Нелл Уайт-Смит

Лис, который раскрашивал зори

Рассказы

Вместо введения

Хрустальная скрипка

День выдался не то, чтобы дождливым: серая дымка набухала над городом, но так и не проливалась на межи штрихами осенней мороси. Ночь от ночи всё холодало и чем дальше затягивалось молчание Центра, так и не дававшего Ройри назначения на новую работу, тем больше скрипач боялся оказаться вне шуршащего зубчатыми шестернями бессонного механизма городской жизни − без жилья, без еды и без инструмента.

Когда вызов на собеседование всё-таки пришел, на душе было паскудно: Ройри уже чувствовал, что скажет ему толстый лоснящийся клерк в своей тесной запыленной клетушке, затерянной где-то на верхнем этаже идущего вверх, насквозь через несколько слоёв городских улиц, здания Центра.

Ройри знал, что его никто не наймёт. После последнего скандала − никогда. Он очень сожалел о содеянном. Он очень хотел бы отмотать ленту жизни назад и не играть эту дурацкую. Эту глупую, глупую, глупую! Эту прекрасную − иную, непривычную уху, но математически идеальную − музыку.

Ройри не был виноват в том, что мало кто кроме него мог её сосчитать. Услышать гармонии в их парадоксальном, хитром, холодном, и, в то же время, неудержимо-цветном звучании. Он слышал эту музыку, глядя на закрытые смогом звёзды. Итак ему захотелось вчера, чтобы жующие органическое, истекающее соком мясо, посетители ресторана тоже её услышали.

Хотел ли он оскорбить их? Да, (наедине с собой Ройри мог себе в этом признаться) он хотел. Получилось ли у него? Великолепно получилось, но, тут нужно иметь ввиду, что уважаемые горожане приходят в дорогие места не для того, чтобы их оскорбляли. В рестораны приходят есть, в концертные залы слушать музыку, и присутствие музыкантов в первом и буфетчиков во втором роде этих заведений не делает их идентичными.

Ройри не брали в концертные залы. Играть на улицах его никто не нанял. Шанс найти работу после прошлого (совершенного аналогичного первому) скандала подвернулся случайно. Это было почти волшебство и это был его последний шанс. Этим шансом, как и всей остальной своей жизнью Ройри распорядился так, как умел.

Он остановился перед тяжелыми входными дверями Центра Кадрового администрирования города Девятая Гора. Поглядел наверх, задрав при этом голову. Небо всё же пролилось дождём, и мелкие, вобравшие в себя за время полёта всю грязь смога, капли, оросили лицо Ройри. Они падали на до забавного длинный нос, на впалые щёки и на механические скулы, кожа над которыми была всегда перенасыщена ликрой, подчёркивая нелепость его внешности. Ройри был рад, что дождь падает на все лица с одинаковым безразличием.

Протиснувшись в холл, он надеялся на формализм и безразличие Центра к его судьбе. Безразличие могло бы сейчас его спасти.

Тучный клерк безразличен не был. Аудиенция Ройри, начавшаяся ровно в срок закончилась быстро.

«Центр получил одну заявку на вас, господин Ройри, − сказал ему клерк, поигрывая до смехотворно редкими бровями на лоснящемся жиром лице, − но Центр отказал в назначении по ней. Ваш потенциальный наниматель хотел, чтобы вы играли лично ему дважды в неделю то, что накануне вы, по недоразумению, именовали музыкой. Центр не желает, чтобы то, что вы называете музыкой, звучало в Девятой Горе. Поэтому вам придётся ждать следующей заявки».

Ройри, ясное дело возражал − он упирал на то, что музыка есть музыка, что не Центру решать какой она должна быть, и приводил примеры. О, он мог приводить примеры из истории музыки несколько суток к ряду, и сейчас он был убедителен как никогда прежде. Он напоминал, что отказывать богачу в его причудах, в конце концов просто невежливо. Он напоминал, что до следующей заявки он может просто не дожить − на самом носу зима, а назначение на проживание на исходе. В конце он просто просил дать ему шанс.

Но клерк не был безразличен. Кто-нибудь другой на его месте просто поставил свою визу и отправил бы бумагу по пневмопочте, выдав этим самым для Ройри билет в сытую жизнь. Но клерку было не всё равно какой будет музыка Девятой Горы. Клерк любил музыку, любил он свой город и своё назначение по работе. Клерк трудился изо всех сил, чтобы сделать всё, чего он касался лучше. В меру разумения своих ржавых мозгов.

