векавищев. — Ты как доктор, любую болезнь сразу определяешь?

— Ага, — сказал Дорошин. — И чуть что — сразу порошки и клизму! Я человек женатый и с детьми, я такие вещи в женщинах сразу распознаю. Гале нужно родить ребенка. Сразу все ее сложности исчезнут.

— Тебе видней, — хмыкнул Векавищев. — Ты свою гипотезу лучше Бурову изложи, а я-то здесь при чем…

— Я тебе, дубина, объясняю, почему у Галины характер портится…

— Да мне все равно, почему у нее что-то там портится, — сказал Векавищев. — По мне так лучше, если Галина будет где-нибудь там, — он махнул рукой, — а я останусь где-нибудь тут.

— Ты неисправимый женоненавистник, — объявил приговор Дорошин и оставил на этот раз Векавищева в покое.

На самом деле — вовремя. Потому что Андрей Иванович чуть было не проговорился. Имелась еще одна, единственная и самая главная причина, по которой Векавищев избегал близкого общения с Галиной Буровой.

Галина слишком уж напоминала его жену.

…Развода они не оформляли. Просто разошлись по разным концам необъятной Родины. Она осталась в Москве, на хорошей должности секретаря при одном из министерств. Вот так. А были студентами — мечтали, что поедут на стройки пятилетки, что будут работать там, где труднее всего…

Когда жена объявила о своем решении остаться, Андрей не поверил собственным ушам.

— Мы же собирались?.. — выговорил он наконец. — Как же так? Ведь ты… я…

— Папа и тебя устроит, — спокойно ответила она. — Ты даже не сомневайся. Я с ним говорила, он положительно обещал. Для него мое счастье — самое главное.

— Счастье? Но какое же тут может быть счастье? — Беспомощным жестом он обвел комнату, где проходил этот последний, мучительный для обоих разговор. Она, впрочем, еще не знала, что разговор этот последний, а Андрей с каждым мгновением видел это все отчетливее. — Не может быть никакого счастья среди этого мещанского быта… Ковры, вазочки… семь слоников на буфете… Я едва могу узнать тебя! Ты…

— Ну хватит, Андрей, — оборвала жена. — Ты как маленький ребенок. Началась взрослая жизнь. И тебе пора понять…

— Я понял, — медленно произнес он, поднимая на нее глаза.

Она даже отшатнулась, таким страшным, незнакомым показался ей этот взгляд. И человека, который глядел на нее так, она едва могла узнать…

— Ты — предательница, — сказал он. — Ты предала все, во что мы верили, что мы любили. Вместе. Ты и я.

— Андрей… — начала было она, но он резко вырвал у нее свою руку.

— Отпусти меня. Я ухожу. Уезжаю завтра. И… прощай.

— Куда ты поедешь? — Она широко раскрыла глаза, все еще не веря, что это происходит на самом деле.

— В Башкирию, как и собирался.

— Возьми хотя бы вещи…

— Обойдусь.

— Ты с ума сошел?

— Мне ничего отсюда не надо, — отрезал он. — Я не хочу вспоминать тебя. Никогда.

И он вышел, хлопнув дверью. Слезы душили его. Первые и последние слезы. Наверное, он должен был предвидеть все это… Но не предвидел. Слишком верил в нее — в них обоих; слишком был увлечен…

…И уже много позднее, в Башкирии, пришли грусть и нежность, и даже сожаления. Нет, не о принятом решении — в правильности своего поступка Андрей Иванович никогда не сомневался. Он жалел ее. Думал о том, как утром она просыпается в этой своей хорошо обставленной квартире, как надевает туфли-лодочки и блузку с брошкой под горлом, как идет в свое министерство и целый день печатает на машинке и разговаривает по телефону… Думал о бесцельности ее жизни, о ее одиночестве… Хотя — нет, какое одиночество. Она красивая женщина. Наверняка завела себе уже какого-нибудь… хорошо одетого и перспективного.

И все равно жалость к ней сжимала его сердце. Она не видит этих безумных рассветов, этих кровавых закатов, не слышит весной соловьиного безумия, не скачет верхом на лошади, не наблюдает за тем, как день за днем, месяц за месяцем великая природа покоряется человеку, сдается его упорным усилиям…

И как-то раз, поддавшись чувству, прислал ей карточку. Маленькую, сделанную любителем. Буров и Векавищев стоят перед вездеходом. Буров слегка приобнимает Векавищева, Векавищев смотрит прямо перед собой, щурясь от солнца, которое бьет ему в глаза.

На обороте Андрей надписал: «Дорогой и любимой — с самого края света».

Он не знал, получила ли она это письмо. Во всяком случае, никакого ответа от нее не воспоследовало.

И Андрей Иванович перестал думать об оставленной жене, перестал жалеть ее… Он просто знал, что женат. Именно это и делало невозможными любые его отношения с хорошей женщиной из Костромы, с прекрасной певицей Марченко и с десятком других расчудесных женщин, которых то и дело подсовывали ему лучшие друзья.

Из самых лучших побуждений, разумеется.

О том, что все попытки женить Векавищева или хотя бы познакомить его с женщиной заканчиваются крахом, Ваня Листов, чистая душа, еще не знал. Радуясь развлечению, он пробирался сквозь толпу к администратору, вкушавшему бутерброд с салом, обернутый трепещущей газетой. Авдеев проводил молодого нефтяника взглядом.

— Ставим эксперименты на живых людях, Макар. Совершенно не жалеем перспективные кадры! Ну вот куда мы его, старые дураки, отправили?

— А что? — пожав плечами, спросил Дорошин. — За спрос не съедят же его. Ну, ответят… что-нибудь.

— Ничего хорошего ведь не ответят, — задумчиво проговорил Авдеев. — Векавищев у нас насчет брака заколдованный.

— А молодым перспективным кадрам учиться надо! — сказал Макар Степанович, и непонятно было, всерьез он или шутит.

Ваня Листов остановился возле жующего человека. Тот не спеша поднял голову и вопросительно воззрился на Ивана.

— Вы администратор музыкального коллектива? — спросил Ваня очень приветливо.

Администратор кивнул и снова откусил от бутерброда.

— А не подскажете, — сказал Ваня так просто, как умел только Ваня и никто другой на этом белом свете, — солистка Марченко — она замужем или как?

Администратор поперхнулся бутербродом. Побулькал термосом. Термос китайский, добыт по знакомству. С бабочкой. И не протекает. Приятно в руки взять.

— С какой целью… кха! кха!.. с какой целью интересуетесь, молодой человек? — выговорил наконец администратор.

— Ну, понимаете, — сказал Ваня еще простодушней (хотя, казалось бы, куда тут «еще»), — меня зовут Иван Сергеевич Листов. Да. И вот у нас буровой мастер — холостяк. Его за это даже орденом наградить не могут. Секретарь партячейки говорит. Векавищев Андрей Иванович. И у него, у Векавищева, намерение к певице Марченко. С целью создания семьи — первичной ячейки общества.

Во время этого выдающегося монолога администратор из просто румяного сделался багровым, как закат над тайгой.

А Листова уже несло:

— Вы не думайте, Векавищев — человек вполне положительный. И зарабатывает хорошо, что тоже немаловажно. Материальный фактор всегда сказывается и учитывается. И мы с вами можем ему помочь.

Администратор наконец обрел дар речи:

— Ну вот что, Иван.

— Сергеевич, — подсказал Ваня.

— Сергеевич, — машинально повторил администратор. — Передайте своему… этому вашему… буровому мастеру… что певица София Марченко замужем. И если он будет до нее домогаться, я доложу об этом руководству. Орден ему не дают!

— Да что вы так нервничаете? — удивился Ваня. — Будто вы ей муж, в самом деле.

— Да, я и есть ее муж, — сказал администратор. — МУЖ. Так что… иди отсюда, Ваня!

— Товарищ администратор Марченко, — с чувством произнес Иван, — давайте, пожалуйста, без грубостей! Я вам, кажется, ничего не сделал… — И, отойдя на некоторое расстояние, с обидой прибавил: — А супруге своей посоветуйте, что ли, кольцо обручальное носить! Во избежание разных вопросов! — И уж совсем издалека крикнул: — Сидит, бутерброды жрет, рожа!

«Рожа» донеслась до слуха Авдеева. Он пожал плечами, иронически глянул на Дорошина.

— Ну вот, ничего не вышло.

— А никто и не сомневался, — вставил Буров.

— Ничего, будем искать, — сказал Дорошин оптимистичным тоном.

— Макар! — воскликнул Буров. — В самом деле, ты не на партсобрании!..

«Ландыши, ландыши, — ласково пела замужняя певица София Марченко, — теплого мая привет…»

Ледяной ветер шевелил знамена и транспаранты. Что бы там ни говорил редактор «Комсомольской правды», а в годовщину Октябрьской революции всегда стояла холодная, почти зимняя погода.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Степан Самарин, конечно, не знал, как сложится его жизнь. Но не сомневался в том, что хорошо. Иначе и быть не могло. Он жил в огромной прекрасной стране, которая победила фашизм и восстановилась после разрухи, которую оставила война. Он жил в стране, где люди ничего не боялись. Он шагал по улицам красавицы-Москвы, дышал ее просторами и почти физически ощущал весь необъятный Советский Союз, который как бы стягивался сюда, в этот узел, в столицу. Если бы Степана спросили, откуда взялась у него тяга к странствиям, он бы, не задумываясь, ответил:

— Москва научила!

Москва, сердце Родины. Самарин слышал, как оно бьется. И теперь он наконец понимал, что должен делать.

Нет смысла дожидаться начала нового учебного года, чтобы поступать на геологический факультет. Именно таков был первоначальный его план, когда он окончательно распрощался со своей несостоявшейся писательской карьерой.

Мама, Алина Станиславовна, будет огорчена. Но это предсказуемо, объяснимо и, в общем, преодолимо. Мама поймет. Она всегда его понимала. Друзья завидовали Степану в этом отношении. Может, в чем-то другом ему и не повезло, но мама у него замечательная, и это непреложный факт.

Степан вошел в квартиру. Мама еще на работе. Тишина в доме. Слышно, как тикают часы. Забавные такие часы, жестяные, с репродукцией Шишкина — «Утро в сосновом лесу». Как на фантике конфеты. Часы старые, царапанные. Не очень-то подходят ко всей квартире, если задуматься. С точки зрения стилистики — выбиваются. Как неудачный эпитет, выражаясь по-писательски. Раньше Степан не обращал на это внимания — привык, а теперь вот бросилось в глаза.

«Это потому, что я мысленно прощаюсь… Останавливаюсь на каждой вещи. Но так нельзя, — строго сказал себе Степан. — Привязываться к вещам — первый шаг к мещанству. Вещи должны служить человеку, не более того…»

Но против воли продолжал он с нежностью осматривать предметы, окружавшие его с самого детства: ковер на стене, книжные полки, чеканку из фузии — девушка с птицей у сердца, деревянного олененка… «Мамин мир», — сказал он себе.

Ладно. Пора собирать вещи. Взять с собой свитер, теплые носки, кружку для походов. Остальное найдется на месте. Да, еще спальник. Остался от пионерских походов.

Степан протянул руку и снял с полки книгу. «Два капитана». С этой книжки начиналось знакомство Степана с художественной литературой. В третьем классе, кажется. Или в четвертом? Мама начала читать вслух, а потом, когда сын заинтересовался — а что дальше? — сказала: «Дальше — читай сам». И он проглотил «Двух капитанов» за неделю…

Что это? Из книги вдруг выпала фотография. Степан поднял ее с пола, нахмурился. Раньше он ее не видел. Почему она не в альбоме, с остальными снимками? На карточке изображены были двое мужчин в полевой одежде. Они стояли перед вездеходом, где-то в глухих лесах. Лица трудно было разглядеть — все немного смыто, размазано. Оба вроде бы с бородами. Геологи, может быть.

Интересно, кто они такие? Он перевернул снимок. «Дорогой и любимой — с самого края света»… «Ой, мама, да ты очень непростая женщина… Никогда не рассказывала мне о своей любви. А я-то считал тебя ледышкой!»

У Алины Станиславовны действительно никогда не было таких друзей, которые могли бы с полным правом называться «увлечением». Она не встречалась с мужчинами. Не знакомилась с ними на вечеринках. Ей не звонили по телефону, разве что со службы.

С какого-то возраста Степан начал замечать это. Алина Станиславовна объяснила сыну, что отец его был замечательным человеком — летчиком. Летчиком, который погиб во время испытания нового самолета.

— Я остаюсь верной его памяти, — спокойно сказала сыну его красавица-мать. — Да и кроме того, Степушка, пойми меня правильно: после твоего отца любой другой человек кажется мне пресным и скучным. Я поневоле сравниваю каждого нового знакомца с ним — и… увы. Каждый раз сравнение выходит в пользу твоего отца. Других таких нет…

Больше они к этому разговору не возвращались. Степан поверил матери безоговорочно. Ему нравилось думать, что его отец незаменим и незабвенен. Его все устраивало.

И вот кое-что начало приобретать совершенно иной вид. «Дорогой и любимой — с самого края света»… Кто этот человек? Отец? На летчика определенно не похож…

— А в нашей семейке, похоже, все-таки остались черные дыры, — пробормотал Степан, вкладывая фотографию обратно в книгу. — Теперь понятно, откуда у меня тяга к странствиям.

Щелкнул замок, хлопнула дверь. Пришла мама. Простучала каблучками прямо на кухню.

— Степушка, обедать будешь?

— Конечно, мама.

Он вышел к ней. Алина Станиславовна повязала легкий красивый фартук поверх блузки, в которой ходила на работу. Это был, скорее, символ того, что она намерена сейчас заняться хозяйством, нежели необходимость.

Алина обладала редкой способностью никогда не пачкаться. Способность эта была, очевидно, врожденной, потому что научиться такому невозможно. Никакие тренировки не помогут, если нет таланта. Однажды Алина поехала с однокурсниками на овощебазу — разбирать картошку. Дело было к весне, много картофеля уже сгнило, и требовалось выбрать годный, чтобы оправить его в магазины.

Трудно даже описать, в каком виде выходили ребята после такой работы. И одна только Алина, которая, кстати, возилась с гнилым картофелем, даже не надев фартука, выпорхнула из овощехранилища без единого пятнышка на одежде. «Небожительница», — называл ее полушутя будущий муж…

Вот и сейчас «небожительница» вполне могла бы обойтись без фартучка. Да и фартучек — так, одно название: немножко воланов, красивая аппликация, легкий бант.

Готовить Алина Станиславовна не умела и не любила. Собственно, Степана это не удивляло. Напротив, ему трудно было представить себе маму с ее изящными, тонкими руками у плиты: замешивающей тесто или крутящей мясной фарш. Вот и сейчас она поставила вариться макароны и бросила на сковородку магазинные котлеты, которые в журнале «Крокодил» язвительно именовали «хлеб-соль».

— Устала на работе? — спросил Степан, останавливаясь в дверях кухни и глядя на маму.

Та повернулась к нему, огладила фартучек.

— Как обычно… Ничего нового. Как дела в институте, Степа?

Она всегда интересовалась. И он знал, что не проформы ради — ей действительно важно. Важно, чтобы он хорошо учился, чтобы закончил с отличием, чтобы вышел в люди — стал известным писателем. Хорошим писателем…

— Мама, ты сядь, хорошо? — сказал Степан вкрадчиво.

Алина побледнела, опустилась на табурет.

— Что? До зачетов не допустили?

— Мам, я из института ушел, — сообщил Степан.

И наклонил голову, следя за маминой реакцией.

Если что — валидол лежит на полке, где чашки.

Но валидола не потребовалось.

— Объясни, — сказала мама. — Принципиальный конфликт?

Да. Это она могла бы понять.

— Нет, мама, не конфликт. Хотя принципиальный… Принципиально то, что я понял: писательство — не мое призвание. Я не хочу описывать, я хочу действовать!

— «Мне нужно действовать, я каждый день бессмертным сделать бы желал…» — слабо улыбнулась Алина.

— Что? — не понял Степан.

— Это Лермонтов. Твой отец любил цитировать… Близко ему было. Вот и ты, оказывается, такой же.

— Кстати, об отце, — заговорил Степан. — Ты по-прежнему настаиваешь на том, что он был летчиком и погиб во время испытания?

Алина помертвела.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего ужасного я сказать не хочу… Я сегодня книжку одну листал, детство вспомнилось. «Два капитана» называется. Продолжать?

— Ах да. «Два капитана»… — Алина слабо улыбнулась. — Я почему-то решила, что ты не станешь возвращаться к книге, которую читал в четвертом классе.

— Использовала ее как сейф?

— Что-то вроде того…

Алина сняла с плиты и откинула макароны, положила на тарелку, добавила котлету. Выглядело хуже, чем в столовой. В столовой наливают подливу. Алина готовить подливы не умела и не желала уметь. Но Степану было все равно — как молодой пес, он лопал абсолютно все, что попадало ему на зуб. И чувствовал себя преотлично.

— Мам, не тяни, — попросил он. — Тебе все равно придется рассказать мне правду. Кто те люди на карточке? Один из них — отец, верно?

— Да, — сказала Алина.

— А второй?

— Не знаю. Наверное, какой-то его товарищ…

— «Дорогой и любимой — с самого края света»… — задумчиво процитировал Степан. — Он ведь любил тебя?

— Наверное, любил… Давно все это было, Степушка.

— А ты? — требовательно спросил Степан. — Ты до сих пор его любишь?

— Может быть…

— Не может быть, а точно! — взорвался он. — Теперь мне все ясно! И почему у тебя хахалей нет…

— «Хахалей» — что за выражение? — возмутилась Алина. Видно было, что возмущается она из последних сил.

— Обычное выражение, все соседки так говорят.

— Мы с тобой — не «все соседки». Изволь выражаться интеллигентно.

— Мам, ну какая тут может быть «интеллигентность»… Мы ведь не про искусство разговариваем! — взмолился Степан.

— Интеллигентный человек, Степушка, остается таковым даже наедине с самим собой, — твердо произнесла Алина.

— Ага, и даже в носу не ковыряет, пока никто не видит, — пробурчал Степан.

Мама улыбнулась. Все-таки это был ее Степка, ее сын, которого она так сильно любила… Ничуть не изменился. Подросток, которого она помнила, никуда не исчез. Хотя голос уже мужской и борода растет…

— В носу ковыряет, но интеллигентно, — сказала Алина. — Да, я отказывала достойным мужчинам именно потому, что считала необходимым хранить верность твоему отцу. И то, что я говорила тебе о нем, — правда. Рядом с ним все остальные кажутся мне неинтересными.

— Ага, — пробурчал Степан. — Ну, рассказывай дальше. Он жив?

— Думаю, да. Жив.

— И не пишет?

— Нет, не пишет… Уже давно.

— А как вы познакомились?

В глазах сына появилось мечтательное выражение. Как будто он просил рассказать ему сказку. Алина вздохнула. Наверное, для каждого ребенка рассказ об обстоятельствах, при которых он появился на свет, — волшебная сказка. История чуда, которое подарило будущему человеку целый мир.

— Мы познакомились на танцевальном вечере, — начала Алина, закрывая глаза. — И сразу полюбили друг друга. С первого взгляда. Поженились на четвертом курсе. Жили в семейном общежитии. Твой отец был гордым человеком, в примаки не пошел. Хотя мой папа готов был предоставить нам квартиру…

— Куда он не пошел? — не понял Степан.

— В примаки. Так говорят, когда муж приходит жить в дом жены.

— Ну и правильно, — одобрил Степан. — Тут я его совершенно понимаю. Мужчина должен быть главой семьи!

— Глава семьи! — Алина протянула руку, погладила сына по голове. — Голова ты моя…

— Почему вы расстались? — Степан высвободился из-под материнской руки. Он знал свою мать: она попытается сократить рассказ, обойти все острые углы. Нет уж, эта хитрость у нее сегодня не пройдет. — Мама, выкладывай все! Сегодня день правды.

Он откусил сразу половину котлеты и принялся двигать челюстями, не сводя при этом с мамы пристального взгляда.

— Ладно, будет тебе вся правда… — неожиданно покладисто согласилась Алина. — Только гляди, не жди ничего особенного. Боюсь, правда тебя разочарует. Нет в ней никаких особенных загадок или роковых совпадений. Просто твой отец не был создан для семейной жизни. Мы с ним это слишком поздно поняли. Когда мы закончили институт, он… Он бросил меня, — собрав все свое мужество, произнесла Алина и посмотрела сыну прямо в глаза.

Он ответил немного растерянным взглядом. Бросил? Маму? В это трудно поверить…

— Именно так все и было, Степушка, — подтвердила Алина в ответ на невысказанный вопрос сына. — Единственная причина, по которой мы расстались, была принципиальная. Я хотела… того, что называется «нормальной жизнью». Жить и работать в Москве, иметь семью. То, что обычно называется семьей. Дети… Пеленки…

Степан опять улыбнулся, на сей раз широко и весело. Мама и пеленки? Представить себе такое было невозможно. Ухаживать за маленьким Степкой и стирать вышеупомянутые пеленки была выписана тетя Паша — дальняя родственница из деревни. Прожив в Москве полтора года, тетя Паша с облегчением уехала обратно к себе в деревню. Не понравилась ей Москва. От нее остались веточка искусственных цветов («мещанство, но — Пашина память, выбросить жалко») и мутная фотография, на которой тетя Паша была изображена в платке, с вытаращенными глазами.

— Не смейся, Степан, я действительно хотела… — повторила Алина.

Степан сразу перестал улыбаться.

— А твой отец назвал меня предательницей. И уехал по распределению — сначала в Башкирию, потом, кажется, в Баку… Я не получала от него никаких писем. Только однажды пришла фотография, которую ты видел. Обратный адрес был какой-то непонятный, впечатление, что писать нужно было куда-то в юрту, кочующую по степи… В общем, я ему не ответила.

— Но хотела? — настаивал Степан.

— Хотела… В первую минуту. А потом передумала.

— Погоди, — остановил ее Степан. — Он что, даже не знает, что я… что я родился?

— Нет.

«Он бросил тебя, но не меня, — подумал Степан. — Он не бросил бы нас обоих… если бы знал. Но он не знал».

— Мама, почему ты не рассказала ему обо мне? Почему не нашла его?

Алина Станиславовна долго молчала, прежде чем ответить. Ей пришлось побороть слезы, внезапно подступившие к глазам.

— Выяснилось, Степушка, что у меня тоже, оказывается, есть гордость.

— Ясно, — после паузы подытожил Степан.

Он не подозревал, сколько боли причинил матери. А она, кажется, решила разом покончить со всеми неприятными разговорами.

— Теперь давай про твой институт.

— Я тебе уже все рассказал.

— Степан, — покачала головой Алина, — мы так не договаривались. Ты сам обещал «день правды». Я тебе выложила всю правду, хотя мне было тяжело и больно это вспоминать. Так что твоя очередь.

— Ну, я забрал документы из Литературного института, — забубнил Степан. — Потому что не хочу писать, а хочу работать. Это я уже тебе говорил.

— Писать — тоже работать, — возразила Алина.

— Да, но работать по-настоящему — это все-таки не писать… Мама, не путай меня! В будущем году подам документы на геологический факультет. А пока, чтобы время не терять и набраться опыта, — поеду в Сибирь. Там сейчас работы непочатый край. Геологи нефть нашли и еще ищут. Устроюсь к ним рабочим, буду осваивать профессию с нуля…

— Ты сперва геологов найди, — сказала Алина без улыбки. — Они небось закопались в тайгу, а она бескрайняя. Степушка, там совершенно другие расстояния. Там леса огромны, а города крошечные. Все наоборот, не как в Москве. И людей мало. Можно месяцами идти и никого не встретить.

— Ничего, зато те, кого встречу, небось обрадуются.

— Если только на уголовников каких-нибудь не нарвешься, — предупредила Алина.

— Мама, ну почему же сразу «уголовники»! — возмутился Степан. — Только потому, что Сибирь? Там живут наши, советские люди. Такие же, как в Москве… И я не стану самым лучшим в стране геологом, если буду овладевать своей профессией только в институте. Практика, как говорил наш преподаватель по стилистике и редактированию, — это мать любого мастерства.

— А я — твоя мать, — сказала Алина. — Доедай макароны. И я хочу, чтобы ты хорошенько все еще раз взвесил. Нельзя принимать такие важные решения вот так, с бухты-барахты.

— Как мой отец?

— Приблизительно, — не опустила глаз Алина.

— Мама, я не передумаю, — предупредил Степан.

— Хорошо, — кивнула Алина. Степан видел, что она ему не вполне верит. — Дело твое. В конце концов, это твоя жизнь. Но если ты захочешь вернуться — помни: здесь всегда будет твой дом. И я всегда буду ждать тебя.

* * *

Балки — временные дома, построенные из «подручного материала», — горели как спички. Комендант Дора Семеновна боролась с пожароопасностью, но даже ее драконовские методы не спасали. Единственное, за что она по-настоящему боролась, — так это за отсутствие человеческих жертв. Пока что боролась успешно. Чего нельзя сказать о других жертвах. Погибали блузки, юбки и пеленки, огонь не щадил ни детских игрушек, ни библиотечных книжек, ни добытой с таким трудом «приличной» обуви… Безвременную кончину принимали одеяла и подушки, но если огонь удавалось потушить сравнительно быстро, то в живых оставались чайники. Слабое, но все же утешение.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

Вот и первое приключение: пожар. Не о таких приключениях мне мечталось, но — тоже жизненный опыт. Загорелся соседний дом. Я проснулся от того, что стало вдруг светло как днем. Кругом топали, грохотали, кричали. Все началось мгновенно: только что была полная тишина и темень — и вдруг ночь словно взорвалась. Впечатление, будто люди живут в полной готовности вскочить и что-то делать. Я чувствовал себя неловким увальнем, когда натягивал сапоги и куртку и выскакивал наружу.

Собственно, пожар уже заканчивался. Из окон выбрасывали чемоданы, пара их были незастегнутыми, и вещи свисали оттуда, как кишки из распоротого брюха (Я не видел, как свисают кишки, но подозреваю, что точно так же. Сравнение хорошее.) Потом затрещала крыша. Дора Семеновна выскочила вперед и закричала зычным голосом:

— Всё! Уходи! Уходи, черт сейчас рухнет!

Из пожара вывалился человек в горящем ватнике. Он сразу упал на землю, на него набросили одеяло, и все закончилось. Ватник толстый, так что мужик даже не пострадал. Встал как ни в чем не бывало.

В этот самый миг дом обрушился. Из пожарной бочки облили водой, поднялся пар, смешанный с грязью, все страшно зашипело — и стало темно и тихо.

Вот и весь пожар. Я даже не успел принять участия в тушении. Пошел спать, чувствуя, что в носу и в горле у меня собралась зола. Не нос, а дымоход какой-то.

Утром на пепелище приехало начальство — Григорий Александрович Буров собственной персоной и с ним товарищ Банников, начальник управления по быту и кадрам. Я хотел поговорить с ними, обсудить обстановку. Пока они ходили, подошел и представился.

Буров воззрился на меня с каким-то радостным изумлением. Как будто встретил животное редкой породы.

— Журналист? Из Москвы? Из самой Москвы?

Я почувствовал, что краснею.

— Я пишу очерк… — сказал я. И прибавил совсем уже неловко: — Для практики.

— Журналист значит — повторил Буров. — Ну, записывай. В этом году балков сгорело на… на сколько больше, товарищ Банников? Доложите товарищу из Москвы.

— На пять, — угрюмо сказал Банников.

— Вот, на пять, — повернулся ко мне опять Буров. — На пять больше, чем в прошлом. А почему? Потому что строим их из чего попало. Обогреваем опять же чем придется. Буржуйками, как в войну. Войну-то застал, корреспондент? Нет уже?

— Нет…

— Ну, ты меня понял, — сказал Буров. — Вот и горим. Пожар ночью наблюдать изволил? Может, и тушить сподобился? Впечатление что надо, да?

Он вздохнул.

— Стройматериалы нужны, Григорий Александрович, — сказал Банников. — Люди. Не хватает ничего.

— Дам я тебе стройматериалы, — вздохнул Буров. — И людей дам.

— Людей-то откуда возьмешь? — взъелся Банников. Он так разволновался, что даже позабыл о моем присутствии.

— Ну, ты же у меня заместитель по быту и кадрам, — сказал Буров почему-то совсем несерьезным тоном. — Вот ты и думай.

— Я так думаю, Саныч, что у меня голова скоро лопнет — пожаловался Банников. — Тебе легко говорить. Каждый человек ведь на счету. Кадров не хватает — раз. Текучка большая — два.

— Текучка в первую очередь из-за того, что условия проживания, Анатолий, — будем говорить честно, — скотские. Ну куда это годится! — Буров показал на пепелище. — И будут от нас увольняться, пока живут вот так… Перспектива какая-то должна быть!

— Пока перспектива появится, ты мне скажи, откуда я людей возьму? — пристал Банников.

— Ну, мы с тобой, к примеру, — произнес Буров. Банникову это, ясное дело, не очень понравилось. — Корреспондент вон. Тоже праздношатающийся. Лопату в руки — и пусть трудится. А, корреспондент? Согласен работать?

— Я только об этом и мечтаю, — выпалил я. — Чтобы влиться в трудовой коллектив. Я, собственно, не столько даже для газеты, сколько… ну, для себя. Хочу быть писателем. Хорошим писателем. А хороший писатель обязательно должен побывать в гуще событий. Чтобы люди не стеснялись — говорили, что думают. Чтобы за своего считали…

— Ага, — сказал Буров как-то странно. — Они при тебе будут говорить не стесняясь, а ты записывать?

— Я не то имел в виду! — сказал я горячо.

Но Буров уже смеялся.

— Да понял я тебя, понял… писатель… Скажи Доре, чтобы лопату тебе дала, в самом деле. Поможешь разгрести тут. И, Банников, учти этого неучтенного.

— Учту, учту, — пробурчал Банников. — Из Москвы что слышно? Когда начнется наконец капитальное строительство в поселке?

— Обещают — неопределенно ответил Буров.

— Что обещают?

— Скоро начать обещают, — сказал Буров. — Пришлют специалиста, выделят материалы. Настоящие материалы, а не эти доски…

— Скорей бы, — вздохнул Банников. — Я тебе, Саныч, не при корреспонденте будь сказано, прямо говорю: люди действительно на пределе. Скоро массовое бегство с объекта начнется. А задержать не можем — нечем.

— Да ладно тебе, задержать не можем… — Буров махнул рукой. — Собери собрание, объясни ситуацию. Мне что, учить тебя, как работать с кадрами? Толя, ты не представитель профсоюза, ты — ру-ко-во-ди-тель.

Лицо Банникова отобразило ужас, как писали в старинных романах. Затем темная мысль скользнула в его глазах (как писали в тех же, старинных романах). Но Буров уловил эту мысль и опередил ее:

— И не вздумай опять проситься на буровую. Не отпущу. Понял?

— Да понял, понял…

В этот момент из дома выскочила Дора Семеновна. На ней были старая кофта мелкой вязки и квадратная коричневая юбка в пятнах сажи.

— Погоди, стой, стой! — закричала она в спину Бурову, который уже собирался было уходить. — Погоди!..

— Здрасьте, Дора Семеновна. — Буров подождал коменданта.

Запыхавшись от короткого бега, она остановилась рядом с ним.

— В окно тебя увидела, Григорий Александрович, — объяснила она. — Видал, что у нас тут ночью было? Целая иллюминация! Насилу потушили. У Маши, у библиотекарши, лучшее платье погибло.

— Платье — дело наживное, — сказал Буров. — Была бы Маша, чтобы платья на себя надевать, а уж тряпки как-нибудь сами заведутся.

Дора Семеновна посмотрела на него с осуждением.

— Все-таки бессердечный ты, — заявила она. — И все вы, мужики, бесчувственные. Девушка, между прочим, плакала.

— Она не из-за платья плакала спорим? — сказал Буров. — У нее небось какие-нибудь проблемы в личной жизни… Только ты мне этого. Дора Семеновна не рассказывай! — остановил он коменданта которая уже раскрыла рот, готовая излить на собеседника целый водопад каких-то бесценных сведений из личной жизни Маши. — У меня других проблем хватает. Все. Закончили.

— Не закончили, а только начали. — возмутилась Дора Семеновна. — Тебе Макар Степанович только что звонил. Просил срочно ехать в управление. Срочно, слышишь? — Она понизила голос и сквозь зубы процедила (я, однако, слышал): — Был важный звонок из Москвы. Макар сказал. Понял?

— Тьфу ты… Разве можно так пугать?

— Я не пугаю… — удивилась Дора Семеновна. — Я обыкновенно разговариваю…

Держась за взволнованную грудь, она смотрела, как Буров быстрыми шагами удаляется прочь. Затем повернулась к Банникову (и ко мне) и проговорила в пустое пространство:

— Ох, вот снимут его с должности…

— Да почему же снимут Дора Семеновна? — удивился Банников.

— Сердце чует… — Она тяжело подышала.

— Что оно там еще чует твое сердце? — не унимался Банников.

— То! — вдруг рассердилась Дора Семеновна. — Независимый больно. А язык — он не только до Киева доведет… Что он там болтает про «праздношатающихся»? — Она покосилась на меня, но я глаз не отвел и даже улыбнулся ей как можно более открыто. Мне правда не хотелось, чтобы меня считали посторонним или, того хуже, соглядатаем.

— Это тебе на язык типун нужно, и потяжелее! — рассердился Банников на Дору Семеновну.

— А что я такого сказала? — удивилась Дора Семеновна почти натурально. — Что я сказала-то? Да я за Григорьем Санычем хоть на Крайний Север!..

— Вы мне лучше объясните, Дора Семеновна, — сказал Банников, — почему из вашего окна дым валит?

— Ой! — вскрикнула Дора. — Утюг! Я ж костюм на собрание глажу! Утюг забыла!..

Она бросилась бежать, вперевалочку, но очень быстро, к своей двери. Банников проводил ее взглядом.

— Поразительная женщина, — молвил он.

Затем, к моему удивлению, сунул мне, не глядя, руку на прощание и быстро удалился.

Я вернулся к себе, чтобы записать сегодняшние впечатления.

Мне хочется попасть на буровую. Мне кажется, все самое главное происходит именно там, где все сейчас ждут первую нефть.

* * *

О своем возможном снятии с должности Буров старался не думать. Это все равно что бояться урагана или другого стихийного бедствия. Подготовиться следует — но бывают обстоятельства, в которых не устоять. Все случается. Вот когда нагрянет — тогда и будем беспокоиться.

А сейчас Григория Александровича волновали совершенно другие вещи.

Он вихрем ворвался в управление, хлопнул дверью, простучал сапогами по коридору, хлопнул второй дверью и остановился перед столами, составленными буквой «Т». Под портретом Ленина, почти в такой же позе, но гораздо меньший размерами, сидел Макар Дорошин. Парторг был бледен.

— Макар, что случилось? — с порога начал Буров. — Что?.. Авария на буровой?..

— Звонил Марин из министерства, — бесцветным голосом произнес Дорошин.

Буров плюхнулся на стул. Лицо у него горело — от быстрого перехода с холодного ветра в натопленное помещение. Обмахнулся, сорвав с головы, кепкой.

— Марин? — переспросил он, чувствуя, как отпускает страх. Нет аварии. Можно жить и работать. — Что Марин?

— Он сообщил, что в Междуреченск приезжает председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. Намерен лично посетить Новотроицкое месторождение…

— Да, это хуже аварии, — сказал Буров, не скрывая облегчения.

Дорошин поднял палец, показывая, что разговор еще не окончен.

— И еще Марин сообщил, что перед тобой поставлена конкретная задача: в ближайшие дни рапортовать о первой нефти. В ближайшие дни!

— А он не хочет, этот твой умник министерский, сам на буровую приехать? — закипая, спросил Буров.

Он понимал, что напрасно наседает на Макара. Макар вообще ни в чем не виноват. Он как в балладе «Скифы»: «Держит щит меж двух враждебных рас». Переводит на понятный «министерским умникам» язык высказывания Бурова и истолковывает для них его поступки. А Бурову передает, как умеет, речения из министерства. И попутно следит за тем, чтобы Григория Александровича действительно не сняли с должности. За всю совокупность грехов, как говорится.

— Тише ты, Саныч. Тише. Что делать будем? Мне уже из обкома партии звонили. Ждут доклада. Едешь к Векавищеву?

— Зачем? — хмуро ответил Буров. — Над душой у него стоять? Он сам лучше меня все знает.

— Зачем «стоять»? — оживился Дорошин. — Бурить будем. Не забыл еще, как это делается? У меня спецодежда в шкафу висит на этот самый пожарный случай. Ох, Саныч, до чего тревожно на душе, не передать… С утра как будто червяк какой-то гложет…

* * *

К Векавищеву Буров уехал все-таки один. Дорошин остался — отвечать на телефонные звонки и приводить в порядок бумаги. Конечно, трудно предположить, что Косыгин лично будет просматривать протоколы партийных заседаний, но все-таки спокойнее, когда документация разобрана и лежит в аккуратных папочках. Григорий Александрович над Дорошиным, конечно, посмеивается, «перестраховщиком» называет. Что ж, хорошо Санычу смеяться, он производственник. А у Дорошина была собственная школа жизни. И в начале этой школы имелся у него наставник, герой Гражданской, между прочим. Заслуженный, с какой стороны ни погляди, комиссар. Так вот, этот немолодой, все повидавший, суровый человек как-то раз до глубины души поразил юного тогда еще Макара, сказав на полном серьезе: «Запомни, Макар, протокол — это святое».

И Макар запомнил.

Не важно, что именно говорилось на собрании и в каких выражениях. Важно то, что осталось записанным на бумаге и подшитым в папки. С тех самых пор и до нынешнего дня Макар Степанович следил за тем, чтобы в протоколах у него все было как надо. И ни разу еще осечки не было. Потому и Буров может спокойно метать свои громы и молнии… Не ценит Григорий счастья, ох не ценит!..

А неблагодарный Буров уже катил на мотоцикле к Векавищеву.

На буровой у Андрея все оставалось по-прежнему. Работы велись, скважина становилась все глубже — в таинственных дебрях земли делало свою работу долото, и покорялась земля настойчивости человека.

Буров поднялся на площадку. Здесь лютовал ветер, стоял невыносимый грохот. Каска смягчала звуки. Внизу виден был маленький, словно игрушечный, вагончик мастера, и оттуда вышел игрушечный Векавищев. Буров помахал ему рукой. Андрей поднял голову, увидел. Махнул в ответ.

Григорий Александрович спустился. Наверху все равно разговаривать невозможно.

— Здравствуй, Андрей Иванович, — сказал Буров. — Какие у тебя будут для меня новости?

— А у тебя, Саныч, какие для меня новости? — вопросом на вопрос ответил Векавищев. — Больно вид у тебя… того, перекошенный. Неприятности случились?

— Да можно и так сказать — неприятности, — ответил Буров и снова поглядел на вышку. — В Междуреченск прилетает Косыгин. Сам. Алексей Николаевич.

— А, — бросил Векавищев до обидного равнодушным тоном. — Ну, хорошо.

— На буровую приедет, думаю, — с нажимом продолжал Григорий Александрович.

— А вот и прекрасно, — отозвался Векавищев. — Вот пусть и приезжает. Пусть лично посмотрит, в каких условиях живут и работают нефтяники. И сделает оргвыводы. Лично я очень на это надеюсь. — Он покосился на мрачного Бурова. — А ты-то что распереживался?

— Что распереживался? — медленно проговорил Буров. — Да то, что от нас настоятельно ждут рапорта о первой нефти. Больше ничего.

— Ну и чего расстраиваться? — продолжал Векавищев до обидного легкомысленным тоном. — Ведь ждут же! Ждут еще! Вот когда ждать перестанут — тогда и будем слезы лить…

— Я у тебя, Андрей, на буровой теперь дневать и ночевать буду, — предупредил Буров.

— Вот и молодец, — одобрил Векавищев. И засмеялся: — Что, не ожидал? Думал, начальства московского испугаюсь? Или тебя? Не дождешься… Мы, Саныч, — советские люди. Все. И ты, и я, и Косыгин Алексей Николаевич…

— Я еще и Дорошина сюда привезу, — пригрозил Буров. — Для вернейшего контроля.

— Отлично, — Векавищев потер руки. — Привози, Саныч, привози Дорошина.

— Что это ты так легко согласился? — прищурился Буров.

— Так я вам в вагончике сидеть все равно не дам, будете ходить на вахту…

— Не испугал, — сказал Буров. — Показывай, где у тебя самый тяжелый участок работы.

* * *

Библиотекарша Маша закончила обход «должников». Хорошие люди, но не очень сознательные. Разговаривала с ними Маша терпеливо, как с детьми, вела разъяснительную работу.

— Вы прочитали книгу? Почему же не вернули ее в срок?

Ответы она получала довольно однообразные. Кто-то ссылался на занятость. Мол, так устал после работы, что никуда идти не хочется. До столовки бы добраться, не то что до библиотеки. Кто-то извинялся и говорил, что «забыл».

— Стыдно, товарищ. Взяли книгу и даже не подумали, что кто-то другой, возможно, ждет своей очереди ее прочитать, — мягко выговаривала Маша.

Кто-то отшучивался:

— Да я и брать-то не хотел, но как не согласиться, если такая красавица настоятельно рекомендует!

— Вы эти разговоры, пожалуйста, с кем-нибудь другим ведите, — предупреждала Маша. — Я должностное лицо и сейчас при исполнении обязанностей. А строить глазки будете в мое нерабочее время.

— Кто строит глазки? — возмущался здоровенный детина, которого только что отчитали, как школьника. — Да ты в глазки мои погляди, куда их строить-то!

— Чтобы глаза, товарищ, глядели осмысленно, требуется вложить в голову некоторое количество знаний, — сказала Маша, не поддаваясь на «провокацию». — Глаза — зеркало души. Если бы вы прочитали книгу, они смотрели бы гораздо более осмысленно.

— Не, мужики, она меня учит! — картинно страдал детина. — Вы видали такое?

— Вы будете дочитывать книгу, товарищ? — ледяным тоном осведомилась Маша. — Или мне ее забрать, а вас изъять из списка книголюбов как несознательного?

— Да я сознательный! Это книга какая-то скучная попалась — одни страдания… Ты мне детектив подбери, а? «Записки следователя», «По остывшему следу» — вот таких же… Сделаешь? Я тогда буду самый верный твой читатель.

— В своем романе «Отверженные» Виктор Гюго показывает, в каких условиях жили трудящиеся в буржуазной Франции, как они пытались найти дорогу к своему освобождению, — холодно произнесла Маша, забирая непрочитанную книгу. — А вы называете этот роман скучным.

Нефтяник пожал пудовыми плечами и изобразил смущение, которого на самом деле не испытывал.

— Приходите в библиотеку, подберу вам детектив, — заключила Маша.

— Так в детективах, между прочим, рассказано про работу советских следователей, — сказал нефтяник, желая оставить за собой последнее слово.

— Не надо было брать книгу, если вы не собирались ее читать, — сказала Маша.

— Да ведь вы так настаивали, товарищ библиотекарь… — Нефтяник произнес эту невинную фразу как можно более двусмысленным тоном.

Маша покраснела и вышла. Она слышала, как за ее спиной грянул мужской хохот. Ну ничего, подумала она, стискивая зубы. Они, в общем, не хотят ее обидеть. В Междуреченске на одну женщину приходятся четыре-пять мужчин. Вот и ржут, как запертые в загонах жеребцы. И копытами бьют. А на самом деле они все хорошие.

Книжек набралось десять или двенадцать, все не тонкие. Маша несла их под мышкой.

После наступления первых заморозков улица стала чище, ледок приятно хрустел под ногами. Привыкшая к холоду, Маша до сих пор ходила в осеннем плаще. Здесь все до последнего носят демисезонное — показывают зиме, что не страшатся.

А на самом деле здешних зим бояться надо. Стихия — дело серьезное, легкомысленного отношения не терпит. До тридцати пяти, а то и до сорока, в редкие годы — и до пятидесяти градусов мороза доходит. С отоплением пока что не очень… Случится авария на генераторе — и все.

Маша не спеша шагала по улице. Кажется, год — немного, но вот прожила она здесь этот самый год, и все вокруг знакомое такое, родное. Даже странно подумать, что где-то есть другая жизнь — высокие дома, широкие проспекты, блестящие автомобили. Светофоры. Да, светофоры. Маша уже очень давно не видела светофоров. Здесь они не нужны… и еще очень не скоро будут нужны. Если такое вообще когда-нибудь случится.

Она улыбнулась своим мыслям. Сказать бы кому, о чем сейчас думала, — на смех поднимут!

— Здравствуй, Маша, — поздоровалась встречная женщина.

— Здравствуйте, тетя Катя, — отозвалась Маша.

Вот и библиотека. Обычная деревянная изба с крыльцом, только тем и различается, что табличка привинчена «Библиотека» и указаны часы работы.

Поднимаясь по ступенькам, Маша споткнулась, книжки рассыпались… Девушка наклонилась, начала их собирать. У одной, она заметила, отлетела обложка. Нехорошо. Нужно будет первым делом «залечить» книгу. Маша подолгу просиживала вечерами, занимаясь этой работой: подклеивала тонкой бумагой страницы, коленкором — корешки. Ее успокаивало это занятие. Тихо журчало радио, за окнами стояла безграничная сибирская ночь…

— Что же это вы, барышня, так неаккуратно с казенным имуществом? — раздался голос у нее над ухом.

Маша вздрогнула, очнувшись от своих мыслей, и повернулась на голос.

На ступеньках стоял, засунув руки в карманы, Василий Болото, по обыкновению небритый, с кислым выражением на лице.

— Надо под ноги глядеть, — назидательно прибавил он и принялся подбирать книжки.

Маша выпрямилась, позволяя ему закончить ею начатое.

Он вручил ей пачку книг.

— Спасибо, — сказала Маша. — Вы сюда шли или случайно мимо гуляли?

— Сюда, сюда. Вот прямо сюда и шел.

— Неужели прочитали книжку? — удивилась Маша.

Василий изъял из кармана ватника затрепанный томик Лермонтова.

— Прочитал, — сказал Василий мрачно. — И пришел снова за духовной пищей. Неужто не одобряете?

— Одобряю, — улыбнулась Маша.

Она взвалила на него книги, открыла своим ключом дверь библиотеки, вошла. Постояла мгновение в полутьме, вдыхая знакомый запах — пыли, бумаги. Потом щелкнула выключателем. Помещение сразу стало казаться меньше. Зато выглядело оно более обжитым. Все здесь знакомо, безопасно: стеллажи, книги, стенды наглядной агитации, особый стеллаж новинок и список — на новинки читатели записывались и брали в порядке очереди. На дальней стене находился большой живописный портрет Маркса, привезенный Дорошиным из областного центра в качестве особого дара партийной организации.

Болото вошел вслед за Машей и подозрительно огляделся по сторонам, как бы в поисках возможного соперника, дабы сразиться с ним немедленно и по возможности уничтожить. Никаких соперников в пустом помещении он не обнаружил и уперся взглядом в Маркса.

— На что вы так яростно смотрите, Василий? — удивилась Маша. Она проследила его взор и чуть улыбнулась: — На Карла Маркса?

Болото сказал:

— А почему здесь его портрет? — И спохватился: — Нет, ну я понимаю, что он основоположник. И сочинения его в библиотеке, наверное, имеются в полном комплекте. Но все-таки — почему не Ленин, к примеру?

— Этот портрет нам подарен, — сказала Маша. — А вообще, я думаю, он здесь не случайно. Вы знаете, что, когда у Карла Маркса спросили, какое у него любимое занятие, он ответил: «Рыться в книгах».

— Вот как, — задумчиво протянул Василий Болото и совершенно другими глазами уставился на бородатого основоположника. — Рыться в книгах… Отчего же не читать их? Читать было бы уместнее.

— Наверное, вы правы, Василий, — согласилась Маша. И добавила: — Однако и это очень большой прогресс, особенно на фоне здешнего люда, у которого любимое занятие — домино.

Василий покосился на Машу с таким видом, будто сильно сожалел о ее наивности, однако счел за лучшее промолчать и в детали не вдаваться.

— Ну что, понравилось вам? — спросила Маша, отправляя Лермонтова на полку.

— А? — Василий проводил Лермонтова глазами. — Да, понравилось. Жизненное, — прибавил он, не зная, что еще сказать. Обыкновенно так говорила мать Василия, когда возвращалась из кинотеатра. «Понравилось кино, мамаша?» — «Да, очень, сыночек. Жизненное».

Маша тоже не знала теперь, о чем говорить. Ей казалось, что продолжать беседу о Лермонтове будет неловко. Если читатель говорит, что поэма «Демон» — это «жизненное», то разговор может принять самый неожиданный оборот. Маша решила вдруг перейти на темы, которые были бы близки Василию. И не нашла ничего умнее, чем обратить внимание на кровоподтек, дивно украшавший скулу собеседника.

— А это у вас фингал, — произнесла она, прибегая к лексикону, ей обыкновенно не свойственному, — это, похоже, вам накостыляли?

— Чего? — возмутился Василий и враждебно нахмурился. — Хотел бы я посмотреть на этого… э… смельчака, — нашелся он. Все другие слова, которые вскипали в его уме, были не для Машиного слуха. Он пожал плечами: — Да это так, я зазевался — и попал под ключ… Мелочи жизни.

Маша отважно сделала вторую попытку:

— Может, вам записаться в общество «Динамо»? В секцию бокса?

— Чего? — опять возмутился Василий. — Я с детства за «Спартак» болею!

Маша почувствовала, что заливается краской смущения. Да что ж такое, что ни скажет — все невпопад! Хорошо ребятам из бригады Казанца, где она побывала сегодня днем. Те какую ерунду ни брякнут — все им весело, все кажется впопад. Хотя глупостей наговорили воз и маленькую тележку. Может, не осознают, что чушь болтают? А может, другая есть причина. У Маши так не получается.

Словно желая добить бедняжку, Болото прибавил откровенно враждебным тоном:

— Да между прочим, я с самим Борисом Лагутиным в одном зале занимался.

Он медленно сжал кулаки.

Маша сказала отважно:

— А ведь вы враль. Знаете, что делали в Древнем Китае с такими лгунами, как вы?

Василий разжал кулаки, лицо его приняло человечное, даже доброе выражение.

— Что врать-то, конечно не знаю… — Он не продолжил, видно было, что древнекитайские лгуны интересуют его сейчас меньше всего на свете. Василий глубоко вздохнул и перешел к главному, ради чего пришел сегодня в библиотеку: — Маша, у меня скоро вахта заканчивается. Я несколько дней буду в Междуреченске. Может… это… сходим куда-нибудь? Ну там в кино… или на танцы?

Маша беззвучно ахнула. Меньше всего ей хотелось сейчас заводить какие-то новые отношения. Она смертельно устала. Устала от попыток наладить разваливающуюся семейную жизнь с мужем, который то пьян, то кается, то требует к себе уважения. Устала от развода — от попыток забыть все те обидные слова, которыми они обменивались, расходясь «как в море корабли». Она с трудом заставила себя прекратить мысленный диалог с Леонидом. Остановила перечень обид. Заставила себя отрезать этот кусок жизни. Прошлое осталось в прошлом; теперь надо жить настоящим. Она сама ведь говорила Вере, что развод — это еще не конец всему.

Но когда Василий пригласил ее на свидание, вся душевная усталость, накопленная за минувшие месяцы, вдруг разом навалилась на Машу. У нее не нашлось даже сил сказать Василию «нет». И уж тем более — что-то объяснять.

А он стоял рядом, сумрачный и темный, и терпеливо ждал ответа. Она поняла вдруг, что он будет ждать, пока не услышит «да». И ему безразлично, сколько времени займет это ожидание — месяц или год. Он никуда не денется.

Маше показалось, что она угодила в ловушку. На миг она задохнулась… Но к счастью, в этот самый момент в библиотеку вошли читатели. Веселые, морозные, грохочущие сапогами.

— Маша, здравствуйте. Мы там посмотрим книжки?

И, дождавшись едва заметного кивка, исчезли за стеллажами. Зашумели там, переговариваясь и смеясь.

— Ну так что? — шепотом повторил Василий. — Придете?

Маша враждебно взглянула на него. Быстро взяла с полки новинок две книги и вручила Василию.

— Так. Вот вам Роберт Рождественский, выдающийся поэт современности. Непременно ознакомьтесь. Все уже читали. А это проза — Валентин Распутин. Необходимо быть в курсе последних достижений советской литературы. Вы знаете, насколько это расширяет горизонты? Мне лично жаль американских тружеников, у которых еще нет возможности прочесть эти замечательные книги. И напоследок вам Грибоедов — «Горе от ума». Прочтите… А там посмотрим.

Ошеломленный Болото уставился на обложку с вытисненной надписью «Библиотека школьника».

— А «Горе от ума» — это не лишнее? — сделал он робкую, неубедительную попытку отвертеться хотя бы от Грибоедова.

— Нет, — безжалостно отрезала Маша, — в самый раз!

* * *

Если бы Маша была лучше осведомлена о происходящем, то, вероятно, вручила бы Василию не «Горе от ума», а «Ревизора». Потому что именно это произведение русской классики было, хотя бы в некоторых отношениях, сейчас наиболее актуально для Междуреченска.

— К нам едет ревизор.

— Как ревизор?

— Как — ревизор?

Да вот так, едет Алексей Николаевич Косыгин, председатель Совета Министров СССР… Едет лично разобраться, дать напутствие и оценить обстановку.

В некоторых, наиболее слабых умах это обстоятельство вызвало настоящую бурю.

К числу таковых в первую очередь принадлежал Василий Михеев — «освобожденный» заместитель секретаря партийной организации. Михеев был вскормлен комсомолом — однако не тем комсомолом, о котором советский поэт написал:

Нас водила молодость

В сабельный поход…

А совершенно другим — комсомолом функционеров и карьеристов. Если бы Дорошин читал Машиного любимого Дюма, то называл бы Михеева «серым кардиналом». К сожалению или к счастью, но Макар Степанович не обременял свой и без того отягощенный ум измышлениями французского романиста и потому называл Михеева коротко и просто — «сволочь».

Михеева ему навязали. В качестве «перспективного кадра». Чтобы Макар Степанович его воспитывал и передавал опыт партийной работы. На деле это означало, что Михееву надлежит следить за каждым шагом Дорошина, докладывать начальству наверх о каждом факте самоуправства местного парторга. Со временем, как предполагалось, Михеев займет кресло Дорошина и возьмет дело в свои руки. Со временем. Пока же еще это время не наступило.

«Вот ведь бодливой корове бог рогов не дал, — думал иной раз Макар Степанович, наблюдая за своим заместителем. — Ему бы лет на двадцать раньше родиться… неоценимый кадр бы вышел. Даже подумать жутко, что было бы, очутись Михеев в другой эпохе… когда все обстояло куда как жестче».

Даже в мыслях Макар Степанович боялся называть некоторые вещи своими именами.

Впрочем, пока Михеев оставался на подчиненной должности, управа на него имелась.

Входя утром в управление, Дорошин столкнулся со своим заместителем нос к носу. Тот явно поджидал парторга под дверью кабинета.

— Макар Степанович, слышали? — многозначительно вопросил Михеев.

Дорошин с досадой посмотрел на него. Рослый, мясистый мужчина, хорошо кормленный, но с мягкими, «никчемными» руками… Такого бы на буровую — пусть бы потрудился, пользу поприносил… «На освобожденной основе». Формулировочка. Освобождают таких бугаев от любого производительного труда — и для чего? Для руководства идеологическим процессом! С ума сойти. Лучше бы занялись наконец капитальным строительством жилья для нефтяников, то-то идеологический уровень и сознательность трудящихся сразу бы подскочили. А если наладить подвоз свежих овощей и фруктов — так и вообще…

— О чем я должен был слышать, Василий Игнатович? — устало спросил Дорошин и отворил дверь в кабинет.

Они вошли, уселись: Дорошин на свое привычное место во главе стола, Михеев — сбоку.

— Косыгин, — прошептал Михеев и покосился на портрет Ленина.

— Да, — подтвердил Дорошин. — Все уже определилось. Едет.

— Честно говоря, — произнес Михеев с таким видом, словно понятие «честность» было изобретено только что, и притом им самим, — честно говоря, ничего хорошего от этого визита я не жду.

— Не вижу оснований для подобного мнения, Василий Игнатович, — отрезал Дорошин. — Почему вы так пессимистически смотрите на визит Председателя Совета Министров?

Михеев насупился.

— Вы так говорите просто в силу ваших приятельских отношений с Буровым. Но вам необходимо посмотреть правде в глаза.

— Даже так? — протянул Дорошин. — Ну, и какова она, по-вашему, эта «правда»?

— Правда в том, что в управлении — форменный бардак, — отрезал Михеев. — Не станете же вы отрицать это?

Дорошин молчал, позволяя ему высказаться до конца.

— План не выполняется, — сказал Михеев. — Дисциплины нет. Они… — Он произнес «они», подразумевая нефтяников, и при этом скривил губы. Точно барин, говорящий о мужиках, подумал Дорошин. — Они чувствуют себя абсолютно безнаказанными…

«Точно, ходил куда-то налаживать дисциплину, поднимать идеологический уровень и был послан куда подальше», — расшифровывал Дорошин.

— Играют в карты! — подогревал праведный гнев Михеев. — Читают что попало!

«Ага, Дюма у кого-нибудь видел… или еще кого-то там, буржуазного… Ах, Маша!..» — думал Дорошин. Его почти забавляла ярость заместителя.

— И вообще, — заключил Михеев, — позволяют себе… такое!..

Дорошин с трудом сдержал улыбку. Интересно, кто позволил себе «такое» по отношению к «освобожденному» заму? Васька Болото? Или, упаси боже, сам Векавищев? Тот может…

— Даже любопытно, Василий Игнатович, какие у вас будут предложения, — вкрадчивым тоном осведомился Дорошин.

Михеев подался вперед. Ага, дождался звездного часа! Ну, говори, говори, голубчик!..

— Нам следует написать подробную докладную в обком партии, — отчетливо, хотя очень тихо, проговорил Михеев. — И сделать это сегодня же.

— И о чем пойдет речь в этой докладной? — поинтересовался Дорошин, видя, что собеседник ждет поощрения.

— Мы напишем правду, — сказал Михеев и расслабился. — Этого будет достаточно, чтобы обезопасить себя на то время, когда в управлении будут лететь головы.

— Откуда такая уверенность — насчет «голов»? — спросил Дорошин.

— По-вашему, после визита Косыгина нам всем здесь раздадут премиальные? — воскликнул Михеев.

Было очевидно, что он продумал стратегию на несколько ходов вперед. Одна ошибка: Михеев заранее подготовился к провалу. Он не учел самого невероятного: успеха. И напрасно, очень напрасно. Потому что, имея дело с такими людьми, как Буров, Векавищев, да и другие, нельзя недооценивать возможность успеха. Трудолюбие, талант… Всего этого имеется в избытке. Но имеется и нечто более важное: одержимость. Одержимость нефтью. Таким, как Михеев, даже трудно представить себе, что это за чувство.

Между тем чувство это реально и, более того, оно обладает способностью преображать человека и мир вокруг него. Безумцы в штате Техас продавали последние штаны, покупая технику. Они сходили с ума на своих скважинах. А потом, когда все уже отказывались отпускать им в долг и при их появлении крутили пальцем у виска, они добирались до нефти и сказочно богатели.

Советский человек, разумеется, не может быть одержим желанием разбогатеть. Но нефть — это нечто большее, чем просто богатство, «черное золото». Некоторые ученые всерьез считают; что она живая. Дорошин читал большую статью — целый «подвал» в газете «Труд» — на эту тему.

— Почему вы считаете, Василий Игнатович, что визит Косыгина будет для нас каким-то роковым поворотным моментом?

— Потому что до самого верха дойдет, что здесь, в Каменногорском управлении, вся работа развалилась… катастрофическое положение дел станет известно в Москве. И известно не по вашим с Буровым докладам, которые — не спорьте! — приукрашивают действительность, нет, Косыгин увидит это своими глазами… И что, после такого вы рассчитываете на…

— Люди работают на износ, — резко перебил Дорошин. — Косыгин это увидит. Он не слепой. Люди живут как во время войны — в землянках! Фактически! И Косыгин увидит и это.

— Да, на износ, — медленно повторил Михеев, — только результата нет. Причина? Плохое руководство. Я ничего не имею против Бурова лично, но…

— Послушайте, Василий Игнатович, — не выдержал Дорошин, — вы поражаете меня в самое сердце!.. Откуда в вас, в молодом человеке, столько чинопочитания? Можно подумать, Косыгин — какой-то недосягаемый господин, хозяин… «Вот приедет барин!» Прежде чем стать Председателем Совета Министров, Алексей Николаевич работал на производстве… был директором фабрики в Ленинграде… Вы биографии членов Политбюро изучали? Поизучайте на досуге, полезное чтение! Уж кто-кто, а Алексей Николаевич не понаслышке знает, как сложно начинать работу с нулевого цикла. И вообще, товарищ Михеев, вы бы почаще выходили из кабинета…

На Михеева эта вдохновенная тирада не произвела ни малейшего впечатления.

— Лично я остаюсь при своем мнении, Макар Степанович, — сказал он, не поднимаясь с места.

Дорошин вскочил, двинулся к выходу. Ему душно стало в кабинете. Невыносимо находиться рядом с Михеевым. И разговор с ним продолжать бессмысленно. Может быть, чуть позже, отдышавшись…

— Да-да, оставайтесь. Оставайтесь при своем мнении, Василий Игнатович. Не смею возражать. И приступайте к сочинению доноса. Вам потребуется много времени, чтобы изложить все ваши соображения. Не забудьте ставить запятые. И писать «жи», «ши» через «и». До свидания, Василий Игнатович. Творческих вам успехов.

Он хлопнул дверью прежде, чем Михеев успел ответить.

— Напрасно вы со мной так, Макар Степанович, — тихо проговорил Михеев, обращаясь к закрывшейся двери. — Совершенно напрасно.

На самом деле визит Косыгина мог обернуться для Бурова скорее благом, нежели неприятностями. Дорошин это понимал, Михеев — в силу своего ужаса перед любым высшим руководством — нет.

Алексей Николаевич был хозяйственником. Как и говорил Дорошин, он хорошо знал, что такое начинать производственный цикл с нуля. А с Сибирью у него, сына питерского токаря, сложились совершенно особенные отношения. Закончив в 1924 году кооперативный техникум, он отправился на работу в Сибирь — в систему потребкооперации, где ездил по селам, закупая продукты у крестьян, а в свободное время писал статьи для местной газеты, агитируя народ экономить на праздновании давно уже отжившего праздника Масленицы и вкладывать деньги в крестьянский заем. Именно в Сибири, спустя три года, Косыгин и стал коммунистом.

Он возвратился в Ленинград, имея за плечами некоторый опыт работы, и сразу же ощутил недостаток своего образования. Для кого-то возраст мог стать препятствием, но только не для сознательного коммуниста. На двадцать седьмом году жизни Косыгин стал рядовым студентом Ленинградского текстильного института. И спустя уже много лет, будучи Председателем Совета Министров, он приезжал в родной Ленинград и встречался с однокурсниками. Забыв о своем высоком положении, о заслугах и регалиях, Косыгин запросто беседовал с ними, сердечно обнимал старых друзей…

В 1935 году он наконец-то получил высшее образование и стал мастером на текстильной фабрике. Потом дорос до начальника цеха. В 1937 году был назначен директором ткацкой фабрики. На будущий год стал заведующим промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома ВКП(б). а в январе 1939-го перебрался в Москву — на должность наркома текстильной промышленности. Еще год спустя Косыгин, оставаясь наркомом, получил ранг заместителя председателя правительства.

Вся жизнь его была связана с производством. В годы войны Косыгин занимался организацией Дороги жизни, связавшей Ленинград с «большой землей». Земляки помнили не только об этом — но и о том, как Алексей Николаевич спас едва живого малыша…

Сбивала с толку его внешность, его манера общаться. Всегда сдержанный, сухой, холодный, он казался бездушным педантом. И поскольку далеко не все, кто общался с Косыгиным, были его однокашниками по институту, то о человечности этого руководителя многие принуждены были лишь догадываться… а кое-кто не мог этого даже и предположить.

Он был не столько политиком, сколько хозяйственником. Сам себя Косыгин называл главным инженером страны.

Советская экономика в начале шестидесятых претерпевала некоторые изменения. И Косыгин — «главный инженер» — отслеживал и пытался регулировать эти изменения. Более того, именно он их и внедрял. В те годы в советском руководстве появилось представление о необходимости сократить роль пожиравшей почти все отечественные ресурсы тяжелой индустрии в пользу производства товаров народного потребления. Косыгин хорошо воспринял эту идею. Сам он всегда был связан именно с легкой и пищевой отраслями. Кроме того, не следовало забывать и о том, что социалистические страны Восточной Европы также активно искали возможности для расширения хозяйственной самостоятельности предприятий. В Югославии и Чехословакии уже были предприняты серьезные реформаторские действия, Венгрия же вплотную подошла к началу преобразований. Естественно, советское руководство не могло пройти мимо опыта своих соседей и склонно было само опробовать многообещающие методы повышения эффективности производства. До «Пражской весны» оставалось еще больше года…

* * *

Алина Станиславовна привыкла к тому, что за ней остается последнее слово. Она никогда всерьез не считала себя «сильной женщиной». Более того, хранила святую убежденность в том, что при других обстоятельствах с удовольствием побыла бы «слабой». В мыслях рисовала почти карикатурный образ — избалованная барышня сидит среди вышитых подушек и кушает мороженое. Почему бы и нет? Но жизнь сложилась так, что ей приходится играть роль главы семьи. С самого того дня, когда Андрей бросил ее…

Она одна вырастила сына. Конечно, родители помогали, но это была именно помощь, раз от раза. Основной груз лег на хрупкие плечи Алины и закалил ее. Это она принимала решения — в какой детский сад устраивать сына, в какую школу его отдавать, в какой институт пристраивать. Если кто-то из друзей Степушки не нравился его маме, то каким-то непостижимым образом эта дружба разрушалась. Впрочем, Алина желала сыну только добра. И обладала непогрешимым чутьем на людей. Уж в этом-то никто не мог бы ей отказать. Все, кто не прошел мамину «цензуру», потом и впрямь проявили себя не с лучшей стороны: сделались хулиганами, погрязли в стяжательстве, один парень даже был осужден за спекуляцию. Алина никогда не говорила: «С этим мальчиком не водись, с этой девочкой не дружи». Она действовала гораздо тоньше: создавала нежелательному приятелю «духоту», как бы невзначай роняла при Степане замечания, которые, в свою очередь, наводили на определенные мысли…

Таким же образом было обставлено и Степушкино поступление в институт. Некоторое время Степан находился под маминым «гипнозом» и полагал, будто Литературный институт — его собственный сознательный выбор. И только теперь мамины чары развеялись. Может быть, последним толчком стала старая фотокарточка. Отец, который даже не знает о том, что у него в Москве родился сын…

Для Степана тот вечер, когда они с мамой открыли друг другу всю правду — без прикрас и без буржуазных попыток «жалеть» друг друга, — был переломным. Он действительно счел, что отныне их с мамой отношения изменились. Теперь он, Степан, — взрослый мужчина. Человек, который сам определяет свою судьбу. Он по-прежнему любил маму. Он сделает все, чтобы она поменьше о нем волновалась. Но жить, пришитым к ее юбке, он больше не станет.

Однако для Алины Станиславовны все обстояло гораздо менее радикально и вечерний разговор с сыном означал, по ее мнению, лишь несущественные перемены. Да, Степушка ушел из одного института — но лишь для того, чтобы поступить в другой. Узнал об отце. Но что это меняет? У каждого человека, в конце концов, есть отец, это биологический закон. Отец Степана — вот такой. В свитере, с бородой, где-то в тайге… Не самый худший вариант. Безумную идею сына немедленно ехать в Сибирь и постигать азы геологической профессии на месте Алина Станиславовна всерьез не принимала.

Однако на всякий случай ночью она проверила его комнату.

Степан крепко спал. Алина остановилась у изголовья тахты, посмотрела на бледное лицо юноши, видневшееся в темноте. Вздохнула, грустно улыбнулась. Вот и вырос ее мальчик. Кажется, еще вчера он, теплый, «пахнущий воробышком», просыпался и быстро забирался к ней на колени. Это был их ритуал перед тем, как умываться и чистить зубы, чтобы идти в детский сад. Алина гладила его волосы, а он тихо сопел, уткнувшись в ее колени.

Да, это было еще вчера. И все закончилось так быстро…

Она вздохнула и оглядела комнату. Вздрогнула, увидев на полу бесформенный шар рюкзака. Все-таки он твердо намерен осуществить свою безумную идею!.. Ничего, она попробует этому помешать. Посердится денек, а потом осознает, что мама, как всегда, права.

Алина тихо подняла рюкзак. Там что-то звякнуло. Она опять улыбнулась. Отец научил бы его складывать рюкзак так, чтобы там ничего не брякало…

Многому научил бы его отец… Ладно, что ж горевать о том, что могло бы быть? Могло — да не случилось. Не отец — так чужие люди, ставшие родными, научат. Но не сейчас. Не сегодня. Сначала Степушке надо получить высшее образование, а тогда уж можно и в тайгу ехать. С опытными, проверенными руководителями, а не с кем попало.

…Степан проснулся поздно. Его разбудил стук закрывающейся входной двери. Алина Станиславовна ушла на работу. Он потянулся, улыбаясь своим мыслям. Сегодня — первый день новой жизни! Жизни, в которой все ответственные решения за себя он принимает самостоятельно. Невиданная доселе энергия переполняла Степана. Он вскочил, сделал несколько взмахов руками — как при производственной гимнастике… и замер.

Рюкзака не было.

— Ах, мама… — прошептал Степан. — Ты по-прежнему знаешь, как для меня лучше?

Вот еще один верный признак того, что Степан отныне — взрослый человек, мужчина. Будь он ребенком — разозлился бы за маму за то, что она пытается контролировать каждый его шаг. А так — лишь рассмеялся и ощутил прилив ласкового, теплого чувства к маме. Как будто ребенком отныне была она.

— Точно, утащила мой рюкзак… Думала — без барахла я из дому не уеду, — засмеялся Степан. Он представил себе, как хрупкая, изящная Алина Станиславовна несет на плече круглый, туго набитый рюкзак… Куда она потащила его? Неужели к себе на службу? С мамы станется. Такси, наверное, пришлось взять.

Степан вытащил из кладовки старую хозяйственную сумку. Бросил в нее пару резиновых сапог, теплый свитер, шерстяные носки. Жестяной кружки в доме не оказалось, пришлось взять фарфоровую.

«Дорогая мамочка, — написал Степан на листке, вырванном из календаря, — ты у меня самая любимая. И хорошая. Не думай, что я не ценю. Ты всегда была права. Но теперь я хочу ошибаться. Сам. Не бойся, со мной ничего плохого не случится. Когда приеду на место, дам знать телеграммой».

Вместо подписи он нарисовал смешного пса с квадратной мордой.

И с легкой душой вышел из дома.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вопрос: можно ли куда-то долететь, если у тебя не хватает денег на билет?

Ответ: если ты комсомолец-энтузиаст в Советской стране — запросто!

Ну, не совсем так уж «запросто»… Но если ты обладаешь обаянием Степана Самарина и его напористостью, а главное — уверенностью в своем предназначении и уготованной тебе выдающейся роли в судьбе отечественной геологии, то удача непременно улыбнется. Найдется добросердечная девушка-стюардесса, которая согласится помочь. И командир экипажа не станет возражать. В самолете всегда отыщется место для такого пассажира.

Вырвавшись из-под маминой опеки, Степан Самарин без страха и колебания препоручил свою жизнь в руки большой семьи — советского народа. Поэтому он и написал маме, чтобы та не волновалась за него. Собственно, уехав из Москвы, он не покинул родного дома. Везде — его дом! Вот эти необъятные, необозримые просторы, которые видны из окна иллюминатора, — они тоже его родной дом…

Однако когда самолет приземлился в аэропорту Каменногорска, Степан на мгновенье почувствовал себя как на незнакомой планете. Легко «покорять Сибирь», летая над ней. А сейчас ему предстоит пройти по ней пешком, даже не зная, где его цель.

Он огляделся по сторонам.

Небольшая взлетная полоса, маленькое здание на краю поля — диспетчерская. И, собственно, здание аэропорта — еще одно небольшое, одноэтажное здание из толстого стекла и серого бетона. И… всё.

Степан попрощался с доброй стюардессой:

— Спасибо вам.

Она засмеялась:

— Обещание твое в силе?

— В силе, — ответил Степан. — Если ты сама не передумаешь.

Она поцеловала его в щеку.

— Какой ты скорый…

— А что? — ответил Степан. — Я мужчина сознательный. И за слова свои отвечать готов хоть сейчас.

Умоляя посадить его на самолет, он утверждал, что согласен жениться на любой из стюардесс. «А если у нее будет бородавка на носу?» — смеялись девушки. «Все стюардессы — красавицы, — серьезно отвечал Степан. — Это и в Конституции записано». — «Ничего там не записано…» — «Вы плохо читали», — обвинил их Степан.

Теперь, прощаясь, стюардесса напомнила ему то полушутливое обещание.

Степан сказал ей:

— Если ты действительно этого хочешь, то я от своего не отступлюсь.

— В Междуреченске нет ЗАГСа, — сказала девушка как будто разочарованно. — Не то поймала бы тебя на слове.

Она ушла, не оборачиваясь, в здание аэропорта, а Степан, обременив себя сумкой, потащился в самый конец взлетной полосы, где стояли и разговаривали какие-то люди.

— Товарищи! — громко произнес Степан.

На него не обратили ни малейшего внимания. Как разговаривали — так и продолжали. Но ничто не могло поколебать счастливого расположения духа восходящего светила советской геологии.

— Товарищи! — повторил он еще громче. — Прошу вас!

Один или двое замолчали и наконец посмотрели на него. Степан не заметил, как в глазах каменногорцев засветилась насмешка. Он вообще не предполагал, что выглядит смешно: в кедах, в городской курточке, с нелепой сумкой через плечо. Залетная птица, московский щеголь.

— А не подскажете, где здесь можно найти геологов? — спросил Степан.

Наверное, мама бы сейчас ему сказала: «Ты еще спроси, где найти иголку в стоге сена. Искать геологов в Сибири! Ну, Степка, даешь!..»

Однако Степан не обладал маминой мудростью. Он собирался совершать ошибки. Собственные ошибки. И учиться на них.

И совершенно неожиданно один из собеседников кивнул ему головой.

— Геологи? А чего их искать! Вон они, в самом конце полосы!..

— Спасибо, отец! — весело вскричал Самарин и почти побежал к группе людей, на которых ему указали.

Его провожали насмешливыми взглядами. Много таких прибывало на большие стройки пятилетки. Исполненных комсомольского рвения и желания быть полезным Родине на самых тяжелых участках работы. Свирепые морозы со снежными бурями, летняя жара с духотой и гнусом, тяжелый труд и условия жизни, мало отличающиеся от каторжных, — все это очень быстро охлаждает пыл юных энтузиастов. Какими циничными и «умудренными» возвращаются они назад, в большие города!..

Хорошо, что Степан не знал всего этого. Поистине, порой отсутствие жизненного опыта — не недостаток, а благо…

Люди на взлетной полосе действительно были геологами. Собственно, геологов было двое — начальник экспедиции Владимир Архипович Ухтомский и его помощник, Егор Савельевич Лялин. Остальные трое — рабочие, которых начальнику экспедиции прислали из местного управления.

Ухтомский был в числе тех, кому принадлежала честь открытия Новотроицкого нефтяного месторождения. Непосредственно при его участии была проделана большая часть работ по аэрофотосъемке Западной Сибири. Огромная территория была исследована методами сейсмической и магнитной разведки, пробурены сотни поисковых скважин. Останавливаться на достигнутом он не собирался. До пенсии ему оставалось еще больше десяти лет — и хотел бы Ухтомский поглядеть на того смельчака, который предложит ему уйти «на покой»… «Списать себя за штат не позволю, — говорил он. — Разве что болота здешние меня угробят…»

Лялин, ровесник Ухтомского, неотлучно находился при нем уже почти два десятка лет. Вместе они проделали огромный путь — и все же трудно было представить себе людей, которые так разительно отличались бы друг от друга. Ухтомский — большой, крепкий, молчаливый, уверенный в себе и своем деле. Лялин — худой, суетливый, легко краснеющий, говорливый. Сложно было понять, как уживаются эти двое. И тем не менее они оставались неразлучны и понимали друг друга без слов.

Ухтомский делал записи в дневнике — переписывал содержимое ящиков, доставленных по воздуху из областного центра. Количество тушенки, сгущенки, крупы, чая. Желательно, конечно, побольше — но сколько уж выделили.

Ящики, выставленные на поле, выглядели сиротливо. Ветер трепал брезент, которым их прикрыли от возможного дождя. Ухтомский, в плаще-палатке, выглядел как будто сердитым, хотя — Лялин знал — он был спокойно счастлив. Вот такое состояние — спокойного счастья — охватывало их обоих каждый раз, когда они выезжали в экспедицию. В этот раз зимовать решили в Каменногорске, не возвращаться домой. Иначе не успеть к весне обработать все собранные за сезон данные.

— Между прочим, Владимир Архипович, вы тут рассиживаетесь, — сказал Лялин, беспокойно озираясь по сторонам, — а рабочие опять все сплошь из «химиков».

Ухтомский медленно поднял на него взгляд, как бы ожидая продолжения.

— Это становится тенденцией, — сказал Лялин. — А нормальных рабочих взять неоткуда. Хоть бы допризывников каких-нибудь прислали, чтобы не шлялись без дела между школой и армией!.. Так ведь нет. Свободных рук в Междуреченске попросту нет. И я никак не могу получить остаток продуктов, хотя все накладные подписаны. Начальник склада куда-то исчез… Говорят, личное дело. Что я должен думать? Объявление висит уже третий день.

— Егор Савельевич, вы меня страшно утомляете, — произнес Ухтомский. — Вы же знаете, что я терпеть не могу подобных разговоров…

— Уж придется вам потерпеть, Владимир Архипович, — огрызнулся Лялин. — Коль скоро всевышней волею Зевеса назначены вы начальником… Так я говорю, начальник склада…

— В тех ящиках что? — перебил Ухтомский, показывая карандашом на два крайних ящика.

— Там? Макароны и пшено.

— Груз весь? Или еще осталось?

— Весь.

— Хорошо, — сказал Ухтомский и сделал еще несколько пометок у себя в тетради. — Все не так плохо.

— Как вы планируете разобраться с камеральной работой, если квалифицированной рабочей силы не предвидится? — настаивал Лялин.

Трое рабочих покуривали в стороне. Начальство, под которым им предстояло работать, было не хуже и не лучше всякого другого. Даже, пожалуй, лучше — ученые, они ведь все на голову слабые. Погружены, так сказать, в идеальный мир. Пока они решают свои мировые вопросы, у простого человека остается время спокойно подымить и насладиться ничегонеделанием.

В этот самый момент к геологам приблизился Степан Самарин: старая спортивная сумка с изображением ракетки через плечо, брючки-ботиночки и курточка. Зато взгляд светится.

— Здрасьте, — сказал Степан.

Ухтомский медленно поднял голову от своих записей и уставился на дивное явление.

— Здравствуйте, товарищи, — повторил Самарин. — А как бы мне увидеть самого главного?

Ухтомский перевел взгляд со Степана на своего незаменимого Лялина.

— А это еще что такое? — осведомился он у всезнающего Егора Савельевича. — Откуда вы это взяли, Егор Савельевич?

— Ниоткуда… Я этого ниоткуда не брал, — сказал Лялин.

— Между прочим, я — Степан Самарин. Буду геологом… со временем.

— Ясно, — молвил Ухтомский, возвращая взор обратно к Самарину. — А я — Ухтомский Владимир Архипович. Стал геологом. Уже.

Последнее слово он произнес с особенным нажимом. Самарин, человек интеллигентный, оценил эту легкую игру интонаций и засиял счастливой улыбкой.

— Ну, значит, я — по правильному адресу! — воскликнул он. — Значит, так. Я готов к самой тяжелой работе. Вы можете доверять мне. Я — очень ответственный.

Ухтомский вздохнул, закрыл тетрадь. И заговорил, обращаясь не к Самарину, а к Лялину:

— Вот видите, Егор Савельевич! А вы говорили, будто в Междуреченске нет свободных рабочих рук. Ну как же нет, когда вон какие кадры сами к нам приходят, на добровольной основе… Вы гляньте только на него… По лицу видно, — он указал почему-то на легкомысленные кеды Самарина, — что из самой Москвы!

— Точно, — молвил Самарин, несколько удивленный проницательностью Ухтомского, — из самой Москвы… А как вы догадались?

— Это же очередной романтик, Владимир Архипович, — болезненно сморщился Лялин. Он даже не смотрел на Степана, как будто один только вид московского щеголя причинял ему невыносимое страдание. — Он ведь сбежит через месяц…

— А ничего, что я здесь стою? — осведомился Самарин, перестав улыбаться. — А вы тут меня обсуждаете… Это ведь неприлично!

— Прилично, прилично, молодой человек, все очень прилично… — рассеянно ответил Лялин, по-прежнему на него не глядя.

— Вы, между прочим, делаете выводы, ничего обо мне не зная, — настаивал Самарин. Теперь он обиделся по-настоящему.

Ухтомский неожиданно сказал:

— А ведь он прав, Егор Савельевич. Он прав. Почему мы делаем выводы, даже не дав молодому человеку шанса показать себя? Вдруг он действительно такой ответственный и… как он там еще говорил? Надежный?

Гримасой Лялин выразил глубочайшее сомнение. Но Ухтомский уже принял решение.

— Ставьте его на довольствие… Видите — копытами бьет! Пора грузиться. Машина сейчас будет…

Действительно, к краю поля уже подъезжал грузовик, и рабочие с досадой гасили папироски.

— Ага, — сказал Ухтомский удовлетворенно. — Ну вот что, энтузиаст. Видишь ящики? А вон там — машина. Бери — грузи.

— Ясно, — обрадовался Степан.

Он наклонился, спортивная сумка соскользнула с его плеча и плюхнулась на землю. Лялин посмотрел на это иронически, но промолчал. Ухтомский поверил в паренька. Очень хорошо. Пусть паренек трудится на благо экспедиции. Оплошает — у Лялина появится повод проедать Ухтомскому плешь. Окажется стоящим человеком — тем лучше. Можно подумать, Лялин желает плохого… Просто обстоятельства постоянно так складываются, что пессимист Лялин почти всегда оказывается прав. Впрочем, это частные обстоятельства так складываются. А общее дело все-таки делается. И в конечном счете выходит, что прав оказывается оптимист Ухтомский. Месторождение-то они открыли! И впереди их ждут новые открытия и достижения. А какие трудности придется преодолевать — это дело десятое.

* * *

Сейчас семья Царевых состояла из брата и двух сестер — Веры и Вари. Когда-то в Каменногорске это была едва ли не единственная семья, где не пили ни водки, ни самогона. Над «образцово-показательными» Царевыми посмеивались соседи. Предупреждали: совсем уж не пить — не уважать ни земляков, ни себя. «Мы же не за алкоголизм, — говорили матери Царевых ее приятельницы. — Боже упаси! Мой-то как нажрется — так и на человека не похож… Но понемножку — это можно. Даже полезно. Доктора рекомендуют — от давления и от усталости. Аппетит опять же лучше».

Когда все началось?.. Сейчас уж и не вспомнить… Сначала отец перешел на другую работу, менее тяжелую, чем на лесопилке, — устроился в магазин рубщиком мяса. Сразу стало легче жить. Но это только сперва — а потом наступил день, когда он возвратился домой пьяным. В первый раз мать решила не делать из этого «истории». Глеб, старший сын, пытливо разглядывал отца, красного, потного, со слюнявым ртом. Осознавал — папа теперь настоящий мужик. Дочка Вера смеялась, отец показался ей ужасно забавным. А маленькая Варька перепугалась и расплакалась…

Через полгода отца посадили. В магазине обнаружилась большая растрата. Искали виноватого — и, как водится, нашли. После этого начала пить и мать…

Младшие Царевы осиротели, когда Глебу было восемнадцать, Вере — пятнадцать, а Варьке — тринадцать. Глеб пошел на ту же лесопилку, где начинал отец. Фактически он заменил сестрам родителей. В городке об этом знали, уважали Глеба… и подносили ему стопочку, как взрослому.

В отличие от отца, так и сгинувшего где-то в исправительных учреждениях, Глеб Царев пил с умом. Совсем от алкоголя никогда не отказывался, но и меру соблюдал. В двадцать пять он обладал огромной физической силой. Но главной его силой был авторитет: в определенных кругах каменногорских обывателей Глеб Царев пользовался большим уважением. Если он позовет на помощь — придут здоровенные ребята с лесопилки и наваляют кому следует.

Поэтому сестры были за таким братом как за каменной стеной. Но уж и Глеб считал себя вправе решать их судьбу и определять, какой жених подходит сестренке, а какого лучше отшить.

Варька пока была еще маленькая и больших проблем брату не доставляла, а вот с Верой уже начались неприятности.

Сначала-то все оно складывалось наилучшим образом. За Веркой стал ходить один парень с лесопилки, Глебов приятель. Глеб всячески покровительствовал этому союзу, подталкивал Верку к Костяну. Костян ухаживал не без шика — подарил отрез на платье, приглашал в кино и на танцы. В конце концов Вера сдалась.

Глеба как-то очень удачно не оказалось дома, когда Костян в очередной раз провожал Веру после танцев.

— Я зайду, Вер? — спросил он. И, не дожидаясь разрешения, просочился за дверь.

— Ну, я не знаю, Костик, — нерешительно ответила Вера. — Варька дома.

— Да ее небось из пушки не разбудишь, — усмехнулся Костян. — Эти младшие сестренки дрыхнут без просыпа, уж я-то знаю — у меня самого такая… А ты чего стесняешься, Вер? Это ведь у всех бывает…

— У меня… в первый раз, — выговорила Вера, краснея.

— Ну ничего, ничего, — бормотал Костян, пьянея от одного только ее смущения.

Он принялся расстегивать на ней блузку, и Вера, как это говорят, «сомлела».

— Ты только не торопись, — прошептала она.

Костян сказал:

— Не бойся. Тебе понравится.

И повалил ее на тахту.

Он ушел через два часа, довольный, посвистывающий. Вера осталась лежать на тахте. Она даже не встала, чтобы закрыть за ним дверь. Тихонько плакала в подушку. Еще через час возвратился Глеб. От него пахло водкой.

— Вера, ты дома? — бодро спросил он.

Она с трудом села.

— Где ты был?

— Гулял… А ты что такая зареванная?

— Костян… — сказала Вера.

— А, — кивнул Глеб. Он взял из буфета бутылку водки, два стакана, уселся за стол. — Иди сюда, выпьем.

Вера подсела на краешек стула.

— Так ты… все знал? — догадалась она вдруг. — Ты нарочно из дома ушел?

— Можно сказать и так, — кивнул он, наливая водки себе и сестре. — Не плачь, Веруня. Такое у всех бывает в первый раз. Потом точно понравится.

— Ты меня… ему продал! — воскликнула Вера.

— Ты пей! — строго приказал Глеб и ткнул ее в губы стаканом. — Пей, легче будет. Я хочу тебя с Костяном поженить. Он из местных, на лесопилке на хорошем счету, да и связи у него в городе…

— Ненавижу его и тебя, — сказала Вера. Она быстро проглотила налитую в стакан водку и ушла к себе. Закрылась в комнате. Глеб только плечами пожал. Утро вечера мудренее. Всякое горе нужно заспать. А проснется Вера — будет сговорчивей.