Уходя, Ройри спросил:

− Где я могу забрать инструмент? Его отобрали у меня, лишая назначения.

− Какой инструмент, добрый господин? − уточнил клерк, буравя его маленькими механическими зрачками, так не подходившими к его остальному телосложению, но гармонировавшими с редкими волосками бровей. Ройри холодно уточнил:

− Мою скрипку.

− Добрый господин, у вас никогда не было скрипки.

И тут клерк был прав.

Ройри долго искал местечко, куда мог бы забиться и подумать о том, как ему быть дальше. Тонкими пролётами мостов слой за слоем над его головой был проложен город, словно вычерчен карандашом в дыму. Огромный неспящий город Девятая Гора, зажатый в долине Рудных Хребтов, в которой, как в пепельнице, оставался весь смог от предприятий, механизмов и машин.

Город грыз расположенные близ него горы, наползая за счёт проданных земных богатств на останки каменных колоссов. Город рос вверх. Лисьи линии тут и там перевозили по воздуху тяжелые грузы, лавки зазывали яркими названиями, выгравированными на тяжелых вывесках и прокрашенными фосфоресцирующими красками, которые стирались тут и там, забавно коверкая названия.

По венам города, от дома к дому, сквозь кварталы и слои текла ликра − жидкость, которая была в теле каждого: механоидов, таких, как сам Ройри или отказавший ему клерк, големов, которых на улицах Девятой Горы было очень и очень много, и каждого механизма, который участвовал в жизни полиса. Ликра единой пластичной сетью связывала всех, кто жил в Девятой Горе. Ликра играла музыку.

Задумавшись об этом, Ройри посмотрел на своё запястье. На нём был ликровый клапан, с помощью которого он мог бы присоединиться к любому ликровому кварталу города и услышать то, что дом позволил бы ему. Это был ключ к бесконечной музыке.

Девятая Гора потребляла музыку также, как печка жрёт уголь. В этом городе были порваны миллионы струн, вышли из строя тысячи и тысячи инструментов. На улицах в полисе играть было не принято, и назначений на это не давали.

Музыку слушали через ликру. Ройри бросил взгляд через плечо, − на улице, которую он только что покинул был с десяток кафе. Значит, там играло, как минимум три коллектива, и музыку их ликра проносила через весь город. Если бы Ройри сунул сейчас запястье в ближайшую ликровую заводь, то и он услышал бы её. По венам этого города она текла − вечная, неисчерпаемая, яркая и бесконечно горькая музыка. Музыка, которую ели.

На улицах было тесно. Прохожие держались почти за руки. Проходя друг мимо друга они привычным, ставшим совсем автоматическим, движением соприкасались запястьями, оставаясь, таким образом, в неразрывной ликровой связи. Они слушали музыку. Ройри тоже мог бы, но почти никогда так не делал.

Он любил Девятую Гору особенной любовью зависимого. Проходя по улицам, Ройри неизбежно слушал город во всём его многозвучии. Он слышал особенные мелодии его жизни, которые сплетались из шагов прохожих по асфальту: шелеста юбок, скрипа новых башмаков и шаркающей походки старых големов, гомона голосов, соприкосновения одежды и ликровых клапанов, шума транспорта − фырчащих паром трамваев, поднимающихся между слоями вверх лёгких платформ и карабкающихся по домам многоточечников, случайно упавший на мостовую зонт, открывшаяся в шумное заведение дверь − здесь уличная ссора, тут, − звон вендингого аппарата, в рожках фонарей с характерным шипением прогорает газ, освещая спешащих по своих делам жителей, мелкие големы, обслуживающие дома, чистят водостоки и фасады, шуршащим поветрием перемещаясь между открывающихся со щелчками окон, даже лисьи линии, которые многим казались беззвучными, на самом деле еле различимо гудят, создавая фон этому многоголосью.

Ройри уже помотало по миру, он был во многих крупных городах, и во всех он слышал эту неумолкающую песню города. И во всех городах мира она казалась ему кашеобразной, нестройной. Другие города звучали как расстроенные инструменты. В них у Ройри постоянно побаливала голова − он мучительно пытался выискать гармонию в их звучании. Специально он этого не делал, но и избавиться от этого стремления не могу.

Девятая Гора стал для него глотком чистого воздуха. Девятая Гора был звучащим инструментом. Нет, идеален он не был, но он играл свою песню. Причины этого особенного звучания Ройри не знал, быть может, оно крылось в том, что преимущественно здесь жили големы и механизмы. Чем больше рос город, чем больше он стремился в высоту, чем глубже въедался в стены безразличного камня, тем лучше он звучал.

Спустившись под мост над лисьими линиями, Ройри сел на камень и свесил вниз ноги, глядя на то, как бесконечным потоком плывут по воздуху однотипные разноцветные, но блёклые контейнеры.

Он хотел бы сыграть для города его собственную песню. Сделать так, чтобы Девятая Гора услышал то, как звучит. Он хотел развить, расцветить эту песню, как рассказать тревожную серую сказку, как рассказать ему о будущем и прошлом. Но город не слушал его. Город его отторгал.

Ройри в последнее время всё больше думал о том, чтобы напроситься на назначение в один из маленьких городов, в котором его до сих пор ждали в оркестре градообразующего предприятия. Место было тёплым, назначение − почти пожизненным. Мастер оркестра был его хорошим другом − не слишком умным или талантливым, но вдумчивым музыкантом, который держал своих подопечных в сытости и тепле, а оркестр − в полном порядке. Репертуар там почти не менялся. Ройри там всегда ждали.

Раньше он думал, что не приедет туда. Но время поджимало. Нужно было тратить на что-то последние деньги. И денег этих не хватит на инструмент, на свободное мастерство − тем более. Если оставаться в Девятой Горе, то нужно платить себе самому за еду и жильё. Потом, когда они кончатся через месяц − сходить на улице с ума, замерзая. Или можно было купить билет в один конец прочь из города. Туда, где ему были всегда рады. Туда, где ждали.

До завтра ещё можно было подумать… Ройри знал, что не купит билет.

− Вы любите мосты? − Ройри поглядел на механоида, который сел рядом с ним. Ему потребовалось некоторое время для того, чтобы, отвлекшись от собственных мыслей, осознать, что незнакомец обращается к нему. Музыкант ответил:

− Если вы желаете завести разговор, добрый господин, то стоит более ясно указывать своё намерение. Что же до мостов, то я никогда не думал о том, чтобы определить нравятся они мне или нет. Полагаю, я безразличен к ним.

− Это не так, вам должны нравиться мосты, ведь, по сути, мост − это дорога, проложенная в пустоте, как и музыка, − не остановившись на этой фразе, неожиданный собеседник Ройри сразу продолжил, − Вы знаете, сколько стоит дом? Дом − это уходящий в землю минимум на три этажа фундамент, встроенный в общегородской механизм расширения, стены, уходящие вверх на несколько слоёв города, которые достаточно крепки, чтобы держать на себе надземные дороги, и самим служить дорогами для многоточечников, это ликровые вены, которые идут через дом, и которыми дом управляет, фильтруя уровни доступа к информации, содержащейся в ликре добавляя или убирая определённые химические соединения, это трубы водоснабжения и водоотведения… дома так дороги, что они гораздо дороже механоидов, и даже големов, которые в них живут. Но вы знаете, что дороже домов.

− Нет, добрый господин, не знаю, − раздраженно ответил Ройри.

В ответ, сидящий рядом с ним механоид подвинул кейс для скрипки и, отдав музыканту знак приглашения открыть его, отвернулся, устремив взгляд на кипящий тысячей котлов за лисьими линия город. Ройри поглядел на кейс − он даже на взгляд был прекрасен, и давал довольно ясное представления о стоимости инструмента, который был внутри.

Ройри подвинул кейс к себе и прикоснулся к защёлкам. Вне зависимости от того, кем именно был его нежданный новый знакомый, музыкант хотел открыть то, что было у него в руках. Он хотел и мог его открыть. На какую-то секунду, скрипач вдруг подумал, что кейс пустой. В следующее мгновение, он вовсе уверился в этой мысли и это помогло ему не сомневаясь более, быстро отщелкнуть блестящие золотом защёлки.

Внутри была скрипка.

− Хрусталь, из которого сделан этот инструмент, был выращен в Храме. В том самом Храме, что стоит перед самым Хаосом, том самом Храме, что каждое полнолуние включает Машины Творения и вгрызается в Хаос, терзает его, рвёт, отнимая для мира первородное вещество за счёт которого существует всё, что вы когда-либо знали. Машины Творения − гораздо дороже домов, а самые дорогие вещи − это самоцветные камни, на которых работают Машины Творения. Эти самые самоцветные камни − материал с которым я работаю, − незнакомец закурил.