Но не оказалась сестра сговорчивей. Наоборот — про Костяна даже слышать не хотела. Одно твердила — «ненавижу его». Костян, кстати, тоже к Вере после того случая охладел. «Интерес у меня пропал, — объяснял он Вериному брату по-простому, — больно уж она оказалась сговорчивая… Я только постучался в дверь, а она сразу и открыла. Какая из нее будет жена? Смех один. Ты уж, Глеб, на меня не обижайся… Не хочу я на ней жениться. Пройденный этап. У тебя там вторая сестренка созревает, эта порох…»

Глеб был совершенно трезв и потому Костяну ничего не сказал. Только посмеялся, похлопал его по плечу. А через несколько дней с Костяном произошел несчастный случай на производстве. Придавило бревном, да так неудачно — мамочки мои! — что перебило позвоночник. Приезжал следователь, младший лейтенант Харитонов, тоже из местных. Опрашивал товарищей пострадавшего. Долго беседовал с Глебом Царевым и даже пил с ним, самую чуточку — из вежливости. Товарищ Харитонов помнил, как сажали Царева-старшего, как велось следствие по делу о замерзшей в пьяном виде мамаше-Царевой (ее нашли зимой неподалеку от магазина, уже окоченевшую)… В конце концов дело о несчастном случае на производстве было закрыто. Виноватым в случившемся был признан сам Костян. Он нарушал технику безопасности и вообще в то утро был уже выпивши. Так что полагалась ему мизерная пенсия по инвалидности — и на этом все.

Глеб навестил Костяна в больнице. Костян лежал на койке и глядел в потолок.

— Ну что, Костик, не лучше бы тебе было жениться на моей сестре? — со злой улыбкой спросил Глеб.

Костян не ответил.

— Будешь ссать под себя до конца дней, — пообещал ему Глеб.

И ушел.

— Какой хороший этот Глеб Царев, — проговорила санитарка, заглядывая к Костяну после ухода Глеба. — Навестил товарища. Другие-то с лесопилки и носу не кажут…

Когда Верка устроилась на работу в библиотеку, Глеб поморщился — слишком уж на виду сестренка. В эту их библиотеку ходит кто ни попадя. И что самое неприятное — полно чужаков. Нефтяники Глебу не нравились абсолютно. Понаехали со всех концов страны, ни родни, ни знакомств, и о человеке ничего толком сказать нельзя… То ли дело — местные: тут все на виду. Если дадут промашку — то с ними можно как с Костиком. А на нефтяников у Глеба управы никакой нет. Уйдет сестрица из-под братнина надзора, ой уйдет…

Когда Вера объявила о скором своем замужестве, Глеб напрягся. Сам-то он сеструхе, понятное дело, ничего говорить не стал, но положил себе в голову тяжелую мысль: расстроить этот брак во что бы то ни стало. Разведал стороной про жениха. Виталий Казанец. Красив. Сердцеед. Вроде как передовик производства. Во всяком случае, план всегда выполняет, в бригаде им все довольны. Следит, чтобы премиальные всегда выплачивались. Выработка у него не выше, чем у Векавищева. Но Векавищев частенько сидит без всяких премиальных. Чего не скажешь о Казанце. Вывод? Вывод: мужик умеет делать дела.

Но это еще не повод отдавать ему Верку… Плюс к тому, рассудил Глеб, такой человек имеет к себе большое уважение. Надо бы переговорить с ним.

Он встретил Казанца в магазине. Виталий с приятелем покупали консервированные овощи.

— Слышь, ты — Виталий Казанец? — обратился к нему Глеб.

Казанец глянул на приятеля, кивнул ему:

— Иди, я догоню. Видишь — тут разговорчик наклевывается.

— Я снаружи подожду, — предупредил приятель и вышел.

— Я Казанец, — подтвердил Виталий.

— Глеб Царев, — представился Глеб. — Брат, стало быть, невесты твоей, Веры. Понял теперь?

— Понял — что? — удивился Виталий.

— Что я Верке заместо отца с матерью был, — пояснил Глеб. — Самый близкий ее человек. А ты со мной даже познакомиться не хочешь.

— Придет время — познакомлюсь, — сказал Казанец спокойно. — А чего ты меня разыскивал-то? Я бы сам к тебе пришел.

Глеб пожал плечами.

— Сейчас такое время — уже не знаешь, чего от людей ожидать. Тебе Верка давно понравилась?

— Порядком, — сказал Виталий. — Девушка видная, белокурая. Мне такие нравятся. И характер у нее хороший. Ее немножко того… пообломать, и будет отличная жена. Готовить научу, рубашки гладить.

По повадкам Казанца Глеб безошибочно определил: в его семье отец, случалось, бивал мать. «Учил» ее кулаками уму-разуму. И Верку та же участь ожидает.

Все хорошо, да вот только не забил бы этот умник Верку совсем до смерти…

Глеб не был плохим человеком. Он по-своему любил сестер и желал им добра.

— Слышь, Виталий, — сказал Глеб, — а что ты скажешь, если узнаешь, что невеста твоя… того… уже была в употреблении?

— Что? — потемнел лицом Казанец.

— То! Что слышал! — повторил Глеб. — Пользованная она, понятно? Уже побывала под мужиком. А теперь за тебя замуж собралась. Ну, что скажешь?

— Убью сволочь! — прошептал Казанец. — Кто?

— Кто — тот уже не жилец, — ухмыльнулся Глеб. — А вот ты сам как поступишь?

— Я? — Виталий изогнул красивые брови. Казалось, его изумляет подобная постановка вопроса. — По-твоему, я возьму за себя порченую девку? Вот еще! Только объясни, зачем ты-то меня предупредил?

— А что? — удивился в свою очередь Глеб. — Я, по-твоему, должен был правду скрывать? Она бы все равно наружу вышла, эта правда…

— Тебе, наоборот, надо бы о счастье сестры заботиться…

— Я и забочусь, — спокойно ответил Глеб. — Я по тебе сразу понял, что ты мужик настоящий. А настоящий мужик не простил бы жене такой обиды. До конца Веркиной жизни попрекал бы ее, а при случае бил бы. И она бы слова тебе поперек не сказала. Мне оно надо — чтобы ты ее в гроб раньше времени загнал?

— Ну, ты, я погляжу, хорошего обо мне мнения! — хмыкнул Виталий, не то обиженный, не то, наоборот, польщенный.

— Еще скажи, что я ошибаюсь.

— Нет, — подумав, покачал головой Виталий. — Не ошибаешься ты… Ну, прощай, Глеб.

Он сунул Цареву руку на прощание и вышел из магазина. Глеб выглянул в окно. Он видел, как Казанец подходит к своему товарищу, говорит ему что-то коротко и как оба они преспокойно идут прочь. По тому, как держался Казанец, Царев понял: нефтяник не слишком-то огорчен известием о своей невесте. Разрыв помолвки с каменногорской девушкой для него практически ничего не значит.

— Ну ты, Царев, даешь! — покачала головой продавщица, которая слышала весь этот разговор. — Собственную сестру сдал!

— А ты молчи, Никитична! — взъелся вдруг Глеб. — Этот Казанец ее бы точно убил за обиду, помяни мое слово. Да я жизнь Верке спас. И теперь мне никто даже спасибо не скажет. Верка первая глаза выцарапает… Дай лучше мне папирос. И… Водку привезли?

— Привезли, — неприветливо ответила Никитична. — С тебя всего пять рублей.

— Чего это пять? — надулся Глеб.

— Еще долг с прошлого раза остался.

— Хороши вы все — только деньги и умеете с человека тянуть… — проворчал Глеб, расставаясь с пятеркой.

Разговор с Верой состоялся у Казанца в библиотеке. Она, змея подколодная, обрадовалась его приходу, рассиялась вся. Ну еще бы, нашла дурака, который грех ее покроет! Прямо ластится вся.

— Пусти-ка. — Виталий снял со своей шеи ее руки, отодвинул Веру от себя.

Та продолжала улыбаться.

— Ты чего, Виталька? — весело спросила она. — Ты чего такой серьезный? На работе что-то случилось? Или, может, книжку пришел почитать? У нас интересные новинки приехали с последним рейсом. «Друзья и враги Анатолия Русакова» — отличная книга. Не оторваться! Хочешь, я тебе без очереди дам — по знакомству?

— А ты ведь многим вот так, по знакомству, даешь? — спокойным тоном спросил Виталий.

— Книг не хватит, если всем знакомым давать… — начала было Вера и вдруг смысл сказанных Казанцом жестоких слов дошел до нее. Ее глаза расширились. — Ты чего, Виталька? Ты о чем?..

— Да о том, — сказал Казанец. — Вот именно о том самом. Многим, спрашиваю, даешь?

— Я… — Вера заплакала. Она сразу поняла, в чем дело. Откуда-то Виталий узнал о ее неудачном романе с Костяном. — Виталька, что тебе про меня наговорили?

— Очевидно, правду, — сказал Виталий безжалостно. — Иначе ты не стала бы так реветь. Я ведь по твоему лицу все вижу, Вера. Можешь не притворяться. Не народилась еще женщина, которая своим притворством сбила бы Виталия Казанца. Так что не прикидывайся невинностью. Кто у тебя был?

— Кто был, того нет, — прошептала Вера, заливаясь слезами.

— Да мне, в общем, и неинтересно, — продолжал Казанец. — Я одно тебе скажу, Вера. Я тебя считал за честную девушку. Мы когда гуляли — я до тебя и пальцем не дотрагивался. А тут я узнаю, что кто-то другой до тебя не то что пальцем… Может, у городских так принято, я не знаю. Может, теперь в больших городах на это вообще не обращают внимания. Только я, Верочка, родом из деревни. И у нас в деревне таким, как ты, мазали ворота дегтем. А раньше еще бы и волосы остригли. Только ты сама себя остригла. И с Машкой этой дружишь. Мне бы раньше-то внимание обратить, кто у тебя в подружках. А Машку муж бросил, она разведенка. Чему хорошему она научить может? Как мужа не слушаться?

— Виталик, что ты говоришь такое! — в ужасе закричала Вера.

Он повернулся, чтобы уйти. Она с воем повисла у него на плечах.

— Погоди, Виталик! Погоди, ты послушай!.. Я же люблю тебя!

Он высвободился, повернулся, ударил ее кулаком по лицу. От удара она отлетела на несколько шагов, стукнулась о стену. Казанец слышал, как лязгнули у нее челюсти.

— Не подходи ко мне больше, шлюха, — сказал он. И вышел из библиотеки, хлопнув дверью.

Маша вернулась на работу спустя минут двадцать. Пришла веселая, с холодными от ветра, румяными щеками, принесла банку консервированного сока.

— Живем, Верунь! — закричала она с порога. — Будем с витаминами!

Подруга не ответила. Тогда Маша поставила трехлитровую банку на стол, где в ящике хранились картотека новых поступлений и список очереди читателей. Быстро прошла между стеллажами.

— Где ты, Вера?

Она услышала всхлип, донесшийся из самого дальнего края. Побежала туда.

— Что случилось? Почему ты плачешь?

Лицо подруги было неузнаваемо. Оно распухло и покраснело, один глаз заплыл. Слезы безостановочно текли по щекам. И из носа тоже текло. Вера сидела на полу, обхватив руками колени, и безутешно рыдала.

— Так, — сказала Маша, как только первоначальный ее ужас прошел. — Ну вот что. Немедленно идем умываться. Это безобразие — так распускаться!

Она заставила Веру встать на ноги и потащила в заднюю комнату — бытовку. Налила в таз воды из кувшина, сунула Верино лицо в холодную воду. Вера подчинялась как ребенок, безвольная, безучастная. Маша усадила ее на стул, вытерла полотенцем.

— Кто тебя ударил? — спросила она.

— Виталик, — прошептала Вера.

— Кто? — не поверила своим ушам Маша.

— Казанец, — сказала Вера в полный голос. — Что тут непонятного? Он.

— Почему?

— В знак разрыва помолвки, — криво улыбнулась Вера. И слезы снова полились из ее глаз. — Ох, Маша! До чего я несчастная! Ведь теперь все узнают!.. Ославил он меня… Никто меня не возьмет.

— Что за глупости! Что значит «ославил»? — рассердилась Маша.

— Да то, — тяжело вздохнула Вера. — Он узнал, что у меня был уже один… мужчина… — Она процедила это слово между зубов, как будто произносила что-то очень неприличное. — Ну, до свадьбы. До Виталика.

— Каменный век какой-то! — воскликнула Маша. Уже и Гагарин в космос полетел, и атомная энергия открыта — а они все вывешивают на дверях простыни с кровавыми пятнами. Не понимаю я этого. Мы живем в новую эпоху, когда женщина освобождена от унизительного ярма… И тут же такое отношение…

— Это в городе освобождена, а Виталик из деревни, у них там строгие понятия, — пробормотала Вера.

— Это он тебе так сказал? — Маша прикусила губу. — А я тебе вот что скажу, Вера. Очень хорошо, что ваша свадьба не состоялась. Изломал бы он тебе жизнь — с его строгими понятиями. Любовь и уважение женщины нужно заслужить. А если их выколачивать из нее кулаками — то не любовь это будет и не уважение, а страх. Обычный рабский страх. Знаешь, как говорили древние римляне? «Сколько рабов — столько врагов»… Такому мужу жена в доме — первейший враг. Вот так-то, Верочка. Давай лучше сок пить. Мне Никитична оставила, под прилавком прятала. «Забирай, — говорит, — Машенька, пока ревизия не пришла…»

— А чего это она тебе сок оставила? — спросила Вера, приглаживая растрепанные волосы.

— Говорит, больно вид у меня дистрофический, — засмеялась Маша. — Жалеет она нас. Меня — что я разведенка, а тебя теперь будут жалеть потому, что ты брошенка. Только и то, и другое — предрассудки. Вот увидишь, Вера, наше с тобой счастье еще впереди. Встретится и тебе человек, который будет тебя уважать и любить по-настоящему. И ни на что не поглядит, ни на прошлое твое, ни на родню…

— Точно! — ахнула Вера. — Родня! Это ведь Глеб, это он, ирод, рассказал!.. Это он Витальке все рассказал про меня!

— Глеб? Твой брат? — удивилась Маша. — Зачем это ему?

— Глеб — тиран, — сказала Вера. — Он нас с Варькой любит, защищает, но он тиран. Ему надо, чтобы все по-евонному выходило. А если что не так — все силы приложит, но наши планы разрушит. Мы ему под рукой нужны. Точно, он все подстроил.

— Ты его благодарить должна за то, что Казанец себя еще до свадьбы проявил, — твердо произнесла Маша. — И все, довольно о них. У нас с тобой своя жизнь. И, кстати, своя работа. Так что, Веруня, за дело!

* * *

Казанец действительно считался соперником Векавищева в том, что касалось производственного процесса. Меньше всего Казанца беспокоило, пойдет нефть или нет. Пойдет — хорошо. Не пойдет — свой план по бурению он выполняет. А если что-то не совсем сходится, то всегда можно приписать какую-нибудь цифру побольше. Бумага и не такое стерпит.

Виталий Казанец был моложе Векавищева на десять лет, следовательно, он был и перспективнее. И кроме того, Виталий многие вещи хватал на лету и понимал намеки.

Именно по этой причине Михеев и сделал ставку на Казанца. Когда Виталий приехал в управление, Михеев подождал, пока тот выйдет от Бурова, и помахал ему рукой.

— Казанец, идите сюда.

Виталий, ни о чем не спрашивая, скользнул в кабинет. Дорошина не было на месте — наверное, опять где-то на объекте. Поднимает боевой дух речами о партийной дисциплине.

— Я слушаю вас, Василий Игнатович, — сказал Казанец, усаживаясь без приглашения.

— Вы знаете о методах, которыми пользуется Векавищев? — без предисловий начал Михеев.

— Это вы про коробок-то? — усмехнулся Казанец. — Про этот коробок все уже слыхали… Будто бы есть у Векавищева заветный коробочек спичек. И он его подбрасывает, а потом смотрит, как ляжет. Если ляжет на ребро — значит, нефть есть… Анекдот.

— Вы верите? — спросил Михеев.

— Во что? — поднял брови Казанец. — В коробок? Это же, простите, чушь, непозволительная сознательному советскому человеку, коммунисту… Векавищев какую-то там теоретическую базу под это подводит. Мол, ни разу еще не обмануло. Мол, в нашем деле одной науки мало, и даже везения мало, а необходимо еще что-то вроде чуда. И приметы, мол, — дело великое.

— Значит, считаете ерундой?

— Да. Считаю. — Казанец посмотрел Михееву в глаза. — А что? К чему этот разговор? Пятиминутка борьбы с суевериями?

— Вроде того… Я тут слышал, — Михеев подался вперед, впился в Казанца взглядом, — случайно, как Буров говорил Дорошину: мол, у Векавищева-то коробок на ребро встал — скоро нефть пойдет.

— Ясно, — кивнул Казанец.

Михеев никак не отреагировал на двусмысленный тон собеседника. Извиняться за то, что подслушивал, он не собирался. В конце концов, общее дело делают.

— Я уже, конечно, сообщил наверх, — Михеев поднял палец к потолку, — о состоянии дел на буровой. В обкоме уже знают. В докладной записке я излагаю мою точку зрения на происходящие события. А это особенно важно в связи с предстоящим визитом Косыгина.

— Кого? — переспросил Казанец.

— Косыгина Алексея Николаевича, — веско подтвердил Михеев. — Председателя Совета Министров СССР. Как это вы не знаете? Мне казалось, все уже в курсе.

— Это вы, небожители, в курсе, — ответил Казанец. — А мы простые смертные.

— Ну вот что, «простой смертный»… Давайте-ка поговорим начистоту. Как у вас идет бурение?

— К первой тысяче подбираемся.

— Помощь нужна?

— Не откажусь.

Казанец пристально посмотрел на Михеева. У того явно что-то было на уме. Что ж, Виталий Казанец не станет торопить начальство, задавать нервирующие вопросы. Подойдет время — начальство само выложит, чего добивается. А уж дело Казанца — не разочаровать.

— Значит, так, — кивнул Михеев, — ты набросай мне списочек, что тебе нужно в первую очередь… Я поспособствую. Если ты, Виталий, первым в управлении добуришься до нефти, то обещаю выбить тебе квартиру в новом доме. Так сказать, подарок к свадьбе для передовика производства.

— А, — протянул Виталий, — к свадьбе…

— А что? — Михеев улыбнулся. — Вера — девушка видная. Когда вы с ней в выходные прогуливаетесь, от вашей пары просто глаз не оторвать.

«Тебе от Верки, от паскуды, глаз не оторвать, — мгновенно перевел Казанец сладкую речь Михеева на язык суровой обыденности. — На нее облизываешься… Ничего, скоро она тебе достанется».

— Ну так что? — продолжал Михеев бодрым тоном. — Готов ты положить Векавищева на обе лопатки? За мной не заржавеет. Впрочем, с ответом не тороплю…

— А что торопить или не торопить, — ответил Казанец спокойно, — я всегда готов. Как юный пионер. Вот прямо сейчас и говорю.

— Молодец, — обрадовался Михеев. — Такой боевой настрой — по мне!

Казанец лениво поднялся и, не прощаясь, вышел. Ему нравилось, как складывались события. Заручиться поддержкой партийной власти, положить на лопатки задаваку-Векавищева, буровского дружка… Заманчивая перспектива. А квартиру в новом доме он в любом случае получит, так или иначе. Понадобится — женится на какой-нибудь другой девушке. В городе для красавца-бригадира невеста найдется. Стоит только позвать — любая прибежит. Тем более если обещают квартиру в новом доме.

* * *

Галина, жена Григория Александровича Бурова, была не такой уж «сложной» натурой, какой считал ее Векавищев. Наоборот, с точки зрения обыденной логики все обстояло достаточно просто и сводилось к одному-единственному: Галина устала от кочевой жизни и мечтала обзавестись наконец тем, что называлось «нормальной семьей». Это можно было бы назвать разочарованием, можно — взрослением… Можно, наверное, и предательством, если быть таким жестким ригористом, как Векавищев.

Галина родилась в Москве. Закончила школу с отличием. Носила длинную косу, которую остригла в день поступления в институт. Косу было жаль, но больно уж много с ней хлопот, а современной студентке, которой хотелось и в учебе не отставать, и на выставках бывать, и на концертах, поэтических вечерах, и в кино, некогда тратить время на такие глупости, как прическа. «Галочка, ты бы лучше следила за собой», — вздыхала мама. Но вздыхала она напрасно. Галине с ее сияющей молодостью вовсе не требовалось как-то особо «следить за собой». Провела расческой по пышным волосам, надела простую белую блузку к простой темной юбке — и хоть в кино ее, в самом деле, снимай, до того хороша.

Щипцы для завивки, хитроумные приспособления для окраски волос, даже такую распространенную вещь, как папильотки, Галина презирала всем пылом своей юной души. «Количество мозговых клеток, мама, весьма ограничено, и я не имею права расходовать их на такую чушь!» — заявляла она весело. Мама только вздыхала и махала рукой.

Галина училась в педагогическом институте, собиралась преподавать детям русский язык и литературу. Эту специальность она считала одной из главнейших, наряду с медициной. «От нас зависит, какими вырастет будущее поколение! — с жаром объясняла она родителям свой выбор. — Представьте себе только, какая на нас лежит ответственность! Больше, чем на врачах. Если врачебная ошибка заметна сразу, то ошибка педагога может сказаться спустя десяток лет… и уже непонятно, как исправлять ее. Нет, мы, педагоги, должны очень тщательно подходить к нашему делу…» Родители вздыхали. Их обоих немного пугал идеализм дочери.

До четвертого курса Галина не заводила серьезных отношений с мальчиками. Сначала родители одобряли это. Действительно, следует сперва закончить вуз, а уже потом думать об обзаведении семейством. Разумеется, не стоит заводить много детей. Дети всегда были проблемой. Просто раньше об этом не принято было говорить, а сейчас — можно. Одного ребенка на ноги поставить — уже задача не из легких. Но, конечно, необходимо получить высшее образование, поступить на работу и найти хорошего, положительного мужа.

Когда Гале исполнилось двадцать, мама забеспокоилась. Девушка по-прежнему произносила на кухне речи о педагогике и с жаром пересказывала очередную лекцию популярного среди студентов профессора. А мальчиков в ее окружении как не было, так и не появлялось.

Мама приняла меры. Как бы невзначай пригласила в гости старого друга семьи — профессора Осина. С ним пришел его сын Михаил. Миша был очень милым, воспитанным, начитанным юношей. Хорошо разбирался в современной литературе, обо всем имел собственное, глубоко обоснованное мнение. Гале было с ним интересно.

Спустя некоторое время Миша пришел опять, на сей раз без отца. Родителей Галины тоже не было дома. Галина поила гостя чаем и провела с ним два чрезвычайно интересных часа, во время которых они говорили исключительно о помпейских настенных росписях и надписях. Рассказывая вечером родителям об этом визите, Галина смеялась, пересказывая разные хулиганские лозунги, которыми помпеянцы «украшали» стены своих жилищ. Мама втайне улыбалась: дело пошло…

И действительно, Миша был уже готов сделать Галине предложение. Никто не сомневался в том, что Галина приняла бы его… Очень вовремя. Скоро она заканчивала институт, приступала к трудовой деятельности. Небольшой перерыв — на рождение ребенка — и можно спокойно погружаться в педагогическую работу со школьниками. Внук будет подрастать, дети — взрослеть, их родители — потихоньку стареть…

Все бы так и покатилось по заранее отлаженной колее, но тут в жизнь Галины ворвался Григорий Буров. И она сразу почувствовала разницу между Буровым и Осиным.

Интеллигентный Миша Осин был человеком увлеченным. Грубый, неотесанный Буров — человеком одержимым.

Он был подобен вихрю, и Галина не устояла. Это была даже не любовь, как считала она позднее, это было какое-то умопомешательство.

Буров познакомился с Галей на трамвайной остановке. Сначала спросил дорогу, потом, пока они долго ожидали трамвая, заговорил с ней о ее учебе — заметил сумку с книгами и тетрадями. Галина высказала свое мнение о высочайшей роли педагога, рассказала об Ушинском и о том, как «оболгали» его институтки. «А еще он писал сказки для детей… Вы читали про Плутишку-Кота?» Буров сознался, что про Плутишку не читал. «Этот ваш Ушинский мне смутно видится в форме плоского портрета где-то в кабинете завуча», — сознался он. «Никогда не поздно изменить свое мнение! — отрезала Галина. — Ушинский был выдающимся педагогом. Он чрезвычайно много сделал для женского образования». Она находилась под впечатлением от последней лекции…

— Мне нравятся люди, преданные своей профессии, — сказал Буров.

— А вы своей профессии преданы? — заинтересовалась Галина.

…И после этого они до рассвета бродили по Москве. Буров говорил и говорил. Он рассказывал о нефти, о том, как образуется нефтяной пласт, как он залегает под землей, как люди, бурившие землю в поисках питьевой воды, выпускали на волю темные маслянистые фонтаны…

— Вы знаете, например, Галина, что нефть, можно сказать, отчасти живая? Не верите? Между тем многие ученые полагают, что нефть имеет органическое происхождение, — говорил молодой специалист своей завороженной спутнице. — Близкий родственник нефти — уголь — сильно смахивает на окаменевшее дерево. Логично предположить, что и нефть, другой мощнейший накопитель энергии, тоже должен был бы иметь сходное биологическое происхождение. Правда, нефть в отличие от угля побывала, ни много ни мало, в преисподней, в морских и подземных глубинах. Процесс ее формирования продолжался миллионы лет. Предполагают, что в древних мировых океанах имелось колоссальное количество планктона. Кстати, это универсальное питательное средство, находящееся в самом низу пищевой цепочки… Перегной из планктона и водорослей подвергся долгой термической обработке и высокому давлению. Вот представьте себе, как эти останки лежат на морском дне и постепенно оказываются под другими осадками… Вы печете пироги, Галина?

— Что? — Она как будто очнулась от сказки. — Какие пироги?

— Видели, как делают торт с кремом? «Наполеон»? Ну вот, слой крема, слой теста… Так и происходит с отложениями в земле. Нефть — это слой крема под слоем теста… Впрочем, тогда еще не нефть, а те самые осадки. Нужно еще посадить наш торт в духовку. Под влиянием очень высоких температур и давления происходил так называемый диагенез, органика постепенно переплавлялась в темное воскообразное вещество — кероген. Затем кероген начинал испаряться, переходил в газообразное состояние. При некоторых условиях часть этого газообразного вещества конденсировалась в нефть, а часть становилась природным газом… Понимаете?

— Да, — сказала Галина.

Она видела, как блестят глаза ее спутника. Он был хорош собой, безумно увлечен… От него как будто исходил жар. Словно все эти процессы — высокие температуры, давление — происходили внутри самого Бурова.

— Кстати, Менделеев сначала верил в биологический корень нефти, а потом разуверился. Он предполагал, что нефть возникла в результате проникновения воды в земные глубины, где, испаряясь, она взаимодействовала с углеродистыми металлами… Кстати, вот другое мнение. Ванадий и никель — два самых любимых нефтью металла — часто встречаются в органическом составе растений и животных. Впрочем, это само по себе ничего не доказывает, но — интересно. В нефти также можно иногда обнаружить небольшие количества сохранившихся микроскопических кусочков скелетов, древесины, спор… Но это, в общем, свидетельствует в основном о долгих путешествиях нефти в земных недрах, где она и перемешивалась со следами жизни, застрявшими в осадочных породах. Следите за мыслью?

— Да, — кивнула Галина. — Я так понимаю, единой теории происхождения нефти не существует.

— Да! — сказал Буров. — Впрочем, в данном случае это не имеет большого значения. Для меня, — пояснил он. — Мне любопытно, но в целом безразлично, откуда она взялась. Для меня гораздо важнее — как ее извлечь. Смотрите. — Он начал чертить на земле схему, отмечая точками, черточками и кружочками разные пласты («крем», «тесто» воображаемого «наполеона»). — Вызрев под землей, нефть стремится вырваться на поверхность. Когда ей это удается — ее постепенно поедают бактерии, участвующие в обороте углерода в природе. Однако другая — важнейшая для нас — часть нефти застревает. Она попадает в особую ловушку. Дело геологов — эти самые ловушки находить. Сейчас работа поставлена на научную основу. Занимаются аэрофотосъемкой, прощупывают подземную кору сейсмографами. Знаете, как они работают? Устраивают небольшие взрывчики, а чувствительные приборы, сейсмографы, фиксируют, как проходят через различные участки упругие волны. Существует еще магнитная разведка — не буду углубляться… И только потом начинают бурить. Если попасть прямо в месторождение, то нефть может выплеснуться фонтаном. Как кровь из артерии. Но чаще нефть приходится выкачивать из-под земли насосами. Между прочим, то, что выплескивается из скважины само, — это еще не нефть. Эта жидкость обычно содержит еще газ и воду. Такая смесь нуждается в дополнительной обработке, все три компонента отделяют друг от друга…

Расставаясь с Галиной возле ее дома, Григорий сказал:

— Я скоро уезжаю на нефтеразработки. Это совершенно новое дело, там кипит жизнь, там такие люди, Галя, такие люди! Они верят в будущее, они это будущее создают собственными руками. Вы вот говорили о том, как важно воспитать подрастающее поколение настоящими людьми. Чтобы они читали хорошие книги и в жизни поступали так, как герои этих хороших книг. Я предлагаю вам поехать со мной. Работы всем хватит. Подумайте над этим! В Москве дело сделается и без вас, а вот там, где «не ступала нога человека»…

Галина пришла домой на рассвете. Родители не спали, беспокоились.

— Мама, папа, меня провожал молодой человек, — объяснила она. — Мы разговаривали. Ничего страшного не случилось. И вообще, я ведь уже взрослая. Могу за себя постоять.

— Галочка, для нас ты навсегда останешься нашей девочкой, — заметила мать.

А отец нахмурился:

— Какой молодой человек? Галина, объясни. Миша?

— Нет, при чем тут Миша… Это нефтяник. Мы говорили о нефти. Я объясню позднее — я ужасно хочу спать…

И она объяснила — к ужасу родителей.

— Я выхожу замуж за Григория и уезжаю с ним на нефтеразработки.

— Галочка, но как же Миша?! Он так любит тебя — и он такой надежный. А этот твой Буров… Ты едва его знаешь!

— Если моя жизнь не сложится — то это не царское время, — сказала Галина. — Всегда можно развестись и вернуться.

— Миша ждать не будет, — горько кивнула мать. — Такой чудесный молодой человек легко найдет тебе замену.

— Если он легко найдет мне замену, — засмеялась Галина, — значит, не так уж он меня и любит. Не печальтесь, не грустите. Я не на Марс уезжаю и не на край света.

…Но оказалось — на край света. «Очнулась» Галина от своего безумного увлечения Григорием и его нефтью в Башкирии, в семейном общежитии с «удобствами» во дворе. Ни о каком ребенке и помышлять было нельзя: ни места для стирки, ни свежих овощей и фруктов, ни даже молока. Ни-че-го. Нефтяная вышка и валящийся с ног от усталости муж — и так день за днем.

Сначала Галине это даже нравилось. Она ощущала себя истинной женой первопроходца, персонажем увлекательной книги. Всегда ждет мужа, всегда готова накормить его — и сколько бы он ни привел с собой друзей, для каждого найдется тарелка горячего домашнего супа.

Потом Бурова перебрасывали с объекта на объект. Галина ездила за ним. Она простудилась, у нее начались женские болезни, от которых ее кое-как лечили в районных центрах местные врачи — из тех, которые и роды принимают, и зубы рвут. Самое ужасное для Галины заключалось в том, что она, по ее мнению, начала дурнеть. На лице застыло кислое, недовольное выражение, в глазах засела безнадежность. Горькие складки залегли в углах рта.

А Буров ничего не замечал. По-прежнему горел на работе и воображал, будто жена разделяет все его помыслы и устремления. Он попросту ее не видел. Смотрел и не видел. Жил в мире собственных иллюзий. Рано или поздно мужчине придется поплатиться за то, что он пренебрегает женщиной.

И это случилось в годовщину их свадьбы.

Буров, разумеется, и понятия не имел о том, что Галина решила дать ему «последний шанс». Она тщательно готовилась к этому дню. Вспоминала о муже только хорошее. Перебирала в памяти тот вечер и ту ночь, когда они, едва оперившиеся выпускники вузов, гуляли по столице и говорили о будущем, о нефти, об экономике, о школах, о воспитании подрастающего поколения, о небывалом экономическом и культурном подъеме, который ожидает их родную страну… И позднее, их поспешную свадьбу без пышной фаты, без больших торжеств, без подарков, обреченных пылиться в семейном буфете… Свадьбу, после которой они почти сразу же поехали в аэропорт.

Что он говорил ей в самолете? Что это самый важный день в его жизни?

Галина приготовила праздничный обед, отмыла дочиста выделенную им небольшую квартиру. Расставила зимние букеты в вазах.

А Буров не пришел. Поехал на буровую, к своему другу Векавищеву, и заночевал там. Нашлось, стало быть, у Григория дело поважнее, чем вечер с женой. Опять. И опять.

Галина расплакалась. Годы уходят. Она так и не проявила себя в педагогике. И виноват в этом Буров. Это он убил в ней специалиста, превратил в какой-то… говорящий атрибут, который таскается за ним по стране. Зачем, с какой целью? Для чего ему вообще понадобилась жена? Они не видятся по неделям. А когда он приходит домой, то почти не разговаривает с ней. Если и открывает рот, то лишь для того, чтобы сообщить какую-нибудь производственную новость.

Галине казалось, что она исчезает. Перестает существовать как отдельный, имеющий собственное значение человек.

Она плакала и плакала, а потом к ней заглянула ее приятельница, Марта Авдеева.

В отличие от Галины Марта не боялась заводить детей. Сейчас она ожидала третьего. Ее муж тоже торчал на буровой и тоже, наверное, постоянно говорил дома о работе. Но Марту это не путало и не отвращало. Уверенной рукой управляла она семейным кораблем. Никогда не сомневалась ни в себе, ни в своем муже, ни в их отношениях. Оба Авдеевы, и Марта, и Илья, нахлебались в свое время горюшка и теперь как будто наверстывали упущенные счастливые годы.

С Галиной Марта дружила скорее по необходимости — соседки, соратницы, жены нефтяников. Они были очень не похожи. «Лед и пламень». Впрочем, сердечность Марты искупала все.

— Ой! — испугалась Марта, увидев покрасневшее, мокрое от слез лицо Галины. — Ой, Галя, что это с тобой?

— Ничего… Заходи, Марта. Я тебе сделаю чаю. У меня сегодня и пирог испечен, давай его съедим.

— Не пропадать же добру! — подхватила Марта, пристраиваясь к столу. — А ты чего зареванная?

— Да так, — отмахнулась Галина и сердито обтерла лицо платком. — Просто сегодня годовщина свадьбы. Годовщина. А он… забыл. Я для него. Марта, вообще не человек. Я какой-то аграрно-сырьевой придаток, понимаешь? Так он на меня смотрит.

— Ну что ты такое говоришь, Галка! — возмутилась Марта. — Мужики все такие. Упертые в свою работу. Взять моего Илью. Он ведь на фронте батальоном командовал. Вообще к возражениям не привык. И потом как-то на зоне ведь выжил. Тоже — характер. Железный человек. А дочки из него веревки вьют.

— У тебя хоть дочки есть, — вздохнула Галина.

— А тебе кто мешает? — удивилась Марта.

Галина налила ей чаю, нарезала пирог, подала на блюдце. Марта охотно принялась за пирог.

— Хорошо печешь, Галина, — похвалила она.

— Кто мне мешает? — вернулась к предыдущей теме Галина. — Да я сама себе и мешаю… Не уверена я. Марта, что хочу с Григорием до конца жизни жить.

— Как это? — Марта едва не подавилась пирогом. — Да что ты такое говоришь!

— То и говорю… Я давно уже об этом думаю.

— Жалеешь, что замуж за него вышла?

— Может, и жалею… Не знаю я, Марта. Иной раз надо бы мне и смолчать, иной раз — потерпеть и подождать, вникнуть в его дела. Но я устала. Я хочу жить и для себя тоже, не только для него. Понимаешь?

— Не нравится мне, куда ты клонишь, — нахмурилась Марта. — Эдак и до развода недалеко.

— Эта мысль перестала меня пугать, — сказала Галина. — Не осуждай меня, Марта. Посиди со мной, выпей чаю. Расскажи о детях. Какие книжки они сейчас читают? «Два капитана» ты им уже давала?

Григорий Александрович действительно забыл о годовщине свадьбы. Он вообще плохо помнил даты. Пробовал записывать в календаре, но какое там! В календарь он не заглядывал — некогда было. Дни летели один за другим, как осенние листья под ветром. Только успевай примечать, как мелькают!

Впрочем, в тот день, когда Галина ждала его к праздничному ужину, он действительно ехал домой. Торопился, хотел выспаться. И…

От Междуреченска, с той стороны, где располагался балочный поселок нефтяников, приметил серый, грязный дым. Выругался, развернул «газик».

— Пожар! Опять! Когда это кончится!..

Больше всего Буров боялся, что будут человеческие жертвы. Он понимал: раз за разом их по счастливой случайности проносит мимо большой беды. Но в какой-то момент может и не пронести. Нельзя постоянно надеяться на «авось».

Он остановил «газик» и бросился к горящим домам. Горело сразу четыре дома, точнее — три полыхало и четвертый угрожающе дымился. В наступающих сумерках метались люди, из рук в руки передавали ведра с водой. Рядом с Буровым приплясывал молодой человек в незавязанных ботинках на босу ногу. Спал, наверное, и выскочил как пришлось. Буров передал ему ведро с водой.

Неожиданно рядом с Буровым объявилась Дора Семеновна — в ночной рубашке и толстом платке из козьей шерсти.

— Ой, сгорят, сгорят вещи! Сгорят! — повторяла она. — Григорий Саныч, видишь, что творится? Горим! Как спички, горим! Ой! — вскрикнула она вдруг тонким, пронзительным голосом. — Ой, человек в окне, вон там! Григорий Саныч, человек!..

Буров и сам видел, как в окне, на фоне пылающего пожара, мечется темная человеческая фигура. Затем из окна вывалился, дымя, чемодан, вслед за ним — корзина. Буров кинулся к горящему дому… Балки затрещали и обвалились.

— Ой! — опять вскрикнула Дора Семеновна, а какая-то женщина громко заплакала и закричала:

— Саша!

Взметнулся столб огня — упала крыша. Но Буров успел раньше. Обнимая за плечи по-медвежьи, волок на себе кашляющего человека. На том горел толстый ватник. Буров сбил его с ног, так чтобы он упал на спину и придавил пламя.

— Цел! Цел! — кашлял человек.

— Саша! — вопила в толпе женщина.

С чудовищным треском обрушились дома, погребая под собой все, что не успели вынести.

С визгом затормозила еще одна машина, и оттуда вышел Михеев. Его чистое, не покрытое копотью лицо казалось каким-то чужим, точно принадлежало инопланетянину.

Михеев отчужденно посмотрел на пожар. Буров сунул руки в ведро с водой, которое уже не пригодилось при тушении, плеснул на себя, чтобы хоть немного смыть грязь.

«Принесла нелегкая, — покосился он на Михеева. — Как всегда, к шапочному разбору руководить приехал».

— Григорий Александрович, — отчетливо произнес Михеев, глядя на растрепанного, мокрого Бурова как на напроказившего школьника, — вы отдаете себе отчет в том, что это уже второй пожар за неделю?

Буров молчал.

— Необходимо доложить руководству и принять экстренные меры, поскольку дальше так продолжаться не может, — заключил Михеев.

— Какого лешего ты здесь делаешь? — неожиданно заорал на него Буров. — Что, в теплом управлении не сидится? Начальника изображать прибыл?

— Григорий Александрович, если неотлагательные меры не будут приняты, то я вынужден буду написать докладную записку…

— А людей мне на улицу выгнать жить или как, пока они там будут решать, что делать? — осведомился Буров.

Теперь настал черед Михеева угрюмо отмалчиваться.

— Ну что, нет решения? — наседал Буров. — Лично у тебя — нет? А если нет, то и не лезь ко мне с советами, что и как делать и кому чего докладывать. Я понятно выразился?

— Григорий Александрович, — сказал после паузы Михеев, — в Москве там что-то переиграли. В общем, Косыгин приезжает через три дня. Уже через три.

Буров тихо выругался и бросил:

— Я в управление.

— Вытри лицо, — всполошилась Дора Семеновна. — Ты как черт со сковородки, Григорий Саныч, на тебя глядеть страшно.

— Ничего, в управлении переоденусь, — на ходу бросил Буров. Он спешил к машине.

* * *

В управлении его уже ждали. Ждали, надо отметить, терпеливо, пока он умывался и менял замызганную штормовку на костюм умеренной элегантности. Когда Буров вошел в кабинет, от его волос едко пахло дымом.

Он остановился, быстро обвел глазами собравшихся. Дорошин выглядел виноватым — хотя почему бы? Михеев тайно торжествовал. Банников явно уже имел какой-то заранее заготовленный план действий. Жаль только, что невыполнимый. Главный инженер Федотов… Вот кто Бурова терпеть не может. Как говорится, не сработались на сто процентов — сразу и без вариантов.

Буров решил начать первым. А потом пусть высказываются.

— Я только что с пожара.

— Кстати, у нас на объекте работает журналист из Москвы, — вставил Дорошин. — Не то чтобы я сильно беспокоился, как мы выглядим в глазах корреспондента, нас не это должно беспокоить, — но хотелось бы побольше положительных впечатлений.

— Да, журналист там был, — хмыкнул Буров. — В тапочках на босу ногу. Героически таскал ведра. Вникал в суть наших бытовых условий на полную, так сказать, катушку! Но я теперь меньше всего беспокоюсь о журналисте. И о Косыгине, кстати, тоже. Меня волнуют в первую очередь люди. Наши люди. Необходимо навести порядок в балочном поселке. В самое ближайшее время. Какие будут предложения? Высказывайтесь, товарищи.

К удивлению Бурова, первым слово взял не Банников, а главный инженер Федотов.

— Григорий Александрович, лично я считаю, что необходимо немедленно вылетать в Москву и просить о дополнительных лимитах на строительство домов для нефтяников. Пока будут балки — будем гореть.

— Что нам ответит Москва, полагаю, вы знаете? — сказал Буров, сердясь на Федотова за то, что тот прав. Пока будут балки — будут и пожары.

— Я догадываюсь, — с нажимом произнес Федотов. Обтер платком лысину. Видно было, что тема его сильно беспокоит. — Вы напрасно сдаетесь, не начав борьбы, товарищ Буров. Надо обивать пороги. Просить, настаивать. Снова и снова! Без этого — никак.

— Можно подумать, мы имеем дело с каким-то врагом, — резко произнес Буров. Ему было неприятно признаваться себе в том, что Федотов опять прав. — Нам выделили определенные лимиты. Нет возможности отнимать средства, стройматериалы и людей у других объектов. Мы не можем… не можем требовать, чтобы отобрали у кого-то и передали нам. Нам придется пользоваться тем, что мы уже имеем. В общем, так. Я, конечно, могу поселиться в приемной у министра, но толку с этого не будет. Точка.

— Согласен, — поднялся Дорошин. Федотов глянул на парторга с легким презрением: Дорошин всегда соглашается с Буровым. Друг за друга горой. Иногда — в ущерб принципам. — Я согласен с Григорием Александровичем, — с нажимом повторил Дорошин. Он явно догадывался о том, какие мысли посещают сейчас главного инженера. — Ситуация не из простых. Но справляться с ней предстоит собственными силами.

— Может, поставим пожарную каланчу? — предложил Михеев. Непонятно было, всерьез он советует или насмехается.

— Это вариант, Василий Игнатич! — подхватил Дорошин. — А вы, Анатолий Викторович, — повернулся он к Банникову, — проведите среди жителей дополнительные беседы по технике безопасности.

— Да говорили уже, толку нет, — отмахнулся Банников. Не верил он в пользу душеспасительных бесед.

— Что же, замкнутый круг у нас получается? — всплеснул руками Дорошин.

— Необходимо настрого запретить пользоваться приборами с открытой спиралью, — резко сказал Буров. — Проверить проводку. Плохую — заменить. Мер должно быть несколько, но все радикальные и решительные. Тогда порвется и замкнутый круг. Хотя все это, конечно, до поры до времени. Необходимо переходить к капитальному строительству.

— Где мне взять свободных электриков? — всполошился Федотов. — Вам легко распоряжаться — заменить плохую проводку, а как я это на практике буду осуществлять? Да что электрики! Кабель где взять? Это не целевое расходование.

— Готовьте приказ, я подпишу, — сказал Буров. — Все, товарищи. Совещание окончено. Отдыхайте. Надо иногда и отдыхать…

* * *

Буров пришел домой ближе к полуночи. Галина уже перестала его ждать. Марта давно ушла. Галина читала взятую в библиотеке книгу. Когда хлопнула входная дверь, она даже не подняла головы.

Донесся запах дыма, табака, пота. Она криво улыбнулась. Вот и вернулся. Кормилец, муж. Она отложила книгу, направилась к плите — разогревать давно остывший обед.

Буров долго, с остервенением умывался. Вышел в свежей рубашке, с сырыми волосами.

— Галя, меня могут снять с работы, — сказал он вместо приветствия.

— Скорей бы! — сорвалось у Галины.

Он остановился посреди комнаты, уставился на нее с удивлением. И потому, что он так смотрел на нее — как будто впервые увидел, — она не выдержала.

— Да-да, не надо так на меня смотреть! — выкрикнула Галина. Слезы опять потекли из ее глаз, губы задрожали. — Удивлен, да? Работа, работа, работа! Только о ней и слышу — о твоей работе! А о нашей семье, Гриша, ты поговорить не хочешь?

— О чем? — удивился Григорий Александрович.

Он абсолютно не понимал, что происходит. До сих пор свято был уверен в одном: Галина — всегда на его стороне. Весь мир может гореть огнем, все могут обратиться против него, но Галя, верный соратник и друг, всегда останется рядом, поддержит, поймет, не подведет. О том, что в душе у Галины накапливается обида, о том, что она долго, терпеливо, тайно страдает, об этом Буров и помыслить не мог. Они ведь вместе! Они плечом к плечу работают ради блага всех людей! Какие могут быть страдания? И как она вообще может в чем-то сомневаться?

— По-моему, с семьей у нас все в порядке, — осторожно заметил Буров. — Что-то случилось?

Он подумал о ее здоровье, о возможной беременности.

Но Галина мгновенно разрушила эти предположения.

— А разве нет? — резко возразила она. — У нас ведь давно с тобой нет никакой семьи, Гриша. Одна только видимость.

— Галя, успокойся, — сказал Буров. — Ты, наверное, устала сегодня.

— Замолчать? — повысила голос Галина. — Опять? Так и будем с тобой молчать, делать вид, будто все в порядке?

— Так а что не в порядке-то? — удивился Буров, принимаясь за обед. Он почти успокоился. Галина бушует по какому-то женскому поводу, это пройдет. Все женатые мужики время от времени попадают под град женских упреков. И это всегда проходит само собой.

— Значит, нет проблемы? — настаивала Галина.

Буров жадно набросился на суп. Он изголодался за сегодняшний день. Времени даже перекусить не было совершенно.

— Да о каких проблемах ты говоришь? — с набитым ртом переспросил он. — Нормальная у нас семья. Может, не самая лучшая, не образцово там показательная. Но нормальная. Не самая худшая. Галина, ты раздуваешь скандал на пустом месте, просто от скуки. А у меня серьезные проблемы на производстве. И до сих пор нет первой нефти…

— Нефть! — закричала Галина, теряя остатки самообладания. — Нефть! Нефть! Мы уже десять лет говорим с тобой только о нефти! Когда ты был буровым мастером, мы хотя бы виделись… изредка. Когда ты стал начальником… Я надеялась, что начнется наконец оседлая жизнь. А что получилось?

— Не сгущай краски…

— А я и не сгущаю. Не требуется ничего сгущать. Ты ночуешь теперь в кабинете, и жена твоя — буровая вышка.

Буров уронил ложку.

— Так. Проблемы на работе. Проблемы в семье. Ты права, Галина. Это во мне все дело!

Он встал, отодвинул тарелку и отправился спать.

— Я в Москву уезжаю, — сказала Галина, глядя на захлопнувшуюся дверь. — К маме!

— Делай что хочешь, — послышалось из-за двери.

Усталый, тяжелый голос. Галина прислушалась — не скажет ли Буров еще что-нибудь. Но до нее почти сразу же донесся храп. Муж провалился в сон.

— Поговорили, — прошептала Галина. — Что ж, если так… Если все так оборачивается… Может, оно и к лучшему.

Косыгин приехал. Известие о том, что самолет из Москвы приземлился, выдернуло Бурова из постели. Он едва перемолвился с Галиной словом, не замечая, как странно она на него смотрит. Он не слышал ее беззвучного крика. А она заклинала: «Обрати на меня внимание наконец! Взгляни мне в глаза. Ты не можешь не увидеть в них боли… Я сегодня уезжаю. Я уже купила билет. Я хотела сказать тебе об этом и услышать: „Галя, что ты делаешь? Скоро все переменится к лучшему, обещаю тебе. Галочка, не уезжай. Я не могу без тебя, без твоей молчаливой поддержки. Все будет хорошо, Галя“».

Ни-че-го.

Облачился в костюм, нервно затянул узел галстука.

— Черт его знает, когда вернусь, — к обеду не жди, — бросил уже на пороге.

— Я уже давно не жду тебя, Гриша, — тихо проговорила Галина.

Он не расслышал, хлопнул дверью. Простучали шаги. Вот и все.

Галина грустно улыбнулась. В зеркале платяного шкафа ей в ответ так же грустно улыбнулась какая-то незнакомая женщина. Постаревшая. Увядшая. Про такие лица говорят: «Следы былой красоты». «Господи, неужели это я?» Галине на миг стало страшно. Она не собиралась постареть так скоро… Ничего. Она стиснула зубы. Ничего. Она вернется в Москву и начнет новую жизнь. Расцветет. Не будет больше горькой складки вокруг губ, исчезнет озабоченная морщинка между бровей.

Она услышала, как под окном закончил разогреваться автомобильный двигатель. Буров наконец уехал. Косыгин прибыл, надо же… Неужто Председатель Совета Министров важнее для него собственной жены? Она чуть не засмеялась в голос. Да, изменились времена. Мать Галины наверняка даже не задалась бы подобным вопросом. Разумеется важнее! Общественное выше личного…

Сейчас дела обстоят далеко не всегда так. Сейчас и личное получило, как говорится, право голоса. Правда, к разваливающейся семье Буровых это, похоже, не относится.

Ладно.

Галина вздохнула, вытерла лицо ладонями (оказывается, все это время из ее глаз текли слезы!) и пошла собирать чемодан.

* * *

В управлении все бурлило и беспокоилось. При виде Бурова сразу несколько человек в мятых костюмах отделились от кучки растревоженного руководства и бросились к нему.

— Едет прямо на Новотроицкое месторождение! — возбужденно проговорил товарищ Поляков, первый секретарь обкома партии. Он прибыл уже сравнительно давно, а проснулся, поди, еще на рассвете. Раздраженный, он искал, на ком сорвать плохое настроение. — Вы понимаете, товарищ Буров, что из-за вас и обком партии будет выглядеть перед товарищем Косыгиным не в самом лучшем виде?

— Что вы имеете в виду? — удивился Буров.

Поляков обтер платком шею.

— Не притворяйтесь, товарищ Буров. Первой нефти до сих пор нет. Мы уже получили сигнал о том, что вы покровительствуете некоторым буровым мастерам. Любимчиков завели! Конечно, — интимным тоном прибавил он, — при товарище Косыгине мы не будем, так сказать, выносить сор из избы, это наши личные проблемы, пусть такими и останутся… Но если вопрос встанет ребром… — Он помолчал и резко разрубил ладонью воздух. — Ребром! Вы понимаете? В таком случае нам придется развернуть перед Алексеем Николаевичем всю картину, без купюр, так сказать. А что делать? Иначе нельзя. Партия всегда следует принципу правдивости и открытости для всех ее членов, и в этом отношении Алексей Николаевич не исключение. А как вы думали? Вы думали, он такой наивный? Он же сам был руководителем предприятия. Он прекрасно разбирается, когда ему говорят правду, а когда пытаются необоснованно пускать пыль в глаза.

— Вот и хорошо, — оборвал Буров эти излияния. — Вы идите, идите, товарищ Поляков. Кажется, вон уже машина едет.

Точно, к управлению подъезжал уазик, откуда вскоре вышел сам Алексей Николаевич. Он был одет так же, как встречающие товарищи, но лучше отутюжен. И еще заметно было, что одежда его не куплена в универмаге, а сшита на заказ. Галина объяснила бы мужу, что вся беда современных костюмов в том, что сшиты они по стандартным выкройкам и надеты на нестандартные фигуры. У мужчин проблема нестандартной фигуры даже острее стоит, нежели у женщин. Профессиональная деформация сильнее бросается в глаза. У кого-то от тяжелого труда раздались плечи — пиджак висит как на вешалке, а брюки от костюма приходится ушивать. У кого-то от кабинетного сидения проблемы с животом и талией, поэтому пиджак жмет под мышками, а брюки… ох, о страшном лучше не нужно.

Галина хорошо разбиралась в моде. Она даже получала журнал «Силуэт» с выкройками самых последних моделей. Шить любила…

И непременно вернется к этому увлечению, когда будет в Москве. Непременно!

Окруженный почтительной стайкой ответственных лиц, Косыгин спокойно шел по улице. Вполуха слушал обращенные к нему возбужденные речи. Дорошина совершенно оттеснили партийные секретари из областного комитета, но он, хоть и небольшого роста, а упрямый и верткий, все же оставался поблизости. Даже пару раз довольно решительно отпихнул локтем одного из обкомовских, за что был награжден гневным взглядом.

Весь этот «марлезонский балет» ускользал от взгляда Бурова. Он не выспался, и совершенно другие мысли буравили его ум: если первой нефти в самом скором времени не будет — его же и впрямь снимут с должности. И тогда… Вся жизнь Григория Бурова — это нефть. Не будет нефти — не будет и жизни. Почему-то он в этом не сомневался.

К Бурову, отделившись от остальных, кособокой рысцой подбежал Михеев.

— Сейчас едем на буровую, — сообщил он. — Алексей Николаевич хочет поближе познакомиться с условиями работы нефтяников. Куда везем? К Казанцу?

— К Казанцу? — Буров нахмурился. — Зачем к Казанцу? Едем к Векавищеву…

Михеев чуть заметно пожал плечами.

— И что, Векавищев и Косыгину будет про свой спичечный коробок рассказывать? Мол, встанет на ребро — значит, есть нефть, а ляжет плашмя — нефти нет?

— Какой еще коробок? — Буров явно думал о чем-то своем, отвечал рассеянно.

— Да такой… Про это уже все знают.

— Про что «все знают»?

— Что ваш хваленый Векавищев, как темная деревенская бабка, в приметы верит. Хорошенький пример подает коммунист.

— Это вы в приметы верите, Михеев, — неожиданно произнес Буров. — А Векавищев делом занимается. К нему едем. Без всяких коробков. Пусть Алексей Николаевич, по крайней мере, с нормальными рабочими встретится.

— Интересно рассуждаете, — поджал губы Михеев. — у Казанца что, нет нормальных рабочих, так, по-вашему?

— Есть, — сказал Буров устало. — Но и картежники есть. Я сам позавчера колоду карт там видел… Уголовным кодексом ненаказуемо, но все же лучше бы… Сами понимаете — московское начальство… — Он посмотрел Михееву прямо в глаза и неприятно улыбнулся.

Михеев склонил голову к плечу и потрусил обратно к начальственной группе. Что-то сказал Дорошину, тот — Полякову, а уж Поляков обратился лично к товарищу Косыгину. Тот подумал и коротко кивнул.

Снова расселись по машинам, двинулись к буровой.

У Векавищева как раз был обеденный перерыв. Михеев выскочил из машины первым и бросился к столовой.

— Алексей Николаевич изъявил желание осмотреть пищеблок, — сообщил он громко, стоя в дверях и глядя на жующих людей. — Так что попрошу в ближайшие пять минут полностью очистить помещение.

Несколько человек подняли головы от тарелок и не без любопытства уставились на раскрасневшегося от усердия Михеева. Векавищев положил ложку.

— Вы это о чем, товарищ Михеев? Как это — «очистить пищеблок»?

— Товарищ Косыгин желает лично ознакомиться с условиями проживания и отдыха нефтяников, — с нажимом повторил Михеев.

— Да мы уж поняли, — сказал Векавищев. Он поднялся со своего места и приблизился к Михееву. Остальные продолжали спокойно обедать. — Пусть себе ознакомливается. Но сперва люди пообедают. Им скоро на вахту заступать.

— Да подождут с обедом! — досадливо промолвил Михеев. — Вы, товарищ Векавищев, как будто нарочно делаете вид, что не понимаете.

— Я все понимаю и вида никакого не делаю, — ответил Векавищев. — У нас в стране, между прочим, власть рабочих и крестьян. Так что сначала люди закончат обед. Не давясь и не торопясь. Ясно?

— Да ты что… — сквозь зубы начал Михеев и выгнул даже грудь колесом.

— Да я ничего, — в тон ему ответил Векавищев, — а вот ты пошел к чертовой матери.

Он вытеснил Михеева из столовой и вышел сам, на ходу вынимая шапку из кармана.

Косыгин стоял у самого крыльца столовой и внимательно слушал быструю, как сыплющийся горох, речь Дорошина.

— …Погодные условия, конечно, вносят свои коррективы, — говорил парторг. — Край здесь суровый, зимы холодные, доходит до пятидесяти градусов, а уж если шторм!.. Уй! — Он покрутил головой. — Думать страшно, что будет, если генератор выйдет из строя. Перемерзнут все… Но профилактические работы все проведены в срок, — заторопился он, — и нареканий пока что не возникало. А вот летом, Алексей Николаевич, здесь жара. Но жара — ничего, а вот гнус! Мошка! Лютые тигры, а не насекомые. — Он развел руками, как будто в попытке извиниться за ужасные климатические условия. — И так изо дня в день… Но люди работают.

Он вытер лоб рукой и с облегчением увидел на крыльце Векавищева. Теперь можно передать эстафету ему.

— Вот, Алексей Николаевич, наш лучший буровой мастер, передовик производства — Андрей Иванович Векавищев.

Векавищев криво улыбнулся и сошел с крыльца. Не любил он большое начальство и совершенно не умел с ним разговаривать.

Косыгин спокойно, доброжелательно рассматривал его. От пристального взгляда Председателя Совета Министров не укрылись ни воспаленные глаза передовика производства, ни запавшие щеки, ни встрепанность. Человек сердился, нервничал. Выкладывался на производстве целиком — от и до. Наверняка боролся с придирками начальства, с одной стороны, и ленью подчиненных — с другой. Все это было Косыгину знакомо по тем годам, когда он сам руководил производством, и потому и в других он различал эти приметы безошибочно. Ему захотелось поговорить с нефтяником с глазу на глаз, без участливой свиты.

— Здравствуйте, Андрей Иванович, — приветливо поздоровался Косыгин. Он протянул буровику руку, Векавищев пожал ее. — Чем, как вы считаете, Москва может вам помочь?

Векавищев на мгновение смутился. Но только на мгновение.

— Материалов мало, — сказал он будничным тоном. — Спецодежды.

— Поможем, — кивнул Косыгин, не задумываясь. — С этим поможем.

— Вот еще, Алексей Николаевич, — продолжал Векавищев, — раз уж заговорили. С канадскими вездеходами проблемы.

Косыгин удивленно приподнял бровь. Сам он, разумеется, на этих вездеходах не ездил, но привык считать, что импортное, как правило, лучше. Тем более — канадское. Там, в Канаде, суровые условия, возможно, под стать сибирским… И вдруг — претензии. Странно.

— Ага, — сказал Векавищев совсем уже развязно. — Часто ломаются. Не приспособлены они к сибирским условиям. Наша-то техника — она лучше, проще. И в ремонте неприхотливее.

— С вездеходами тоже поможем, — сказал Косыгин. Он ничего не записывал — запоминал. Запишет потом, в самолете. — А теперь, Андрей Иванович, главный вопрос: как насчет нефти. Когда дадите первую нефть?

Векавищев посмотрел ему прямо в глаза. Так, словно никого, кроме них двоих, здесь не было. И увидел все то же самое: усталость, задерганность, нетерпение, давление со стороны какого-то высшего начальства…

Когда будет нефть?

Векавищев чуть было не начал рассказывать про коробок. Вовремя прикусил язык.

— Будет нефть, Алексей Николаевич, — проговорил он. — Раз уж вы сами сюда прилетели — точно будет. Еще до вашего отъезда.

Косыгин засмеялся.

Хихикнул и Михеев. Остальные члены делегации делано улыбнулись. Невысказанное Векавищевым так и повисло в воздухе: «Приехало начальство из Москвы, ни уха ни рыла в нашем деле, а нефть подай как из кармана. Когда будет нефть — тогда и будет. Она ж полезное ископаемое, по первому свистку не прибежит, хвостом не завиляет…»

Буров помертвел. Сейчас он, как никогда, отчетливо понимал: отставка неминуема.

Положение спас Макар Дорошин. Он преспокойно взял Косыгина под локоть.

— Алексей Николаевич, идемте, я познакомлю вас теперь с бытовыми условиями рабочих. Сущий Шанхай. Вот вы говорили насчет того, что поможете с материалами…

— Ну что ж, — Косыгин на прощание кивнул Векавищеву, — работайте, товарищи. Желаю вам успеха.

Другие товарищи, чьи физиономии видны были в окнах столовой, заулыбались. Векавищев кивнул Председателю Совета Министров и скрылся в столовой.

Косыгина повели смотреть «Шанхай»…

* * *

Около четырех часов дня пошла нефть. Она хлынула с глубины более двух тысяч метров петергофским фонтаном «Самсон, разрывающий пасть льва», вид которого на старом, выцветшем календаре украшал дверь в апартаменты Доры Семеновны. Зеленовато-темная жирная жидкость рвалась в небо, выше вышки, и обрушивалась сверху благодатным дождем.

Человек дуреет от близости этой мощи. Сходят с ума все — и техасские промышленники-авантюристы, и сознательные советские нефтяники… Не в выгоде здесь дело, не в капиталах, не в успешном развитии родимой страны — дело в соприкосновении с первобытной силой, заключенной в недрах земли. Человек, неизмеримо меньший и на миллионы лет младше, чем эта сила, все-таки находит способ одолеть ее, перехитрить и поставить себе на службу.

Но в первые секунды она еще не ведает об этом и хлещет, избывая ярость тысячелетнего заключения, точно джинн, выскочивший из бутылки.

— Мужики, нефть! Нефть пошла! — кричал Ваня Листов, весь черный, как папуас, таким же черным, измазанным собратьям и сверкал белыми людоедскими зубами. — Нефть пошла!

Нефть пошла.

Ради этого и стоило жить. Ради такого мгновения.

За короткую человеческую жизнь немного их наберется, но каждое — бесценно. Мгновение, когда человек целиком и полностью, весь, до кончиков ногтей, понимает: он — живой.

* * *

Косыгин уже подходил к самолету. Он не вполне доволен был поездкой. Многое из увиденного показалось ему вполне ожидаемым и более-менее приемлемым: умеренный энтузиазм рабочих, сносные условия питания, абсолютно никуда не годные условия проживания… Нефти не было и не похоже, чтобы это обстоятельство заставляло начальника управления Бурова как-то шевелиться, искать новые решения. Буров упрямо топтался на месте. И не то чтобы он фанатично уперся, нет; у Косыгина складывалось впечатление, что Буров попросту инертен. Геологи определили ареал возможного залегания нефти, и Григорий Александрович пассивно бурит. Одна скважина уже не оправдала надежд. Теперь проходят еще две. Передовик производства Векавищев — человек, судя по всему, опытный, но и он, как кажется, не слишком горит на работе.

В общем, «троечка», не выше.

Однако Алексей Николаевич, всегда сдержанный и молчаливый, не спешил делиться выводами со своими спутниками. А те, похоже, из кожи вон лезли, желая узнать мнение начальства.

Косыгин одиноко шел к самолету. Он нарочно оторвался от делегации — хотелось побыть хотя бы миг наедине с суровой северной природой. Лес обступал взлетную полосу — бескрайний, угрожающий, готовый встретить зиму. Такая же грозная стихия, как и океан… И тихо от нее на душе.

Косыгин вздохнул. Не все гладко на Новотроицком месторождении. Слишком много подводных камней.

За его спиной оживленно — и чуть громче, чем следовало, — переговаривались первый секретарь обкома КПСС Поляков и каменногорские коммунисты — Дорошин и Михеев. Поляков кипел негодованием:

— По Бурову пора делать кардинальные выводы.

— Полностью с вами согласен, — быстро поддакивал Михеев.

Дорошин возражал — его негромкий, но твердый голос был едва различим:

— У меня особое мнение, товарищи. Я считаю, что Буров — хороший руководитель, и с задачей, которая поставлена перед ним партией, он справится.

— Весь вопрос в том — когда, — ответил Поляков. — Времени у него не осталось. Что там обещал этот ваш передовик Векавищев? Что к нашему отлету даст нефть? И где эта нефть? Нет, товарищи, вопрос по Бурову можно считать решенным.

Они продолжали спорить, а Косыгин стоял в стороне и старался не слушать. Но мысли сами лезли в голову. В принципе, Поляков, конечно, прав. Однако Косыгин не привык к скорым выводам. Он не позволял себе действовать под влиянием момента. Его считали странным, замкнутым, едва ли не чудаком — только лишь потому, что он постоянно, непрерывно обдумывал впечатления и сопоставлял в уме факты.

Самолет ревел, разогревая двигатели. Пора было садиться и лететь дальше. У Косыгина была запланирована длительная поездка по отдаленным северовосточным регионам страны.

* * *

— А что я говорил? Что я говорил? — кричал Векавищев вне себя. — Говорил, будет нефть — и вот она!..

Буров, измазанный, как и все, вдруг очнулся от безумия.

— Косыгин еще не улетел?

— Да кто ж его знает…

— Вроде должен был еще задержаться, хотя кто его знает — он ведь расписанием самолетов не связан… Езжай в Междуреченск! — сказал Векавищев. — Езжай! Скажи ему… Нет, погоди. Ваня! Ваня! — крикнул он приплясывающему в дикарском исступлении Листову.

Тот придержал танец.

— Что, Андрей Иванович?

— Набери нефти в бутылку! — распорядился Векавищев. — Слышишь? Подарочек Косыгину прямо в самолет передадим!

Спустя пять минут Буров, весь в нефтяных пятнах, с драгоценной бутылкой в руках, уже мчался на газике в сторону аэропорта. Успеть бы. Только бы успеть!

Конечно, Косыгину позвонят и доложат. Отрапортуют. Еще и себе заслугу припишут, хотя это сейчас не имело значения.

Но это будет уже все не то. Не облекая свою мысль в слова, оставляя ее на уровне ощущения, Буров всем своим организмом понимал: необходимо приобщить Алексея Николаевича, хотя бы косвенно, к благородному нефтяному безумию. Совсем маленький джинн смирно сидел в бутылке, которую Буров сжимал за горло в кулаке, сидел и ожидал возможности излиться наружу и хриплым голосом вопросить своего освободителя: «Чего ты хочешь? Назови три желания».

* * *

Правительственный самолет уже бежал по взлетной полосе. Косыгин отрешенно глядел в иллюминатор. Иногда ему казалось, что жизнь течет где-то там, за пределами его тщательно охраняемого мира. Там, где живут простые люди с их обычными радостями и горестями. Но только иногда — и очень недолго.

Он не видел, конечно, как газик выехал на взлетную полосу и из последних сил рванулся за самолетом. Сзади бежал, стремительно отставая, работник аэропорта.

— Стой! Куда? Нельзя! Назад! — в бессилии надрывался он.

— Жми, Миша! — умолял Буров водителя.

Машина поравнялась с самолетом. Вот-вот взлетит правительственный самолет…

— Нефть! Алексей Николаевич, нефть! — орал, высунувшись из автомобиля. Буров, как будто Косыгин из самолета мог его расслышать, и отчаянно размахивал бутылкой. — Не-е-ефть!..

— Что это? — удивился Косыгин. — Машина на взлетной полосе и там как будто… Это Буров?

Он едва мог узнать начальника Каменногорского управления в чумазом дикаре с бутылкой в руках.

Поляков выглянул в иллюминатор.

— Да, кажется, Буров, — подтвердил он.

— Что он делает? — Косыгин прищурился.

— Не-е-ефть! — надрывался Григорий Александрович и снова взмахнул бутылкой, а потом, повинуясь вдохновению, откупорил ее и вылил себе на голову. Черная жижа потекла по его лицу, полилась за ворот, а на лице Бурова засияла широчайшая улыбка.

— Это нефть! — воскликнул Косыгин. — Нефть пошла! Как они и обещали — еще до нашего отлета.

В этот самый миг самолет оторвался от земли. Буров в автомобиле начал уменьшаться, как будто превращался в игрушку.

— Товарищ Поляков, скажите, пожалуйста, пилоту, чтобы он сделал круг над аэродромом, — попросил Косыгин. — Нужно показать Бурову, что мы поняли его послание.

Он откинулся на спинку сиденья с удовлетворенной улыбкой. Теперь все было правильно. И хотя не было никакой заслуги Косыгина в том, что нефть пошла именно в этот момент, — и он, как человек разумный, вполне отдавал себе в этом отчет, — все же он не мог избавиться от странного чувства: ему казалось, что есть и его вклад. Не зря он работал, составлял и отстаивал пятилетний план, выдвигал идеи реорганизации производственного процесса, не зря летает по всей стране и беседует с рабочими, совещается с руководителями… Не зря партия руководит страной. Коммунист и передовик производства дал слово партийному руководству — и вот, пожалуйста, нефть пошла.

О чем там говорил Векавищев? Стройматериалы. Да. В первую очередь — улучшить условия проживания нефтяников Сибири. В Москве Косыгин будет через несколько дней и первым делом озаботится этой проблемой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Буров вернулся домой поздно. Наспех обтертые полотенцем лицо и волосы были в нефтяных пятнах, рубаха — тоже. «Галина рассердится — ведь ей стирать, — думал он, счастливо улыбаясь. — Но ведь она поймет! Поймет же она! Ведь это нефть!»

Он предвкушал, как откроет дверь, как Галина встретит его… Сначала на ее лице, как обычно в последние дни, будет недовольная мина: мол, опять задержался да еще и изгваздался весь… а потом она увидит, как он сияет, и поймет, что это за пятна… Он обхватит ее, поднимет, закружит, и они опять будут вместе смеяться, как прежде.

— Галя! — крикнул Буров, врываясь в квартиру. — Галя, ты только не сердись, что я грязный, потому что… Галя…

Тишина была ему ответом.

Он замер, прислушался. На мгновенье екнуло сердце: не стало ли ей плохо? В последнее время она плохо выглядела, была бледной. Он приписывал это ее пустым, вздорным обидам на него, обычным женским делам… Но вдруг все обстояло серьезнее, а он и не заметил? Вдруг она больна?

— Галя! — закричал Буров и заметался — из прихожей в комнату, оттуда — в кухню.

Галины нигде не было. Квартира стояла аккуратная, чисто прибранная, как и всегда… но пустая.

Наконец Буров заметил на кровати листок бумаги. Сел, не обращая внимания на то, что пачкает чистое покрывало рабочими штанами. Взял листок в руки.

«Гриша, я пыталась сказать тебе, но ты не слышал. Я больше не могу так жить. Уезжаю к родителям в Москву. Без меня тебе будет лучше. Я должна все обдумать и понять, как мне дальше поступать с моей жизнью. Будь счастлив. Галина».

Буров скомкал хрустнувший листок. Вот как? «Без меня тебе будет лучше»? Да кто она такая, чтобы вот так запросто решать его судьбу! Откуда ей знать, как ему лучше?!

— Стерва, — произнес он вслух.

Слово гулко брякнуло в пустом доме и затихло.

— Стерва! — заорал Буров и швырнул скомканный листок в стену. — Да ты знаешь, что сегодня… именно сегодня… Да что ты понимаешь?

Он вскочил и опять заметался по квартире. Ему было тесно, как тигру в клетке, стены давили его.

— Именно сегодня! — выкрикивал он. — Ну почему сегодня? Ты не знаешь!..

Да. Она не знала. Потому что он, зажав бутылку с нефтью в руке, гнался не за Галиным самолетом — он настигал самолет Косыгина. Галина находилась в аэропорту в тот самый момент… и он проехал мимо. А она даже не видела его. А если и видела, то не сочла нужным обратить внимание. Ну конечно. У нее свои планы. Она едет в Москву. К родителям. Обдумать, «что делать со своей жизнью дальше». Там, в Москве, ее уже поджидает этот ее бывший ухажер, как его… диссертацию недавно написал. Открытку прислал к Восьмому марта. Тьфу ты.

Где-то должна быть бутылка водки. В буфете. Точно. В буфете. Галина держала на разные случаи. Простуда, нервы или замерзшие гости. И еще у нее, помнится, была настойка на кедровых орешках. Марта делала и одну бутылку подарила.

Марта. Вот верная подруга. Никогда не бросит. И настойку делать умеет.

Буров выпил винтом водку, потом взялся за настойку и прикончил ее в два глотка. Легче не стало, но боль притупилась. Теперь она ворочалась в его желудке как несколько чугунных утюгов.

Буров понял, что необходимо выпить еще. Нажраться до беспамятства — это было бы лучше всего, но завтра на работу…

И еще он понял, что не может больше оставаться один и слушать эту звенящую тишину.

Буров выскочил из квартиры так стремительно, словно за ним гнались.

Дорошин жил на одной площадке с ним, дверь в дверь. Было уже поздно — к полуночи. Макар наверняка собирался спать. А жена и дети — те точно спали. Но в этот момент Бурову было безразлично. Боль терзала этого большого, сильного человека, терзала так сильно, что затмевала всякие доводы рассудка.

— Макар! — Он постучал в дверь.

За дверью никак не реагировали.

— Макар! Черт тебя дери! Ма-кар!

Алкоголь начал действовать: у Бурова заплетался язык, однако он этого пока не ощущал.

— Ма…кар…

Дверь отворилась, и Дорошин просочился на лестничную площадку. Так и есть, дети и жена уже спят. Буров рвался войти, но Дорошин деликатно и в то же время решительно преградил ему путь.

— Ты чего, Саныч? — удивленно спросил он. — Чего ты колотишься, как лось?

— Того! — бросил Буров, неодобрительно окидывая Дорошина взглядом.

Ну да, парторг стоял перед ним в тапочках на босу ногу, в семейных, извиняюсь, трусах и майке на голое тело. А как еще прикажете ему стоять, если его выдернули из кровати?

— Случилось что-то, Гриша? — нахмурился Дорошин. Что-то в сумасшедшем лице Бурова его насторожило.

— Случилось! — рявкнул Буров. — Одевайся!

Дорошин нырнул на секунду в квартиру и тотчас возвратился в пальто, наброшенном на плечи.

— Ну, что случилось-то? — уже мягче переспросил парторг.

Буров, покачиваясь, глядел на него глазами, полными яростных слез.

— Бр-росила она меня! — воскликнул он, патетически напирая на «р». — Бр-росила!

— Кто бросила? — не понял Дорошин.

— Макар! — Буров шатнулся и схватился за дорошинское пальто, едва не своротив на пол хрупкого парторга. — Макар! Бросила. Боевая подр-руга моя!

— Галина, что ли? — начал осознавать Дорошин.

— Де-зер-р-ртир-р-ровала! — выговорил Буров.

— Ладно, ладно тебе, — успокоительно заговорил Дорошин. У него от души отлегло — в первую секунду подумалось, что авария на буровой случилась и Григорий сломался. — Ладно тебе…

— И если бы она к кому-то ушла!.. — страдал Буров. — Ну знаешь, Макар, я бы что-то понял. Сказала бы: «Прости, дорогой, я полюбила другого, он носит галстук-бабочку и ходит в Большой театр…» — Буров скривил рот, передразнивая воображаемую женщину. — Ну, я бы еще понял… Ну набил бы гниде морду, чтобы он месяц-другой из дома не выглядывал, не то что там в Большой театр… Так нет же, Макар! Нет же! Она просто ушла — от меня ушла! Она к родителям поехала!.. Вот я чего понять не могу.

Он замолчал и другим тоном спросил:

— Выпить найдется?

— Вот что, Гриша, — не отвечая на вопрос, заговорил Дорошин, — ничего страшного-то не случилось. Ну, погостит она у родителей… И вернется.

— Душно мне, Макар!.. — простонал Буров. — Душно! Самый близкий человек ударил в спину! Я только одного не понимаю — как я тот момент упустил, когда Галина стала мещанкой…

— Вот уж сразу и «мещанкой», — укорил его Дорошин.

— А ты ее не защищай! — взъелся Буров. — Ты чей друг — ее или мой?

— Твой…

— Вот! Мой! И не защищай… ее…

— Григорий, но ведь так же нельзя, — мягко произнес Дорошин. — Ты же с Галиной вел себя как с вещью. Детей у вас нет, работы для нее нет, она по целым дням одна дома сидит. Вот и лезут ей в голову разные мысли. Лишние мысли, ненужные…

— Как это — как с вещью? — разозлился Буров. — Она человек, гражданин! Я что, не понимаю?

— Ты ведь по целым дням на работе, — начал Дорошин.

Буров перебил его:

— И ты туда же! Ей не нравилось, что я на работе, — теперь и тебе, выходит, не нравится?

— Не перебивай. — Голос парторга вдруг стал твердым. — Ты приходишь домой и как вещь, да, как неодушевленную вещь, снимаешь Галину с полки. Парой слов перекинулся — и на боковую. Так не годится. Она активный член общества. А не мещанка, кстати. Была бы мещанка — не уехала бы.

— Ну вот построим школу — пошла бы на работу. Да я тебе о другом! Как ты не понимаешь, Макар? Будто мы на разных языках с тобой… У нас с Галиной была одна общая цель — жить ради людей. Быть всегда на передовой. А на деле-то что? Как мне жить, Макар? Как мне теперь жить?..

Дорошин жалостливо заморгал, оглянулся на свою дверь, за которой ждала жена, и сказал:

— Ты вот что, Гриша. Ты сейчас иди домой и ложись спать. Сам дойдешь-то?

Буров посмотрел на него как на врага.

— Давай иди, — повторил Макар. — Иди спать. Утро вечера мудренее. Утром — на работу. А Галине я свою голову не приделаю. Подумает она о том о сем, о жизни своей там, в родительской квартире, и примет решение. И что бы она ни решила, Гриша, ты будешь это решение уважать. Ясно тебе? Уважать!

— Эх, Макар, — пробурчал Григорий. И, не прибавив больше ни слова, скрылся у себя в квартире.

Макар еще немного потоптался на месте, а затем, замерзший, возвратился домой.

— Что случилось? — услышал он шепот жены.

— Галина уехала… Буров бушует.

Ольга вздохнула:

— Я видела ее с чемоданом…

— Что ж мне не сказала?

— Разносить сплетни — не наш метод, — отрезала Ольга. — У меня других забот по горло. А Галина… что ж. Пора бы Бурову привыкнуть к такой мысли, что жена это не аграрно-сырьевой придаток к мужу, а отдельный человек с собственной судьбой и собственным представлением о счастье.

* * *

На работу Григорий Александрович пришел хмурый. Алкогольного похмелья после вчерашнего не было — не так уж много он и выпил; но похмелье другого рода мучило его и грызло: воспоминание о сумасшедшей радости, которая разбилась вдребезги, едва он увидел записку Галины. Предала. Дезертировала. Именно сейчас.

— Что же это делается, Григорий Александрович?

От зычного голоса, раздавшегося внезапно почти над самым его ухом. Буров вздрогнул. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил Дору Семеновну. А она, видать, поджидала его возле входа в управление, и довольно давно, потому что успела раскраснеться на холодном ветру.

— Что ж такое делается? — повторила она.

— Здравствуйте, Дора Семеновна… Идемте внутрь, там поговорим — здесь холодно. — Буров с трудом заставил себя держаться вежливо.

От зоркого ока Доры Семеновны ничего не укрылось. Окинув его взглядом, она подозрительно сощурилась:

— А вы чего это с лица такой бледный? Плохо спали? Перенервничали из-за Косыгина?

— Да, — уронил Буров. — Перенервничал. Идемте в помещение, правда.

— Да я на минутку, некогда мне, — заторопилась она. — Да и не хочу, — она понизила голос, — при других говорить.

— Что случилось? — Буров напрягся. Правда ведь, что беда приходит не одна.

— То. Ваш-то Казанец — аморальный тип.

— Что? — Буров даже споткнулся. — О чем вы толкуете, Дора Семеновна? Какой аморальный тип?

— То! — отрезала она. — Что он с девушкой сделал? Поматросил и бросил. Мы уже свадьбу готовили, а ему, значит, в оба уха там что-то нашептали доброжелатели, он и того… уши свои развесил.

— Говорите яснее, Дора Семеновна, — взмолился Буров. — Некогда мне.

— Я уж и так яснее ясного, — обиделась комендант. — Бросил он Веру Цареву накануне свадьбы, можно сказать. Самым решительным образом. То подходила она ему, а то вдруг сразу подходить перестала. А нехорошо это, Григорий Александрович. И для девушки, само собой, да и для нас тоже… Как теперь нефтяники, спрашивается, будут выглядеть в глазах у местных? Самым паскудным образом!

— Я разберусь, — сказал Буров. — Разберусь.

— Вот-вот, — подхватила Дора Семеновна. — А он там уже, у вас, сидит, Казанец-то. Дожидается. По какой-то своей производственной надобности. Людей ему не хватает, а вчера, говорят, молодой специалист приехал… Ну в общем, идите, Григорий Александрович, идите.

Она подтолкнула его к крыльцу и засеменила прочь. Буров, темнее тучи, вошел.

Казанец действительно дожидался его прямо в кабинете. Хорошо еще, что чаю себе не потребовал. Расположился по-хозяйски. При виде Бурова встал.

Буров не пригласил его сесть. Прошел к своему столу, не здороваясь, разложил бумаги, просмотрел сводки. Потом поднял голову.

Казанец спокойно стоял, наблюдая за начальником. Ни одна черта не дрогнула на красивом смуглом лице.

— Ты что, поганец, делаешь? — спросил вдруг Буров.

— Не понял, Григорий Александрович, — отозвался Казанец.

— Нет, понял, — рявкнул Буров. — Все ты отлично понял. Да ты все наше управление опозорил! Ведь город судачит о том, что случилось.

— А что случилось? — пожал плечами Казанец.

— То! Что буровой мастер Казанец бросил невесту перед свадьбой.

— Ну и что? — сказал Казанец. — Это, между прочим, мое личное дело.

— А о Вере Царевой ты хоть немножко подумал?

— Это мое личное дело, — повторил Казанец.

— Как ей жить в Междуреченске? — продолжал Буров. — На нее же теперь до самой старости будут пальцем показывать.

Непроницаемая оболочка Казанца дала трещину. Он изогнул брови и зло бросил:

— А вот об этом ей раньше надо было думать…

— Уйди! — закричал Буров. — Уйди с глаз!.. Или нет, погоди. Стой. Я тебе пару слов от себя лично прибавлю.

Казанец настороженно посмотрел на него:

— Вообще-то я хотел насчет того, что людей не хватает…

— Ты мне что обещал? — заорал на него Буров. — Ты что обещал? Вкалывать за себя и того парня! Я тебе поверил, а у тебя — вот тут, по сводкам, видно…

Крики начальника гулко разносились по всему управлению. С легким удивлением слушал их молодой человек в пиджаке и клетчатой рубашке. С таким костюмом мало гармонировал небольшой походный рюкзак, но молодого человека это обстоятельство, видимо, не смущало. Он был похож на отличника из какого-то столичного вуза.

Собственно, он и являлся таковым. Это был молодой специалист, который приехал в Междуреченск по распределению после окончания института. Звали его Георгий Елисеев. Среди однокурсников он слыл занудой и педантом, изъясняться предпочитал законченными фразами из учебников, на любой вопрос имел четкий и определенный ответ, если только речь не шла о нежных чувствах и вздохах на скамейке, — подобных разговоров Елисеев вообще избегал. Когда он взял распределение в Сибирь, друзья недвусмысленно вертели пальцем у виска.

— А ты, Гоша, оказывается, романтик, — говорили ему товарищи.

Георгий пожимал плечами:

— Я даже не вполне понимаю, что обозначает это слово. Напротив, я — абсолютно трезвый и холодный рационалист. Вот вы все захотели остаться в разных НИИ. И что? Думаете, к теплому местечку пристроились? До старости лет останетесь младшими научными сотрудниками… Позор! А я еду туда, где возможности карьерного роста безграничны. На передовую!

— Скажешь тоже — «на передовую»… — смеялись друзья. Слишком уж серьезно Елисеев воспринимал эти разговоры.

Но он не склонен был поддерживать шутки на подобные темы.

— Да, как на передовую, — упрямо повторял он. — И не вижу здесь никакого повода для смеха. На передовой младший лейтенант мог мгновенно сделаться командиром роты, а то и полка… И в Сибири, при освоении нового месторождения, — то же самое.

Так и не удалось отговорить его.

И вот он здесь, в Междуреченске, в управлении. Ждет, когда начальник освободится. А начальник что-то во гневе: кричит на кого-то, разве только ногами не топает. Тот, второй, не то отвечает тихо, не то вообще молчит. А может, умер.

Елисеев едва заметно пожал плечами. Каким бы львом рыкающим ни оказался этот Буров, повышать голос на себя Елисеев не позволит. А уволить молодого специалиста начальник УБР не имеет права — по закону. Поглядим, чья возьмет.

Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что дважды стукнула о стену. В коридор выскочил сильно покрасневший молодой мужчина. От ярости он ослеп и буквально наскочил на Елисеева. Тот не успел посторониться, так что у него даже искры из глаз посыпались.

Елисеев, впрочем, опомнился первым:

— Прошу прощения, товарищ.

— Гляди, куда прешь! — рявкнул молодой человек.

— Я же извинился, — напомнил Елисеев.

Тот перевел дух, усмехнулся:

— Вы здесь новенький? Ну-ну. Хотите совет? Собирайте манатки и уезжайте. Уезжайте куда глаза глядят. Вот хотя бы в Баку Там по крайней мере условия человеческие и тепло. И орать на вас никто не будет…

— Что, авария произошла? — доброжелательно осведомился Елисеев.

— Авария? Как же… Моралист нашелся… Ну ничего, ничего. Что, на этой Царевой свет клином сошелся? Получила свое — ну и пусть гуляет. — не вполне определенно ответил Виталий Казанец.

— Вы это о чем? — нахмурился Елисеев.

— Ни о чем… Аморалку мне шьет. — Казанец метнул яростный взгляд на дверь кабинета. — Начальничек! А самого жена бросила. Все управление уже судачит.

Казанец, не попрощавшись, быстро ушел. Казалось, он жалел, что наговорил лишнего.

Елисеев проводил его глазами, покачал головой. Не хотел бы он оказаться в одном коллективе с этим субъектом. Но если придется… Что ж, в таком случае Елисеев предвидел «веселые» деньки. Впрочем, он не сомневался в том, за кем останется последнее слово. Уж в чем-чем, а в отсутствии принципиальности и настойчивости Елисеева не мог бы упрекнуть ни один человек на земле.

Он слегка постучал по приотворенной двери в кабинет. Ответа не последовало. Елисеев вошел.

Буров сидел за столом, уткнувшись в сводки. Не поднимая головы, рявкнул:

— Казанец, я же тебе, кажется, доходчиво объяснил: видеть тебя не хочу!

— Я не Казанец, — спокойно отозвался Елисеев.

Буров наконец посмотрел на вошедшего. Открытое лицо, аккуратная прическа, чистый, хотя уже смятый, ворот клетчатой рубашки. Взгляд Бурова смягчился.

— Надеюсь, что не Казанец. Присаживайтесь, товарищ.

Елисеев уселся, передал ему документы: диплом, направление из комиссии по всесоюзному распределению.

— Угу, — промолвил Буров. Ему было как-то не по себе от такого совершенства: по всем предметам «отлично». Просто не верится, что эдакий архангел слетел с московских небес и приземлился в Междуреченске. — Что ж, — заключил он, — молодые специалисты нам очень нужны. И работа для тебя найдется подходящая.

— Вот и хорошо, — кивнул Елисеев.

Буров подумал немного.

— Ты в математике разбираешься? В цифрах?

— Что за вопрос? — удивился Елисеев.

— Так разбираешься или нет?