− Какой… хрусталь? − спросил Ройри, подняв взгляд на алеющий огнём кончик сигареты.

− Живой хрусталь, − пояснил, словно между прочим, его собеседник, − он растёт в Хрустальном Саду Храма, в промежутках между полнолуниями, и демон Садовник следит за тем, чтобы его хрустальные цветы были взращены, он выхаживает их очень аккуратно и бережно вплоть до того момента, когда в час очередного шага мира вглубь Хаоса не превращается в механического ворона, и не разбивает хрустальные цветы на осколки. В этот момент они навек теряют цвет, становясь прозрачными. Скрипка, которая перед вами сделана из хрусталя, имеющего самые лучшие акустические свойства. Она собрана из осколков.

− Но я не вижу, как её склеили − это − единый кусок стекла! Мне приходилось играть на хрустальных инструментах, но все они были не такие…

− Вы не увидите швов, для этого нужно иметь такие глаза как у меня, − с этими словами механоид наконец обернулся к Ройри, и музыкант сглотнул ставшую почему-то приторно-горькой и вязкой слюну. Он снова опустил глаза на скрипку, − вы сейчас договариваетесь с собой, − незнакомец снова выпустил в сторону Ройри сигаретный дым, от которого в раз захотелось курить, и свело от голода живот, стало тоскливо, стыдно за себя, а ладони вспотели − так хотелось взять в руки эту бесценную, должно быть, скрипку, − вы скоро с собой договоритесь − вы решите, что если я − плод вашей воспалённой фантазии, то скрипка не существует в действительности тем более. Что если вы душевно больны, то это решит ваши проблемы с жильём и едой на некоторое время, и главное, что если это так, то вам ничем не будет грозить, если вы попробуете сыграть на этой скрипке, Ройри.

Музыкант вскинул вверх взгляд. Он убеждённо и взволновано прошептал:

− Вы не существуете.

− Господин Ройри, вы не поедете в город, в котором вас всегда ждут, вы останетесь здесь, в Девятой Горе, и здесь вы умрёте. Скоро умрёте − сегодня. Вы возьмёте эту скрипку, и вы подниметесь туда, наверх, вы встанете у входа на мост, и вы сыграете этому городу его музыку. И когда вы будете играть, поднимаясь всё выше в своём мастерстве, изливая всё больше в мелодии свою душу, всю суть своего естества, всю свою сущность, я убью вас, и я вырву сердце из вашей груди, но, когда я разожму окровавленные пальцы там не будет органическо-механической мышцы, − там будет самоцветный камень, который я вставлю в Машину Творения. И мир, когда придёт ему время делать шаг вперёд, будет иметь силы сделать это.

− Я не стану этого делать, − рассмеялся Ройри, сглатывая при этом ком в горле, и стараясь умерить взбесившееся сердце, − с чего мне делать это?

− Потому, что вы больше ничего не можете.

Ройри встал, он собрался уйти, но, запихнув руки в карманы и сделав пару шагов в сторону дороги, снова вернулся назад, беспокойно сообщив:

− Пока я живу, я всегда что-то могу сделать.

Его собеседник промолчал, и, убрав окурок, закурил снова. Ройри сделал ещё шаг, обойдя его кругом, и зайдя так, чтобы ветер сдувал дым на него, таким образом оказавшись на прежнем своём месте. Он сказал ещё громче:

− Вы просто не можете существовать! Конечно я знаю о механике мира, но Ювелир приходит только к великим. Он приходит к великим, не к таким как я!

− Поглядите на скрипку там, ближе к краю всё-таки можно разглядеть швы склейки. Эта сеточка образовалась из-за того, что на инструмент попадала кровь. Кровь таких, как вы, господин Ройри. Кстати, − внезапно заинтересовавшись новой темой спросил его Ювелир, − а я вообще правильно произношу ваше имя?

− На первый слог ударение, да… Верно, − Ройри сел, − а вы разве не читаете мыслей, не знаете, как меня зовут просто так?

− Нет, я посмотрел ваше личное дело ещё в Храме, завтра я забуду эти детали. Важно сейчас то, каким светом горит ваша душа?

− И каким?

− Вы не поймёте профессиональных его описаний. Но суть знаете и сами. Так горят души, тянущие мосты над пустотой.

− Так, значит, я вроде как, великий? Вы скажете мне сейчас, что музыку мою запомнят и мои ноты потом, через много-много поколений будут изучать и играть?

Ювелир отдал знак неопределённости, но потом всё же дал свою оценку:

− Не думаю. Скорее всего нет.

− Но как же?

− Вы говорите не для того, чтобы вас услышали. Вы говорите потому, что не можете молчать. Вы слышите музыку, которую ещё никто до вас не слышал не для того, чтобы поделиться ей, а от того, что она − звучит. Вы играете не потому и не для того, чтобы кто-то сыграл после вас ваши ноты, причина этого в том, что желание играть − сильнее вас. И вот − вы посреди пустоты.

− Тогда почему вы здесь?

Сделав долгую затяжку, демон ответил:

− Потому, что ваша музыка бессмысленна.

− Я никогда не знал отклика на то, что делал, − словно бы в оправдание себе развёл руками Ройри.

Великий демон Храма Ювелир посмотрел ему в глаза прежде, чем ответить:

− Если бы вы знали, что делаете всё верно, я не видел бы вашей души.

Ройри быстро кинул на него взгляд, а после отпустил голову. Он мог бы ответить. Мог бы ответить так, как всем и всегда отвечал, но здесь и теперь, как и всегда прежде, он знал − его не станут слушать.

Он взял скрипку.

И он поднялся наверх, настроил инструмент и стал играть. И так он объяснял то, что не умел сказать словами. Он мучительно, скрупулёзно доказывал музыку этого города, он объяснял, разматывая, словно клубок ниток, всю душу этого огромного исполина, зажатого в горах.

Его музыка была идеальной − она намного опередила свой век. Математически выверенной, безусловно сложной, бесконечно чистой. Его техника исполнения, повинуясь этой высчитанной почти волшебно мелодии была абсолютна. Его музыка была бессмысленна.

Она не согрела ни одного сердца, она не освятила ни одной любви. Она не дала ни одной надежды. Она просто звучала потому, что не могла не звучать. Она рвалась наружу, разрывая саму его душу, поднимаясь огненной птицей над городом, а горожане проходили мимо, касаясь друг друга запястьями, через которые по ликре передавалась им другая, простая, понятная им музыка.

Они не знали, что танцуют вместе с городом в едином порыве первый его настоящий, добрый и чистый танец. Они не знали, как они красивы, не представляли, как органичны. Они шли по своим делам.

Демон Ювелир так и сидел там, под мостом, медленно докуривая. Ему было не слышно оттуда хрустальной скрипки − он просто смотрел, как ярким росчерком света, уходит от моста, над лисьими линиями и в пустоту цветной след подходящей к пику своего Дара души.

Идти зная, что тебя не ждут, кричать понимая, что тебя не услышат, звучать без права на отклик, надеясь лишь на то, что однажды когда-то и где-то не весь ты, но хотя бы один осколок твоей души в ком-то преломится волшебным светом.

Когда Ювелир накрыл его лицо своей рукой, когда взвилась до небес смелая линия мелодии, и рассыпалась пеплом над металлическими шпилями, Ройри был счастлив.

И падая вниз, уже без сердца и без души, последним движением своим он сберёг от удара о мостовую хрупкую тонкую скрипку. Паутинка на её краю, напитавшись кровью стала чуть больше.

Через пол часа после его смерти, кто-то из прохожих отжал ближайшую тревожную кнопку на доме, чтобы с улицы убрали труп.

Никто ничего не услышал.

Лис, который раскрашивал зори

Глава 1

Новый заказ для «Северного сияния»

Я велел Реку править к плавучему эллингу, а сам перекинулся лисом и устроился смотреть вверх. Следи я за тем, как опускается домой наш дирижабль, то увидел бы, что под нами растёт в размерах пасмурная осенняя гладь озера Дальнего. На его берегах стояла столица городского союза Изразцы, в которой мы жили, сколько себя помнили. Вот вырисовываются обжитые мелкими големами крыши домов, а между ними, над широкими улицами, черточки тут и там перекинутых мостов. Если бы мне было интересно, я следил бы за тем, как ближе и ближе становится к нам часовая башня, с её вечной струйкой белесого пара, которая тянется вверх, словно ниточка к небу.

Этот пейзаж за годы работы в воздухе основательно мне приелся, и глядеть я на него не хотел. Как ни любил я родной город, всякий раз, когда мы приплывали домой, мне казалось, что это своего рода разлука. От того я заимел привычку менять ипостась и, укрыв рыжим хвостом лапы, смотреть себе в облака. Если, конечно, Луна позволяла.