— Разумеется, да, — сказал Елисеев. Смутить его явно не удавалось.

— Вот и замечательно! — Буров прихлопнул елисеевские документы широкой мозолистой ладонью. — Пойдешь работать в бухгалтерию.

Повисла пауза. Буров рассматривал новичка без малейшей насмешки. Разве что близкие друзья, хорошо изучившие Григория Александровича, разглядели бы хитрые искорки, прыгавшие в глубине его глаз. Ну-ка, друг ситный, как ты к такому-то отнесешься? Молодой специалист в бухгалтерии?

— Большое спасибо за предложение, — сказал Елисеев, даже бровью не двинув, — но я приехал на буровую. Специальность указана у меня в дипломе. Вон там, второй строчкой, видите? И вы обязаны предоставить мне работу именно по специальности, иначе у меня не будет возможности отдать государству долг.

— Долг? — удивился Буров. С ним никто еще не разговаривал подобным образом.

— Ну да, — невозмутимо продолжал Елисеев. — Советское государство обучало меня, одевало-кормило, позволило избрать дело по душе. Теперь я обязан отработать согласно полученным в вузе навыкам. Вас что-то удивляет? Мне кажется, сейчас я пересказываю одну из газетных передовиц. Знаете, в «Правде» печатают — к первому сентября. О праве советских граждан на образование.

— Тьфу ты, — проворчал Буров. — Законник приехал. Жаль, юридического отдела у нас не предусмотрено.

— Я настоятельно прошу направить меня на самый сложный участок работы, — продолжал Елисеев.

— Кстати, бухгалтерия и есть самый сложный участок работы, — настаивал Буров. Но он уже понимал, что провокация провалилась: новичок — крепкий орешек. Ладно, ладно, поглядим. На каждый орешек свои щипцы найдутся.

— Не смею возражать, — сказал Елисеев. — Однако я приехал на буровую.

Буров почесал за ухом.

— Значит, не пугают трудности?

— Нет, — спокойно сказал Елисеев.

— Не стану скрывать: текучка кадров у нас большая. Я это рассматриваю как дезертирство, но препятствовать не имею возможности. Если и ты захочешь — что ж, скатертью дорога. Сейчас в бригаде Векавищева уволился помбур. Можешь поверить на слово: пойдешь туда — трудности тебе гарантированы. Не передумал?

— Нет, — сказал Елисеев. — С какой стати?

* * *

Андрей Иванович Векавищев принимал у вышкомонтажников новую вышку. Вроде «Пизанской башни» быть не должно. Вроде все в порядке. Авдеев ходил за Векавищевым мрачный как туча. С чего бы? Ну, сбежал помбур Кобенко. Жену бросил, хорошенькую библиотекаршу Машу, и с трудового фронта дезертировал. Но это же с самого начала было ясно, что так произойдет. И работник Кобенко был дерьмовый, и человек гнилой. Плакать по нему здесь никто не будет, даже Маша. Сегодня он убыл, так сказать.

— Ты чего смурной, Илья? — спросил Векавищев.

— Если бы знать, — вздохнул Авдеев. — Неспокойно как-то на душе… Как будто случится что-то дурное.

Приехала вахтенная машина, остановилась вдали от вышки, на дороге. Бодро, резко хлопнула дверца, выскочил Ваня Листов, побежал по направлению к Векавищеву. Еще издалека закричал:

— Андрей Иванович!

Авдеев покачал головой. Вот ведь счастливое создание этот Листов — всегда в приподнятом настроении, всегда в ожидании хорошего. Всем бы так… Но всем — не получается. Жизненный опыт, будь он неладен, мешает. Спотыкаешься об него, как о камни и сучья, набросанные на дороге. Привычка ждать плохого не оставляла Авдеева. Ну а как забыть все, что с ним случилось, — войну, тяжелую работу, арест, лагерь, измену жены?

«Сейчас-то все хорошо, — одернул себя Авдеев. — А предчувствия твои дурные — просто от приближения осени. Марта твердит ведь тебе: твое, мол, сердце — не вещун, оно просто болит от усталости».

— Андрей Иванович! — кричал Ваня.

— Случилось что-то, — не выдержал Авдеев.

Ваня наконец приблизился.

— Ну, что орешь, как больной слон? — осведомился Векавищев. — Докладывай по порядку. Отдышись. Что взволновался-то?

— Разные новости. Кобенко сегодня…

Векавищев поморщился, как от зубной боли.

— Уехал — и черт с ним! — вырвалось у него. — Невелика потеря.

Ваня вдруг хихикнул.

— Перед убытием получил свое, — сообщил он. — Васька Болото нарочно на станцию съездил, чтобы морду ему начистить.

Векавищев повернулся к Авдееву:

— Ну вот, а ты переживал… Не все новости плохие.

Авдеев неопределенно пожал плечами.

— Это еще не все, — продолжал Иван и показал рукой на машину.

Оттуда вышел человек в городской одежде и с рюкзаком на плечах. Настороженно остановился возле машины, поглядывая издали на Векавищева с Авдеевым.

— Начальство прислало нового помбура взамен Кобенко, — выпалил Ваня.

Векавищев с новым интересом уставился на пришельца. Тот почувствовал на себе испытующие взгляды, переступил с ноги на ногу. Векавищев застонал сквозь зубы.

— Ох, Андрей, — промолвил Авдеев, — неправа моя Марта, вещун у меня сердце. Не обманывает оно, а ведь с утра так и ныло, так и болело…

Векавищев медленно кивнул.

— По-моему, Буров надо мной издевается. Давай-ка посмотрим, может, его прямо с этой машиной удастся назад отправить?..

Смена заканчивалась, монтажники шли к машинам. Елисеев по-прежнему мялся поблизости. Он растерялся, не понимая, куда идти. Сначала ему казалось, что несколько человек, стоявших в отдалении, — его новое начальство, но потом он засомневался. Здесь не армия, звездочек на погонах нет, все в одинаковых спецовках и касках. Пойди пойми, кто здесь главный.

Он терпеливо ждал. Рано или поздно все разрешится. В общем-то, начинать всегда непросто. А у Елисеева с тем, чтобы войти в коллектив, проблем никогда не возникало. Почему? Ответ: потому что он всегда действовал по уставу.

— Андрей, — сказал Авдеев Векавищеву, — пойдем поговорим с парнем. Он тут совсем растерялся. Как бы его монтажники то не смяли, вон бугаи здоровые…

— Угу, — пробурчал Векавищев. — Увижу Бурова — убью!

— Идем, идем, познакомимся, — утешал его Авдеев. Теперь дурные предчувствия оставили Илью Ильича. Он даже как будто забавлялся.

— Да ты погляди на него, Ильич! — не выдержал Векавищев и ткнул пальцем в сторону одиноко стоящего городского. — Да ему чтобы до вышки дойти — попутного ветра ждать придется…

— Ну, пойдем, пойдем. Скорый ты на выводы, Андрей Иванович, — заворковал Илья Ильич. — Лично я за то, чтобы человеку дать шанс.

Векавищев поднял палец.

— Один. Один шанс.

— Один, — покладисто согласился Авдеев. — Второго все равно не будет.

Вдвоем они приблизились к новичку. Машины взревели и уехали, оставив после себя темное вонючее облако дыма. Пришелец закашлялся. «Еще и не курит, — подумал Авдеев. — Совсем чистенький, зелененький… Ужас».

Векавищев посмотрел на Елисеева ничего не выражающими глазами.

— Вы что, всерьез думаете, что станете моим помбуром? — не выдержал он.

Елисеев бесстрашно встретился с ним взглядом и ответил абсолютно спокойно:

— Уверен в этом, Андрей Иванович. Вы ведь Векавищев?

— Векавищев. — Буровой мастер обменялся с новичком немного запоздалым рукопожатием.

— Елисеев Георгий Алексеевич, — представился тот. — Молодой специалист.

— Ага, — кивнул Авдеев и тоже пожал ему руку. — Авдеев Илья Ильич.

Елисеев поздоровался с ним внимательно и вежливо, но в разговоры вступать не стал. Авдеев оценил эту сдержанность.

Новичок снова обратился к своему непосредственному начальнику:

— У меня к вам два вопроса, товарищ Векавищев.

— Слушаю, — кисло отозвался тот.

— В каком вагончике я буду жить и когда заступать на вахту? — спросил Елисеев.

Авдеев засмеялся. Векавищев не поддержал этого веселья.

— Листов! — позвал он. — Покажи новому помбуру его вагончик.

— Ага, — весело сказал Ваня.

Елисеев поправил лямку рюкзака. Авдеев отметил, что рюкзак этот совсем не тяжелый: собираясь в путь, молодой специалист не отягощал себя излишним багажом. Еще один плюсик в его пользу.

— Да, — остановил обоих Векавищев, — Георгий… э… Алексеевич, пары часов хватит вам на обустройство?

— Вполне, — кивнул Елисеев.

— Вот и хорошо. Через два часа жду вас на рабочем месте.

И когда молодые люди уже отошли, Векавищев еще раз оглядел своего нового помбура — на сей раз со спины.

— Все-таки хилый он какой-то, а, Ильич? — повернулся Векавищев к Авдееву. — Что скажешь?

— Да ничего не скажу, — не выдержал Авдеев. — Хватит занудствовать. Хорошо хоть такого прислали. Другого все равно нет.

И тут Векавищев замер.

— Нет, Ильич, Елисеев — это еще не худшее из того, что могло сегодня случиться. Гляди!

— Черт, — вырвалось у Авдеева. — Вышка! Вышка дает крен!

Оба побежали к вышке. Обошли ее крутом. Авдеев разве что не обнюхивал ее.

— Фундамент плохо укрепили, работники хреновы! — отнесся он к уехавшим монтажникам. — Думаю, сантиметров десять крена мы уже имеем.

— Двенадцать, — раздался голос нового помбура. Елисеев «обустроился» очень просто: сменил ботинки на сапоги, надел каску и избавился от рюкзака.

Авдеев и Векавищев разом повернулись в его сторону.

— Двенадцать? — переспросил Векавищев. — А не двенадцать с половиной?

Елисеев пожал плечами. Может быть, он и зануда, но на разного рода иронию предпочитал не реагировать. Тем более что ситуация, по его мнению, никакого юмора не предполагала.

— И каковы будут ваши предложения, товарищ Елисеев? — вкрадчиво осведомился Авдеев. — Я к вам как к молодому специалисту сейчас обращаюсь.

— Полагаю, на вышке необходимо закрепить тросы и с помощью тракторов растянуть ее. После этого укрепить фундамент. А расчеты я сделаю…

— Действуйте, — сказал Векавищев.

Глядя, как Елисеев шагает к вышке, Авдеев покачал головой:

— Не слишком рискуешь. Андрей?

— А чем я рискую? — пожал плечами Векавищев. — Справится — молодец, провалит дело — а мы с тобой для чего? В конце концов, инициативным молодым работникам нужно давать возможность проявить себя.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

Сегодня я упросил наконец товарища Дорошина помочь мне с участием в производственном процессе. Я прочитал ему маленькую лекцию о новом методе работы советских журналистов, когда журналист на время осваивает какую-нибудь другую профессию и вливается в трудовой коллектив на правах полноценного работника. Конечно, полноценного работника из меня все-таки не получится, но на совещание к Векавищеву меня пустили. Велели сидеть в углу и делать пометки в блокноте.

— Безмолвно, — прибавил Векавищев с таким видом, что я сразу понял: убьет если что-нибудь скажу. Впрочем запугать меня у него не получится.

Сейчас, когда первая нефть пошла, Андрей Иванович сбрил свою «лев-толстовскую» бороду и стал выглядеть менее дико. Я даже думаю почему-то, что он мягкий, добрый человек, а маска вечно раздраженного, взъерошенного нелюдима — от какой-то личной трагедии, которая заставляет его избегать близких отношений.

Впрочем, это к делу не относится.

Вчера стало очевидно, что новая вышка дает крен. Вообще вышка сама по себе — довольно сложное устройство. Если угодно, она представляет собой что-то вроде Эйфелевой башни. Но гораздо более функциональная. Эйфелева башня просто украшает (или уродует) Париж, то есть служит для развлечения. а вышка — она и прекрасна как достижение человеческого разума и трудолюбия, и в то же время работает на благо человечества. То есть являет собой высший образец творчества.

Комплекс работ по сборке и установке наземного бурового оборудования, т. е. вышкомонтажные работы, — очень сложный и трудоемкий процесс. В зависимости от проектных глубин скважин, типа буровых установок, обустройства нефтяных площадей, вышкомонтажные работы могут занимать от трех-четырех дней до трех месяцев. Вчера я слышал о таких случаях от монтажников и даже переспросил, так как не поверил. «Бывают такие, знаешь ли, условия…» — вот и все, что они мне ответили.

Вышкомонтажные работы включают подготовку буровой площадки, подъездных путей, прокладку трубопроводов, строительство бетонных фундаментов, установку оснований под вышку, а также собственно монтаж вышки и оборудования. Мы спешим (я пишу «мы», хотя, конечно, следовало бы писать «они»… но рука не поднимается!) успеть до начала снегопадов. Оборудование, вышка (в разобранном виде) и все емкости под нефть доставляются на сборочную площадку уже почти готовые, остается их только собрать. Этот способ наименее щадящ для окружающей среды, но, как сказал Векавищев, «лесов в Сибири много». Нефти, впрочем, тоже…

Сегодня выступал с предложениями новый помбур — Елисеев. Это молодой специалист. Серьезный и какой-то очень городской, здесь бы сказали — «прилизанный». Но он, кажется, не притворяется — он в самом деле такой. Носит на пиджаке значок института и комсомольский значок. Здесь никто так не одевается! И говорит законченными фразами, не подделываясь под местную речь. Интересно, однако, что его слушают. Векавищев попросил у него доклад, просмотрел расчеты и поручил руководить работами.

— Справишься сам? — спросил он под конец.

— Думаю, да, — ответил Елисеев.

Мне жаль, что придется уезжать уже завтра, вместе с последним паромом. Навигация заканчивается, больше я не могу оставаться в поселке — разве что захочу зимовать. Но зимовать я не хочу. И не потому, что боюсь здешних холодов или каких-то особенных трудностей. Просто у меня еще очень много дел. И я должен закончить учебу.

Именно об этом, об учебе, я сегодня и разговаривал с… да, с моим старым приятелем Степаном Самариным!

Я предполагал, что мы можем встретиться, поскольку судьба занесла нас в одни и те же края… Но Сибирь велика, необъятна. И все же мы столкнулись сегодня, сразу после совещания у Векавищева, возле управления. Я шел отметить у Бурова мою командировку. (Начальник расписался с огромным удовольствием — он даже не скрывал своей радости по поводу моего отъезда. «Посторонние на объекте — вечная головная боль. Хорошо хоть не убились», — прибавил он. Его абсолютно не волнует, что я напишу в своем очерке…)

Степана я узнал сразу. Невозможно не узнать эту прыгающую походку и встрепанные светлые волосы.

— Степка! — крикнул я.

Он остановился, резко повернулся в мою сторону… и вдруг рассмеялся.

— Денис! Вот это да! Что, тоже вздумал отказаться от писательской карьеры и подался в нефтяники?

— Напротив, — ответил я, — я усугубляю свою карьеру. Знакомлюсь с жизнью и работой передовиков производства и науки. А ты как? Не разочаровался в геологии?

— Только-только начал очаровываться, — заявил Самарин. — Сейчас я… ну, скажем так, в самом начале пути. Мой учитель, Ухтомский, постоянно что-нибудь рассказывает. Я пока на ус мотаю. Тут мне кажется, главное — запомнить… не знаю… ощущение. Вкус, запах, цвет. Как оно выглядит.

— Что? — не понял я. — Месторождение?

— Нет, вообще… всё, — объяснил Степан мутно. — Как увидеть то, что лежит под землей? Нефть, например? Она ведь не совсем скрытно залегает, она показывается над землей. Нужно только разглядеть. Существует такая штука, как проявления нефти… Нефтяная пленка на поверхности воды — в озере, скажем… А? Подозрительный знак! Далее — выходы коренных пород могут быть насыщены битумами, асфальтом — «лепешки» такие, видел, наверное… Мы бурим разведочные скважины смотрим, есть ли в керне твердый битум или нефть. Понимаешь? Вот прямо сейчас, всю зиму, и будем исследовать собранный за лето материал.

С этим он показал на ящик.

— Поможешь погрузить?

Я согласился.

Мы подняли ящик вдвоем и потащили его к машине. Честно говоря, с меня семь потов сошло, пока я донес эту тяжесть.

— Это и есть твое первичное знакомство с профессией? — спросил я.

— Точно! — ответил Самарин. Счастливый человек. Абсолютно счастливый. Он нашел свое место на планете Земля. А мне, похоже, только предстоит с этим определиться…

* * *

Денис не ошибся: Степан действительно был преисполнен самых радужных надежд. И хотя старшие товарищи гоняли его в хвост и в гриву, Самарин не обижался и с охотой брался за любое поручение. А что ему? Он видел, как к нему относятся: и испытывают, и закаляют, и знакомят с азами. В отличие от других неквалифицированных рабочих, набранных из «химиков», Самарин — свой, он будет учиться и когда-нибудь встанет вровень со своими наставниками.

Помощник Ухтомского — Лялин, человек, склонный к пессимизму (сам он называл это «трезвым подходом к предмету»), не верил в радужное будущее Самарина. «Может, перезимует, может, даже летом у нас поработает, но потом непременно смоется в Москву, к папочке-мамочке», — зудел Лялин по вечерам, когда они с Ухтомским оставались в кернохранилище. «Посмотрим, посмотрим», — бормотал Ухтомский рассеянно. Он вообще ни о каком Самарине не думал, все его мысли были поглощены работой.

Пока что Лялин брал с собой Степана как тягловую силу. Получив зарплату, он решил потратить ее на приобретение необходимых для грядущей экспедиции вещей — кастрюль, пары чайников, мисок и кружек. В междуреченский магазин как раз завезли товар, о чем Лялину доложили верные люди. Надо брать, пока не расхватали.

Лялин прошел в магазин — очаровывать продавщицу и объяснять ей, как важно кормить геологов в дикой-дикой тайге, где они, никем не зримые, ведут свое одинокое сражение, один на один, с опасной природой. «Битва за нефть должна быть выиграна, тетя Маша», — ворковал Лялин. «Шустрый ты больно», — говорила тетя Маша, которой надоели местные алкоголики и которая рада была возможности поболтать с человеком образованным и трезвым.

Тем временем Степан праздно прогуливался перед магазином. Ему все здесь нравилось. Он не лукавил, когда вчера расхваливал старому приятелю Денису свое житье-бытье.

А девушки здесь какие! Сибирячки — они ведь особенные… Степан, следует отдать ему должное, был до крайности влюбчив. А что? Ему по возрасту положено. Правда, до сих пор все девчонки только смеялись в ответ на его нежные объяснения. Но Самарин не унывал. Хоть одна да ответит ему взаимностью. Нужно только терпение.

Он дошел до конца магазина, повернулся… и обмер.

Со ступенек библиотеки сбежала девушка с такими длинными светлыми косичками, с такой сияющей улыбкой, с такими лукавыми серыми глазами, что сердце бедного Степана совершило кульбит, подскочив сперва к горлу, а потом ухнув в желудок.

Он преградил красавице дорогу:

— Здрасьте. Мы с вами встречались?

Она сразу засмеялась, как человек, у которого легко на сердце.

— В кино? — предположила она.

— Нет, не в кино… Я здесь в кино еще не был, — признался Степан. — А может, на рынке в Макеевке?

— Фи, — сказала девушка, продолжая смеяться, — как неромантично! На рынке!

— А давайте я вас в кино приглашу, — перешел к наступательным действиям Степан. Он видел, что девушка не прочь свести с ним знакомство. — Хотите на последний сеанс?

— Я-то не против, — сообщила красавица, стреляя глазками в Степана. — А вот мои кавалеры…

— А что, их так много? — удивился Степан.

Хотя — чему он удивлялся!

Девушка доверительным тоном произнесла:

— Вот если они от меня в шеренгу выстроятся — то за самым Междуреченском закончатся. Ясно?

— А можно мне как будущему советской геологии вне очереди?

— Какой прыткий! — захохотала она.

— Самарин. Степан Самарин, — представился Степан.

— Царева. Варвара, — сказала девушка.

— Редкое имя, — похвалил Степан.

Девушка пожала плечами.

— У нас довольно частое… А вы здесь что делаете, Степан? В магазин пришли?

— В магазин пришел мой начальник, а я его жду.

— А я сестру жду — Веру. Она в библиотеке работает.

* * *

Вера не столько работала сегодня, сколько безутешно рыдала среди стеллажей. Она плакала уже несколько дней кряду. После резкого объяснения с Казанцом она еще надеялась на то, что Виталий передумает. Ну, подрался он, обозвал ее разными словами — в Вериной семье такое не было редкостью. Да и у соседей — не лучше. Все ругаются, все дерутся. И ничего — живут.

Однако Виталий доказал серьезность своего намерения порвать с Верой. Подтвердил это перед всеми — и перед своими сослуживцами, и перед начальством. Говорят, сам Буров его уговаривал одуматься, но Казанец твердо стоял на своем. «Это я Верку обидел? — якобы сказал Казанец. — Да это меня обидели, порченую невесту подсунули…» Последние слова казались Вере особенно обидными. Как вспоминала, так и заливалась слезами. И в магазине ее сегодня уже спрашивали — правда ли, что жених от порченой невесты отказался. Вера выскочила оттуда как ошпаренная.

— Ну почему же?.. За что мне это? — причитала она.

Маша, устав от Вериных выкриков и слез, отпаивала ее водой.

— Меня там Варька уже ждет, — плакала Вера, изо всех сил вытирая глаза платком. — Заждалась небось. И уже наверняка с кавалером каким-нибудь болтает. Ошпарится, как я. Вечно пришлые к нам липнут…

Маша с ужасом смотрела на подругу. Собственная драма — злые слова, развод, отъезд мужа — уже ушла для Маши в прошлое. Маша была современная женщина, самостоятельная, умная. У нее имелись собственные интересы. И если муж ее бросил, она как-нибудь справится. И уже, в общем, справилась. Но то, что происходило с Верой, не укладывалось у Маши в голове.

— Ма-а-аша… — завывала Вера.

Маша обняла подругу.

— Да не любил он тебя никогда!

— Как? — перепугалась Вера. Она высвободилась из Машиных объятий, с тревогой посмотрела в ее лицо. — Как — не любил? Почему?

— Потому, что не умеет он любить! — резко, как на комсомольском собрании, сказала Маша. — А тебе хватит реветь да убиваться. Вот фамилия у тебя какая? Царева. Ты — царевна! Помни об этом, поняла?

— Царевна-несмеяна! — слабо улыбнулась Вера. Впервые за несколько дней. И словно солнышко взошло.

А Маша почувствовала себя старой, умудренной, видавшей виды женщиной. Как будто Вера — не подруга ее, а по меньшей мере внучка.

— Найдем мы тебе жениха, Веруня.

И при этих словах, словно вызванный заклятьем, в библиотеке возник Василий Болото собственной персоной.

Не обнаружив у стола и картотеки библиотекарш, он отправился их искать и наконец обнаружил обеих между стеллажами. Момент, конечно, неподходящий: обе обнимаются и ревут. Случилось у них что-то. Какая-то девичья трагедь. Может быть, это они все насчет Казанца переживают. Сукин он сын. Хорошо бы ему тоже морду набить.

— Девчонки, здрасьте, — сказал Болото, деликатный человек.

Они повернулись в его сторону и уставились с таким выражением, словно произошло нечто из ряда вон выходящее. «Кто ты такой и что здесь делаешь?» — читалось на их лицах.

Болото, однако, не смутился.

— Мне бы, это… книжки сдать, — напирал он. Книголюб он, в конце концов, или нет? Желает он образовываться и становиться умнее. А для чего еще библиотека, если не для этого?

У Маши напряглось лицо, миг — и оно стало совершенно отчужденным.

— Погоди-ка, Вера, я поговорю с ним. Это… читатель пришел.

Она отстранила от себя подругу и вышла, выталкивая Василия в зал, к столу.

Василий весело и охотно проделал путь обратно, к плакату «Любите книгу — источник знаний!». Уставился на разгневанную Машу.

— Ты зачем пришел? — напустилась она.

— Да книжки сдать, — ответил он. — Ты чего? Здесь же библиотека… Что такого-то?

— Ты что, все их прочитал?

— Ну, — сказал Василий.

Но Маша ему не поверила. С сомнением уставилась на томик Тендрякова.

— Ты зачем сюда ходишь? — прошипела она.

Василий видел, что девушка прогневана не на шутку, и решил больше не врать. Да и смысла нет — врать и скрывать. Что они, в самом деле, тургеневские барышни? Все же очевидно.

— Ну, к тебе хожу, — ответил Василий, пожимая плечами. Подумаешь, допрос с пристрастием ему тут учиняют! Сама бы уже давно догадалась…

— Ах, ко мне? — метала молнии Маша. — А я-то уж думала, ты действительно в общество книголюбов хочешь вступить.

— Не понял, — добродушно усмехнулся Василий.

— Вот что я скажу тебе, Вася, — веско произнесла Маша. — Ты сюда больше не ходи. Понял? Не ходи. Не верю я, что ты книжки читаешь. Хочешь, совет тебе дам? Ищешь себе невесту — присматривай на выпускных балах в школе. А то нарвешься… на порченую. И будешь потом права качать и рассказывать пьяным дружкам, как обидели тебя.

Василий не вполне понимал, откуда возникли у Маши подобные обвинения. Повода вроде бы не давал. Обращался со всем уважением. Не то, как другие: угостят водкой, сводят в кино, расскажут, какого налима поймали, — и в койку тащат, а наутро едва вспомнят, как такое вышло. Нет, он же понимает: завоевать такую женщину, как Маша, — это труд почище нефтедобычи. Нужно в душу к ней заглянуть, интересы ее понять. Нравится ей выдающийся поэт современности Роберт Рождественский — значит, надо прочитать стихи этого самого Роберта. Ничего, кстати, читать можно. Да кто еще ради женщины на такую жертву добровольно пойдет? Маше бы сообразить уж, что намерения у Василия очень серьезные.

Но нет, обижается за что-то и его обидеть хочет… Ладно. Мы понимаем, у женщин то и дело возникают в жизни трудности. У них вообще судьба тяжелая. Тяжелее, чем у мужиков. Хотя живут они дольше, этого не отнимешь — статистика. И в газете «Труд» писали. Василий ушел печальный, не попрощавшись.

Маша уселась за стол, поджала губы, раскрыла регистрационную книгу.

Из-за стеллажей вынырнула Вера.

— Ой, Машка, ты зачем Василия прогнала? Он же к тебе со всей душой, а ты…

— А я боюсь, когда ко мне со всей душой, — вскинулась Маша.

Вера помолчала, а потом лукаво улыбнулась.

— Ну хорошо… И каким он должен быть?

— Кто? — не отрываясь от тетради, спросила Маша.

— Кто, кто… Герой твой.

— Не знаю, есть ли он вообще… — Маша вдруг задумалась, опустила подбородок на ладонь. А в самом деле, почему бы и не помечтать? — Я бы хотела, чтобы он был чутким… — начала она, делая долгие паузы между словами. — Сильным… И чтобы любил меня — такую, какая я есть… — улыбнулась она наконец. — Несмотря ни на что!

Вера помогла ей спуститься с небес на землю.

— Да, подруженька, я смотрю, ты книжек начиталась…

Маша вздрогнула, как будто очнулась от сна.

— Да, правда. Что-то я размечталась. Ты иди, Вера, иди. Тебя Варька ждет, я ее в окно видела.

Вера быстро оделась, обмоталась теплым козьим платком, выскочила на крыльцо. Варя как раз церемонно прощалась с каким-то молодым человеком.

— Варя! — крикнула Вера, сбегая по ступенькам. — Идем!

На бегу она схватила сестру за руку, потащила с собой. Варя едва успела послать Степану последнюю обворожительную улыбку.

— Жду у входа в кинотеатр за полчаса до сеанса! — сказал Степан.

— Ага! — ответила Варя.

— Дура ты, Варька, — прошипела Вера. — Моего примера тебе мало? Ты зачем с пришлыми романы крутишь? Бросит он тебя да еще на весь Междуреченск ославит… Надо тебе это? Надо?

— Верка, пусти, больно! — Варя вырвала руку. — Что с тобой? Из-за этого хмыря убиваешься?

— Ничего я не убиваюсь.

— Со мной плохого не случится, — уверенно произнесла Варя.

— Это почему еще? — подозрительно нахмурилась Вера.

— Потому что я везучая… — Варя расхохоталась. Ее звонкий смех звучал как колокольчик, а у Веры сердце сжалось от тяжелого предчувствия. «Везучая», надо же! Была бы постарше — помнила бы, какое у них было детство… сплошное везение. А брат Глеб заботился о сестрах, как умел. Только умел он плохо. Теперь приходилось это признавать…

«Да что я в самом деле, — подумала Вера с досадой. — Впрямь как в каменном веке. А Гагарин уже в космос полетел».

Она подняла голову и долго вглядывалась в белые тяжелые облака, закрывшие небо. Как будто пыталась разглядеть там, за пеленой облаков, летящего высоко-высоко в космосе Юрия Гагарина с его чудесной, уверенной улыбкой. Каким должен быть он, твой герой? Да вот таким, как Гагарин. Добрым. И чтобы любил. Такую, как есть.

— Идем уж, — повторила Вера, но уже без всякого ожесточения.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Постепенно подступала зима. На большую землю ушел последний паром — навигация закончилась. С этим последним паромом уехал приезжий парень, Денис, журналист из Москвы. Бойкий такой, везде нос успел сунуть. Отправился в путь последний танкер с междуреченской нефтью. Зима стискивала людей, зажимала их в коконе. Теперь сообщение будет только воздушным. Буров сильно озабочен был строительством зимника. Каждый день ездил на стройку, и следил, и проверял, и давал нагоняи, и сам за лопату брался — воодушевлял примером. Пару лет жизни отдал бы за железную дорогу… Впрочем, наверное, он их и отдал — эти годы жизни, пока «горел на работе». Не пустые это слова, совершенно не пустые…

Между тем начались и новые заботы. В Междуреченске все чаще происходили случаи хулиганства: драки, антиобщественное поведение. Конфликты между местными и приезжими обострялись. Случилось ровно то, что предвидел Буров, когда давал нагоняй разборчивому жениху, Виталию Казанцу. На нефтяников совершались нападения — обычно «кодла» из пяти-семи человек атаковала одного-двух и била, не разбирая, пока драку не разгоняли. Все это подавалось как «месть» за поруганную честь Веры Царевой. Хотя — и Дорошин с Буровым не закрывали на это обстоятельство глаза — все было гораздо хуже. Междуреченск — это все-таки Сибирь. Здесь в каждой второй семье кто-нибудь сидит. И многие из «резвящегося молодняка» непременно сядут в тюрьму. Дело такое же обыденное, как служба в армии. Чему быть — того не миновать. Как бы элемент обязательной программы взросления местного жителя.

— Народные мстители, чтоб им провалиться, — ворчал Буров. — Делать что будем?

— Не знаю, — говорил Дорошин. — Милиция бездействует.

— Естественно! — фыркнул Буров. — Милиция тоже человек; здесь все повязаны родством.

— Будем создавать ДНД, — предложил Дорошин.

Еще одна головная боль… А мешкать нельзя: если нефтяники решат поквитаться за избитых своих, то кончится кровью. Буров не обольщался: у него работали очень и очень разные люди. Тот же Вася Болото — он, конечно, передовик производства и сознательный товарищ (говорят, записался в клуб книголюбов), а все же бывший боксер и человек с очень непростым характером. Большую часть жизненных проблем Василий решает путем сжатия кулака. Если проблема не решается, то кулак отправляется в полет до встречи с целью. После этого проблема, как правило, решается.

И подобных Василиев немало…

— Да, — подытожил Буров, — действуй, Макар. Чем скорее, тем лучше. Будет партийно-комсомольская инициатива.

* * *

Живой иллюстрацией на тему необходимости создания ДНД могло бы послужить свидание Степана Самарина с Варей Царевой. Варя, создание своевольное и упрямое, естественно, пришла к кинотеатру. Правда, не за полчаса до сеанса, а за несколько минут. Ей пришлось уйти от брата Глеба — к счастью, тот вернулся домой в сильном подпитии и сразу завалился спать. Вера читала какую-то жалостливую толстую книгу про будни трудовой династии, всхлипывала за стенкой. Варька одевалась уже на улице, чтобы не шуметь в доме, и замерзла. Ничего, успела согреться, пока до киношки бежала.

Фильм ей очень понравился. Ей вообще все понравилось: грызть семечки из кармана, сжимать в темноте руку Степана, влажную от волнения, следить за душераздирающими приключениями женщины-комиссара, которая между партийным и материнским выбрала долг партийный… В общем, сильный фильм. Заставляет задуматься.

Варя и задумалась — ровно на то время, которое ей потребовалось, чтобы от четвертого ряда дойти до выхода из кинотеатра. А потом она вернулась к прежнему своему легкомыслию.

— Хорошо как было, Степка! — мечтательно произнесла она, прильнув к плечу Самарина.

Он с гордостью посмотрел на ее милую белокурую головку в беретике. Длинные косы Варвары умиляли его. Разве он не везунчик? С такой девушкой познакомился! И, кажется, дела у них пойдут!

Навстречу парочке уже двигалась, беспорядочно колыхаясь, толпа из десятка местных ребят. Степан абсолютно не замечал их — он весь был поглощен красавицей Варварой. Мир представлялся Степану отличным местом для обитания. А местные жители, которых он всех любил за то, что они Варины земляки и обитатели самого чудесного в мире края, — все сплошь отличные ребята.

Зато Варя мгновенно выделила из толпы несколько знакомых лиц и приготовилась к атаке.

Точно.

Один из «отличных ребят» поравнялся с парочкой, нарочно задел Степана локтем, а потом вовсе остановился и сказал ему в лицо:

— Торопимся куда?

— Нет, — ответил Степан, тоже останавливаясь.

Варя насторожилась.

— Это хорошо, — лениво протянул парень, изучая лицо Степана. — У нас тут вопросики возникли…

— А кто сказал, что мы будем отвечать? — удивился Степан.

Парень пожал плечами и оглянулся на остальных. Те с готовностью заржали.

Варя, которая гораздо лучше Степана понимала смысл происходящего, вцепилась в локоть своего спутника.

— Степка, уйдем скорей.

— Погоди, Варя, — остановил он ее. — Не устраивай панику.

— А он смелый, а? — заметил местный парень.

— Шел бы ты, Гера, своей дорогой, — вышла вперед Варя.

— А ты, Варька, в мужские разговоры не встревай! — оборвал ее Гера.

Но Варю так просто не смутить. Она загородила Степана собой.

— А я скажу моему брату Глебу, про это, Герочка, ты не забыл?

— Глеб-то? — Гера засмеялся. — Да он только рад будет, если мы твоему хахалю морду набьем. С Веркой-то что сделали, знаешь ведь? Глеб на нашей стороне.

— Ага, попробуй! Я тоже в драку полезу! — предупредила Варя. — И если с моей головы хоть волосок упадет, — она зло сощурила глаза, сделавшись похожей на рассерженную лисицу, — то ой, Герочка, как же плохо тебе будет!..

Шпана расступилась. Торжествующая Варя прошла мимо хулиганов, протащила за собой Степана. Степан несколько раз дергался, порываясь вступить в неравный бой на глазах своей дамы, но Варя только крепче сжимала его руку и шипела что-то.

— Спасибо, Гера! — крикнула Варя, оказавшись на безопасном расстоянии от шайки. Теперь, когда беда прошла стороной, она снова сияла торжеством.

— Иди, иди! — отозвался Гера. И обратился к Степану: — А с тобой, барчук, мы еще встретимся. Когда ты за бабу спрятаться не сможешь!

Степан опять рванулся навстречу обидчику, но Варя повисла на его руке, потом обняла его и утащила за собой. Она шла вприпрыжку, как маленькая.

Она и сама не могла понять, какая она: маленькая или большая. Шалила и озорничала она как маленькая, но желания у нее были уже как у большой. А этот парень — он не такой, как местные. Он смотрел на нее как на чудо и счастлив был от одной только ее улыбки. И рук не распускал. Такой и похваляться не станет, если чего. И вообще, он столько всего, наверное, знает. Станет большим начальником, начнет зарабатывать, будут они ездить в Москву и на разные курорты. Весь Советский Союз повидают! А еще он смешные рожи корчит, когда в кинотеатре за героев переживает. Из-за этого Варька половину фильма не столько на экран, сколько на Степана глядела. Словом, хороший он. Подходит Варе Царевой по всем статьям.

* * *

В красном уголке было тихо. Журчало радио. Ласковый, как у мамы, голос Майи Кристалинской напоминал:

Скоро осень.

За окнами август.

От дождя потемнели кусты,

И я знаю,

Что я тебе нравлюсь.

Как когда-то мне нравился ты…

За окнами был уже не август, и осень заканчивалась. Окна были темны и серы, непогода ломилась в мирную тишину красного уголка сквозь занавески.

За столом, под портретом Ленина, отдыхали двое: Авдеев за шахматами и Василий Болото за книгой.

Авдеев играл сам с собой. У него вообще было много привычек одинокого человека, хотя, казалось бы, с чего: он был семейный, да и вообще — всегда на людях, всегда в бригаде… Он, например, разговаривал сам с собой. Или вот, пожалуйста, — шахматы.

Болото разложил перед собой несколько книг, взятых у товарищей, и глядел на них крайне мрачно.

— Ты чего ищешь-то? — отрываясь от шахмат и бесконечного внутреннего монолога, осведомился Авдеев.

— Да почитать чего-нибудь… — досадливо проговорил Болото. — Муть одна!

Авдеев метнул в его сторону проницательный взгляд.

— Ты же вроде как у нас в библиотеку зачастил, — со значением, упирая на слово «библиотека», молвил Авдеев.

Любопытство Авдеева было доброжелательным, не обидным. Да и обстановка была тихая — грубить в ответ совершенно не хотелось.

Болото не сразу, но нашелся.

— Не поверишь, Ильич, — с чувством воскликнул он, — но вот проснулась тяга к знаниям…

Ильич приподнял на голове кепку (из-за этой кепки его отчасти и предпочитали называть по отчеству), почесался, снова нахлобучил. По лицу его видно было, что он не верит. Не верит в тягу к знаниям. И старается, и усилия над собой делает, но вера не приходит. Что-то ей мешает. Какие-то попутные обстоятельства.

Болото, впрочем, на пантомиму внимания не обратил. Ушел в собственные мысли. Потому что Маша, конечно, — элемент, к библиотеке крайне притягательный, но и само по себе чтение, даже помимо воли, производит в мозгу некую революцию.

— Я тут одну книжку читал, — заговорил Болото. — Про мужика одного. Классика. «Дядя Ваня» называется, — припомнил он. — Так вот, этот мужик всю дорогу от безделья мучается и сам не понимает почему.

— От тунеядства, что ли? — уточнил Авдеев. «Уголовное» прошлое сказывалось: он автоматически отметил в мыслях статью, по которой этот «дядя Ваня» сел бы при советской власти.

— Да нет, он помещик был, там тогда все не работали, — отмахнулся Болото. — Так вот, он в одну дамочку втюрился. А она — жена профессора старого. И он хотел вроде с ней объясниться, — прибавил Болото, — ну и она вроде не против… И он так заходит — а она с другим целуется… — Василий изобразил лицом крайнюю степень отвращения. — С доктором одним. И он как-то так — поквакал и в тину… Я бы сразу в репу дал, и никаких дебатов. Классика… — подытожил он. Сильно расстроил его «Дядя Ваня», если честно говорить.

— Мда, — тяжко выдохнул Авдеев. Он до классики тоже не охоч был и читал в этом направлении до крайности мало. Потому что кому охота про стариков больных, про всяких нищих или про дармоедов читать? — Это кто ж такую чушь написал-то?

— Чехов. — Болото вытащил из пачки затрепанный том и предъявил.

— «Каштанка», значит, — подытожил Авдеев. «Каштанку» он тоже не одобрял: зачем, спрашивается, неразумная скотина от работящих людей обратно к пьянице вернулась? Вот и бабы некоторые так, даже при социализме. Ум за разум заходит.

— Да у нее таких «умных» книг много, — проговорился Болото.

Авдеев мгновенно вцепился в оговорку. Он передвинул на доске пешку и уставился на собеседника.

— У кого это — «у нее»?

— В библиотеке, — быстро поправился Василий. — Там таких «хороших» книг предостаточно.

И спрятался от добродушно-смешливого авдеевского взгляда за газетой «Советский спорт».

* * *

Векавищев налил себе в кружку чая. Подошел к окошку вагончика, когда уловил «на улице» непривычное движение, густое скопление людей — человек десять, наверное, и женщины в том числе. Андрей Иванович прищурился, когда различил среди пришельцев Авдеева. Ильич стоял в кепке среди мужиков, поснимавших головные уборы. Холодное солнце поздней осени беспощадно ползало по сединам и лысинам, ветер дергал баб за платочки.

Словно почувствовав на себе взгляд Векавищева, Авдеев сказал людям несколько слов и, повернувшись, направился к вагончику. Теперь все лица обратились на окно, в котором неясно маячил Векавищев.

— Илья, что за ходоки у Ленина? — изумленно спросил Векавищев, когда Илья Ильич вошел в вагончик.

Тот закрыл за собой дверь, чтобы не студить помещение.

— Из Макеевки крестьяне, — назвал он близлежащую деревню, с которой у нефтяников установились дружеские отношения, особенно на почве колхозного рынка. — Просят у нас трактор одолжить на два дня.

— Чего? — удивился Векавищев.

— Трактор им позарез нужен, вот чего. Через пару дней вернут… — Авдеев выглянул в окно. Крестьяне продолжали тревожно смотреть на вагончик, в котором решалась их судьба. — Не успевают собрать урожай. Свекла померзнет.

— Откуда сведения, что померзнет? — спросил Векавищев.

— Оттуда… Старейшина говорит, со дня на день морозы ударят.

— Вот видишь, — промолвил Векавищев с чувством, — даже в Макеевке своя метеостанция есть, а мы до сих пор палец слюним и ветер ловим…

— Приметы, Андрей, народные приметы, — отозвался Авдеев. — Мудрость пращуров. Так трактор-то даем?

Векавищев понимал, что Авдеев спрашивает для проформы. И без того с местным населением то и дело возникают проблемы. Драки и прочие недоразумения. Обижать еще и Макеевку — верх безрассудства. Да и людей, честно говоря, жалко. Померзнет свекла, в самом деле… Весной к ним же, к макеевским, если что, на поклон придется идти — картошечки прикупить, той же свеклы.

— А как ты думал, Ильич? — пожал плечами Векавищев. — Что ж не дать трактор-то… У нас же государство кого? Рабочих и крестьян.

Авдеев многозначительно поднял палец и прибавил:

— И трудовой интеллигенции.

Он вышел из вагончика. Векавищев услышал, как Ильич громко говорит:

— Товарищи, трактор будет! Старшой разрешил! Но это в последний раз. Начальство как узнает — заругает страсть!

Его обступили, радостно гомоня. Бабка постарше кланялась. Казалось, вот-вот — и бросится ловить его руки, целовать. Сцена до смешного напоминала что-то из патриархальных времен. Иллюстрацию к классике, так нелюбимой Васей Болото. Эпоха, когда одни маялись дурью и не знали, чем себя занять, а другие были тупыми, забитыми и топили ни в чем не повинных собачек.

— Тьфу ты, — сказал Векавищев, допивая чай, — похоже, советская власть вообще прошла мимо Макеевки…

* * *

Разумеется, эта идиллическая «смычка» пролетариата с деревней не прошла мимо бдительного начальственного ока. Уже через день на столе Михеева лежало письмо, написанное на листке в клеточку, вырванном из школьной тетради. Писал человек малограмотный, к литературным упражнениям непривычный, что явствовало из неуверенного почерка и высокопарного слога.

Михеев посланию обрадовался так, словно оно было от родимой матушки на чужедальнюю сторонку. Он прочитал текст несколько раз, выучивая почти наизусть, после чего с торжеством положил «документ» на стол перед Дорошиным.

А пусть знает дорогой Макар Степанович, какую змею греет на груди! Больно уж все они сдружились — Буров, Дорошин, Векавищев этот… да и Авдеев — бывший уголовник — туда же… Пора разворошить эту тепленькую компанию. А теперь и повод появился.

— Полюбуйтесь. Макар Степанович! — сказал Михеев.

Дорошин полюбовался — но не на письмо, а на самого Михеева. Сильно не понравилось парторгу, что лицо его заместителя сияет, как медный самовар. Небольшой такой самовар, но хорошо начищенный.

— В чем дело? — спросил Дорошин неприязненно и отодвинул листок. — Прочитайте мне сами, пожалуйста, а то я… почерк плохо разбираю.

Он держался так брезгливо, что даже слепой заметил бы: прикасаться к подобному письму Дорошин считает ниже своего достоинства. Однако Михеев слишком увлекся своей ролью разоблачителя.

— Хорошо, Макар Степанович. Почерк действительно нечеткий, но, думаю, это потому, что писал человек трудовой, привыкший к тяжелым орудиям труда и не привыкший к перу и бумаге… «Буровой мастер Векавищев систематически отдает технику внаем с буровой жителям деревни Макеевка для обработки личных участков, а в уплату берет питание и самогонку», — зачитал он. — Ну, каково? Хорош передовик производства! Это же подсудное дело!

Дорошин поморщился.

— Это анонимка. Пасквиль, однозначно. Бросьте его в печку, пожалуйста.

— Нет уж. — Михеев бережно сложил и пригладил письмо. — Это документ. И я считаю, что мы обязаны реагировать на подобные сигналы.

— И каким же образом нам следует реагировать? — поинтересовался Дорошин. И опять же, будь Михеев менее занят своим грядущим торжеством над Векавищевым, он обратил бы внимание на тон собеседника. Ибо, по мнению Дорошина, реагировать на анонимку порядочный человек мог лишь единственным способом: игнорируя ее. Дорошин был счастлив, что времена, когда обязательной считалась иная реакция, уже миновали. Михеев же, напротив, явно сожалел о том, что опоздал родиться.

— Я считаю, нужно создать комиссию и самым тщательным образом разобраться в деле, — заявил Михеев. — Дыма без огня не бывает, Макар Степанович. Что-то происходит. И это «что-то» имеет отношение к буровой, к государственному имуществу.

— Да и разбираться-то не в чем, — настаивал Дорошин.

Михеев видел, что в этом деле Дорошин ему не союзник; однако начать предпринимать какие-то шаги без согласования с начальством Михеев не мог. Не имел ни права, ни возможности.

— Руководство, — Михеев многозначительно указал в потолок, намекая на высшие сферы, — требует от нас выполнения государственного плана. А наше управление, к сожалению, среди передовых не числится. Как бы мы ни рапортовали, как бы ни гордились достижениями отдельно взятых товарищей… Какие могут быть «отдельно взятые» успехи индивидуума, если коллектив буксует? А это будет продолжаться — в частности, до тех пор, пока Векавищеву сходят с рук его художества. Что же это получается, Макар Степанович? Производственник, человек государственный, отдает государственную технику на сторону — да еще для чьих-то там личных нужд! И плату берет — самогоном! Это же аморалка, если не сказать похуже…

— Для начала необходимо доказать, что все эти «факты», простите, не ложь, — заметил Дорошин. — А до тех пор я буду относиться к анонимке так, как она этого заслуживает. То есть никак.

— Ну так за чем дело стало? — пожал плечами Михеев. — Доказать очевидное несложно. Поручим главному инженеру Федотову разобраться в проблеме. Создадим комиссию. Вы, Макар Степанович, войдете в состав этой комиссии?

— Увольте, — пробормотал Дорошин. — У меня других дел по горло. Вы мой заместитель — вот и замещайте.

Он видел, как в глазах Михеева мелькнул радостный огонек. Ладно, радуйся. Пока есть такая возможность. Скоро крылышки тебе пообрежут, сокол ясный.

— Ну, вы приступайте к составлению графика работы вашей комиссии, а у меня полно планов на сегодня. Желаю успеха.

И Дорошин вышел из кабинета. Будь Михеев чуть-чуть понаблюдательнее — он обратил бы внимание на то, что парторг явно спешит. Но Михеев был поглощен другим — он предвкушал, как они с Федотовым разоблачат Векавищева. А заодно и с Бурова спесь посбивают.

* * *

Буров приехал к Векавищеву на газике. Полюбовался на вышку, спасенную стараниями бригады. Помбура Елисеева не видел — тот пропадал на работе и на приезд начальства никак не отреагировал. Надо будет — позовут, а пока незачем искать разговоров на свою голову.

Векавищев увидел буровский газик с вышки, спустился.

Буров пожал ему руку, хмыкнул.

— Читал, читал твой отчет по вышке. Молодец Елисеев, а?

— Молодец, — проворчал Векавищев, но поневоле улыбнулся.

— Я плохого помбура не пришлю, — заметил Буров.

Векавищев, не скрываясь, рассмеялся.

— Саныч, я ж тебя не первый год знаю. Ты мне его от полной безысходности прислал…

Бурова это «разоблачение» нимало не смутило.

— Ну и что, зато попадание-то в десятку! А? Ну, признай, Андрей…

— В десятку…

— Вот. Ты с ним поласковей будь.

— Он что, баба — поласковей с ним быть? — надулся Векавищев.

Что-то Буров начал сентиментальничать. Стареет, наверное. Или уход жены плохо действует. Эти жены, они… Векавищев быстро, привычно отогнал болезненное воспоминание об Алине. Боль уже притупилась, а нет-нет да нахлынет.

Буров, однако, против ожиданий, пребывал в хорошем настроении. Хлопнул Андрея Ивановича по плечу:

— Знаю я твои методы воспитания! Чуть что не по-твоему — сразу все, враг народа.

— Да ладно тебе… Сразу уж и «враг»… Ну да, толковый парень. Минус только один: со мной много спорит.

— Ничего, тебе полезно… — хмыкнул Буров. — Где Авдеев? Ильич!

— Зачем тебе Ильич? — заинтересовался Векавищев.

— Так, дело есть…

Авдеев появился, словно вызванный по волшебству. Какое-то у него чутье на такие вещи.

— Какими судьбами, Саныч? — осведомился он, обменявшись с Буровым рукопожатием.

— Скажешь тоже — «судьбами»! — хмыкнул Буров. — Так, ехал мимо, заглянул по пути. Бешеной собаке шестьсот верст не крюк… Я вообще-то ехал смотреть — как там зимник строится.

— А здесь что забыл? — прищурился Авдеев.

— Да так… В управлении виделся сегодня с Дорошиным.

Авдеев первым насторожился — Векавищев продолжал недоумевать:

— Ну виделся и виделся… Ты с ним на одной лестничной площадке живешь, тоже мне — диво, что виделся…

— А Дорошин с Михеевым виделся, — продолжал Буров. Ему вдруг надоело ходить обиняками, и он высказался прямо: — Собирается комиссия по вашу душу. Туда входят Михеев и Федотов, главный инженер. Дорошин, думаю, отвертится.

— Комиссия? По нашу душу? — Авдеев вдруг расхохотался. — В Сибирь сослать грозятся? Ниже пола не упадешь, Саныч…

— Аморалку нам шьют? — подхватил и Векавищев. — Да не переживай, Саныч, пусть проверяют…

— Мы же чисто ангелы, — хохотал Авдеев. — Все время здесь, с буровой не вылезаем…

— Зря ржете. — Буров поскучнел, посерьезнел. — Анонимка пришла, что вы используете государственную технику не по назначению. Так что на днях поедут наши правдолюбы прямиком в Макеевку — разбираться, что да как и где она, истина. Так что готовьтесь, други-ангелы. Не так уж вы и чисты, выходит…

Смех замер. Векавищев с Авдеевым обменялись быстрыми взглядами.

Буров нахмурился:

— Ну так что, это, выходит, правда? Сдавали технику макеевским?

— Навет чистейшей воды, — решительно ответил Векавищев. — Клевета и пасквиль. Неужто ты поверил, Саныч?

— Разумеется, нет, — с явным облегчением промолвил Буров. — Ну как я в такое мог поверить, Андрей Иванович? За кого ты меня держишь?

— Я, пожалуй, пойду, — задумчиво проговорил Авдеев. — Работы много — некогда мне лясы точить. А ты, Саныч, горячего чаю на дорожку хлебни. Андрей, угости его.

— Ну, бывай, Ильич. — Буров опять пожал ему руку. Подошел к окошку вагончика, следя за тем, как Авдеев спокойным, ровным и в то же время довольно скорым шагом направляется — нет, не к вышке, к машине.

— Интересно, — промолвил Буров, ни к кому особенно не обращаясь, — поспеет Ильич засветло в Макеевку?

Андрей Иванович подал ему кружку с чаем.

— Выпей, согрейся. И это, Саныч… не спеши, передохни. Не гори так на работе — сгоришь.

Буров вздохнул.

— Хороший у тебя чай, Андрей. Крепко завариваешь.

Естественно, Ильич везде успел. В Макеевке ему бывать приходилось нередко. Все-таки двое детей — и третий на подходе. В прошлые годы Марта набирала за лето ягод, обеспечивала дочек витаминами почти на всю зиму. Да и грибов сушила-мариновала немало. Старалась разнообразить питание. А нынешнее лето у нее выдалось нерабочее — она тяжело переносила беременность. Возраст все-таки, не двадцать лет уже. Так что Илья Ильич нередкий был гость в деревне. Покупал дары земли-матушки, обеспечивал семейство. Иной раз и доставал по случаю дефицитный товар, который ему как рабочему-ударнику выписывали в качестве поощрения. В общем, кое-какой корень пустил Авдеев в деревне, и староста был с ним в отличных отношениях. Видел: Ильич — мужик надежный, не подведет.

Вот и на этот раз, завидев Авдеева, староста оторвался от обеда и вышел со двора на улицу — встречать гостя.

— Ильич, доброго тебе здравьица! — приветствовал он. — Заходи, мы как раз обедать сели.

— Благодарствуйте, — ответил Авдеев. — Позднее.

Староста мгновенно насторожился.

— Случилось что?

— Может быть, — сказал Авдеев. — А может, и нет… Письмо тут пришло к нашему начальству интересное… Без подписи.

— Так распоряжение вроде есть — анонимки игнорировать? — спросил староста. Он читал газеты и выписывал «Правду» и «Труд».

Авдеев пожал плечами.

— Распоряжение, может, и есть. Но и анонимка есть. И потом, почему «анонимка»? Квалифицирована как «сигнал от трудящихся».

— Ну так и что с того? — сказал староста. — У нас сало хорошее, Ильич, с чесноком. И самогонка как кристалл. Не брезгуй! В рабочей столовке так не накормят.

— Ну, ты на наших-то поваров не наговаривай, — сказал Ильич, явно думая о своем.

— А я и не наговариваю! — парировал староста. — Повар, хоть и самый наилучший, хоть из самого главного ресторана, все же готовит на всех… А моя хозяйка стряпает — это же штучная работа, соображай. Разница большая.

— Да уж, разница есть, — вздохнул Ильич. — А сигнал, между прочим, и ваших, и наших касается. Кто-то, чрезмерно бдительный, отмечает, что мы, мол, даем трактора макеевцам для обработки их личных участков. А? Ну как тебе такая клевета нравится?

— Никак не нравится… Наши такого написать не могли, — прибавил староста. — У нас ведь одна страна, государство рабочих и крестьян, все помогать друг другу обязаны. Не будем оказывать дружеской поддержки — пропадем к чертовой матери. Нет, не стали бы наши бумагу такой ерундой марать…

— Уверен? — уточнил Авдеев.

Староста кивнул.

— Не сомневайся, Илья Ильич. Зачем нам могилу себе рыть? А вы нам как отцы родные…

Авдеев поморщился.

— Отцы не отцы, а комиссия в Макеевку едет. Расспрашивать начнут, что да как…

— И что делать? — озаботился староста.

— Что? — Авдеев пожал плечами. — Говорить правду, что еще.

Староста приложил ладонь к груди.

— А может, договоримся, Ильич? Вы ведь никому ничего не давали, а мы у вас ничего не брали…

Авдеев прищурился из-под кепки, совершенно как Ленин на портрете: с доброй лукавинкой:

— Уверен?

— Абсолютно.

— Ну тогда… давай, что ли, сало ваше попробую, — решил Авдеев.

Возвращался домой слегка навеселе, но крайне удовлетворенный тем, как прошли переговоры. Впрочем, за обедом толковали преимущественно о погоде: Авдеева чрезвычайно интересовали приметы, по которым макеевцы поняли, что зима будет ранняя и суровая.

* * *

Работа комиссии была, можно сказать, сорвана, едва начавшись. Михеев с Федотовым прибыли в Макеевку на завтрашнее утро, после всех этих напряженных переговоров. Главный инженер Федотов был человек не слишком молодой, сухой, сердитый. «Отрицательная величина», называл его Дорошин. За глаза, конечно. Сам он объяснял подобную характеристику таким образом:

— Карьерист он. Я, кстати, не против того, чтобы человек строил свою карьеру. Это, кстати, совершенно нормально — расти. От рядового сотрудника до руководителя. Но обратите внимание! Один человек растет за счет своих достижений. Вот это — «положительная величина». А другой — напротив, растет за счет чужих промахов. И Федотов наш такой…

Едва комиссия вышла из автомобиля и направилась к дому старосты, дабы задать вопросы (заветное «письмецо» лежало у Михеева в нагрудном кармане), как набежала толпа крестьян. Деревенские жители недоброжелательными глазами следили за тем, как начальство выходит из автомобиля. Шум в толпе нарастал.

— Что это? — спросил Федотов у Михеева. — Откуда они взялись? Им бы сейчас в поле находиться или у себя на огороде урожай собирать… Вишь, набежали. Что им не сидится-то?

— Позвал небось кто-нибудь, — высказал предположение Михеев.

— Ну что за люди… Как будто враги к ним приехали, — поморщился Федотов и возвысил голос: — Тише, товарищи, тише! Мы просто пытаемся разобраться в ситуации!

— Ситуация ему! — послышался женский выкрик. — Явился! Иди-иди, откудова пришел!

— Това-ри-щи! — напирал Федотов.

— Волк тебе товарищ! — кричали деревенские. — Чего притащился? Заняться нечем? Ревизий у нас проводить не дадим!

— Поехали, — сквозь зубы обратился к Федотову Михеев. — Поехали, скорей… Пока они за колья не взялись!..

Федотов не верил собственным глазам. Но Михеев был прав: люди выглядели разъяренными. А здесь — Сибирь, далекое, затерянное в лесах село. И на много километров кругом — ни-че-го. Если намнут им сейчас бока — никто и не почешется. Междуреченская милиция не станет интересоваться несчастьями нефтяников. Она всегда на стороне местных. В Москву жаловаться? Засмеют в Москве.

— Черт знает что такое, — сказал Федотов, запрыгивая обратно в автомобиль.

— Конечно, их предупредили, — говорил Михеев на обратном пути. Вслед уезжающей комиссии летели смешки, улюлюканье, даже комки земли. — Иначе откуда бы они узнали? Но каковы гуси… Это все Векавищев. Это он нарушает дисциплину, мутит воду… Невозможно работать.

Федотов, поразмыслив, произнес:

— Делу ход давать нельзя. Будем выглядеть в неприглядном свете. Но припугнуть Векавищева, я считаю, необходимо. Мне он вообще не нравится. Если бы Григорий Александрович не покровительствовал ему самым возмутительным образом, я бы вообще давно турнул его с работы.

— Яков Петрович, — Михеев чуть улыбнулся Федотову, — нам нужно только за веревочку потянуть… и дело само решится. Едем к Векавищеву. Пусть ответит на некоторые наши вопросы.

Не заезжая в управление, они поставили машину возле вагончика бурового мастера.

В вагончике было чисто, светло. За столом вместо Векавищева сидел незнакомый молодой человек, одетый чисто, причесанный аккуратно. Руки у него были тоже чистые, с ровно подстриженными ногтями. Наверное, новый помбур, сообразил Федотов. Неприятное лицо — неподвижное, как будто нарисованное. И еще — плакатное. Такими и изображают молодых производственников на наглядной агитации. До черточки совпадает.

— Здравствуйте, товарищ, — поздоровался Михеев.

— Елисеев. — Он оторвался от журнала, привстал, поздоровался с вошедшими, после чего снова уселся. — По какому делу?

— Где Векавищев? — резко спросил Федотов.

Молодой человек опять поднял голову, демонстративно удивился:

— Как «где»? На работе. Где же еще ему быть?

Объяснение прозвучало упреком, и Михеев мгновенно ощутил себя тунеядцем. Ему не понравилось это чувство. И не понравилось, что новичок вроде как указывает ему.

— Ну так позовите его, — приказал Федотов. Смутить главного инженера было гораздо труднее.

— Он на вахте, — повторил Елисеев. — Я готов ответить на ваши вопросы. Прошу.

— Мы приехали получить объяснения, — срывающимся голосом начал Михеев, — по поводу использования транспорта не по назначению.

— Какого транспорта? — осведомился Елисеев.

— Тракторов. Два трактора были сданы в аренду, если можно так выразиться, жителям Макеевки для их персональных нужд. Мы только что из села, там подтвердили этот факт. Теперь нам необходимо выслушать вашу версию.

— Я вас правильно понял? — переспросил Елисеев. — Вы потратили государственный бензин и целый рабочий день для того, чтобы узнать, что мастер Векавищев помог труженикам села? Вам что, товарищи, больше заняться нечем?

— Вы хоть понимаете, — после короткой паузы поинтересовался Михеев, — с кем сейчас разговариваете?

Федотов поджал губы, предоставив младшему товарищу вести переговоры с нахалом. Сам он только запоминал и наблюдал. Пригодится — впоследствии.

— Да я прекрасно все понимаю, — воскликнул Елисеев (его лицо даже не дрогнуло). — Вот вы — главный инженер управления, товарищ Федотов. — Федотов вздрогнул. Он не ожидал, что Елисеев нанесет ему удар первым. — У вас душа должна болеть за производство.

Федотов сухо осведомился:

— А кто вам сказал, что она у меня не болит?

— Да вы и сказали, только что, — объяснил Елисеев. — А если вам нужны факты — то пожалуйста. Наша служба снабжения работает из рук вон плохо. Все требования по поставкам выполняются с опозданием или же не выполняются вовсе. По-вашему, мы просто так пишем заявки, для собственного удовольствия? Ради тренировки чистописания? Отнюдь нет! А почему такое происходит? Молчите? Я вам объясню. Потому что вы не занимаетесь своей работой. Другого объяснения не имеется.

Федотов побагровел.

— Позвольте, разве контроль моей деятельности входит в вашу компетенцию?..

Елисеев пропустил это мимо ушей.

— Разве я невнятно выразился? Или, может быть, я тихо говорю? Ладно, попробую громче. Хотя вообще-то я не имею обыкновения повышать голос, но для вас сделаю исключение. — И он действительно повысил голос. Ваша прямая обязанность — заниматься бытом буровиков. Вы готовы посмотреть наши бытовые условия? Приезжал корреспондент из «Комсомольской правды» — мы его едва не уморили. Уезжал отсюда похудевший, с синими конечностями. Не наблюдали? Ничего, в «Комсомольской правде» почитаете…

Федотов ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он не ожидал столь яростного натиска. Предполагалось, что главный инженер будет задавать вопросы, а молодой помбур неубедительно вякать в ответ и выглядеть жалко.

Пока Федотов приходил в себя, Елисеев обрушился на Михеева:

— А вы, дорогой товарищ Михеев! Насколько я понимаю, именно вы курируете работу комсомольской организации. — Значок блеснул на хорошо отутюженном пиджаке Елисеева. — Но если судить по нашей буровой, то можно с уверенностью сказать: работу вы завалили! Наши комсомольцы уже несколько месяцев не платят взносы. Собрания не проводятся. Более того, некоторые до сих пор не состоят на учете в первичной комсомольской организации. За этим-то вы обязаны следить!

— Елисеев, — ахнул Михеев, — да что вы себе позволяете?

— Я такой же комсомолец, как и вы, — парировал Елисеев, — и имею полное право критиковать товарища по ВЛКСМ. Принципы демократического централизма еще не забыли?

— Будете цитировать эти принципы, когда вас вызовут и пропесочат, — прошипел Федотов. — Уж я об этом позабочусь.

— Да пожалуйста, — отмахнулся Елисеев. — Я бы с удовольствием продолжил нашу увлекательную беседу, товарищи, но мне пора на буровую. До свидания.

Он сменил пиджак на ватник, надел каску и невозмутимо вышел из вагончика. Только оказавшись вне зоны видимости «комиссии», Елисеев дал волю гневу и даже пнул какой-то ни в чем не повинный камушек.

Авдеев удивился такому проявлению несдержанности:

— Ты чего?

— Ничего, — буркнул Елисеев. — Приехали два бездельника. — Он кивнул на вагончик. — Жизни учат.

Авдеев хмыкнул:

— Догадываюсь… Это они насчет анонимки разбираются.

Елисеев сжал губы.

Илья Ильич улыбнулся:

— Ничего они с этим поделать не смогут. Перекипят и затихнут. Выбрось из головы.

— Кто, по-вашему, написал эту гадость, Илья Ильич? Неужели кто-то из наших? — спросил наконец Елисеев.

— Это Казанец, — сказал Авдеев. — Ему Михеев хорошую премию обещал, если он, а не Векавищев даст первую нефть. Накрылась премия-то!.. Первая нефть — наша. Это раз. И второе. Казанец часто в Макеевке бывает. В Междуреченске у него теперь друзей не осталось — после скандала-то с Верой Царевой, помнишь?

Елисеев морщился все сильнее, как будто его чистой душе ригориста причиняла физическая боль вся эта человечья грязь. А Авдеев, человек, повидавший всякое, не собирался щадить своего собеседника. Заключил:

— Думаю, Казанец в Макеевке самогон берет. Ему надо — у него ребята после работы подвыпить любят. Ну и… сам понимаешь. Увидел трактора и сразу сообразил: вот отличный повод сопернику насолить. А Михеев сразу подхватил инициативу.

— Все, Илья Ильич, — оборвал Елисеев. — Мой ресурс на сегодня исчерпан. Я больше про это не могу.

— Ну, иди, иди, — добродушно засмеялся Авдеев. — И в самом деле, для чего всей этой дрянью заниматься? Она сама, как говорится, высохнет да отвалится. Иди… не марай руки.

* * *

Федотов хотел уже уезжать, но Михеев увидел в окошко вагончика кое-что, что его заинтересовало. Коснулось потаенных струн души. Потому что у Михеева, в силу сравнительно молодого возраста, имелись и нежные струны души. Не одни только басы, так сказать, но и дисканты пели в его сердце.

И вот задребезжало, зазвенело в груди у него, когда увидел он библиотечных работниц с пачками книг в руках. Библиотека приезжала на буровые, обеспечивала рабочих культурным досугом. Иногда даже проводились лекции по разным выдающимся писателям. Маша готовилась к таким лекциям очень тщательно, прочитывала предисловия и послесловия к томам собраний сочинений, а потом пересказывала своими словами. Поучительно. Ну и на саму Машу поглядеть, честно говоря, очень бывает приятно.

Шофер Миша, добродушный деревенский парень с мягкими чертами лица и пушистыми светлыми волосами, уже прогревал мотор. Маша несла последнюю пачку книг.

Вера Царева, вполне утешившаяся после разрыва с Казанцом, заигрывала с Мишей. Миша отвечал ей, по обыкновению, добродушно и лениво. Медведь, одно слово. Мишка.

— Ты книжку-то хоть одну прочитал? — смеялась Вера.

— Да зачем мне? — отбрыкивался Мишка. — Мне и так хорошо.

— Как — «зачем»? А кто образовываться-то будет? — Вера стрельнула в него глазами.

Показалась Маша с огромной пачкой книг. Девушка прижимала их к животу и шла осторожно, чтобы не уронить. При виде Веры, кокетничающей с Мишкой, Маша и бровью не повела: Мишка — человек надежный, всерьез на эти улыбочки не поведется и Веркино сердце разбивать не станет, а Вера… Что ж, в характере это у нее — глазки строить.

— Веруня, помогай мне, — позвала Маша.

Вера бросилась к подруге, охотно избавила ее от половины груза.

— Парни-то у нас, видал, какие культурные, вон сколько книг-то начитали, а, Мишка? Видишь? — поддразнила Вера водителя.

Тот ласково, как сестренке, улыбнулся ей.

— Отходи, буду кузов закрывать!

В этот самый момент к машине подошел Михеев. Может быть, день и начался неудачно, но встреча с Верой многое искупала.

— Вера! — позвал Михеев.

Та смеялась заливисто, чуть громче, чем следовало бы, — и не слышала.

Красивая девушка. Это ничего, что «порченая». Таких предрассудков Михеев был чужд. Нужно только выяснить, совсем ее Казанец бросил или они еще «выясняют отношения»… Михеев считал себя хорошей партией. Карьерный рост обеспечен, возраст подходящий, внешность — тоже, в общем, не урод. Ему нужна такая жена — видная и из простых. Чтобы и происхождения рабоче-крестьянского, и к хозяйству приученная, и такая, чтоб и на люди вывести не зазорно. Симпатичная, в общем.

Некоторое время он слушал Верин смех, потом окликнул:

— Вера!

Маша услышала голос, выглянула из-за кабины, кивнула Михееву.

— Вера, тебя зовут.

— Ой, здрасьте, — показалась Вера, раскрасневшаяся от смеха и осеннего ветра. Косынка, сдернутая с волос (этой косынкой Вера только что шутливо хлестала Мишку), так и рвалась из рук ярким пятном.

— Вера, а что же вы к нам, в управление, книги не привозите? — вкрадчиво спросил Михеев и машинально погладил дверцу автомобиля.

Маше, внимательно наблюдавшей за происходящим, этот жест раскрыл намерения Михеева без слов, в единое мгновение. А Вера, все еще во власти веселья, ничего не заметила.

— Да у вас, в управлении, и без нас, поди, книг полно, — простодушно ответила Вера. — Да и к нам дорожку знаете. Времени-то у вас хватает — вот и заходите. Вам Маша быстро подберет какую-нибудь классику потолще, будете сто лет читать.

— Я зайду, — кивнул Михеев.

— А и заходите, — со смехом сказала Вера.

Михеев вдруг вспомнил Косыгина.

— Помощь какая-нибудь нужна? — вопросил он важно.

Она не ответила. Ну какая от него может быть помощь? Полки подправлять не надо, с комплектацией все в порядке — новинки привозят.

Михеев решился:

— Вера, а почему вы к Казанцу на буровую не заезжаете?

Улыбки погасли. Маша поверить не могла такой неделикатности, а Вера… Ее как будто ударили. Несколько дней уже она не вспоминала о случившемся, а если и залетала мысль — гнала ее изо всех сил. Виталий как будто перестал для нее существовать. Девушки переглянулись, но ничего не ответили.

— Там люди жалуются, — прибавил Михеев.

Маша молчала. Как ни хотелось ей отшить сейчас Михеева, но сделать это должна Вера. Иначе она никогда не сможет взглянуть правде в глаза и жить дальше с высоко поднятой головой.

— Да провинились они, — выговорила наконец Вера. — Книжки вовремя не сдают. Ясно?

Машина сорвалась с места и уехала. Михеев остался стоять на дороге. Улыбка медленно проступала на его широком костистом лице. «Провинились». Теперь все встало на свои места. Разрыв Веры с Казанцом — окончательный, а это значит, что Михееву дорога открыта.

* * *

Каждый готовился к суровой зиме, как умел. У геологов, например, пропали рабочие. Ухтомский обнаружил это утром. Сначала он решил, что эти двое просто вышли — покурить или еще куда, может, в магазин или в Макеевку за самогоном. Самогон — это, конечно, плохо, но терпимо. Пьянства у себя в экспедиции Ухтомский бы не потерпел, но принять после морозца стопочку — другое дело. Тем более что «химиков» в этом году прислали довольно тихих. Работали не огрызаясь, от тяжелого труда не отлынивали, хотя энтузиазма, конечно, не являли, с рассуждениями к начальству не лезли. Даже между собой почти не говорили. Когда работы не было, лежали на койках, глядели в потолок. Что происходит в головах таких людей, Ухтомский не знал. И знать не хотел. Сам он всегда был переполнен мыслями, идеями. Если закрывал глаза, то видел керн, почву, шлиховую пробу, видел пейзаж, в котором, как ему казалось, он что-то упустил и теперь нужно мысленно туда вернуться и еще раз все прощупать. Он как будто физически ощущал близость нефти. Ему казалось, что он чует ее запах. Возможно, кстати, так оно и было.

Он производил расчеты, прикидывал, где летом будет бурить разведывательные скважины. Наносил сетку на карту, чтобы исследовать район с «шагом» в пять километров. Его ум постоянно был занят. Он даже художественной литературы уже очень много лет не читал — некогда было.

Человек, который не делает ровным счетом ничего, представлялся Ухтомскому какой-то неразрешимой загадкой. Человек, способный не думать, не двигаться, не читать и не писать. Просто существовать, как растение.

Однако судьба то и дело сталкивала его с подобными субъектами. Хорошо еще, что третий рабочий, этот мальчик, Степа Самарин, оказался другим. Романтик, конечно, этого не отнимешь, но упорный. И действительно хочет поступать на геологический. Задает вопросы, рассматривает образцы, выучивает термины. Из интеллигентной семьи. Маме письма пишет.

Самомнения у него, конечно, хоть отбавляй, но Ухтомскому не хотелось «обламывать рога» молодому энтузиасту. Еще успеется. Этим пусть другие занимаются. Найдутся желающие. И из-за женщин, и из-за работы. Все еще впереди…

Сейчас, однако, нужно было понять, куда подевались рабочие. Ухтомский поискал и похолодел — пропали также рюкзаки… Но это было не худшее. Исчезла зарплата, которую вчера начальник получил на всю экспедицию и не успел еще раздать сотрудникам. О том, что деньги у Ухтомского, знали все. Время было позднее, считать деньги и записывать в журнал не хотелось. Решили ночь переспать и с утра, на свежую голову, приступить к бухгалтерии.

Вот и приступили… Денег нет. Нет и кое-какого экспедиционного имущества, закупленного в местных магазинах. Пропали часы Лялина, другие хорошие личные вещи.

Сомнений больше не оставалось. Ухтомский разбудил оставшихся — Лялина и Самарина.

— Что?! — подскочил Лялин. Он всегда ожидал худшего. И не всегда безосновательно, надо признать.

— То! — в тон ему ответил Ухтомский. — Ушли эти двое, тихушники чертовы.

— Я так и знал! — воскликнул Лялин горестно.

— Да не ори ты, — с досадой молвил Ухтомский.

— Много забрали? — спросил Лялин, выбираясь из кровати.

— Да все, почитай, забрали. Деньги все, имущество… Даже из карманов выгребли. Гляди!

Он вывернул карман штормовки.

Лялин принялся причитать, ругаться и подсчитывать ущерб. Степа Самарин спустил на пол ноги, поежился от холода, начал наматывать портянки. Потом сказал спокойно:

— Так далеко же уйти они не могли. Они ж пешком. Лошадей-то не забрали?

У геологов были закуплены три лошади. Ухтомский любил ездить верхом. К тому же в здешних краях зачастую на машине не проехать, а вот на лошади — другое дело… В управлении знали о том, что Ухтомский предпочитает «гужевой транспорт», и не противились. Аргументы веские: времени в обрез, а автомобиль бессилен. («Гужевым транспортом» назвал лошадей в шестьдесят первом году один безграмотный бухгалтер при составлении ведомости. Ухтомский так хохотал, когда увидел эту графу в смете, что Лялин всерьез перепугался за его здоровье. А потом дурацкое выражение прижилось в экспедиции. И теперь уже никто даже не улыбался.)

— Погоди, — остановил Самарина Лялин, — что ты имеешь в виду — «далеко уйти не могли»?

— Да то, что мы легко их догоним.

— Да ты что!.. — начал было Лялин, однако Ухтомский остановил его.

— Егор, он прав. Нужно организовать погоню. Они не умеют ездить верхом, ушли пешком, точно. Я проверял лошадей.

— Их небось в первую очередь, — пробурчал Лялин. — А нашли бы меня с перерезанным горлом — ты бы только к обеду заметил.

— К завтраку, — буркнул Ухтомский. — Степан, седлай лошадей.

Степан радостно рванулся к выходу. Лялин глядел на Ухтомского как на сумасшедшего.

— Какая погоня. Владимир Архипович? Да ты в своем уме? В милицию надо сообщить, а не самодеятельность проявлять! Если мне память не изменяет, эти двое оба сидели за вооруженный грабеж…

— Ну вот! — воскликнул Ухтомский. — А если мне память не изменяет, их уже один раз поймали. Значит, и второй раз поймаем. Времени терять нельзя. Пока мы в милицию побежим, как побитые бобики, пока милиция действовать начнет — уйдут наши тихушники в такие медвежьи края, что их с ручным медведем не сыщешь!

Степан уже выскочил из комнаты. Лошади встретили его приветливым ржанием. Степан кормил их, чистил, выводил гулять в те дни, когда Ухтомский не ездил верхом. Сам понемногу осваивал верховую езду.

Он начал седлать Алтына, лошадь Ухтомского. Скоро сам геолог появился в конюшне, закончил работу. Лялин тоже взял седло, попону, но ворчать не переставал.

— Я взываю к твоему разуму, Владимир! У нас одно ружье на троих…

— И два ножа, — прибавил Степан.

— У них только два пути, — говорил Ухтомский, не слушая никаких возражений. — Либо на Моховое, либо — охотничья заимка. А в Моховое они днем не пойдут.

Погоня началась.

Степану нравилось ездить верхом. Нравились лошади. Мощные звери, способные одним ударом копыта проломить человеку голову и все же подчинявшиеся ему; тяжелые и сильные — и все же очень хрупкие. Опасность, казалось, угрожала им на каждом шагу: не вовремя напоить, загнать или, наоборот, не вывести на прогулку, повредить лошади ногу — все это заканчивается смертью животного. Удивительно устроен мир, думал Степан, и все существа в нем такие разные!

Он привычно уклонялся от еловых лап, нырял под ветки деревьев. Конь вынес его на тропинку. Скоро уже охотничья заимка, о которой говорил Ухтомский. Сейчас здесь нет охотников, заимка пустует. Ближе к снегопадам, возможно, появятся промысловики. Неизвестно. Говорят, нефтяники все зверье распугали.

Заржал, почуяв близость человеческого жилья, конь Ухтомского. Наклонившись к его уху, Владимир Архипович похлопал животное по шее, шепнул: «Тише, тише»… А потом повернулся к своим спутникам:

— Они здесь.

Все трое спешились, привязали лошадей. Дальше следовало идти пешком. Помимо всего прочего, Ухтомский боялся, что преступники начнут отстреливаться и попадут в лошадь. В лошадь попасть легче, чем в человека, она крупнее. А гибели животного Ухтомский бы не перенес. О том, что может погибнуть он сам или пострадать кто-то из сотрудников, Ухтомский почему-то не думал. Он был уверен в успехе. Трое против двоих. Они должны справиться.

«Тихушники» были там, в избушке. Они слышали ржание лошади и не обольщались: погоня была близко. Выглянули в узенькое, похожее на бойницу, окошко, но никого не увидели. И все равно сомнений у них не было.

— Вот ведь черт, а казался таким интеллигентом, — высказался один насчет Ухтомского.

— Интеллигент! — ответил другой. — Видал, как он на лошади ездит? Этот своего не упустит. Зря мы вообще затеяли…

— Не зря! — оборвал первый. Он взял пистолет, спрятанный на заимке.

Пистолет этот оставался еще с войны. О его существовании беглый — Ушаков — знал еще с августа.

Узнал от одного мужика в Каменногорске. Тот по пьяни проболтался, что прячет оружие на верхней полке на охотничьей заимке, так, на всякий случай. Одно дело — ружье, другое — пистолет. Пистолет этот нигде не регистрирован, ни по каким сводкам не проходит. Если что — в жизни не найдут, кто произвел выстрел.

Люди, выпив, много болтают, это да… Тем не менее пистолет действительно был на месте. Лежал на верхней полке, среди пыльных бутылок и газет, завернутый в промасленное полотенце. Там же нашлась и коробка с патронами. Еще лучше. Не перекосило бы да не разорвалось бы в руке…

— Может, не надо? — спросил Ушакова его спутник.

— Надо… не надо… — проворчал тот. — Все уже сделано, пути назад нету. Или они нас — или мы их. У них ружье есть.

— Идут!

Ухтомский знал, что их уже услышали и скрываться смысла не имеет. Шел открыто, держа ружье наготове. Крикнул:

— Выходите!

В ответ раздался выстрел.

Ухтомский нырнул, пригибаясь, а Степан выбежал вперед с ножом в руке.

— Сдавайтесь! — крикнул Степан срывающимся голосом.

Второй выстрел швырнул Степана на землю. Плечо ему обожгло, потом стало сыро, а перед глазами все поплыло. Степан подполз к стене избушки, прижался к ней и мутным взором наблюдал за происходящим.

Из избушки выскочили двое, один с пистолетом, другой — с мешком за плечами. Денег, имущества, конечно, жаль, но гораздо важнее другое: преступники не должны чувствовать себя безнаказанными, вяло думал Степан. Вот что важно. И мы, люди коммунистического завтра, их настигнем… и накажем… чтоб неповадно было… и для перевоспитания…

Он не верил в перевоспитание. Он только сейчас с ужасом осознал это.

Тот, с мешком, с размаху ударил Лялина по голове. Ухтомский выстрелил, но промахнулся. Пистолет опять прыгнул в руке Ушакова. Степан поморщился: так громко стреляют! Лялин, лежа на земле, подсек под колени Ушакова, и тот тоже грохнулся. В тот же миг Ухтомский ударил лежащего прикладом и повернулся ко второму, пытавшемуся удрать.

— Стой! Пристрелю!

Человек с вещевым мешком бросил вещи и поднял руки. Ухтомский подбежал к нему и уперся дулом ему в затылок.

— На землю! Ложись на землю!

Лялин со стоном приподнялся. Голова у него болела.

— Давай, Егор, свяжем их.

— Степку подранили, — пробормотал Лялин. — В больницу бы.

— Меня потом в больницу, — громко произнес Степан. — Сначала… этих.

Правду говорят, что классика не устаревает: совершенно по старинке стянули обоим пленникам запястья и связали их друг с другом. И погнали в город: впереди всадник, сзади всадник. Как на картинке из учебника по истории родного края. Последним ехал Степан. Предплечье ему перевязали, и в седле он держался, но пошатывался и вообще чувствовал себя раненым героем.

Он, собственно, и был раненым героем. И это обстоятельство, не без восторга думал Степан, сильно возвысит его в глазах красавицы Варвары Царевой.

* * *

Варвара Царева, разумеется, не осталась равнодушной к случившемуся. Ну еще бы! Такой парень за ней ухаживает! Из Москвы приехал. Столько всяких книг прочел. Даже писателем быть собирался. А теперь вот еще бандитов задержать помог. Конечно, он станет знаменитым геологом. Он об этом постоянно твердит.

Одно только омрачало Варин юношеский роман: старший брат, Глеб, решительно был против этих отношений. Варька, в отличие от Веры, Глеба не очень-то боялась. Она все-таки в семье меньшая, ее все баловали. И если Веру Глеб и вздуть при случае мог, то на крошечную Варьку у бугая-Глеба рука не поднималась. Во всяком случае, до сих пор Варвара не знала, что такое «насилие над личностью». Летала и пела вольной пташечкой, как и положено донельзя хорошенькой девице в шестнадцать лет.

С тех пор, как Вера начала работать в библиотеке, Варварин кругозор расширился ненамного. У Вари не было времени для «лишних» книг, она и так еле-еле успевала учиться в школе. «В жизни и без книг полно интересного», — рассуждала Варвара.

— Напрасно ты думаешь, что от книг одна только пустая трата времени, — сказала ей однажды Вера. — Вот была бы ты образованная, как наша Машка, ты бы про многое из книг знала. И личный опыт расходовать бы не пришлось на всякие глупости. Мне Маша одну книгу давала читать, про любовь… Я многое оттуда поняла. Против семьи идти — тяжело, смертельно опасно. Ты у Машки спроси, она тебе тоже даст.

Варя подумала-подумала и решила: ладно. Почитает. В самом деле, что она теряет-то? Прочтет за пару дней и приобретет личный опыт. Может быть.

Да и со Степаном будет о чем поговорить. Упомянет так, между делом, — мол, читала в одной книге… Пусть знает, что и в Междуреченске люди не лаптем щи хлебают.

С такими благими намерениями Варя и явилась в библиотеку. Вошла тихохонько — по радио передавали хорошую песню про черного кота. Песня эта была смешная и зажигательная, под нее и танцевалось весело, и работа спорилась.

Маша, думая, что в библиотеке она одна… танцевала.

Варя в изумлении замерла у входа. Серьезную, сдержанную Машу она такой никогда не видела. Маша всегда выглядела старше своих лет. Красивой — это несомненно, но уже не очень молодой. Лет двадцати пяти, может быть. (В представлении Вари после двадцати уже наступает глубокая старость.)

А тут Маша раскраснелась, глаза ее заблестели, и отплясывала она… ой-ой-ой!.. Просто как артистка, одно слово. Да еще и подпевала.

Наконец Варя не выдержала:

— Ой, Маша!.. Ты почему на танцы не ходишь? Тебе же там проходу не дадут!

Ничего более лестного ей не пришло в голову. Варя гордилась своей красотой и популярностью. Она не слишком преувеличивала, когда расписывала Степану длинную вереницу своих поклонников. Но Маша… Маша, пожалуй, могла бы ее затмить.

Щедрая душа, Варвара готова была с нею делиться. Парней на всех хватит. В Междуреченске их втрое больше, чем девок, выбор есть. И все равно мужское внимание радует. И нервы щекочет, и волнует, и веселит. Как будто пузырики в крови вскипают, точно в лимонаде.

Маша грустно улыбнулась Вариному восторгу и прикрутила звук у радио.

— Варя, мы с твоей сестрой для танцулек староваты, — ответила Маша, снова становясь прежней.

— Предрассудки! — бойко заявила Варя и огляделась по сторонам. — А где, кстати, Верка?

— Пораньше ушла.

Несмотря на отсутствие сестры, Варя все-таки понизила голос:

— Как там у нее — ну, в душе-то? Мне ж она ничего не рассказывает… Кризис у ней закончился?

— Все будет в порядке, — вздохнула Маша. — Она у тебя сильная. И красивая.

Варя просияла. Потому что Царевы все красивые. Даже Глеб.

— Маша, — заторопилась Варя, решив наконец приступить к делу, — я чего к тебе зашла-то… У тебя книга есть про Ромео и Джулию?

Она глядела на Машу взволнованно, как будто жизнь ее зависела от ответа. Многое, очень многое сказал Маше этот безмолвный вопрошающий взгляд. С чего бы Варе, которая ничем, кроме танцулек и мальчиков, не интересуется, вдруг обратиться к чтению? Да еще к таком серьезному — к классике, к Шекспиру? Неспроста все это… Как бы еще одной драмой не закончилось.

Но с другой стороны, Маша твердо верила в классику. Дурного с человеком от чтения Шекспира или Пушкина никогда не случится. Напротив. Может быть, еще и от зла уберегут.

— Ты, наверное, хотела сказать — про Ромео и Джульетту? — мягко поправила Маша.

На простодушном лице Варьки отразилось недоумение, а затем она засияла, точно солнышко.

— Точно!

«Точно!» А сама даже не знает, кто автор. Прикидывается книголюбкой. Ох, Варька!.. Смешная такая. Маша вдруг ощутила наплыв теплых, почти материнских чувств к этой девочке.

— Есть у меня такая книжка. Я тебе дам. Прочитай… Только не слишком расстраивайся.

— Там что, конец плохой? — насторожилась Варвара.

— Не слишком хороший… Но ведь это было давно. В Средние века. Сейчас, я надеюсь, времена радикальным образом переменились, и люди стали по-другому смотреть на разные вещи.