Будто угадав мои мысли, механическая плутовка показалась на глаза. Сейчас Луна нарастала. Ещё немного, и её белёсый металл станет отлично различим в нашем северном небе. Многие говорят, что мы, оборотни, ребята переменчивые − врут. Во всех механоидах заложена двойственность: у нас есть и механика, и органика. Одно питает ликра [1], а другое − кровь… так что оборотни не двойственней других. Даже наоборот − куда как привязчивей − если уж мы выбрали свою стезю, то это, скорее всего, навсегда. И я раскрашивал зори.

Небо, к слову, сейчас было спокойным, седым. Тлела закатная заря. Она была из тех, что не всякий сумеет различить − такой тихой и неяркой. Подобные ей я любил, к иным испытывал профессиональную неприязнь − до того непросто было с ними работать. Впрочем, с опытом я научился весьма сносно предугадывать завтрашнюю цветовую гамму и прикипел к ярким непокорным зорям некоторой профессиональной страстью. Ну… у каждого специалиста есть такой слегка извращённый интерес.

Дирижабль сбросил скорость, винты почти остановились. Мы мягко планировали вниз, стравливая газ. И я, и Рек были почти готовы сменить один вид жизни на другой, как меняют цилиндры в музыкальной шкатулке. Наше судно было уставшим, баллоны с реактивами − пустыми, а оставшиеся небольшом шахтерском поселении заказчики − вполне довольными.

Теперь приходила пора получить деньги за работу, заказать реактивы и плавучий газ, потоптать мостовые Изразцов. Я отметил себе в очередной раз, что собирался заиметь несколько книг и справочников, с помощью которых думал рассчитать одну штуку и о которых в прошлый свой визит в Изразцы благополучно забыл.

Сейчас я в основном корпел над тем, чтобы сделать самые дешевые и популярные услуги ещё доступней. Преуспей я в этом, работы станет, конечно, больше, но больше станет и отдачи. Я думаю − это обоснованно. Койвин (наш главный по административной части) весьма успешно и ежегодно обосновывал эту политику центральной части компании.

Это было не очень сложно, ведь наш район был промышленной окраиной мира. С высоты он представлялся мне точками обжитых рабочих посёлков и маленьких городков, которые ютились рядом с провалами выработок полезных ископаемых. Их было много, словно веснушек на девичьих щеках. Получив туда назначение однажды, оттуда уже почти никто не мог уехать. Там женились не по любви, рожали детей из необходимости, рано старели, а старики жили не слишком долго. Там почти не смотрели вверх.

Незримые купола межей защищали эти поселения от ядовитого ветра пустошей, который иногда забирал пригоршнями мелкую (заиндевелую зимами) каменную крошку и швырял её колким дождём в освещённые тёплым желтым светом окна. Эти окна отсюда, сверху, казались мне совсем крохотными. Межи останавливали этот ветер, превращая его − дикий, злобный, в робкое поветрие над тёмными от угольной пыли, крышами. Эти межи без разрешения Центра невозможно было пересечь, но моё назначение было − курсировать от одного города к другому, и мне казалось, что хоть по разу, я уже проплыл через всех них.

Итак, мы меняли цвет неба под заказ по цене, близкой к себестоимости. Мы − это «Первое общество раскрашивания зорь» (ПОРЗ, стало быть). Наш бизнес был сравнительно молодым − совсем недавно умер его основатель. Старик всего лет двести назад получил патент на способ визуального изменения цвета неба с помощью распыления в атмосфере особых газов и пропускания через них магнитных линий.

Сначала идея не нашла в обществе понимания: небо всех устраивало и таким, каким делал его каждый день Сотворитель. Но потом несколько крупных предприятий заказали на праздники основания цвет заката в своих корпоративных тонах, и популярность услуги начала расти − пришлось разработать более точечные предложения, рассчитанные на богатых горожан: надписи, имитацию магнитного сияния, а потом и вовсе грошовые виды небесных художеств. Бизнес начал расти, по миру стали открываться местные отделения вроде нашего. Затем городские советы прижали ПОРЗ, заставив платить пошлину за использование неба внутри межей.

Старик попытался выйти из положения, начав работать за межами, но дело не выгорело: силовые поля городских границ работали как отражатель наших магнитных линий, они же сдерживали газы от мгновенного распыления внешними ветрами. Поэтому на мзду пришлось соглашаться. Из-за этого некоторое время ПОРЗ балансировал на грани банкротства, но в итоге десять новых отделений, открытых и оснащённых накануне введения налога, спасли компанию от угрозы разорения. И дальше всё пошло как по маслу.