«По-другому». Как же. Маша все еще была под впечатлением того, что случилось с Верой. В Междуреченске и не такое может быть. И запросто заведутся свои Монтекки и Капулетти. Собственно, они уже завелись. Драки между местными и пришлыми, между междуреченскими и нефтяниками, становились все страшнее и злее.

* * *

Беспечная Варвара, однако, не придавала этому большого значения. Ее защищал огромный, авторитетный, крепкий человек — брат Глеб. Местные и пальцем ее не тронут. А нефтяники… Варя знала, что они просто так, сами первыми, не нападают. Их спровоцировать надо.

Да и вообще, думать о разной ерунде! Варя шла в больницу — навестить своего героя. После ранения Степана сразу же отвезли к докторам. Точнее, он сам себя отвез: Лялин и Ухтомский не решились оставить задержанных без присмотра. Пока оформляли двух грабителей и изымали пистолет, Степана лечили: вынимали пулю из руки, перевязывали. Доктор спросил, пил ли Степан алкоголь.

— Если пил для обезболивающего эффекта, то укол я тебе ставить не буду. Ты, конечно, еще молодой, и все же реакция может быть нехорошая… Вот когда шла оборона Севастополя… Когда была оборона Севастополя — знаешь?

— Когда были адмирал Нахимов и Лев Толстой, — сказал Степан.

Доктор на миг приостановил работу.

— Точно. Образованный ты у нас, значит… Раненым давали алкоголь. И тогда же начиналась российская анестезиология…

Анестезиология была коньком доктора. Он писал диссертацию на эту тему. Проговаривал отдельные положения своей работы, занимаясь с пациентами. Большинство не понимало ни слова, но спокойный, ровный, «академический» голос врача их успокаивал, убаюкивал. Это оказывало хорошее воздействие.

Степан, похоже, кое-что понимал. Даже пытался поддерживать разговор. Наконец врач закончил перевязку.

— Теперь лежи и отдыхай.

— Я есть хочу, — сообщил Степан. — Скажете сестре? Пусть бы принесла… Или я в столовую схожу.

— Лежи, — улыбнулся доктор. — Есть хочешь — это хорошо. Наличие аппетита свидетельствует о том, что пациент идет на поправку.

— А я и не шел… не на поправку, — объявил Степан.

Варвара возникла перед ним как мимолетное виденье, как гений чистой красоты на второй день после инцидента.

— Привет, герой! — сказала Варя, возникая на пороге пустой палаты.

Другие койки стояли незаправленными — Степан был единственным пациентом.

На Вариных плечах болтался бесформенный белый халат, но все равно она была ужасно красивая. А краше всего ее ясная, счастливая улыбка.

— Весь Междуреченск гудит. Говорят про то, как геологи бандитов арестовали, — прибавила Варя. — Интересно — жуть!

— Да это все Владимир Архипович, — отмахнулся скромный герой Самарин. — Мы с Лялиным только помогали.

— Да уж, — хмыкнула Варя. — Тебя же сразу подстрелили… А это больно?

— Очень! — честно сказал Степан.

Варя присела к нему на койку.

— А как больно? Ну, по чувствам если?

— Если по чувствам — то как будто кипятком тебя ошпарили. Тебя когда-нибудь шпарили кипятком?

— Я сама себя шпарила! — сказала Варя. — Когда однажды чай заваривала, а у чайника ручка взяла и отвалилась. Больно было, да… Бедный Степушка.

Она погладила его по плечу.

— Я тебе, кстати, пирожки принесла. Сама испекла. С капустой, с морковкой, а треугольные — с грибами.

— Ну, тогда я их есть не стану, — улыбнулся Степан.

Варя испугалась.

— Почему еще?

— До конца дней хранить буду, как в музее! — объяснил Степан, улыбаясь от уха до уха.

Варя с облегчением растрепала его волосы.

— Вот дурачок!

Степан поймал ее руку, поцеловал.

— Меня скоро выписывают, — заметил он.

— Правда?

— Точно.

— Хорошо.

Степан помолчал и вдруг стал серьезным.

— Я бы хотел встретиться с твоими родными. Ты с кем живешь? С братом? А мама есть?

— Ни мамки, ни папки, только брат — Глеб. Ну и Верка, но она не в счет. От нее мало что зависит, — сказала Варя. — А что ты хотел?

Почему-то в ее голове сложились две темы: денег занять и жилье снять.

Но Степан ее ошеломил.

— Я жениться на тебе хочу…

— Ой, Степка!.. — выдохнула Варя.

Потом они стали целоваться и занимались этим увлекательным делом, наверное, полчаса, пока не пришла медсестра ставить уколы и не изгнала Варвару от пациента.

— Вы мне его, девушка, совершенно измотаете, а ему еще силы нужны — для лечения.

— Да у меня от нее знаете сколько сил сразу прибавилось! — пытался возражать Степан.

— Знаю я, как они прибавляются, — строго ответила медсестра. — Это у женщины они от поцелуев прибавляются. А мужчины — слабеют. Научно доказано. В газете «Труд» была интересная статья. Так что выйдите, дорогая. Я сейчас ему задницу буду заголять.

Она вынула шприц и угрожающе подняла его в воздух. Степан испустил стон, а Варя, хихикнув, выскочила из палаты.

Глеб ожидал ее возле больницы. Это оказалось для Варьки полной неожиданностью. Она не подозревала, что Глеб за ней следит.

А Глеб, в общем, и не следил — ему друзья сообщили. Твоя, мол, Варька к заезжему геологу таскается с пирожками. Такие пирожки добром не кончаются. И Глеб пошел выяснять, что да как обстоит у младшей сестренки. Слухи-то про геолога доходили, но раньше Глеб этому значения не придавал. У Варвары каждую неделю новый поклонник. Оно и лучше — большая экономия на кино и конфетах выходит.

Но к геологу она таскается уже не первую неделю. Похоже, тут дела обстоят серьезнее, чем обычно при Варькиных увлечениях.

— Варя! — окликнул ее Глеб.

Девушка остановилась. Она не боялась брата, он по-своему очень любил ее.

— Ты куда ходила?

— В больницу — разве не видишь? — бойко ответила сестра.

— Зачем?

— А что?

— Ответь!

— Ну, больного навещала… Зачем еще в больницу ходят, если сами не болеют?

— Мне тут ребята намекнули, что ты за одним геологом бегаешь, — сказал Глеб. Он нарочно выразился обидно для Вари, чтобы она сразу начала оправдываться и выдала себя.

Но Варя была крепким орешком.

— А если и бегаю — что с того? Он сам за мной бегает.

Глеб надвинулся на сестру.

— Мало что Веру опозорили на весь город? Ревет ведь каждую ночь… Так теперь еще и ты!..

— А ты на меня не ори! — спокойно произнесла Варя.

— Да я орать не буду — случись что, просто убью, — пообещал Глеб.

Варя отскочила на безопасное расстояние и принялась отплясывать, дразня брата.

— Сначала догони!

— Догоню!

— Ты чего от меня хочешь? — крикнула Варя. — Ну вот скажи, Глеб, чего ты хочешь?

— Я счастья тебе хочу, дура! — взревел Глеб.

— И какого счастья? С кем-то из твоей шпаны встречаться? В гробу я их видала! Всю жизнь с алкоголиком жить? Надо мне это!

— Умная не по годам! — сказал Глеб. — Но я тебя воспитаю, учти. А ну, домой, живо!

— Не пойду! — крикнула Варя. — Не пойду!

— Я вот тебя за косы-то оттягаю, — пригрозил он.

— Догони сначала! — весело закричала Варя и бросилась бежать.

Глеб пустился сперва в погоню, но быстро отстал. Куда ему за шустрой девчонкой по буеракам скакать! Эта часть Междуреченска вся была изрыта старыми и новыми помойками, разрушенными и недостроенными домами, какими-то канавами… Варя-то как коза скакала, a Глеб тяжелый.

Ничего. Забудет она своего геолога. Сколько ни бегай, сколько ни скачи, а вернуться домой придется. И уж тогда Глеб Царев сумеет поставить строптивую сестренку на место.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Наступила зима — как и ожидалось, снежная, вьюжная. Странно было думать Степану о том, что в Москве еще осень, с дождями и последними листопадами, мама ходит по улицам в пальто и ботиках, следит за тем, чтобы не забывать дома зонт…

Изо рта вырываются клубы пара. Ужас как холодно — даже дышать больно!

Зимой трудно крутить романы. Дора Семеновна говорит, что зимние романы чаще заканчиваются свадьбой, чем летние. «Летом-то молодым ребятам есть где баловаться. Как в песне поется: и под каждым им кустом был готов и стол, и дом… А зимой-то приходится искать место. Так повсюду же люди, вот поневоле и приходят к мысли сперва пожениться и уж потом получить законное право… Всё лучше, чем как зверята по углам тыкаться…» — рассуждала она.

Будучи комендантом, Дора Семеновна сильно страдала от того, что, в сущности, вынуждена смотреть сквозь пальцы на вопиющее нарушение законодательства. Она не имела права селить в одну комнату официально не расписанных. А таковые случаи стали в поселке не редкостью. И даже если комендант требовала, чтобы «мальчики» жили в одном помещении, а «девочки» в другом, она не могла не знать: предприимчивые молодожены попросту менялись комнатами, жены перебирались к мужьям, мужья — к женам… Ревизий Дора Семеновна не устраивала, в комнаты с криком «А ну покажьте штамп в паспорте» не врывалась. Понимала: все живые люди, молодые, только начинают жить…

Однако решать проблему было необходимо, и Дора Семеновна прибегла к радикальному средству: напала на Дорошина, указала ему на недопустимость морального разложения в поселке и потребовала, чтобы за работником ЗАГСа был отправлен специальный вертолет.

Да, только Дора Семеновна способна была на подобные подвиги!.. Никто другой не сломил бы сопротивление парторга. Однако авторитет почтенного коменданта был настолько силен, что Дорошин даже возражать особо не решился. По большому счету, Дора Семеновна права: люди молодые, семьи уже сформировались, осталось зарегистрировать свершившийся факт.

И привез! Привез из районного центра сотрудника с пачкой бланков для свеженьких свидетельств о браке и с регистрационной книгой! Сотрудник, точнее сотрудница — пышная дама, увенчанная пышной прической, — была недовольна экстремальным заданием, слегка помята в дороге, но справилась отлично. Квалификация — никуда не денешься. Сразу пять молодых советских семей получили доброе напутствие и официальный документ от государства. И Дора Семеновна с легкой душой прописала их в семейном общежитии — теперь на самых законных основаниях.

Поэтому и Степан Самарин рассчитывал на поддержку всемогущей Доры Семеновны. Увидит, как мыкаются юные Ромео и Джульетта, — и придет на помощь.

Варя прочитала взятую в библиотеке драму Шекспира и взахлеб обсуждала ее со своим избранником.

— Степка, это жуткая история, но такая жизненная! — делилась она. — Родные, в общем, были против, но они все равно встречались… Ужас, одно слово. У нас, в Междуреченске, такое тоже может запросто случиться.

— Не случится, — уверенно отвечал Степан. — Мы в Советской стране живем. Кругом — наши люди. Не будет здесь таких глупостей, как при капитализме, когда только за бедность или там незнатное происхождение препятствия чинили…

Варе рассуждения Степана очень нравились. Она убегала к нему на свидания каждую свободную минуту. Глеб уж и запирать сестренку пытался — так она в окошко вылезала. И следил за ней — но она ускользала. Пару раз пытался вздуть, да какое там! И Верка вступалась, и сама Варвара глаза выцарапать норовила…

И все равно не бывать этой свадьбе. Глеб не верил приезжим. Верку ославили — теперь за Варьку взялись. Одни неприятности от них. Раньше-то Глеб и его друзья в Междуреченске были как цари и боги. И на зверя ходили, и кое-чем приторговывали, и связишки держали. Многие от них зависели. Если кто из зоны возвращался — тоже поддержка, причем в обе стороны. Темные, тайные нити тянулись по всей Сибири…

Пришлые многое грозили разрушить. С их появлением все хуже стало.

Глеб надеялся, что зима помешает Вариным свиданкам, да какое там! Разве остановят тридцатиградусные морозы юное, пылкое создание? Замотается платком, рукавички натянет, валеночки — и бежать!

Степан, растение куда более тепличное, московское, на сибирскую почву пересаженное недавно, от холода страдал. Не привыкает человек к холоду. Научно доказано разными экспедициями на Северный и особенно на Южный полюс. К любой жаре, к влажности привыкнуть может. В пустыне живет. А холод не переносит и привыкание не развивается.

Поэтому ребята недолго гуляли по улице — только до котельной. Там было натоплено, сыро.

— Уй, как тепло, хорошо!.. — запела Варя, снимая рукавички.

Степан залюбовался ее румяным личиком.

— Какая ты, Варя, все-таки у меня красивая!

— Ладно тебе… сейчас покраснею…

Самарин рассмеялся:

— Ты и так вся красная, как яблочко.

Щеки у Вари пылали: с мороза да в теплынь! Не поймешь от чего. Одно Степан знал точно: смутить Варвару до крайности сложно.

— Давай щеки разотру, а то отморожение начнется, — предложил Степан.

— Что, белые пятна появились? — обеспокоилась Варя.

— Надо посмотреть… — Степан коснулся ее щеки, привлек к себе и поцеловал. Варя охнула, прижалась к нему, обхватила его за шею, запрокинув голову.

— Я люблю тебя, — сказал Степан, отрываясь от сладких Вариных губ. — Жениться на тебе хочу, правда. Поговоришь с братом?

— Степка… — выдохнула Варя.

И тут дверь в котельную распахнулась и вошел тот, о ком они только что вспоминали, — Глеб. В расстегнутом, несмотря на мороз, ватнике, стуча заледеневшими валенками по деревянному полу котельной, он приближался к влюбленным. А за ним, окутанные клубами пара, валили его приятели, шесть или семь человек.

— Так, — сказал Глеб, хватая Варю и оттаскивая ее от Степана. — Иди домой.

— Не пойду! — заверещала Варя. — Пусти!

Она рванулась, да какое там! Силач Глеб крепко держал ее за локоть.

— Не ори! Домой ступай!

— Степ-ка! — закричала Варя, приседая, чтобы вывернуться из хватки брата.

Глеб дернул ее, поставил на ноги.

— Хватит! Домой!

Он зажал девушке рот ладонью, а другой рукой сгреб ее за ворот — и потащил к выходу из котельной.

Степан дернулся было бежать за Варькой, но ему преградили дорогу приятели Глеба. Один из них, сплюнув, гадко ухмыльнулся:

— Тебя предупреждали, чтобы не таскался за ней? А? Предупреждали? Ну так теперь не обижайся!..

Степан, не отвечая, попытался оттолкнуть его, но городского мальчика уже сбили с ног и начали бить — сосредоточенно, молча. Они пыхтели, нанося упавшему и уже потерявшему сознание Степану, удар за ударом.

— Степка! — отчаянно закричала Варя, едва лишь Глеб убрал руку от ее рта. — Помогите! Помогите, убивают! Степка!

Глеб намотал на руку ее косы, зашептал ей в ухо:

— Он городской, Варька, он же бросит тебя! Не нужен он тебе, Варя! Идем, идем домой!

— Убива-ают!.. — голосила Варя, как безумная. — Помоги-и-ите!..

Она не знала, слышит ли кто-нибудь ее вопли. Глеб волок ее домой семимильными шагами. Если чужака там, в котельной, сейчас забьют до смерти — Варьке этого видеть не надо. Потом узнает, поплачет-поплачет — и успокоится. Бабьи слезы — водица.

Прольются, а там и снова выглянет ясное солнышко. Тем более что у Глеба жених для младшенькой сестры уже имелся на примете. Солидный мужчина, тридцатилетний. С жизненным опытом. Работает водителем в Омске. Познакомились с полгода назад, сейчас сговорились — вроде он не против Варьку за себя взять. «При любом раскладе», — подчеркнул Глеб. Потому как не знал, утратила Варвара невинность со своим геологом или же сохранила. Водитель из Омска подтвердил, что никаких претензий, «если чего», у него к Глебу не будет. «Девку проучу, но несильно, — обещал он. — Калечить не стану. Я от нее нормальных детей хочу».

Варины призывы о помощи не остались неуслышанными: Векавищев возвращался с вахты, когда до его слуха донеслись пронзительные крики, похожие на зов чайки. Он остановился, пытаясь сообразить, откуда кричат, а потом что есть силы побежал в сторону котельной. Дверь стояла нараспашку, оттуда валил пар, а из помещения слышались глухие выкрики. На бегу Векавищев подхватил доску, лежавшую посреди дороги, и ворвался в котельную. Не разбирая и не удерживая руки, со всей силы начал бить доской по спинам, по головам. Людской клубок распался, один за другим люди в ватниках выбегали на улицу и скрывались. Векавищев еще несколько раз огрел наиболее ретивых и наконец увидел на полу окровавленного, бесчувственного парня.

— Зверье! — заорал Векавищев напоследок и наклонился над лежащим.

Самарин не шевелился и, кажется, даже не дышал. За что, почему его били — Векавищев не понял, хотя «общая тенденция» была ясна: местные собрали кодлу в семь человек и напали на пришлого, на городского. Скорее всего из-за девушки. Здорово подгадил Казанец с этим разрывом помолвки, ничего не скажешь. Все верно говорил Буров… Говорил-то верно, а толку? И Казанец продолжает «ударно трудиться», и дело уже сделано — семена вражды посеяны и проросли… Теперь вот парень попал под раздачу. Помрет еще… Дышит ли?

Векавищев наклонился над самым лицом Степана и с трудом уловил слабое дыхание. Надо в больницу его тащить как можно скорее. Только бы по дороге не помер…

* * *

Морозы становились все крепче, к ночи температура опускалась теперь до сорока — сорока пяти градусов. Жутко было слушать, как завывает ветер. Так и представлялись широкие, бескрайние пустынные равнины, где на тысячи километров — ни одной живой души, ни единого огонька. Только снег, да деревья, да дикое зверье, спрятавшееся по норам…

Между человеком и лютой смертью от холода — тонкая преграда стен и ненадежная работа генератора. С генератором еще придется хлебнуть, если, не дай бог, выйдет из строя. Топить дровами — дров не напасешься, печки-то недаром буржуйками зовут — жрут древесину, как представители изничтоженного класса жрали по ресторанам ананасы и рябчиков.

Буров постоянно ждал беды. Подсознательно. С тех пор, как уехала Галина, он постоянно ожидал неприятностей. Раньше, наверное, на Галю отвлекался. Хотя бы по вечерам, на полчаса перед сном, успевал расслабиться. Живой человек рядом, можно поговорить, помолчать вместе. Он представлял себе, как она сидит в кресле, съежившись, подобрав ноги и закутавшись в теплый платок, поглядывает на него из полумрака, поблескивает глазами. Он что-то рассказывает, она не то слушает, не то дремлет.

Наверное, прав Макар Дорошин. В последнее время Буров мало внимания уделял Галине. Именно ей, Галине, а не жене начальника управления. Он-то по наивности мужской да по мужскому (читай — детскому) эгоцентризму искренне полагал, что для Галины главное — успехи и неудачи мужа, его достижения, его мысли, планы, то, что происходит на буровых. А оказалось, нет: имеется у Гали какая-то ее личная, потаенная жизнь. И об этой жизни он, Григорий Александрович Буров, супруг Галины, обязан был догадываться, заботиться о ней он был обязан! Что ж Дорошин, если он такой душевед, не подсказал?

Дорошин на упрек, высказанный ему другом, ответил спокойно: «Я тебе не душевед, чтобы в душу к тебе и Гале забираться, и не поп, чтобы ты мне свои горести изливал. Я парторг. С моральным обликом, с отношением к работе у вас обоих все в порядке. Ну а как друг я тебе, конечно, скажу просто: свинья ты, Гриша, потому что жену за человека не считал».

И сколько бы Буров ни твердил, что неправда это, что «считал» и «на Восьмое марта всегда цветы дарил», Дорошин только улыбался грустно и отводил глаза.

А теперь сиди, Буров, в пустой квартире, слушай завыванье бури, думай о плохом. Галина писем из Москвы никаких не писала. Наверное, встретилась там со своим прежним хахалем, он небось уже сто диссертаций защитил и возглавляет большой, чистый, хорошо отапливаемый и очень-очень научный институт. Воплощает собой все то, чего не смог Галочке дать ее непутевый муж Гришка. И родители Галочки, конечно же, на подхвате: напевают ей в оба ушка — бросай своего таежного медведя, гляди, какие женихи по Москве ходят-бродят… А Галина женщина красивая, видная. В общем, результат известен заранее.

Буров скрежетал зубами. Не пишет она ему писем. Очень хорошо. И пусть не пишет. Он ей тоже писать не собирается. Не дождется, чтобы в ногах у нее валялся и прощения просил за то, что она с боевого поста сбежала, позорно бросила мужа в трудный час. Пусть сама прощенья просит. А он подумает еще, прощать или как.

В таких невеселых мыслях проходили дни…

* * *

Вахта заканчивалась, буровики готовились выехать в поселок с объекта. Водитель вахтовой машины, Левушкин — спокойный мужик лет тридцати с небольшим, — заглянул к бригадиру в вагончик.

Виталий Казанец проверял вахтовый журнал, прикидывал, будет ли в конце квартала премия. Точнее — в конце года. Очень, знаете ли, хотелось бы получить. Но требовалось произвести кое-какие расчеты.

Появление Левушкина сбило Казанца с мысли. Он поднял голову, глянул на вошедшего своими красивыми темными глазами.

— Что тебе?

— Виталий, машина сопровождения нужна.

— Еще чего, — проворчал Виталий. — А что ваш «Урал»?

— Движок заклинил, чинить — долго. Дай машину.

— Не дам, — ответил Виталий. — Даже не проси.

— Не положено на одной, — настаивал Левушкин. Вот зануда. Сейчас он скажет: «Правила по технике безопасности писаны кровью». Это все говорят, когда инструктаж проходят. Только соблюдают эти правила далеко не все. И кто по правилам ходит — далеко не уходит.

— Нет у меня машины, — сказал Казанец. — Даже не проси, не дам. Нет свободной техники.

Левушкин уперся:

— Я сообщу об этом руководству.

— Валяй! — осклабился Виталий. — Валяй, жалуйся. Посмотрим, что они потом запоют, если я план не сделаю.

— Виталий, машина нужна… Ребятам ехать надо.

— Поезжай на одной машине, ничего с вами не сделается. Зимник стал, укатали хорошо… Иди, не мешай. У меня еще работы полно, а спать хочу — в глаза будто песок насыпан.

Левушкин помялся еще немного, но Виталий его «дожал». Читал и шевелил губами над своими цифрами, а на Левушкина больше ноль внимания.

— Черт с тобой, — высказался Левушкин и хлопнул дверью вагончика. — На одной так на одной, — бормотал он. Задерживать народ на буровой, когда вахта закончилась, не с руки. Не ночевать же здесь.

Казанец слышал, как отъехала машина, но головы так и не поднял. И когда к нему зашел помбур с вопросом, почему ребята без машины сопровождения уехали. Казанец преспокойнейшим тоном ответил:

— Да хрен его разберет, этого Левушкина! Я убеждал его, да без толку: говорит, и на одной машине доедет. А всю ответственность, если чего, берет на себя.

* * *

Ближе к вечеру главный инженер Федотов вошел к Бурову в кабинет встревоженный. Буров не спешил уходить домой — там его ничего не ждало, кроме бессмысленного самокопания и пустоты. При виде Федотова он немного оживился.

— Что?

— Григорий Александрович, — с порога начал Федотов, — у нас, похоже, ЧП!

Буров слегка дернул уголком рта. У Федотова часто разные ЧП. Взять хотя бы ту глупейшую историю — якобы за самогонку Векавищев дает макеевским колхозникам трактора для обработки личных участков… Закончилось ничем, но шуму было много. Буров даже вызвал Федотова к себе и в коротком разговоре наедине попросил впредь проявлять инициативу более конструктивным и полезным образом.

— Поменьше бессмысленной беготни и суеты вокруг морального облика работников — с этим и Дора Семеновна прекрасно справляется, — побольше конкретных забот о конкретных нуждах, — заключил Буров. Федотов помрачнел, но вынужден был дать обещание.

— Докладывайте, — сказал Буров, когда Федотов заговорил с ним о ЧП.

— Вахтовая машина с буровой Казанца в назначенное время не пришла, — выпалил Федотов.

Буров помрачнел, глянул за окно. Поднималась метель, температура стремительно падала. Было уже темно.

— Высылайте вертолет! — приказал Буров.

Федотов скорбно покачал головой.

— Сильный боковой ветер, Григорий Александрович. Уже связывались — вертолетчики взлететь не смогут… Что будем делать?

Буров встал, начал расхаживать взад-вперед.

— Если у них сломалась машина — почему не уехали на второй? Что, обе сломались одновременно?

— Нельзя исключать такую возможность, — тихо отозвался Федотов. — И с буровой Казанца тоже никак связаться не можем — сплошные помехи… За последние два часа температура опустилась на пятнадцать градусов…

— Высылаем вездеходы по маршруту следования, — решил Буров. — Товарищ Федотов, поедете со мной. Дорошина оставим здесь. Если ветер стихнет — пусть немедленно вышлет вертолеты.

Последние распоряжения он отдавал, уже сдергивая с крюка ватник и снимая с полки огромную рыжую меховую шапку. Шапку подарила ему Галина… Ладно. О Галине сейчас думать не время. Это подождет. Галина подождет… как всегда.

Но о том, что могло случиться с буровиками, оставшимися на сорокаградусном морозе в сломавшейся машине, думать тоже не хотелось. Григорий Александрович обмотал шею шарфом, взял рукавицы.

— Яков Петрович! — позвал он Федотова. — Готовы?

— Да.

Федотов положил трубку. Он не оставлял попыток связаться с Казанцом.

Оба выбежали из теплого помещения.

Вездеход рыча полз по темной тайге. Впереди в луче виден был зимник. Буров то задремывал, то просыпался. Его покачивало, иногда он ударялся лбом или виском и вздрагивал. Федотов сидел неподвижно и глядел перед собой, не моргая. Буров видел, что главный инженер страшно встревожен.

Наконец впереди показалась громада машины. Машина стояла неподвижно — одна. Второй нигде не было. В первую секунду у Бурова мелькнула надежда: должно быть, на второй и уехали, а сломавшуюся бросили, чтобы вернуться за ней утром. Буров выскочил на снег и, увязая твердыми валенками, побежал к машине. Федотов шел за ним осторожно, как будто боясь.

Буров заглянул в машину, увидел там людей. Постучал по стеклу — ответа не последовало. И, уже точно зная, что его ждет, открыл дверцу.

Мертвецы. Замерзли.

— Что там, Григорий Александрович? Что? — наседал сзади Федотов.

Вместо ответа Буров яростно шандарахнул кулаком по дверце…

* * *

До Казанца сумели дозвониться только утром. Виталий выказал все положенные человеческие чувства: был сильно огорчен случившимся и в то же время возмущен безответственным поведением Левушкина. Он немедленно выехал в Междуреченск для участия в заседании комиссии по разбору чрезвычайного происшествия.

Буров, возглавлявший комиссию, был мрачен как туча. Федотов выглядел встревоженным, озабоченным. Он то и дело оглаживал пальцами портфель, в котором, несомненно, лежали какие-то важные документы. А как же иначе? Предстоит отправить докладную на самый верх. Векавищев сверлил Казанца злыми глазами. Один Дорошин, кажется, был просто по-человечески огорчен случившимся.

Казанец рассказал, как было дело:

— Левушкин пришел доложить, что увозит ребят. Я ему: «Куда ты поедешь на одной машине? Категорически, мол, запрещаю!» А он стоит на своем: «Народ устал, я не могу ждать, иди и сам проси задержаться лишнее время, когда вахта кончилась». Я ему: «Нет, нельзя по технике безопасности. Техника безопасности, — вот еще добавил, — она же кровью писана…» В общем, Левушкин должен был дождаться, когда со смены освободится трактор. Я ему лично приказал. Но он ждать не стал. Мне только потом доложили, когда он уехал.

Виталий повернулся к своему помбуру, и тот подтвердил:

— Я был свидетелем этого разговора. Левушкин сильно торопился, а Виталий ему — «я тебе запрещаю»… Левушкин и говорит: «Я всю ответственность беру на себя».

Оба сели, настороженно наблюдая за членами комиссии. Буров выглядел неприступно: постаревший, с потемневшим лицом и резкими складками у рта. Не поймешь, о чем он думает.

Андрей Иванович Векавищев поднял руку:

— Позвольте мне выступить, товарищи.

Буров кивнул.

Векавищев поднялся и, нарочно отвернувшись от Казанца, произнес:

— Лично я ни одному слову Казанца не верю. Врет он все и не краснеет. Не мог Левушкин так поступить. Левушкин всегда был очень ответственным водителем. И ТБ, писанную кровью, никогда не нарушал. Его даже занудой считали. А сколько ссор из-за этого у него выходило — и с начальством, и с людьми!

— Эмоции попрошу отставить в сторону, — строго заметил Федотов. — Говорите по существу, Андрей Иванович.

— Мне кажется, я по существу и говорю, — возразил Векавищев. — Речь идет об элементарном вранье. О вранье со стороны Казанца. Нет ничего проще, чем всю вину свалить на покойника. Покойник-то защитить себя уже не сможет.

— Стало быть, вы себя видите в роли его защитника? — иронически округлил бровь Федотов.

Векавищев не стал отвечать. Он обратился к Бурову:

— Я к тому говорю, Григорий Александрович, что человек так просто не переменяется. Левушкин никогда бы не повез людей без машины сопровождения, вот и все. Стало быть, и в этот раз не все так чистенько, как нам тут Казанец изображает.

Буров поднялся наконец со своего места, кивнув Векавищеву, чтобы тот садился.

— Я вас слушал-слушал, товарищи, — медленно проговорил Буров, — и вот к какому выводу пришел. Доказать мы ничего не можем. Свойственно там Левушкину что-то или не свойственно — это не доказательства. Живых в машине, к сожалению, не осталось.

— Да я живой свидетель!.. — вскинулся помбур. — Я видел, как отъезжал Левушкин.

Федотов зашикал на него, и тот уселся, покраснев.

Буров продолжал:

— Оформим как несчастный случай. Объявим день траура по погибшим товарищам. Вопрос считаю закрытым.

Векавищев вскочил.

— Так, — проговорил он дрожащим от негодования голосом. — Это вы всё без меня, пожалуйста. У меня особое мнение — и я при нем останусь. Я уверен в том, что виновен в случившемся Казанец.

Виталий только сложил губы в ехидную улыбочку, но даже глаз от стола не оторвал, чтобы взглянуть на своего обвинителя. Мол, мети, помело.

— Андрей Иванович, ты нарушаешь порядок, поэтому выйди, — сказал Буров устало. Он сердцем чуял, что Векавищев прав; но уличить Казанца не мог. И выгнать с работы за преступную халатность, повлекшую за собой гибель людей, не мог тоже: работников категорически не хватало. Поэтому придется все оставить как есть. Погибших предать земле… а дело предать забвению.

Векавищев сказал:

— Вы не коммунисты, вы — тряпки какие-то и соглашенцы.

И яростно хлопнул дверью.

Федотов подождал, пока уляжется поднятый Векавищевым гул, и поднял руку:

— Ставлю на голосование. Кто за предложение Григория Александровича, товарищи, — прошу.

* * *

Степан Самарин медленно приходил в себя после случившегося. По правде говоря, он плохо помнил события, которые предшествовали его попаданию в больницу. Как с Варей гулял — помнил. Какие слова ей говорил, как ее глаза сияли в ответ — помнил. Потом Глеб Царев появился, схватил Варю за руку, а Степану преградили путь какие-то хари. И остальное потонуло в тумане. Только ноющая боль осталась в боку — сломаны были два ребра. Врач говорит — легко отделался. Могли запинать и до разрыва селезенки и до смерти убить вообще. По голове всего несколько раз заехали — еще одна удача. Тяжелым сапогом запросто можно человеку висок проломить. «Плюс к тому, конечно, молодой, здоровый организм, — прибавил врач. — Это положительно сказывается на процессе выздоровления. В общем, вам повезло. Будь на вашем месте кто-нибудь менее твердолобый — дело могло бы закончиться похоронами».

Врачи всегда умели подбадривать пациентов.

В больнице Степана никто не навещал. Тот буровик, который спас ему жизнь, не приходил. Самарин даже имени его не выяснил. Он вообще не очень хорошо представлял себе его лицо, так что при встрече, наверное, и не узнал бы. Хотя благодарность в сердце сохранил.

Денис давно уехал в Москву. Уже и очерк свой написал. В «Комсомольской правде», однако, его Степан не видел. Может, и вышел — да газета прошла мимо Степана. Как и многое за этот трудный месяц выздоровления.

Говорят, заглядывала Дора Семеновна. Эта женщина, как курица-мать, опекала всех своих подопечных. Душевный человек. Но Дору Семеновну к больному не пустили. Он находился в тяжелом состоянии. Запрещено беспокоить.

Не пустили и следователя — тому пришлось ждать, пока потерпевший встанет на ноги. Врач откладывал допрос. Хулиганы были из местных, никуда не денутся, не сбегут. А у Степана все лицо забинтовано и пальцы не гнутся — ни говорить, ни писать не может. И мучить его лишний раз не стоило.

Но вот уже и бинты сняли, и посетителям открыли «зеленую улицу». Степан ходил по больничным коридорам, хромая, в зеркало смотреться избегал — разукрашен был здорово.

Следователь, товарищ Харитонов, принес больному яблочки. Где достал только такие хорошие посреди зимы? Небось в магазине ему отложили. Степан, избалованный Москвой, яблочками мало был впечатлен. А напрасно. Это был очевидный знак внимания со стороны власти. Власть хотела Степана задобрить. И потому Степану следовало бы насторожиться и получше «читать между строк».

— Самарин, — произнес следователь в белом халате поверх формы, — здравствуйте. — Он уселся на край соседней койки, разложил на коленях портфель и поверх портфеля лист бумаги. — Моя фамилия Харитонов.

— Очень приятно, — безразличным тоном произнес Самарин, почесывая щеку.

Следователь поглядел на него с легкой озабоченностью во взгляде:

— Что?

— Да так, заживает — чешется, — объяснил Степан. — Врач говорит, это нормальное дело.

— Ясно. — Харитонов откашлялся. — Я должен записать ваши показания и потом уже решать, возбуждать ли на их основании уголовное дело. Потому что некоторые товарищи из числа буровиков считают, что уголовное дело возбудить просто необходимо.

— Гкм, — отозвался Степан. — Да?

Следователь никак не отреагировал на явную иронию, прозвучавшую в тоне молодого человека.

— Без показаний потерпевшего я не могу этого сделать. Поэтому расскажите теперь, при каких обстоятельствах вы получили эти травмы.

— Ну, — начал Самарин, — мы шли…

— Стоп, — следователь сразу же перестал писать и поднял ладонь. — Кто это «мы»?

— Ну, я и моя невеста — Варвара Царева, — объяснил Степан. — Мы гуляли, а к нам пристали местные молодые люди. Шпана, в общем.

— И сколько их было? Шпаны? — уточнил следователь.

Странно — он ничего не записывал.

— Шесть или семь человек, не помню сейчас, — ответил Степан.

— Значит, вы не можете точно указать, сколько человек на вас, по вашим словам, напало? — наседал следователь.

Впервые в ясный ум Степана закралось подозрение, что следователь, возможно, вовсе не на его стороне. Он пожал плечами:

— Что означает «по вашим словам»? Все так и было, как я говорю!

— А у меня имеется информация, что это вы спровоцировали данную драку, — настаивал Харитонов.

— Вы это серьезно? — изумился Степан. Мир не переставал открывать перед ним все новые и новые грани.

Однако Харитонов и не думал улыбаться. Он имел в виду ровно то, что сказал. Драку спровоцировал потерпевший. Сам виноват.

— Я более чем серьезен, — заверил Харитонов Степана. — У меня есть показания шести свидетелей о том, что именно вы были зачинщиком. Хамили! Высмеивали местных жителей! Похвалялись московскими знакомствами! Что, не было такого?

Он прищурился. У Степана упало сердце, и стало ему вдруг тоскливо и скучно. Ничего доказать не удастся. Этот Харитонов — он же сам из местных. Здесь все друг с другом повязаны, не родством, так кумовством. Надо просто радоваться тому, что жив остался и сравнительно здоров, а если начать искать правду — так не будешь ни здоров, ни жив.

— Понятно, — буркнул Степан. И замолчал. Ему казалось, что разговор окончен, но следователь еще не уходил — все ждал чего-то. Какой-то последней точки.

Степан посмотрел на него и встретил очень пристальный, пронизывающий взгляд маленьких, темно-серых глазок Харитонова.

— Ну так что, гражданин Самарин, — медленно, упирая на каждое слово, осведомился следователь, — будем мы с вами возбуждать уголовное дело?

— Нет, — покачал головой Степан.

— Разумно, — одобрил следователь. Вот теперь он встал. Кивнул Степану. И доброжелательно, почти дружески прибавил: — Яблочки-то ешьте. Помогают при выздоровлении. Витамин!

Он вышел и захлопнул за собой дверь. Степан посидел немного на кровати в неподвижности, приходя в себя. Потом встал, приблизился к окну, взялся руками за подоконник. Зима постепенно переставала лютовать, уже ощущалось дыхание весны. Перелом зимним холодам произошел, хотя до лета еще ждать и ждать. Ладно, подождем. Вся жизнь впереди.

На дорожке перед больницей Степан увидел следователя Харитонова. Поморщился. Ну до чего же неприятный тип! Харитонов шагал широко, уверенно, портфель покачивался у него в руке. От стены отделился какой-то человек и, приплясывая, задом наперед побежал перед Харитоновым. Казалось, будто он исполняет странный, нелепый танец, в котором было все: и заискиванье перед более сильным, и радость, и как будто немножко виноватости.

Самарин вдруг узнал одного из тех, кто нападал на него в котельной. Точно. Вот сейчас он повернулся, как бы почуяв на себе взгляд, и посмотрел в сторону больничного окна. Точно, этот был там, в котельной. Бил лежачего, бил ногами. Чего же это он перед Харитоновым-то выплясывает? А Харитонов его остановил, руку ему на плечо положил успокаивающе. Да, не будет здесь никакой правды — все куплено.

Если бы Степан слышал разговор между следователем и хулиганом, то огорчился бы еще больше.

— Ну что? Что этот-то говорит? — спрашивал молодой бандит.

— Не будет уголовного дела, — коротко бросил ему Харитонов. — Разумный парень. Без слов понял.

— Ой, спасибо, спасибо, папа! — обрадовался парень.

Харитонов взял его за плечо.

— Чтоб несколько дней из дома — ни ногой! И не болтай языком. Тебе ясно?

— Да я не болтал, он же сам начал, папа, он сам!.. — Парень зачем-то понес всю ту белиберду, которую Харитонов уже записал в протокол.

— Ладно, — сказал Харитонов. — Все. Дело закрыто.

Степан еще раз почесал щеку. Он верил в конечное торжество добра. Конечно, Харитонов может сейчас радоваться, а эти шавки — праздновать победу, но рано или поздно все изменится. Для того и совершилась полвека назад Октябрьская революция, чтобы люди жили счастливо и по справедливости. Доберутся и до Харитонова. А бороться с Молохом прямо сейчас и в одиночку, со сломанными ребрами — это Степану не под силу. Придется набираться терпения и ждать.

— Молодой человек! — услышал он за спиной голос врача. — Ну что это такое, а? Выздоравливающие — просто как дети. Хуже, хуже детей! Ребенка можно хотя бы запугать, а со взрослыми что мне делать? Вы нарушаете постельный режим. Хотите поскорее поправиться? Хотите! Ну так извольте лечь и вставать только по нужде. А будете безобразничать — прикажу сестре дежурить и подавать вам «утку».

Степан в ужасе сморщился.

— Простите, доктор! Больше не повторится. Понимаете, показалось, будто кто-то стучит ко мне в окно.

— Охотно верю, — кивнул врач, сурово надзирая за тем, как Степан возвращается в постель. — Особенно учитывая, что ваша палата на втором этаже. Наличие снежного человека гигантского роста — уже доказанный факт, и один из них как раз живет в Междуреченске.

* * *

Сельский магазин открывался после двух часов дня, когда начинался обеденный перерыв у работающих. С утра, если приезжала машина, шла разгрузка товара, а если машина не приезжала, то продавщица, заведующая и грузчик отдыхали со спокойной совестью.

Макар Дорошин привез новый красивый плакат: «Берегите хлеб», которым продавщица украсила торговый зал. Пыльная «Книга жалоб и предложений» свисала на серой нитке, туда никто никогда ничего не записывал.

Библиотекарша Маша покупала в магазине хлеб, капусту и молоко в бутылке. Зарплата у библиотекарши скудная, да и выбор продуктов, прямо скажем, невеликий. Но это не мешало Маше расцветать и хорошеть. Драма с разводом осталась в далеком-далеком прошлом. Маша с головой ушла в работу. Ну и был, конечно, человек, при виде которого Машино сердце потихоньку оттаивало. Внимательный, интеллигентный. И надо же такому случиться, чтобы как раз он и вошел в магазин одновременно с Машей.

— Здравствуйте, Андрей Иванович.

Векавищев поневоле широко улыбнулся. Ну как не улыбнешься при виде такой красавицы! Да ладно, красивая — это полдела, а ведь Маша была еще такая милая. Ресницы темные, глаза светлые. И улыбка у нее такая девичья.

Векавищев нравился Маше. Очень нравился. Ей казалось — с таким человеком можно ничего не бояться. Ни холодов зимних с бурями, ни голода, если случится, ни войны, если, не дай бог, грянет, — ничего. Он всегда будет добрым, внимательным. Он всегда будет теплым.

Вера, с которой Маша поделилась своими соображениями, прямо руками замахала:

— Ой, Машка, какая ты умная! Ты действуй. Действуй решительно. Когда девушка хочет парня захомутать, она ему постоянно на пути попадается — как бы невзначай. Чтобы он задумался. Если улыбаться тебе начнет — половину дела ты сделала. Там уже и до объяснения недалеко. Увидишь! Только бы все получилось!..

Сама судьба покровительствовала Маше — она действительно то и дело сталкивалась с Векавищевым. И он действительно начал улыбаться при этих встречах. Лишь одно немного смущало Машу. По непонятной причине она привыкла видеть Василия Болото. Когда он входил в библиотеку, всегда настороженный и готовый дать отпор, точно дикий зверь в человечьем жилище, Маша сразу же раздражалась. Как домашняя кошка при виде чужой собаки.

Шерсть на загривке дыбом, когти наружу, глаза вспыхивают. Зачем пришел, что ему надо, почему ходит и ходит?! Но когда Василия подолгу не было, Маша начинала тревожиться, скучать.

«Он просто как дурная привычка, как сигареты. Пристрастишься — и не бросить потом», — беспокойно говорила себе Маша.

Сейчас в магазин вслед за Векавищевым вошел и Болото. Они покупали на всю бригаду печенье, которое им отложила заботливая и любящая своих фаворитов ее величество продавщица тетя Катя. Болото маячил поблизости от мастера, в разговор не встревал, сверлил Машу взглядом из полутьмы. И Маша сразу же рассердилась. На Василия даже не покосилась, зато перед Векавищевым расцвела в улыбке:

— Андрей Иванович, что это вы к нам в библиотеку не заходите?

— Да не до книг сейчас, Маша, — честно признался он.

— Напрасно, — покачала она головой. — У нас новое поступление. Фенимора Купера привезли. А еще Анатолий Тушкан — «Друзья и враги Анатолия Русакова». Слыхали?

— Нет.

— Ну что вы, этой книжкой вся Москва зачитывается! — воскликнула Маша. — Очень интересно! Как демобилизованный комсомолец столкнулся в мирной жизни с антиобщественными элементами, как сражался с ними, чтобы мирная жизнь действительно была мирной. Это книга о дружбе, о смелости.

— Что ж, придется зайти, — сказал Векавищев, но по его лицу Маша видела: он говорит это просто так, может быть, для того, чтобы сделать приятное красивой девушке или для поддержания разговора. Просто князь Андрей Болконский какой-то. Моя жизнь в светском обществе. Ведь не зайдет же! Не любит читать. Предпочитает совершать дела, а не в книжках их исследовать.

Продавщица, вручая Василию Болото большой пакет с печеньем, прервала «светский» диалог Векавищева с Машей:

— Иваныч, для себя брать-то будешь что?

— Буханку черного и кефир.

Он расплатился и вышел из магазина вслед за Машей.

Она нарочно замешкалась возле большого плаката «Слава труду!». Когда он поравнялся с ней, вдруг коснулась его воротника:

— Андрей Иванович! Рубашка-то у вас вон замятая.

И быстрым, почти материнским движением заправила ворот рубашки за воротник пальто. Это прикосновение приятно было Векавищеву. Да, милая девушка. Добрая. Будь у Векавищева доченька — была бы, наверное, Машина ровесница или чуть помладше. Ладно, о «доченьках» не думать! Нет семьи — и уже не будет. Нет детей — и уже не будет. А Алина… Из сердца ее не выкинешь. Живет там, затаилась, невидимая и неслышимая. Ладно.

— Так хозяйки-то у меня нет, — улыбнулся Векавищев Маше.

А та вдруг нахмурила длинные черные брови и прямо сказала:

— Так, может, уже попрощаться стоит с холостяцкой жизнью?

Не хотелось обижать Машу прямым отказом. И объяснять ей что-то — ох не хотелось. Сама догадается. Не так обидно будет. Поплачет, может быть, но не ожесточится же, поймет.

— Я подумаю на досуге, — мягко произнес Векавищев.

Ни Андрей Иванович, ни Маша не видели, как Василий Болото, забытый ими, бродил вокруг, держась невидимкой и в отдалении. Наблюдал, сопоставлял. Поджимал губы. Не нравилось ему увиденное. Андрей Иванович — что ж, мужчина видный, заслуженный, если счастье ему в руки плывет, то Болото противиться не будет. Честный поединок. И Маша вроде как довольна. Но — тут Василий лукавить не мог — не было в душе самого Василия того бескорыстия, про которое Пушкин говорит:

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Иными словами, не ощущал в себе Болото дяди Вани. Чтоб вот так — застукать любимую женщину с другим и смириться.

Да, плохо все. Доводы рассудка — они не всегда работают. Кипит наш разум возмущенный.

Да пошло оно все куда подальше!..

Вечером того же дня Василий написал заявление и попросился на сорок вторую буровую, где не хватало людей. Проявил, так сказать, сознательность. Потому как у Векавищева план выполнялся и ожидались премии, а на сорок второй ничего, кроме зеленой тоски и пьяных рож, не ожидалось. Ну разве что добрая фея махнет палочкой и что-нибудь переменит. На что надежды, само собой, не имелось.

* * *

История с трагической гибелью нефтяников, замерзших в вахтовой машине, надолго расколола управление. Большинство считало, что при имеющейся текучке кадров разбрасываться квалифицированными работниками не приходится и каким бы ни был моральный облик Виталия Казанца, а дело свое он знает и его буровая в передовиках. Другие — их было меньшинство, но среди них зато находился Векавищев, — полагали, что Казанец виноват в случившемся и то, что он до сих пор не понес наказания, это позор.

Дорошин, как всегда, пытался свести враждующие стороны, помирить их, помочь им, по крайней мере, найти общий язык. Но какое там! Буров с Векавищевым недаром столько лет были лучшими друзьями — рассорились не на шутку.

— Вы просто как эти, у Гоголя, — неудачно пытался шутить парторг.

Буров только пожимал плечами.

Конфликт усугублялся тем, что нехватка кадров не была начальственным мифом, выдуманным для того, чтобы стращать подчиненных. Людей, особенно толковых, действительно не хватало. И Бурову приходилось идти на крайние меры. В одно прекрасное утро, например, он огорошил Макара Степановича новой идеей:

— На сорок вторую буровую необходимо назначать нового бурового мастера. Я туда ездил — действительно, безобразие. Пьянство, все распустились. Работают отвратительно — еще куда ни шло, но ведь все спустя рукава делается. До несчастного случая рукой подать. Что тогда? Опять в мерзлую землю людей опускать, а потом иметь с Москвой приятные объяснения?

— Тебя объяснения с Москвой беспокоят? — спросил Дорошин.

— Меня все беспокоит! — взревел Буров. Он постучал карандашом по бумагам и заключил мертвяще-спокойным тоном: — В общем, я принял решение. На сорок вторую назначаю Елисеева. Как тебе такая кандидатура?

Дорошин отреагировал мгновенно:

— Векавищев тебя убьет!

— В очередь пусть встанет, — огрызнулся Буров. — Ты мне лучше скажи, а что делать-то? Сам знаю, что отрываю от него отличного помбура. С другой стороны, Елисееву пора расти.

— Это на сорок второй-то? — хмыкнул Дорошин. — Ты еще в трясину его посади. И погляди, как он там расти будет.

— Я в Елисеева верю, — заявил Буров.

— Это ты от безнадежности так говоришь, — вздохнул Дорошин, почти дословно повторяя сказанное когда-то Векавищевым. — Вот что, Саныч. Ты вообще собираешься мириться с Андреем? Или вы теперь до конца жизни лютые враги?

— Как я буду с ним мириться, если он со мной не разговаривает? — резко ответил Буров. — Изображает, будто меня на свете нет. А? Люди замерзли, а я, гад такой и враг народа, заступился за Казанца. Вместо того, чтобы этого Казанца, значит, примерно расстрелять. Ну да, у нас ведь только Андрей Иванович принципиальный, а Григорий Александрович Буров такой роскоши себе позволить не может, потому что начальник. Шире мыслит! Видит шире! Отвечает не только за свою собственную бригаду, но и за все управление! Эта светлая идея в голове товарища Векавищева, конечно, не умещается. Да и потом, не один же Казанец виноват в случившемся. Не он же один! Ладно, все. С Векавищевым у меня покончено. Я уж с ним и так и эдак, как с Натальей, боярской дочерью, а он морду воротит. Теперь только по имени-отчеству и только по делу.

Векавищев тоже тяжело переживал ситуацию. У него собственный слушатель имелся — Авдеев Илья Ильич. Ильич был человеком еще более терпеливым, чем Дорошин, но гораздо более ехидным. И ехидство это проявлялось не столько в словах, сколько в прищуре, в смешках и интонации. Впрочем, Векавищев привык. Успел отрастить толстую шкуру. Сейчас, впрочем, Андрея Ивановича беспокоили не столько сложности и тонкости его отношений со старым другом и начальником, сколько некие весьма подозрительные действия этого самого начальника. Идя от вышки к вагончику, Векавищев наседал на Авдеева:

— Вот скажи, Ильич, нет, ты мне скажи: по-твоему как, Буров во всем этом конфликте прав?

— Кто начальник, тот и прав, — ответил умудренный жизнью Авдеев.

— Это ты меня подразнить хочешь, — догадался Векавищев. — Ну, ничего у тебя не получилось. Запиши где-нибудь. А по правде мне скажи — как считаешь?

— Я считаю, решение принято и спорить с ним бесполезно. Казанец остается.

— Ты на их стороне, что ли? — вскипел Векавищев.

— Я на стороне здравого смысла, — отозвался Авдеев.

Векавищев помолчал и спросил о другом:

— А как думаешь, зачем Буров вызвал Елисеева в управление?

— Да понятия не имею!

— Ох, сердцем чую: новую провокацию готовит! — воскликнул Векавищев. — Он нарочно способы изыскивает побольнее меня уязвить. Нарочно, учти. Возможностей у него как у начальника много, вот и глумится.

— Пора вам выпить мировую, — не выдержал Авдеев. — Утомили вы всех своей враждой.

— Предлагаешь мне идти против моих принципов? — прищурился Векавищев зло. — Не ожидал от тебя, Ильич!

— Господь с тобой, Андрей, какие принципы! — начал Авдеев. — Но все-таки…

— Никаких «но»! — рявкнул Векавищев.

На счастье, возле вагончика остановилась машина, и тягостный разговор оборвался. Из машины вышел Елисеев. Он был, как всегда, опрятен, подтянут и невозмутим, но опытный глаз Векавищева различил какую-то непривычную растерянность на лице помбура. Сердце у него дрогнуло. Сердце-вещун. Не обмануло — провокация со стороны начальника глядела на него из виноватых глаз Георгия.

— Что случилось? — властно спросил Векавищев. — Говори, Георгий. Ну?!

— Андрей Иванович, — промолвил Елисеев, — тут такое дело… Меня назначили буровым мастером на сорок вторую.

Он опустил голову.

Векавищев взревел:

— Убью!

Бесстрашный Елисеев вздрогнул. Илья Ильич вздохнул:

— Это он не тебе, Георгий.

Векавищев резко повернулся и почти побежал в сторону буровой вышки. На полпути он остановился и закричал срывающимся голосом:

— Вот что, Георгий! Увидишь Бурова — передай ему мои слова. Только дословно! Мол, знать его не хочу и чтоб ноги его здесь не было!

Елисеев выглядел несчастным. Назначению он был, конечно, рад: теперь можно будет развернуться как следует, да и сорок вторая — интересная задача, там много нерешенных проблем, по словам Бурова. В общем, очередной вызов человеческим и профессиональным качествам Елисеева. Не ответить на этот вызов он не мог. А со стороны это смотрится так, будто Елисеев — неблагодарная скотина по отношению к Векавищеву, своему наставнику, который принял его как родного.

Авдеев хорошо понимал все, что творится в душе у молодого человека. Проговорил негромко:

— Не обращай внимания, Гоша. Андрей теперь злой как собака на всех. Сначала Васька Болото ушел от него без объяснения причин. Тоже на сорок вторую, кстати. Встретитесь там, все знакомое лицо — легче тебе будет. Васька мужик сволочной в смысле подраться, но в нем еще много неизведанных глубин. Сам по себе он не гнилой человек и работник каких мало, вот тебе и опора. Мда… А Андрей… Перемелется.

— Думаешь? — негромко, с болью переспросил Елисеев.

— Уверен, — не задумываясь ответил Илья Ильич. И пожал ему руку: — Поздравляю, Георгий. Так держать.

* * *

На сорок второй Елисеева встретило полное запустение. В вагончике под выгоревшим вымпелом — чья-то давняя награда за спортивные достижения — сидел человек в ватнике. Перед ним в жестяной кружке имелся напиток неизвестного происхождения, обладавший резким спиртовым запахом. При появлении Елисеева он нехотя поднял голову и поглядел на вошедшего с нескрываемой издевкой.

Трудно было представить себе что-то более странное и неподходящее для здешней обстановки, чем Георгий Елисеев, чистюля в клетчатой рубашке.

— Здравствуйте, — проговорил Елисеев со спокойствием, достойным индейца в описании Фенимора Купера. — Могу я узнать вашу фамилию?

После долгой, выразительной паузы человек за столом ответствовал:

— Вахид Ахметов. Помощник бурового мастера. Хотя самого мастера ой как давно уже нет. Я понятно ответил?

— Вполне, — коротко бросил Елисеев. — Меня зовут Георгий Алексеевич Елисеев. Я — новый буровой мастер.

После новой паузы, во время которой Вахид Ахметов осмысливал информацию, помбур усмехнулся и просто, ласково спросил:

— Пить будешь, Гоша?

Елисеев никогда не пил с подчиненными. Но развивать эту тему сейчас счел преждевременным. Потом все встанет на свои места. Сначала надо поговорить с людьми, поглядеть на них.

— Буду, — сказал Елисеев. — Налей.

Ахметов взял вторую кружку, понюхал, сморщился.

— Черт, одеколоном воняет. Возьми мою, моя тут, кажется, единственная не воняет.

Елисеев взял, поставил перед собой на стол.

— Товарищ Ахметов, я на двоих соображать не привык. Позови сюда всех свободных от смены, хорошо?

— Молодец, — одобрил Ахметов. — Уважаю!

Он не спеша вышел и так же не спеша вернулся. С ним явилось еще пятеро. Они уселись за стол и выжидательно посмотрели на нового мастера. С виду мальчонка хлипкий, но это ведь с виду. У Векавищева работал (слух уже прошел). Жив остался. Что само по себе ценно. Ахметов, впрочем, больших надежд не питал. Бывают такие места — не заладится дело, и хоть ты тут умри. И кому не повезло в таком месте очутиться — дрыгайся не дрыгайся, масла не собьешь. Это только та лягушка, которая в сливки или там в сметану угодила, может своим дрыганьем сбить масло и выбраться. А та, которая в ведре с водой, — так в воде и останется. Из воды только одна твердая материя получается — лед. Что опять же не сулит ничего хорошего и от лягушки никак не зависит.

Елисеев, впрочем, данный факт решил проигнорировать. Выступил с настоящей речью.

— Говорю в первый и последний раз. Разгильдяйства и саботажа не потерплю. Увижу на буровой кого-то пьяным — уволю к чертовой матери. Сам привык работать и остальным скучать не дам.

Василий Болото сидел в углу, помалкивал. У Василия уже образовался авторитет на новом месте. Захотел бы — стал бы неформальным лидером, задатки имелись, кулаки тоже. Но Василий предпочитал уединение. Не то чтобы гордый, просто мыслей в голове много накопилось, а пустые разговоры и пьянка отвлекают.

Елисеева Болото знал не то чтобы близко — но работали все же вместе. Приблизительно догадывался и чего ожидать от нового мастера. Так что никаких новостей для Василия тут не было. Елисеева нужно поддержать, и Болото выжидал подходящего момента. А еще любопытно было Василию, как выкрутится молодой специалист теперь, когда за спиной не маячат такие зубры, как Векавищев с Авдеевым. Вроде бы пока не смущался. Ну что ж, молодец. Давай жги дальше.

Один из бурильщиков приподнялся:

— Да мы ж не против работы, товарищ начальник! — Он прижал руки к сердцу. — Только вот жить и питаться как скоты не хотим.

Другой прибавил:

— Мы уже про себя решили: человеческих условий не будет — уедем домой.

— Проблемы решу, — проговорил Елисеев, переводя настороженный взгляд с одного лица на другое. — Это я обещаю.

Ахметов невесело рассмеялся:

— Да ты не обещай, просто реши. А то много раз нам тут сказочки рассказывали.

Так, пора. Болото встал, вытер ладони о штаны.

— Ладно, все понятно, — подытожил он. — Пошли работать.

Елисеев проводил его глазами. Если Болото не будет на его стороне — бригаду он потеряет.

Болото между тем не спешил. Продолжал наблюдать, делать выводы. Одно дело — когда они вместе ходили под началом у Векавищева, другое — когда Елисеев сам заделался начальником. Поглядим, поглядим, какой из него начальник. «Проблемы решу» — какой скорый!..

Новое столкновение произошло вечером, во время ужина. Елисеев зашел в столовую, быстро осмотрелся по сторонам. Люди уже сидели за столами, накрытыми клеенкой. Клеенка старая, потертая, но чистая, без свинства. Вообще выглядит столовая прилично, решил Елисеев и заглянул в окошечко раздачи. И повар ему понравился: похож на персонажа из мультфильма. Полный, румяный, в чистом белом фартуке и колпаке. Поздоровался с мастером приветливо, самолично «насыпал» борща в тарелку, плюхнул сметанки, присыпал высушенной зеленью и подал с улыбкой:

— Будьте любезны.

Елисеев не знал, но повара так и называли здесь — «Будьте любезны». Не знал он и того, что такое приветствие слышит от повара далеко не всякий…

Поглощенный сегодняшними впечатлениями и раздумьями о тяжелом наследстве, которое осталось ему от прежнего мастера, Елисеев машинально принялся хлебать борщ. Да, вкусно. «Нажористо», как говорят мужики. И мяса кусочек нашелся, да и сметаны «Будьте любезны» не пожалел.

Елисеев так глубоко зашел в свои мысли, что не обратил внимания на соседа по столу. А сосед — Василий Болото — пристально буравил мастера недобрыми глазами. Наконец заговорил:

— Вкусно?

Елисеев вздрогнул, будто пробудился ото сна. Удивленно глянул на Болото. Странный вопрос. Это что — вместо «приятного аппетита», что ли?

— Вкусно, — ответил Елисеев.

И только теперь насторожился. Ох не просто так заговорил с ним молчун Болото! Что-то нехорошее у буровика на уме.

— А мне невкусно, — отрезал Болото. — Может, тарелками поменяемся?

Елисеев поднял бровь.

— Ты что… хочешь сказать, что руководящему составу здесь положено лучшее меню?

— Ага, — развязно ответствовал Болото. — Именно. А вы что, не заметили, Георгий Алексеевич? Разве повар при раздаче не сказал вам «Будьте любезны»? Он такое не всякому говорит, а только избранным членам общества. Как в английском клубе с джентльменами.

Елисеев был настолько поражен услышанным, что пропустил мимо ушей удивительное в устах драчуна и работяги Василия Болото упоминание об «английском клубе с джентльменами». Да тут… крепостное право какое-то! Ярость медленно вскипела в душе Георгия. Но он не был бы верен себе, если бы позволил этой ярости выплеснуться через край. Несколько секунд он прислушивался к тому, как гнев и неистовое желание срочно набить повару морду утихают, остывают, превращаются в ледяную уверенность в собственной правоте. Георгий отодвинул от себя тарелку, не спеша направился к окошку раздачи. Он уже видел улыбающееся приятное лицо повара.

Болото с ехидным любопытством наблюдал за происходящим.

Елисеев вошел на кухню и уставился на повара. Теперь тот слегка смутился.

— Что-то не так, Георгий Алексеевич? Борщ нежирный?

— Какое право вы имели, — слегка задыхаясь от сдерживаемого гнева, заговорил Елисеев, — делить бурильщиков на касты?

— Что, простите, будьте любезны? — пискнул повар.

Происходило что-то странное. Начальник недоволен. Однако повар не испугался. Нужно просто выяснить, что именно не устраивает нового начальника, и поправить дело.

— Разные меню, — пояснил Елисеев и скрипнул зубами.

Повар с облегчением вздохнул.

— Бывший буровой мастер был не против, — объяснил он. — Ситуация ведь какая: хороших продуктов в любом случае на всю бригаду не хватит, поэтому приходится чем-то жертвовать…

— Вот тобой и пожертвуем, — совершенно успокоившись, произнес Елисеев. — Прямо сейчас.

Он схватил повара за ухо, морщась от отвращения, и выволок из пищеблока. Василий Болото с нескрываемым наслаждением наблюдал за этой сценой. Следует отдать Василию должное — особенного злорадства он не испытывал. К физической боли Болото относился равнодушно, потому что — в этом он Маше не соврал — он действительно занимался боксом. Есть много вещей, гораздо более значительных, нежели физическая боль. Например, вот такие забавные сценки. Они и сами по себе занятные, а если еще учесть, что речь идет о некоем возмездии, о восстановлении справедливости… Настоящий праздник для ценителя изящных искусств.

Елисеев вышвырнул повара «Будьте любезны» за дверь. Буровики еще слышали, как он говорит, обращаясь к Вахиду:

— Завтра первым же рейсом отправь этого лизоблюда к чертовой матери с буровой. Есть поблизости деревня? Надо бы нам нанять нормальную повариху…

Рыдающий голос повара:

— Начальник, я же хотел как лучше!..

И наконец яростный крик Елисеева:

— Молчать! Будьте любезны!..

«Да, этот, пожалуй, подходит», — решил Болото и флегматично доел сперва свою порцию, а потом и остывшую елисеевскую.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кадровый вопрос продолжал донимать Бурова, и с каждым днем все острее. Люди не выдерживали тяжелых условий работы и уезжали на большую землю. Вот так пришлось распрощаться с Банниковым, который несколько лет более-менее успешно занимался бытовыми вопросами нефтяников. Ничего не поделаешь. Банников уже не юноша, лучшие годы своей жизни отдал освоению новых земель… А теперь подступили проблемы со здоровьем. Возраст, знаете ли. И ночевки на сырой земле, и падения с крыш — когда-то все это казалось ерундой, подумаешь, упал, встал да отряхнулся и десять лет об этом не вспоминал… Но прошли десять лет — и вспомнился каждый синяк.

Вопрос даже не обсуждался. По заключению медицинской комиссии, ехать в более теплый и подходящий климат необходимо как можно скорее. «Через год товарищ Банников вообще не годен будет ни для какой работы, так что не вижу смысла ему задерживаться. Он вам, Григорий Александрович, больше не опора», — отрезал правду-матку врач.

И Банников собрал чемоданы. Он понимал, что врач прав. В глубине души немного радовался отъезду. Усталость накопилась, появилось желание просто посидеть на солнышке, ничего не делая, с книгой на коленях… Сдался старый волк. От Бурова, конечно, свои настроения он скрывал. Улыбался на прощание и смущенно разводил руками:

— Сам понимаешь, Григорий Александрович, если бы не здоровье… Эх, подвел я тебя.

— Ничего, — Буров хлопнул его по плечу. — Выздоравливай. Желаю удачи на новой работе.

— Кабы я уехал, если бы не доктора… — сказал Банников, усаживаясь в машину, чтобы ехать на аэродром.

— Ну все, пора, пора! — Буров помахал ему рукой, а когда машина отъехала, повернулся к Дорошину: — Жаль, хороший был работник. Что теперь делать — ума не приложу. Из Москвы сообщали, что пришлют мне нового зама. Когда пришлют, кого? Каким еще окажется — да и сработаемся ли… Или новая версия Михеева приедет следить за каждым моим шагом да доносить по телефону высшему руководству…

— Ты в преждевременный пессимизм не впадай, Григорий Александрович, — сказал парторг. — Многие с нами работали, многие от нас уехали, многие приехали.

— Ты мне описываешь ситуацию текучки кадров, — поморщился Буров. — Я это все знаю. Как с ней бороться — вот что ты мне скажи.

— Пока человеческих условий не будет, таких, чтобы людям привлекательно было бы жить в Междуреченске, — никак. — Парторг не питал иллюзий. Буров, впрочем, тоже. — Сюда приезжают на заработки. Наемники, одно слово! А нам нужно, чтобы сюда приезжали жить. Понимаешь, Саныч? Жить и трудиться на благо этого края. Поэтому, ты уж меня прости, конечно, но Банников уже не справлялся. Нужны свежий взгляд и новые силы.

— Когда-нибудь и нас с тобой так же спишут, — мрачно предрек Буров.

— Это еще когда будет… — Дорошин махнул рукой. — Кстати, ты в курсе, что и Федотов скоро нас покинет?

— Вот эту новость я плохой не назову, — ответил Буров. — Он хоть и толковый главный инженер, но до чего мужик неприятный… И тоже, знаешь ли, дятел — постучать любит начальству.

Дорошин неопределенно пожал плечами. Он старался, по мере сил, избегать такой неприятной темы, как доносительство. Сам никогда не «стучал», на доносы, особенно анонимные, не «реагировал», но остановить стукачей тоже не останавливал. Не в силах был.

— Макар, — прицепился Буров, — вот ты объясни мне, как партийные курсы могут помочь в работе главному инженеру? Зачем Федотов туда едет? Чему его там будут учить?.. — После паузы, во время которой парторг отводил глаза и всячески демонстрировал свое нежелание обсуждать вопрос. Буров вздохнул: — Ладно. Может, он там навсегда останется…

— Кого намечаешь на место Федотова?

— Есть кандидатура, — ответил Буров. Теперь он выглядел как будто смущенным. Вообще-то смущенным товарищ Буров никогда не бывал, но Дорошин слишком хорошо знал его. Достаточно хорошо, чтобы понять: тема деликатная. И мгновенно угадал имя.

— Векавищев?

— Да.

— Сам с ним поговоришь? — настаивал парторг.

— Сам и поговорю, — взъелся Буров. — Что он, красна девица? Обихаживать его еще… Я бы его вообще в аптеку сдал на опыты. Говорят, змеиный яд сейчас начали широко применять в лекарствах. Вот пусть с клыков у Векавищева и капает… в пробирку… Тьфу ты. — Он вздохнул. — Еще одно. Уже не в первый раз слышу. Стычки между нашими и местными. Появился какой-то эстонец с автобазы, сколотил чуть ли не банду, причем ходят они с красными повязками дружинников. Вроде как наводят порядок. В общем, Макар, это тоже проблема. Точнее, я не хочу, чтобы это стало большой проблемой — давить надо в зародыше. Местная милиция их шайку покрывает. Поэтому придется нам самим.

— Какой еще эстонец с автобазы? — переспросил Дорошин.

Буров сморщился, как от зубной боли.

— Зовут Александр Койва. Родом из Тарту, что ли. Появился в Междуреченске, можно сказать, ниоткуда. Вот его не было — и вот он уже здесь, работает на автобазе и пользуется авторитетом в определенных кругах местной шпаны. Ходит с красной повязкой в окружении своих клевретов и творит, что ему вздумается. По слухам, он из уголовников.

— Слухи, слухи, — вздохнул Дорошин. — Что делать будем?

— Это ты мне ответь — когда у нас будет ДНД? — вопросом на вопрос ответил Буров.

— Сегодня, — сказал Дорошин.

Обещание нереальное, и оба понимали это.

— Сам с повязкой пойдешь, — решил Буров. — И я тоже. Буду вместе с тобой дежурить… Что ты смеешься, Макар? Не сумели мы с тобой людей организовать — значит, придется самим поработать.

* * *

А хулиганье в Междуреченске действительно начало забирать силу. Для начала Койва стакнулся с местными, безошибочно выбрав нескольких наиболее авторитетных парней и прилюдно обломав им рога. После этого совершил визит в местное отделение милиции. Спросил главного, представился.

Старшему лейтенанту Харитонову Койва понравился. Деловит, собран, неприятные вещи выражает намеками, но крайне отчетливо. Ну и репутация у него уже устоявшаяся, несмотря на короткий срок проживания в Междуреченске. Харитонову об этом доложил его сынок, один из тех, что лупцевал дурака-геолога.

«Крепкий мужик, папа, — сообщил сынок отцу, — и взгляд у него — мурашки бегают. Ты, говорит, у шпаны главный, и я это, говорит, уважаю, но не дай тебе бог встать мне поперек пути… Я ему: да кто ты такой, чтоб я тебя боялся? — Ну, перед пацанами неловко-то хвост поджимать — а он спокойно так: я тебе, мол, посоветовал, а ты не дурак, чтобы не прислушаться…»

Харитонов был невысокого мнения об умственных способностях своего отпрыска, однако в наблюдательности ему отказать не мог. И потому к разговору с Койва приготовился заранее. Знал: если Койва действительно таков, как описывают, то не преминет явиться к органам правопорядка. Первым придет. Уважение покажет. Заодно и почву прощупает. В маленьких, отдаленных от центра городках редко бывает так, чтобы милиция оказалась бесстрашной и неподкупной.

Оба с интересом разглядывали друг друга при тусклом свете железной, выкрашенной в черное лампы. Наконец Харитонов нарушил молчание:

— Ну что, Койва, наслышан я о тебе. Молодец. И пацаны твои молодцы. Дело делаете хорошее. За порядком в Междуреченске следите. До драк не доводите. Безобразных избиений и шатаний в пьяном виде не допускаете. Словом, настоящие дружинники, народные мстители.

Койва, несомненно, вышел из тюрьмы совсем недавно. Харитонов видел это по нездоровому цвету его лица, угадывал в каждом движении, в повадке. И это у него была не первая ходка. Уверенный в себе, хитрый, злой человек. Очень хорошо, лучше не придумаешь.

Харитонов наклонился, выдвинул ящик. Койва не пошевелился, но напрягся. В таком ящике у начальства что угодно может быть: бутылка спирта, оружие, документы. И точно, Харитонов вынул револьвер. Аккуратно положил его на стол. Койва проводил револьвер жадным взглядом изголодавшегося. Но по-прежнему не двигался — ждал, что дальше будет.

А дальше на свет явилась пачка красных нарукавных повязок с надписью «ДНД». Харитонов выпрямился, посмотрел Койва прямо в глаза.

— Тут буровики решили организовать отряды добровольных дружинников, чтоб за порядком наблюдать. А я им знаешь что сказал? Что не надо, потому что уже есть.

И решительно придвинул пачку красных повязок в сторону собеседника. Тот покосился, но не притронулся к подношению. Ждал, что будет дальше.

А… ничего. Харитонов продолжал спокойно, уверенно:

— Руководству твоему я позвоню. Премию не обещаю, а грамота будет.

Койва некоторое время соображал, выискивал скрытый подвох. Ясное дело, когда Харитонов говорил о «руководстве», речь не шла об автобазе. О каком-то другом руководстве, о людях, которые будут отныне покровительствовать Койва, давать ему премии, писать на него положительные характеристики. Интересно. Ему обещают не просто власть над городком, а кое-что понадежнее.

Койва решил окончательно прояснить ситуацию:

— А кто у меня руководство-то?

— Руководство у тебя — комсомол, — многозначительно произнес Харитонов. — Тебе двадцати восьми нет еще? Значит, комсомол. Однозначно.

Койва закатил глаза. Большей глупости он уже давно не слышал. Но, как говорил один до крайности авторитетный человек, чем гнуснее ложь, тем охотнее в нее верят. Пусть будет комсомол.

— Ну, чем еще могу помочь молодым комсомольцам-дружинникам? — окончательно расслабился Харитонов.

— Оружие не дадите? — полуутвердительно спросил Койва.

— Не дам, — с сожалением покачал головой Харитонов. — Не положено.

— А вот зря, — назидательно, чуть свысока отозвался Койва. — Каждая шпана здесь ходит с обрезом. Буровики монтировки под пиджаками носят. Я считаю, что правда — она же должна быть с кулаками, — выдавил он фразу, увиденную когда-то в газете.

Харитонов нахмурился. Кажется, Койва начал наглеть. Права какие-то качает, гляди ты. Револьвер ему.

— Ну, у тебя и твоих пацанов с кулаками-то все в порядке, — резко обрубил он. — И помни: единственное твое начальство — это я. Другого нет.

— Ясно, гражданин начальник, — пропел Койва и смахнул пачку нарукавных повязок к себе в шапку.

* * *

Работы у дружинников — и настоящих, и мнимых — действительно было по горло. В городке катастрофически не хватало женщин. На каждую невесту приходилось до пяти женихов. Замужние женщины в счет не шли, но даже если сосчитать всех, вплоть до тети Кати, то все равно выходило неутешительное соотношение «одна к трем». С приездом нефтяников демографическая ситуация резко ухудшилась. Мужики дурели, глушили себя работой и водкой.

Тем не менее с наступлением более-менее теплой погоды возобновились танцы. На деревянной площадке отплясывали без устали и местные, и приезжие. Танцы устраивали в пятницу, субботу и воскресенье.

Вера все-таки вытащила Машу на танцульки.

— Ты ведь в городе привыкла к разным развлечениям, — убежденно говорила Вера. — Скажешь потом, что Междуреченск — дыра, даже повеселиться толком не умеют. А у нас тоже… И музыка самая современная.

Жил да был черный кот за углом… —

разливалось в темноте с пятачка, ярко освещенного тремя прожекторами.

Маша рассеянно улыбалась. Она думала о Векавищеве, который пробуждал в ней желание прижаться к надежной мужской груди и забыть о том, каким опасным, каким неуютным может быть мир… Думала и о Василии Болото, чья близость сердила и волновала ее. На кого она сердилась — на него или на саму себя?.. Музыка мешала ей сосредоточиться на мыслях, и Маша в конце концов выбросила все из головы.

Вера тоже была сегодня необыкновенно тихая. Пока Маша бродила в темноте и мечтала, сама не зная о чем, Вера присела на скамейку. Ей даже не хотелось танцевать, пожалуй. Хотелось побыть одной, послушать музыку. Странно все так складывается…

Но уединение ее было нарушено, и очень скоро. Вера с неудовольствием увидела рядом с собой четверых молодых людей из компании молодого Харитонова. С ними был еще пятый, его она тоже знала — работает на автобазе. Сейчас, говорят, сильно сдружился с тем пришлым, с Койва. Неприятный мужик, кстати, и уже не первой свежести.

Дохнув на Веру запахом подкисшего соленого огурца, «неприятный мужик» сказал:

— Верунь, потанцуем?

Вера прикинула — как бы ловчее отшить его. А он осклабился так развязно, что ей стало совсем мерзко на душе, и она ответила прямо:

— Не хочу. Староват ты для меня.

Мужик неприятно рассмеялся:

— Надо же!.. Морду воротит. А мне вот рассказывали, что ты более сговорчивая.

Он улыбался уверенно, нагло. Про таких, как она, подобные мужики говорят «объедок». Еще молодая, еще свежая, но уже «объедок».

«Нет, — яростно подумала Вера, — ничего подобного. Я — царевна. Так мне Маша говорила. Царевна. Я не порченная вам…»

— Что ты сказал, поганец? — прищурилась она.

Однако мужик нимало не смутился. Тем более что за его спиной приплясывали от холода дружки-приятели. Он схватил Веру за руку, потащил за собой.

— Да ладно тебе ерепениться, пошли танцевать. Строишь тут из себя Белоснежку…

— Пусти! — Вера попыталась ударить его, но он, посмеиваясь сквозь зубы, уже выволок ее на танцплощадку и начал выворачивать ей руки, вертя в танце.

— Ты что делаешь? — закричала Маша, бросаясь на помощь подруге.

Харитонов резко оттолкнул девушку, и Маша упала. За нее вступился нефтяник (которому она, сама того не желая, отдавила ногу). Харитонов повалился, держась за челюсть. Для того чтобы закипела драка, потребовалось всего несколько секунд.

— Люди, что вы делаете?.. — прошептала Вера, наблюдая побоище. Маша встала, подошла к ней, девушки обнялись…

В кино драки выглядят по-другому. В кино у людей нет ни запаха, ни цвета. Они плоские и черно-белые. И дерутся очень красиво и изящно, как будто исполняют балет. Это потому, что с артистами поработал постановщик трюков.

В жизни же все обстояло гораздо менее эффектно. Воняло, как в зверинце, люди лупили как попало, падали, раскорячившись, утробно рычали… Неожиданно что-то надломилось в Машиной душе. Она с легкостью могла представить себе одним из этих дерущихся Василия Болото и, что еще более ужасно, — Андрея Ивановича. При каких-то обстоятельствах любой из них превратится в злобное, размахивающее кулаками существо, которого менее всего заботит, как оно выглядит и как от него пахнет.

Наконец появились милиционеры. Маша бросилась к ним, чтобы попросить о помощи, но они отмахнулись от девушки. Младший лейтенант, возглавлявший наряд, громко прокричал:

— Так! Что здесь происходит?

К нему мгновенно подбежал один из людей Койва. Глаз у «дружинника» был подбит, но держался он как человек, уверенный в своей правоте:

— Да вот, — он показал рукой на одного из нефтяников, — они хулиганили, а мы пытались унять.

Вера не выдержала такой несправедливости и вмешалась.

— Это не так было! — закричала она, прижимая руку к груди.

Несправедливость происходящего жгла ее как огнем, слезы заблестели на глазах. Но увы, никто даже и не подумал слушать Веру. Милиционеры переглянулись с людьми Койва. Те решили укрепить позиции:

— Товарищ лейтенант, да вы посмотрите на ихние лица, они же пьяные, от них водкой несет!

Абсолютно трезвый молодой человек из числа нефтяников даже задохнулся.

— Кто пьяный? Кто здесь пьяный? — закричал он, готовясь снова вступить в драку.

— Сержант, — приказным тоном молвил младший лейтенант, — оформляйте нарушителей.

Сержант уже «оформлял» — крутил нефтянику руки за спиной.

Вера набросилась на харитоновского приятеля:

— Ну ты гад! Ты меня грязными руками своими лапал, а теперь хочешь в герои заделаться?

Тот лишь усмехался да отворачивался. Верка еще получит свое. Много воли забрала. Ничего, Глеб ее укоротит.

Маша со свойственным ей идеализмом еще не утратила веры в органы правопорядка. Поправила платочек на голове, решительно и спокойно заговорила:

— Товарищ лейтенант, это все ложь. — Она показала на Харитонова с компанией. — Они к нам пристали, а ребята-нефтяники помогли.

От волнения Маша слегка задыхалась, но держалась уверенно. Ей нечего бояться — она разговаривает с представителем советской власти. И она права.

— Да кто к тебе, селедка, приставал? — взъелся мужик, отшитый Верой. — Я вообще с Веркой пришел общаться…

Вера вспылила, сама полезла в драку — и засветила бы мерзавцу пощечину, если бы Маша не удержала ее за руку.

— Вера, мы не можем себе позволить выглядеть таким же быдлом, как эти… господа, — выговорила она брезгливо последнее слово.

— Мы будем жаловаться! — сказал арестованный нефтяник. Он больше не «искал правды» и не вырывался, но полон был решимости бороться.

— Жалуйтесь, — равнодушно произнес младший лейтенант. — Но сначала отсидите пятнадцать суток за появление в нетрезвом виде в общественном месте.

Вот так и появляются кляксы на биографии. Пятнадцать суток — тьфу, они быстро пройдут, но «появление в нетрезвом виде в общественном месте»? И ведь никто не будет проверять, трезвый он или не трезвый. Запишут — «пьяный», и все, ходи с клеймом пьяницы до конца дней. Впрочем, парень был из бригады Векавищева. Андрей разберется — поверит. Да и места здесь… Сибирь. Здесь хрустальная биография не требуется. Ладно.

Задержанный, милиция и «дружинники» давно уже ушли. Танцы, как ни странно, возобновились. Только Вера с Машей все еще стояли с краю. Теперь им точно ничего не хотелось, только поскорее вернуться домой. Вера с досадой показала Маше оторванный рукав плаща.

— Ты посмотри, что сделали, гады… Ну гады же!

В ее глазах заблестели слезы.

Маша тихонько обняла подругу.

— Пошли домой, Вера. Не надо было нам с тобой на эти танцы ходить.

* * *

Противопоставить банде Койва, которая «наводила порядок» в Междуреченске, можно было только одно: вторую добровольную народную дружину. Созданную Буровым и Дорошиным. И руководство у этой дружины будет не липовым, как у Койва, а самым что ни есть настоящим: обком партии. Вот так.

Бурову приходилось решать одновременно целое море вопросов. Для начала — помириться с Векавищевым. Пришлось ехать к «красной девице» еще раз и разговаривать лично. Разумеется, Бурову подвернулся крайне удачный предлог… Такой предлог, что лучше и не потребуется. Ну и встряхнуть Андрея Ивановича тоже не помешает. Чтобы не дулся.

Григория Александровича встретил Авдеев.

— Где? — шепотом спросил Буров.

Авдеев кивнул на вагончик.

— Как увидел твою машину — сразу туда забрался, как барсук в нору.

— Знатно… Он еще бы голову в песок прятал, — фыркнул Буров.

— Так копать много придется, — спокойно ответствовал Илья Ильич, человек практичный.

— Сильно злится? — продолжал спрашивать Буров.

Авдеев пожал плечами.

— Так даже имя твое упоминать запрещено.

— Во как! — Буров покрутил головой и повысил голос: — В таком случае, не были бы вы так любезны, Илья Ильич, передать Андрею Ивановичу, что я тут приехал по важному делу. Хочу вас от него забрать на другой участок.

— Так Саныч, — тихо проговорил Авдеев, — я же не поеду…

И тут из вагончика ураганом выскочил Векавищев. Он был красен, как свекла, глаза его сверкали. Буров даже испугался — не перегнул ли он палку. После некоторых «шуток» люди действительно годами не разговаривают, а Векавищев был ему дорог: и как незаменимый работник, и как старый друг.

— Ты! — заорал Векавищев, начисто забыв о своем бойкоте. — Ты, Саныч, ты!.. совсем уже!.. Я тебе в глотку вцеплюсь, честное слово! Сперва Елисеева забрал, теперь Ильича тебе подавай?

Буров отпрянул и делано засмеялся, всем своим видом показывая, что эта вспышка бурной ярости его отнюдь не испугала.

— Тут особый случай, Андрей. Совершенно особый. Я его на самый сложный участок перебрасываю.

— Здесь тоже, знаешь… не сладко! — отрезал Векавищев. Багровая краска постепенно сходила с его щек. Все-таки начали они с Буровым разговаривать. Хоть кричат друг на друга, но все же…

— Саныч, — повторил Авдеев, — ты же имей в виду, что я рапорт подам, но отсюда ни ногой.

— Поедешь за милую душу, — уверенно сказал Буров. — Не сомневаюсь ни секунды. Вот прямо сейчас со мной поедешь. В роддом! Сын у тебя родился, Илья! Сын!

Авдеев вскрикнул и, по-медвежьи раскинув руки, обнял обоих друзей…

Когда взрыв радости поутих, Векавищев все-таки добавил подрагивающим голосом:

— Значит, так, Григорий Александрович. На собрании по делу Казанца я свою позицию считаю правильной. Твою, соответственно — нет… И еще раз без моего ведома заберешь кого-то с буровой — возьму отпуск за свой счет и поеду жаловаться в министерство. Согласен с такой постановкой вопроса?

— Согласен, — сказал Буров. Он сейчас на все был согласен, даже на министерство. Ему еще предстояло объявить Векавищеву, что с буровой забирают его самого. Нужен главный инженер. Позарез нужен!

* * *

Через пару дней в Междуреченск прибыл, как ни удивительно, новый зам по быту и кадрам. Быстро нашелся. Буров сразу насторожился, но новичок «прощупался» быстро: не карьерист — энтузиаст. И во многом прямая противоположность уехавшему Банникову.

Клевицкий Дмитрий Дмитриевич, в прошлом военный строитель, теперь намерен был заниматься мирным строительством. Это был высокий, худой, сутулый человек лет сорока, с длинным носом и маленькими цепкими глазками. Казалось, нет такой вещи, которая способна обескуражить его, сбить с толку. Он был готов к любым, абсолютно любым неожиданностям. Имея перед глазами ясную, конкретную цель, Дмитрий Дмитриевич не беспокоился ни о личных бытовых удобствах, ни о том, как он будет выглядеть в глазах начальства или подчиненных. В своем роде это был фанатик, одержимый делом.

Пробыв на работе приблизительно половину дня, Клевицкий принес Бурову десять докладных записок. Все в устройстве быта нефтяников было неправильным: от поселка до отопления. Детский сад держится на энтузиазме работниц. В котельной назревает бедствие. Необходимо заняться электропроводкой. Ни в коем случае нельзя упускать из виду безобразную организацию досуга трудящихся. Мы живем не для того, чтобы работать, а работаем для того, чтобы жить. Человеку необходимо разнообразить свою жизнь. Если он не находит места, где можно культурно развлечься, он идет пить водку и драться с себе подобными на танцплощадке. Что несовместимо с обликом строителя коммунизма.

— Что вы предлагаете, Дмитрий Дмитриевич? — спросил Буров, ошеломленный этим напором.

— Дворец культуры нефтяников, разумеется, — ответил Клевицкий невозмутимо.

— По-вашему, это реально?

— Абсолютно. Я составлю смету, Москва поддержит, вот увидите.

— Я уже увидел… что заработал себе головную боль по собственному желанию, — вздохнул Буров. Клевицкий ему, несомненно, нравился.

Узнав об инициативе Дорошина и Бурова по созданию собственной ДНД, Клевицкий тотчас же изъявил желание присоединиться. Буров охотно взял его. Мужчина рослый, не первой молодости — в драку сдуру не полезет. Чем больше в дружине нефтяников — тем меньше вероятность столкновения с людьми Койва. Уголовники и мелкая шпана уважают силу.

Клевицкий, затягивая узел нарукавной повязки, заметил:

— У меня, Григорий Александрович, еще пять докладных готовы, завтра отдам. Готовьтесь.

— Всегда готов, — ответил Буров. — Сейчас за Векавищевым еще зайдем. Он небось у Авдеевых ужинает. Они его подкармливают, как беспризорника.

— Он и есть беспризорник, — сердито сказал Дорошин. — Давно уже жениться пора. — И прибавил многозначительным тоном, обращаясь к Клевицкому: — Вот Векавищев — это действительно головная боль.

Буров улыбнулся:

— Ну, пошли, дружинники!

* * *

У Авдеевых дома было уютно. Это все Марта. Она умела создавать домашний очаг в любых условиях. Где-то раздобыла ковер. Не слишком новый, но красивый. Висел на стене, радовал глаз. И буфет имелся, а в буфете блестели рюмки и фарфоровая собачка-солонка, которой не пользовались.

Старшие мальчики возились в другой комнате, там же спал в кроватке третий, недавно родившийся. Марта то и дело настораживала слух: не плачет ли. Но все было тихо.

Векавищев отогревался душой в этом доме. Авдеев, как всегда, посмеивался над ним.

— Значит, ты у нас теперь начальник, Андрей Иванович?

— И. о., — уточнил Векавищев, налегая на щи.

— Может, насовсем останешься. Будешь главным инженером, а? — продолжал Авдеев. И подтолкнул жену локтем: — Соли мало. Не любишь ты меня, Марта.

Марта рассеянно улыбнулась.

Авдеев, подсолив щи, продолжал:

— Ну а раз ты и. о. начальника, Андрей Иванович, значит, и во всех бедах можно тебя обвинять. На кого ж еще собак вешать? На нача-альника… — Он помолчал немного и заключил: — Мы ведь, знаешь, собираемся уезжать из Междуреченска.

Андрей Иванович поперхнулся щами.

— Уезжать? Зачем? Зачем тебе уезжать, Илья? Такую работу ты себе на большой земле никак не найдешь. Да и до пенсии тебе всего ничего осталось… Тут прибавки такие…

Он покачал головой.

Вмешалась Марта:

— Андрей, мы бы остались, но Витьке-маленькому понадобятся овощи, фрукты. Детское питание нужно, витамины. Где я все это в Междуреченске достану? Старшие сколько болели… Но старших я все же в другом месте поднимала, там хотя бы яблоки росли. У меня молоко кончается. Я ведь тоже… — Она улыбнулась невесело. — Недалеко до пенсии. А молочная кухня у нас где? Нет и не предвидится.

Векавищев решительно положил ложку на стол.

— Марта, ты подлей мне еще щей. Очень у тебя щи всегда отменные.

Марта невозмутимо наполнила еще одну тарелку.

— А ты хозяйку в дом приведи, Андрюша, я быстро научу ее такие же щи варить. Каждый день у тебя будет райская сказка.

Векавищев не на шутку обиделся:

— Это Илья тебя науськивает, да? Хватит уже над моим холостяцким положением глумиться… Захочу — женюсь. Надоело уже… Значит, так, Марта. Говорю как и. о., главней которого нету. Проблему с детским питанием, овощами-фруктами решу. В ближайшее же время. Так что, братцы, давайте-ка распаковывайте чемоданы…

— А мы и не собирали, — тихонько заметил Илья Ильич и улыбнулся «в себя».

— Чего это? — Марта округлила брови и поглядела на мужа с нескрываемым удивлением. Илья Ильич продолжал хитро усмехаться. Ну да, конечно, он у нас умнее всех. И Марту надул, и Векавищева, теперь еще Буров явится — Бурова обхитрит. Марта обняла своего Ильича, положила голову ему на плечо. Он продолжал есть щи.

Векавищев быстро прикончил вторую порцию.

— Хорошо у вас, ребята, но мне еще в ДНД дежурить.

— Это что такое? — удивилась Марта.

— Добровольная неженатая дружина, — расшифровал Авдеев.

— Опять двадцать пять за рыбу деньги! — возмутился Векавищев. — Илья, в самом деле, хватит уже! Народная это дружина, Марта, на-род-ная.

— А, — разочарованно (как показалось Векавищеву) протянула Марта. — Народная… Вот оно как…

Векавищев попрощался за руку с Ильей, поблагодарил Марту и вышел. Супруги долго еще сидели за столом, не разговаривая и ничего не делая — просто наслаждаясь покоем. Никакого «разнообразия досуга», по Клевицкому, им не требовалось. Впрочем, что с Авдеевых взять — им же и до пенсии недалеко.

* * *

И вот четверо славных народных дружинников — Дорошин, Буров, Клевицкий и Векавищев — медленно прогуливаются по темным улицам, высматривая возможных нарушителей. Эти дежурства мгновенно сблизили новичка Клевицкого с товарищами. Уже через полчаса казалось, что Дмитрий Дмитриевич всегда был здесь, в Междуреченске. Единомышленник, друг, надежный товарищ. Удивительная все-таки вещь — общее дело.

Буров рассуждал о том, о чем молчал весь день, загруженный текущими вопросами.

— Нам в хвосте плестись ни в коем случае нельзя. Потеряем хоть один месяц — проиграем все.

— Ну что мы проиграем? — возразил Клевицкий. — Отрасль прочно встала на ноги. Ничего не проиграем. Да и с чего бы?

— Ошибаешься. — Буров покачал головой. — В плане дальней перспективы — ошибаешься. Здесь забег не спринтерский, а марафонский. Дыхание собьем — все, конец, труба нам. Слыхали — американцы летят на Луну? Обещают стартовать через год.

Векавищев не выдержал:

— Ну знаешь! Обещать — не значит жениться.

Буров, однако, не давал сбить себя с мысли:

— Мужики, я серьезно. Было сообщение ТАСС. США запускают корабль с астронавтами на борту.

Векавищев упрямо помотал головой:

— Не верю! Макар, вот как ты считаешь?

Макар Степанович отвечал, как всегда, взвешенно и рассудительно:

— Им, конечно, верить на слово нельзя, но ведь все возможно… Если бы ты. к примеру, шесть лет назад меня спросил о полетах человека в космос — что бы я тебе ответил?

Все дружно рассмеялись, представив себе гипотетический диалог между Векавищевым и Макаром Степановичем. Ясное же дело, что ответил бы Дорошин: «Ненаучная фантастика для младшего школьного возраста».

— Так что вот, Андрей, — когда все отсмеялись, заключил Дорошин, — все возможно. Должны же они ответить нам за Гагарина, за Терешкову, за Леонова…

— И все равно не верю, — проворчал Андрей.

Вспомнив недавний разговор о Векавищеве с Авдеевым, Буров решил подколоть друга:

— Андрей, у тебя политика страуса.

Клевицкий быстро вмешался, не дав Векавищеву вспыхнуть и наговорить ответных дерзостей:

— Да ладно вам, мужики, пусть американцы слетают себе на Луну. Зато мы полетим на Марс.

— На Марс? — переспросил Буров.

— Лично я за нашу державу спокоен, — заявил Клевицкий.

Буров искоса посмотрел на него. Лично он, Буров, спокоен за участок работы, порученный Клевицкому. Такого ничем не собьешь, это точно. Скажут — лети на Марс и возводи там Дворец культуры марсианина, соберет в тощий портфель смену белья, пачку чертежей и полетит. И построит. Очень даже запросто.

— Ладно, — согласился Буров, — считайте, что вы меня уговорили.

«Радары» — боковое зрение — уловили движение в плохо освещенном переулке. Буров остановился. Девушки — Маша и Вера. Идут и хихикают. Все дела у них девичьи — а ведь в городе неспокойно, бродит банда, да и стемнело уже два часа как. Ну, девчонки! А потом обижаются на «происшествия».

Клевицкий мгновенно оценил встречу:

— Ого! А это кто?

Векавищев расплылся в улыбке:

— В библиотеку надо ходить, Митя. Там у нас такие чудеса собраны… собрание Фенимора Купера и новый роман «Друзья и враги Анатолия Русакова». Не слыхал? Вся Москва зачитывается.

Между тем Маша уже подошла к дружинникам. Коротко поздоровалась со всеми и заглянула в глаза Векавищеву:

— Нехорошо, Андрей Иванович. Обещали зайти и не заходите. А вас, между прочим, книжка дожидается.

Добрая улыбка против воли расплылась на лице Векавищева.

— Что же это вы так поздно с работы возвращаетесь?

Вера бойко вмешалась:

— Мы картотеку сверяли.

— А, картотеку… — изображая понимание, кивнул Векавищев.

Маша собралась с духом и задала тот вопрос, который мучил ее и так и вертелся на кончике языка:

— А куда Вася Болото пропал? Вы совсем ему в город не разрешаете приезжать?

Векавищев хмыкнул:

— Ну почему вот так сразу: «не разрешаю»? Вы меня прямо каким-то крепостником изображаете, Маша. Просто Вася Болото перевелся на самую дальнюю буровую. Ему до города теперь и не доехать.

Лицо Маши странно изменилось, сделалось как будто разочарованным…

— Он мне еще три книжки не сдал, — быстро нашлась она.

— Ну что ж, увижу — непременно ему напомню, — обещал Векавищев. И не без умысла спросил: — Может, ему что-то еще передать?

— Нет, ничего, — сказала Маша, отводя глаза.

Она попрощалась с остальными, кивнула Векавищеву, задержалась взглядом подольше на Клевицком и, подхватив Веру под руку, скрылась в переулке.

— А что это был за солидный мужчина? — Вера явно положила глаз на Клевицкого.

— Понятия не имею… — рассеянно ответила Маша, — а тебе зачем? Наверняка он женат. Выбрось из головы.

— Откуда ты знаешь, что женат?

— Да чтоб такой мужчина — да холостой ходил? — поддразнила подругу Маша.

— Векавищев тоже холостой, — парировала в ответ Вера, — и ничего!

— И ничего! — хором повторили обе и расхохотались от души.

Вот и пойми этих девчонок!..

* * *

Не сдавший книги Василий Болото проводил свои угрюмые досуги в красном уголке. Читал. Между прочим, Шекспира. А это мало что пьеса с идиотскими поступками героев, так она еще и стихами. Но в общем, если вчитаться, то захватывает.

Попытки отвлекать Василия на разные глупости заканчивались для наиболее ретивых товарищей очень грустно. Впрочем, устав после работы и употребив некоторое количество самогона, они утрачивали связь с реальностью и забывали свой предыдущий печальный опыт.

— Вась, ты здесь, что ли? — радостно обратился к Болото товарищ. — А мы тебя искали. Решили выпить по случаю окончания смены.

В руках у него гулко брякали жестяные кружки. Новый буровой мастер ясно сказал: увижу на работе пьяным — уволю к чертовой матери. И, кстати, одного уволил. К этой самой матери. Несмотря на угрозы, обещания жаловаться, протесты и ходатайства группы товарищей. Когда все эти меры воздействия на упрямого Елисеева провалились, буровики неожиданно перешли на сторону мастера и сами предложили своему незадачливому товарищу «больше не маячить» и катиться ко всем чертям.

— В самом деле, от одного пьяного столько беды может быть. Сам придешь трезвый — а под пьяного попадешь, и все, получай, мамаша, похоронку.

Но после смены — совсем другое дело. В личное время рабочих мастер не вникает. Считает святым. Чем он сам, кстати, у себя в вагончике занимается — никто не знал. Кроме Болото. Болото заходил как-то раз. Видел это жилье аскета и десять книг по специальности, раскрытые на чертежах и схемах. Вот и вся личная жизнь. Далеко пойдет.

— Не хочу, — Болото оттолкнул кружку со спиртом, — настроение хреновое.

Однако приятель не унимался:

— А правду говорят, что ты к нам перешел из-за того, что с Векавищевым подрался?

— Рот закрой и глупостей таких не говори, — оторвался от Шекспира Вася Болото.

Вмешался помбур Вахид:

— Да ладно, ладно, успокойся. — Вахид всегда держался миролюбиво и чем пьяней был, тем ласковей разговаривал. — Мужикам же интересно — почему ты ушел от лучшего бурового мастера.

Болото не отвечал.

— Да ладно, братцы, — примирительным тоном заметил третий. — Не хочешь говорить, Вася, — ну и не говори. — Он подмигнул остальным: — Тут, видно, дела сердечные. — И задушевно прибавил: — Повариха, что ли, не дала?

Василий флегматично запомнил, на какой странице остановился. В последнее время завелась такая привычка. А то задрало уже — по десять раз одну страницу перечитывать. Он аккуратно закрыл книгу, положил ее на стул. Встал. И быстрым, точным ударом в челюсть отправил шутника на пол. После чего уселся обратно под выцветший красный вымпел, раскрыл книгу, нашел нужную страницу и погрузился в чтение. Гамлет как раз нес разную ахинею над трупом утопшей Офелии. Ума у этой Офелии было как у курицы, но Гамлету она нравилась за нежный характер.

* * *

Вера Царева давно уже съехала из дома, который даже родным назвать не могла. Жила в общежитии вместе с Машей.

— Беспокойно мне за Варьку, — поделилась она как-то с подругой. — Глеб тяжелый человек. Не скажу даже, что нехороший или еще там какой, все-таки родителей нам заменил, но тяжелый. У него собственное представление о том, что для нас с Варварой хорошо, а что — нет. Мне хотел жизнь поломать… А не встретила бы я тебя, не услышала бы вовремя добрый совет — что, до конца жизни мне гулящей считаться? Что было, то быльем поросло, новое время сейчас, и встречу я еще хорошего человека… Тут ведь главное — как сама себя считаешь, верно, Маша?

— Абсолютно, — улыбнулась Маша. Она не думала, что ее заслуга так уж велика. Вера и сама бы справилась с бедой. Но все-таки дружеская поддержка для любого человека много значит, даже для сильного и неунывающего.

— Ну так вот, а теперь, ох чует мое сердце, возьмется Глеб за Варьку. И тоже подыщет ей какое-нибудь «счастье» по собственному выбору.

— Не успеет, — сказала Маша. — Варя — правильная девушка. И цену себе знает, и постоять за себя умеет.

— Забирать ее от Глеба надо, — вздохнула Вера. — Как бы нам не опоздать.

— Ну кто ее из дома в общежитие отпустит? — отмахнулась Маша. — Да и с чего бы? В доме у Глеба никаких бандитских сходок или пьянок не происходит. Варя еще в школе доучивается. Если бы она у нас работала — тогда была бы хоть малейшая причина, а так… А если вспомнить, как «ладят» в последнее время местные с приезжими… — Она безнадежно покачала головой. — Лишний повод для конфликтов и вооруженных столкновений! Дора Семеновна ни за что на такое не пойдет.

— Ничего, — утешилась Вера, — Варька говорит, у нее с тем геологом из Москвы все серьезно. Он уже предложение ей сделал. Глеб, конечно, категорически против, но времена точно другие теперь, и Глеб над ней не властен. Выйдет замуж и уедет в Москву. Или здесь квартиру дадут. Семейным-то в первую очередь дают!

Маша вздохнула. Когда-то еще будет у нее все это «мещанское счастье»: своя квартира, своя семья, дети… Она закрыла глаза, пытаясь представить себе человека, с которым пройдет по жизни рука об руку — и сквозь трудности, и через радости. С которым вместе повесит ковер на стену, поставит хрусталь в буфет. Нарожает детей, встретит старость. Образ получался расплывчатый. Больше всего он напоминал, конечно, Андрея Ивановича Векавищева. Но потом вдруг как будто дрогнул, видоизменился и превратился в мрачного, насупленного Василия Болото. Маша тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Вера пристально следила за подругой.

— Ты что, Маша? Мстится что-то? Жениха-гусара в зеркале увидела?

— Ох, Вера, гусара, — ответила Маша. — Давай-ка спать. А с Варей в самом деле нужно что-то решать. И в самое ближайшее время. Поговорю-ка я с Дорой Семеновной. Конфликтов с местными, конечно, следует избегать, но не ценой же Вариного счастья.

* * *

Интересно, однако, что Глеб при всем его несходстве с Машей мыслил приблизительно в том же направлении. Он видел, что младшая сестра постепенно выходит из-под его воли. Она еще приходила домой ночевать, еще худо-бедно занималась хозяйством и обстирывала себя и брата, но во всем остальном… Начала дерзить и выказывала твердую решимость выйти замуж за чужака.

— Что с того, что мне шестнадцать! — кричала Варя, кривляясь перед зеркалом. — А захочу и прибавлю себе возраст! А то вообще ребенка заимею — тогда без вопросов распишут.

— В Междуреченске и ЗАГСа-то нет, кто тебя распишет, бедовая?! — пробурчал Глеб.

А сам задумался тяжко, глубоко. С Варьки станется уехать… Она бесстыжая и изобретательная. Вера — та мягче: веселая, неунывающая, вспылит да отойдет. Варя же просто шип какой-то. Роза еще не расцвела, зато шипы во все стороны так и топорщатся. Пора бы обломать эти шипы, пора… Не то жди новой беды и нового позора.

Глеба ничуть не смущало то обстоятельство, что жених, которого он самолично избрал для старшей сестры, оказался такой сволочью. Что ж, бывает. «Издержки производства», так сказать. Варькин на Варьке женится, иначе Глеб ему переломает руки-ноги и бросит в реку. Раньше в Междуреченске не было Александра Койва, а теперь — есть. И Глеб с ним в хороших отношениях.

С Койва-то старший Царев и общался на «тему Варьки». Койва слушал внимательно, кивал. Он ведь теперь на страже интересов междуреченских.

— С геологом, говоришь, встречается? — процедил Койва, когда Царев кратко обрисовал ему свою семейную ситуацию. — Это с каким же? Которого ваши ребята зимой убить хотели, да струсили?

— Струсили? — окрысился Глеб. — Кто ж говорит, чтобы до смерти убивать? Так, поучить… Тут еще этот нефтяник прибежал. Знаешь, наверное… Он теперь за главного инженера. Ходит с красной повязкой — вроде как дружинник. Ворвался, значит, с дубиной или с доской, давай махать налево-направо, ребята и разбежались. А он к Варькиному хахалю: «Сынок, сынок… потерпи, мол, сейчас в больничку едем…» Тьфу ты. Варька орет, как оглашенная: «Убивают, убивают!» Насилу домой ее затащил. Да с нее же как с гуся вода. — Старая обида вновь захлестнула Глеба, раззадорила его сердце, он говорил не переставая. — Поплакала, косы переплела — и опять к своему ухажеру. В больнице его навещала. За ней ведь не уследишь, я же на работу еще хожу.

— А чем тебе геолог не нравится? — спокойно осведомился Койва.

Глеб сразу увидел: не для того, чтобы поддеть да поиздеваться спрашивает, а для понимания. Информацию собирает.

— Да всем он мне не нравится! — ответил Глеб. — И рожа у него противная, и шея тонкая… маменькин сынок, сразу видать! Как он Варьку содержать будет? На зарплату свою? Смешно! У самого ни кола ни двора, из Москвы-то небось за длинным рублем поехал — а здесь вкалывать надо. Что он заработает-то, без профессии, без ничего? Он наравне с работягами числится, ящики таскает да на подхвате, если чего понадобится начальству…

— Из Москвы, говоришь? — мягко переспросил Койва. — Так если из Москвы, то он еще выучится. Получит высшее образование и в начальники выйдет. А тогда зарплата у него будет — о-го-го!.. Об этом ты не думал? В будущее надо заглядывать, Глеб, в будущее!

Глеб покачал головой и высказал наконец самое сокровенное:

— Я тебе о том и толкую! Станет он начальником — и зачем ему тогда моя Варька? Она ведь совсем простая. Ни книжек толком не читает, ни учиться не хочет. Интерес у ней в жизни один — нарядиться и форсить перед парнями. Вот я тебя спрашиваю: захочет начальник с такой девушкой по-серьезному встречаться? Да ни за что! Ему другая понадобится, городская, с воспитанием. Чтобы и одежду модную носила, и разговор поддерживала всякий там… Да и скучно же ему будет с Варварой. Вот я о чем говорю. Она меня не слушает, но она дурочка. Поэтому и пришел я к тебе.

— Почему ко мне-то? — удивился Койва. Глаза у него оставались холодными, хотя голос звучал душевно. — Я что, здешний поп, чтобы чужие беды руками разводить? Что ты передо мной изливаешься?

— Я думаю, ты поймешь меня и поможешь, — твердо ответил Глеб.

— Уверен?

— Не сомневаюсь!

— И чем же я тебе помогу? — настаивал Койва.

— У тебя есть хороший человек на примете? Чтобы и зарабатывал, и Варьку уважил, и к нам с почтением? Ну, ты понимаешь.

— Хочешь продать сестру? — прямо спросил Койва.

Глеб кивнул, отводя взгляд. Обычно такие дела делаются как у персидских вельмож: обиняками, за долгим чаепитием. Но Койва торопился и к тому же не слишком уважал Глеба. Поэтому назвал вещи своими именами. Глебу ничего не оставалось, как смириться с этим.

Они обсудили цену — быстро, деловито. Нужный человек, разумеется, наличествовал. Тридцать один год, шофер. В любой момент может сорваться с места и уехать в Таежный. Ищи его там свищи. И с девкой обойтись сумеет, опыт есть.

Варя пришла домой после вечернего киносеанса. Она свободно разгуливала по городу после наступления темноты — к ней ни разу еще не пристали. Боялись Глеба. И правильно делали! Хоть Варя и не слишком уважала своего брата, а все же по привычке пряталась за его спиной.

И меньше всего ожидала она подвоха именно от него.

Когда она вошла в дом, было темно. Варя пощелкала выключателем — лампочка перегорела.

— Глеб! — позвала она, остановившись в прихожей. — Ты дома? Глеб! Зажги в комнате свет, а то мне не видно!

Никто не ответил. Варя прошла еще несколько шагов, наткнулась на что-то, и тут сзади на нее набросились. Она почувствовала, как крепкие руки обхватили ее поперек туловища. Чье-то дыхание обожгло щеку. Варя рванулась, завизжала:

— Глеб! На помощь!

Брат не отвечал. Да где же он?! Варя брыкалась, норовя заехать обидчику ногой по лодыжке, но тот, видать, привычный, не поддавался. Затем она поняла, что их двое. Второй оглушил Варю пощечиной. В темноте у нее искры посыпались из глаз, голова наполнилась звоном.

— Вот вы как? — Она извивалась и даже пыталась кусаться. Вторая пощечина лишила ее сил, Варя обмякла.

Ее внесли в комнату, положили на кровать и наконец зажгли свет.

Варя бессильно глядела на двух мужчин, стоявших над ней. Одного она встречала на танцплощадке — он приходил с красной повязкой дружинника вместе с Койва. Второго видела впервые.

Этот второй наклонился над ней и негромко произнес:

— Значит, так. Поедешь сейчас со мной в Таежный. Смотри, глупостей не делай. Иначе плохо тебе придется.

— Я брату скажу! — скрипнула зубами Варя.

Оба засмеялись.

— Говори, говори! — отозвался наконец «дружинник». — Твой брат все знает. Это он устроил. Да ты радоваться должна, что тебя за такого хорошего мужика отдают. У него и работа денежная, и квартира есть. Как сыр в масле кататься будешь.

— Пусти! — закричала Варя и забилась на кровати. Ее удерживали крепкие руки, широкая ладонь зажимала ей рот. — Пусти! — невнятно повторяла она снова и снова.

И тогда тот, второй, ударил ее кулаком. Второй раз, третий… Варя, не привыкшая к такому, сперва даже не почувствовала боли, настолько велика была ее ярость, а потом вдруг обмякла, заплакала, даже как будто стала просить о пощаде — она не помнила… А боль все не прекращалась. Наконец избиение прекратилось, и все стало еще хуже: «дружинник» держал ее за плечи, а тот, второй, задрал на ней юбку.

— Привыкнешь, — бормотал он, — привыкнешь, дело бабье…

Избитую до неузнаваемости, сломленную, Варю наконец закутали в одеяло, выволокли из дома и засунули в машину. Она повалилась на сиденье как кукла. Мотор заревел, ночь расступилась перед фарами.

— Ну, бывай! — бодро попрощался с сообщником «жених» Вари. — Глебу спасибо передавай. Хорошая у него сестренка.

Машина уехала. Подручный Койва закурил и пошел себе прочь по улице, оставив за собой незапертой дверь в дом Царевых. И тогда из самого темного угла двора вышел Глеб. Он долго слушал тишину и попеременно то курил, то посасывал из бутылки вонючий самогон. Все правильно. Он сделал все правильно. Варька много воли себе уже забрала — опозорила бы его хуже, чем Вера. Вера по крайности притихла в своей библиотечке, а вот Варька уже начала звонить по всему Междуреченску. И незачем ей с городскими путаться. Свой, понятный человек, водитель, мужчина с опытом, научит ее всему, что необходимо женщине знать в семейной жизни. И дом — полная чаша. Отлично он пристроил сестру.

Глеб допил самогон, бросил бутылку, где стоял, и отправился спать.

* * *

Вера пришла навестить Варвару через день после «операции».

— Нету ее, — сообщил Глеб и с насмешкой посмотрел на сестру. — Что, удивлена? Не ты одна такая скорая стрекоза. Варька теперь замужем.

— Что?! — Вера на несколько секунд потеряла дар речи. — О чем ты говоришь, Глеб?

— Да ни о чем, — лениво протянул он. — Думаешь, я позволил бы ей с этим геологом путаться? Пока он в больнице валялся, познакомилась Варя с хорошим парнем, с рабочим. Уехала с ним позавчера.

— И со мной не попрощалась?

— А что ей с тобой прощаться? — Глеб пожал плечами. — Не навек же уехала, да и не на край света. Увидитесь еще сто раз. Племяшов тебе нянчить придется… Своих-то не завела, — подколол он сестру. — Женихи от тебя сбежали, Верка. От Вари, по крайней мере, жених не сбежит. Там уже все слажено. — Он улыбнулся. — Да ты не сомневайся, Вера… Разве я сестре дурного пожелаю?

Вера ушла от брата в полной растерянности. Она поделилась сомнениями с Машей, однако Маша только развела руками.

— Насколько я знаю Варвару, девица она своевольная и импульсивная.

— Какая? — изумилась Вера.

— Порывистая, — объяснила Маша. — Стукнет ей в голову — и не удержишь. Как ветер в поле — сорвется с места, полетит, закружится… Может, она и вправду полюбила какого-то шофера и уехала с ним. Ты давно с Варькой по душам не общалась.

— Верно, — поникла головой старшая сестра. — Упустила что-то… — Она вдруг встрепенулась: — А что, если принудил ее Глеб? Как меня когда-то?

— У Вари еще более независимый характер, чем у тебя, Веруня, — ответила Маша уверенно. — Ну как бы он ее принудил? Если она чего-то не захочет — ни в жизнь не сделает. И потом, как я поняла, Варя всегда была вашей любимицей. Глеб хоть и жесткий человек, а ведь души в ней не чает… — Маша обняла подругу, вздохнула. — И потом, Вера, все-таки мы живем в совершенно новую эпоху. Полвека прошло с тех пор, как совершилась Октябрьская революция. Она полностью освободила человека, освободила и внутренне, и внешне. И женщина больше не угнетенный класс, женщина — равноправный член общества, друг и соратница мужчины. Как можно принудить свободную советскую женщину к нежелательному замужеству? Сама подумай!

Вера подумала и кивнула:

— Наверное, ты права, Маша. А Варька всегда была без царя в голове. Хоть и Царева.

Они переглянулись и засмеялись. Шутка понравилась обеим.

* * *

Глеб обладал своеобразной, тяжеловесной мужицкой хитростью. Он знал, например, что обмануть Веру не составит большого труда. Зато Варькин геолог — человек куда более недоверчивый, для геолога необходимо состряпать какое-нибудь серьезное вещественное доказательство. И доказательство это лежало у него в кармане — наготове. Шустрый Степан непременно явится и спросит о Варе. Ну и получит ответ. Прямой и однозначный.

Долго ждать не пришлось. Едва только Самарина выписали из больницы, как он, еще ощущая боль в заживающих ребрах, прямиком направился к дому Царевых. Глеб укладывал дрова в поленницу, когда услышал за спиной шаги. Не оборачиваясь к посетителю, усмехнулся. Все разыгрывалось как по нотам.

— Зачем пришел? — не здороваясь, спросил Царев.

Степан старался придать себе солидности. Получалось плохо. Молодой еще, неоперившийся. Шея тонкая, кадык так и ходит. Глаза выпучивает, да только ведь нестрашно. И ручки-ножки худенькие, тощенькие. Ну куда такому против глыбищи Глеба!

— Я не к тебе, — коротко оборвал Самарин. — Варвару позови.

— Прыткий какой! — отозвался Глеб. — Мало тебе наваляли?

— Нехитрое дело — шестерым одного избить, — обозлился Самарин и сжал кулаки. — Может, выйдешь один на один? Или боишься?

Глеб аж губу прикусил, чтобы не расхохотаться. Особенно же эти кулачки его насмешили.

— Сидеть потом за тебя? — выговорил он сквозь смех. — Больно надо… Нет Вари. Нет и не будет. Проваливай теперь.

— Ну так я ее у входа подожду, — решил Степан.

Он уселся на чурбачок и изобразил лицом безграничное терпение. Мол, столетие тут просижу, мхом покроюсь — но Варвары дождусь.

— Ладно, — сказал Глеб, миролюбиво с виду. И вынул из кармана сложенный вчетверо тетрадный листок. — На, прочти.

— Что это? — недоверчиво спросил Самарин.

— Прочти, прочти, — настаивал Глеб. Он гордился своим произведением.

Самарин развернул и прочитал прыгающие строчки:

«Я вышла замуж за хорошего человека и уехала, а ты мне не пара. Не ищи меня. Варя».

Он перечитал их несколько раз, прежде чем содержание письма достигло его рассудка. Потом сжал губы и отрицательно покачал головой:

— Это неправда.

— Где ж неправда? — удивился Глеб. — Вот письмо, сам видишь. А Варьки — нету. Хоть до морковкина заговенья тут сиди — не дождешься ты ее.

Степан поднялся и надвинулся на Глеба.

— Вы заставили ее это написать! Вы! Силой! Вы специально спрятали Варю от меня! Что, не так? Но все ваши планы провалятся, потому что я найду ее!

— Зря только время потратишь, — отмахнулся Царев. — А хоть бы и нашел. Она ж тебе пишет: у нее новый хахаль. Тебе не чета. Деньги лопатой гребет, Варьку в импортные тряпки одевает. Ты вот так можешь? Да что ты вообще можешь ей дать, голодранец?

Степан почувствовал, как его бьет дрожь. A Глеб улыбался так уверенно, что Степан вдруг осознал: все это правда. Ничего он Варе дать не может. А Варя, девушка практичная, быстро сообразила свою выгоду. И когда подвернулся правильный хахаль, ушла с ним. Ушла навсегда и бросила Степана.

С наслаждением Глеб увидел, как погасли глаза Степана, как поникли его плечи. Не прощаясь, Степан повернулся и медленно пошел прочь. Разочарование в себе, в любви, в людях больно жгло его сердце. У него оставались только работа, только его призвание, его будущее — геология. Отныне он с головой уйдет в учебу. Узнает у Ухтомского все его секреты. Будет неистово читать книги. Потом поедет в Москву, подаст документы на заочное. Начнет учиться и по-прежнему будет работать. И работа в конце концов спасет его от разочарования и исцелит его душевные раны.

Сам того не зная, Самарин в точности повторял «рецепт», изобретенный его отцом после разрыва с Алиной. Много-много лет назад…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Векавищев сдержал слово, которое дал Марте Авдеевой. С большой земли прилетел самолет, нагруженный ящиками с детским питанием. Все это делалось по знакомству и по дружбе. Векавищев полностью отдавал себе отчет в том, что такие решения — жалкая полумера. Сегодня друзья-летчики доставили баночки с протертыми овощами и молочными смесями, а завтра… Невозможно все время зависеть от большой земли, нужно здесь, в Сибири, обустраивать собственную «большую землю». Однако до тех пор, пока этого не произошло, приходится как-то изворачиваться.

— Андрей Иванович! — крикнул один из летчиков, аккуратно сгружая картонную коробку. — Ты, часом, не женился? А то нам как сказали — для Векавищева детское питание…

Летчики прыснули, потом первый из них продолжил:

— Сразу две рабочие версии возникли. Первая — что тебе выбили все зубы и ты впал в старческий маразм. И вторая — что ты женился и обзавелся дитенком. Ну, какая версия правильная?

— Да ну вас, дураки, — беззлобно отмахнулся Векавищев. — Это для Ильича. Третьего родил.

— Шутишь! — воскликнул летчик. — Во дает!

— Хорошие люди должны размножаться, — ответил Векавищев.

— К себе эту истину приложи, — сказал второй летчик.

— Я плохой, — ответил Векавищев. — Очень злой и плохой. Сколько ящиков привезли?

— Десять.

— На первое время хватит… Но я бы хотел, чтобы вы каждым рейсом такие коробки доставляли. Сможете?

— Я Дорошину уже написал докладную, — ответил командир. — Это безобразие, в сущности. У меня же самолет, а не летающий продовольственный склад.

— Я тоже написал докладную, — невозмутимо ответил Векавищев, — Бурову. Нас скоро в план поставят. А пока, коль скоро руководство кормить своей грудью малышей не может, — вы уж, ребята, постарайтесь…

— Умеешь ты, Андрей, за живое задеть, — хмыкнул командир. — Ладно. Мы постараемся, но и вы постарайтесь.

Векавищев привез коробки к Авдеевым и сразу же, едва только сгрузил их в прихожей нового, недавно сданного в эксплуатацию дома, отправился к Макару Степановичу. У Дорошина полным ходом шли «сельскохозяйственные работы»: Ольга Дорошина, женщина красивая и высокообразованная, купила по случаю ящик с волгоградскими помидорами и теперь закатывала их в банки.

Векавищев вошел, поздоровался и уселся на край табурета. На другом табурете сидел Дорошин. Оба безмолвно наблюдали, как Ольга и обе дочки Дорошиных занимаются таинственным женским священнодейством. Все три были в фартуках, оживленные и веселые.

— Пап, ты любишь соленые помидоры? — весело спросила старшая, Аня. — Валя говорит, ты не любишь.

— Папа, не верь, — быстро перебила Валя. И повернулась к Векавищеву: — А вы, Андрей Иванович, любите?

— Я все ем, — немного невпопад ответил Векавищев. — Холостяку выбирать не приходится.

Девочки опять забыли про зрителей, увлеченные стерилизацией банок и перебиранием помидоров. Дорошин спросил Векавищева:

— Чем занимался сегодня?

— Привезли детское питание из Москвы для Авдеевых, — ответил Векавищев. — Но это, конечно, полумера. Авдеевых мы обеспечили, а сколько у нас еще молодых пар? Ну, я хочу сказать: таких, которые готовы размножиться… Ну то есть завести детей…

— Я все слышу! — закричала Валя. — Вы говорите про детей!

— А папа говорит: дети не плесень, чтобы они «заводились», — прибавила Аня, как все дети, не страдавшая избытком тактичности.

Ольга Дорошина так и покатилась со смеху, однако затем приняла серьезный вид и произнесла очень строго:

— Девочки, что за выражения! Разве можно при всех повторять то, что говорится в кругу семьи!

— А Андрей Иванович — наша семья, — возразила Аня. — Папа сам так говорит, и ты, мама, тоже.

Ольга закатила глаза, демонстрируя свое полное бессилие перед чрезмерной развитостью молодого поколения. Дорошин добродушно засмеялся. Андрей Иванович спросил:

— Ольга, ты ведь по образованию агроном, верно?

— Верно. — Ольга перестала улыбаться, заговорила серьезно: — Агроном. Только здесь от моей агрономии никакого толку — волей судьбы превращена в домохозяйку.

— Скажи, здесь можно выращивать огурцы, помидоры? Здесь, в Междуреченске?

Ольга задумалась. Раньше, когда люди жили в бараках и беспокоились только о работе да о том, как отопить помещение, ни о каких помидорах-огурцах собственного производства и речи не шло. Но теперь, когда уже построены первые дома… Почему бы и нет?

— Придется строить теплицы, — ответила Ольга. — С землей, с удобрениями помудрить. Сорта особые выписать из Москвы. Несложно, но очень хлопотно.

— А ты взялась бы? — спросил Макар Степанович.

Ольга просияла. Она давно мечтала взяться за работу по специальности — за работу, которую неистово любила. Ей до безумия нравилось смотреть, как земля отдает человеку плоды. Как проклевывается росток, как тянется он к свету, становится сильным, потом начинает цвести… Ей нравилось думать о том, что человек своей волей подчинил себе природу, заставил ее давать те плоды, которые необходимы человеку, здесь и сейчас. Она увлеченно читала труды Мичурина…

— Оля, у тебя сейчас банка в кастрюле взорвется, — предупредил Макар.

Ольга метнулась к плите, вынула банку и начала укладывать новую порцию помидоров.

— Андрей Иванович, организуй нам субботник, — сказала она наконец. — Всем миром мы теплицы быстро построим. И пусть этот ваш новый… Клевицкий… пусть он достанет материалы как можно скорее. А я вечером перечитаю кое-что из книг и пойму, какие семена и какую рассаду заказывать. Идея очень хорошая.

Векавищев скромно улыбнулся.

* * *

Все яснее становилось междуреченцам, что банда Койва и местная милиция действуют заодно. В отделение забирали всех, кто неугоден был бандитам, и там, несмотря на протесты и вполне справедливые возражения, людей сажали на пятнадцать суток, а наиболее строптивых еще и избивали. Старший лейтенант Харитонов постепенно утрачивал связь с реальностью, воображая себя маленьким царьком в отдельно взятом городке. Никто не смел возражать ему, и никакого начальства над ним не было. Несогласных он очень быстро «убеждал» прекратить любые возражения.

Койва ждал, пока привезут зарплату нефтяникам. Зарплату плюс квартальные премии. Премии полагались сразу нескольким бригадам, сумма, соответственно, должна быть большая.

Мысль о деньгах, которые будут доставлены в Междуреченск, посещала и Бурова. Он понимал: если бандиты начнут действовать, без потерь не обойтись. С Харитоновым говорить бесполезно, бросать дружинников против объединенных сил продажной милиции и бандитов — самоубийство.

Буров решил наведаться к Харитонову в последний раз, чтобы окончательно оценить обстановку. Его величество старший лейтенант принял посетителя в отделении. Кивнул на табурет. Буров — огромный, широкоплечий, с круглой головой боксера — уселся и уставился на старшего лейтенанта. Харитонов улыбнулся чуть снисходительно.

— Чем обязан такому визиту? — осведомился он, поскольку Буров молчал.

— Вчера, насколько мне известно, ваши люди задержали нескольких нефтяников, — сказал Буров.

Харитонов поморщился.

— Что за выражение — «ваши люди»! Как будто у меня тут какая-то личная гвардия, в самом деле… Мы же с вами не бандиты, Григорий Александрович, мы — советские руководители. И уж кому, как не вам, понимать, что такое ответственность. А я отвечаю за порядок в Междуреченске! Отвечаю, понимаете? Перед комсомолом, перед партией и правительством! Какой же из меня будет защитник правопорядка, если я позволю себе кумовство? Если у меня будет один закон для местных жителей и другой — для нефтяников? Нет, закон един. И если нефтяники нарушали правопорядок, если они гуляли пьяные и приставали к девушкам, если они устраивали драки — к ним будут применены самые решительные меры пресечения.

— Вы хоть слышите себя? — спросил Буров. — Что за демагогию вы несете? Кто ходил пьяный и приставал к девушкам? Да это ваши архаровцы чуть не убили мальчика-геолога, и если бы не буровой мастер Векавищев, мы бы уже похоронили мальчишку! Он почти ребенок! А били его из-за девушки. И били именно местные жители.

— Вы говорите о деле Самарина? — поморщился Харитонов. — Самарин отказался возбуждать дело.

— А знаете почему? — наседал Буров.

— Потому что Самарин осознавал, что неправ, — ответил Харитонов невозмутимо. — Потому что Самарин прекрасно понимает: если начнутся разбирательства, то всплывут самые нелицеприятные для него факты. Вот почему он предпочел молчать. И другие ваши люди, — Харитонов подчеркнул слово «ваши», как бы показывая, что это не его термин, что ему навязали разделение на «ваших» и «наших», — они тоже не возбуждали дела. Никто, заметьте! Ни один. Почему? Ответ тот же самый: у них рыльце-то в пушку…

— Мне кажется, — проговорил Буров после паузы, — вы возомнили себя хозяином тайги. Пытаетесь подменить своей персоной советскую власть?

Харитонов подался вперед. Глаза его блеснули, как у волка:

— Я и есть советская власть!

— Ясно. — Буров встал. — Больше вопросов не имею.

— И куда ты пойдешь? — крикнул Харитонов ему в спину. — Кому пойдешь жаловаться? В ЦК партии? Ты и сам замешан… Тобой ох как недовольны наверху! Сиди лучше и помалкивай.

Буров с трудом сдерживал ярость. Ему пришлось пройтись вдоль реки, чтобы успокоиться. Он представлял себе, как вернется сейчас в пустой дом, где нет Галины… Не с кем даже поговорить. Никто не успокоит, не отвлечет от тяжелых мыслей. Читать не хочется — к концу дня глаза болят. Только будильник тикает в комнате.

Галина, Галина… Не захотела быть декабристкой. К родителям, в теплую и сытную Москву, подалась. Макар говорит — она Марте Авдеевой написала письмо. О чем — тайна. Марта ни за что не расскажет. Надежный человек. Да, повезло Ильичу. Не всем так везет с женами.

Утро вечера мудренее. За ночь ярость улеглась, превратилась в холодное взвешенное решение. Буров снял трубку телефона и связался с московским уголовным розыском.

Он попал удачно — майор МУРа Касатонов занимался этим делом уже давно.

— Рассказывайте, — бросил он.

Буров рассказал все: и о Харитонове, и о том, что Койва терроризирует город, и о том, что ожидается привоз большой суммы денег.

— Опишите Койва, — попросил Касатонов. После словесного портрета, полученного от Бурова, он задумался. — Койва, говорите? — переспросил он. — Александр? Сдается мне, Григорий Александрович, орудует у вас известный уголовник Анатолий Колотовкин, он же Толя Владимирский… Койва — это был один водитель из Эстонии, которого Толя убил, когда в последний раз бежал с зоны. Толя действительно хорошо водит машину, поэтому и предпочитает всегда раздобыть этот вид транспорта. Вашу милицию он, очевидно, быстро подмял под себя. Ну, с этим фактом мы будем разбираться позднее, а пока что ждите оперативную группу. Вылетаем завтра.

* * *

Идея строительства теплицы была воспринята с энтузиазмом. Клевицкий обладал поразительной способностью создавать строительные материалы из ничего: там сокращал, здесь выкраивал, тут обнаруживал какой-то неиспользованный резерв… Буров начинал понимать, что «головная боль» от Клевицкого будет не только у него, начальника управления, — свою мигрень Клевицкий возит в мятом, потрепанном портфеле по всем приемным в московских министерствах…

С каждым днем Дмитрий Дмитриевич все лучше вписывался в коллектив. Сейчас, глядя, как он помогает неунывающему комсомольцу Ване Листову из бывшей векавищевской бригады растягивать транспарант «Все на коммунистический субботник!», Буров уже не мог представить себе, что Клевицкого недавно здесь не было. Долговязый, молчаливый, он, казалось, интересовался в жизни только одним: строительством. Каждый клочок земли прощупывал цепким взглядом, прикидывая: что полезного для человечества можно здесь возвести. Так же «утилитарно» взирал он и на природу. Однажды, например, Клевицкий простодушно признался в том, что совершенно не понимает всенародной любви к «белой березке».

«Абсолютно бесполезное дерево, как, впрочем, и все лиственные… В строительстве бесполезное», — сказал он. Возразить на это было нечего…

Для теплицы Клевицкий достал хороший материал: просушенную древесину, стекла. Ольга Дорошина выписала спецификации на почвы и удобрения, необходимые для выращивания в тепличных условиях помидоров и других культур. Буров знал, что эти бумаги уже лежат у него на столе. Предстояло добавить к ним еще кое-какие, составить приказ и отправить в Москву.

На субботник вышли все руководители управления, в полном составе: необходимо показывать пример. Даже товарищ Михеев снизошел и распилил пару досок. Впрочем, в основном Михеев занимался тем, что высматривал среди работающих Веру Цареву. Но Вера после исчезновения Вари не желала ни с кем из посторонних разговаривать. Только Дмитрий Дмитриевич возбуждал ее любопытство. Он настолько не был похож ни на кого из всех, с кем зналась прежде Вера, что она даже не понимала, в сущности, как к нему относится.

— Какой-то он… не от мира сего, как ты говоришь, Маша, — признавалась Вера подруге, бросая в сторону Клевицкого потаенные взгляды. — Вот спроси меня: влюблена ты в него, Верка? Я тебе что отвечу?

— Что? — мягко улыбнулась Маша.

— Да понятия не имею! — в сердцах воскликнула Вера. — С Виталькой Казанцом, тьфу на него, все не так было… Как, бывало, увижу его, ирода, так сердце тает… До чего он красивый, Виталька! Я все глядела и налюбоваться не могла, правда. Прямо всей душой понимала, какой он красивый.

— Но ведь он грязный, Вера, — поморщилась Маша. — Как ты могла этого не замечать? У него красота — с чревоточинкой. Это он порченый, а не ты и не я! Глаза — они же зеркало души, Верочка, это не просто так говорится, это чистая правда. А ты в глаза ему глядела? Что ты там видела?

— Наверное, только мою любовь и видела, — вздохнула Вера. — Ну как это так устроено, Маша?! Почему мы в красивых влюбляемся? Как так выходит?

— Это, наверное, биология, — подумав, отозвалась Маша. — Вот у птиц, например… Павлин, скажем. Видела, как он раскрывает свой хвост? И все для того, чтобы привлечь самку своего вида. Но здесь вот какая загвоздка, — продолжала рассуждать Маша, — ведь от павлина пава не ждет никакого подвоха. И не может быть подвоха! Даже от самого красивого. Он не морочит ей голову, он ее по-настоящему любит, хочет с ней вывести птенцов. И показывает так, как умеет… Его завлекательный хвост — это дань уважения подруге. А у людей все как-то перепутано. Показывает тебе какой-нибудь Казанец свой древнеримский профиль, а в душе у него сплошные пауки с тараканами.

Вера восхищенно глядела на подругу.

— Как у тебя все складно выходит, Маша! Ты столько книг прочитала — наверное, от этого стала такая умная…

Маша вдруг рассмеялась.

— Ну какая же я умная!.. А Дмитрий Дмитриевич просто действительно не от мира сего. Для него на самом первом месте — не собственное благополучие, а благо других людей и украшение земли. Поэтому у него все получается.

Михеев наконец улучил момент, когда Маша отошла от Веры, и подобрался к девушке.

— Здравствуйте, Верочка, — проговорил он вкрадчиво. — Я тут в библиотеку заходил, а вас не было…

— Ну я же не привязанная там сидеть безвылазно в вашем ожидании, — ответила Вера, сразу замкнувшись. Улыбка, которая только что порхала по ее губам, исчезла. — Зайдите в другой раз, может, повезет больше.

— Да мне ведь уже повезло, раз я вас тут вижу, — неловко проговорил Михеев.

Он сам не понимал, откуда эта неловкость. Вера нравилась ему. Он готов был, в общем, жениться на ней. Скандал с Казанцом остался в прошлом. Михеев даже рад был, что так случилось. Теперь и Вера будет более сговорчивой. А будущее светило партийной организации, коим Михеев себя мнил, — неплохая партия для такой девушки.

Вера сказала:

— Вам разве не надо работать? Мы хотим большую часть теплицы уже сегодня закончить. Когда привезут грунт, останется только высадить помидоры. Ольга Валерьевна говорит, даже выращенные при искусственных условиях овощи лучше, чем витамины в таблетках.

— А вы о детках подумываете, Верочка? — вдруг спросил Михеев.

— В Междуреченске полно детей, о которых стоит подумать, — отрезала Вера.

— Да нет, я о своих… о своих детках, — сказал Михеев.

— Выйду замуж — будут и детки, — сказала Вера. — Конечно, я об этом думаю.

В этот момент вернулась Маша, и Михеев, поклонившись ей, словно был каким-то гоголевским персонажем, отплыл в неизвестном направлении. Маша проводила его глазами:

— Что ему тут нужно?

— Не знаю, — равнодушно сказала Вера. — По-моему, он пытается ко мне подбиваться.

— Вера, только не делай глупостей! — испугалась Маша.

— Каких глупостей? — в упор спросила Вера.

— Не давай ему надежды, — объяснила Маша. — Конечно, сейчас такие времена — партийная шишка не может сильно навредить женщине, которая ему отказала… Но неприятностей от такого мужика жди. Они ведь липкие. Будешь спотыкаться об него на каждом шагу, как о дурное полено.

— Это как у тебя с Васькой Болото? — хитро прищурилась Вера.

Маша вспыхнула.

— Даже не равняй! Михеев с Василием рядом не стоял! Болото — не… В общем, ни об кого я не спотыкаюсь, — оборвала Маша. Она поджала губы и несколько минут не смотрела на подругу, так рассердилась. И с чего, спрашивается, она так рассердилась? Ничего ведь не происходит. Они с Василием даже не видятся.

* * *

Оперативная группа под руководством майора Касатонова прибыла в Междуреченск на следующий день после субботника, то есть в воскресенье. Аресты были произведены быстро и без шума: старший лейтенант Харитонов, его жена и сын были задержаны у них дома, «взяты тепленькими в постели»; Александра Койва — точнее, Анатолия Колотовкина — взяли по дороге на автобазу, куда он, по его словам, направлялся, чтобы «кое-что поковырять в моторе»; еще двоих подождали возле магазина, куда те явились аккурат к открытию в целях приобретения спиртных напитков. Продавщица, которая «сдала» их, была тут же, очень бледная и явно рассерженная угрозами захваченных бандитов «посчитаться с курвой».

— Будто бы без меня никто не догадался, где вы все дни торчите, алкоголики! — в сердцах бросила она.

В отделении милиции, где был устроен штаб, Харитонов пытался объясняться с Койва. Лицо старшего лейтенанта приняло землистый оттенок, оттопыренные губы шлепали с противным, чмокающим звуком: он боялся мести со стороны уголовников. Койва брезгливо отворачивался, не слушал жалких оправданий. Впрочем, Койва уже поставил на себе крест: его настоящее имя было известно; стало быть, известно и то, что на нем висят по меньшей мере четыре трупа. Милиция всех его дел, конечно, не знает, но это уже не имеет значения. Койва понимал, что он — покойник. И вел себя соответственно: в разговоры не вступал, на диалог с властями не шел, только поглядывал вокруг с обманчивым спокойствием.

Это спокойствие дало небольшую трещину только один раз, когда до слуха Койва донеслось:

— Двое ушли.

Тогда уголовник Толя Колотовкин позволил себе маленькую кривенькую улыбочку.

Те двое, что ушли, были его ближайшими подручными. Если останутся на воле — поквитаются с ментами за дружков. Жаль, сам Толя этого не увидит, но ему и одного только знания об этом будет довольно.

* * *

Ольга Дорошина со своей ближайшей помощницей, тетей Машей, стояла посреди только что построенной теплицы. Внутри стеклянных стен был создан особенный мир. Все здесь было не таким, как снаружи: и свет, и влажность, и температура воздуха. В углу лежали мешки с грунтом. Предстояло наполнить ящики, аккуратно расставленные на невысоких столах из неоструганных досок. Натянув рабочие рукавицы, Ольга оглядывала свое царство. Она была по-настоящему счастлива. Ольга Дорошина любила свое дело. В Ленинграде она посещала Музей почвоведения. Чем для мечтательных девушек с филологического факультета были сонеты великих поэтов, тем для Ольги Валерьевны были пробирки с разными образцами почв. Ее восхищала способность земли давать урожай. Уехав с Макаром Степановичем в Сибирь, где земля, казалось, способна была рождать только нефть, Ольга не жаловалась: знала, на что шла. Она была верной подругой своему мужу, жила его жизнью. Но когда настало время и Ольге выпала возможность вернуться к любимому делу — только тогда она почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Тетя Маша воспринимала происходящее не так глубоко и эпохально, но тоже, в общем, была рада «покопаться в земличке».

С объекта уже ушли все добровольные помощники (в воскресенье кое-кто вышел продолжить субботник). Остался только водитель Вадим Макеев, которому предстояло увезти женщин домой, когда они закончат работу. Он, не скрываясь, широко зевал — рано встал, возился все утро…

— Ольга Валерьевна, я пока в машине посплю, — попросил он. — Или помощь моя еще требуется?

— Нет, справимся теперь сами, — улыбнулась Дорошина. — Иди отдохни, Вадим. Тебе еще баранку крутить.

Он забрался в кабину, не закрывая дверцы, и почти сразу закемарил. Минут через двадцать его разбудил громкий, уверенный голос:

— Слышь, мужик, а че у тебя колесо спустило?

Водитель вздрогнул, высунулся из кабины:

— Где?

В этот миг его обожгло, а потом, после нескольких секунд недоумения, боли и, наконец, страха, мир для Вадима погас.

Двое подручных Койва действовали молча, слаженно, как хорошо отрегулированный механизм. Один ударил водителя ножом, сразу в сердце — насмерть, другой помог вытащить его на землю. В кабине обнаружилась канистра с бензином. Это было кстати: бандиты подхватили канистру и тело убитого ими человека и подбежали к теплице.

Ольга Дорошина и тетя Маша увлеченно сыпали грунт в ящики и обсуждали новый сорт помидоров: плоды маленькие, но очень красные. «Чем красней, тем больше витаминов», — высказывала предположение тетя Маша. Ольга смеялась, но не возражала — у нее было слишком хорошее настроение.

Зазвенело стекло, что-то тяжелое влетело в теплицу и упало посреди «грядок». Затем, почти без перерыва, в разбитый проем бросили второй предмет, и мгновенно, взревев, поднялась стена огня.

Женщины закричали, бросились к двери, однако бандиты подперли дверь снаружи поленом. Лопались над головой стекла. Ольга пыталась выбить окно теплицы, но стекло было слишком толстым. А Ольга ослабела почти сразу, она глотнула дыма, и руки у нее тряслись. Тетя Маша без сознания лежала на полу. Пламя кружилось над темным предметом, в котором Ольга вдруг узнала водителя — Вадим был мертв, и огонь пожирал на нем ватник, плясал на его лице…

Ольга лишилась чувств.

Пламя, пробив себе путь сквозь потолок теплицы, вырвалось столбом к небу…

* * *

Двое на угнанной машине добрались до города Медынска — ближайшего, после Каменногорска, где имелся аэродром. Касатонов просчитал эту вероятность: на всех маленьких аэродромах поблизости от Междуреченска были устроены засады. Буров, в пятнах копоти, страшный, сидел у себя за столом в управлении и молча смотрел в стол.

Он вернулся с пожара пару часов назад и с тех пор удосужился только обтереть лицо носовым платком. Копоть не стер — только размазал грязь.

Пожар увидели издалека, и Дорошин первым сообразил, что именно горит. О том, что творилось с Макаром, Буров боялся даже вспоминать. Парторг, всегда сдержанный, осторожный в высказываниях, всегда сердечный и не терявший самообладания ни при каких обстоятельствах, вдруг изменился до неузнаваемости: его лицо исказилось, покрылось старческими морщинками, сделалось влажным от слез и пота и странно задергалось. Дрожащими губами он мог произносить только одно:

— Оля!.. Оля!..

Буров встряхнул его, чтобы привести в чувство. Зубы Макара Степановича лязгнули, в глазах мелькнуло осмысленное выражение, но тут же исчезло, сменившись прежним ужасом.

— Оля!.. — пробормотал он.

— Уже едут, — сказал Буров сквозь зубы. — Туда уже едут. Вытащат. Спасут. Слышишь меня? Макар! Ты слышишь меня?

— А что я девочкам… скажу… — прошептал Макар.

— Ты парторг или нет? Ты коммунист, Макар! — заорал Буров. — Что ты раскис, как баба! Если жива — спасут! Слышишь? И гадов этих… их найдут! Расстреляют! Ясно?

Макар Степанович безвольно кивнул. Буров оставил его на месте и уехал к пожару на мотоцикле.

Он мчался по бездорожью, веером поднимая жидкую грязь. В голове стучало: если они погибли… тетя Маша… Оля Дорошина… Война давно кончилась, а люди погибают…

Авдеев был на войне. Авдеев знал это как никто другой.

Но Авдеева здесь нет. Буров был наедине с собой. Долгих двадцать минут.

А потом он прибыл к теплице. Там уже работали пожарные. Среди осколков стекла — прекрасного стекла, административный шедевр Клевицкого! — черного, покрытого радужной пленкой, — валялись разломанные ящики. Земля рассыпалась — драгоценный грунт. И в этом грунте было тело. Скорченная рука в обгоревшем рукаве ватника.

У Бурова перехватило дыхание. Он глянул на пожарного, стоявшего поблизости. «Кто?» — беззвучно спросил Григорий Александрович.

— Вадим Макеев — водитель, — сказал пожарный, поняв вопрос. — Сейчас рано что-то говорить, милиция разберется, но его, по-моему, сперва ножом пырнули, а потом сюда бросили, в теплицу.

— Он уже мертвый горел? — спросил Буров. Голос у него появился, но какой-то сиплый, срывающийся.

— Да, — сказал пожарный. В глазах его вдруг появилась боль. — Скажите мне, Григорий Александрович, для чего такое делать?

— Не знаю, — сказал Буров. — Не знаю… А где?..

— Ольга Валерьевна — там, на носилках. Ищем тетю Машу.

Он обвел руками пепелище. Буров покачал головой. Он отказывался верить увиденному. Как будто тысячу лет назад был вчерашний день, когда светило такое веселое солнышко и люди радостно вышли на субботник — строить теплицы, чтобы были в Междуреченске свои овощи и фрукты круглый год.

Буров прошел за развалины. Там действительно были расстелены на земле носилки, и на них, укрытая чьим-то ватником, лежала Оля Дорошина. Строгая красота Ольги Валерьевны производила особое впечатление среди разрушений и смерти. Лицо ее не пострадало, его даже обтерли от грязи. Она была бела и прекрасна, как статуя.

Когда Буров наклонился над ней, Ольга прошептала:

— Макар…

— Макар переживает, — кивнул Буров. — Но я обязательно скажу ему, что вы молодец, Ольга Валерьевна.

— И девочкам…

— Конечно, Оля. Лежите спокойно. Скоро уже приедут за вами. Вам надо в больницу.

— Тетя Маша…

— Ищут.

— Тетя Маша… — По щеке Дорошиной скатилась слезинка.

— Ее найдут, Ольга Валерьевна. И я сразу же передам вам все-все о ее состоянии. Не беспокойтесь.

Ольга чуть качнула головой и закрыла глаза.

— Тетя Маша…

— Нашли! — раздался громкий крик со стороны теплицы.

Буров вздрогнул, приподнялся, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Ольга с земли внимательно следила за ним.

Пожарные вытащили тетю Машу из-под упавших деревянных конструкций. Тетя Маша сильно пострадала — вся левая рука в ожогах. Но хуже всего было то, что она надышалась угарного газа.

— Жива! — донесся голос.

Ольга заплакала сильнее.

Зашумел мотор — прибыла машина, чтобы везти обеих пострадавших женщин в больницу. Буров оседлал свой мотоцикл и вернулся в управление. Макар Степанович пил какие-то таблетки — от головной боли и от сердца. Дыша аптекой, он страдальчески уставился на Бурова.

— Оля в больнице, — быстро проговорил Буров. — Тетя Маша тоже. Убит водитель. Теплица сгорела к чертовой матери. Не знаю, что там можно спасти. Может, землю соскрести…

Макар сдавленно вскрикнул, как подстреленная птица, и побежал к выходу. Он бежал кособочась, приволакивая ногу. Касатонов проводил его взглядом.

— Надо же, как за жену переживает…

— Ольга моложе Макара. Очень красивая, умная, властная женщина. Мать двух детей, — объяснил Буров. — Макар в ней души не чает. И она заслуживает этого.

Он подумал о собственной семейной ситуации и поджал губы. Нет, о Галине сейчас лучше не вспоминать. Уехала — и уехала. Скатертью дорога. Ольга Дорошина — вот верная боевая подруга, настоящий товарищ. Такой должна быть советская женщина. Такой, а не… эгоисткой, которая вся погружена в собственные переживания.

И довольно о Гале. Довольно.

Он взял со стола таблетки «от сердца», которые бросил Дорошин, и проглотил сразу две штуки.

Касатонов покачал головой:

— Не привыкайте к таблеткам, товарищ Буров. Столько всего… от всего таблетку не найдешь.

— Не от всего, так хоть от чего-то, — сказал Буров. Он уселся за стол и посмотрел на Касатонова. — А от того, что я видел возле теплицы, только одна таблетка, товарищ Касатонов: возьмите этих гадов… и расстреляйте.

Касатонов безрадостно улыбнулся.

— Мы задержим их, товарищ Буров. В этом сомнений лично у меня нет. А что до приговора… Они же бандиты. Групповое преступление, убийства… Почти наверняка все пойдут под высшую меру социальной защиты. Александр Койва, он же Толя Владимирский, со своей бандой предстанут перед судом. На кровавом счету Анатолия Колотовкина несколько убийств и многочисленные грабежи. Мы давно за ним охотимся по всему Советскому Союзу…

— А что с Харитоновым?

— А что бывает с предателями? — вопросом на вопрос ответил Касатонов. — Харитонов покровительствовал банде, давал ей убежище у себя в городе. Вместо того, чтобы оберегать покой граждан, подвергал их опасности. Сталкивал местных и приезжих. С его попустительства происходили грабежи. А вы знаете, что похищена девушка? И это тоже — работа Койва. К сожалению, возбудить дело по факту похищения не удалось, поскольку участники располагают написанным пострадавшей документом, запиской, где она говорит о том, что уезжает со своим похитителем добровольно… Добровольно, как же! Мы с таким уже сталкивались. Ее попросту продали. Удивлены? Работорговля существовала всегда… Особенно торговля молодыми женщинами. Да мы тут всего ничего, а уже столько всего открылось! Думаю, Харитонову светит очень долгий срок.

— Ясно, — сказал Буров.

Он почти физически ощущал, как стареет от всех этих известий. И как только Касатонов держится? Неужели привык?

Наконец пришло известие из Медынска. Бандиты ворвались на аэродром. Понимая, что кольцо преследования вокруг них сжимается, они решились пойти на захват самолета. Именно к такому решению их и подталкивали оперативники. Возле самолета двух убийц ожидали. Едва они ворвались в салон, как их схватили. Не желая рисковать, муровцы создали численный перевес: пятеро против двоих. И еще трое поблизости, на тот случай, если кому-то из бандитов все же удастся вырваться. Тем, троим, осуществлявшим наблюдение снаружи, был дан приказ стрелять на поражение.

В результате в Москву увозили одного убитого милиционера, двух тяжело раненных преступников, главу банды, разоблаченного Харитонова, его сынка, который до сих пор не до конца осознал случившееся, и несколько сошек поменьше.

Касатонов попрощался с Буровым быстро, без сантиментов.

Буров пытался было поздравить товарища майора с успешно завершенной операцией, но тот только покачал головой:

— Не стоит. Праздника не будет — убит один из наших товарищей.

Буров вздохнул.

— Такая у нас работа, — заключил товарищ Касатонов.

Наверное, у любого другого эта обычная фраза прозвучала бы высокопарно, но Касатонов произнес ее совсем просто, как выдохнул.

Такая работа.

Вот такая работа, думал Буров… День за днем, день за днем — в мороз и в дождь, в жару и в зной, выходить на работу и впиваться буром в землю, заставляя ее отдавать человеку свои сокровища…

* * *

Ольга Дорошина быстро шла на поправку. Ей повезло — она стояла дальше от огня, когда вспыхнул бензин. Да и молодой здоровый организм хорошо справлялся. Повязки с ран уже сняли, разрешили прогулки. Врач оставлял ее в больнице под наблюдением, поскольку самым опасным было признано отравление угарным газом.

Макар Степанович проводил в больнице каждый день не менее часа. Потом его Ольга выгоняла — нужно было возвращаться домой и заниматься детьми. Только теперь Макар Степанович в полной мере оценил тот титанический труд домоводства, который лежал на его супруге. У Ольги Валерьевны как у опытного агронома все было подчинено плану и науке. Она ничего не пускала на самотек — ни выращивание лука на подоконнике, ни делание детьми уроков, ни мытье посуды. Для всего существовали особое расписание и норма расхода. Например, не больше одного куска хозяйственного мыла в неделю, не больше четырех тетрадок в две недели — и так далее.

— Макар, я должна серьезно поговорить с тобой, — объявила Ольга Валерьевна, когда муж в очередной раз пришел навестить ее. — Тетя Маша никак не поправляется. Вроде ей получше, но окончательного выздоровления не происходит. Доктор говорит, в Сибири нет хорошего ожогового центра. Необходимо отправить ее в Москву.

— Сделаю, что смогу, — ответил Макар.

Ольга сразу «встопорщила перья»:

— Такой ответ меня не устраивает. Жизнь тети Маши в опасности. Она пострадала на рабочем месте. Можно сказать — на боевом посту. А ты меня кормишь сказками про «сделаю, что смогу»! Нет, дорогой мой Макар Степанович, ты обязан сделать для нее невозможное…

— Честное слово, Оля, мы поможем. — Дорошин приложил руку к сердцу. — Я Бурова подключу. Первым же самолетом переправим. А Буров позвонит кому надо, в Москве ее сразу устроят в больницу.

— Ладно, — смилостивилась Ольга Валерьевна и вынула список дел, написанных четким косым почерком на тетрадном листе. — Здесь то, что ты должен сделать по дому. Пожалуйста, не пропускай ни одного пункта. Все одинаково важно.

Макар покачал головой. Такие списки она составляла для него каждый день.

Ольга Валерьевна тем временем вынула из кармана еще один листок.

— А это — то, что ты обязан знать о воспитании детей. Не позволяй им читать с фонарем под одеялом. Особенно Ане. Она любительница. Пусть не едят, когда они не за обеденным столом. А то Валя любит запустить пальцы в кастрюлю. Объясни ей, что так делают только самые невоспитанные буржуи. Я тебе записала для памяти. Потом. Им нужно прочесть к школе «Каштанку» и «Детство Темы». Пожалуйста, проконтролируй. И учти, когда я вернусь, я все проверю.

— Боже, Оля, неужели ты и для себя такие списки пишешь? — не выдержал Макар Степанович.

Агроном Ольга Валерьевна улыбнулась:

— Конечно нет! Я все держу в голове. Я пишу для тебя. И учти, это акт гуманизма с моей стороны. Я пишу их для тебя, чтобы разгрузить твою голову. Можешь просто бездумно читать очередной пункт и выполнять его. Как в армии. Раз, два.

— Равняйсь, смирно, — вздохнул Макар и осторожно обнял жену. — Умница ты моя. Скорей поправляйся и возвращайся домой, а то я же без тебя как без головы…

* * *

Высоко в небе летел самолет и с каждым часом, с каждой минутой стремительно приближался к Междуреченску. Галина Бурова смотрела в иллюминатор. Облака затягивали землю, не позволяли разглядеть то, что проносилось внизу… Но она закрывала глаза и как будто воочию видела бескрайние хмурые таежные просторы, огни на буровых вышках — как будто сигналы, посылаемые неизвестно кому… И где-то там, очень далеко, ходит человек, который, как поняла Галина, был ее жизнью: Григорий.

Мама отговаривала. Дважды приходил бывший ухажер студенческих времен. Защитил две диссертации, один раз женился, один раз развелся, детей нет. Благополучный, унылый московский «жених». Невест почему-то нет, кстати (с чего бы?). Приносил в подарок конфеты и духи «Красная Москва». Рассказывал о своих успехах на научном поприще. Рассказывал скучно. Когда Буров говорит о нефти — аж кровь вскипает: тут и страсть, и ненависть, и ревность… что угодно. Потому что он о нефти говорит. А не о своих достижениях, уже отмеченных начальством и коллегами. И как только мама не замечает этого тихого, вялого эгоизма?

Слабая улыбка показалась на губах Галины. Ни один человек, если поставить его рядом с Григорием, не выдерживает такого сравнения…

— Зачем ты поедешь в Сибирь? — спрашивала мама уже напоследок, когда Галина собрала вещи и готовилась выйти из дома и сесть в такси. — Цивилизованные же люди! Ты вполне могла бы написать ему или позвонить по телефону. Развод — самое обычное дело. Многие женятся и разводятся по три-четыре раза. Человек не должен на всю жизнь обрекать себя…

— Мама, — оборвала Галина, — я не могу говорить такие вещи по телефону. Только глаза в глаза.

— Но ты ему все выскажешь? — настаивала мама.

— Конечно, — сказала Галина.

Она взяла чемодан и вышла за дверь. Мать вздохнула. Она понимала, что дочь в Москву не вернется. Она возвращалась туда — к своему Григорию. Что-то, видать, было между ней и Буровым такое, что не поддавалось ни словесному описанию, ни контролю разума. Любовь, должно быть. Странно. Потому что Галина совершенно не подходила своему мужу. Они абсолютно разные. Абсолютно.

* * *

Этот рабочий день выдался у Григория Александровича тяжелым. Из Москвы вернулся с партийных курсов главный инженер — товарищ Федотов. Исполняющий обязанности главного инженера — Векавищев — был со своей должности, соответственно, смещен, о чем Андрея Ивановича и оповестил товарищ Буров лично. Векавищев ничего не сказал — а что тут скажешь? — и отправился «отдыхать» в ожидании следующих распоряжений.

Буров сказал ему, чтобы поболтался пару часов «без дела». Сначала предстояло обсудить текущие вопросы с Федотовым.

Сейчас на буровых начиналось внедрение новой технологии. Автоматический ключ буровой, разработанный советскими инженерами, был предназначен для механизации процессов свинчивания и развинчивания бурильных и обсадных труб при спуско-подъемных операциях. АКБ позволял существенно сократить расход сжатого воздуха на буровых установках и повысить производительность за счет сокращения расходов на ремонт и обогрев пневматических устройств в зимний период. Однако сама технология была еще не опробована на производстве — сейчас ее только-только внедряли.

Федотов имел четкие указания от руководства отраслью на сей счет: разрешать внедрение только на тех скважинах, где работают наиболее опытные мастера. И Буров, в общем, был согласен. Это разумно. Пока первый образец не пройдет испытание, внедрять его повсеместно — рискованно.

В принципе, Буров хотел бы обсудить с Федотовым именно этот аспект, но Федотову не терпелось рассказать о самом интересном — о партийных курсах.

— Я считаю, что курсы очень много дали — и мне лично, и, конечно же, в первую очередь нашему управлению, — говорил Федотов.

Буров просматривал бумаги и кивал, иногда впопад, иногда совершенно невпопад. Увлеченный своим повествованием, Федотов едва ли обращал на это внимание.

— Прошло много полезных лекций. Мы изучали материалы съезда, основные доклады, связанные с идеологическим наполнением пятилетнего плана… Приезжали и передовики для обмена опытом. И главное! — многозначительно поднял палец Федотов. — Я заручился поддержкой очень нужных людей.

Нужных людей Илья Ильич Авдеев именовал «нужниками», но Федотов об этой расхожей шутке не знал. Буров же позволил себе едва заметно улыбнуться.

— К чему вы все это мне рассказываете, Яков Петрович? — не выдержал наконец Буров.

— К сведению, — ответил Федотов.

— Принято, — сказал Буров.

В этот самый миг, после короткой возни, дверь в кабинет распахнулась, и на пороге показался Елисеев. Буровой мастер выглядел как обычно: чисто одет, комсомольский значок на пиджаке, аккуратно причесанные волосы. Только лицо бледное. Сколько ни торчал Георгий на морозе, на ветру или на солнце — не загорал. Оставался «бледной немочью». Дора Семеновна уж подкармливала его яблочками, заставляла есть брусничное варенье — ничего не помогало.

Остановившись на пороге, Елисеев мрачно уставился на Бурова.

— В чем дело, товарищ Елисеев? — осведомился Федотов.

Елисеев даже не посмотрел в его сторону.

— Я прошу… Нет, Григорий Александрович, я требую, — повысил голос Елисеев, — чтобы на мою буровую привезли АКБ!

Буров крякнул.

— Вы, прошу прощения, что, товарищ Елисеев? Вы требуете?

Елисеев кивнул.

Буров сложил руки на бумагах, которые только что просматривал.

— Мы не имеем права торопиться, товарищ Елисеев. Вот когда опытный образец пройдет испытание…

Елисеев перебил:

— Я только что был на буровой у Авдеева. Он мне все показал. Там на данный момент проходят эти самые испытания. Производительность труда возросла в несколько раз. Да они за три часа делают норму целой смены!

— Впечатлительная натура, — вполголоса заметил Федотов. Он с неудовольствием рассматривал молодого мастера.

— Товарищ Елисеев, мой ответ: нет, — сказал Буров решительно. — Поспешность часто приводила к катастрофам.

— Да вы понимаете, что вы стоите на пути технического прогресса? — срывающимся голосом выкрикнул Елисеев. Судя по всему, это было самое страшное обвинение, какое он только мог выдвинуть в адрес хорошего человека.

И Буров понял.

— Товарищ Елисеев! — взревел он, поднимаясь из-за стола. — Да вы понимаете, что говорите? Кто? Кто это стоит на пути технического прогресса? Буров стоит на пути технического прогресса?!

Елисеев не дрогнул. Только побледнел еще больше и упрямо сжал губы.

Буров повернулся к Федотову:

— Яков Петрович, что у нас творится с внедрением АКБ? Одни от него категорически отказываются, другие, напротив, требуют! Да еще в таком тоне!..

— В министерстве считают, — сухо произнес Федотов, — что доверять технические испытания можно только самым опытным… Товарищ Елисеев явно не входит в их число.

— Что будем делать? — Буров снова уселся за стол. Он уже остыл, ему хотелось поскорее решить вопрос. Кроме того, ему почему-то казалось, что Елисеев, несмотря на всю его неопытность, справится.

— Мы будем выполнять инструкцию министерства, — ответил Федотов.

Буров прикинул в уме — нет ли другой формулировки. Приемлемой для отчетности. И предложил:

— А если мы, скажем, пойдем навстречу инициативной молодежи?

Но Федотов не зря закончил партийные курсы. Всей этой казуистикой он владел гораздо лучше, чем Буров.

В ответ на предложение начальника управления Федотов только покачал головой:

— Сейчас мы нарушим инструкцию министерства, а завтра наплюем на решение партии и правительства? Скользкую дорожку вы предлагаете, товарищ Буров…

Буров кивнул Елисееву:

— Георгий, выйди из кабинета.

Елисеев настороженно кивнул и скрылся за дверью. Как только Буров остался с главным инженером наедине, он заговорил тихо, сердито:

— Где вы этого барства нахватались, Яков Петрович? На партийных курсах? Сейчас мы Елисееву по рукам дадим, а завтра он уедет внедрять этот метод в Башкирию или Татарию… Только мы его и видели. А ведь он перспективный работник, очень добросовестный и ответственный… Поднял объект буквально с нуля, вывел в передовые… И потом, Яков Петрович, зачем вы его так унизили?

— Ну, он тоже хорош гусь, — буркнул Федотов.

— Он — по молодости, по горячности, — возразил Буров, — а вы с полным осознанием дела…

Дверь распахнулась опять, стукнула о стену. Буров вздрогнул. Это был не Елисеев, а Клевицкий. Прямо в рабочей одежде, в каске.

— Григорий Александрович, в чем дело? — вопросил он. Клевицкий никогда не кричал, говорил всегда быстро и отчетливо, как человек, который бережет свое и чужое время. — У меня забрали две автомашины.

— Кто забрал? — спросил Буров.

— Да ты и забрал! — ответил Клевицкий. И только сейчас заметил надувшегося в углу Федотова. — Здравствуйте, — кивнул Дмитрий Дмитриевич. И снова повернулся к Бурову: — Ты знаешь, чем это грозит? То людей у меня тягают, то машины… Если я не сдам в срок первый Дворец нефтяников в Западной Сибири, то кто будет виноват?.. Мы же обсуждали, кажется, насколько это важно…

— Я тебе верну машины после обеда, — сказал Буров.

Клевицкий молча кивнул, показывая, что вопрос улажен, и направился к выходу.

— Кстати, — уже в спину ему сказал Буров, — там, за дверью, Елисеев стоит, скажи ему, чтобы ехал к себе, на буровую. Я подумаю над его предложением.

В тот же миг, сметая с пути Клевицкого, в кабинете опять возник Георгий Елисеев.

— Я без АКБ отсюда не уеду, — мрачно заявил он.

— Хорошо, — сказал Буров. — Идем. Сейчас что-нибудь придумаем.

Они вышли вместе, провожаемые недовольным взглядом главного инженера.

* * *

Строительство Дворца культуры «Нефтяник» шло полным ходом. Клевицкий постоянно находился на объекте. Создавалось впечатление, что он не ест, не спит и вообще убил в себе остатки человечности. Но здание росло, и Клевицкий, вопреки всему, расцветал прямо на глазах. Он даже как будто немного пополнел.

Стройка внесла в жизнь поселка временный хаос, всегда сопутствующий бурному созиданию. Повсюду возникли какие-то стихийные колдобины, ямы и котлованы; то тут, то там дыбилась проволока, лежали грудами материалы. Приходилось внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться. Пейзаж менялся ежечасно.

Маша шла в библиотеку. Сегодня ей хотелось открыть пораньше, чтобы еще раз просмотреть формуляры должников. Часть из них работала на дальних скважинах, куда, вероятно, скоро придется ехать. Сердечные дела здорово осложняют работу, думала Маша. Сначала Вера отказывается иметь дело с бригадой Казанца (вполне объяснимое нежелание!), а теперь вот самой Маше тягостна будет встреча с Василием Болото… Лучше уж и в самом деле никого не любить. Свободное сердце, холодная голова, ясный ум… чистые руки… Маша невесело улыбнулась своим мыслям. Еще немного — и впору будет вешать в библиотеке портрет Феликса Эдмундовича.

В следующее мгновение Маша уже видела покосившуюся стену возводящегося Дворца культуры, провалы недостроенных окон, как-то странно скособоченные, а затем все это исчезло, и рядом с Машей оказалась выгнутая проволока, торчащая из бетона.

«Упала! — подумала Маша с досадой. — Вот ведь дура! Зазевалась и упала!» Она потрогала проволоку.

Хорошо еще, что щеку не проткнула или глаз. А то вот цирк в Междуреченске — кривая библиотекарша! Впору бы испугаться, но Маша едва не рассмеялась.

Она села, попробовала встать, но нога не слушалась. Вот тут Маша испугалась. Неужели перелом? Да нет, ничего же страшного — переломы лечатся… Однако сам факт этого позорного бессилия — вот что ужасно!

Теперь Маше было не до смеху. Она перевернулась так, чтобы встать на колени. Получилось. Если что и сломано, то лодыжка. Колени слушаются.

— Что с вами? — раздался голос.

Маша подняла голову, и сердце тихо задрожало у нее в груди: Андрей Иванович Векавищев. Глядит сочувственно, как на девочку, которая играла-играла да ушиблась.

Вместо Маши ответила сердобольная бабка, бодро скакавшая мимо — из магазина с авоськой, в которой отрубленной головой покачивался кочан капусты:

— Да вишь, стройку развели, а мусора-то накидали! Куда такое годится! Люди вон падают и калечатся! За порядком бы лучше следили!..

Высказав вердикт, бабка с чувством исполненного долга удалилась, а Векавищев подал Маше руку:

— Попробуйте встать.

Маша оперлась на предложенную руку, но нога у нее опять предательски подогнулась, и Маша упала — прямо в объятия Андрея Ивановича.

— Ой, простите, Андрей Иванович! — сказала она. — Кажется, что-то я все же с моей ногой сделала…

— Вас в больницу надо, — убежденно произнес Векавищев.

Человек простой, он привык доверять врачам. Не тем, конечно, которые приходят на дом и прописывают микстуру, а тем, которые на «поле боя» вправляют вывихи, зашивают раны, оставленные ножовкой, вытаскивают гвозди, загнанные пациентом себе прямо в ладонь, а в качестве обезболивающего (оно же и обеззараживающее, оно же и проясняющее мозг хирурга) предпочитают спирт. Приблизительно такой доктор, только более нежный, конечно, должен был помочь и Маше.

Но девушка качнула головой:

— Мне кажется, ничего страшного не случилось. Максимум — вывих. Мне нужно добраться до библиотеки, — она кивнула на здание, видное неподалеку, — и отлежаться. А там уж видно будет.

— Ладно, — сдался Векавищев. — Давайте попробуем.

Маша сделала несколько ныряющих шагов, но продвигались они очень медленно. Векавищеву надоело играть роль сестрицы милосердия с раненым бойцом, поэтому он попросту взял Машу на руки и широким шагом понес к библиотеке.

Обнимая его за крепкую шею и вдыхая слабый запах одеколона, крепкого табака и едва уловимый, но неистребимый запах пота, Маша вдруг ощутила подступающие к горлу слезы. Когда она была еще девочкой, отец вот так же нес ее домой из леса. Они долго ходили за грибами, заблудились, было уже темно, Маша устала… И отец, без долгих разговоров, взял ее на руки. Она была уже довольно большая девочка, лет десяти, и все-таки он поднял ее без труда, как маленькую.

Странно, конечно, что запоминаются вот такие, казалось бы, незначительные случаи. Маша, книжный червячок, однажды дала себе слово: запоминать на всю жизнь разные выдающиеся эпизоды. День окончания школы, например. Или тот день, когда она примет решение о выборе профессии. Все-все, до мелочи: погоду, место, где это произошло, свое настроение, прическу, одежду, туфли… И — ничего. Все эти важные события почти совершенно выветрились из памяти, а тот вечер, когда, в общем, ничего не случилось, — он-то и жил в Машином сердце.

Она прижалась головой к груди Векавищева и услышала, как стучит его сердце. Сильное сердце сильного человека. «Сейчас сознание потеряю, — подумала Маша, — от нежности…»

— Дверь-то закрыта, — сказал Векавищев над ее ухом растерянно.

Маша очнулась от своих грез.

— Ключ у меня в кармане плаща, Андрей Иванович. Одной рукой справитесь? Или лучше поставьте меня на ноги.

— Вы ж упадете, Маша.

— Ну, посадите на ступеньки. Я все-таки… не маленькая, — улыбнулась она собственным словам.

Векавищев немного смущенно усадил ее на ступени. Маша подала ему ключ. Вместе они проникли в помещение библиотеки. Андрей Иванович устроил Машу на диванчике, включил свет, принес ей воду в графине.

— Может, вам еще книжку какую-нибудь дать? — заботливо спросил он.

— Да, вон ту — Толстого… «Кавказского пленника» перечитываю, — сказала Маша.

Векавищев не мог понять, как человек по доброй воле решится читать классиков, не то что их перечитывать, однако Машино желание уважил.

— Ну, поправляйтесь, — напутствовал он ее напоследок и вышел из библиотеки.

Векавищев, слетевший со своего поста исполняющего обязанности главного инженера, маялся без дела. Понятно, что не сегодня завтра Григорий Александрович опять отправит его на буровую. Но пока Векавищев Андрей Иванович — временно безработный. Смешно, право слово. Ладно. Бездельничать он не привык. И потому отправился туда, где нужны были рабочие руки, — на стройку к Клевицкому. Тот любой помощи будет рад.

Клевицкий и вправду встретил Векавищева радостной улыбкой — впрочем, без всякого удивления: с точки зрения Клевицкого, работа на стройке — высший вид удовольствия, доступный человеку разумному и прямоходящему.

— Митя, разнорабочие нужны? — осведомился Векавищев, обменявшись с Дмитрием Дмитриевичем коротким рукопожатием.

— Еще как нужны! — ответил Клевицкий. — Маляром можешь?

— Я лучший маляр на свете, — сказал Векавищев.

— А кирпич класть можешь?

— Спрашиваешь…

— Чего такой смурной? — осведомился Клевицкий, впервые соизволив увидеть выражение лица своего собеседника.

Векавищев не стал пускаться в объяснения насчет смущения, которое производила в его душе томная библиотекарша Маша. Ответил коротко и по существу:

— Федотов вернулся. Слыхал?

— Я думал, он в Москве местечко себе найдет, — признался Клевицкий.

Векавищев с досадой махнул рукой:

— Да кому он там нужен, в Москве?.. Давай мне спецовку, пойду приносить пользу обществу.

— Эх, — вздохнул Клевицкий, — были б все такими работниками, как ты, — мы бы сразу коммунизм построили.

— Кстати, о коммунизме, — сказал Векавищев. — Вы тут таких ям нарыли, строители, — люди ходят и ноги себе ломают.

— Кто это ломает? — насторожился Клевицкий.

— Маша Голубева, например. Библиотекарша.

— А, — протянул Клевицкий. — Что, серьезно пострадала?

— Да нет, ушиб, я думаю.

— Ну ладно, пойдем, Андрей, строить коммунизм в отдельно взятом месте, — сказал Клевицкий. Образ не сильно пострадавшей Маши мгновенно вылетел у него из головы.

* * *

Когда Галина Бурова добралась до поселка нефтяников, было уже темно. Она медленно шла по улице. Поселок сильно изменился. Появилось несколько новых домов. Раньше огоньки в окнах жались к земле — все строения были одноэтажными. Теперь ярко и весело, как дворцы, пылали многоэтажки.

Галине — как многим одиноким сердцам — поневоле чудилось, будто за каждым из этих окон счастливая семья. Муж вернулся с работы, жена кормит его поздним обедом. Он, конечно, поел на работе, но домашние щи — это ведь совершенно особенное!.. Дети уже поели, возятся в комнате: делают уроки, играют, рисуют. Тихо-тихо в комнате. Супруги обмениваются ничего не значащими фразами, за которыми, однако, стоит глубокая, верная привязанность. Доверие. Мир.

Неожиданно Галина поняла, что знает такую семью. Она написала Марте Авдеевой пару писем из Москвы. Марта ответила одной открыткой. И прежде чем идти домой — к Григорию, Галина решительно зашагала к Марте. Единственный человек, наверное, который мог бы считаться ее, Галины, другом. Все понимающая, все пережившая, неколебимая, как сама верность, Марта. Галине необходимо было ощутить ее поддержку, прикоснуться к ее надежному плечу. Ей вдруг показалось, что только Марта даст ей силы для предстоящего объяснения с Григорием… и для принятия последнего, единственно правильного решения. Как жить? С кем жить? Где жить?..

Галина вдруг поняла, что улыбается в темноте. Как легко переложить свои проблемы на другого человека!

Вот и их дом. Галина знала адрес, Марта указала на открытке. Авдеевы, как многодетные, в числе первых нефтяников переехали в многоквартирный дом со всеми удобствами.

Галина поставила чемоданчик, позвонила.

Марта, толстая, круглолицая, в теплой шали на пышных плечах, отворила дверь. Не без удивления окинула взглядом Галину.

— Здравствуйте, Галина Родионовна. Надолго ли в наши края?

Голос прозвучал отчужденно, и сердце Галины сразу дрогнуло. Она мягко упрекнула:

— Зачем ты так, Марта?

— Как? — еще больше удивилась Марта. И, не дождавшись ответа, закрыла дверь перед носом Галины: — Вы уж простите, Галина Родионовна, мне некогда.

Галина стояла неподвижно в темноте, ощущая, как холод проникает в ее жилы… Она так рассчитывала на понимание, на помощь Марты! А теперь вот — кушайте, Галина Родионовна, горькую истину, кушайте и не поперхнитесь: не ваши это друзья, а Григория, и все они, все, включая Марту, считают вас предательницей… Да, права была мама. Не стоило сюда возвращаться. Нужно было просто прислать Григорию письмо, в котором уведомить его о том, что брак их окончен. Нужно только подписать — здесь и здесь. И признать тем самым очевидное.

Но когда эта мысль окончательно сложилась в голове у Галины, дверь снова распахнулась. Перед Галиной стояла прежняя Марта — открытая, теплая.

— А как ты хочешь, Галя, чтобы я тебя встретила? — заговорила она сердито.

Галина улыбнулась. Сердись, милая, сердись, родная, — только поговори со мной как прежде!..

— Входи, — продолжала Марта, — только не шуми. Витька угомонился — спит. Старшие за уроками, не отвлекай. Ильич мой что-то на работе задерживается…

Галина подняла чемодан, бесшумно переступила порог. Марта сразу оттеснила ее могучим плечом на кухню, зажгла яркую лампу вместо маленькой, над столом.

— Ой, Галя, что-то ты бледная такая! — обеспокоилась Марта. Она поставила чайник. Галина сняла пальто, устроилась на табурете. Мебель в доме у Авдеевых новая. Прежде вообще никакой мебели не было, вспомнила Галина. В первый год вместо табуретов были перевернутые ящики… Как же давно это, оказывается, было!