Наше отделение называется «Северное сияние», и в его ведении все поселения в радиусе тысячи километров вокруг Изразцов. Мы принимаем все заказы почти любой сложности (это скорее рекламный лозунг, основанный на том, что тех заказов, которые лично я выполнить не могу, в каталоге нет, но с другой стороны, у здешнего населения фантазия в основном так себе, поэтому мы не врём).

Меня зовут Кай. Моя команда − это Рек и Лёгкая.

Рек − молодой парень, он работает под моим началом, но я ему не мастер − считаю за компаньона.

А Лёгкая − наш дирижабль. Я её так назвал в честь совершенно отвратительного характера. Стариковская ворчливость, которая с годами укореняется во всём живом, у неё приобрела истинно едкие формы, лишь немногим превосходящие свойства серной кислоты. Механоидов Лёгкая делит на тех, кого она согласна была терпеть, и тех, кому лучше сразу прыгать за борт. Все мои попытки подойти к её восприятию аналитически (как и к восприятию каждой женщины), потерпели крах с торжественной и бескомпромиссной убедительностью.

Но для меня главное то, что в управлении Лёгкая почти идеальна, а в содержании − дешева. Её единственный, кроме характера и класса, минус − это возраст. Из-за него дирижабль и продали с прошлых мест назначения. Что это были за места, я не знаю − за историю при покупке не доплачивал, но ясное дело, одни из тех корпораций, где цифра в анкете значила больше, чем реальное состояние. Я такие, вполне обоснованно, не любил.

Рек крикнул мне, что мы приземлились. Я перекинулся механоидом, потянулся, избавляясь от некоторой задумчивости, подпрыгнул, зацепившись за перекладины на потолке, которые нам заменяли турник, и, перебирая руками, прошелся так пару раз вдоль комнаты, чтобы разогнать ликру с кровью. Затем натянул сапоги (обувь − штука дорогая, и на Лёгкой я ходил босиком) и принялся за дела, которые нужно было сделать по прибытии.

Сперва я привёл в порядок Лёгкую, даже не пытаясь сунуться в ликровую заводь: в Изразцах она становилась невыносима. Закончив всё быстро и стремясь успеть сделать за вечер как можно больше, я широким шагом направился в город.

Пошел я от эллинга, прочь из обширных портовых угодий. Озеро Дальнее – судоходное и имеет весьма сносное сообщение с морем, и оттого через нас прет весьма увесистый грузопоток − у длинношеих кранов всегда навалом работы: Лёгкая за все эти годы так и не познакомилась ни с одним из них.

Огромные и разнообразные ангары и казавшиеся бесконечными склады на моём пути скоро сменились широкими проезжими частями окраин. Здесь и там, прямо между домами, стояли товарные вагоны и цистерны, порожние в основном. Железнодорожная ветка, пролегавшая вне жилых кварталов, была всего одна, хотя и широкая − по слухам, по ней гоняли товарняки с «сырым веществом» и особо ценные грузы, и потому народ от него берегли (ну, или товары берегли от народа, с нашими ухо нужно держать востро). Всё остальное вне зависимости от уровня токсичности отстаивалось в городской черте, и старые ветки проходили через город, а город отстраивался вокруг путей, бывших когда-то обходными. Жизнь!

Дальше улочки пошли уже, дома становились изящней от квартала к кварталу. От моих размашистых шагов поголовье мелких големов-трубочистов, осмелевших и спустившихся на мостовую, шугалось назад в водосточные трубы да на крышу: я ходил не так, как прогуливаются достопочтенные дамы и господа, что здесь живут.

Первым делом нужно было зайти в банк. Заведение, когда я добрался до него, уже закрывалось, но клерк задержался и, ловко шевеля механическими сочленениями пальцев, рассчитал мне мою часть платы за выполненный заказ, а остаток средств отправил на счёт «Северного сияния» и головного отделения ПОРЗа в пропорциях, установленных купчей на услуги банка.

Мой счёт − это то, что причитается всей команде Лёгкой. Там и её, и наши с Реком здравоохранение, и судебное призрение, одежда и даже еда. Как корпорация, ПОРЗ оплачивает нам только жильё и материалы для работы, которые я заказываю с неизменной бережливостью.