— А что ты, Галя, думаешь — мы тут не обижались? — продолжала Марта, не способная долго держать на кого-то обиду. — Ты ведь не на пару дней уехала… И написала-то всего два письма! Григорий Александрович… Ну, о нем потом. Переживал очень. Другую не завел, не беспокойся.

— Я не беспокоюсь, — тихо проговорила Галина.

Марта окинула ее пронизывающим взглядом, словно спрашивая: «А ты-то в Москве новым мужем не обзавелась, часом?»

— Я тоже никого… не полюбила, — сказала Галина, без труда угадав мысли Марты.

Марта оттаяла окончательно. Поставила на стол две чашки, придвинула сахарницу с колотым сахаром. Налегла могучей грудью на стол.

— Знаешь, Галя, в чем твоя беда? Ты эгоистка. Да-да, самая настоящая эгоистка. Зачем ты из Бурова жилы тянешь? Если не любишь его — разводись. Любишь — всегда будь рядом. Как бы тяжело ни было… Ты-то что решила?

— Не знаю еще… — тихо выговорила Галина.

— Ну вот, не знаешь! — всплеснула руками Марта. — Говорю же — эгоистка… А скажи, Галя, ты в Москве на ВДНХ была?

— Нет…

— Господи, в Москве столько времени провести и на ВДНХ не побывать! Куда же ты ходила? В рестораны? — Марта так и впилась взглядом в лицо Галины.

Галина устало, невесело улыбнулась.

— Дома я была, Марта. Дома. Не мучай ты меня… С мамой и папой. Телевизор смотрела.

— Что, так все это время сиднем и просидела?

Марта изобразила лицом недоверие и даже презрение. Галина чуть сощурилась — готовила сюрприз:

— Вовсе и не сиднем… Я курсы закончила модельеров. Приобрела еще одну профессию.

Она с удовольствием заметила, какое впечатление произвели эти простые слова на Марту.

— Ой, правда? Что угодно можешь сшить?

— И сшить, и связать… — подтвердила Галина. — Только машинки у меня нету.

— Есть у меня машинка, швейная моя машинка, все мое достояние и приданое, — ответила Марта и ловким движением извлекла из-за батареи обернутый в газету журнал «Силуэт», издаваемый Таллинским домом моделей. — Гляди, я тут себе модельку какую приглядела… Ты ведь сможешь сшить? Я от мальчишек прячу, а то навырезают картинок, все испортят… И вот тут еще хорошая моделька, глянь…

Они склонились вместе над журналом. Потом Галина вдруг побелела, закатила глаза и обмякла, уронив голову на стол.

Марта ахнула, набросила на себя шаль. На бегу натянула полушубок, сунула ноги в валенки. Позвала детей:

— Бросайте ваши уроки, посидите с тетей Галей!

— Тетя Галя приехала?

— Приехала и заболела! — сказала Марта.

— А чего она заболела — оттого, что приехала?

— Она уже больная приехала, — ответила Марта.

— Она в Москве заболела? — не унимались дети. — Папа говорит, Москва хоть кого угробит.

— Все, хватит! — сердито оборвала Марта. — Я сказала, с тетей Галей посидите. Не шумите. Если она пошевелится, дайте ей воды. Все. И не пугайтесь, она не помирает.

— А тетя Галя… — снова завели дети.

Марта сказала:

— Если я тут с вами еще полчаса проболтаюсь, тетя Галя умрет.

Она выбежала из дома. До больницы было недалеко, но все-таки полчаса понадобилось. Машины не было, доктор — молодая женщина, дежурившая в ночную смену, — пошла с Мартой пешком. Когда женщины вернулись, Галина уже пришла в себя. Илья Ильич был дома. На столе и на полу обнаружилась лужа воды — очевидно, дети пытались напоить тетю Галю, выполняя приказание матери. Галина улыбалась виновато, как все больные, из-за которых внезапно поднимается суматоха.

— Немедленно лечь! — распорядилась врач. — Помогите ей добраться до постели.

Илья Ильич подхватил Галину под руки, довел до кровати. После этого доктор решительно изгнала всех из комнаты. Илья Ильич пошел звонить Бурову.

Григорий Александрович примчался почти мгновенно. Ему даже не позволили войти. Доктор вышла сама.

— Вы грязный, — строго произнесла она, — а Галина Родионовна уже спит.

— Спит?

— Да, я поставила ей укол… Завтра — немедленно в больницу.

— Что с ней?

— Думаю, язва желудка. Трудно сказать при поверхностном осмотре, чем спровоцирован приступ, но думаю, что на нервной почве. В больнице мы произведем более полное обследование, назначим лечение.

За спиной врача возникла Марта.

— Если это она из-за тебя, Григорий, в таком состоянии, — пригрозила она, — я ведь не погляжу, что ты начальник! Со свету сживу, так и знай.

Буров пропустил эти слова мимо ушей.

— Спасибо, Марта, — проговорил он, — спасибо, что была рядом.

— Теперь ты будь рядом, — сурово приказала Марта.

Илья Ильич маячил за ее плечом.

— Когда товарищ доктор уйдет, Саныч, заходи к нам ужинать. Успеешь еще в свою холостяцкую берлогу. И с Галкой посиди. Она все равно спит и не узнает, что ты прямо с работы, в грязном.

* * *

Нога у Маши поболела недолго. Скоро уже стало ясно, что это просто ушиб. Вера помогла — наложила холодный компресс, чтобы не было отека. Половину рабочего дня Маша лежала на диване с компрессом, «как барыня», а потом ее окончательно отпустило. Вера расставляла книги по полкам и обсуждала — больше сама с собой, чем с Машей, рассеянно блуждавшей глазами по строкам «Кавказского пленника», — животрепещущую тему замужества.

— Надо бы мне наконец определиться, — говорила Вера. — Вот Дмитрий Дмитриевич Клевицкий — до чего симпатичный мужчина! И я уже, кстати, выясняла, стороной, конечно, себя не афишируя: он разведенный. С женой врозь живет.

— Клевицкий для тебя старый, — сказала Маша.

— Ой-ой, кто бы говорил! — возмутилась Вера. — Сама-то по Векавищеву сохнешь! А он тебе вообще в отцы годится…

— Я не сохну, — сердито отмахнулась Маша. — Что за глупости. И замуж не собираюсь. И вообще, мы о тебе говорили, а не обо мне. И я тебе говорю, что Клевицкий старый.

— Он зрелый, умный, — поправила Вера. — Раз уже обжегся на неудачном браке, значит, женой будет дорожить… Да и потом, Машка, гуляли мы с молодыми, помним, чем это заканчивается! Нет, нам кого понадежнее подавай.

— Знаешь, Вера, что я о тебе на самом деле думаю? — задумчиво произнесла Маша и отложила книгу.

Вера насторожилась:

— Что?

— Тебе не замуж надо, а учиться. Поехать в большой город и поступить в институт. Будет диплом, высшее образование — ты совсем по-другому начнешь сама к себе относиться. И людей по-иному видеть начнешь.

— Что, ренгтеновское зрение приобрету, как для флюорографии? — фыркнула Вера.

Но Маша и не думала шутить:

— Я совершенно серьезно, Вера. Борьба за права женщин начиналась с борьбы за женское образование. Ты знаешь, например, что Софье Ковалевской запрещали в царской России учиться в университете?

— Так она поэтому в царя бомбу бросала? — удивилась Вера. Насколько она помнила свои школьные годы, право советского человека на образование не вызывало у девочки Веры ни малейшего энтузиазма. Напротив, оно воспринималось как тягостная обязанность.

— Бомбу бросала Софья Перовская, а мы говорим о математике, об ученом — Софье Ковалевской, — строго поправила Маша.

Вера чуть покраснела и принялась наматывать на палец локон блестящих каштановых волос.

— Верочка, я совершенно не хочу уличать тебя в незнании, — сказала Маша, вздыхая. — Я говорю о том, что царизм запрещал умной, талантливой женщине учиться. Ей приходилось добывать учебник по математике по секрету!

— Ничего себе! — вздохнула Вера. И снова вспомнила школу. Чтоб она, Вера, добывала учебник по математике или там по физике? Ужас!

— А когда она захотела учиться в университете, то поехала в Германию. И там ей пришлось писать особое прошение. Когда она входила в аудиторию, на нее все смотрели. И она краснела, опускала голову и тихонько пробиралась на свое место, а там сидела как мышка. Ты представляешь себе? А ведь она была талантливее их всех вместе взятых! Поэтому я и говорю тебе, Вера, что учиться, получать образование — для нас важнейшая задача. Когда ты будешь с профессией, с дипломом, ни один мужчина не сможет тебе диктовать. Ни твой брат, ни какой-нибудь Казанец. Поверь мне, если мужчина чувствует, что женщина — сама себе хозяйка, у него совершенно другое отношение…

— Ясно, — проговорила Вера. Она совсем завяла от этих разговоров. Ее воспитывали в убеждении, что главное — хорошо выйти замуж. А дальше уж жизнь сама собой покатится, к добру ли, к худу ли. Народятся дети, в квартиру надо купить ковер, хрустальную вазу, сервиз. Научиться делать соленые грибы на зиму. Ну и довольно…

— Иди домой, Вера, — тихо сказала Маша. Она тоже ощутила усталость.

— А ты?

— Я еще поработаю… У меня мыслей много.

— Ладно.

Вера чмокнула подругу и убежала. Маша грустно посмотрела ей вслед. Ни от чего не спасает образование, хоть высшее, хоть среднее профессиональное: ни от одиночества, ни от печальных мыслей… Ничего. Книги — тоже хорошие друзья.

Она услышала голоса при входе.

— Открыто, что ль, еще?

Поздние читатели.

Маша встрепенулась:

— Да, открыто! Входите.

Появились двое. Уже подвыпили. Но Маша привыкла не обращать на это внимания: после работы мужики принимали немножко для сугреву и подъема настроения, в этом не было ничего страшного.

— Маша, здравствуйте. А покажите нам ту книгу.

Маша встала, подошла к полкам. Те двое придвинулись к ней вплотную, один положил руку ей на плечо, как бы для того, чтобы развернуть в нужную сторону.

— Вон ту, ту… Там закладка заложена, бумажка — видите?..

Рука бурильщика сжала плечо Маши чуть настойчивее. Она дернулась, но рука не исчезала. Ладно. Сначала книгу достать, потом с рукой разобраться. Может, это он просто так — сдуру…

Второй топтался у Маши за спиной, так чтобы она не могла отойти. И тоже, кажется, норовил приобнять хорошенькую библиотекаршу.

Дверь стукнула о дверь, и знакомый глуховатый голос Васи Болото произнес:

— А ну, отойдите от нее.

Читатели повернулись к вошедшему:

— А чего?

— Того, — сказал Вася. — Отойди.

— Да мы книжку почитать пришли, — с ухмылкой заявил тот, что держал Машу за плечо. Однако руку убрал. (Вот чудо.)

— Ага, вижу, какую книжку, — отозвался Вася и кивнул. — Катитесь отсюдова, оба.

— А то что? — осведомился второй.

— Да, — подхватил первый, — что ты сделаешь?

Вася как-то устал объясняться с дураками и потому сокрушил одного хорошим ударом в подбородок, а вслед за тем отправил в полет и второго. Может, Василий Болото и не занимается боксом уже какое-то время, но некоторые навыки, как говорится, не пропьешь. «Космонавты» приземлились спиной на стеллажи, полки качнулись и обрушились на незадачливых Машиных ухажеров вместе с горой книг.

Василий подошел поближе и с любопытством уставился на барахтающихся мужиков.

— Ну что? — спросил он. — Как? До свидания или еще побеседуем?

— Ну тебя! — Злые, протрезвевшие, они ушли.

И тогда на Василия набросилась Маша:

— Ты зачем пришел?

Она гневно сжала кулачки.

Василий не стал тратить время на лишние разговоры, «здрасьте» там всякие, а спросил:

— Как нога? Не болит?

— Какое тебе дело до моей ноги?

— Так, — сказал Василий. — Говорили, что библиотекарша ногу сломала, а Векавищев на руках донес. Верно?

— Верно, — сказала Маша. — Я подвернула ногу, неосторожно проходя по стройке, и товарищ Векавищев действительно помог мне добраться до работы. Но теперь все прошло.

— А, — сказал Вася.

И замолчал.

— Я уберу, — прибавил он, созерцая разгром.

— Ты… зачем ты лезешь? — снова рассердилась Маша. — Не надо мне твоей помощи!

— Так они же к тебе липли! — удивленно протянул Василий.

— Я и сама могу за себя постоять, — сказала Маша, снова вспомнив недавний разговор с Верой про Софью Ковалевскую.

— Как же, сможешь… Тебя комар пополам перешибет, — сказал Василий с сожалением.

— Зачем пришел? — опять спросила Маша.

— Ты мне нравишься, — ответил он просто, как о само собой разумеющемся.

Маша прикусила губу. Этого еще не хватало! Глядя на ее огорченное лицо, Василий тихо спросил:

— А ты… ты Векавищева любишь?

Это было уже слишком. Маша закричала:

— Убирайся! Вон отсюда! Не лезь ко мне больше!

Василий медленно рассвирепел. Он вытащил из кармана пьесы Островского из серии «Школьная библиотека», бросил на стол и отрезал:

— Долг за мной был! Все! Больше меня здесь ничто не держит!

И выскочил как ошпаренный. Маша долго слушала, как гудит пустая библиотека после яростного хлопка входной двери. Потом перевела взгляд на рассыпанные по всему полу книги и заплакала.

* * *

Первой обо всем догадалась Марта. Когда Галина проснулась утром, Буров уже топтался, одетый, поблизости, автомобиль ждал возле дома.

— Гриша, — улыбнулась Галина.

Буров взял ее за руку, погладил. Она закрыла глаза.

— Как же я соскучилась, — прошептала она.

— Ну, хватит, — вмешалась Марта, оттеснив Григория Александровича. — Иди вниз, прогревай мотор. Мы скоро выйдем.

И когда Буров покинул комнату, Марта прямо спросила Галину:

— Ты когда была у врача в последний раз?

— Давно… Я даже не знала, что у меня язва. Был гастрит, но так это же у всех, кто живет на колесах, как мы…

Марта досадливо махнула рукой:

— Не притворяйся. Я о женском враче говорю.

— Что?! — Галина приподнялась на подушках.

— То. — Марта подала ей юбку, блузку. — Ты, матушка, беременна. Я еще вчера поняла.

— Да брось ты. Марта… — Галина быстро застегивала блузку и качала головой.

— Это тебе мать троих детей говорит! — торжественно объявила Марта. — И в больнице ты об этом в первую очередь скажи. А то они там начнут тебя лекарствами пичкать… Это для маленького очень вредно, учти. Диатез может быть. В нашей глуши только диатеза и не хватает, сама понимаешь…

Галина вышла на улицу, пошатываясь — и от слабости, и от ошеломительности полученного известия.

Она ждет ребенка. Теперь, когда Марта это сказала, у Галины не оставалось сомнений. А ведь еще вчера она даже не подозревала… А Гриша? Галина представила себе лицо Бурова, когда он узнает, и впервые за много времени рассмеялась от души, по-настоящему.

Совещание в управлении затянулось. Предстояло начинать добычу нефти по новой технологии. Вопрос назрел.

Условия бурения в Сибири экстремальны. Это не только крайне низкие температуры, которые характерны для большей части года, но и сплошное распространение болот. Для этих-то условий советскими специалистами и были разработаны кустовой метод бурения скважин и специализированные кустовые буровые установки. Кустовое бурение осуществлялось еще в тридцатые — на Каспии. Несколько скважин бурятся с общей площадки, а конечные забои находятся в точках, соответствующих проектам разработки месторождения. При этом установка перемещается от скважины к скважине за несколько часов.

При кустовом бурении скважин значительно сокращаются строительно-монтажные работы в бурении, уменьшается объем строительства дорог, линий электропередачи и водопроводов. Наибольший эффект от кустового бурения обеспечивается именно в болотистых местностях. Одна из основных особенностей проводки скважин кустами — необходимость соблюдения условий непересечения стволов скважин. Но это уже вопрос технологии. В управлении есть кому над этим работать.

Буров закончил собрание объявлением:

— Кустовое бурение мы начнем на буровых Векавищева, Елисеева и Казанца. Потом будем внедрять этот метод и на других буровых. На этом совещание объявляю закрытым.

Участники совещания разошлись. Федотов, Михеев, Дорошин, мастера… Остались только трое поименованных. Они не спешили. Многое еще предстояло обсудить и выяснить.

Векавищев не скрывал своего недоверия к новому методу. Куст — это грядущий букет проблем. Когда все идет по плану, все преимущества такого метода налицо. Зато случись авария — спасать придется не одну скважину, а сразу пять-шесть. Ну хорошо, три. Все равно это в три раза больше…

— Вот уж никогда не подумал бы, что на старости лет стану еще и железнодорожником, — проворчал Векавищев.

Буров насторожился:

— Не понял.

Векавищев поднял голову, насупился:

— А чего ты не понял, Гриша? — повысил он голос. — Вышка — она же теперь на рельсах стоять будет. Поэтому и день железнодорожника и день нефтяника станут для нас одинаково родными.

Буров махнул рукой:

— Тебе бы все шутить…

— Ага, — со свойственной ему ядовитой иронией отозвался Векавищев.

Елисеев подобных пикировок не любил, и, более того, он их не понимал. Намеки, подспудные течения, «скрытый диалог» — все это проходило мимо его сознания. Георгий предпочитал разговоры начистоту и не раз ставил собеседников в тупик прямыми, подчас слишком откровенными вопросами.

— Да что случилось-то? — прервал он наконец двух друзей.

Буров знал, как следует разговаривать с Елисеевым, и ответил без обиняков:

— Да план спустили такой — плакать хочется.

Казанец разразился притворными рыданиями.

Он даже платочек вынул. Всхлипнул пару раз.

Казанец был любимцем (если можно так выразиться) Михеева, его «призовой лошадкой». Михееву позарез нужен был собственный, ручной, прикормленный передовик производства. Чтобы было — когда настанет час — кого предъявить высшему руководству в противовес Бурову с Дорошиным. Дорошин опирается на Векавищева? Что ж, дорогие товарищи, прошу обратить внимание на молодого, способного, чрезвычайно трудолюбивого мастера Казанца. И так далее.

Именно Казанцу Михеев старательно создавал наиболее комфортные условия труда. Лучшую технику буквально выхватывал из-под носа у Векавищева и переправлял на буровую к Виталию. Новые трактора, машины. Но «лекарство» не помогало: показатели у Векавищева и Елисеева упорно становились лучшими.

Перед совещанием Михеев отвел Казанца в сторону и многозначительно предупредил:

— Буров будет говорить о кустовом методе. Учти, Виталий: я хочу, чтобы ты первым внедрил у себя куст. Никаких отговорок — в случае победы светит Звезда Героя Социалистического Труда… Ну, орден Ленина — точно. Со всеми вытекающими. Так что ушки на макушке.

— Новые бы трактора… — намекнул Виталий.

— Будут, — твердо обещал Михеев.

И вот теперь Казанец ронял притворные слезы, как бы сожалея о том, что план большой, а времени мало. Потом, как ни в чем не бывало, убрал платок и снова уставился на начальника.

Буров рассердился:

— Хватит хохмить! Где нефтепровод? Где железная дорога? Отстаем, товарищи! Результат нужен не сегодня, а уже вчера!

— Это как обычно, — вставил Векавищев. — Не переживай, Григорий Александрович. Справлялись же всегда — справимся и на этот раз.

Но Буров переживал. Не мог по-другому. Он обернулся к Елисееву.

— Георгий, у тебя самый сложный участок. Кругом — болота.

Елисеева, однако, это обстоятельство совершенно не смущало. Его, молодого специалиста, нарочно отправили на самый трудный участок и дали ему самую пропащую бригаду. Обычное дело. Новичок обязан пройти испытание. Сейчас никто уже не говорил, что «новый метод будут опробовать только самые опытные мастера; Елисеев же таким не является». Наоборот, он — в числе новаторов.

Кто-нибудь другой усмотрел бы в этом обстоятельстве повод для гордости, но только не Елисеев. Он считал, что все закономерно. Спроси его кто-нибудь пару лет назад — он предсказал бы события с точностью до месяца. Ничего особенного. Елисеев знал себя и никогда в себе не сомневался. А еще он верил в социалистический свободный труд и в новые технологии, которые всегда на пользу человечеству.

— Григорий Александрович, не вижу проблемы, — сказал Елисеев спокойно. И наконец расслабился и даже позволил себе пошутить: — Тем более у моего помбура говорящая фамилия — Болото…

* * *

Помбур с говорящей фамилией страдал как какой-нибудь чеховский персонаж. Скажи кому — засмеют. Поэтому он никому и не говорил. В свободное время глушил плохие мысли чтением классической литературы. Классики занимали его: они ухитрялись вывести Василия из себя настолько, что он даже забывал о собственных сердечных невзгодах. Ну что за слабаки эти герои! Даже Печорин. Вроде толковый парень, а куда приложить себя — не знал. Не говоря уж о всяких там Лаврецких… Да если бы его, Василия, полюбила в ответ такая Лиза, — стал бы он с курвой этой, с женой своей заграничной, знаться? Сиди, дура, в заграницах и не высовывайся… Чушь, в общем.

Наконец Василий решил действовать и отправил Маше телеграмму. Хватит уже ходить вокруг да около. От своей болезни — это Болото без всякого доктора Чехова знал — он видел только одну возможную пилюлю: жениться на Маше, и притом не мешкая. Телеграмма была короткая и деловая. «Предлагаю вступить законный брак тчк Болото».

Ответ пришел через несколько дней. Болото весь извелся за это время. Рисовал себе в мыслях разные ужасы. Стал плохо спать. Однако от алкоголя упорно отказывался. В свое время алкоголь встал между профессиональным боксом и Василием Болото. Василий больше не позволит этой дряни встать между ним и работой, тем более — между ним и Машей… Человек сильней бутылки. Эту мысль вдолбил в упрямую голову Василия один хороший доктор. Правильный был мужик. Теперь на пенсии.

Наконец телеграмма пришла. Болото прочел ее несколько раз и не поверил. Он решил разобраться с проблемой на месте.

Несмотря на свою клятву ни ногой больше в библиотеку не ступать, Василий явился туда под вечер. Не без облегчения он увидел, что Маши нет — только Вера раскладывает на столе какие-то бумажки. Да, это хорошо. Есть время собраться с мыслями. А то увидишь Машу — и как будто тебе кулаком между глаз ударили, сразу искры сыплются.

— Вера, привет, — угрюмо поздоровался Василий.

Она подняла голову, улыбнулась.

— Маша где? — Болото быстро перешел к делу. Лучше уж покончить поскорее со всеми вопросами. Это как в холодную воду, скажем, прыгать.

— Маша здесь. Книжки расставляет.

Услышав голоса, Маша показалась в комнате. Василий втянул ноздрями воздух и, не глядя на Веру, попросил:

— Вер, сходи покури.

— Я ж не курю… — возмутилась Вера. До нее как-то не сразу дошло. — Ах да, — спохватилась она, — я в магазин схожу. Ну конечно. Мне же в магазин надо.

Она быстро обошла Василия и юркнула за стеллажи. Он мгновенно забыл о ее существовании.

Маша, хмурясь, оглядела своего гостя. Так-так, в пиджаке, мятом, но чистом, тщательно выбрит, однако при этом осунулся и как будто похудел.

Василий не позволил Маше задать ни одного вопроса. Сунул ей под нос бумажку:

— Это что?

— Моя телеграмма, — набравшись храбрости, ответила Маша.

«Я не могу выйти за тебя замуж. Маша», — гласила отпечатанная равнодушным телетайпом строчка.

— Как это понимать? — настаивал Василий.

Маша повернулась к нему. Она тоже осунулась — не так-то просто далось ей решение. Мучительно она раздумывала над ним долгими ночами, лежа без сна. Он что, воображает, будто такие решения принимаются просто так, без повода, из женского каприза помучить, поиздеваться? Или, может быть, он считает, что у женщин нет души и женщины не страдают, когда решаются их сердечные дела? Машу тянуло к Василию. Но твердо помнила она и урок своей старой учительницы. Та как-то раз объясняла, почему у Печорина с Бэлой не было будущего:

— Они были не парой. Так же, как и цыганка с тем барином у Лескова в «Очарованном страннике»… Кто читал «Очарованный странник» Лескова?

— Еще не было по программе, — раздался чей-то голос.

А Маша читала. И горестно недоумевала — почему.

После уроков она подошла к учительнице и спросила:

— Что значит «не пара»?

И учительница объяснила… Счастливые браки, сказала она, бывают, когда люди принадлежат к одному кругу. Этим бракам не обязательно предшествует любовь. Потом приходит уважение, а там и до любви недалеко. Такое счастье прочно. Например, у Татьяны и ее генерала. Впрочем, у Татьяны с Онегиным тоже было бы счастье.

— Сейчас ведь не царское время, — удивилась Маша. — Сейчас все равны.

— Вот представь себе, — медленно проговорила учительница, — парня с городской окраины. Закончил восьмилетку, по вечерам ходит гулять с дружками, захаживает на танцы, дерется, конечно… Книг не читает, иногда ходит в кино — смотреть про шпионов. И девушка — учится в университете, живет в центре города, читает художественную литературу, ходит на поэтические вечера. Много ли между ними общего?

И Маша, призадумавшись, поняла: да, тут не возникнет ни взаимопонимания, ни счастья. Они ведь как будто говорят на разных языках.

— Так и следует понимать, Вася, — твердо ответила Маша. — Нет у нас с тобой будущего. Разные мы.

Василий не верил собственным ушам.

— Это и все, что ты можешь сказать после нескольких лет нашего знакомства?

Он с силой швырнул телеграмму на стол. Маша поневоле вздрогнула, сжалась.

— Всю душу ты мне наизнанку вывернула! — в сердцах проговорил Василий и потряс своим большим кулаком, как бы наглядно демонстрируя Маше свои страдания. Потом лицо его приняло подозрительное выражение. — А может, ты на мне эксперименты ставишь? А что? — медленно продолжал он, захваченный новой мыслью. — Я очень много книжного находил в наших с тобой отношениях… Страдания, ревность… А разве нельзя просто — просто любить? — С нескрываемой злостью оглядел он книжные полки. — Шекспир, Достоевский, Чехов… Ну конечно, куда ж без Антон Палыча… Да нет ни одной книжки, в которой отношения между мужчиной и женщиной оканчивались бы хорошо! Ты мне специально такую литературу подбираешь? Жизнь — она ведь другая. Ты попробуй хотя бы раз посмотреть на мир моими глазами…

— Браво, — после паузы произнесла Маша. — Хороший монолог.

Она нарочно так сказала — чтобы побольней и пообидней. Чтобы до него наконец дошло.

И сжалась. Имея дело с Василием, всегда следовало ожидать последствия бурные и внезапные. Конечно, на саму Машу он никогда в жизни не поднял бы руки, но вокруг наверняка вскипел бы ураган.

Однако на сей раз Василий ничего крушить не стал. Протянул ей книгу. «Дворянское гнездо».

— На вот, перечитай. Тут все про тебя написано, — с горечью проговорил он.

И вышел. Просто вышел. Даже дверью не хлопнул.

Маша прижала книгу к груди. В ее глазах стояли слезы.

Почти в тот же миг возникла Вера (она пряталась поблизости, за стеллажами, чтобы в случае опасности прийти к Маше на помощь).

— Ну, что у вас произошло? — жадно спросила она у подруги.

Она слышала, что они разговаривали, и довольно бурно, и даже разбирала отдельные фразы, да что толку! У этих книгочеев пойди пойми, к чему какая-нибудь цитата. Как будто тайный язык. «Печорин», «Онегин»… Со стороны и не догадаешься.

— Я ему отказала, — коротко и трагично произнесла Маша.

Вера оперлась локтями о стойку.

— Дура, — выговорила она. И прибавила: — Это самое мягкое, что я могу тебе сказать.

Маша провела пальцами по переплету «Дворянского гнезда» и прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Междуреченск хорошел, отстраивался. Работал Дворец культуры, кино показывали три раза в неделю, а перед новыми многоэтажными домами уже были разбиты цветники. И с каждым годом все больше появлялось в молодом городе детей.

Володька родился у Буровых несколько месяцев назад. Родился здесь, в Междуреченске. Галина чувствовала себя плохо, всю беременность не вставала с постели, ее почти сразу увезли в больницу. Она не требовала, чтобы ее вернули домой. Понимала: дома за ней ухаживать некому. Марте от своих не оторваться, а Буров все время на работе. Да и вообще, Григорию спокойней, когда жена постоянно под присмотром.

Написали Галининой матери. Та сразу же потребовала, чтобы Галю перевезли в Москву. Там и специалисты лучше, и уход можно организовать… Но… Галина категорически отказалась.

Мать не могла понять почему.

— Галочка, мы беспокоимся только о твоем здоровье. Пойми, никто не хочет разлучать тебя с Григорием. Конечно, мы с отцом считаем, что другой кандидат подходил для тебя лучше… Все-таки с Буровым вы не пара… И по характеру, и по интересам. Ты сейчас закончила курсы, могла бы поступить на работу в хорошее ателье. Шить костюмы артистам. Я уже почти договорилась…

— Нет, — устало ответила Галина. — Я остаюсь в Сибири.

— Почему? — Мать оборвала сладкие речи, тоже стала деловитой: — Назови разумную причину отказаться от высококвалифицированной медицинской помощи. Назови!

— Хорошо, — сказала Галина. — Вот моя причина. Я хочу, чтобы у нашего сына в паспорте было написано: место рождения — город Междуреченск. Это моя разумная причина.

Мать хотела ей возразить, что такую причину ни в коей мере нельзя называть сколько-нибудь «разумной», что рисковать своим здоровьем и здоровьем будущего ребенка — в высшей степени глупо… Но три минуты междугороднего разговора истекли, и телефонистка равнодушной рукой оборвала связь.

Роды были трудными, но врач, молодой специалист Марина, отлично справилась.

— Вы не больны, Галина Родионовна, беременность — это не болезнь, как бы плохо вы себя ни чувствовали, — повторяла она. — Природа на нашей стороне. И еще… — Она чуть покраснела. — Молодой специалист — не значит плохой специалист. Опыта у меня, может, и маловато, зато я еще не забыла то, чему учили в институте. А опыт без знаний иногда может оказаться губительнее для пациента, чем знания без опыта. И вообще, вы не больны, — спохватилась она.

И они прекрасно справились вчетвером: Галина, Марина, природа и маленький Володька.

Теперь Володька был, по мнению Галины, уже не таким уж и маленьким (целых три месяца). Все свое время она отдавала сыну. Буров по-прежнему пропадал на работе. Осваивал кустовой метод бурения. Метод настолько эффективный, что позволит выполнить и, возможно, перевыполнить и без того трудный план.

— Умоляю тебя, Гриша, вынь из моей постели пятилетку, — говорила Галина, когда Григорий, уже укладываясь спать, все еще продолжал рассуждать о производственных проблемах.

Он смеялся, целовал ее и мгновенно проваливался в сон, а она еще долго смотрела на его лицо — широкоскулое, с ранними морщинами, с ранней сединой в ежике серых волос…

— Ты понимаешь, Марта, — призналась как-то Галина своей ближайшей подруге, — с Григорием у нас… не все ладно. Не слышим друг друга. Как будто с разных планет прилетели.

Марта засмеялась:

— Так и есть, Галя. Мы с мужиками нашими — точно с разных планет. Мы с Венеры, а они — с Марса.

— Ты так говоришь, будто мы с Гришей вчера поженились, — обиделась Галина. — Было время-то подумать, понаблюдать и сделать выводы. Моей матери я, конечно, ничего не рассказываю, но… Мучительно это, когда муж с женой на разных языках говорят.

Марта мягко улыбнулась:

— Вон у вас какой переводчик растет, — она показала на коляску, где таращил глаза маленький Володька. — Самый что ни есть универсальный.

— Об этом я и толкую, — сказала Галина. — Ребенку нужен отец. Не сейчас, так позднее. А я все одна да одна… Иногда мне кажется, что моя мать права и развод — единственный выход.

Марта остановилась, посмотрела Галине в глаза:

— Скажи мне прямо: ты разлюбила Гришу?

Галина отвела взгляд, с мучением улыбнулась:

— Ну что ты такое говоришь? Разлюбила! Но что значит любовь, когда взаимопонимания нет? Живем мы с ним по-разному, Марта! Ему одно интересно, мне — совсем другое…

— Любовь — это основа всему, — убежденно произнесла Марта. — Есть любовь — остальное приложится. Думаешь, у нас-то дома все гладенько? Илюша на фронте батальоном командовал. Никаких возражений в доме не терпится. Ну и я тоже женщина с характером, ты меня знаешь… А живем же! Я тебе вот что скажу, Галина: настоящих трудностей вы не знали.

— Мы не знали? — Галина не поверила собственным ушам.

Как это — не знали настоящих трудностей? С юности — в разъездах по стране и везде начинали сначала. Осваивали новые земли, строили дома, работали до кровавых мозолей… Никакой личной жизни. Ночевали в палатках, в землянках, на сырой земле. Богатств не наживали — отдавали себя людям. И… почти не разговаривали друг с другом.

Но Марту такими историями не проймешь. Марта сама нахлебалась и бед, и трудностей, и горестей.

— Ты что же, постоянные переезды ваши «трудностями» называешь? — Она даже засмеялась. — Нет, Галя, не в той стороне ты копаешь. Я тебе вот что скажу, а ты запомни. Если какая женщина на Григория взгляд положит, а он в ответ эдак ласково посмотрит и у тебя сердечко не екнет — вот тогда только разводись.

Галина грустно улыбнулась:

— Долго ждать такую проверку придется, Марта… Он ведь все время на работе.

* * *

Казанец вошел в вагончик внезапно, но никто из сидевших за столом даже не вздрогнул: здесь не привыкли бояться и прятать стаканы или карты. Виталий — насквозь свой парень. Его можно не стесняться. Но свой не свой, а он все-таки начальник. И время от времени об этом напоминал.

— Вы что? — заорал он с порога. — Совсем, что ли, обалдели?

Ребята с картами в руках поглядели на него с удивлением. Виталий думал о том, что сказал ему Михеев. Не Звезда Героя Соцтруда, так орден Ленина… Со всеми вытекающими отсюда… Напрячься, опередить Векавищева — а там уже можно будет и почивать на лаврах. Какое-то время. Пока не замаячит новый стимул рвать пуп.

— А если бы кто с проверкой пришел? — продолжал распекать Казанец.

На знакомых физиономиях проступило выражение полного недоверия. «С проверкой», скажет тоже… Начальник… Он сам, что ли, с проверкой пришел?

Помбур Каковкин примирительно произнес:

— Так не пришли же, Виталий, ни с какой проверкой-то… Чего волну гонишь?

Казанец, однако, и не думал шутить. Его красивое, грязновато-смуглое лицо приняло повелительное выражение.

— Так, все, убрали карты!

Каковкин начал понимать, что начальник не шутит. Колода исчезла как по мановению руки.

— Случилось чего? — медленно спросил Каковкин.

— Случилось! — бросил Казанец. — Была проверка, проморгали. На буровой — бардак. Ясно? Словом… — Он помолчал для пущего эффекта и швырнул, словно кость голодным: — Сняли меня с работы.

Результат превзошел все ожидания. Ребята зашумели, многие вскочили с мест. Мат поднялся до небес.

— Да как же так? — возопил Каковкин. — С чего такое?.. Наша буровая — одна из лучших!

— Я тогда заявление об уходе пишу… — слышалось со всех сторон. — Меня тут больше ничего не держит… Без тебя, Виталий…

Казанец обводил свое верное воинство взглядом. Искал слабину — нет ли равнодушных к подобному известию. Равнодушных не находилось. Казанец был удобен: никогда (как казалось ребятам) не заложит, на многое закроет глаза, достать технику получше — к начальству без мыла в доверие протерся, если недоделка к концу месяца — знает, какую цифру на какую переправить, да так, что комар носу не подточит. В бригаде все свои, все друг за друга. Кому не нравится — все ушли, перевелись. Если Виталия не будет — рухнет все. Больше в Междуреченске так тепленько не устроиться, Векавищев семь потов сгонит, Елисеев — тем более. Елисеев еще и не терпит пьянства, карт, вранья и халтуры. Такие, как Елисеев, во время Гражданской за слово неправды к стенке ставили без всяких раздумий.

В общем, отставка Казанца — это катастрофа.

Не обнаружив в своем воинстве ни малейшей слабины, Казанец выдохнул:

— Что, испугались? Шутка.

И снова замолчал.

И опять шумели, но теперь с облегчением, у многих глаза сделались как у пьяных — пережили, стало быть, нешуточное волнение.

Каковкин наконец сказал, смеясь:

— Ну ты, Виталий, даешь! У меня аж сердце прихватило… Шутка!

— Ладно. — Казанец заговорил громко, серьезно. Все кругом примолкли. — Про картишки придется забыть. Будем, значит, внедрять кустовой метод бурения. Об этом позже. Детали расскажу. Чертежи есть. На кону большие премиальные. Очень большие. И другие материальные блага. Кое-кто может получить и правительственные награды.

— Ты, что ли? — выкрикнул один из буровиков.

Казанец пригвоздил его к месту ледяным взором.

— Я, — спокойно подтвердил он. — И ты, если себя хорошо проявишь и я тебя представлю. В общем, — он снова заговорил, обращаясь ко всей бригаде, — есть за что гнуть спины. А условие нам поставили одно: быть первыми.

И тут наконец Виталий Казанец широко, ласково улыбнулся.

Быть первыми. Только и всего. С умением Виталия организовать работу быть первыми не составит большого труда.

* * *

Научно-технический прогресс и неразрывно связанный с ним рост материального благополучия граждан приносил, однако, и новые проблемы, иногда совершенно неожиданные.

В Междуреченске начало работу телевидение. Макар Дорошин не уставал радоваться этому обстоятельству. Теперь город включен в общую жизнь страны, так сказать, включен во все розетки. Можно ловить Омск и Москву. Не только слушать, но и смотреть последние известия. И фильмы придут в каждый дом, в каждую семью. Постепенно, конечно. В общем, успехи налицо…

Проблемы шли за успехами след в след. Когда Макар, не подозревая об их существовании, благодушно заканчивал работу, к нему в кабинет вошла Ольга. Супруга Макара Степановича давно уже оправилась от пожара. Тетя Маша осталась в Москве: она получила третью группу инвалидности и, учитывая возраст, вышла на пенсию. В Москве у нее жила внучка-студентка, и тетя Маша решила помогать ей по хозяйству. Писала изредка — спрашивала, как успехи у «Олечки».

Теплиц теперь было несколько. Ольга руководила довольно большим хозяйством. Работали у нее в основном женщины. Они и сажали, и ухаживали за саженцами, и следили за урожаем. По вечерам собирались — читали и разбирали статьи из агрономических журналов. Иногда делились рецептами. В общем, жизнь кипела.

Зная деятельный характер супруги, Макар Степанович нечасто вникал в ее работу. Ольга все делала правильно. Раз в месяц представляла отчеты. «Не отчеты — поэма!» — высказывался насчет них Дорошин, скромно краснея от гордости за супругу.

Появление Ольги в вечерний час обрадовало Дорошина. Он заключил, что сегодня она решила не засиживаться допоздна со своими «девочками» (многие из «девочек» — пенсионного возраста) и вместе с Макаром пойти домой. Но дело повернулось иначе.

— Оля! — Дорошин поднялся с места. — Оля, что ты здесь делаешь?

— Сейчас я не Оля, а Ольга Валерьевна! — отрезала Дорошина.

Дорошин помрачнел.

— Понятно. Слушаю вас, Ольга Валерьевна.

Женщины, вошедшие вслед за Ольгой, топтались на пороге. Макар посмотрел на них с досадой. Ах, Ольга, не одна пришла, а с кавалерией!..

— Макар! — с нажимом начала Ольга.

Дорошин поднял ладонь, останавливая ее.

— Это дома я тебе Макар, а здесь я Макар Степанович.

Вот так-то, Ольга Валерьевна. Как вам это понравится?

Ольга Валерьевна и глазом не моргнула.

— Хорошо, Макар Степанович, дома мы разберемся… — пригрозила она. — Значит, так. В Междуреченске процветает спекуляция. Прямо у вас перед носом, товарищ Дорошин. А вы ничего и не замечаете…

Дорошин едва сдержался, чтобы не ахнуть. Однако его растерянность не укрылась от проницательного взора женщин.

— Именно так, — подтвердила одна из них. — Макар Степанович! Продавцы нечисты на руку. Пользуются тем, что телевидение начало показывать… В городе же спрос на телевизоры огромный. И поэтому…

— Поэтому, — перебила Ольга, — телевизоры продают из-под прилавка в три цены, а остальные достаются начальству.

В доме у Дорошиных уже стоял телевизор, и Макар Степанович полагал, что куплен он на общих основаниях. Но Ольга не шутила. Судя по ее виду, она вполне была в состоянии забрать их личный телевизор и отдать его в другую семью, не «начальственную». Что ж, поступок в ее духе — Дорошин, в общем, не стал бы возражать. Но все-таки он надеялся разрешить конфликт на более глобальном уровне. И не такими экстремальными методами.

— Макар Степанович, — заключила Ольга, — трудящиеся просят вас проследовать с нами для наведения порядка.

— Хорошо, — согласился Макар Степанович. — Подождите меня в коридоре.

Работницы вышли. Ольга замешкалась на пороге. Она хотела объяснить, что вела себя так для того лишь, чтобы подчеркнуть свою объективность. Пусть она и жена партийного руководителя, но не спустит покровительства спекулянтам никому. Даже собственному родному мужу. Который, впрочем, спекулянтам не покровительствовал — а просто о них не знал.

— Вы тоже, пожалуйста, выйдите, Ольга Валерьевна, — невозмутимо сказал Дорошин.

Ольга вспыхнула:

— Ведете себя как барин, Макар Степанович! Заставляете себя ждать!

Макар кивнул ей на дверь. Ольга вышла. Слышно было, как шумят в коридоре работницы. Дорошин убрал в стол бумаги, постоял перед зеркалом, чтобы успокоиться, и наконец тоже покинул кабинет.

— Я готов, — объявил он.

Большой магазин промтоваров в центре Междуреченска был выстроен год назад. Ассортимент был вполне удовлетворительный. Очереди выстраивались нечасто, разве что привозили какой-нибудь дефицит. В последний раз это были термосы.

Но такой очередюги Макар Степанович не ожидал. Темная клубящаяся масса пыталась штурмовать двери магазина. Двери были наглухо закрыты. Еще немного — и люди начнут бить витрины. В магазине горел свет, но никаких признаков жизни оттуда не доносилось.

Дорошин поправил пиджак и смело вышел из машины навстречу разбушевавшейся толпе. Ольга выскочила вслед за ним, настороженно глядя по сторонам. Любая попытка причинить вред ее мужу — и Ольга вцепится…

Но Дорошин не боялся толпы и знал, как с ней обращаться. Несмотря на хрупкую, неприметную внешность, невысокий рост и негромкий голос, он обладал задатками настоящего лидера.

— Товарищи! Това-ри-щи! — заговорил он.

Гомон сперва не прекращался, а потом вдруг начал стихать. Люди услышали, что приехал начальник.

— Бей спекулянтов! — выкрикнул кто-то.

Дорошин повысил голос:

— Товарищи!

Ольга подхватила:

— Тишина! Прибыл первый секретарь партии! Мы уже высказали ему все наши претензии, теперь он разберется на месте.

— Прошу выслушать меня! — Голос Дорошина окреп.

— Под суд спекулянтов!

— Арестовать расхитителей!

— Тихо! — рявкнул Дорошин. — Разрешите мне зайти в магазин. Мы создали комиссию по расследованию фактов спекуляции. — Он указал на Ольгу и еще одну работницу, которая косила глазами по сторонам и поджимала губы. — Если будут действительно обнаружены факты нарушения закона, то виновные будут немедленно задержаны. Мы передадим их в руки правосудия, и они понесут наказание.

Он пошел вперед. Люди неохотно расступались. Дорошин остановился перед запертой дверью и позвонил несколько раз, уверенно и спокойно. Спиной он чувствовал взгляды десятков, сотен пар глаз.

Возле двери послышалась возня.

— Это Макар Степанович Дорошин, — проговорил Макар отчетливо. — Прошу открыть дверь и впустить комиссию по расследованию фактов возможной спекуляции телевизорами.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Макар, Ольга и еще две работницы смогли просочиться внутрь. Толпа пыталась было ворваться в осажденную крепость, но дверь тотчас же захлопнулась.

Перед Дорошиным стоял бледный, как стена, заведующий магазином.

— Вы парторг? — Он уставился на Дорошина обезумевшими от страха глазами. — Спасите нас!

— Где работники магазина? — резко осведомился Дорошин.

— Заперлись… в подсобках… Боятся выходить.

— Что вообще происходит? — Дорошин уселся. Заведующий продолжал стоять. Макар Степанович слышал, как лязгают его зубы.

— Товарищ Дорошин, поймите правильно… Я боюсь толпы. Неуправляемой толпы. А там — женщины… Они же все на свете сметут на своем пути, если им надо… И ведь не хлеб для детей, не молоко… Помните — в годы войны… Нет, телевизоры. Предметы роскоши. И я — боюсь.

— Советский труженик имеет полное право обладать предметом роскоши, — сухо ответил Дорошин. — Он заработал это право честным трудом. А полноценный отдых и достойный быт, между прочим, не менее важны, чем хлеб.

— Я знаю, знаю, — забормотал заведующий. Его ничуть не удивляло, что ему проводят политинформацию чуть ли не на поле боя. На самом деле Дорошину важно было успокоить его, а лучший способ для этого — сказать что-нибудь непреложное и очевидное.

— Изложите обстоятельства, — велел Дорошин.

— Днем привезли новую партию телевизоров, — послушно заговорил заведующий. — Об этом тут же стало известно в городе. И кто-то распустил слух, что все телевизоры разойдутся только по большим начальникам и спекулянтам. Собралась толпа. Никаких намерений спекулировать у нас и в мыслях не было. Как в Междуреченске, простите, спекулировать, если каждый телевизор на счету и все друг друга знают? Господи, да хотя бы этот аргумент… Не говоря уж о том, что мы… — Он приложил руку к сердцу, как бы не в силах сформулировать простую мысль: продавцы — такие же честные труженики, как и все советские люди.

— Почему закрылись?

— Пока порядка не будет, продавцы в зал не выйдут. Их же на части разорвут!..

— Почему вы не вышли к людям и не объяснили им ситуацию? — спросил Дорошин.

— Так нам же не верят! — воскликнул заведующий. — Убить грозятся.

— Так, — сказал Дорошин. — Выходите в зал. Немедленно. Работать будем, пока не закончится товар. Понадобится — так и ночью. Я не уйду. Ни я, ни члены комиссии… Ольга, с кем дети?

— Я попросила Дору Семеновну, — сказала Ольга Валерьевна, на миг становясь просто Ольгой.

— Хорошо. — Дорошин командовал быстро, как на поле сражения, и никто не осмеливался ему возражать. — Членов комиссии, — он посмотрел на женщин, — прошу оставаться в зале. Помните, вы представляете народный контроль трудящихся. Вам ясно?

— А что это значит? — спросила молодая работница.

Старая тоже не слишком понимала, но спрашивать постеснялась. Скажут еще: дожила до седых волос — а не знает.

— Это значит, что все должны вас слушаться. Вы представители народа. У нас в стране власть рабочих и крестьян, — объяснил Дорошин. — Вот вы и есть власть. Всё, товарищи. Приступайте к работе.

Он вышел из магазина, и его сразу же обступила толпа. Кругом шумели, мешали говорить. Совсем близко раздался выкрик:

— Себе-то небось телевизор уже отложил!

Дорошин громко заговорил:

— Товарищи! Через десять минут магазин начнет работать. Прошу организовать очередь. Встаньте друг за другом, спокойно. Кто пришел первым? Здесь вели счет, перепись?

Ну конечно, вели. Наученные долгими годами разрухи и голода, люди успели написать химическим карандашом номера на ладони. Авдеев называл эти номера «числом зверя» и поклялся, что никогда в жизни не позволит подобное… ни себе, ни своей жене, ни детям… Лучше уж без телевизора как-нибудь прожить. Дети ходили смотреть детские передачи к соседям. Авдеев — человек принципиальный, а Марта его слушалась. Макар Степанович, в противоположность Авдееву, считал номера на ладони вынужденным злом. Сейчас, например, это предотвратило давку и, возможно, травмы. Если не говорить о худших последствиях.

— Пожалуйста, встаньте в очередь! — громко, протяжно говорил Дорошин. — Кто вел учет? Становитесь!

Кругом клубились, выясняли отношения.

— Иначе магазин будет закрыт! — почти пропел Дорошин.

Вскоре удалось восстановить порядок. Один за другим люди вставали в очередь, остальных оттеснили подальше. И вот наконец дверь открылась.

— Заходим по десять человек! — распоряжался Дорошин.

Удивительно, но обошлось без милиции…

Ольга Валерьевна с восхищением смотрела на супруга. Он чувствовал на себе ее взгляд, догадывался о ее чувствах. Но виду не показывал. Даже не глядел в ее сторону.

Когда все закончилось и магазин наконец опустел (было уже за полночь), Ольга подошла к мужу, взяла его за руку.

— Макар!.. — заговорила она.

— Макар Степанович, — поправил Дорошин мстительно.

Ольга выпустила его руку, насупилась:

— Ах вот как? А я похвалить тебя хотела… Мы вообще собирались благодарственное письмо про тебя писать в обком партии!..

— Я тебе напишу! — взорвался Дорошин.

Теперь он снова был прежним Макаром. Ольга обняла его, крепко-крепко прижалась к груди.

— Макар, какой ты… замечательный, — прошептала она.

— Ну, это-то я давно знаю, — ответил он невозмутимо. — Что у нас на обед?

— Дора что-нибудь приготовит… — сказала Ольга. — Я ей продукты оставила и полное право распоряжаться.

Дора Семеновна была женщиной хозяйственной, но одинокой и, в сущности, бездомной. Свою страсть к хозяйствованию она изливала на подвластные ей общежития. А уж когда ей случалось дорваться до чьего-либо домашнего хозяйства — все, берегись, хозяева! Дора готовила много, жирно, вкусно, она изводила вчистую все продукты, зато уж наваренное ею можно было есть четыре дня большим семейством и еще гостям оставалось…

* * *

Степан Самарин учился на геологическом факультете уже три года. Да, шло время… После весенней сессии, сдав последний экзамен, он подмахнул обходной лист в деканате и отправился домой — собирать рюкзак.

Алина понимала: сын нашел свое призвание. Вставать у него на пути означало бы только одно: потерять его навсегда. Что ей оставалось? Только смириться. Она пыталась переломить Векавищева — и не смогла. Наученная горьким опытом, она не решилась повторить эту ошибку со Степаном. Правду говорят, яблоко от яблони недалеко падает: Степка весь пошел в незнакомого ему отца…

Когда Степан уехал в первый раз, несмотря на все запреты и принятые ею меры предосторожности, Алина плакала весь вечер. Она не плакала так с очень давних пор. Может быть — никогда. Даже расставшись с Векавищевым, так не рыдала. А тут… Ей казалось, что вся ее прежняя жизнь закончилась. Разрублена пополам. Был у нее сын, единственный близкий, родной человек, — и тот ее оставил… Бросил… Что впереди? Одинокая старость?

Лечить душевные раны маленькими курортными романами, как советовали Алине многоопытные подруги, она не желала и не умела. Грязь. Невозможно. Уйти в работу, как делают увлеченные своей профессией люди? Счастливцы… Не такая у Алины работа, чтобы погрузиться в нее с головой. Что же остается?

Ждать и надеяться.

Степан присылал ей письма. Нечастые, но всегда подробные. Алина находила в конвертах листки, исписанные прыгающим почерком. На бумаге были пятна от черники, раздавленные комары, иногда из конверта вываливались сухие травинки. Мир ее Степана. Крохотный кусочек Сибири.

В начале первой зимы к Алине зашел Денис, бывший товарищ Степана по Литературному институту. Денис попросился на чай и рассказал обо всем, что видел в Междуреченске, куда ездил в командировку от «Комсомольской правды».

Алина слушала, сдерживая слезы. Выразительное описание балочного поселка, рассказы о лишениях, о тяжелой работе, о суровой земле — все, в общем, вполне ожидаемо, и слезы Алины были вызваны вовсе не этим. Просто она думала о Степане. О том, как же он далеко…

Степан приехал поступать на геологический факультет только через год. Тощий, загорелый, пропахший костром, он ворвался в московскую квартиру, которая показалась ему тесной, душной, слишком обжитой и тихой. И мама… по-прежнему молодая и прекрасная, только очень грустная.

Бросив рюкзак в прихожей, Степан схватил маму и закружил ее. Она обняла его за шею, прижалась к нему, ощущая, какими сильными сделались его мускулы.

— Степка… Степка… — повторяла Алина, всхлипывая.

Он отодвинул ее от себя, обтер ей лицо.

— Мам, ну ты чего… Я же не с войны приехал…

— Ты насовсем? — робко спросила Алина этого полузнакомого молодого мужчину, в лице которого лишь постепенно проступали черты ее мальчика.

— Насовсем? — Степан расхохотался. — Вот уж нет! Я — поступать! Летом вернусь на работу. Я договорюсь, чтобы мне все летние практики там проходить… Месяцев по пять, думаю, можно будет… Конечно, в сентябре уже начинается учеба, но все равно половину месяца минимум весь курс будет торчать в колхозе — выкапывать картошку. Так что попрошусь приносить пользу народному хозяйству в другом месте.

Алина перевела дыхание. Ну хорошо, пусть он будет там по пять месяцев. Зато семь — в Москве.

— А потом, когда закончишь учебу, вернешься ко мне? — спросила она.

— Вот еще! — Степан фыркнул. — Настоящая жизнь — там. Мама, я еще тебя хочу агитировать перебираться в Сибирь на постоянное место жительства.

— Сибирь — это для молодых, — попыталась отшутиться Алина.

…Время шло. Степан учился, сдавал экзамены, по вечерам сидел дома над книгами. Алина даже беспокоилась за его здоровье. Ну разве такое возможно — чтобы парень никуда не ходил, ничем, кроме своей геологии, не интересовался!

— Степушка, ты бы хоть на танцы сходил, познакомился бы с девушкой, — сказала как-то раз Алина.

Степан долго не отвечал. Алине вдруг стало смешно: она, кажется, превращается в обычную мать-наседку, кудахчущую над отпрыском. А ведь она всегда гордилась тем, что они с сыном — большие друзья.

Наконец Степан вздохнул, да так по-взрослому, так горько, что у Алины сжалось сердце.

— Мама, не хотел тебе говорить… В Междуреченске была одна девушка…

Алина побледнела, задохнулась. «Влюбился в провинциалку, в девчонку без образования, без полета, без будущего… и без жилплощади…»

— В общем, нас разлучили, — заключил Степан, пропуская все подробности. — А я так ее любил, мама! Она такая красивая! Смешливая, забавная… Ей было семнадцать лет. Я даже дрался за нее, — прибавил он с наивной гордостью, напрочь забыв в этот миг, что давал себе слово уберечь маму от подробностей своих «боевых подвигов».

Но мама не заметила этого «дрался». По мнению Алины, драться для мальчишек означает возню без особых последствий. Вроде того, как дети «дерутся» на переменах.

Она насторожилась из-за другого:

— Как это — «разлучили»?

Степан пожал плечами и жалко улыбнулся:

— Сам не понимаю. Ее родственники были против, чтобы она путалась с городскими. Ну, это они так говорили, мы с Варькой вовсе не «путались», я жениться хотел… В общем, этот ее брат, Глеб, куда-то ее увез. Записку заставил написать: «Мол, прощай, Степан, не ищи меня». Я до сих пор не понимаю, что там произошло.

— Но ты ее искал? — тихо спросила Алина.

Почему-то теперь ей стало безразлично, что девушка — «провинциалка» и «без жилплощади».

— Искал, — вздохнул Степан. — Обошел общих знакомых, только их у нас немного. Ее сестра Вера тоже не знает, куда Варьку увезли. В милицию не обращался, потому что нет состава преступления. Девушка могла просто выйти замуж и избавиться от прежнего хахаля. Так это они называют.

— Ты сдался? — спросила Алина.

Она требовательно смотрела на сына.

Степан поник.

— Выходит, что сдался, мама. Обстоятельства сильнее. Иногда. Ну и потом… Я все думаю над той запиской. Может, Варя действительно со мной только гуляла, а замуж вышла за надежного человека, который много зарабатывает и мне не чета. Это Глеб так сказал. Глеб о сестрах заботится. Он им родителей заменил.

— Понятно, — поскучнела Алина. — Ну что ж, сын, занимайся. Время лечит душевные раны.

После этого они больше не возвращались к разговору о Варе.

Весной Степан собрал рюкзак и отправился в Сибирь. Алина на сей раз ему не препятствовала, наоборот, поехала провожать в аэропорт.

Но она так и не привыкла к тому, что сын то приезжает, то уезжает. Невозможно привыкнуть к разлукам с близким человеком. Даже если эти разлуки возвращаются с постоянством маятника.

* * *

Эту девушку Степан приметил еще в самолете. Она ничем не напоминала Варвару и тем не менее вызывала у Степана совершенно такое же желание познакомиться и быть рядом как можно дольше, а по возможности и не расставаясь вовсе. Склонный к теоретизированию Денис, наверное, сказал бы, что это любовь с первого взгляда.

«Вторая любовь с первого взгляда? — удивился бы Степан. — Разве такое возможно?»

«В любви возможно все!» — ответил бы Денис, будущий писатель и журналист, знаток человеческих душ.

Девушка была высокая, стройная, статная; темные волосы ее были модно подстрижены, черные брови-дуги изгибались над большими блестящими главами. Она была одета строго, в костюм, как учительница. И чемодан у нее был огромный и, судя по всему, очень тяжелый.

В аэропорту Степан догнал ее и пошел рядом. У самого Степана весь багаж был — наполовину пустой рюкзак. Большая часть его вещей находилась здесь, в экспедиции.

— Девушка! — Он зашагал рядом. — А с вами можно познакомиться?

Она покосилась на него и улыбнулась:

— Вы уверены?

— Конечно! — с жаром произнес Степан. — Меня, например, зовут Степан Самарин.

— Да неужели? — воскликнула она и засмеялась.

— Да, — кивнул он. — А вас?

— Оксана Ивлева.

— Я геолог, — продолжал Степан. — Приехал для дальнейшего прохождения службы, как говорят военные.

Оксане вдруг стало так легко — словно перед ней распахнули все двери и можно избрать любую дорогу…

— А я — метеоролог, — сказала она.

— Здорово! — обрадовался Степан. — Вы знаете, Оксана… Давайте я ваш чемодан возьму. — Он выхватил у нее чемодан и даже присел от неожиданности. — Ой, какой тяжелый!

— Там оборудование для метеостанции, — объяснила Оксана. — Поэтому и тяжелый такой.

— Так вы на метеостанции работаете? — восхитился Степан. — Здорово. Мой учитель, Ухтомский, говорит, что каждый настоящий геолог обязательно должен иметь свой блат на метеостанции… Оксана, вы будете моим блатом?

— Посмотрим, — лукаво ответила она.

— Знаете что, давайте-ка я вас до дома провожу… Вы где остановились?

— У моего родственника, у дяди Васи.

— Хорошо иметь родственника дядю Васю, — беззаботно сказал Степан. — А у меня мама в Москве.

— Мама в Москве… — Оксана едва заметно вздохнула. — Дядя Вася — мой единственный родственник. Я прилетела из Омска.

— А в Омске что делали?

— Разное…

Степан понял, что Оксана не хочет это обсуждать, и с легкостью отступился. Если они подружатся и Оксана позволит за собой ухаживать — расскажет и про Омск, и про дядю Васю… А если нет — незачем к человеку в душу лезть.

Они дождались автобуса, доехали до Междуреченска, дальше пошли пешком. Степану казалось, что его рука оторвется вместе с чемоданом. Он корчил ужасающие гримасы, пытаясь таким образом себе помочь. Оксана наконец забеспокоилась:

— Давайте передохнем. Вы же надорветесь.

— Слушайте, Оксана, а как вы собирались одна тащить эту тяжесть?

— Ну, я же не одна, — отозвалась она. — Нашлись бы добрые люди.

— Точно… — пропыхтел Степан. — Нашлись…

— Жалеете, что со мной пошли? — поддразнила она.

— Ничуть! — возмутился он. — Я еще к вам в гости хочу навязаться.

— Да вы скорый, — согласилась она. И остановилась перед забором, на котором криво были написаны краской название улицы, «Пролетарская», и номер дома. — Мы пришли. Здесь живет мой дядя Вася.

Калитка скоро отворилась, и показался человек лет шестидесяти, с вытянутым, морщинистым, очень загорелым лицом и недобрыми глазками.

— Дядя Вася! — обрадованно закричала Оксана и повисла у него на шее.

Он безрадостно обнял ее, похлопал по спине.

— Иди в дом.

Степан сделал шаг вперед… чемодан раскрылся, и оттуда посыпались яблоки. Одни сплошные яблоки, много килограммов.

— Ничего себе — оборудование для метеостанции… — прошептал Степан, собирая их с земли и складывая обратно в чемодан.

Оксана солгала ему. Никакой она не метеоролог, и привезла она вовсе не оборудование. Но почему она так сказала?.. Дальнейшие раздумья Степана были прерваны дядей Васей:

— Кончил собирать? Давай сюда чемодан.

Степан встал, держа одно яблоко в руке.

— Меня зовут Степан Самарин, мы с Оксаной вместе летели в самолете.

— Понятно, — сказал дядя Вася. — А здесь ты что забыл?

— Ничего… У нее был тяжелый чемодан, я предложил проводить. Я геолог, между прочим, — прибавил он, желая смягчить сердце сурового дяди Васи.

— Проводил — и проваливай, — сказал дядя Вася совсем грубо.

— Зачем вы так? — Степан отступил на шаг. — Я ничего плохого не сделал.

— И не сделаешь, — пообещал дядя Вася. — Кобелей я за версту чую и дрыном отгоняю… Давай топай, парень. И не оглядывайся.

«Странные они здесь какие-то, — подумал Степан, благородно ретируясь. Рюкзак болтался на его плече, руки отдыхали после тяжестей. Степан грыз яблоко. — Или это мое персональное везение такое? Надо будет Денису написать. Может, он из этого роман сделает. Он жаловался тут как-то, что ему сюжетов не хватает. В Сибирь опять просился. Тут, говорит, и на очерк материала хватит, и на целую эпопею с продолжением… Почему, интересно, как понравится мне девушка — так непременно у нее родственники будут против? Или я несимпатичный?»

Он засмеялся. Любимый сын красивой матери — конечно же, Степан Самарин мог быть каким угодно: и самоуверенным, и нахальным, и доставучим… но уж никак не несимпатичным. Исключено.

* * *

Проблема с жильем для бурильщиков становилась в поселке все острее. Прошли те времена, когда люди довольствовались жительством в балках, построенных из подручного (точнее, подножного) мусора. Повышенная пожароопасность, холод, ненадежность жилья — это уже никого не устраивало. У многих появились маленькие дети…

Клевицкий развил бурную деятельность. Каждую освободившуюся копейку, каждое бесхозное бревно он тащил к себе, как муравей. Устраивал субботники, выпрашивал освободившуюся рабочую силу. В конце концов в Междуреченск привезли целую «бригаду» проституток, от которых тогда очищали улицы (преимущественно вокзалы) Ленинграда и Москвы.

При виде странного отряда красивых, развязных, смеющихся женщин Векавищев аж дар речи потерял.

— Кто это, Митрич? — воззвал он к Клевицкому.

Клевицкий ответил с похвальной невозмутимостью:

— Падшие женщины.

— Откуда они здесь в таком количестве? — ужаснулся Векавищев.

— Будем перевоспитывать трудом, — объяснил Клевицкий, абсолютно равнодушный к зазывным взглядом «воспитуемых».

Облаченные в ватники и сапоги, вооруженные лопатами и мастерками, «падшие женщины» приступили к работе на стройках социализма.

Их прибытие взволновало неокрепшие молодые умы. Юный Ваня Листов из векавищевской бригады осаждал опытного старика Авдеева:

— Илья Ильич, а эти самые проститутки… они ведь красивые?

— Думаю — очень, — авторитетно ответил Илья Ильич.

Листов аж задохнулся. Занятие изгнанных за непотребство девиц представлялось ему не столько постыдным, сколько экзотическим. Ему ужасно хотелось познакомиться с какой-нибудь проституткой. Илья Ильич, правда, считал, что Листов еще молод для подобных экспериментов…

Но всех этих мер все равно не хватало для того, чтобы обеспечить всех желающих достойным жильем. И Клевицкий с Буровым отправились в Москву. Необходимо было выбить дополнительные средства для строительства. Кроме того, у Бурова накопились и другие вопросы к руководству, решить которые можно было только при личной встрече: «Серьезные дела по телефону не делаются», — считал он.

В приемной у замминистра их долго мариновали. Клевицкий, всю дорогу в самолете проспавший сном невинности, в приемной оживился. Он был теперь как хищник, засевший в засаде: все нервы обострены, глаза широко раскрыты.

— Проблема у меня, Саныч, — признался он громким шепотом.

Буров, слегка задремавший от скуки долгого ожидания, встрепенулся. Обычно проблемы Клевицкого заключались в нехватке бетона, кирпича или трактора.

— Что?

— Влюблен, — прошептал Клевицкий еще громче. — Думал, минует меня сия зараза, ан нет, прилипла.

В уме Бурова нарисовалась скандальная история в духе Достоевского Федор Михалыча: заместитель начальника УБР безответно влюбляется в проститутку… Мало Бурову других неприятностей.

— Я ее знаю? — осторожно спросил Буров.

— Вера, библиотекарша, — назвал Клевицкий.

Имя ничего Бурову не говорило. Однако он сразу успокоился. По крайней мере, не из «тех».

— Давно?

— Практически сразу, как увидел — так и все… А она как нарочно все время мне на пути попадается. Глазки строит. И ведь понимаю, что она простоватая и что она всем глазки строит… Не поверишь, Саныч, я когда ее вижу, почти теряю сознание…

Секретарша, немолодая, суровая особа в кремпленовом костюме с большой брошью на большой груди, бросила на шепчущихся строгий, недовольный взгляд.

Буров сразу же ответил на этот взгляд:

— Долго нам еще ждать?

— Вы, товарищи, можете ждать сколько угодно, — неприятным голосом ответила секретарша и моргнула сильно накрашенными голубыми веками, — но я вам уже объясняла: замминистра занят.

— Мы, между прочим, не по личному вопросу пришли! — возмутился Клевицкий.

— Сергей Антонович тоже не личными делами там занимается! — ответила секретарша.

Буров дернул Клевицкого за рукав, чтобы тот угомонился, но Клевицкий гневно высвободился.

— А ты меня не дергай, Григорий Александрович! Пока с замом не увижусь — домой ни ногой.

— Идем в гостиницу, — сказал Буров. — Завтра запишемся на прием.

— Ты иди, а я здесь останусь, — упрямо ответил Клевицкий и дернул головой.

Секретарша отвернулась от них и снова принялась стучать по клавишам машинки.

Клевицкий обхватил свой мятый портфель и прижал к груди, как подушку.

— Слушай, Митя, а что ты все время в портфеле таскаешь? — спросил вдруг Буров.

— Тапки и плед, — мгновенно ответил Клевицкий. — Если что, здесь и заночую. У меня, кстати, дополнительный комплект есть — для тебя.

Дверь приоткрылась. Секретарша чуть повернула голову по направлению к начальству, затем кивнула:

— Проходите, товарищи. Сергей Антонович вас примет.

Буров едва заметно улыбнулся, а Клевицкий даже глазом не моргнул. Вдвоем они прошествовали в кабинет.

Сергей Антонович, замминистра, смотрел на них с неудовольствием. Ему не хотелось этого разговора, но он знал: Клевицкий действительно останется ночевать в приемной и нападет на него с утра, вцепится как клещ. И тогда разговор получится еще более неприятным. Лучше уж покончить сразу и отпустить людей. Странно, однако, что они не понимают отказа. Сказано было русским языком и притом однозначно: лимиты исчерпаны. То есть — «нет» при любом раскладе. Не «может быть», а именно «нет».

Клевицкий начал прямо с порога:

— Сергей Антонович, положение со строительством жилья в Междуреченске катастрофическое. Людей селить негде, мест в общежитии уже не хватает. А лимиты на капитальное строительство исчерпаны, и теперь необходимо…

Сергей Антонович перебил его:

— Если лимиты на строительство выбраны, я уже ничем не смогу вам помочь. План есть план. Никто не вправе его изменять.

Буров предложил компромисс:

— Но министр может поднять этот вопрос на заседании правительства…

Надежда, конечно, слабенькая…

— Может, — кивнул замминистра. — Но там ответят точно так же, как я вам уже сказал. Никто не станет менять план в угоду одному предприятию.

— Получается, опять придется рыть землянки, как в начале шестидесятых? — вскипел Буров.

— Значит, будем рыть вместе, — развел руками замминистра.

Буров посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Представил этого пухлого, откормленного чиновника с кайлом в нежных ручках. Видение сладостное, но невозможное.

В этот момент в кабинет вошел министр — Марин Павел Михайлович. Его уже оповестили о вторжении Бурова. Неприятный тип этот Буров. Вечно ему что-то надо, надо, надо. И не снять с должности, хотя давно бы пора. Косыгин за него заступается. Говорит — «толковый мужик». Все не может забыть ту первую нефть, которую Буров ему к самому самолету привез…

— Здравствуйте, Григорий Александрович! — звучно проговорил Марин. И мгновенно перешел в атаку: — Только что просматривал сводки по Междуреченскому управлению. Показатели не радуют, товарищ Буров. Не радуют!

Вот так-то. Показатели не радуют — и нечего обивать пороги, выпрашивая лимиты. Сначала план, потом материалы для строительства. А? Что ответишь, товарищ Буров?

— Вы случайно не просматривали заодно и мои докладные записки, которые объясняют причины этого? — вопросом на вопрос ответил Буров, опытный в кабинетных баталиях. — Или до докладных записок у вас руки не доходят?

— Не надо грубить! — возмутился Марин.

— Никто здесь не грубит, — возразил Буров. — Я устал направлять вам бумаги с предложениями о том, как повысить эффективность буровых. Каждый раз мои предложения остаются без ответа. Как это прикажете понимать?

Вмешался Сергей Антонович, видя, что Марин потерял дар речи. Заставлять министра оправдываться нельзя ни в коем случае. Следует показать Бурову, где его место. Лучше всего это сделать, упирая на недостатки в работе.

— В чем, по вашему мнению, причина отставания от плана, товарищ Буров? — спросил замминистра.

Буров живо повернулся к нему.

— Мы не отстаем от плана, — возразил он. — Но и не перевыполняем его. Причина? Я вам объясню устно, если вас не устраивают мои письменные объяснения… Давно пора переходить от фонтанного метода добычи к механическому. Эта проблема даже не назрела — она уже перезрела!

— Между прочим, ваши соседи не жалуются, — вставил Марин.

— Да, не жалуются! — не стал отрицать Буров. — Но что там будет через пару-тройку лет? Не знаете? А я вам скажу. Они загубят месторождение. Я не хотел бы сейчас вдаваться в дискуссию по этому поводу… Предлагаю вернуться к насущной теме: к разговору о строительстве жилья в Междуреченске.

Вот так. Круг замкнулся. Теперь оба — и министр, и его зам — оказались под обстрелом.

Сергей Антонович принял огонь на себя:

— По-моему, я только что вполне ясно высказался по этому вопросу.

Клевицкий встал:

— Ясно так ясно. До свидания.

И направился к выходу.

Марин озадаченно проводил его взглядом:

— Куда это он?

— Полагаю, ночевать в приемной Председателя Совета Министров, — предположил Буров.

Сергей Антонович скрипнул зубами, а Марин сказал:

— Знаете что… От вас легче отделаться, чем… Я подпишу приказ. Но это в последний раз. И хватит заниматься шантажом! Хватит! Лучше займитесь своим планом. Вы освоили кустовой метод? Да, план высокий. И выполнить его трудно, а перевыполнить — почти невозможно. Но у вас есть все ресурсы для этого. Партия и правительство ждут от вас результатов. До свидания, товарищ Буров.

* * *

Казанец спешил. Спешили и верные его соратники. Работа не останавливалась, с буровой не уходили, работали по десять часов, по две смены. Что угодно — любой ценой обойти Векавищева. На лаврах, как сказал Виталий, можно будет почивать потом. На кону — жилье, деньги, благополучие… Когда ударник социалистического труда становится ветераном, да еще работавшим в отдаленном районе страны, — он получает о-очень большую пенсию. Впрочем, о пенсии думать еще рано. Хочется всю жизнь прожить, что называется, достойно. Еще чуть-чуть поработать — и…

…и у буровика Гулько срывается ключ, который бьет его по голове.

Кровь, темнота в глазах, человек падает, и тотчас же вокруг него на вышке вскипает немноголюдная суета.

— Быстро! Вниз! Сюда! Носилки! Машину! Скажите Виталию!..

Тело Гулько болтается на руках его товарищей, они бегут вниз, кладут пострадавшего на землю. Прибегает Виталий.

Лицо Виталия черно от ужаса, глаза расширены, ноздри вздрагивают, как у загнанного зверя.

— Что здесь случилось?

— Ключ сорвался!..

— Кто?

— Гулько…

— Виталий, — сказал помбур, подходя к мастеру и глядя на него как будто издалека, — он ведь вторую смену пахал. Заснул, наверное… Бывает так, просто от усталости. Да и спешка, техника безопасности теперь побоку, сам знаешь — главное сделать план, опередить и…

— Почему?!. — начальственно зарычал Казанец. — Почему его не сменили?

Но помбур продолжал глядеть на него издалека. Так смотрят на обреченного те, кто надеется отвертеться. Начальник всегда одинок. Победил бы — один получил бы Звезду Героя. А теперь — один будет отдуваться за всех. Сам на это пошел, по доброй воле. Вот тебе и последствия.

— Я список тебе принес? — медленно спросил помбур. — Ты его подписал? Какие претензии?

Никаких. Виталий заорал:

— Все планы к черту! Вы понимаете? — И напустился на тех, кто был внизу с Гулько: — Вы чего встали? Носилки, бегом!..

Но бежать было уже незачем. Гулько скончался.

* * *

Казанец схватился за последнюю соломинку — за своего покровителя Михеева. Рванулся к нему в кабинет. Михееву уже позвонили. Помбур Казанца, конечно. Доложили в подробностях. Все, кончился Казанец. Свои же и сдали.

Но Виталий надеялся, что остались еще выходы и компромиссы. В конце концов, с Михеевым они — одного поля ягоды. Найдут общий язык, договорятся. Обсудят без спешки, спокойно… Михееву необходимо свалить Дорошина. Где он еще найдет себе такого союзника, как Казанец?

Михеев принял Казанца сразу, провел в кабинет, запер дверь. Заговорил тихо:

— Ты понимаешь, что гибель человека на буровой — это ЧП министерского масштаба?

Казанец пошевелил губами, как бы в попытках осмыслить грандиозность услышанного.

— Ты понимаешь, — продолжал Михеев, — что теперь начнутся проверка за проверкой из Москвы? Начнут трясти управление! А чем это обернется лично для тебя?

— Понимаю, — разлепил губы Казанец.

— Ничего ты не понимаешь!.. Тебя же под суд отдадут.

— Что мне делать? — спросил Казанец.

— Пока не знаю. Думай.

Казанец стал думать и наконец придумал:

— Вся бригада подпишет, что Гулько нарушил технику безопасности.

— Это так? — строго вопросил Михеев.

Казанец подумал еще немного и кивнул:

— Да, это так. Однозначно. Иначе ничего бы не случилось.

— Ладно. — Михеев вздохнул. — Езжай в бригаду. Поговори с ребятами. Скажи, что не все еще потеряно. Хорошо, что Буров до сих пор в Москве. Постараюсь замять дело, пока его нет в Междуреченске.

* * *

Михеев заручился поддержкой главного инженера Федотова. В рекордные сроки комиссия по расследованию ЧП «разобралась» в деле. От бригады были получены единодушные показания: погибший буровик Гулько периодически нарушал технику безопасности, выходил на работу в подпитии, а накануне своей смерти сильно выпил, пусть и в нерабочее время. Словом, виновником ЧП был объявлен сам погибший. Федотов позвонил в министерство и объяснил ситуацию. Документы были отправлены вслед за этим звонком.

Теперь оставалось ожидать возвращения Бурова. Ни Михеев, ни Федотов не обольщались: обмануть Бурова не удастся. Впрочем, министерство им тоже вряд ли поверило, слишком уж гладко все выходило. Почти как на плакате «Соблюдай технику безопасности», где считающему ворон токарю станком отрывает палец. Но министерству выгодно было закрыть глаза на происшествие. В управлении разобрались на месте — и ладушки. Буров — другое дело. Глаза Бурову закроют только те, кто уложит его в могилу.

Григорий Александрович сошел с парома. Всей грудью он вдыхал воздух Междуреченска — города, который, как он теперь знал, стал его домом навсегда. Он — дома. Скоро обнимет Галину, поглядит на маленького Володьку, удивится тому, как тот подрос за время их разлуки…

У причала Бурова встречал Дорошин. Макар Степанович, в общем, выглядел как обычно, но Буров, хорошо его знавший, сразу разглядел: что-то случилось.

— Здравствуй, Макар. — Буров сунул ему руку, приобнял. — Рад тебя видеть. Что это ты комитет по встрече тут из себя изображаешь?

Дорошин не ответил на вопрос. Глаза его бегали, как будто он был смущен.

— А где Клевицкий? — спросил наконец Макар Степанович, явно оттягивая объяснения.

— В Москве остался, — вздохнул Буров. — Решил министра на измор взять. Без лимитов сюда не вернется… Случилось у нас что? Говори, Макар, не тяни! Все равно ведь сказать придется…

— ЧП в бригаде Казанца. На вахте погиб буровик. — Вот и все. Страшные слова произнесены.

Макар Степанович поглядел на Бурова виновато. Тот сразу потускнел, радость встречи пропала.

Неприятности навалились сразу, стоило сойти на берег с парома. А он так торопился домой… Нельзя начальнику расслабляться. Сразу по башке получишь.

— Та-ак… — протянул Буров. Мысли побежали по привычному кругу: — Комиссию по расследованию создали? Ну, договаривай, Макар!

Дорошин мрачно поведал:

— Федотов с подачи Михеева состряпал выводы комиссии со слов Казанца: якобы погибший Гулько сам допустил нарушение техники безопасности. И вдобавок они обвинили парня в пьянке… мол, вышел на смену с похмелья. Знаешь, Гриша, это такая грязь, такая… мерзость…

Парторг задохнулся от негодования и замолчал.

— Почему ты не веришь словам Казанца? — спросил Буров.

Дорошин взорвался:

— Потому что он — Казанец!

— А если без эмоций? — потребовал Буров.

Дорошину было известно гораздо больше, чем предполагал хитроумный Михеев.

— Я думаю, Михеев обещал премии и другие блага… — Дорошин с болью посмотрел Бурову в глаза, и Буров поразился тому, какая мука была во взгляде парторга. — Гриша, я уверен: Казанец просто загнал людей. Инструктаж проведен не был, работали в две смены… Не исключено, что Гулько просто заснул на вахте. Свалился. И так мерзко, что все свалили на него… А Казанцу — ему даже выговор не объявили.

— Если то, что ты говоришь, найдет подтверждение, — медленно, с угрозой, произнес Буров, — то Федотова я увольняю к чертовой матери. А с Михеевым разбирайся сам. Нам эта гнида здесь тоже без надобности.

— А что Казанец? — осторожно осведомился Дорошин.

Один раз Казанец уже ушел от ответственности. Тогда Буров аргументировал свою снисходительность тем, что у него не хватало людей. Теперь времена изменились.

— Разберусь! — бросил на ходу Буров.

— Ага, разберусь… — с сомнением протянул Дорошин.

Буров резко повернулся к нему:

— А ты не сомневайся во мне, Макар. Понял? Не сомневайся!

* * *

Но были и праздники — не только трудовые будни с работой до седьмого пота, не только потаенная возня в кабинетах и скрытое, но постоянное противодействие недругов…

В Междуреченск прибыл первый поезд. Железная дорога, «о необходимости которой говорили большевики» (по выражению Дорошина), наконец дотянулась и до этого молодого города, затерянного в Сибири. Сперва телевидение, теперь еще поезда!

Буров думал о том, как странно устроена жизнь. Для железнодорожников — сперва тяжкий труд на шпалоукладке, работа в две-три смены, понукание начальства, а потом премии, праздник, пуск поезда. Все. Для Казанца — маленькие хитрости на буровой, приписки, отработки, переработки, покровительство Михеева. И все. А для него, для Бурова, — все одновременно, в куче: и праздники, и горе, и интриги, и враги, и друзья, и любовь Галины… трудности Клевицкого, заботы Дорошина, проблемы Векавищева — все это и его, Бурова, трудности, заботы, проблемы… Можно подумать, он не человек, а какое-то вселенское вместилище всего.

Но сейчас, во время праздника, Буров постарался выбросить все это из головы. Полностью отдаться веселью, разделить с людьми их заслуженную радость.

На станции стояло ликование, как во время демонстрации. Играл оркестр, в воздухе мелькали флажки. Транспаранты растянуты над улицей. Везде смеющиеся лица. Так было, когда закончилась война и с фронта возвращались эшелоны с бойцами-победителями…

Перекрикивая шум, Буров сказал Дорошину:

— Только что звонили из Москвы! Через несколько дней доставят энергопоезд!

— Замечательно! — сказал Дорошин и сунул под мышку мятый портфель, подозрительно похожий на «верного боевого спутника» Клевицкого. — Хотя бы отчасти снимем проблемы с подачей электричества.

Клевицкий стоял тут же. Он уже вернулся из Москвы, счастливый тем, что выбил-таки новые лимиты. Клевицкий почти всегда добивался своего. А почему? Потому что никогда не думал о себе лично. Только о людях. И это делало его непобедимым.

— Кстати, — сказал Клевицкий, — уже сейчас начинай просить еще один такой же поезд.

Буров покосился на него. Клевицкий и не думал шутить. Стоял со своим обычным невозмутимым видом. Высматривал в толпе Веру. Удивительный человек. Утверждает, что «в обморок падает», когда ее видит, а по внешнему виду и не скажешь. Только глаза чуть шире раскрывает — и все.

Вера — вот она, в толпе. Танцует. Ах, как замечательно танцует! Чудно пляшут русские женщины, когда им радостно… Только нечасто посещает их такая радость…

— Шутник ты, Митрич, — сказал Буров. Клевицкий с трудом оторвал взгляд от Веры. — Нам и этот-то поезд с трудом дали… Давайте лучше думать, как его в поселок доставить. Туда рельсы еще не проложены.

— Это к Векавищеву, — сказал Дорошин. — Если понадобится, он на себе дотащит.

Векавищев, не подозревая о том, какая ему уготована завидная участь, стоял в толпе, поглядывал вокруг, и все чаще взгляд его останавливался на Маше Голубевой. Милая девушка. И такая грустная. Все кругом смеются, поют, пляшут, а она печалится. Векавищев подошел к ней, улыбнулся.

— Маша, поговаривают, что вы собираетесь уезжать из Междуреченска. Это верно?

— Верно, — ответила она, щурясь на солнце.

— Почему? — настаивал Векавищев.

Она отвела взгляд:

— Есть причины.

— Маша, вас кто-то обидел? — Он вдруг встревожился. Маша гордая, молчаливая, за помощью не придет. И друзей у нее в поселке, в общем, нет. Вера? Вера — подруга, она помочь не сможет. Векавищев вновь ощутил себя кем-то вроде отца для этой одинокой девушки.

Маша покачала головой.

— Нет, Андрей Иванович. Никто меня не обидел… Сама много ошибок наделала.

Вот тогда он и вспомнил слух, который ходил насчет Василия Болота и библиотекарши Маши. Как-то сразу все встало на свои места. Векавищев сказал, серьезно и просто:

— Могу дать совет, Маша. — Она посмотрела на него с такой надеждой, словно давно ждала этого. Дружеской руки, участия. Бескорыстной помощи от друга. Воодушевленный этим взглядом, Векавищев продолжал: — Помните, в школе, если ставили двойку, проводили урок работы над ошибками. Вам не стоит прогуливать этот урок сейчас.

Маша опустила глаза и вдруг улыбнулась.

* * *

Елисеев работал на износ. Он верил в кустовой метод бурения. Считал его, несмотря на все вероятные осложнения, прогрессивным. Следил в бригаде за дисциплиной. Помощников в деле наведения дисциплины у него не было. После несчастья на буровой Казанца Елисеев прошелся по вагончикам и вылил все обнаруженное спиртное. За его спиной маячил помбур Болото. Ребята, в общем, не возражали. В самом деле, кому охота помереть, как Гулько!

Болото, кстати, заметил:

— Если б Гулько был признан как погибший от несчастного случая на производстве, то его несовершеннолетней сестре, которая была на его иждивении, назначили бы пенсию. А он признан погибшим от собственной пьянки. Тю-тю, никакой пенсии девчонке. Понятно?

— А у меня нет несовершеннолетней сестры на иждивении, — попытался схохмить Ахметов. — Можно я оставлю себе фляжечку?

Елисеев не ответил. Болото безжалостно отобрал у него спиртное.

— Все знают, от чего погиб Гулько. Но пить все равно не надо. Если у нас чего стрясется — так спиртного в бригаде ж не было, понятно? И эти, умники из комиссии, утрутся.

— Резон, — согласился Ахметов.

Графики составлялись лично Елисеевым и соблюдались железно. Один только Елисеев позволял себе выматываться, но этого почему-то никто не замечал.

Болото пришел к нему поздно вечером. Вполз в вагончик и некоторое время разглядывал бледное, холодное лицо мастера. Тот еще сидел над сводками.

— Георгий Алексеевич, разговор есть, — начал Болото.

Елисеев кивнул ему на стул. Болото уселся, не сводя с него настороженного взгляда.

— Я к тебе по личному вопросу. — Еще одна пауза. Отрывать уставшего, занятого человека по личному вопросу — на это, по мнению Василия, требовалось разрешение.

Елисеев тоже об этом знал. Кивнул: продолжай. Болото спросил прямо, не теряя времени на обходные пути:

— Отпустишь меня с буровой, когда куст запустим?

— Тебя что-то не устраивает? — удивился Елисеев.

Болото досадливо отмахнулся.

— Да все меня устраивает… Я совсем хочу уехать из Междуреченска. На БАМ поеду.

— Житейского опыта у меня, конечно, маловато, — сказал, откашлявшись, Елисеев, — но я понимаю, что дело тут в женщине. Ведь так?

Лицо Василия приняло зверское выражение.

— Маюсь я, как медведь-шатун, — признался он. — Знаю, что она рядом — и не дотянуться. Я ж свихнусь, если узнаю, что она замуж вышла. Георгий Алексеич, мне ж каждую ночь снится, что я к ней на свадьбу врываюсь и мордобой устраиваю… — Он помотал головой и решительно заключил: — Не, надо уезжать!

Поразмыслив немного, Елисеев сказал:

— Василий, но ведь люди не зря говорят: «время лечит».

— Угу. Время, — кивнул Василий. — И расстояние.

На это возразить было нечего. Елисеев не считал себя в достаточной мере опытным по сердечной части человеком. Он мог выслушать, мог поддержать добрым словом, но дать по-настоящему действенный совет — увы… В отличие от Векавищева.

* * *

Оксана Ивлева странно изменилась с тех пор, как вернулась в дом к дяде Васе.

Она мечтала учиться на метеоролога. Поступила в Омске в институт, закончила первый курс. Жила в общежитии. Родственников у нее не оставалось — кроме вот этого самого дяди Васи. А дядя Вася, брат отца, попал в нехорошую историю, проворовался, когда работал на складе, и угодил под суд. Освобождения дяди Оксана ждала с нетерпением. Он был человеком неплохим. Суровым, может быть… Но Оксана помнила и другое. Помнила свистульки, которые делал ей дядька, помнила, как ходили на рыбалку, как рассказывал он ей о птичьих и звериных повадках, как советовал читать книжки: «Сам-то я не шибко грамотный, от этого многие мои беды, дочка…» Они дружили, девочка и немолодой мужчина, почти старик.

Оксана не сомневалась в том, что дядя Вася и воровал-то для того, чтобы обеспечить ее красивыми вещами. Наряжал ее как куколку. Он хороший человек, думала Оксана, а когда освободится — заживем дружно. Я буду хозяйством заниматься и учиться в Омске, а когда у меня будет хорошая работа на метеостанции — возьму дядю Васю к себе. Сторожем.

Он прислал ей телеграмму. «Вылетай немедленно». Она купила на рынке десять килограммов яблок, чтобы порадовать старикана, и взяла билет на самолет… Дядя Вася как-то странно отнесся к этому смешному Степке, который тащил тяжеленный чемодан, болтал всю дорогу и взмок до нитки. Прогнал его, как пса. Зачем? Почему?

Когда Оксана осталась с дядей Васей наедине, он вдруг зарыдал и повалился ей в ноги.

— Оксана, прости! Прости, дочка!..

С трудом ворочая языком, признался: на зоне проиграл ее в карты… Проиграл единственное любимое дитя. И теперь Оксане быть воровской невестой — девушкой, которую отдадут в сожительницы (не в жены!) вору, когда тот выйдет. А пока, чтобы воровская невеста не сбежала и все мужские планы не порушила, при дяде Васе неотлучно находится ушлый малый по кличке Дрын.

Дрын поселился неподалеку и наблюдал за подопечными. Заходил в дом как к себе. Столовался. К Оксане не приставал — это было строжайше запрещено. Хахалей от нее отгонял. Словом, держался по-хозяйски. И ничего дядя Вася с этим поделать не мог.

Оксана не сразу поняла, насколько велика ее беда. Сначала еще надеялась, что обойдется. Даже утешала дядю Васю. Может, тот вор умрет. Или Дрын зазевается. Но дядя Вася объяснил ей: никуда не деться от Дрына, никуда не уйти от страшной судьбы. Везде найдут, достанут. Если взбунтуется Оксана — убьют дядю Васю. «В твоих руках — вся моя жизнь, Оксана… Прости меня, голубка. Будь я проклят за эти карты. Думал — выиграю…»

И Оксана смирилась.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Почти сразу же после того, как Казанец был отдан под суд за преступную халатность, на его скважине начался пожар. Буров рванулся туда прямо из зала суда: его вызвали по телефону. Ситуация сложилась крайне опасная. Столб огня и черного дыма тянулся через тайгу, он то вздымался над кронами деревьев, как бы угрожая небесам, то пригибался к земле. Был создан оперативный штаб по борьбе с бедствием. Единственным способом остановить пламя было бросить против пожара еще больший пожар.

— Нам остается одно: расстрелять скважину из крупнокалиберной пушки, — сказал Векавищев.

Дорошин, Клевицкий. Буров не сходили с телефонов. Буров был ранен — содрало клок кожи с головы. Такие раны не опасны, но выглядят страшно — вытекает много крови. Перевязали на скорую руку. Повязка быстро промокла.

Необходимо было связаться с ближайшей военной частью и получить «добро» на такой выстрел. Звонили в Москву, согласовывали там. Марин пытался выяснять, что происходит с Казанцом. (Федотов успел позвонить в Москву и сообщить о крутых мерах, которые предпринимает начальник управления Буров, хотя решение по делу о гибели бурильщика Гулько вроде как вынесено…) Буров не стал даже разговаривать на эти темы. Дорога была каждая минута.

Наконец разрешение было получено. От выстрела содрогнулась земля. В Макеевке решили, что началась война. Обсуждали — с Японией или Китаем. Староста авторитетно уверял, что с Китаем — «там народу больше, вот и решились».

Галина Бурова гуляла с Володькой, когда разворачивались эти события. Выстрел слышала и она, и сердце дрогнуло. Как там говорила Марта? «Если Гриша на какую-нибудь молодку благосклонно глянет, а твое сердечко не содрогнется…» А Галина ей еще ответила: «Долго придется ждать такой проверки — он все время на работе»… Не молодка — пушка заставила содрогнуться сердце Галины. И первая мысль ее была: «Григорий!» Почему-то она ни на мгновение не сомневалась, что муж ее находится в самом эпицентре этого взрыва.

По улице уже бежала Дора Семеновна. Вездесущая женщина, всегда в курсе событий, она безошибочно вычислила, кому сейчас нужнее всего ее помощь.

— Галина! — кричала она на бегу. — Галина Родионовна, вот ты где!.. Давай Володьку, я догуляю. Ключ давай… Где у тебя еда, я знаю, накормлю. Беги в управление, сейчас вертолет вылетает. Клевицкий летит. Он возьмет тебя.

— Что?.. — замирающим голосом спросила Галина. — Гриша?..

Дора сильно, резко махнула рукой:

— Беги, беги! Не то без тебя улетят, ждать-то не станут!.. Не знаю я, что с Гришей, просто беги!..

И Галина мгновенно доверилась Доре Семеновне. С испуганным, затаившимся Володькой на руках, Дора Семеновна смотрела, как бежит Галя: в узкой юбке, в туфельках… Красивая, элегантная женщина. И бегает по-женски, не по-спортивному. Вроде бы беспомощно, а ведь быстро…

Галина подбегала к вертолету, когда лопасти уже вращались. Сильный ветер растрепал ей волосы, едва не сбивал с ног. Клевицкий высунулся наружу, протянул ей руку.

— Давайте, Галина Родионовна! — крикнул он. Из-за шума мотора Галина его не расслышала, но ухватилась за руку и влезла в вертолет. Они тотчас же взлетели.

Галина боялась спрашивать — что с Гришей. Клевицкий к тому же скорее всего и не знал. Он летел посмотреть, какого результата они добились выстрелом. Докладывали о попадании в цель, однако Клевицкий знал по предыдущему опыту: в таких делах необходимо убеждаться во всем лично, на месте.

Дорошин не полетел — остался на телефонах. Товарищ Михеев неожиданно лег в больницу с обострением язвы желудка. Язва у него на нервной почве. Очень переживал за производство — и вот результат. Обострилась эта язва почти сразу же после возвращения Бурова. Такое вот роковое совпадение.

Когда вертолет приземлился, Галине показалось, что она очутилась на войне. Над пожаром тянулись полосы черного дыма. В воздухе пахло гарью. Вымазанные сажей большие военные палатки были разбиты на вырубке. Кругом ходили военные. Вездеход, подминая под себя тонкие, выросшие на болоте деревца, ревел неподалеку.

Галина заметила Векавищева и набросилась на него с криком:

— Где он?!

Векавищев показал кивком на палатку.

— Он жив? — люто сверкая глазами, спросила Галина.

Векавищев не знал, что и ответить на такое. Слишком уж силен был напор. Да и Галину Бурову он всегда побаивался. Поэтому бедный Андрей Иванович не придумал ничего лучше, как пожать плечами. Мол, сходи и сама погляди.

Галина оттолкнула его от себя и побежала к палатке.

— Гриша! — закричала она ломающимся голосом. — Гриша!

Буров повернул к ней забинтованную голову. Окровавленный и испачканный сажей, он выглядел ужасно. Но он улыбался.

— Галя! — проговорил он удивленно. — Как ты здесь оказалась?

— На вертолете, — она махнула рукой. — Ты… как?

— Володька где? — продолжал он расспрашивать.

— С Дорой…

— Не плачь, — сказал он, привлекая ее к себе и обнимая. — Ну, не плачь. Все же в порядке.

И тут она заплакала.

* * *

Первый куст на буровой Елисеева был запущен. Георгий знал, что так будет; он видел расчеты и не сомневался в их правильности. Мир цифр, схем, графиков оживал для него. Там, где для других усматривалась лишь возможность, лишь гипотеза, для Елисеева сразу же была уверенность. Он не был идеалистом, свято верящим в схему. Если в расчеты закрадывалась ошибка — это Елисеев тоже видел заранее и всегда умел устранить ее.

Оставался еще неизбежный фактор риска, фактор, не зависящий ни от людей, ни от цифр: особенности природы. Нефть могла повести себя непредсказуемо.

Недавний пожар на бывшей буровой Казанца — тому подтверждение.

Казанец был признан виновным по множеству пунктов: нарушение техники безопасности, приписки, преступная халатность… Он получил три года условно и в тот же день, не прощаясь ни с кем, уехал.

Бурильщики шумно обсуждали это происшествие. Одни считали, что Казанец легко отделался, другие, напротив, утверждали, что хорошего мастера «из-за ерунды» сняли с производства. В бригаде Елисеева всех интересовало мнение мастера, который упорно отмалчивался. Наконец командировали к нему Василия Болото.

Василий вошел и без обиняков спросил:

— Мужики спрашивают: а вы, Георгий Алексеевич, какого мнения насчет… ну, этого… Насчет Казанца. Вы же с ним вроде как… ну… общались.

Елисеев поднял на Болото воспаленные от бессонных ночей глаза.

— Вам что, Василий, заняться нечем? Достоевский вас уже не устраивает — решили устроить «Достоевского» прямо на скважине? Может, нам еще собрание устроить?.. Ну, помните, как в школе: «Суд над Онегиным»…

— У нас не устраивали, — пробурчал Василий, который в школу ходил через пень-колоду, а уроки литературы иг-но-рировал. За что, очевидно, теперь и расплачивается.

— Вот что я вам скажу. — Елисеев понял, что избежать разговоров не удастся. — С Виталием Казанцом я поддерживал ровные отношения. Я не считал правильным собачиться с товарищем по работе. Независимо от того, какое мнение сложилось у меня касательно его морального облика и способа организации труда на своем участке.

— А насчет того, что срок условно?.. — спросил Василий.

— Тьфу ты, я ведь только что ясно вам сказал: я не вмешиваюсь… У меня до черта собственной работы, Василий. Знаете, — доверительным тоном прибавил Елисеев, — я так вымотался за последнее время, что у меня души не хватает даже на собственную жизнь, не то что на чужую. Условно так условно. Черт с ним, с Казанцом. Уехал, говорите? Глаза больше мозолить не будет? Вот и хорошо. И довольно об этом. Такие люди сами себя рано или поздно наказывают…

Он широко зевнул и вдруг заснул, упав прямо на бумаги.

— Понял, — сказал Болото и тихонько вышел.

На следующий день Елисеев как ни в чем не бывало находился уже на вышке. Все шло по плану, и в этом Елисеев усматривал высшую поэзию бытия. Несколько раз ему казалось, что он начал хуже видеть. На пару секунд зрение затуманивалось. Странно. Потому что, в принципе, зрение у Георгия было отличное. Потом он вдруг услышал, как кто-то кричит ему прямо в ухо:

— Георгий Алексеевич, спускайтесь! Спускайтесь с вышки!

— Что-то случилось? — не то спросил, не то подумал Елисеев.

Однако его подтолкнули, и он увидел перед собой лестницу, а далеко впереди — вагончик.

— Идите!.. — кричал голос. — Идите отдыхайте! Все, заработало! Идите выспитесь!

Елисеев ступил на лестницу. Одна ступенька, другая… Впереди все плыло и прыгало. Он стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти. «Не упаду же я с вышки, — подумалось ему. — Это, в конце концов, смешно — буровой мастер упал с вышки…»

…Он упал. Но только когда спустился с последней ступеньки. Земля накренилась, и Елисеев потерял сознание.

* * *

Василию Болото пришлось отложить свой отъезд из Междуреченска: Елисеев попал в больницу со странным для рабочего человека диагнозом — «нервное перенапряжение».

«С одной стороны, — рассуждал Болото, — какие у нас могут быть нервы? Нервы — это у тургеневских барышень… С другой — медицина все-таки наука. А Елисеев только по наружности выглядит таким ровным, а в груди у него, может быть, кипят вулканы».

У кого точно кипели вулканы, так это у самого Василия, однако насчет себя он был уверен: перенапряжение нервов ему не грозит. Сейчас буровой мастер из больницы выпишется — и можно будет складывать чемодан. Вещей у Болото было немного, так что уехать он мог в любой момент без долгих сборов. Чем больше километров отделяет его от Маши — тем спокойней на душе.

Елисеев тоже протестовал против своего диагноза, но врач, молодой специалист Марина Вдовина, приказывала ему соблюдать постельный режим. «Я еще поговорю с вашим начальством», — грозилась она.

В первые дни Елисеев просто спал и покорно сносил все уколы и больничную кормежку (усиленное питание). Потом начал протестовать. Его деятельной натуре претило валяться на кровати и пить какао три раза в день.

А тут еще посетители…

Буров, Векавищев и примкнувший к ним Авдеев проникли в больницу во время тихого часа. Вахтер, очевидно, решил, что и для него наступил тихий час — задремал на посту.

— Когда мы ходили на разведку, — шепотом сказал Авдеев своим товарищам, — мы прокрадывались вот так…

Он прошел мимо вахтера на цыпочках… и выронил сверток с апельсинами. Буров прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Бывалый фронтовик нимало не смутился. Подобрал апельсины и уставился на вахтера. Тот, словно загипнотизированный взглядом Авдеева, послушно захрапел. Авдеев торжествующе обернулся на своих спутников. Векавищев показал ему большой палец в знак полного одобрения.

Им выпал редкий случай, ни о чем не беспокоясь, подурачиться, словно они были мальчишками…

Елисеев находился в палате один. На тумбочке возле его кровати лежало несколько книг — детектив «По остывшему следу» и еще что-то… Елисеев читал газету и отчаянно зевал.

При виде посетителей он бросил ее на пол и улыбнулся.

— Ну что, больной, — бодро заговорил Буров, подходя к кровати, — как мы сегодня себя чувствуем?

За его спиной Векавищев и Авдеев давились от смеха. Буров положил на одеяло апельсины.

— Витамины, — провозгласил он. — Витамины — путь к выздоровлению. Читал в одной брошюре, пока сидел в приемной родильного дома.

— Григорий Александрович! — взмолился Елисеев. — Заберите меня отсюда. Меня скоро залечат до смерти. Эта молодая докторша, она же на мне эксперименты ставит.

Авдеев засмеялся громче.

Буров вздохнул с мечтательным видом:

— Эх, мне бы вот так на недельку в больницу… Райское житье, Георгий! Лежишь себе, газетки почитываешь, а красивые девушки в белых халатах приносят тебе прямо в постель завтрак, обед и ужин!..

— Ага, и ставят уколы, — жалобно прибавил Елисеев. — И еще кровь берут на анализ.

— А ты что же, боишься анализов крови? — изобразил удивление Авдеев.

— Не боюсь, а терпеть не могу, — ответил Елисеев.

— Саныч, тут койка свободная, — сказал Авдеев. — Можно, я тоже полежу полечусь?

— Дурдом, — сказал Векавищев. — Один на работу рвется, а его лежать заставляют. Другой в больницу просится, а ты его на работу гонишь. Кто ты после этого, Гриша? Тиран и деспот.

— Надо будет сходить к главврачу и попросить для Георгия усиленного питания, — сказал Буров, сам не зная, что задел больное место. — А то они и вправду нашего больного здесь окончательно уморят. Посмотрите только, товарищи, какой он худой.

При словах «усиленное питание» лицо Елисеева изобразило страдание.

— Я же говорил, надо было сало брать, а вы: «Апельсины, витамины!» — вставил Авдеев.

— Как на буровой? — спросил Елисеев.

— Работает. Тебя ждут. Приветы передают, — ответил Векавищев.

— Болото справляется?

— Вполне.

— Все, не могу больше лежать! — Елисеев забился на кровати, как рыба, выброшенная на берег.

Привлеченная звуком голосов, в палату зашла врач — Марина Вдовина. Та самая, молодой специалист. Буров сразу же отметил некое внутреннее сходство между нею и Елисеевым: оба фанатично были преданы своему делу, оба верили в науку и новейшие методы и технологии. И еще оба они были молоды и красивы. Впрочем, сейчас привлекательное лицо докторши портила сердитая вертикальная морщинка между бровей.

— Что здесь происходит? — вопросила она, гневно взирая на нарушителей больничного распорядка. — А ну, марш из палаты!

Авдеев широко, развязно улыбнулся:

— Такая красавица — и ругается. Нельзя, милая. Замуж не выйдете.

— Плохое настроение — путь к раннему старению, — подхватил Буров.

— Товарищи, выйдите, пожалуйста, и подождите меня в коридоре, — с нажимом повторила Вдовина.

На сей раз они подчинились. Посмеиваясь, но подчинились. Все-таки она была здесь начальством. И, кажется, умело держала в руках подвластное ей царство.

Прежде чем дверь в палату закрылась, до гостей донесся возмущенный голос врача:

— Больной, как это понимать?

И тихий ответ Елисеева, слов они уже не разобрали…

— Кто же это такая? — восхищался Авдеев.

— Впервые ее вижу, — ответил Буров. — Недавно приехала небось. Но как уже гайки-то позакручивала!.. Да, эта будет лечить больных до победного конца.

Дверь в конце коридора хлопнула, и та, о ком они говорили, предстала перед ними.

Теперь она знала, с кем разговаривает. Ей Елисеев объяснил. Но начальство там был Григорий Александрович или не начальство — на территории больницы он обязан подчиняться врачу. Этого правила никто не отменял.

— Григорий Александрович, — напустилась на Бурова Марина, — я очень рада, что нам удалось наконец встретиться лицом к лицу. Я даже собиралась ехать в управление. У меня к вам серьезный разговор.

— Прошу, — улыбнулся Буров.

Как он ни старался, но в рассерженной докторше видел только привлекательную молодую женщину.

Марина полностью игнорировала это обстоятельство. Она знала, какое впечатление производит на людей. Большинство считает, что красивая юная особа женского пола по определению должна быть пустоголовой. И даже если у нее есть диплом о высшем медицинском образовании и самые блестящие отзывы о ее медицинской практике во время ординатуры — все равно мужчины будут посмеиваться и разговаривать с ней как с дурочкой. Что ж, тем горше будет их разочарование.

— Как получается, товарищ Буров, что ваши сотрудники попадают в больницу с переутомлением? — осведомилась Марина. — Это прямое нарушение КЗОТа. Я буду вынуждена настаивать на инспектировании буровых. И если обнаружится, что этот случай не единичный, то обращусь с жалобой к руководству.

Векавищев подтолкнул Бурова в плечо и прошептал:

— Видал, на какую нарвались? Эта спуску не даст!

Авдеев опять захихикал.

Марина и бровью не повела.

— Я жду от вас серьезного отношения к здоровью сотрудников, товарищ Буров, — повторила она. — Партийное руководство в лице товарища Дорошина уже оповещено мною.

— Ой, она и до Дорошина добралась!.. — прошептал Авдеев.

Марина пронзила его яростным взглядом:

— Не надо так улыбаться, товарищ. Вам никто не говорил, что подобные улыбки не делают мужчинам чести?

— Чести… — выдохнул Векавищев. — Берегись, Ильич, сейчас тебя разделают…

Марина пожала плечами:

— Впрочем, если вам нравится выставлять себя дурачками — ради бога. У меня, может быть, и будут проблемы с замужеством, — хотя меня, честно говоря, это не волнует, — но вот у вас точно будут проблемы с уважением окружающих. Не знаю, волнует вас это или нет.

— Молчу, молчу, — сказал Илья Ильич.

— В общем, так, — подытожила Марина. — Елисеев будет находиться в больнице до полного выздоровления. Я думаю, он загнал себя на этой вашей буровой. Загнал добровольно и с полным осознанием того, что делает. Для вас будет лучше уже сейчас назвать мне имена других таких же… ударников соцтруда.

— Других таких нет, товарищ доктор, — серьезно ответил Буров. — Можете мне поверить. Елисеев такой единственный.

* * *

После отбытия Бурова с товарищами Елисеев постучал в кабинет главврача.

— Марина Геннадьевна, позвольте с вами поговорить.

Марина подняла голову от бумаг.

— Слушаю вас, больной. Сядьте. Немедленно сядьте. Теперь говорите.

— Марина Геннадьевна, я готов к выписке.

— Не может быть и речи, — отрезала она. — В прошлый раз у вас, по крайней мере, хватило сил спуститься на землю. В следующий раз вы можете рухнуть с высоты. Желаете непременно переломать себе кости? Отличная будет помощь народному хозяйству. Сядете на шею государству, инвалид, не способный ни ходить, ни… ничего! Вы этого добиваетесь? Может быть, участь парализованного кажется вам заманчивой?

Однако Елисеева сбить с пути оказалось практически невозможно.

— Меня ждут на работе. Обещаю не перерабатывать, ложиться спать вовремя и есть витамины каждый раз, как предоставится такая возможность. Могу даже заготовить на зиму морошку и предъявить вам в банке.

— На выписку не рассчитывайте, — повторила Вдовина.

— Еще раз говорю вам, меня ждут… Кроме того, есть еще одна причина. Вы мне нравитесь.

— Ну нет, — протянула Марина. — Этот номер не пройдет. И думать забудьте. Я на подобные глупости не поддаюсь.

— Вы меня неправильно поняли, — серьезно сказал Георгий. — Вы мне действительно нравитесь — как женщина. Я вот книжку читаю, а думаю про вас. Пробовал чертеж один сделать, не смог.

— Простите, что все это значит? — нахмурилась Марина.

Она ожидала какого угодно ответа, только не того, что дал ей Елисеев:

— Мне нужны сутки, чтобы сказать вам все определенно.

* * *

Илья Ильич Авдеев нечасто разлучался со своей семьей, но тут, конечно, случай был исключительный: подвернулась хорошая путевка в Сочи. У маленького Витьки развивался рахит, нужно было срочно везти его на море, которое считалось панацеей от всех детских хворей и болезней. Марта уезжала неохотно — скорее из чувства долга, чем предвкушая отдых.

— Ну какой тут отдых с тремя сорванцами! — говорила она в сердцах. — И каждый норовит утопиться в море или потеряться на пляже.

— Ты, главное, с наперсточниками не играй, — посмеивался Илья Ильич. Он уже все решил и никаких возражений слушать не желал. Марта, хорошо зная мужа, даже и не пыталась что-то говорить против.

И вот они уехали, все четверо, и в квартире воцарилась тишина. Илья Ильич приходил в пустой дом, от скуки читал и рано ложился спать. Играл сам с собой в шахматы без особого успеха. Поглядывал на календарь — когда еще вернутся дорогие домашние… Но календарь утешал его мало. Время как будто остановилось.

В конце концов Авдеев пригласил к себе жильца. Думал — Ваню Листова, тот иногда гостевал у Авдеевых. («Мал еще — без мамки по свету шататься, — приговаривал Илья Ильич. — Ну и что, что скоро двадцать два исполнится! Все равно ведь мал!..») Но у Вани была серьезная любовь с одной из новоприбывших на перевоспитание девушек. Насчет ее прошлого Ваня не задумывался — что было, то миновало. А вот что она была красивая, веселая, ласковая… И как-то по-детски удивлялась Ваниной простоте. Авдеев тихо надеялся на то, что у Листова все сложится удачно. Предпосылки имелись.

Однако никакого смысла нет в жильце, который является домой только к ночи. То же одиночество. Поэтому Авдеев пригласил к себе молодого геолога, тоже мальчишку годами. Тот охотно согласился.

Геолог этот, помнилось Авдееву, пару лет назад попадал в неприятности с местными. Тогда еще старший лейтенант милиции Харитонов отличился своей «дружбой» с бандитами. Если бы не Векавищев — убили бы мальчишку почем зря. За девушку, конечно. «Глупо, но неотвратимо», — говорил в таких случаях Илья Ильич. Человеческую натуру не переделаешь.

Степан Самарин охотно принял приглашение. У него накопилась бумажная работа — нужно было систематизировать записи. Самарин обычно откладывал это дело до последнего, не любил возиться с бумажками. Но теперь Ухтомский требовал, чтобы документация была в полном порядке.

— В земле лопатой ковыряться может и неквалифицированный рабочий, каковым ты и являлся, — назидательно говорил Ухтомский. — Но теперь ты заканчиваешь университет. Ты инженер. И тебе по плечу работа, которая для людей без твоих знаний и квалификации представляется сплошным темным лесом. Поэтому изволь сесть и все как следует записать. Не забудь профиль местности рисовать. А то пишешь — болото, болото… Болото тоже разное. Понял?

— Да я же все на память помню, — оправдывался Степан. — Как напишу: «Точка 18.1258» — так сразу вся местность перед глазами встает, как живая.

— На память свою не полагайся! — прикрикнул Ухтомский. — По твоим записям потом люди работать будут. Ответственность осознавай. В общем, чтобы к концу недели все было задокументировано, как полагается.

Он выдал Степану три полевые книжки и карандаш.

Писать в палатке было невыносимо — все время возникали разные «отвлекающие факторы». Хотелось полевой работы, а не бумажной.

На квартире Авдеева все обстояло по-другому. Степан обложился книгами, выгреб из карманов кучу мятых клочков, на которых он делал заметки во время работы на точке, и приступил к «систематизации материала».

Как-то раз, в середине дня, он вдруг понял, что не может больше просто сидеть и писать. Что за жизнь!.. Зимой — университет, лекции, летом — опять сгибайся над книгой…

Он вышел на улицу. Бесцельно покружил, стараясь выбросить из головы все мысли… И вдруг подумал об Оксане.

Почему она солгала ему? Почему назвалась метеорологом? Оборудование якобы везла… И почему этот дядя Вася так грубо с ним обошелся?

Степану вдруг показалось, что он очутился в каком-то заколдованном круге. Варьку у него отобрали, теперь к Оксане не пускают… Надо, чтобы она сама ему сказала: мол, прости, парень, но ты мне не пара. С Варварой Степан здорово ошибся. Поверил записке. А откуда ему знать, что эту записку Варвара сама написала? Почерк девчоночий? Так мало ли девчонок… Любая могла так написать. Или же, как вариант, Глеб Царев заставил сестру. Нет уж. Теперь Степан и старше, и умнее. Теперь он только тогда поверит, когда девушка скажет ему «прощай», глядя прямо в глаза.

Он зашагал к дому Оксаны Ивлевой и постучал.

К его удивлению, за калитку вышел не дядя Вася, а какой-то незнакомый субъект, тощий, неприятный, с мятой физиономией.

— Куда, фраерок, собрался? — приветствовал субъект Степана.

— Не к тебе, — отрезал Степан. — Пусти. Я к Оксане.

Но субъект уже загородил ему дорогу и ухмыльнулся.

— А тебя здесь не ждут. Ты в курсе?

— Не тебе решать, ждут меня здесь или нет, — огрызнулся Степан и слегка подтолкнул типа. — Пропусти.

— Ой какой шустрый!.. — издевался тип. — А вот мне-то как раз и решать.

— Кто ты ей? — напустился на него Степан. — Брат или сват? Рожей не вышел!..

— Звать меня Дрын, — поведал субъект, и я ей больше, чем брат. Я — товарищ ее будущего мужа. Понял?

Степан едва не рассмеялся.

— Оксана выходит замуж за зека? Такая девушка — за… — Он покривил губы, даже не зная, какое слово подобрать. — Ой, да не смеши ты меня… Позови ее, слыхал?

Но Дрын больше не склонен был ни улыбаться, ни говорить по-доброму. Он набычился, надулся, глазки его загорелись.

— Ты че, не понял? — тихо, с угрозой проговорил Дрын. — Оксана твоя — воровская невеста. Еще раз придешь сюда, мы тебя на ножи поставим.

Оксана вышла, услышав голоса:

— Степан, уходи, — сказала она, до странного спокойная. — Я прошу тебя — уходи.

— Никуда я не уйду! — уперся Степан.

Теперь, по крайней мере, ситуация была ему ясна. Оксана за него беспокоится, вот и просит. А Дрын внаглую угрожает. Но что может какой-то Дрын? Он же мелкий уголовник…

Однако Оксана настаивала:

— Степушка, все правда. Я выхожу замуж… За кого укажут. А ты больше не приходи сюда.

И она скрылась в доме.

Дрын торжествовал и не скрывал этого:

— Все понял, голубь сизокрылый? Вали отсюда, пока ноги не выдернул.

Степан повернулся и медленно побрел прочь. Перед глазами у него плавала тьма. Ну как же так!.. Оксана — такая чистая, такая милая. Ей действительно учиться надо, а не замуж выходить за потасканного, побитого жизнью мужика, который отмотал срок и теперь желает супружеской ласки. И как так можно — чтобы принудить свободного человека, молодую женщину к подобному позору!..

Но она сказала «уходи»… Значит, даже не надеется.

В своих безнадежных странствиях Степан добрел до аэропорта и там завалился в буфет.

…Он возвращался к Авдееву, едва соображая, где находится и что делает. От него разило водкой. Бутерброды в буфете закончились раньше, чем водка. Ноги Степана заплетались, однако он четко выдерживал направление. Авдеев подобрал его на улице. Он беспокоился за квартиранта: обычно Степан не уходил на ночь глядя и не возвращался за полночь.

— Ох, как тебя развезло-то! — сочувственно проговорил Илья Ильич, втаскивая до беспамятства пьяного Самарина в квартиру.

Самарин рухнул на диван и провозгласил:

— Я в полном порядке, дядя Илья!

— Вижу уж, в каком ты порядке, — добродушно заметил Илья Ильич. — Иди в сортир, проблюйся. И радуйся, что Марты дома нет. Ох, и устроила бы она тебе взбучку!..

Марта терпеть не могла пьяных. «Слишком многих хороших людей водка проклятая погубила», — приговаривала она. Выпить «аккуратненько» на праздник или принять рюмку «для аппетита» перед ужином — это она мужикам охотно прощала. Но пьянство… Да еще молодого парня! В каждом юноше Марта видела своего сына. У нее аж сердце холодом обливалось, когда она представляла себе, что один из них может сделаться алкоголиком. «Лучше уж тогда сразу ему камень на шею — и в воду», — прибавляла она со страданием.

Самарин последовал совету Ильи Ильича и возвратился в общую комнату («залу») уже сравнительно трезвым, с мокрыми волосами, переодетый в свежую рубашку.

Илья Ильич поставил перед ним стакан крепкого горячего чая.

— А теперь рассказывай, какие жизненные невзгоды привели тебя в столь плачевное и противное человеческому достоинству состояние.

Степан беспомощно моргал. Он не понял фразы.

Илья Ильич уточнил:

— Начнем с главного. Ты с радости или с горя?

— А… — протянул Степан. — С горя. С самого настоящего! С горького!

Авдеев глянул на него исподлобья мягким и теплым взором. Под этим взглядом любой бы растаял и выложил ему всю подноготную. Степан не стал исключением.

— Я влюбился в одну девушку, дядя Илья.

— А, — протянул Илья Ильич. — А она что же — отказала?

— Можно и так сказать… Она меня, думаю, тоже любит, но она другому отдана. И будет век ему верна. Иначе нас всех поставят на ножи. За вора ее отдают, представляете? Воровская невеста. Мне так и сказали.

— Давай подробней, — насторожился Авдеев.

— Куда уж подробней, — вздохнул Самарин.

Он описал Дрына, его внешность и манеру говорить, попытался даже изобразить его ужимки. Авдеев мрачнел все больше и больше. Дрын был классической шестеркой, только вот чьей?.. Разговаривать не с Дрыном надо…

* * *

На следующий день к Ивлевым явился новый посетитель. В хорошем пальто, в кепке, уверенный в себе мужчина лет пятидесяти. Дрын, как сторожевой пес, выскочил к нему навстречу.

— Ты к кому, дядя?

Авдеев смерил его взглядом. Дрын был похож на собственную карикатуру — Степан очень похоже изобразил его.

— Закрой рот, зубы простудишь, — медленно проговорил Авдеев. — И зенками меня не сверли, у меня папа не стекольщик.

Дрын вдруг улыбнулся.

— Ты где сидел, дядя? По какой статье?

— Где сидел, там уже нет, — ответил Авдеев. — Хищение государственной собственности в крупных размерах. Понял?

— А чего тебя к стенке не поставили? — удивился Дрын. — Статья подрасстрельная…

— Повезло, вот и не поставили. — ответил Авдеев. — Год выдался удачный. Ты под кем ходишь?

— Тертый, — сразу назвал Дрын.

Авдеев вздрогнул, но не от страха, как предположил Дрын, а от радости. Воров в законе немного, но вероятность нарваться сразу на Тертого была невелика.

— Слыхал, что ли, о таком? — прищурился Дрын.

— Слыхал, — буркнул Авдеев. — Открывай хату, зябко мне. Не хочу насморк заработать.

Дрын открыл дверь и пропустил Авдеева вперед.

Авдеев быстро огляделся. Дом как дом, небогатый, но и не убогий. Хозяин, дядя Вася, жизнью битый, с татуировками на руках, с буквами «В», «А», «С», «Я» на пальцах, встретил гостя угрюмо. Сидел за ерунду, определил Авдеев, пока сидел — влип в историю. Обычное дело. Скорее всего, проиграл племянницу в карты.

Дядя Вася восседал во главе стола, уже накрытого к чаю. Словно ждал гостей. Мрачно уставился на вошедшего. Авдеев как ни в чем не бывало уселся, сложил руки на животе, кепку кинул в угол. Дрын суетился, разливал чай. Дядя Вася наблюдал, как чужие люди распоряжаются в его доме. Ликом был черней старообрядческой иконы. Ага, совесть-то гложет, определил Авдеев. И сам ерунды наворотил, и племяшку, невинную девушку, под марафет подвел.

Оксана пряталась где-то в доме. Ладно, с Оксаной потом.

Авдеев выпил чаю, не отказался и от водки, с хрустом перекусил огурчик. Все это время он молчал. Дрын ужом извертелся, пытаясь вызнать, что за птица к нему залетела. Авдеев держался уверенно, статью УК назвал уважаемую. Кто таков? Дрын перебирал в уме имена — но не сходилось…

Наконец Авдеев кинул Дрыну бумажку и карандашный огрызок:

— Черкни-ка мне адресок Тертого.

Дрын так и взвился:

— Ну ты, мужик, даешь! Тертый — в законе, с чего ты взял, что он с тобой разговаривать будет?

— А ты любопытный — ровно как мой следователь, — преспокойно отозвался Авдеев. — С Тертым мы давние знакомые. Должок за ним. Так что будет, будет он со мной разговаривать.

— Врешь! — обрадовался Дрын. — Тертый — вор без долгов. Об этом все знают! — Он пригляделся к Авдееву злобно сощуренным глазом. Ага, дал все-таки слабину этот мужик! Верно Тертый говорит: человек пока молчит — сила, а заговорит, выскажет, что у него на уме, — все, показал слабость. Вот тогда-то и время бить в ответ.

Но Дрын поспешил, конечно.

— Может, мне за такие разговорчики тебе перо в бок, дядя? — осведомился он.

Авдеев так на него глянул, что Дрын сразу сник. Нету у Дрына власти над такими… Черт. Поспешил.

Надо было еще выждать, еще чуток поприслушиваться.

— Я так понимаю, Оксана Ивлева пойдет в счет уплаты карточного долга Тертому? — продолжал Авдеев. Он наблюдал не столько за Дрыном — Дрын был ему понятен весь, с головы до пят, — сколько за дядей Васей. Тот сжался, словно над ним занесли дубину. Так и есть, раскаивается, старый хрен! Раньше думать надо было, когда с ворами за карты садился…

— Точно излагаешь, дядя, — сказал Дрын и ухмыльнулся.

— Ладно, адресок давай, перетолкую с Тертым, — заключил Авдеев.

И Дрын сломался — черкнул адресок. Тертый был на зоне — освобождался через месяц.

* * *

Молодой специалист, врач Марина Вдовина, считала, что больные, как и дети, нуждаются прежде всего в строгости. Пока они лежат на койке, не в силах пошевелиться, с температурой, ослабленные вирусом, — с ними еще можно обходиться ласково. Но как только они поднимаются на ноги и делают первые, еще не слишком уверенные, шаги по палате, — все, нужен глаз да глаз. Выздоравливающие — самая неприятная категория людей. Они раздражительны и нетерпеливы. Их угнетают процедуры. У них уже появились силы для того, чтобы высказывать недовольство уколами. «Полегчало — и ладно; природа сама долечит; организм сам знает, что ему надо…» — так оправдывают они свое безобразное поведение. Странно, казалось бы: лежи себе да отдыхай, радоваться надо; но нет — все они дружно рвались в бой.

Самым несносным был этот Елисеев. Отлынивал от лечения как только мог. Фактически объявил забастовку. Требовал немедленной выписки.

Поэтому, когда Марина увидела его возле своего кабинета, она поморщилась.

— Товарищ Елисеев, немедленно в постель! — приказала она, даже не останавливаясь и проходя в открытую дверь кабинета.

Елисеев просочился вслед за ней.

Марина сердито посмотрела на него:

— В чем дело? Идите в палату, больной.

— Я… Прошу прощения, но я приглашаю вас на свидание, — выговорил Елисеев.

Марина вспыхнула. До такой наглости не доходил, кажется, ни один из подвластных ей больных. Все они говорили ей комплименты, более или менее удачные, все пытались за ней ухаживать — в шутку, конечно («такая хорошенькая докторша, я прямо влюбился…»). Но чтобы вот так?!

— Что вы себе позволяете? — возмутилась Марина.

— Не знаю, — признался Елисеев. — Просто мне нужно сказать вам кое-что. Насколько мне известно, такие вещи говорят на свиданиях. Пригласить вас я, по понятным причинам, никуда не могу, так что вот… получается свидание у вас в кабинете.

— Слушаю вас, больной, — сказала Марина ледяным тоном и постучала карандашом по бумаге.

Елисеев молча смотрел на нее.

— Ну так что же, — тон Марины немного смягчился, — чем же мы будем заниматься на этом вашем свидании?

Елисеев пожал плечами. Его лицо приняло виноватое выражение.

— Не знаю… Это у меня первое свидание. Поэтому перехожу к главному. Я предлагаю вам выйти за меня замуж.

Повисла пауза. Сердце у Марины оборвалось. Замуж?..

Какая глупость!.. Ей некогда выходить замуж! Танцульки, прогулки под луной, нежные признанья, стихи, в конце концов… Она никогда не считала себя вправе тратить время на подобную чепуху. Подруги считали ее «неромантичной», родственники — «сумасшедшей», сослуживцы — «фанатичной». Шутки насчет «невозможности замужества» преследовали ее даже на работе — взять хотя бы этих несносных друзей Елисеева!..

В следующий миг она осознала, что Елисеев не предлагает ей прогулки под луной и прочий романтический бред. Он предлагает ей союз. Честный и страшный. Всего себя в обмен на всю ее. Георгия в обмен на Марину. Идти по жизни рука об руку, как два товарища, как два равных друг другу человека, полных взаимного уважения.

Разве не об этом думала она, когда — правда, очень нечасто — размышляла о возможности создания семьи?

Марина молчала.

Георгий истолковал ее молчание по-своему. Ему показалось, что дело его пропащее. Однако он не простил бы себя, если бы струсил и не договорил до конца все, что собирался сказать.

— Марина, — кашлянув, произнес он, — я назову вам причины, по которым вам не следует принимать мое предложение. Во-первых, моя работа. Работа — самая важная часть моей жизни. Может быть, я и сам на восемьдесят процентов состою из моей работы. Это трудно понять и тем более пережить. Но возможно. По утрам я неразговорчивый. Я вспыльчивый. Я не умею выбирать себе одежду, что всегда вызывало смех у моих однокурсников. Я мало приспособлен к быту. Зато всеяден. Я съем все, что вы приготовите.

— Переходите к достоинствам, — тихо попросила Марина.

— Да, — сказал Елисеев и замолчал. Пауза затянулась мучительно. Марина не торопила его. Ей было страшно. Она понимала, что сейчас он приведет единственный и неопровержимый аргумент… И после этого жизнь ее изменится навсегда.

— Я буду любить вас до конца моих дней, — вымолвил наконец Елисеев. — Больше ничего гарантировать не могу. Вы согласны?

— Да, — кивнула Марина. — Я согласна.

Он посмотрел на нее серьезно, даже печально.

— Благодарю вас, Марина.

— За что?

— За доверие. Вы не будете разочарованы. Когда вы меня выписываете?

Марина засмеялась с облегчением и махнула ему рукой:

— Выйдите из моего кабинета, больной. О дне и часе выписки вы будете оповещены заранее.

Он улыбнулся:

— Насколько заранее?

— За пятнадцать минут. Все, идите, Георгий. У меня много работы… а я совершенно ничего не соображаю.

* * *

Илья Ильич взял несколько дней за свой счет. Пользуясь отсутствием Марты, выгреб из тайника в буфете премиальные и деньги, отложенные для семейного отпуска. Пересчитал. Сумма получилась внушительная. Почти тысяча рублей.

До зоны он добрался на автобусе, потом на попутках. Тяжелые воспоминания подбирались к Авдееву, но он, наученный жизнью, отгонял их. Если позволить памяти взять над собой верх — рехнешься. Он даже сны в последнее время не видел об этом. Ни о войне, ни о зоне. Чаще всего ему снились теперь смешанные с дневными впечатлениями персонажи из телевидения: то Векавищев исполняет «Ландыши» на «Голубом огоньке», то юный Ваня Листов с важным видом читает сводки в программе «Время». И такую ерунду городит — даже смеяться хочется.

Авдеев вздохнул. Все-таки он вернулся сюда. И без всяких усилий перешел на другой язык, даже мимику изменил. Бывший зек, вот кто стоял теперь перед знакомым охранником и сговаривался с ним о свидании с Тертым.

— У меня времени мало, я с работы утек, — сообщил Авдеев. — Давай зови.

— Полтинник.

Полтинник был выдан. Охранник отправился за уголовным авторитетом. Авдеев ждал, равнодушно глядя на скучно выкрашенную стену, на криво повешенный лозунг «На свободу с чистой совестью» и выцветший плакат, изображавший действия гражданского населения при возникновении пожара.

Тертый вошел бесшумно. Невысокий, щупленький человечек неопределенного возраста, с грязным цветом кожи, с поджатыми бесцветными губами.

Несколько секунд его глазки сверлили лицо Авдеева.

Авдеев кашлянул:

— Не признал?

— Признал, — буркнул Тертый. — Авдей. Чего пришел?

— Навестить.

— Уважение выказать?

— И это тоже.

— Говори прямо, времени нет.

— Просьба, — сказал Авдеев.

— Слушаю, — позволил Тертый.

— Тебе в Междуреченске обещали девку в сожительницы.

— Карточный долг, — дернул углом рта Тертый. — Тебе что? Влюбился?

— Не я — племянник, — объяснил Авдеев.

— Авдей, мне-то что до твоего племянника? — осведомился Тертый.

— Должок за тобой, помнишь? — намекнул Авдеев.

— Нет, — сказал Тертый. — Я без долгов.

— Погоди, напомню… Орел мы освободили, припоминаешь? Ты со своими архаровцами пошел ночью брать склады. Немецкие. Помнишь теперь? Тебя замели… Капитан хотел тебя к стенке ставить, а я в комендатуру сдал. Жизнь твою спас. Помнишь теперь?

— Было и прошло, — отмахнулся Тертый.

— А если так? — Авдеев выложил перед ним деньги.

Тертый прищурился, мысленно прощупал пачку. Потом едва заметно кивнул.

— Пиши маляву. — Авдеев придвинул к нему листок бумаги и карандаш.

Тертый быстро вывел несколько слов. Авдеев внимательно наблюдал за ним. Лицо Тертого оставалось совершенно невозмутимым. И, не переставая писать, он проговорил:

— Директор заготконторы, который тебя под монастырь-то повел, — он же недавно вздернулся… Слыхал?

Авдеев вздрогнул.

Тертый передал ему листок и еле заметно улыбнулся.

— Все-таки и тебя, Авдей, пронять можно. Ну иди, иди. Бери свою девку. Твоя теперь.

* * *

Прямо возле ЗАГСа молодых супругов Елисеевых перехватил Буров.

— Здравствуйте, товарищ доктор. — Он вручил новобрачной огромный букет цветов. — Мы тут слыхали, что товарищ Елисеев наконец выписался из больницы. Как это он сумел вас уговорить?

Марина с улыбкой приняла букет.

— Сама не понимаю, но как-то ему удалось, — ответила она.

— Поздравляю! — сердечно произнес Буров и обнял обоих. — Быстро у вас сладилось.

— А что тянуть? — сказал Елисеев.

Буров хлопнул его по плечу:

— Верно! Что тянуть? Вот и я тянуть не буду. — Он вынул из кармана ключ. — Это вам, дорогая товарищ Елисеева. От квартиры. Что, не ожидали? Клевицкий сдает еще один дом буквально через неделю, так что вы начнете свою супружескую жизнь с белого листа… То есть с новой квартиры.

Елисеев покачал головой:

— Я только хочу сказать, Григорий Александрович, что если из-за нашей свадьбы кто-то не получит эту квартиру…

— Нет, — перебил Буров, — откуда такие мысли? Эта квартира — ваша. Изначально так и планировалось. Как поощрение за ударный труд. Кстати, поэтому она однокомнатная — при распределении вводящейся в эксплуатацию жилплощади мы не учитывали вашего нового семейного положения.

Этот аргумент убедил Елисеева, он сразу успокоился. А Буров продолжал:

— Вторая новость. Вы переходите на работу в управление, товарищ Елисеев. Будем внедрять механический способ добычи нефти. Хватит уже надеяться на фонтаны.

— Фонтан иссякает, — кивнул Елисеев. — Давно пора. Месторождение все-таки требует к себе уважения. Я так считаю: если земля открыла нам свои недра и делится своими сокровищами — мы обязаны выбрать все, аккуратно и не спеша, а не оставлять после себя развал и…

Марина спрятала лицо в букет.

Да, он предупреждал ее: «Процентов на восемьдесят я состою из работы».

Ничего. Зато двадцать процентов будут принадлежать только ей. В конце концов, она и сама процентов на семьдесят состоит из работы…

* * *

Избавление Оксаны от опеки Дрына было операцией довольно болезненной для некоторых из действующих лиц, поэтому Авдеев решил произвести ее как можно быстрее. Незачем отрезать хвост собаке по кусочкам. Отхватить одним ударом — так гуманнее.

«Малява» от Тертого была исследована Дрыном всесторонне и признана подлинной. Авдеев ждал терпеливо. На его лице застыла уверенная улыбка. Он не сомневался в успехе. В конце концов, договоренность с Тертым достигнута. Если Дрын вздумает ерепениться, Авдеев попросту даст ему по голове ближайшим поленом. И уже не Авдеев, а сам Дрын будет объясняться с авторитетом, откуда взялась самодеятельность и почему не учтена хозяйская воля.

Дрын становился все злее и суетливее. Он дергал плечами, вертел головой, комкал бумажку пальцами.

Авдеев выхватил у него письмо.

— Хватит глазеть, дырку провертишь.

— Ох, дядя, чую, какую-то пакость ты затеял, — прошипел Дрын.

— Уйди, глаза намозолил. — Авдеев оттолкнул его в сторону, проходя со двора к крыльцу. И уже от крыльца крикнул: — Степан!

Степан, ожидавший на улице, вбежал во двор. Дрын проводил его злющими глазами, но ничего не сказал, только шевелил губами беззвучно, как бабка-колдунья, насылающая порчу.

Перепрыгивая через ступеньки, Степан ворвался в дом. Авдеев чинно вошел следом.

Хозяева дома оба находились в «зале». Встречать гостей не вышли. Дрын отучил их высовываться на стук. Надо будет — позовут.

При виде Авдеева со Степаном Оксана встрепенулась, а дядя Вася поник плечами.

— Оксана, быстро собирай вещи, — обратился к девушке Степан. — Мы сейчас уходим.

Оксана, не возражая, встала и вышла из «залы».

Дядя Вася устремил на сияющего Авдеева мученический взгляд. Но при виде непобедимой улыбки Ильи Ильича постепенно оттаял и дядя Вася. Улыбнулся. Пропала его угрюмость, разбежались морщинки от глаз… Теперь это был просто пожилой человек, много переживший, настрадавшийся… и симпатичный.

— Свободна? — прошептал он.

Авдеев кивнул.

Дядя Вася привстал.

— Как тебе это удалось?

— При случае у Тертого спроси, — посоветовал Авдеев.

Лицо дяди Васи перекосила гримаса. Ясно было, что меньше всего на свете ему хотелось бы видеть Тертого.

— Дрына этого вон выкинь, — продолжал Авдеев. — Тертый позволил. За Дрына Тертый тебя не спросит, только не калечь. Слыхал, Дрын? — Авдеев безошибочно повернулся к темной прихожей, где действительно топтался изнемогающий от любопытства Дрын.

— За такое дело выпить бы!.. — подал голос Дрын.

— Компания неподходящая, — отрезал Авдеев. — С шестерками не пью. И ты, дядя Вася, не пей. И за карты не садись.

— Обидеть хочешь? — заплясал Дрын.

— Уже обидел, — сказал Авдеев. — Мотай отсюда, понял? И чтоб ни ногой. Сунешься — я узнаю, учти…

Он отвернулся от Дрына, потому что из комнаты вышла Оксана. Совершенно одетая, с маленьким чемоданчиком в руке.

— Идем. — Авдеев подал ей руку, Степан, подскочив, забрал у нее чемоданчик.

Дядя Вася глядел на них так, словно втайне благословлял племянницу. Ему хотелось броситься к ней в ноги, просить прощения, дать клятву никогда не возвращаться в прошлому… Ему хотелось благодарить ее за терпение, за то, что ни разу не попрекнула его. Без единого слова протеста согласилась ценой своего будущего выкупить его жизнь. Так сильно она любила его!.. Счастливец этот парень, с которым она сейчас уходит…

Ничего этого не сказал дядя Вася. И ни о чем не догадывалась Оксана. Один только Авдеев, кажется, читал написанное в незримой житейской книге. Но и у него не нашлось для дяди Васи ободрительного слова. Сердился Авдеев на глупого старика, очень сердился.

Выйдя на улицу, Оксана осторожно спросила у Ильи Ильича:

— Кто вы, дядечка? Почему они вас боятся?

Авдеев ласково улыбнулся ей, недоверчиво стоявшей на пороге новой жизни:

— Дочка, я простой буровик. Рабочий человек. Потому и боятся…

* * *

Оксана со Степаном поселились в рабочем общежитии. Дора Семеновна, хоть и боролась с аморалкой из последних сил, позволила им жить вместе аж целых три недели до брака. Авдеев убеждал ее медовыми речами. Дора сердилась, предлагала поселить влюбленных в разных комнатах — «а уж когда поженятся, тогда прошу», — но Авдеев только посмеивался.

— Ты педант и ханжа, Дора Семеновна, прости мне такие слова. Какой смысл селить их порознь, если они через три недели все равно поселятся вместе? Только комнаты зазря тасовать и вещи таскать туда-сюда… Ты шире смотри. И экономию соблюдай.

Дора Семеновна наконец захохотала:

— С тебя шоколадные конфеты, Ильич!.. Умеешь заболтать — чистый змей-искуситель… Чего только не наплел, даже экономию…

Степан хотел отметить свадьбу пышно. Оксане было все равно. Она становилась женой геолога, симпатичного парня, о котором почти ничего не знала, кроме того, что он не побоялся ни наглости Дрына, ни угрюмости дяди Васи. Это ведь Степан привел к ним Авдеева. Степан избавил ее от страшной участи стать наложницей вора в законе. Оксана уже понимала, что женой ее Тертый не назовет — она только игрушка, уплата карточного долга…

Она старалась выбросить из головы эти тяжелые мысли. Хорошо, что они ушли из дома дяди Васи. И с дядей Васей всякое общение оборвалось. Он сам настоял. «Я — человек запачканный, а ты чистенькая, без единого пятнышка, как новая скатерочка, Оксана», — сказал он на прощание.

Степан вызвал на свадьбу свою маму. Алина прилетела из Москвы при первой же возможности. Ей пришлось брать отпуск, договариваться на работе, занимать деньги. Она везла подарки: хорошие занавески, пачку постельного белья, отличный индийский стиральный порошок «Дарья», какой просто так не купишь (он и стирает, и немного отбеливает). Свадьба единственного сына — самое важное событие в жизни матери. Так думала Самарина. Ее смущала скоропалительность этого брака, но, в конце концов, ребятам видней. Сейчас новое время. Если не сладится — можно развестись. И кто знает? Вдруг Степушка все-таки захочет жить в Москве…

Алина понимала, что эти расчеты говорят о ее эгоизме. Желать, чтобы брак сына расстроился? Втайне мечтать о том, что он разочаруется в своей «сибирской» карьере и возвратится к маме под крыло? Высказать эти мысли вслух она не решилась бы никому. Но перед собой оставалась честной. Да, ей этого бы хотелось…

Оксана показалась ей и неглупой, и красивой. И, главное, зоркий глаз матери сразу уловил: эта девушка боготворила ее сына. Что ж, хорошо, пусть будет Оксана. В конце концов, это не худший вариант.

С будущей свекровью Оксана держалась просто, спокойно, хотя немного скованно. Она вообще была молчаливой, как будто когда-то ее сильно напугали и теперь она не слишком-то доверяла людям.

О прошлом Оксаны Алина, разумеется, не знала. Об этом вообще знали только Степан, Авдеев и дядя Вася. А они, по понятным причинам, ничего Алине не рассказывали.

Неправдоподобно молодая, ухоженная, красивая москвичка произвела настоящий фурор в Междуреченске. Все знакомые и друзья Степана, по очереди, дружно отказывались верить в то, что эта «юная девушка» — действительно мать взрослого мужчины, жениха…

Свадьба отшумела и отошла в прошлое. Начались будни. Алина улетела в Москву, дав, однако, обещание сыну вернуться при первой же возможности — в отпуск. Теперь, когда она побывала в Междуреченске, ее представление о Сибири как о каком-то загадочном, абсолютно диком крае развеялось. Везде люди живут, в который раз уже твердила себе Алина. Наши советские люди. Везде встретят, помогут, везде поддержат. Тем и удивительна Советская страна: где бы ни оказался человек, куда бы ни забросило его судьбой, повсюду он встретит тех, кто и приветит, и поможет встать на ноги.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Библиотекарша Маша собирала чемодан. Вещей у нее было немного: несколько платьев, пара туфель… «Глупо обзаводиться хозяйством, когда еще и жилья-то своего нет», — говорила она с грустью.

Маша любила то, что в начале шестидесятых называли «мещанством»: кружевные салфетки, вышитые подушки, фарфоровые фигурки и даже — о, ужас — хрустальные вазы. В рамках «борьбы с мещанством» комсомольцы объясняли своим отсталым родственникам, почему необходимо избавиться от всех этих предметов и заменить их, если уж так сильна тяга к украшательству, на что-нибудь более современное, лаконичное. Например, на фольклорную глиняную фигурку барана, покрытую синей глазурью. Или на чайник в виде петуха. Ахи и охи типа «Это же было мое приданое» в расчет не принимались.

А вот Маше хотелось бы такого «приданого»… Да негде разместить ей все эти подушечки, салфеточки и чашечки. Думала, выйдет замуж, устроит жизнь… Но не вышло. Хотела в Междуреченске на квартиру претендовать, даже в очередь ее внесли, — а теперь вот уезжает и из Междуреченска.

— Уезжаешь? — гневно вопросила Вера, когда Маша поделилась с ней своими печальными мыслями. — Да ты, Машка, бежишь! Бежишь как последний дезертир! Ты драпаешь!

— Вера, зачем ты так? — попыталась отбиваться Маша, но Вера не поддавалась и на компромиссы не шла.

— Ты сама говорила, что я должна уехать и пойти учиться, — напомнила Вера. — А как я теперь уеду? На кого библиотеку оставлю?

— Вернешься и будешь заведующей с дипломом, — сказала Маша. — Или вообще заочное закончишь.

— Заочное — это не образование, а одна шутка природы, — высказалась Вера. И надулась, увидев, что Маша удивленно подняла брови. — Что?.. Я уже наводила справки. Думаешь, я дурочка? Мне из института ответили… А от себя один профессор приписал, что заочное — это крайняя мера. Кто учится на заочном — у того все на совести и честном слове, а на совесть студентов рассчитывать не приходится. И еще он написал, что студент должен быть студентом: ходить на лекции, и все такое, а не учиться урывками, между авралами на работе. Мол, сейчас уже не послевоенное время, когда людей не хватало, сейчас молодежь обязана отдавать учебе все силы.

— Ясно, — через силу улыбнулась Маша. — Но, Верочка, может быть, пришлют кого-то мне на замену…

— Как же, пришлют! — вздохнула Вера. — Так и помру тут недоучкой… Давай помогу застегнуть.

Они закрыли чемодан (все-таки вещей набралось порядочно). Маша вышла на порог, в последний раз оглядела знакомую улицу.

— Не провожай меня, Вера, — попросила она. — И так сердце разрывается.

— Разрывается — не уезжай, — проворчала Вера тихонько, но Маша услышала.

Она покачала головой и быстро зашагала в сторону железнодорожной станции. Совсем недавно был праздник, пустили первый состав… Совсем недавно Векавищев говорил ей о «работе над ошибками». Но Маше не хотелось работать над ошибками. Ей хотелось просто отдохнуть. Перевести дыхание. Не копаться в себе, ни в чем не разбираться. Остаться наедине с собой, среди незнакомых людей, среди тех, кто ничего о ней не знает. Начать с чистого листа. Так ведь тоже делают школьники? Выбрасывают тетрадь с двойками и берут новую. И дают себе слово: в этой тетрадке — никаких помарок, никаких ошибок. Отныне я буду стараться и получать одни пятерки.

Как же!.. Благими намерениями…

Поезд подошел, остановился. Маша вошла в вагон, прошла до своего места.

В углу уже находился пассажир. Он читал, закрывшись книгой. Он сидел в полутьме, и Маша поначалу не обратила на него никакого внимания. Поставила чемодан на полку, села.

И обомлела.

Прямо перед ней сидел Василий Болото.

Маша вспыхнула:

— Вы?..

Болото молча смотрел на нее. Непонятно было, о чем он думает.

— Вы? — повторила Маша шепотом. И вдруг страшный гнев охватил ее. Она встала, но поезд качнуло, и Маша упала обратно на свое место. — Вы?! Вы что, преследуете меня?

Болото криво ухмыльнулся:

— Вот еще — очень надо мне вас преследовать… Я из Междуреченска уезжаю, чтоб от вас подальше быть. А вы — вот она, тут как тут! Да это вы меня преследуете… С какой такой радости вы забрались в этот поезд?

— Ни с какой… Как вы со мной разговариваете? — возмутилась Маша, но на сей раз ее гнев был уже слабее. — По какому праву? Я подала заявление об уходе, вчера это заявление было подписано, и сегодня я…

— А какого дьявола вы подали заявление об уходе? — взъелся Болото.

— Чтобы быть подальше от вас! — крикнула Маша. Она опять хотела вскочить, но поезд опять качнуло.

— Это я, слышите — я хотел быть подальше от вас! — сказал Болото. — Оставил отличную работу… Мне до мастера оставалось шажок сделать, а теперь все сначала придется начинать…

— Ничего, вы хороший специалист, быстро пойдете в гору на любом месте.

— Там уже своих хороших специалистов вырастили, в собственном коллективе, — возразил Болото. — Я из-за вас… Что вы вокруг Векавищева вьетесь, а он уже шефство вроде как брать начал… Чтобы только не видеть…

— Векавищев? — Маша покраснела. — Какого черта вы лезете не в свое дело?

— Это мое дело, — сказал Болото. Внезапно он совершенно успокоился, как будто принял какое-то решение. Он взял с полки Машин чемодан, схватил саму Машу поверх локтя и, не обращая внимания на ее протесты, потащил к выходу из вагона.

— Прекратите! — упиралась Маша. — Да что вы делаете, в конце концов?

— Сейчас на перегоне он притормозит, там полустанок есть, — сказал Болото. — Совсем не остановится, потому как незачем, но тормознет, потому как положено…

— Да вы что?! — Маша едва не закричала. — Мы разобьемся! Я не хочу!

— Прыгайте лицом к движению, — сказал Болото. Он уже подтащил Машу к двери и раскрыл ее. Совсем близко быстро-быстро мелькали шпалы. Маша зажмурилась. Вот и все, мелькнуло у нее, сейчас от вышвырнет ее из вагона — и конец… С переломанными ногами, посреди безлюдной тайги… Она просто погибнет, мучительно и медленно. Маньяк-убийца.

— Что вы жмуритесь на паровоз, как Анна Каренина? — строго вопросил Василий. — Вон впереди — видите? Полустанок.

Маша ничего не видела. Но Василий различал небольшую «платформу» — совсем маленький помост, чуть больше по размерам, чем пара перевернутых ящиков, и рядом вбитый в землю столб. Поезд действительно чуть притормозил. Мельканье шпал внизу, впрочем, не замедлилось — как показалось Маше.

— Сейчас!

Василий столкнул Машу, бросил ее чемодан и прыгнул сам.

Они приземлились за десять метров до помоста. Чемодан от удара о землю раскрылся — один замочек сломался. Вещи рассыпались по земле. Поезд ушел.

И наступила глубокая тишина. Земля еще пульсировала, передавая стук колес, всхлипывала Маша… Но тишина была сильнее.

Болото поднялся, собрал вещи, сложил их в чемодан, закрыл, перевязал веревкой. Сам он ехал налегке, небольшой мешок за плечами — документы, смена белья, книга. Книгу он нарочно выбрал со злым названием — «Идиот». Решил сравнить себя с героем: кто больший кретин. Пока не понял, кстати.

Маша вытерла лицо рукой.

— Ну что? — спросил Болото. — Ногу не подвернули? На руках вас не надо нести? А то не один Векавищев умеет девушек на руках носить.

— Не подвернула, — сказала Маша. Она поднялась и прошла несколько шагов. Странно так… Земля под ногами как будто немного качается.

— Значит, своими ножками пойдем? Вот и хорошо, — сказал Василий.

— А куда мы пойдем? — в отчаянии спросила Маша. — Кругом одна тайга!

— Назад пойдем, в Междуреченск, — ответил Василий. — Раз уж мы с вами так замечательно встретились, значит, незачем нам теперь уезжать. Сдается мне, Маша, куда бы я от вас ни сбежал, вы везде меня настигнете.

— Еще скажите, что я за вами гоняюсь!

— А разве нет?

— Знаете что…

— Что?

Он быстро обнял ее и притянул к себе.

— Что?.. Договаривайте.

— Ничего…

Она прижалась лицом к его груди. Василий растроганно смотрел на ее растрепанные волосы, а потом прикрыл их ладонью.

В Междуреченск они возвращались по шпалам. Василий нес чемодан. Маша ковыляла в своих городских туфлях. Разуваться и идти босиком было холодно, приходилось терпеть каблук.

— Это только кажется, что расстояние большое, — утешал ее Василий. — На самом деле каждый шаг — почти метр, тысяча шагов — километр, а километр — это всего пятнадцать минут, если семенить, как букашка…

В город они вернулись уже к вечеру, когда начинало темнеть. Маша была очень бледная, с огромными, потемневшими от усталости глазами, Василий выглядел совершенно бодрым, более того — он сиял. Деморализованная, утратившая волю, Маша слушалась каждого его слова. Подвел к скамеечке — уселась. Попросил ждать — стала ждать, уронив руки на колени. Что угодно, лишь бы закончились наконец эти скитания.

Василий отправился на поиски Доры Семеновны. Комендант покричала для порядку про «аморалку», но комнату в семейном общежитии выделила. «И чтобы завтра немедленно в ЗАГС!» — «Да я бы и сегодня, только у ней сил не осталось, да и ЗАГС по ночам не работает», — объяснил Василий невозмутимо.

Когда он вернулся с ордером на вселение к скамеечке, Маши там не оказалось. Василий остановился, как вкопанный. В короткий миг вся душа в нем оледенела и застыла от дикого ужаса: ушла!.. не захотела с ним жить, ушла!.. Соглашалась только для виду, а сама исчезла, и теперь он никогда больше ее не найдет!..

«Спокойно, — он прикусил губу, — нельзя так. Я же с ума сойду, в самом деле…»

И вдруг она выступила из темноты, держа в руках котенка.

— Пищал в кустах, потерялся, — объяснила она, водя подбородком по серенькому меху. — Можно он с нами будет жить?

Василий выдохнул и помолчал немного, прежде чем ответить. Ему требовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и не выдать дикого, безумного страха, который овладел его душой на короткий страшный миг Машиного отсутствия.

— Хоть волкодава заводи, только останься со мной, — сказал он наконец. — А кошка — это вообще даже очень приемлемо.

* * *

Рецидивист Тертый, он же Юрий Лысенков, освобождался из заключения. Был он уже немолод, публично объявил о желании отойти от дел и поселиться в родном Междуреченске. Невеста от него, правда, ушла — выкупили ее, но и без невесты Тертому в Междуреченске, среди своих, будет неплохо.

Полковник МУРа товарищ Касатонов лично оповестил начальника УБР Бурова об этом обстоятельстве.

— Обстановка в городе сейчас сильно осложнится, — предупредил Касатонов. — Как только Тертый здесь осядет, в город хлынут воры всех мастей. Междуреченск растет, отстраивается, люди здесь неплохо зарабатывают… А такие, как Тертый, что бы они там о себе ни говорили, до самой смерти не успокаиваются. Так что держите ухо востро.

Буров поблагодарил за информацию… и отложил ее «под сукно». У него и без уголовников забот было по горло. А уголовниками пусть родная милиция занимается — они, как говорится, ее профиль.

В Междуреченске пока действительно было все спокойно. Драки и хулиганские выходки прекратились. Бандитов «масштаба» Койва больше не появлялось, а с перепившими гражданами без труда справлялись народные дружинники. Горизонтальное бурение, внедрение кустового метода — все эти проблемы полностью поглотили Бурова…

Поэтому в один «прекрасный» вечер он даже не вполне осознал, что происходит, когда в его кабинет вошли несколько посторонних человек с пистолетами. Один из них тащил главного бухгалтера, схватив того за плечо и подталкивая в спину пистолетом. Буров растерялся — на несколько секунд, просто от неожиданности, но этих нескольких секунд как раз и хватило для того, чтобы бандиты полностью овладели ситуацией.

— Открывай сейф! — хрипло проговорил один, а второй наставил пистолет на Бурова.

Григорий Александрович поднялся с места, снова сел. Он ощущал, как в нем закипает глухая ярость. Кто они такие, эти мерзавцы, чтобы так разговаривать с ним, с Григорием Буровым? Откуда выползли, из каких грязных щелей, эти субъекты? Каленым железом надо было их выжигать, каленым железом… Мелькнул в памяти разговор с Касатоновым: «сейчас полезут…».

— Открывай сейф, — повторил бандит.

Бухгалтер жалобно посмотрел на Бурова. Григорий Александрович едва заметно кивнул ему. Ничего, думал он, скрипя зубами, эти негодяи дорого заплатят за то унижение, которому подвергают сейчас Бурова, самого Григория Бурова!.. Может, все-таки рвануться, сбить с ног ближайшего?.. Удается же иногда уйти от пули…

А иногда — не удается. И тогда свидетелей ограбления вообще не останется.

И… Володька, Галина. Железной рукой держат человека на земле его близкие.

— Открывайте сейф. Черт с ними, пусть забирают, — проговорил Буров глухо, обращаясь к бухгалтеру.

Тот открыл толстую дверцу. Один из бандитов поиграл напоследок пистолетом, сунул оружие в карман и выгреб кассу.

Денег оказалось мало — всего две тысячи рублей.

— Начальник, где еще? — обиженно и зло завопил бандит. — Где деньги?

— Бери, что нашел, — зло обрубил Буров.

— Где деньги? — голосил бандит. — Жить надоело? Жить тебе, паскуда, надоело?

Он наскочил на Бурова, делая плаксивое лицо.

— Шутки шутишь? Обижать меня вздумал? Где еще? Еще должно быть!

Буров не ответил. Лихорадочно обдумывал ситуацию. Бандиты явились с очевидным намерением забрать из сейфа зарплату нефтяников. А это действительно большие деньги, даже и без учета премиальных. Но зарплату задержали, привезут только через два дня. Рановато нагрянули соколы.

— Больше нет, — выговорил наконец Буров. — Забирайте что есть и катитесь отсюдова.

— А ты, начальник, посиди пока спокойно, — сказал, сверкая дыркой между передними зубами, один из бандитов. — Не беги сразу к телефончику-то. Не звони никуда. Мы и проводочек тебе на всякий случай отрежем. Чтобы от соблазна уберечь. Понял?! — прокричал он вдруг и, не сводя с Бурова глаз, чикнул ножиком по телефонному кабелю. — Так-то верней, правда?

Второй уже выгреб деньги из настежь раскрытого сейфа.

— Уходим, пошли, — просипел он.

Двое скрылись, как не бывало их в кабинете.

Бухгалтер Михман обвис на стуле, лицо его посинело. Буров хмуро посмотрел на Михмана. У него и самого неприятно, пугающе стрельнуло под мышкой, потянуло левую руку, а потом, на короткое мгновение, весь левый бок скрутило страшной болью — аж в глазах темно стало. Наконец Буров нашел в себе силы, добрался до пузырька с корвалолом, накапал в стакан — сперва себе, потом и Михману.

— Так, — сказал Буров, — что будем делать? Срочно звонить. И думаю, звонить сразу в Москву.

Михман вяло махнул рукой и спросил тихим голосом:

— Можно я домой пойду? Мне нехорошо что-то…

* * *

К следственной группе, ведущей расследование, присоединились товарищи из Москвы. Прилетел полковник Касатонов. Он был очень озабочен происходившим и не считал возможным скрывать это. Больше всего вызывал беспокойство тот факт, что преступники знали о дне, когда в управление привезут зарплату. Знали и рассчитывали взять все деньги.

Полковник Касатонов лично допрашивал Бурова. Первые пятнадцать минут Григорий Александрович не вполне понимал, куда клонит собеседник. Хмурое, даже угрюмое выражение его лица приписывал одному: серьезности ситуации. В городе открыто и нагло действует уголовный элемент. Несколько раз, по просьбе Касатонова и второго товарища, по ходу допроса молча делавшего заметки у себя в блокноте, Буров пересказывал случившееся. Никаких новых подробностей он вспомнить не мог. Описывал внешность грабителей, их манеру разговора.

— Они твердо настаивали на том, что денег должно быть больше? — снова и снова спрашивал Касатонов. — Вы уверены в этом?

— Абсолютно. — Буров кивнул.

— Вам это не показалось странным?

— Нет. — Впервые за время допроса Григорий Александрович насторожился. — Почему бы это? Преступники, очевидно, полагали, что здесь, на буровых, люди гребут деньги лопатой. Надеялись взять большую кубышку. Ну и просчитались. Естественно, они были разочарованы, требовали еще и еще…

— А вы? — спросил Касатонов.

— Что — я? — Буров пожал плечами. — В любом случае я не мог бы дать больше, чем уже имелось. Знаете, товарищ Касатонов, — прибавил он, — жалею теперь, что не оказал им сопротивления. Надо было. Но, — он понизил голос, — прихватило сердце. Гоняться за негодяями и драться с ними — это здоровье нужно. Впервые в жизни почувствовал возраст. Как будто к земле меня гнет.

Касатонов никак не отреагировал на этот порыв откровенности. Он переглянулся со своим товарищем, который бесстрастно опять черкнул у себя в блокноте, и произнес:

— С ваших слов получается так. О том, что со дня на день должны выдать зарплату, знали двое.

— Да. Я и бухгалтер Михман, — устало подтвердил Буров.

— Когда вы узнали о том, что сроки выдачи заработной платы переносятся на два дня?

— Часа за два до нападения. Может, за три, — сказал Буров.

— А ведь нехорошая картинка вырисовывается, Григорий Александрович, — вдруг произнес Касатонов. — Нами установлено, что Михман выходил из управления в течение этого времени. Теоретически он мог предупредить сообщников. Если, конечно, предположить, что в сговоре с преступниками был именно Михман. Однако преступники не были предупреждены, они знали первое — что зарплата будет, и не знали второго — что ее не будет. Следовательно, Михман не состоял с ними в заговоре. Остается единственный человек, который все знал, но не мог никого предупредить, поскольку находился на совещании и из здания управления за указанный период не выходил. Это вы, Григорий Александрович.

Буров онемел. Сердечная боль, которую удалось заглушить корвалолом, вдруг снова напомнила о себе резким уколом. Буров побледнел, скривил рот.

— По-вашему, — с трудом проговорил он, — это я был заодно с налетчиками? И только совещание помешало мне предупредить их, заставить перенести грабеж? Вы что, товарищи, ошалели?..

Касатонов молча смотрел на него. В глазах полковника застыло сожаление.

Второй следователь поднял взгляд от своих записей.

— Пожалуйста, никуда не уезжайте из Междуреченска. Лучше вообще не выходите из дома. Я не помещаю вас под домашний арест, но… лучше будет, чтобы вы всегда оставались дома.

— Какое «дома»? — Буров побагровел, начал вставать со стула, но сердце сердито бухнуло в груди и заставило его опуститься на место. — Какое «дома»? Вы точно рехнулись! У меня — работа, производство, куча неотложных моментов!..

— Товарищ Буров, — ледяным тоном произнес следователь, — вы временно отстранены от занимаемой должности. До выяснения всех обстоятельств дела.

* * *

Тертый, конечно, отошел от дел (как было объявлено при освобождении) и решил пожить на покое в родимом Междуреченске. Вернуться, так сказать, в гнездо, откуда выпорхнул энное количество лет назад. Поселился временно у дяди Васи, на «обогретом месте», а пока что подыскивал себе квартиру. Точнее, Тертый сидел у дяди Васи, играл с ним в карты на интерес (его смешило глядеть, как в ужасе обмирал дядя Вася, в очередной раз проигрывая), пил чаи, почти ничего не ел, кроме баранок, и ждал. Поисками подходящей квартиры, лучше с хорошей хозяйкой, занимался Дрын. Вечером Дрын являлся с докладом. Тертый внимательно слушал, усмехался чему-то про себя.

Известие о том, что какие-то гастролеры взяли у буровиков кассу, заставило Тертого подпрыгнуть.

— Сколько? — только и сумел он вымолвить.

— Я там не был, деньги не пересчитывал, но на базаре говорят — свыше пятидесяти кусков, — сообщил Дрын. — Зарплату ж привезли. Вот они всю зарплату-то, на все управление, и хапнули.

— Как взяли? — быстро спросил Тертый и обмакнул баранку в блюдце с налитым чаем.

— Вошли с пистолетами и взяли.

— Сколько?

— Двое их было.

Тертый долго молчал, жевал губами. В его собственном городе! Приехали и взяли пятьдесят кусков у него, у Тертого, под самым носом! И его же, Тертого, теперь трясти начнут.

— Вот что, Дрын, — медленно изрек Тертый, — надо бы этих гастролеров найти раньше, чем менты. Привел бы ты их сюда, а? Я бы потолковал с ними по душам. Порасспрашивай там, на рынке, что да как. Может, кто их в лицо видел, может, видели, куда они пошли или где залегли… А, Дрын? Я тебя прошу.

Когда Тертый говорил вот таким сладким голосом, как бы умоляя, «прошу», лучше сразу срываться с места и бежать очень-очень быстро, теряя на ходу и шапку и ботинки. Потому что тихое «прошу» Тертого пострашнее любых приказов.

* * *

Гастролеры были московские — Спивак и Донадзе. В Междуреченске они задерживаться не собирались. Думали, провернуть дело с кассой и уйти, но неожиданно угодили в переплет.

— Кто ж знал, что Тертого уже выпустили, — оправдывался Спивак.

Донадзе, роковой красавец с темным, «порочным» взором, злился молча. Они должны были знать. Не потрудились выяснить обстоятельства. Теперь наследили на чужой территории. Но это бы ладно!.. Сегодня, закупаясь на рынке, Спивак собственными ушами слышал разговоры. Толковали о страшных деньгах, которые были якобы захвачены в бухгалтерии управления. Не то пятьдесят, не то все сто тысяч рублей!.. И Тертому уж наверняка донесли.

— Он же от дел отошел, — оправдывался Спивак. — Он ведь сам говорил, что завяжет. Хочет, мол, спокойной старости.

Донадзе сгреб его за шиворот.

— Спокойная старость? — прошипел он. — За сто тысяч? Когда речь о таких деньгах, спокойная старость немного откладывается!..

Спивак и сам это знал. Теперь за ними будут охотиться и менты, и блатные. Менты хоть знают, какова была похищенная сумма. А блатные шкуру спустят, требуя выдать миллионы…

ИЗ ДНЕВНИКА ЖУРНАЛИСТА ДЕНИСА РОГОВА

Прошло много лет с тех пор, как я бывал здесь в последний раз. Точнее — в первый раз. В первый! И уж точно не в последний.

Тогда наш замдекана спросил еще, не боюсь ли я, что Север не отпустит. Я удивился. Что значит «не отпустит»? Разве он начальник или жена, чтобы «не отпускать»? Север ли, Сибирь ли — это всего лишь территория. Наша советская земля. И я, свободный человек, могу приехать, могу уехать по собственной воле.

Но… отчасти он был, конечно, прав. Гляжу на Степана Самарина и понимаю: есть доля правды в этих опасениях. Степана Север не отпустил. В прямом смысле слова. Вроде бы литературно одаренный человек, интеллигентный, москвич — но обрел свое место в Сибири. Учится и работает. Работает как одержимый!

Степан женился на местной девушке. Зовут Оксана. Она красивая, молчаливая и как будто Степана побаивается. В его присутствии всегда следит за ним глазами, слова лишнего не скажет. Мне кажется, такие девушки вырастают, если в семье отец алкоголик и дает волю кулакам, но я могу ведь и ошибаться. В любом случае, Степан, кажется, совершенно доволен своей судьбой.

Оксана работает в той же экспедиции, что и ее муж, поварихой. С утра готовит на весь отряд, потом отдыхает, а когда все вернутся и пообедают — моет посуду и чистит котел. Скучная, но необходимая работа.

Я прилетел в Междуреченск и начал, по журналистскому обыкновению, со знакомых. Зашел в управление «поздороваться», но застал только Дорошина. Дорошин выглядел встревоженным и рассеянным, предложил мне для начала поехать к геологам и пожить там у них.

— Напишете репортажик из жизни этих незаметных тружеников, — сказал он, выпроваживая меня непринужденно, но довольно настойчиво (думал, я не замечу?). — Мы ведь ничего, как правило, о жизни геологов не знаем. Работают где-то в комариной глуши — а чем занимаются, чем дышат?

— Нефтью, — предположил я.

Но Дорошин не «повелся», буквально вытолкал меня наружу:

— О геологах мы вспоминаем только тогда, когда они что-то уже нашли. А вот сам процесс — это в печати освещается крайне редко. Почитать, однако же, было бы поучительно. Не запросто, не даром отдает земля людям свои тайны. Поваритесь пока в том котле, а потом возвращайтесь к нам. Я пока подготовлю для вас встречи с интересными людьми, подберу характерные точки. Чтобы не вслепую тыкались, а поехали туда, где действительно кипит жизнь.

Почему-то Дорошина я совершенно не заподозрил в том, что он собирается «подготовить» материал таким образом, чтобы я мог написать исключительно положительный отзыв. Хотя многие так делают Ладно, поживем — увидим. Я собрался и выехал с попуткой к геологам.

Самарин узнал меня не сразу, но обрадовался. Расспрашивал о работе, о том, не женился ли я. «Надо обязательно жениться, сразу себя мужчиной чувствуешь, главой семьи», — приговаривал он. Мне показалось, кстати, что он немножко домостроевец. Глава семьи — это хорошо, но Оксану он все-таки угнетает, может быть неосознанно.

Когда я остался с ней наедине, то начал расспрашивать о Степане. Она только улыбалась и нахваливала мужа. И такой он добрый, и внимательный, и заботливый.

— А вы что же, Оксана? — спросил я. — Так до конца жизни и останетесь в поварихах?

Она опустила голову, долго смотрела на свои руки. Хорошие у нее руки, только распухли от работы. И ногти черные, обломанные. Она ведь и дрова колет, когда больше некому.

— Знаете, Денис, — ответила она наконец, словно бы собравшись с духом, — я ведь собиралась учиться на метеоролога. Даже документы подала в Омский институт. И приняли меня… Но потом события так завертелись, что от учебы пришлось временно отказаться. Семейные обстоятельства, понимаете?

— Не совсем, — осторожно сказал я. Я понимал, что она вот-вот раскроется передо мной, и боялся, что спугну. Честно говоря, любопытство — моя вторая натура. А может быть, и первая. Моя мать утверждает, что я и на свет-то появился исключительно из любопытства.

— У меня есть единственный родственник, единственный близкий мне человек — дядя Вася. — объяснила Оксана. — Он попал… в большую беду. И мне пришлось вернуться к нему. Но потом Степан и еще один… один хороший человек, простой рабочий человек, бурильщик, — они помогли нам с этой бедой справиться. И я вышла замуж за Степу.

Она это так произнесла, словно дала понять, что вышла за него из благодарности или из чувства долга. Просто роман какой-то, Оноре де Бальзак или еще кто похуже!..

— Степан меня очень любит, — продолжала Оксана. — И очень оберегает от разных… превратностей. Поэтому боится от себя отпускать.

— То есть не позволяет вам поехать в Омск учиться? — довольно резко заключил я. — Не ожидал, что Степка окажется таким тираном!

Она испугалась.

— Не надо так говорить! Степан действительно очень хороший и действительно за меня боится. Но я просто думаю, что он напрасно боится. Все теперь будет хорошо. Только ему нужно время, чтобы привыкнуть.

Наш разговор был прерван появлением человека на мотоцикле. Человек этот был в рабочей одежде, на голове у него был не мотоциклетный шлем, а обычная каска бурильщика. Лицо у него мрачное и изрядно небритое.

При виде его Оксана радостно встрепенулась, а я почувствовал, что присутствую при очередной интересной местной истории.

«Всадник» покинул своего «горячего скакуна» и с вещмешком через плечо направился к Оксане. Увидев меня, остановился, протянул руку. Он был очень мрачный, неулыбчивый, но рукопожатие у него было хорошее, открытое и крепкое. Я в который раз убеждаюсь в том, что по рукопожатию можно судить о человеке…

— Болото, — коротко бросил он.

— Это Василий Болото, помбур, — представила его Оксана.

— Денис Рогов, журналист из Москвы, — сказал я.

Он оглядел меня с легкой насмешкой в прищуренных глазах.

— Ух ты из самой Москвы! А что тут интересного, хотел бы я знать? Неужто поближе ничего не нашлось, что в нашу глушь забрались?

— Я пишу репортажи о жизни геологов, бурильщиков, о жизни тех, кто ищет, находит и добывает нефть, — сказал я.

— Ну-ну, — немного снисходительно молвил Болото. — Почитаем.

И повернулся к Оксане.

— Гляди, я тебе книжки привез.

Он выложил из вещмешка целую стопку. Тут были романы — классика и современные — и две книги по Оксаниной специальности. Очевидно, она продолжала готовиться к поступлению в вуз.

— У меня много свободного времени, вот я и использую его, — сказала Оксана, как будто оправдываясь. И обратилась к Василию: — Как Маша?

— Справляется. Без Веры, говорит, трудно, а главное — скучно, — хмыкнул он. — Ей одного меня мало. Кошку завела — тоже мало. С кошкой, говорит беседы получаются односторонние.

Он попрощался со мной за руку, кивнул Оксане и зашагал к мотоциклу.

Когда он уехал, Оксана сочла необходимым объяснить:

— Василий — муж библиотекарши. Они и познакомились на почве художественной литературы. Мне Маша рассказывала. Он к ней приходил объясняться в любви, а она давала ему книги, в которых были разные истории… как бы на тему. В продолжение их разговора. А через несколько лет она сдалась.

— И не жалеет? Он показался мне довольно своеобразным человеком.

— Маша, если приглядеться, — тоже человек своеобразный, — сказала Оксана.

— Странно все же, что муж библиотекарши возит книги жене геолога. — подытожил я.

Оксана рассмеялась. Смеялась она тихо, робко.

— Много в жизни странного, не так ли, Денис? Просто я — территориально очень далеко, а Василий водит мотоцикл. Книжки мне Маша подбирает. Она это умеет делать… Некоторые выписывает из других библиотек, по обмену. Библиографические списки просматривает. Она к делу относится очень добросовестно. Так что, если я сумею все-таки поступить в вуз, в этом будет и ее заслуга.

Степан, похоже, не то не знал о том, что жена его читает и готовится к учебе, не то не придавал этому значения. Вечером Оксана завела с ним разговор о вступительных экзаменах, которые должны были начаться уже через месяц. Он сразу помрачнел.

— Давай на будущий год.

— Степушка, время идет. Я хочу скорее получить специальность. Не могу же я до конца своих дней стоять здесь над кастрюлями.

По лицу Степана я вдруг увидел, что он был бы не против. Ну и ну! Мне сильно не понравилось такое потребительское отношение к женщине. Сам-то он получил высшее образование, и притом какое захотел, а жене препятствует.

— Я хочу работать наравне с тобой, — горячо сказала Оксана. — Хочу, чтобы ты гордился мной.

— Я горжусь тобой и так, — пробормотал он. И вдруг его как будто прорвало: — Оксана, я боюсь! Боюсь отпускать тебя! Боюсь, что с тобой опять что-нибудь случится! Боюсь, что тебя найдут… те люди. Да, знаю, Авдеев от них откупился, но… кто их разберет! У них такие волчьи законы. И потом… вдруг ты там, в Омске, кого-нибудь встретишь…

Я сделал вид, что не слышу. Принялся жевать так, что у меня, кажется, даже уши задвигались. Но они уже не обращали на меня внимания. Накипело у них на душе, и накипело давно.

— Я никого не встречу! — резко произнесла Оксана. Теперь от ее робости не осталось и следа. Это была уверенная в себе, сильная молодая женщина, идущая к своей цели. — Да если бы и встретила — какое это имеет значение? Я — твоя жена, я буду верна тебе при любых обстоятельствах. Подумаешь, буду уезжать на пару месяцев, чтобы сдать экзамены… Зато я почувствую себя наконец человеком.

— Потом обсудим, — буркнул Степан и прекратил этот разговор.

Вечером я сказал ему:

— Степан, это, конечно, не мое дело, но ты не можешь держать жену на привязи. Она не развлекаться просится, а учиться, получать нужную специальность. А то, что ты устраиваешь, — это какое-то средневековое рабство…

— Ты ничего не знаешь о нас с Оксаной, — сказал Степан устало. — И это действительно не твое дело.

* * *

— Машина нужна, — сказал, сплюнув, Донадзе. — Пешком далеко не уйдем.

— Будем попутку ловить? — предложил Спивак.

Они вышли на обочину шоссе, всматриваясь и вслушиваясь. Уже темнело, скоро наступит ночь. Машин не было. Промчался мотоцикл и скрылся.

Спустя минут десять проехал ГАЗ-66. Дребезжал и стучал, но трудолюбиво тащился куда-то, вез грузы.

Донадзе даже не стал поднимать руку. Эта машина ехала недалеко, да и в любом случае она далеко не уедет — развалится по пути. Нет, нужно другого случая ждать.

И случай представился.

— Легковушка. — Донадзе напрягся. — Только бы остановились.

— Здесь народ добрый, — усмехнулся Спивак. — Все друг за дружку держатся.

— Вот и хорошо.

Донадзе шагнул на середину дороги, уверенно поднял руку. Легковушка остановилась. Открылась дверца, и приятная полная женщина спросила ласково:

— Куда едете, ребятки?

Договорить она не успела. Донадзе быстрым, неуловимым движением вынул пистолет и дважды выстрелил — в женщину и в мужчину, сидевшего за рулем. Стрелял в лицо, наверняка.

Потом повернулся к Спиваку:

— Помогай.

Они вдвоем вытащили убитых из автомобиля, бросили посреди дороги. Потом уехали.

Вот и всё.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

После вчерашнего разговора со Степаном оставаться в лагере мне стало неловко, и я вернулся в город. Комендант Дора Семеновна мгновенно меня вспомнила — она из тех людей, которые вообще никого и никогда не забывают.

— В общежитие поселить не могу, — объявила она — Мест нет. Иди в гостиницу, хотя там тоже под завязку… Видал, как город-то отстроился? Ты ведь в балковом поселке первый раз жил? Ой, это так давно было… Вспоминаю — и как будто в колодец гляжу. Столько событий случилось. Я тебе знаешь что посоветую? Ты попросись на постой к одному нашему мастеру, к Векавищеву. Он человек одинокий, живет в однокомнатной квартире, за хозяйством совсем не следит. А ты бы ему и помог немного… — Она оглядела меня с сожалением, как бы сомневаясь в моих хозяйственных способностях. И правильно сомневалась. — Ну хоть следи, чтобы он вовремя обедал. А то ложится спать без ужина. Перехватит кусок хлеба с селедкой — и на боковую. Это никуда не годится, язва будет. Я тебе записку к нему напишу.

И отправился я к мастеру Векавищеву с самым настоящим рекомендательным письмом, написанным неровным почерком Доры Семеновны.

Векавищев отнесся к этому как к самому обычному делу. Поставил для меня раскладушку. Сам он спал на диване. Вечером, когда мы пили чай, поговорил со мной немного — в основном о моей работе, о том, «про что» я пишу и интересно ли мне рассказывать про жизнь других людей.

— Одни созданы для того, чтобы творить историю, другие — чтобы освещать ее, — сказал я.

Он посмеялся и ничего не ответил.

Хочу упросить его взять меня на буровую. Думаю, это вопрос времени — рано или поздно он согласится и все мне покажет. Я хотел бы своими глазами увидеть новые методы бурения, посмотреть, как изменились скважины, какие новшества появились в работе буровиков. В общем, писать с одних только слов — не согласен. Я должен быть очевидцем!

Однако события обернулись совершенно неожиданным образом.

Мы уже собирались ложиться спать, когда к Векавищеву позвонили в дверь. Вошел милиционер и с ним молодой парень, буровик.

— Чего тебе, Иван? — спросил Векавищев.

— Андрей Иванович, беда, — сказал Иван, совершенно белый. — Я там был уже и…

— Что?.. Вышка?.. — Векавищев тоже побелел, схватился за куртку.

— Нет, что — вышка… Авдеев… Оба, и Марта, и Илья Ильич… Убиты, Андрей Иванович! Нашли застреленными на дороге!

Векавищев выронил куртку на пол, перешагнул через нее, застыл.

— Что ты такое говоришь?

— Да то и говорю… Тела опознали… — Иван сел на стул и заревел, как маленький. — Надо ведь… к детям… Все боятся…

Милиционер посмотрел на меня, козырнул и произнес:

— Факт убийства Авдеева Ильи Ильича и его супруги установлен. Огнестрельное ранение. Стреляли в лицо, использован один и тот же пистолет. Очевидно, убийство совершено в целях угона автомобиля. Сейчас необходимо оповестить близких… детей. — На последнем слове голос у милиционера дрогнул.

— Я сделаю. — Векавищев поднял с пола куртку и медленно оделся.

Они вышли. Иван потащился за ними следом. А я остался дома.

Журналист обязан быть в центре событий. Но я вдруг понял, что идти и смотреть, как Векавищев сообщает детям о смерти их родителей, я не имею права.

* * *

Векавищев считал, что никому лгать нельзя. На лжи ничего доброго не построишь. Он всегда говорил правду. Говорил то, что думал, что держал на сердце. Ложь убивает, а правда — даже горькая — целительна.

Когда он прибыл к дому Авдеевых, там уже находились Буров и Галина. Галина вся распухла от слез. Буров сердито глядел в землю. Его лицо почернело от горя, глаза сделались маленькими, сосредоточенно-злыми. И оставались сухими. Ни единой слезинки.

При виде Векавищева Галина бросилась к нему.

— Андрей, слава богу, ты здесь! — Она обхватила его руками и уткнулась лицом в его грудь.

Андрей Иванович смутился. С Галиной у него никогда не получались теплые отношения. Он ее побаивался, она держалась холодновато и отстраненно. Но гибель Ильи и Марты как будто смела все препоны, отменила все былые условности. Они все — родные люди. Сроднились за долгие годы.

Векавищев осторожно обнял Галину за плечи.

— Не плачь так, Галочка, не убивайся… У тебя молоко пропадет.

— Володька уже большой, какое молоко… Да и не было молока толком… — Галина сквозь слезы рассмеялась и снова заплакала. — Господи, о чем мы говорим!

Буров сказал резко:

— Ну что, идем? Дети ведь беспокоятся, родители уже час как должны были вернуться.

— Погодите! — Галина повисла на локте у Векавищева. — Что вы скажете им? Что?

— Правду, Галя, — уверенно произнес Векавищев.

— Какую правду? — почти закричала Галина. — Ваших мамку и папку застрелили бандиты? Такую правду? Да как они жить будут с такой правдой? Витька совсем крошечный, он-то как это примет?..

— А что ты предлагаешь? Что родители, мол, уехали далеко-далеко? Так, мол, вышло, что им пришлось отправиться в командировку, из которой нет возврата? — сердито возразил Векавищев. — Не глупи, Галина. Буров, скажи ей! Война была — столько сирот оставалось… Что, им тоже рассказывали сказочки про командировку? Что Баба-яга со свастикой забрала сестренку?..

— Война давно кончилась, — сказала Галина.

— Похоже, нет, — вздохнул Буров. — Пока зло на земле не истреблено вплоть до последнего гада, не окончится и война против него.

— Что, голосовать будем? — спросила Галина горько.

— Почему бы и нет? Нас здесь трое — достаточно для первичной ячейки… Будем голосовать, — сказал Векавищев. — Я за правду. С правдой горе пережить легче.

— Горе вообще пережить невозможно, — прошептала Галина.

— Все, идем, — оборвал Буров.

Они вошли в дом…

* * *

Андрей Иванович оставил Дениса жить у себя на квартире — следить за хозяйством, а сам практически перебрался к Авдеевым. Старшие мальчики, Прохор и Виталий, понимали случившееся. Вели себя как настоящие маленькие мужчины. «Горе — это как дом, в нем приходится жить. Внутри него. Главное — чтобы оно само не начало жить внутри тебя», — учил их Андрей Иванович, дядя Андрей.

Маленький Витька понимал плохо, плакал, звал маму.

— Мама не придет, — объяснял дядя Андрей. — Витя, засыпай. Мама хочет, чтобы ты хорошо себя вел, чтобы ты хорошим был… чтобы тебе хорошо было, Витька…

Он неумело прикасался губами к головке малыша, и тот закрывал глаза.

Старшие мальчики, тихие и хмурые, следили за тем, как дядя Андрей старается. Они и сами старались, помогали, не жаловались. Но тосковали, это было очевидно.

Перебралась к Авдеевым и Галина Бурова с Володькой. У нее были большие планы, которые здорово отвлекали всех от случившегося. Она вытащила швейную машинку покойной Марты, «достояние и приданое» ее, взяла журналы с «модельками», которые ей показывала Марта, и принялась шить. Материю привезла из Тюмени. Нарочно ездила. Кроила и шила целыми днями. Весь дом был завален лоскутами, повсюду катались катушки ниток. Иголки и булавки были у Галины по счету. В доме, где есть дети, иначе нельзя: все острые предметы сосчитаны и воткнуты в особую подушечку, сделанную из старых «плечиков» для платья.

— Прохор, пересчитывай булавки, все ли на месте, — командовала Галина.

Мальчик считал, потом спрашивал:

— А сколько их должно быть?

— Двадцать.

— Одной нет.

— Ищи.

И он ползал по полу с магнитиком, внимательно обводя все половицы, одну за другой. Страшное дело будет, если маленькие найдут булавку, сунут в рот, проглотят или в руку себе загонят!

Приходила и Ольга Дорошина, помогала со стиркой, с починкой одежды. Обе женщины не на шутку были обеспокоены тем, как сложится дальнейшая жизнь осиротевших детей. Векавищев не может опекать их без конца. Рано или поздно ему придется принимать какое-то решение. Сейчас, пока волна общего горя не улеглась, еще можно как-то справляться, но ведь и год, и два, и десять придется ему тащить на себе этот воз, чужую семью, оставшуюся без кормильца…

— Андрей Иванович, — подступила Ольга Дорошина, — я хочу серьезно с тобой поговорить. Я занимаюсь детскими учреждениями, как тебе известно, садиком и… — Она махнула рукой, оборвала речь. — Это ты сейчас, на гребне волны, так сказать, на энтузиазме, справляешься, но ты выдохнешься. Поверь мне. Мужчины не созданы для марафонских дистанций, мужчины — спринтеры. Добежать, схватить приз и лежать на диване оставшуюся жизнь. Вот ваш девиз. А работа матери — она кропотливая и нудная. Ты не потянешь. Был бы женат — я бы не сомневалась, но холостяк с тремя детьми… Не поднимешь ты их на ноги.

— Ты совсем в меня не веришь, Ольга! — спокойно сказал Векавищев. Его это, похоже, вовсе не обижало.

Ольга Дорошина была известна своим критическим отношением к людям. Суровая, резкая, она говорила то, что думала. И всегда была готова прийти на помощь. «Моя задача — помочь, а не помогать», — говорила она, намекая на то, что человек должен справляться со своими проблемами сам. Один-два раза подтолкнуть, помочь — можно. Но помогать постоянно — нет. «Это разлагает, лишает чувства ответственности, порождает паразитические настроения».

— Я справлюсь, — уверенно произнес Векавищев. — И ты, и Галина — вы же обе в меня не верите. Но вы увидите. Я и дома теперь буду чаще бывать, перевожусь в аварийную бригаду мастером.

— Андрей, — устало молвила Галина, — все равно же их трое, ты один. Есть смысл подумать об интернате. Ты будешь приезжать к ним на выходные, брать их на время отпуска… Там за детьми будет постоянный присмотр, там и воспитатели, и педагоги…

Андрей Иванович аж побелел.

— В сиротский дом детей Ильи я не отдам, — отрезал он. — Как ни назовите… Пусть это интернат, пусть там самые лучшие воспитатели… Нет. Дети должны жить в семье, с родителями.

— Но у них нет родителей! — вскрикнула Галина, забыв об осторожности (дети находились в соседней комнате и могли слышать). Она спохватилась, понизила голос. — Ильи с Мартой больше нет, Андрей. Это данность. Это факт. И ты им не отец и не мать. И не сможешь их заменить.

— Не будем больше говорить об этом, — сказал Андрей Иванович твердо. — Я вас обеих прошу. И мужьям своим скажите. Нет. Дети Ильи будут со мной. Если мне придется полностью переменить для этого свою жизнь — я сделаю.

— И что ты сделаешь? — спросила Ольга шепотом.

— Я уже начал… Я подал документы с ходатайством об усыновлении, — сказал Векавищев. — Точка.

И это действительно была точка.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

Предполагал я писать о производственных проблемах, о трудностях и достижениях наших нефтяников, а неожиданно оказался репортером уголовной хроники. Что ж, тем и хороша моя профессия — никогда не знаешь, какие неожиданности преподнесет тебе судьба. Конечно, я готовился к этой поездке, читал газеты и журналы, смотрел хронику… Успехи впечатляющие. Необитаемые прежде земли теперь покорены человеком, там, где шумели дремучие леса, теперь вырос настоящий современный город. Но ведь и неприглядную сторону жизни сибиряков нельзя упускать из виду. По-прежнему, как и в былые времена, лютуют любители скорой поживы, гады, дармоеды и злодеи всех мастей.

Я видел горе на лицах людей в день похорон супругов Авдеевых. Илья Ильич был простым рабочим человеком, буровиком. Но, думается мне, даже какого-нибудь министра или графа в царской России не хоронили с такой скорбью, так торжественно, как Авдеева и его жену! И это чувство было искренним, оно исходило из самого сердца. Я не знал их, но понимал, что они были исключительными… Нет не то! Они были настоящими советскими людьми. Такими, какими и должны быть настоящие советские люди.

Говорят: покажи мне своих друзей, и я скажу тебе, что ты за человек.

Что за человек был Илья Ильич Авдеев? Такой человек, что его лучший друг, Андрей Иванович Векавищев. оставил работу бурового мастера, перевелся в аварийные (с понижением зарплаты и, разумеется, с совершенно другими премиальными) ради того, чтобы иметь возможность усыновить детей Авдеева. Всех троих. Векавищев не женился, чтобы не обременять себя семьей, как он сам рассказывал. Но не задумываясь он «обременил» себя семьей, когда этого потребовал дружеский долг.

Неделю спустя я выехал в Москву по телеграмме. Главный редактор хотел, чтобы я закончил статью по этому делу. «О производственных проблемах напишешь позднее, — писал он, — а пока тебя хотят видеть в МУРе».

Я прибыл в МУР и поднялся в кабинет к полковнику Касатонову. Тот поздоровался со мной за руку, показал мне «Дело», хлопнул по нему ладонью и произнес:

— Записывай, корреспондент. — И не удержался: — Не слишком ли ты молод?

— Не моложе Александра Македонского, — ответил я моей дежурной шуткой, которая, как и всегда в таких случаях, имела успех.

Касатонов продиктовал мне то, что я должен был написать.

— Собственные раздумья и впечатления впишешь сам, не буду водить твоей рукой и заставлять кривить душой, — прибавил он. — Но факты дела изложишь так, как я тебе сказал. Ничего не перепутай.

Я добросовестно записал слово в слово. Донадзе был арестован при ограблении винного магазина. Арестован почти случайно, затем опознан по ориентировке и доставлен в МУР. Касатонов лично допрашивал его. Донадзе вывел на Спивака. Убийство супругов Авдеевых оба валили друг на друга. Но это и не имело значения — оба закоренелые рецидивисты, оба обвинялись в новых ограблениях, «работали» в банде… А вот что интересно: сообщником бандитов, который навел их на кассу междуреченского управления, до сих пор считался Буров Григорий Александрович, начальник этого самого управления. («Это в статье не пиши, это я тебе для сведения говорю, чтобы ты владел информацией», — прибавил Касатонов в скобках.) Однако Спивак признался что навела их некая Ярошевич, его любовница, которая также работала в управлении — уборщицей. Работала временно. Она уволилась за пару дней до ограбления. О ней вообще никто не вспомнил. Что неразумно, учитывая обстоятельства.

— Перед Буровым буду извиняться честь по чести, за себя и за своих коллег, — продолжал Касатонов. — Впрочем, про это тоже не пиши. Главный смысл статьи должен быть в другом: преступники не ушли от наказания. Представь себе, товарищ: Донадзе уже уходил из винного, когда его остановили двое комсомольцев. Парень и девушка Они гуляли в сквере и вдруг увидели, как с черного хода магазина выскочил человек с пистолетом в руке. Не раздумывая, эти молодые ребята бросились наперерез бандиту. Они спортсмены, он — боксер, она занимается легкой атлетикой. Им удалось сбить его с ног и задержать до прихода милиции. Они просили не упоминать их имен, потому что встречались тайно. Как Ромео и Джульетта.

— Почему? — улыбнулся я.

— Потому что у обоих тренеры считают, что свидания и прочие глупости отвлекают от тренировок. Так что пиши просто — «комсомольцы».

Да, сложными путями правда иной раз пробивается к людям. Но Касатонов прав: не так важны паспортные данные этих ребят, Ромео и Джульетты, как важна сама их личность, их порыв.

Одни люди творят историю, другие описывают. Моя судьба — описывать. Описывать так, чтобы другим захотелось творить. Чтобы поняли они: преступник не уйдет от наказания, а человеческое благородство и смелость — они бессмертны.

* * *

Оксана улетела в Омск. Степан сердился, томился дурным предчувствием, но удерживать жену больше не отваживался. Ну в самом деле, что за домострой в двадцатом веке! С какой стороны ни зайди, Оксана по всему выходит права: ей действительно необходимо получить образование и занять достойное место рядом с мужем. Какая из нее кастрюльница? До конца жизни на бригаду кашеварить? Разве такой участи заслуживает Оксана? Отрядная повариха — должность необходимая и даже почетная, но она временная, на год-два. И разве не сам Степан когда-то рассуждал о «блате на метеостанции»? Словом, отпустил жену. Зубами скрипел, в глаза не глядел, мучился…

Особенно же его мучило смотреть, как повеселела и расцвела Оксана. Укладывала немногочисленные свои вещи в чемодан и напевала. Отдельно положила книги, подобранные Машей, купленные заранее тетради. Она просто сияла. Не только глаза — вся сияла, как будто внутри у Оксаны загорелась свеча.

Вот и поди пойми этих женщин! От мужа ведь уезжает, от любимого человека, к чужим людям. А напевает. Степан прикусил губу. Ему казалось, что Оксана бросает его, что она не вернется. «Мы никогда больше не увидимся, а ей весело», — думал он, и такая желчь подступала к сердцу, хоть волком вой.

— Степушка, я через месяц вернусь, — сказала Оксана, как будто прочитав его мысли. — Я тебе письма писать буду. Все-все отпишу. Где была, с кем говорила, чем занималась.

— Знаю я, чем ты там будешь заниматься, — угрюмо бросил Степан.

Оксана вспыхнула.

— Степан, я еду учиться, — сказала она резким тоном. — Довольно об этом. Перестань изводить себя глупой ревностью. Это, в конце концов, смешно.

— Очень смешно, — вздохнул Степан. — Мне Ухтомский рассказал наконец, почему он такой женоненавистник. У него ведь была невеста. Давно. Она тоже уехала в другой город учиться — и там вышла замуж. Телеграмму прислала. «Прости», мол. С тех пор он и…

— Степушка, — рассмеялась Оксана, — я ведь не невеста твоя, а жена. Ничего со мной не случится.

— Интуиция у меня, — сказал Степан. — Надвигается что-то.

— Интуиция! Это все буржуазные предрассудки… И где ты только нахватался такой ерунды?

Оксана легкомысленно поцеловала его в лоб. Ей трудно было сохранять спокойное, веселое расположение духа. Она как будто отгораживалась сейчас от Степана. До свадьбы Степа казался милым, простодушным парнем, но при более близком знакомстве оказалось, что это вовсе не так. Он был довольно тяжелым человеком: властным, с инстинктом собственника. Не любил, чтобы ему перечили. Во все вникал, везде раздавал указания. Не обладал даром «делегировать ответственность» — все предпочитал делать самостоятельно. Будучи в его отряде поварихой, Оксана ощущала на себе «гнет тирании». Хотя, казалось бы, у жены должно быть привилегированное положение.

Однако Оксана не забывала и о том, от какой участи избавил ее Степан. Ценила его за целеустремленность — ей было известно, каким долгим и трудным оказался его путь к профессии. Не раз она прикусывала язык, чтобы не сказать ему в лицо: «Ты лучше, чем уголовник Тертый, Степа, но мне бы не хотелось сравнивать…»

Она надеялась, что, получив высшее образование, она завоюет уважение мужа и он начнет относиться к ней как к равной.

Степан отвез ее в аэропорт. Он был мрачнее тучи. Едва попрощался, поцеловав куда-то мимо щеки. Поскорее уехал. У Оксаны на душу опустилась туча. Она уселась на свое место, уткнулась лбом в иллюминатор и тихо заплакала. Почему в жизни все должно даваться с таким трудом? Почему нельзя жить легко? В конце концов, не так уж много хочет Оксана. Она хочет лишь того, что имеют тысячи, миллионы советских девушек…

А Степан решил прогуляться по городу. Домой идти не хотелось. Пусто там. Шкафы стоят открытые — Оксана торопилась, не успела после своих сборов прибраться. Он до последнего мгновения не верил, что она уедет. Только когда самолет пролетел почти над его головой, Степан поверил. Оксана — там, в небе. Летит к новой жизни. К жизни, в которой не будет его, Степана Самарина…

Стоп. Он остановился, огляделся по сторонам с удивлением, как будто не узнавал города. Что за глупости, в самом деле? А если она не лгала? Если она действительно просто летит на сессию? И потом вернется, будет похваляться зачеткой с пятерками… Он поцелует ее, она приготовит ему обед, и снова начнется их обычная семейная жизнь… До следующей сессии.

— Степка! Самарин! А ты совсем не изменился! — прозвенел женский голос.

Степан вздрогнул… Перед ним стояла Варя Царева.

Она как будто вышла из его прошлого, все такая же тонкая, белокурая, с ясной, сияющей улыбкой. Невозможно красивая… Может быть, чуть-чуть повзрослевшая.

И как будто не стало всех прожитых лет. Не стало ни разлуки, ни женитьбы… Ничего.

— Варька!

Он подбежал к ней, обнял, прижал к себе.

— Варя, какая же ты красивая!

Она обвила его шею руками, лукаво засмеялась:

— Ой, какой скорый! А вдруг я замужем?

— Ты? Замужем? Варя…

Она потерлась о его щеку носом.

— Ну-ну, не пугайся. Не замужем. Свободная, как птичка. Выпорхнула из гнезда… А ты как, Степушка?

— Я?.. — Он попытался думать об Оксане, но представлял себе только летящий в небе самолет. — Я… сейчас свободен.

— Ладно тебе, — она засмеялась, — я ведь уже знаю. Женился ты. В первый раз тебе за невесту бока намяли — выкарабкался. Второй раз бока намять собирались — нашел управу и женился. Не умеешь ты невест себе подбирать, Степан!

— Варя, не надо… о ней. — Степан болезненно поморщился. — Ее нет больше. Улетела.

— Навсегда? — Варя подняла брови.

— Не знаю… Не надо о ней. Просто не надо, и все.

— Ладно, как скажешь. Ты — начальник… — Варя снова рассыпала смех-колокольчик. — Вот что ответь мне, Степка, плохой ты мальчик! — Она ударила его кулачком, вроде бы в шутку, но на самом деле довольно чувствительно. — Ты почему не искал меня? Тогда, когда меня увезли?

— А как бы я тебя искал? — удивился Степан. — Я пришел к твоему брату, а он показал записку от тебя. Мол, не ищи, прощай и все забудь. Писала ты такое?

— Может, и писала, не помню сейчас… Они надо мной насилие учинили, так я еще и не такое бы написала, лишь бы отстали… Ты догадаться должен был. Если бы любил по-настоящему — догадался бы. А ты отступился.

— Не знаю, Варя, почему так вышло, — сознался Степан. — Любил я тебя до беспамятства. И сейчас люблю. Я ведь чуть не умер. Все думал, думал о тебе… А потом начал забывать. Иначе с ума бы сошел.

— И женился, — осуждающим тоном заключила Варя.

— И женился, — подтвердил Степан. — Ты ведь тоже, как мне твой брат сообщил, замуж вышла. За мужика, который мне не чета. Денег зарабатывает немерено.

Варя сморщилась.

— Не говори о нем… Знаешь, каково это — с нелюбимым человеком жить? Каждый день с ним в постель ложиться, еду для него готовить, носки его грязные стирать… Он же меня за человека не считал. Баба — чуть лучше собаки. Подай, убери, принеси, сходи за водкой — вот и все разговоры. Ушла я от него. Сколько могла, вытерпела, а потом ушла.

— Теперь с кем живешь? — спросил Степан.

— С братом… На прежнем месте. Брат сейчас отбывает пятнадцать суток. Такой он у меня шебутной. Подрался опять, его и забрали, чтоб остыл. А я одна на хозяйстве… Пошли?

И Степан, не раздумывая, отправился с Варей к знакомой калитке. Сколько он простоял возле этой калитки, сколько горечи и надежды связано с этой улицей, с этим покосившимся домом!.. Все прошло…

Нет, не прошло, вдруг понял Степан. Все ожидало его за поворотом, стоило только свернуть на знакомую улицу и постучать в знакомую дверь. Как не было этих лет…

Они вошли. В помещении пахло кислым, застоявшимся огуречным рассолом, перегаром, мужским потом. В углу валялась куча тряпья — грязная одежда, понял Степан.

Они прошли в комнату. Там было почище. Подушка была обрызгана духами «Красная Москва». Варя принялась сдергивать с себя одежду — кофту, юбку, чулки. Она управилась быстро, прыгнула, как кошка, на постель и протянула к Степану белые, покрытые чуть заметной золотистой россыпью веснушек руки.

* * *

Степан остался у Вари. Он даже не заглядывал домой — ноги не шли. А уж Варя надышаться на Степу не могла. Все гладила его да приговаривала:

— Степушка, милый мой, родненький, любимый мой! Хорошо ли тебе со мной?

Он вздыхал, кивал.

— Я тебя никому не отдам, Степушка, — ласкалась Варвара. — Так со мной и останешься. Ты ведь нежный, ты добренький…

С каждым днем Степан становился мрачнее. Он совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что натворил. Супружеская измена. Хоть мы и в двадцатом веке живем, хоть сейчас человек совершенно свободен и при необходимости может развестись с женой и создать новую полноценную семью, а все-таки некоторые вещи остаются неизменными. И измена, предательство — они так и остались изменой, предательством. Оксана ему верит. Пишет веселые, содержательные письма. Про экзамены, про лекции, преподавателей и других студентов. И ни о чем не подозревает. Каким же ужасным окажется для нее возвращение! Степан не мог не думать об этом. Уж найдутся доброхоты, которые в первый же день выложат Оксане все подробности о ее муже. А то ведь и сама догадается, что дела неладны, она ведь чуткая.

Варя, впрочем, тоже чуткая. Она сразу угадала, какие мысли томят «Степушку». Но прямо говорить не стала.

— О чем ты все думаешь?.. — спросила она, положив голову ему на грудь.

— О том, какая же я сволочь! — вырвалось у Степана.

— Ах да, — улыбнулась Варя. — У тебя же есть жена. Она когда приезжает-то?

— Уже скоро, — сказал Степан.

— А я ей тебя не отдам, — заявила Варя. — Ты мой теперь. Навсегда мой. Ты — судьба моя. Судьбой было решено, чтобы мы с тобой опять встретились.

— Я не верю в судьбу, — сказал Степан.

— А я верю, — отозвалась Варвара. — Не уходи сегодня… Останься ночевать.

— Останусь. — Он обнял ее и вздохнул глубоко-глубоко. — Останусь…

* * *

Возвращение оказалось для Оксаны вовсе не таким радостным, как она предполагала. Она-то надеялась вихрем ворваться в объятия Степана, рассказать ему все то, что не уместилось в листки писем, а потом… Потом они гуляли бы по городу, мечтали о будущем…

Ничего этого не вышло. Степан встретил ее с кислой, вымученной улыбкой. Радость сразу погасла. Оксана испугалась:

— Что-то случилось?

— Ничего. Как съездила?

— Неплохо. — Она хотела сразу вручить ему зачетку, ничего не говоря, — пусть увидит собственными глазами. Но теперь не захотелось. Зачетная книжка так и осталась лежать у Оксаны в кармане.

— Я тут тоже неплохо провел время, — сказал Степан. — Скучал и питался кое-как. Боюсь, хозяйство совсем запустил.

Придя домой, Оксана обнаружила, что он даже не закрыл шкафы, которые она, торопясь собрать чемодан, оставила нараспашку. Все так и оставалось — бесхозным. Она посмотрела на него. Неужели он совсем ее не ждал? Может, и дома не бывал? Где же он жил целый месяц?

Степан с безразличным видом сидел на кровати. Остановившимися глазами следил за тем, как Оксана медленно разбирает чемодан, наводит в комнате порядок. После смешливой, заводной Варюхи Оксана казалась невыносимо скучной.

«Чужой, — думала Оксана, наблюдая за Степаном краешком глаза. — Отчужденный. И как будто пахнет от него иначе… чуть ли не духами. Сам он, понятное дело, такими духами душиться не будет… „Красная Москва“, похоже. Женщина. Другая женщина. Поэтому и глядит так — волком».

Ей захотелось смеяться и плакать одновременно. И он еще посмел подозревать ее в том, что она уедет в другой город и там найдет себе любовника!.. Лицемер!

У нее перехватило горло. Она оставила вещи и вышла из комнаты.

— Ты куда? — спросил он мертвым голосом.

— На кухню. Воды попить, — глухо отозвалась Оксана.

Когда она вернулась, то была такой же чужой и замкнутой, как и он сам. Оксана привыкла носить свое горе в себе. Спасибо дяде Васе — научил. Теперь настал черед Степана. Господи, да что дядя Вася, что Тертый, что Степан — одного поля ягоды. Мужики. Как были эгоистами при царизме проклятом, так и остались. Баба для них — дармовая прислужница. Над ней и глумиться можно, и издеваться, сколько влезет, а на Восьмое марта еще и напиться и лезть с пьяными поцелуями.

«Разведусь», — подумала Оксана с какой-то новой, холодной яростью.

И потеряла сознание.

* * *

Она очнулась в больнице. Никого. Светлые стены, вторая койка в палате пустая. Сама Оксана накрыта одеялом. Пахнет хлоркой. Она чуть улыбнулась — хлорка показалась ей гораздо лучше духов «Красная Москва». Почти сразу же вошла санитарка. Глянула на Оксану почему-то испуганными глазами и закричала в коридор:

— Марина Геннадьевна! Очнулась Самарина! Пришла в себя!

По коридору быстро застучали каблучки, и в кабинет вошла молодая женщина-врач. Без улыбки взглянула на Оксану, села рядом на стул.

— Не вставайте, — строго произнесла она. — Не двигайтесь вообще. Просто лежите. Вы помните, что с вами произошло?

— Нет, — призналась Оксана.

— Вы упали у себя на квартире. Это помните?

— Да.

— Хорошо. Что предшествовало этому?

— Я вернулась из Омска… Летала на сессию. Сдала успешно.

— Вас муж встречал?

— Да… Разве не он меня привез?

— Вас привезла Дора Семеновна.

— Почему она? — Оксана удивлялась все больше и больше.

— Вот это я и пытаюсь понять…

И вдруг Оксана вспомнила.

— Наверное, я не хотела, чтобы он… — прошептала она.

— Почему? — настаивала Марина Геннадьевна.

— Духи «Красная Москва», — вымолвила Оксана.

— Товарищ Самарина, вы, наверное, считаете, что я тут издеваюсь над вами или удовлетворяю свое пустое любопытство, — сказала Марина Геннадьевна, — но уверяю вас, все значительно серьезнее. Имелась какая-то особая причина, по которой вы попросили Дору Семеновну отвезти вас в больницу?

— Наверное… да. Не знаю. Я не помню Дору Семеновну…

— Вы потеряли ребенка, — сказала женщина-врач. — И сами едва не умерли от кровопотери. Мы едва сумели спасти вас. Вы находитесь в критическом состоянии уже более двух суток. Сюда едет ваша мать.

— Кто? — слабо вскрикнула Оксана.

— Ваша мать, Самарина Алина.

Оксана заплакала. Слезы потоком полились из ее глаз. Она плакала без всхлипываний, беззвучно.

Марина наклонилась над ней, ласково отерла ее лицо платком.

— Перестаньте.

— У меня нет матери, — прошептала Оксана. — Это свекровь…

— Хорошая у вас свекровь, — заметила Марина. — Мы позвонили ей, поскольку нашли ее телефон в вашей книжке. Знаете, дорогая моя, вы ведь начинали кричать, едва видели мужа. Отталкивали его руками, бились. Едва утихомирили вас. Ему велели не приезжать. Он там, на квартире, сидит, мается. Звонит каждые два часа, спрашивает о вашем состоянии. Твердит, что убил вас, что во всем виноват.

— Так и есть, — сказала Оксана. — Он совершенно прав. Это он во всем виноват. И я не хочу его видеть. Зачем вы звонили свекрови?

— Вам необходим сейчас близкий человек, родственник. Мы нашли в телефонной книжке имя женщины с той же фамилией, что у вас. Набрали номер. «Вы Алина Самарина? Ваша дочь тяжело больна, может быть, при смерти…» Она только сказала: «Сейчас вылетаю». И все. Она не стала отрицать, что вы ее дочь, она охотно согласилась считаться вашей матерью. Не знаю, что у вас с мужем, Оксана, но свекровь у вас замечательная.

— Если б еще за свекровь замуж выходить, — вздохнула Оксана. — А ребенок… Это был мальчик?

— Это был еще никто, — сказала Марина. — Просто плод. Два месяца. Здоровье у вас, прямо скажем, не очень крепкое, хотя выглядите вы хоть куда. Если захотите еще детей — при первом же подозрении на беременность немедленно ко мне! Я буду вести вас за руку все девять месяцев. Вы поняли? Иначе и второго потеряете.

— Я не хочу от него детей, — сквозь зубы выговорила Оксана. — Никогда.

* * *

Степан метался по квартире как зверь. Когда Оксана побелела и сползла по стене на пол, он счел, что она притворяется. Дамская истерика. Не думал он, что увидит дамскую истерику в городе нефтяников, затерянном в сибирской тайге. Однако ж вот, извольте видеть. Девушка из простой семьи, бывшая воровская невеста, племянница некоего неудачливого шулера, дяди Васи, устраивает сцену в лучших традициях тургеневской барышни.

Но потом он увидел кровь. Темно-красное пятно расплывалось на одежде Оксаны, ползло к ее коленям. «Она ранена! — в панике подумал Степан. — Ее ударили ножом! Где? Ясно — где, на кухне! Там кто-то есть… убийца. Тертый прислал. Дрын какой-нибудь… Она пошла пить воду, а он там поджидал. И когда она вошла, он пырнул ее в живот. Сейчас войдет сюда, добьет Оксану, а потом возьмется за меня».

Степан осторожно прокрался на кухню. «Огрею табуретом, тарелкой в него запушу, что угодно… Не дамся». На кухне никого не было. Пусто. Окно закрыто. Двери закрыты. Ни следа Дрына.

Степан вернулся к Оксане. Да что это с ней? Он сел рядом на корточки, потряс ее за плечи.

— Оксана! Очнись! Оксана!..

Ее голова бессильно мотнулась и упала на грудь.

— Умерла? — вскрикнул Степан. Коснулся ладонью красной жидкости на полу. Да, это кровь. Боже ты мой, что с ней?

Как маленький ребенок, привыкший во всем полагаться на маму, Степан Самарин бросился искать Дору Семеновну. Дора знала все. Ей можно поручить детей, больных, раненых, калечных-увечных, ей можно доверить судьбу влюбленных, жизнь одиноких, участь умирающих. Дора могла все. Она была чем-то вроде «матери-земли», в представлении Степана.

Дора Семеновна обнаружилась во дворе читающей газету «Труд».

При виде окровавленного Степана она уронила газету и напустилась на него:

— Где это ты раскровянился? Ты что мечешься, как воробей? Что творится?

— Дора Семеновна, с Оксаной что-то…

Дора Семеновна тяжеловесно побежала за Степаном, переваливаясь на бегу, как уточка. Она вошла в квартиру и сразу же поняла, что происходит.

— У ней выкидыш. Ты что, не знал, что она в тягости? Орал на нее, что ли? Или руку поднял? Гляди — узнаю, что обижал, голову тебе откручу!.. — пригрозила она. — Звони доктору, немедленно! Пусть едут, забирают.

— А ребенок? — глупо спросил Степан.

— Убил ты своего ребенка… Думаешь, я не знаю, что ты с Варькой Царевой путался? Про это весь Междуреченск знает…

— Кто ж Оксане сказал? Она только прилетела…

— Оправдывайся тут! — прикрикнула Дора Семеновна. — Мухой к телефону и зови «скорую»!

Степан бросился звонить. Дора Семеновна наклонилась над Оксаной.

— Это я, доченька, — проговорила она совершенно другим голосом. — Ну-ка очнись, не помирай… Ну, что ты…

— Степка, — прошептала Оксана.

— Тебя в больницу заберут, — продолжала Дора Семеновна. — Вылечат.

— Никого не хочу видеть, — сказала Оксана с трудом. — Никого. Пусть Степан не приходит, иначе — умру. Убью себя.

Она опять потеряла сознание, теперь уже надолго.

И вот Степан один. Вытирает пятно крови на полу, как преступник, заметающий следы преступления. Она прилетела такая счастливая. И экзамены сдала, и о беременности узнала! Хотела его порадовать. А он встретил ее чужой, злой. Муж-изменщик. И теперь она не хочет его видеть. Искалечил он ее жизнь, все испортил. Как она теперь людям будет доверять, после такого-то? Он же — муж ее, он должен быть ее опорой, защитником… Он и воображал себя защитником. Боялся ее в Омск одну отпускать. Говорил, что за ее верность боится, но на самом деле он боялся только за себя. Он оказался слабым, трусливым. Он оказался настоящей сволочью.

Ничего. Он освободит ее от себя.

Степан закончил уборку, взял Оксанин чемоданчик, положил туда свой выходной костюм, смену белья и пачку папирос. Можно идти. Да, еще записка. «Прощай, Оксана. Живи дальше, будь счастлива. Прости меня. Степан». Коротко и ясно.

Он закрыл дверь и зашагал по улицам.

Калитку отворила не Варя. Степан был неприятно удивлен, когда перед ним возник Глеб Царев. Глеб был в тренировочных штанах и застиранной майке. От него разило потом и водкой. Судя по всему, пил он уже не первый день.

— Опять ты? — изумился Глеб.

— Сестру позови, — приказал Степан.

Но Глеб не спешил выполнять эту просьбу, высказанную командным тоном. Отступил на шаг, смерил Степана взглядом.

— Ой, важный стал… Я Варьку, стало быть, и спрашиваю: мол, пока брат на сутках спину гнет, ты, стало быть, старого хахаля заарканила? Она: ну так а что же? А я ей: ой-ой, на что он тебе сдался-то, хлюпик этот? А она: он у меня вот где, — Глеб скрутил кулак, — все, что я ни пожелаю, сделает… В начальники вышел, будет мне масло на хлеб намазывать… — Глеб хихикнул: — Ну что, правда это, фраерок? В начальники ты вышел? Будешь моей Варьке масло на хлеб намазывать?

— Ты пьян, — сказал Степан.

— Тоже мне новость, удивил, — засмеялся Глеб. — Конечно, я пьян. Вторые сутки с Варькой квасим.

— Позови ее, — еще раз попросил Степан.

— Не может она, — заговорщическим шепотом ответил Глеб.

— Почему?

— Спит.

— Так разбуди, — настаивал Степан. Он не очень понимал, почему Варя спит посреди бела дня.

— Она не проснется, — захохотал Глеб. — Пьяная она. Когда она пьяная, ее и не добудишься!..

При виде ошеломленного, вмиг побледневшего лица Степана Глеб развеселился еще пуще.

— А ты что с чемоданчиком-то пришел? Ты что, жить к ней собрался? Ну, уморил! Жить пришел, а про невесту свою ничего не знаешь! Да ведь Варька — алкоголичка. Ее бывший муж приучил. Сам приучил на свою голову, а отучить-то не смог. Мужик ведь такой — выпьет да протрезвеет, а у баб, говорят, алкоголизм не лечится. Она сперва с горя пила, как с ним жить начала, потом — за компанию, а уж после — по привычке. Остановиться не могла. Он и не рад был, что приучил, а поздно. Пьющая да гулящая баба в доме не хозяйка. Родительских прав ее лишили по суду… Ой, мужик, ты и этого не знал?

Глеб все больше и больше веселился. У Степана было такое лицо, что Глеб сейчас все готов был ему простить. Так и поцеловал бы за доставленное удовольствие.

— Ну вот, слушай, — продолжал Глеб. — А впрочем, нет… Сперва треху дай.

— Что? — хрипло переспросил Степан.

— Три рубля дай, водка кончилась. Дашь три рубля — продолжу.

Степан вынул пять рублей и протянул Глебу. Тот осмотрел пятерку со всех сторон, словно диво какое, потом спрятал в мятый кармашек треников и продолжил:

— Ну вот…

— Погоди, — остановил его Степан, — зачем ты мне все эти вещи рассказываешь о родной сестре?

— А не нравишься ты мне, — преспокойно объяснил Глеб. — Два мужика в одном доме — не к добру. Если станешь с нами жить — зарежу я тебя рано или поздно. Вот как скажешь мне слово поперек — так и зарежу. Потом еще сидеть за тебя… Так что ты уж лучше сразу все знай. У Варьки был ребенок. Но в те дни она пила так по-черному, что даже муж ее, козел этот, испугался. Сдал ее лечиться, а ребенка — в приют. Ты не гляди, что Варька выглядит как дитя, это у ней скоро пройдет. Она уже через год опухать начнет. А от тебя ей одно надо — деньги. Говорит, ты теперь зарабатываешь…

— Мужи-и-ик!.. — донесся из комнат голос Вари. Степан с ужасом понял, что Глеб говорил правду: Варя была абсолютно пьяна. — Мужи-и-ик!.. Ты-ы!.. Дай на выпивку и вали, не мешай, мы тут с Глебушкой отдыхаем…

Глеб подмигнул Степану с лукавым весельем. Степан повернулся и пошел прочь. Ему было невыносимо. Стыд, жалость, ужас рвали его сердце пополам. И казалось, что исправить ничего больше нельзя.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Алина летела в Междуреченск. Ей пришлось договариваться на работе, использовать половину отпуска. Билеты она взяла неудачные, с длинными пересадками — какие были. Мысленно она подгоняла самолет.

Степан в беде. Единственный сын, Степушка. Алина вдруг с удивлением поняла, что не отделяет Оксану от Степана. Потеря ребенка — общая беда у жены и мужа. А если еще и Оксана умрет… Врач, которая позвонила Алине, сказала, что Оксана в критическом состоянии. Есть опасность для жизни.

Скорей, скорей, думала Алина, глядя в иллюминатор, за которым, казалось, не летели, а стояли равнодушные толстобокие облака. И почему это говорят, что самолет делает сколько-то там километров в минуту? Он просто висит в воздухе.

Алина откинулась на спинку сиденья. Задумалась. Странно, конечно, вот так сразу признать себя матерью Оксаны. Она чуть улыбнулась. Всю жизнь она была матерью сына. У нее никогда не было дочери. А ведь дочь — это и подруга, и соперница… Дочь моложе, красивее…

Какие, однако, глупости в голову лезут! Оксана — милая женщина, она любит Степушку, это ведь главное…

Наконец посадка. В больницу Алина не шла, а почти бежала. Но, к ее удивлению, к больной не пустили. Врач, Марина Геннадьевна, пригласила Алину к себе в кабинет.

— Нам нужно обсудить кое-что, — сказала она.

Алина вошла, уселась. Врач показалась ей слишком молодой. Марина, конечно, знала, какое впечатление производит — и на больных, и на их родственников. Привычно и чуть устало улыбнулась.

— Вы, вероятно, считаете, что у меня недостаточно опыта, — сказала она.

Алина чуть покраснела. Едва заметно. Но наметанный глаз Марины это отметил.

— Что ж, — продолжала Марина, — это правда. Опыта немного. И вас, конечно, не впечатлит мой диплом, где сплошные отличные отметки. Но хочу обратить ваше внимание на то, что диплом врача это не диплом теоретика. У нас были три года практики под руководством опытных профессоров… — Она махнула рукой. — В любом случае, я здесь самый квалифицированный специалист.

— Я вам верю, — вдруг сказала Алина. — Я убеждена в том, что моей… дочери оказана самая лучшая помощь, какая только возможна.

— Она сказала, что вы ей не мать, а свекровь, — прищурилась Марина.

— Какая разница… — Алина махнула рукой. — Мать, свекровь… Мы одна семья. И тот ребенок, которого она потеряла, — мой внук. Но объясните, пожалуйста, почему меня к ней не пустили? Она… умирает?

— Нет, Алина Станиславовна, жизнь Оксаны теперь вне опасности. Дело в другом. Скажите… — Марина чуть поколебалась, прежде чем задать вопрос. — Что вам известно о том, как складывалась семейная жизнь Оксаны?

Алина не могла скрыть удивления.

— Мне не вполне понятен смысл вашего вопроса… Насколько мне известно, Оксана и Степан полюбили друг друга. Вступили в законный брак довольно поспешно — на мой взгляд. Мне всегда казалось, что молодым людям не следует торопиться, принимая столь важное решение. Нужно лучше узнать друг друга. Понять, насколько велика ответственность. Чтобы потом не было разочарований. Но они, кажется, были счастливы. Оксана работала вместе с мужем в одном отряде. Не по специальности, конечно, а поварихой. Такова судьба женщины… — Алина вздохнула, вспоминая собственную судьбу и собственный выбор. — Или забываешь себя ради семьи, или семьей приходится жертвовать…

— Оксана, насколько я поняла, жертвовать предпочла собой, а не семьей, — сказала Марина Геннадьевна, пожав плечами.

Сама она была замужем за непростым человеком. Как и Марина, Георгий Елисеев горел на работе. Часто они встречались только поздно вечером, оба — едва живые от усталости. Обедали дома только по выходным, если у Марины не было дежурства. Домашняя готовка была для них роскошью, оба питались в столовых и буфетах. Но они умели ценить друг друга и наслаждаться короткими минутами, проведенными вместе. Любовь мужа Марина воспринимала через его уважение, через его внимание к ее работе. Вопрос о том, чтобы один из супругов «пожертвовал карьерой», в их семье даже не поднимался. Родится ребенок — Марина возьмет отпуск на полтора года. А потом вернется к работе. Точка.

«Все-таки мне повезло, — подумала она и взглянула на Алину с легкой неприязнью. — Получше узнать друг друга, не надо торопиться… Все это мещанская мораль. Родственные по духу люди узнают друг друга мгновенно. Мы с Георгием поженились сразу. Нам не требовалось время, чтобы узнать — подходим мы или не подходим».

— Алина Станиславовна, ваш сын нанес Оксане какую-то непоправимую сердечную травму — сказала Марина сухо. — Она не желает его видеть.

— Может быть, он для нее — причина ее бед? — спросила Алина. — Ну знаете, как это бывает. — Она чуть смутилась. — Женщины часто обвиняют мужчин в том, что им приходится страдать.

— Оксана — современная девушка. Ей чужды все эти глупые предрассудки, — отрезала Марина. — Не приписывайте ей, пожалуйста, глупых чувств, которыми маялись наши прабабушки. Современная женщина знает, на что идет, когда решается заводить ребенка. Нет, Алина Станиславовна, я считаю, что Оксана оскорблена как человек, как личность. У нее не хватает физических сил противостоять обиде, поэтому она просто ушла в себя.

— Как это — «ушла в себя»? — не поняла Алина.

— Она молчит. Ни с кем не разговаривает. К ней заходит только медсестра для процедур. И я — для осмотра.

— Так я могу с ней поговорить?

— Она не ответит. Вы не путайтесь — она в сознании, все понимает. Просто погружена в глубокую депрессию.

— Депрессию? — Алина подняла тщательно подведенные брови. — По-вашему, у советской современной женщины может быть депрессия? Разве это не буржуазное понятие?

— Советская женщина, как и любая другая, может любить, страдать… — сказала Марина. — Попробуйте разговорить ее. Может, у вас получится. И… Алина Станиславовна, спасибо, что приехали.

— Не за что. Оксана действительно… мне как дочь, — вырвалось у Алины.

Но как бы ни относилась Алина к Оксане, та даже не открыла глаз. Лежала как мертвая. «Спящая красавица в гробу», — подумала Алина, разглядывая ее. Бледное красивое лицо, опущенные веки, темная полоса ресниц на белой щеке.

— Оксана, поговори со мной, — просила Алина. — Мне рассказали о твоей беде. — Веки молодой женщины чуть дрогнули. — Вместе мы все преодолеем. Оксана!

— Бесполезно, — заметила Марина, наблюдавшая от двери за этим разговором. — Нам не разбудить ее. Идемте, Алина Станиславовна.

Алина вышла, расстроенная, подавленная. Она предвидела разговор со Степаном, и ей совершенно не нравилось то, что она, вероятно, от него услышит. Ее сын! Он всегда был лучшим. Самым хорошим, самым добрым… Неужели он сделал что-то ужасное? Довел эту милую, несомненно, любящую его женщину до такого состояния…

Степан подтвердил худшие подозрения матери. Квартира оказалась запущенной. Здесь давно не чувствовалось женской руки. Алина поставила чемодан на пол, раскрыла все окна, повязала Океании фартук, взялась за швабру.

Степан с убитым видом следил за ней с дивана.

— Возьми тряпку, — приказала Алина. — Немедленно вытри пыль. Потом пойдем на кухню. Ты, конечно, не мыл посуду?

Она расправилась с «разрухой» за два часа. Все это время они со Степаном ни о чем не разговаривали, кроме самого необходимого: куча мусора в углу, надо вынести ведро, принести свежую воду, помочь с пылью на шкафу…

Наконец, когда оба закончили работу, умылись и переоделись, Алина раскрыла чемодан, вынула оттуда московское печенье, конфеты «птичье молоко» и очень хороший индийский чай со слониками на пачках. В чисто вымытом фарфоровом чайничке с блеклыми цветочками Алина заварила чай. Разлила по чашкам, выложила в хрустальную, сверкающую от чистоты сахарницу конфеты.

— Вот теперь рассказывай, — приказала мать. — Рассказывай все, без утайки. Я не стану осуждать тебя, не стану ругать… Помнишь, как в детстве?

Степан чуть улыбнулся. Она всегда говорила ему: «Рассказывай без утайки». А он уточнял: «Ругать не будешь?» И она действительно его не ругала. Ни за двойки, ни за драки, ни за шалости. Один раз только ему влетело — но в тот раз он забыл предупредить, чтоб не ругала. «Тебе всегда этого хотелось?» — упрекнул ее тогда Степан. «Ужасно хотелось, но ты успевал взять с меня слово…» — призналась Алина, и оба рассмеялись.

Теперь он опять просил, чтобы она не сердилась. И она обещала.

— В общем, мама, я встретил ту, первую… Первую мою любовь, Варьку. Я так ее любил, мама! — горячо сказал Степан. — Оксана как раз уехала на сессию. Вот не хотел я ее отпускать. Как чуяло сердце, что не надо ей уезжать.

— Ты Оксану-то не обвиняй, — остановила его Алина. — Если бы она не уехала, твой роман с первой любовью развивался бы прямо у нее на глазах… Это твоя вина.

— Может быть, если б она осталась со мной, я бы на Варьку и не посмотрел, — возразил Степан.

Алина хлопнула ладонью по столу.

— А я тебе говорю, не вали с больной головы на здоровую! Все вы, мужики, горазды… Продолжай рассказывать все как есть. Не оправдывайся.

— Оксана уехала, а тут — Варька, — послушно продолжил Степан. — И все вернулось. Не поверишь, мама, — как не бывало этих лет. Женитьба моя, разлука наша с Варварой — все сгинуло. У Варьки как раз брата дома не было. Сидел. Отбывал пятнадцать суток за хулиганство. В общем, пошел я к Варваре… И остался у нее. Две недели мы с ней жили. Я словно в тумане был. Может, околдовала она меня?

— Ага, сначала Оксана была виновата, теперь — Варвара… Степушка, когда же ты поймешь, что виноват во всем ты сам, — мягко проговорила Алина.

— Мам, я запутался… Я и одну люблю, и другую жалею… Думал — надо с ложью кончать. Написал Оксане письмо, попросил прощения, собрал вещи и пошел к Варваре — жить. Прихожу… а там…

Он замолчал, сглотнул. Алина терпеливо ждала.

Степан знал, что придется выкладывать матери все. Всю правду, какой бы ужасной она ни была. И произнес:

— Ну, в общем, там ее брат — Глеб. Вернулся. Пьяный, но соображает. И Варька… тоже пьяная… Глеб говорит, у нее запои теперь бывают. Что ее родительских прав лишили. И что не она от мужа своего ушла, а наоборот — это муж ее выгнал. За пьянку. Я Глебу дал пять рублей и вернулся домой. Утаить от Оксаны, конечно, не удалось. Да как утаишь — весь Междуреченск знает… Я не догадывался, что она беременная. А она потеряла ребенка. От переживаний, конечно. Тут еще перелет… Разве можно беременной на самолете летать?

— Стоп, Степка. Опять валишь с больной головы. Разве в том дело, что она на самолете летала? Беременные не только на самолетах летают — они и в поле работают и на заводе… Когда у женщины здоровье в порядке и душа не болит — она хорошо беременность переносит. Уж поверь мне… — Алина вздохнула. — А вот когда она страдает, когда ей больно… Тут что угодно может случиться.

— Значит, это я нашего сына… убил?.. — прошептал Степан.

— Степушка, за все приходится расплачиваться, — сказала Алина, не отвечая прямо на его вопрос. — Варвара — алкоголичка, ее тебе не спасти. Да и не твоя задача — ее спасать. У тебя есть жена, Оксана. Ее спасай. Она тебе свою жизнь доверила.

— Она не хочет меня видеть.

— Надо найти человека, который сумеет ее разговорить. Вернуть из мира мертвых в мир живых. Кто в Междуреченске на такое способен?

У Степана только один человек был на уме.

— Дора Семеновна.

* * *

Дора Семеновна взялась за поручение с энтузиазмом.

— Ты, архаровец, за дверью жди, — распорядилась она. — Надо будет — позову. Сам-то, по личной своей дурацкой инициативе, не выскакивай, только дело мне испортишь.

Медсестра, получившая от Марины Геннадьевны строжайшее распоряжение никого к больной Самариной не пускать, соколицей бросилась к Доре Семеновне и преградила ей путь.

— Куда? Вы потревожите больную! Ей покой нужен!

— Ей я нужна, а не покой, — сказала Дора Семеновна величественно.

Медсестра отшатнулась, посмотрела на Дору Семеновну с подозрением.

— А кто вы такая?

Дора Семеновна положила руку себе на грудь и с чувством проговорила:

— Вам этого лучше не знать!

С этими словами она отворила дверь в палату и вошла.

Оксана даже не пошевелилась при ее появлении. Дора Семеновна уселась рядом на стул, взяла ее за руку. Белое, неподвижное лицо безразличной ко всему Оксаны поразило даже видавшую виды Дору Семеновну. «В самое сердце он ее, видать, ранил», — подумала комендант.

Вслух, однако, она произнесла нечто совершенно другое.

— Посоветоваться с тобой хочу — больше не с кем, — заговорила Дора Семеновна, как всегда, громогласно. — Галина Бурова тут показ мод решила устроить во Дворце культуры «Нефтяник». Предлагает и мне участвовать. А я сомневаюсь. К лицу ли мне, старой да толстой? Вот ты что скажешь, Оксана? У тебя хороший художественный вкус, ты сейчас в институте учишься, знаешь все веяния, с молодежью общаешься… Как? Выступать мне на показе или не позориться?

Вопрос был настолько неожиданным и неуместным в больничных стенах, а сама мысль о Доре Семеновне, представляющей «новейшие моды» на подиуме, такой парадоксальной, что оцепенение, охватившее Оксану, разрушилось. Она пошевелилась, посмотрела на собеседницу осмысленно, а потом — о, чудо! — слегка улыбнулась.

— Дора Семеновна, — тихо проговорила Оксана, — даже и не сомневайтесь. Вы у нас красавица.

— Вот и Галина говорит, чтоб не сомневалась, — подхватила Дора Семеновна, страшно обрадованная тем, к какому результату привело ее «лечение». — Мол, ты у нас, Дора, лучше всех. А я, говорит, для тебя нарочно особые модельки пошила. Для толстых…

Оксана снова улыбнулась.

— Так и сказала — «для толстых»?

— Она не так сказала, она же вежливая, — фыркнула Дора Семеновна. — А ты будешь участвовать в показе мод?

— Что за показ?

— Галина устраивает… В тайне от мужчин. Но с разрешения Дорошина. Нам красивые женщины очень нужны, Оксана. Меня нарочно к тебе делегировали. Давай поправляйся и приходи к нам. Только Степану не говори пока ничего.

— Я с ним вообще… — начала было Оксана, но Дора Семеновна предостерегающе подняла палец.

— Ты с ним помирись. Он тут под дверью который день мается. То придет, то уйдет. Мать-то ему ухи уже накрутила… Дурак, одно слово. Будь мудрее. Да и потом, — она зашептала, — из виноватого-то мужика веревку можно свить. Действуй.

С этим Дора Семеновна торжественно пожала Оксане руку и удалилась из палаты.

Медсестра и возмущенная Марина Геннадьевна уже ожидали ее.

— Вы что себе позволяете? — начала Марина Геннадьевна.

— Я, дорогая моя, сделала то, что всей вашей медицине не под силу, — сообщила Дора Семеновна с торжеством. — Заговорила наша Оксанка. Зовите мужа, дурошлепа этого, пусть она ему всыпет.

Марина Геннадьевна позволила Доре Семеновне удалиться безнаказанно. Заглянула в палату. Оксана встретила ее взглядом, слабой улыбкой.

— Дора Семеновна — смешная такая, — промолвила она. — Удивительный человек… «Показ мод»!

— Оксана, хотите видеть мужа? — спросила Марина прямо. — Вам ведь придется с ним встретиться, вы же понимаете?

— Да, — сказала Оксана. — Думаю, я готова.

Степан, казалось, материализовался из воздуха — так быстро возник он в палате. Оксана посмотрела на него из-под опущенных век. Опять почувствовала привычную боль. Странно — как быстро все совершилось. Еще совсем недавно Степан олицетворял для нее спасение, свет, возможность уйти от страшной жизни… Она благодарна была ему. Когда она видела его, на душе становилось тепло, ясно… Но прошло совсем немного времени, и с ним она связывает только разочарование, обиду и эту тупую, саднящую боль.

Интересно, а что он сам чувствует? Она впервые задалась этим вопросом. Что чувствует человек, который предал близкого, растоптал доверие женщины… Что с ним творится?

Неожиданно Степан предстал перед ней в абсолютно ином свете. Маленький, глупый, растерянный. Нашкодил, теперь не знает, как извиняться. Ему неловко, поняла вдруг Оксана. Не перед ней неловко, не так неловко, как бывает человеку, опрокинувшему стакан на скатерть, — нет, ему стало неудобно жить. Он просто не понимает — как.

Увидев, что жена смотрит на него, он метнулся к ней, схватил за руку.

— Оксана, прости меня, если сможешь, — вырвалось у него. — Я себя вел как дурак. Затмение на меня нашло… Не видел ничего перед собой…

Оксана молчала. Тогда, в доме у дяди Васи, Степан представлялся ей другим. Смелым, надежным. Но она ведь ошибалась! Смелым и надежным был тот, второй человек — Илья Ильич Авдеев. «Простой бурильщик, рабочий», — как он представился. Илью Ильича убили… Она осталась со Степаном. Ненадежным, избалованным… маменькиным сынком. Каким бы он ни был целеустремленным в своей работе — в семейной жизни он остался «неприспособленным». Попросту говоря — дураком. Наконец-то он перестал изображать из себя непогрешимого главу семейства и признал это.

— Милая, любимая моя, — продолжал Степан.

— Любимая? — прошептала Оксана.

Степан прижался к ее руке лицом.

— Любимая! Не сомневайся больше! Я буду любить только тебя. Никогда на другую не посмотрю, даже одним глазком! Ни одна тебя не стоит… Оксана, прошу, поверь мне.

По щекам Оксаны медленно покатились слезы. Степан понял, что сейчас и сам разрыдается.

— Оксана… — повторял он, словно имя жены было каким-то заклинанием, которое разрушит злое наваждение. — Оксана, я одного боюсь: что потерял тебя.

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты еще не потерял меня. Но если это повторится — я уйду навсегда.

Оба они так и не поняли, что она имела в виду: развод или смерть…

* * *

Степан выскочил из больницы весь красный. Он боялся заплакать. Мать ожидала его возле больничного крыльца. Степан на миг залюбовался ею. Ему подумалось: «Вот бы и Оксана такой была — всегда спокойной, холодноватой и вместе с тем сердечной и близкой».

Алина спросила:

— Простила она тебя?

— Простила… — выдохнул Степан.

— Добрая она, любит тебя, — сказала Алина и взяла сына под руку. Они вместе пошли по улице. — А ты… Семейная жизнь, Степушка, налагает на человека серьезные обязанности. Ты как думал? Назвался мужем — значит, все, теперь ты глава семьи? А быть главой семьи — значит, делать что вздумается и все остальные должны тебе подчиняться? Ох, Степан, совсем это не так… Звание главы семьи дается мужу, но это звание необходимо оправдывать, отвоевывать каждый день. И дело ведь не только в том, что глава семьи приносит самую большую зарплату. Он великодушен, мудр, он умеет прощать и сам никогда не позволяет себе лишнего. Такого, чтобы было стыдно… Знаешь, в скольких радостях отказывает себе глава семьи? А сколько всего он себе запрещает? А как строго он следит за своими поступками?

Степан вдруг понял, что мать говорит о себе, и прижал локтем ее руку. Мама. Ему действительно никогда не было за нее стыдно. Она не приходила домой подвыпив. Не встречалась с мужчинами. Изредка позволяла себе выбраться в театр. Одевалась строго. Все ее поступки были тщательно обдуманы. Ни разу Степан не помнил такого, чтобы он не гордился своей матерью.

Разве что… ее разрыв с его отцом.

— Мама, вот ты говоришь — Оксана простила, а я теперь должен быть… ну, хорошим, — выговорил он. — А ты сама?

— Что — я сама? — насторожилась Алина.

— Ты почему моего отца до сих пор не простила? Я, положим, вел себя как дурак. Встретил Варьку — и аж почва из-под ног ушла… Пошлая история, согласен, — он поморщился, — но она… обыкновенная.

— Еще скажи — «с кем не бывает»! — предупредила Алина, хмурясь.

— И скажу! — настойчиво повторил Степан. — С кем не бывает!

— С твоим отцом — не бывает, — отрезала Алина. — Ты изменил жене с другой женщиной, а мы с твоим отцом расстались по идейным соображениям.

— Ну да, сейчас ты объявишь, что он изменил тебе с нефтяной промышленностью, — попытался съязвить Степан.

— Именно так, — неожиданно согласилась Алина. — Со всей нефтяной промышленностью разом… Я не приняла его позицию. Я хотела жить в Москве, растить наших детей в столице… Тогда мы еще не знали, что у нас родишься ты. Но я не сомневалась в одном: дети будут. И мне казалось важным дать им — тебе! — хорошее образование, приобщить к культуре… Он рассудил иначе. Для него было важнее открывать новые месторождения, отбирать у недр земли их богатства. Важнее всего — моей любви, будущих детей, нашего будущего…

— Поэтому ты не простила его? — спросил Степан.

— Я? — Алина вздохнула. — Обида давно быльем поросла… Мы просто с той поры не виделись. Простила? Что прощать? Что мы разные? Он никакого преступления не совершал… Да и прощения никогда не просил.

— Да, — сказал Степан, помолчав. — Ты права, мама. Мы с отцом совершенно разные.

Они свернули за угол и впереди увидели Векавищева. Окруженный детьми, он шагал с немного рассеянным видом. Дети — все трое мальчики — скакали рядом. Младший кричал:

— Папка, а мороженое будет?

— Будет, будет, — отвечал Векавищев. — Сейчас до магазина дойдем, и будет вам мороженое.

Второй мальчик, постарше, потянул его за рукав:

— Я две порции хочу.

— В школе какие отметки сегодня? — строго вопросил Векавищев.

— Не хмурься, папка, ты ведь притворяешься! — засмеялся мальчик.

— Не притворяюсь… Говори, какие отметки, тогда и о мороженом речь заводи.

— Ну, по математике тройка… — сознался мальчик. И зачастил: — Так ведь учительница зверь! Она нам по одной теме задала, а сегодня спросила позавчерашнюю.

— А ты уж и не помнишь, что позавчера учили? — засмеялся Векавищев. — Быстро же из твоей головы знания улетучились.

— Ну па-апка… — протянул мальчик.

— Ладно, — согласился Векавищев. — Будет мороженое. Одна порция. Чтоб не обидно. Это раз. И второе: сегодня будешь повторять математику. Еще одна тройка — и в воскресенье в кино не пойдем.

Братья глянули на троечника так свирепо, что тот жалобно шмыгнул.

— Не будет троек, — обещал он.

Степан вдруг почувствовал, что мать рядом с ним как-то странно напряглась, глаза у нее потемнели, расширились. Она не отрываясь глядела на Векавищева и трех мальчишек. У нее даже губы побледнели.

— Кто это? — спросила она сына дрогнувшим голосом.

— Ты о ком? — удивился Степан.

Она показала на Векавищева.

Степан заулыбался.

— Это Андрей Иванович, буровой мастер, — сказал он. — Очень хороший человек, мама! Он мне однажды жизнь спас. Знаешь?

— Нет, — глухо отозвалась Алина. Она все еще смотрела на Векавищева. — Как это случилось?

— Ну, несколько лет назад… Меня тогда местные хулиганы избили… За Варьку, кстати… Не хотели, чтоб я с ней гулял. Я не писал тебе, расстраивать не хотел, — прибавил он с виноватым видом, — но теперь уж что!.. Теперь все мои постыдные тайны выходят наружу. Сразу прощенье за все прошу. Семь бед — один ответ… В общем, я лежал, помирал, они меня ногами били — мне потом в больнице рассказали. А Андрей Иванович один на них набросился с поленом, разогнал… Это мне тоже потом в больнице рассказали. Вот он какой человек. И бурильщик — самый лучший! Все время на доске почета висит.

— Кто бы сомневался, — пробормотала Алина.

— Мама, его все уважают! А еще… Знаешь, чьи это дети?

Алина молча посмотрела на сына. В ее глазах стояли слезы. Степан подумал, что она распереживалась из-за той давней истории, когда его, Степана, чуть не убили. «Бедная мама», — подумал он.

— Мам, со мной все в порядке, — сказал он. — Это давно было.

— Что давно было? — переспросила Алина.

— Когда меня избили.

— Чьи это дети? — задала вопрос Алина.

— Думаешь, Андрея Ивановича родные? — Степан покачал головой. — Это дети Ильи Ильича Авдеева. Его с женой убили бандиты, представляешь? Им машина понадобилась, бандитам, они и застрелили двух человек… А дети остались сиротами. Андрей Иванович их усыновил. Всех троих. Его в комиссии спрашивают: мол, не хотите просто оформить опеку? Он говорит — нет, не хочу. Илья Ильич, говорит, был моим самым лучшим другом, и его дети не будут сиротами. Я буду им отцом.

— А мать? — спросила Алина.

— Что — мать? — не понял Степан.

— Мать у них есть?

— Ее же убили вместе с Ильей Ильичом, я тебе только что рассказывал…

— Непонятливый ты, Степка… Я спрашиваю, есть ли жена у Андрея Ивановича?

— А, это… Жена… Нет, Векавищев холостяк с головы до ног. Ни в какую не женится. Его уж знакомили-знакомили… А он хитрый такой! Ему очередную красавицу приведут…

— Как «приведут»? Что он — племенной бык, что ли?

Степан рассмеялся.

— Сравнения у тебя, мама!.. Хотя, конечно, похоже… В общем, как действуют… Пригласят Векавищева в ресторан якобы отметить чей-нибудь день рождения. Он охотно приходит. А там обязательно найдется одинокая привлекательная женщина. Она с ним знакомится. Слово за слово, идут танцевать. И тут-то Векавищев заводит разговорчик. Мол, как насчет семейной жизни? Та аж краской заливается. «Да, — говорит, — я очень уважаю семейную жизнь». — «А детей любите?» — «Ах, я очень люблю деточек…» И прямо льнет к нему. Он и говорит: «Вот и хорошо, что любите деточек, потому что у меня их трое». После этого всякие танцы прекращаются, и одинокая интересная женщина остаток вечера сидит обиженная.

— Откуда ты это знаешь, да еще с такими подробностями?

— Сам наблюдал пару раз…

— Как же он сам детей растит да еще работает? — беспокойно спросила Алина.

— Ему помогают, кто как может… Но в доме, конечно, беспорядок. Я бывал пару раз. У него там хуже, чем у меня было, пока Оксана уезжала…

— Ясно, — сказала Алина и замолчала, поджав губы.

— Мама, — не выдержал Степан, — почему тебя это так заинтересовало?

— Да просто так… — Алина едва заметно улыбнулась. — Ты про своего отца спрашивал, помнишь? — Она улыбнулась опять, грустно и нежно. Кивнула на Векавищева, облепленного детьми. — Вот твой отец, Степан. Он потому и не женился, что до сих пор женат…

Степан высвободился из руки матери.

— Мам, я… пойду, — попросил он. — Мне надо одному побыть. А ты…

— Хорошо, — кивнула Алина. — Иди, осмысли все случившееся. А я, пожалуй, и впрямь пойду поздороваюсь с Андреем Ивановичем. Давненько мы с ним не виделись.

Степан остался стоять, глядя, как мать быстрым, легким шагом нагоняет Векавищева. Она подошла, проговорила несколько слов. Андрей Иванович остановился, посмотрел на нее. Улыбнулся. Поздоровался с ней за руку. Дальше они пошли вместе. Вот и магазин. Всё, скрылись…

Степан направился в другую сторону. Все произошло слишком неожиданно. Отец, мать, жена… И кто теперь будет у них в доме главой семьи? Андрей Иванович, наверное… Но у него же своя семья, свои дети… Ладно, рановато об этом думать. Степан вдруг почувствовал облегчение оттого, что больше не был старшим.

* * *

Алина смотрела на веселую суету: Векавищев покупал мороженое. Мороженое было двух видов: сливочное и крем-брюле. Дети ежесекундно меняли решение, хотели то одно, то другое. В конце концов Векавищев, забыв свое педагогическое намерение наказать троечника, купил десять порций мороженого, по пять каждого вида. Вручил и Алине.

— Я не твой ребенок, — заметила она.

— Разве? — удивился Векавищев, откусывая от своей порции. — Прости, Алина, я что-то сбился со счета. Так сколько у меня детей?

— Четверо, — сказала Алина.

— Кто четвертый? Ты?

— Я пятый, — Алина улыбнулась. — Самый младший. И к тому же девочка. А четвертого ты хорошо знаешь, Андрей. Это Степка, мой сын.

— Твой сын…

— И твой, — добавила Алина. — Это для тебя новость, не так ли?

— Да, новость, — медленно протянул Андрей Иванович. — Новость, пожалуй…

— Он говорит, ты ему жизнь спас, — продолжала Алина.

— Он преувеличивает, — отмахнулся Векавищев. — А ты… Почему ты мне не сообщила?

— Потому что ты уехал от меня далеко-далеко, — ответила Алина. — Ты не писал мне писем, не звал с собой, не обещал вернуться. И я решила, что не нужна тебе. И я, и сын. Уж если жена для тебя оказалась обузой, то сын — тем более. Не хотела когда-нибудь услышать, что мы висим гирями на твоих ногах.

— Глупая ты! — засмеялся Векавищев. — И что это вы, московские, такие обидчивые? Столько времени мы с тобой потеряли! Столько времени, когда мы счастливы могли быть. Жизнь проходит быстро, Алина. И неизвестно, когда и как закончится. Вон Авдеевы-то… тебе уж рассказывали небось? Такие люди были, загляденье! Так любили друг друга! А Илья Ильич — он вообще был особенный человек. Все мог. Чудеса творил, можно сказать. Хоть кого спроси… А теперь нет их. Подвернулся на пути злой, глупый, жадный человек…

— Его поймали? — перебила Алина.

— Кого? Убийцу? Поймали. Обоих. Их двое было… Одному пожизненное, другому расстрел. Но Илью Ильича с Мартой этим ведь не вернуть… Я к чему, Алина, — снова повеселел Векавищев, — как ты ни брыкалась, а все по-моему вышло. Вот мы с тобой и в Сибири, в молодом городе, и сын наш с нами… все четверо сыновей…

— С чего ты взял, что я здесь останусь? — удивилась Алина.

— Конечно останешься! — сказал Векавищев весело. — Ну, может, не сразу… но обязательно останешься. Ты ведь моя жена. До сих пор. Не забыла?

— Не забыла, — тихо отозвалась Алина.

* * *

Показ мод был совместной затеей Ольги Дорошиной и Галины Буровой. Галина вплотную занялась разработкой новых моделей одежды. За основу взяла журналы, найденные у Марты, но многое добавила от себя. Ей хотелось реализоваться творчески. Доказать всем — и в первую очередь самой себе, — что не напрасно ездила она в Москву. Все эти раздумья о семейной жизни, о том, любит или не любит она Григория, хочет или не хочет с ним жить, — все ушло в прошлое, казалось теперь бессмысленным. А вот курсы кройки и шитья — это настоящее. Это для людей.

— Знаешь, Ольга, побаиваюсь я, — призналась Галина. — Здесь нефть добывают, строят дома… А я какие-то кофточки шью. Несерьезно.

— Долгие годы советская экономика делала основной упор на тяжелую промышленность, — произнесла Ольга. — А легкая промышленность находилась на вторых ролях. Что ж, это ведь можно понять: индустриализация, потом — послевоенная разруха… Но теперь настала другая эпоха. Теперь люди должны не только работать, но и отдыхать. Не только строить заводы и добывать нефть, но и красиво выглядеть… Если тебе так будет легче, я найду точную цитату из постановлений партийного съезда.

Галина засмеялась.

— Не надо цитату, я и без цитаты шить засяду…

Ольга внимательно посмотрела на нее и вдруг тоже засмеялась.

— Да ты просто стесняешься! — воскликнула она. — Ай да Галина Родионовна! Стесняется, как маленькая!..

Галина покраснела.

— А что с того? — возразила она. — Я еще не очень твердо стою на ногах как мастер, поэтому…

— Поэтому мы устроим показ мод! И всем докажем, что в Междуреченске есть собственный модельер! — заключила Ольга. — Только это будет сюрприз. Чтобы не таскались разные там… и не давали советов… Шить, примерять, репетировать — все будем в глубокой тайне. Посвятим в дело несколько верных людей. Во-первых, Дору Семеновну.

— Дору? — удивилась Галина.

— С нее и начнем, — продолжала Ольга. — А что ты думала, Галя? Дора Семеновна — самый верный человек, это раз. Второе — если возникнут сложности, никто лучше Доры не убедит начальство в правильности нашей инициативы. И третье… Галочка, не у всех женщин фигура как у тебя… Полных тоже немало. И они не должны одеваться как чучело огородное. Так что разрабатывай модели и для них.

— С них и начну, — грустно улыбнулась Галина. — Марту вот вспомнила. Как ей хотелось «новую модельку»…

— Вот к ним и приступай, — посоветовала Ольга. — А я возьму на себя разговор с единственным из посторонних, кто будет посвящен в детали нашего предприятия.

— Кто это? — насторожилась Галина.

— Дорошин, конечно же…

— Почему твой муж, а не мой?

— Потому что мой муж — секретарь парторганизации, — засмеялась Ольга. — Он поможет нам оформить инициативу. И потом, если Макар Степанович поддерживает какое-то дело, значит, дело это хорошее. И даже Василий Болото свою жену не будет ревновать.

— Василий? Обязательно будет, — сказала Галина. — Он ужасный человек. И как такая интеллигентная женщина, как Маша, решилась на брак с ним?

— Она пыталась не решиться, — засмеялась Ольга, — но вмешалась сила судьбы… Ничего, ничего, он с нее пылинки сдувает. Если Маша попросит, да еще сошлется на Макара Степановича, проблем не возникнет.

— Хорошо мне, — вздохнула Галина, — муж зачастую и не знает, чем я без него целыми днями занимаюсь… А мне бы хотелось, чтобы он хоть немного интересовался.

— Он интересуется, — заверила Ольга. — Просто ему некогда.

* * *

Бурову было некогда. У него начинались неприятности. Очередные. Он выступал против того, чтобы «расковырять» месторождение и бросить, перейти на новое. Нехозяйственный подход к земле. Неправильно это. Сибирь большая, но при подобном отношении нефть скоро закончится. Нет, нужно аккуратно, с наименьшими потерями для земли, выбрать месторождение. Работать тщательно, бережно. Сейчас в Междуреченске осваивали горизонтальное бурение. При этом Буров категорически — и на самом высоком уровне — отказывался брать на себя повышенные соцобязательства по нефтедобыче. Утверждал, что нельзя, практически преступно одновременно давать проценты к выполнению плана и осваивать новый метод. Сначала одно, потом другое. Когда метод будет освоен полностью — можно будет наверстать упущенное. Но не раньше.

— Я не могу заставлять людей надрываться, — говорил Буров в министерстве. — Вы хотите, чтобы у меня работали Казанцы? Не помните Казанца? А вот я помню. Был такой… мастер-«передовик». Угробил человека. Почему? Попросту загнал бригаду. Парень заснул у него на вахте… После суток работы заснешь… А Елисеев, который сам себя довел до нервного истощения? Вы смеетесь: какое «нервное истощение» может быть у буровика?! Ну конечно, мы ведь железные, у нас и сердца нет, и нервы как стальные тросы… Нет, человек изнашивается. Медленнее, чем техника, но все-таки изнашивается. Так что, товарищи, повышенные соцобязательства будут к третьему кварталу, а пока — извините.

Он вышел из кабинета и присел в приемной. Нехорошо, руки подрагивают. И в груди бухает «пламенный мотор». Тьфу ты, глупости какие…

Строгая немолодая министерская секретарша перестала тарахтеть по клавишам пишущей машинки. Взглянула на Бурова. Странно так посмотрела. Впервые Буров подумал: «А ведь для кого-то она — жена, мать… бабушка, может быть… Это здесь она сидит как церберша и глядит на всех зверем, а дома она наверняка другая…»

Это потому, понял он спустя миг, что секретарша подсела к нему со стаканом, резко пахнущим корвалолом.

— Выпейте, товарищ. Вам нехорошо.

Он послушно выпил, сморщился.

— Тьфу, гадость.

— Товарищ Буров, — сказала секретарша, — возьмите себя в руки. Вы не должны так нервничать. Знаете, работа это важно, но если вы разболеетесь, то никакой работы больше не будет. Отделяйте себя от своего дела. Иначе вас отделит от него больница. Я не шучу…

— Какие уж шутки, — вздохнул он.

— Я вам чаю принесу. Посидите спокойно, не вставайте.

И она действительно принесла ему чаю и два куска сахара на отдельном блюдце. Буров выпил. Хорошо, что скоро возвращаться домой, в Сибирь. Дорошин ему сообщал, что Галина взяла на себя какую-то важную инициативу. Готовит большой праздник во Дворце культуры. Галина… Буров улыбнулся. Как все-таки хорошо, что с Галиной отношения наладились! У него теперь действительно есть дом. Надежный тыл. Верная подруга. Все то, о чем он так мечтал. Все сбылось.

Интересно все-таки, какая у Гали инициатива? Дорошин сказал по телефону, что это секрет.

* * *

Показ мод стал своего рода сенсацией в Междуреченске. Галина страшно нервничала, пила холодную воду, даже полежала минут десять с компрессом на голове. Дора Семеновна громогласно ее осуждала. Маша в строгом деловом костюме, который разработала и сшила Галина, поправляла брошь перед зеркалом. «Василий в зале, — думала она, — как-то он отнесется?..»

Ольга Дорошина нарядилась в летний сарафан. Очень открытый, но с пышным подолом. В народном стиле. Оксане было поручено самое красивое платье — нарядное, для праздников. Его ворот был расшит блестками, талию перетягивал широкий пояс с блестящей пряжкой. Коллекция включала различные блузки с длинными и короткими рукавами, юбки для разных возрастов, от классических до удлиненных, с воланами, были брючный костюм и легкое пальто.

Напрасно Галина переживала: каждую модель встречали шквалом аплодисментов. Зрители знали, что видят авторскую работу Галины Буровой. Это казалось многим просто удивительным. Одно дело — смотреть на вещи в магазине. Кто-то неизвестный, какой-то художник-профессионал, в Москве или в Киеве, начертил схему, потом безвестные швеи сшили по выкройке десятки, сотни платьев, а теперь это продается в магазине, можно купить и носить. Но совершенно другое дело — видеть реального человека, который придумал и воплотил это чудо. «Ну дает Галина Родионовна! — простодушно высказался Вася Болото. — Вещи-то прямо как настоящие!»

— Они и есть настоящие, — засмеялся Дорошин. — Мы вырастили в своих рядах настоящего модельера. Понимаешь, что это значит?

— Что? — не понял Болото.

— То, что Галина — талант! — сказал Дорошин.

Тут на сцену вышла Маша, очень юная и хрупкая в строгом деловом костюме. Василий в первые секунды обомлел, а потом принялся оглушительно аплодировать.

Буров с улыбкой следил за ним. У него на коленях лежал огромный букет цветов — поздравить Галину. Григорий Александрович ни на миг не сомневался в успехе. Конечно, шептал ему тихий голосок, в Междуреченске любому развлечению будут рады, в Междуреченске-то на безрыбье и рак рыба… Но Буров отгонял эти глупые мысли. Может, в Междуреченске и маловато «рыб», но работа его жены — это работа настоящего художника и настоящего профессионала. Такое и в Москве показать не зазорно.

И все-таки букет он подарил не Галине.

…Под занавес произошла самая большая сенсация. После короткой паузы на сцене появилась великолепнейшая Дора Семеновна. На ней было изумительной красоты ярко-синее платье с широкими рукавами и пелеринкой. Платье скрадывало ее полноту и подчеркивало яркий, сильный характер женщины. Дора Семеновна поднесла руки к губам и раскинула их, послав в зал сердечный, щедрый воздушный поцелуй.

Вот тогда и взорвался зал. Кругом кричали: «Браво! Браво!» — а Буров подошел к краю сцены и вручил Доре букет.

— Разбойник, — проговорила она лукаво, — ты ведь для жены припас.

— Вы, Дора Семеновна, — настоящая королева, — сказал Буров и приложил руку к груди. — Вот честно.

ЭПИЛОГ

Тихая заря разливалась над рекой. Великая сибирская река, огромная, как море, медленно, величаво катила воды свои через леса. Тишина стояла в лесу — не мертвая, а живая, полная птичьих голосов и комариного писка… но все-таки тишина. Особенно как вспомнить буровую.

А над страной тишины не было. Проковыляли, спотыкаясь, восьмидесятые, проскакали девяностые. Неожиданно для самого себя Степан Самарин увидел на висках седину. И мама как-то раз провела рукой по белеющим волосам сына и промолвила:

— Ну вот и вырос мой мальчик…

И он не стал вырываться, трясти головой, сердиться. В самом деле — вырос. Теперь уж мамина снисходительная, печальная ласка не «порушит мужчинской гордости».

Степан возглавил геологоразведку после отъезда Ухтомского. Тот перебрался в другие края — искать алмазы… Лет семь уже назад пришло письмо от квартирохозяйки Владимира Архиповича. «Дорогой неизвестный мне товарищ Самарин, — выводила она, — стал мне Владимир Архипович как родной и по его поручению пишу к тебе сообщить: ушел он из жизни, наш дорогой. Болезней, как врач сказал, целый букет — все растратил на службе Родине, а пенсию назначили по болезни третьей степени, самую маленькую. „Погибает геология“ — вот последние его слова. Прощай, товарищ Самарин, и знай, что он любил тебя крепко. Остаюсь с уважением Трофимова Марья Степановна, участница Великой Отечественной войны».

Погибает геология! В те годы она действительно чуть не погибла. Государство перестало финансировать экспедиции, заморозило почти все проекты. Некоторые ученые, не в силах остановить исследования, отправлялись в полевые экспедиции за собственный счет. И — не погибла геология, выжила!

Самарину, конечно, повезло больше: для нефти деньги находились всегда. Он вообще считал себя счастливчиком. Сколько раз мог умереть, сколько раз мог заблудиться, сбиться с пути! Но всегда рядом оказывались хорошие люди.

Больше всего дорожил он дружбой с отцом. Менять фамилию на «Векавищев» Степан не стал. Ему казалось почему-то, что только женщины меняют фамилии, а для мужчины в этом есть что-то неправильное. Так и остался Самариным. Но сыну, рожденному Оксаной, дал фамилию отца. И спрашивать никого не стал: ни согласия Андрея Ивановича, ни согласия жены. Просто отрезал: «Будет мой сын носить родовое имя» — и все. Оксане было неприятно, но заметила это только Алина. Мать Степана по этому поводу испытывала двойственные чувства: с одной стороны, гордилась тем, что сын «выровнялся», стал «мужиком», как говорили, властным, твердо знающим, чего хочет. С другой — все-таки с Оксаной стоило бы посоветоваться, а то вон как она, бедненькая, вспыхнула!..

Но — дело прошлого. Векавищев-маленький подрастал, и все привыкли уже к тому, что в семье две фамилии, а не одна. Андрей Иванович вышел на пенсию и с удовольствием ходил на реку ловить рыбу с внуком. Обучал его всяким премудростям. Ворчал, что, мол, только один внук — не дело. В былые-то времена семеро по лавкам сидели.

— Годы тяжелые, — отговаривались Степан и Оксана. — Тут одного бы вырастить.

— Авдеевы вон не глядели, тяжелые годы или не тяжелые, а троих… — Векавищев вздыхал. Трех сыновей Авдеевых вырастил он сам. И годы, точно, выдались тяжелые. Иногда только рыбалка и выручала.

За суетой, за дневными бесконечными заботами (которых по выходе на пенсию как будто и не убавилось) забывались те, кого больше нет.

Уехала Галина Бурова с сыном. Уехала навсегда, получила квартиру в Москве. Не смогла остаться после смерти мужа.

Григорий Александрович умер в Москве и похоронен там же. Не повезли за тридевять земель, да и зачем? Такому, как он, целая планета — дом родной. Улетал в министерство на пару дней, поцеловал жену и сына ласково, но впопыхах, без всякой патетики. «Надо одно дело утрясти, Галя». И — не вернулся.

Когда за ним дверь закрылась, у Галины даже сердце не трепыхнулось. Раньше-то, бывало, так билось, точно пойманная птичка. Боялось. А когда наступила последняя разлука — смилостивилось и промолчало. И Галина, которая всю жизнь то сердилась на мужа, то тряслась от страха за него, то ждала его, точно на первое свидание, спокойно заснула. А разбудил ее междугородний звонок…

Бурову предложили выйти на пенсию. Только и всего. «Ситуация сложная, дел вы наворотили немало и, честно сказать, в министерстве на вас давно уже смотрят косо, — доверительно сказал ему товарищ Марин. — Вы должны меня понять. Я защищал вас, сколько мог… Но все обострилось. А сейчас подходящее время. Если вы уйдете на заслуженный отдых, то все ваши промашки, недочеты, все, что вы, с позволения сказать, наворотили за это время — все спишется. Понимаете?» — «Не понимаю», — ответил Буров хмуро. «Или вы выходите на пенсию, может быть, даже с благодарностью от министерства, или вас снимут с позором», — резко произнес Марин. Ему явно надоело «возиться» с непонятливым начальником управления.

И Буров согласился на пенсию. Он вдруг почувствовал острую боль в груди, в глазах стало темно. У него хватило еще сил ровным шагом выйти из кабинета. В приемной криво опустился на стул, подышал немного. Посидел минут пятнадцать и отправился в гостиницу. Лег на кровать, закрыл глаза. Попытался вдохнуть… вторая волна боли и черноты накрыла его. Через полчаса его нашла горничная. Вот и всё…

Галина собрала вещи и вылетела в Москву. Все знали, что в Москве она и останется.

Она прислала несколько писем Доре Семеновне, сообщила, что устроилась «нормально». Больше писем от нее не было.

Товарищ Марин времени даром не терял и прислал на замену «безвременно нас покинувшему» Бурову своего родственника. Представил его как квалифицированного специалиста, рекомендованного министерством. Родственник, возможно, и был специалистом, и даже квалифицированным, но в управлении его встретили в штыки. Времена были уже не те — началась перестройка, которая, наряду с «сухим законом» и гласностью, привнесла в жизнь и другое новшество: расширенные права трудовых коллективов. Теперь начальство не столько назначалось, сколько избиралось. Товарищ Марин со своим родственником позорно бежали под свист и улюлюканье.

— Не те времена! — говорил на собрании Иван Листов. — Это раньше начальство из Москвы сажало нам на голову, кого хотело. Теперь мы имеем право голосовать. Верно, товарищи?

Одобрительный гул был ему ответом. Управление возглавил Елисеев. За него голосовали все. Голосовали смеясь, чувствуя освобождение, демонстрируя вызов.

Выбор не был ошибочным. Елисеев провел управление через все пороги и стремнины перестройки. Хватало средств даже на геологические изыскания.

Да, за работой, за каждодневными заботами, за теми невероятными переменами, которые происходили в стране, время прошло незаметно…

Трое мужчин на рассвете сидят на берегу реки, ловят рыбу: старик Векавищев, его сын Степан Самарин и Володька, названный в честь Ухтомского. Три поколения. Огромная река величаво течет перед ними и, кажется, уносит вдаль не только свои воды, но и годы, и воспоминания…

Content

Елена Толстая
БОЛЬШАЯ НЕФТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