На том, чтобы быть для своей команды главным по социальной защите, я настоял лично − я Лёгкую купил, мне и остальное решать. Слышал я, как бывает − даст ПОРЗ не те запчасти, что нужны, и привет. А так нельзя − это небо, это наши жизни. Уж лучше я сам не доем, но ворчунья моя будет в порядке (такое у нас, кстати, порой бывало).

Размышляя именно об этом, после банка я прямой наводкой направился в стол приёма заказов, чтобы купить кое-что новое в моторный отсек. Не нравился мне там звук в последнее время. Рек ничего такого не слышал, но он ещё мелкий, не наловчился ещё, а у меня хвост чувствовал − пора отправлять под замену часть деталей. Да, не буду спорить − они нормально выглядели, но − пора.

Я пробежался за вывернувшим из проулка трамваем, сопящим белым паром, и успел на подножку. Кондуктор меланхолично проверил моё назначение на транспорт, и, выяснив, что такового не имею, спровадил на следующей же остановке − а мне туда и надо. До стола заказов я добрался, к сожалению, когда уже было закрыто. Часовой башни из узкой улочки не было видно, и поэтому здесь частенько закрывались раньше срока и открывались тоже. А иногда позже. Я говорил уже много раз Дивену: поставь ты сюда зеркало, пусть народ живёт в ритме города, а он всё отшучивается − мол, не оплатили.

Дивен − это мой друг − кот-оборотень с часовой башни, подмастерье. Я над ним часто шучу: возмужаешь − станешь часовых дел придурком, потому что такие, как ты, никогда не становятся мастерами. А он мне − подобное, говорит, стремится к подобному. Это он о нашей, стало быть, дружбе так философствует.

Подёргав ещё немного дверь, я вынужденно перенёс заказ запчастей на завтра и отправился в бар в центральной части города. Деревья на бульваре звенели механическими кронами, заря была мягкой, как под покраску, но сегодняшнее небо никто не заказывал, и было оно диким, было оно девственным, было оно таким, каким раньше были все зори на свете. Ветра тоже почти не было, а тот, что пролетал, делал это ненавязчиво и с одной только целью − чтобы листва чуть побренчала да пустила на мостовую пару бликов − не висеть же ей, в конце концов, без дела.

Деревья в нашем городе работали ликроносной системой, объединяя все дома и прочие здания в одну сеть, а вот вода между домами перекачивалась по специальным трубам. Поэтому в нашем эллинге не было городского водоснабжения, и мы испытывали явную проблему с горячей водой, а холодную зимой брали из проруби.

Миновав перекрёсток, я попал в нужный ликровый квартал, прикоснулся ликровым клапаном на запястье к механическому дереву, и связался с дежурной хозяйкой бара «О паре и стрелках». Выяснил, на месте ли пушистая рожа Дивена, и заказал четыре бутылочки тёмного − велел вынуть из холодной воды, расплатился и ускорил шаг.

Пока я ходил по городу, я всегда придумывал что-нибудь новое, что подходило бы именно для сегодняшнего неба. Это развлекало меня и всегда помогало не скучать. Если я не думал о небе, то я начинал подозревать, что я туда больше никогда не поднимусь, а меня это пугало. Всегда пугало, с раннего детства, когда я даже не знал, зачем мне туда надо.

Добрался я до бара − заря кончилась. Началась белая ночь. Я вошел внутрь − дыма тут было − хоть спать на нём ложись, я помахал рукой хоть как-то разгоняя табачный туман, а бариста Хейла, решила, что я отдаю ей знак приветствия. Она всегда мне старалась грубить − это у неё шло за кокетство:

− Тебя, драная шкура, мастер Койвин искал, − кинула вместо приветствия она.

− И тебе добрый вечер, Хейла, − я забрал бутылки со стойки, − ты запомни, наконец − он мне господин Койвин, не мастер. Он не оператор дирижабля, а сотрудник ПОРЗа по административной части. То есть начальник, но не мастер. Запомнила теперь?

Хейла мстительно ухмыльнулась в ответ. В следующий раз опять назовёт его «мастер» и посмотрит на мою реакцию. Она сама по себе мелкая. Чтобы казаться выше, делает хвостик на самой макушке, а когда вот так «сердится», смешно раздувает крылья носа. Когда она поднимает волосы, хорошо становятся видны её механические уши, и всё это вместе смотрится забавно. Я всегда с ней разговариваю в полтора раза медленнее, чем обычно, и всегда с покровительственной приветливостью. Это у нас с ней такое обыкновение.

− Словом, давай к нему, − с деланной суровостью велела она. Постоянно пыталась она мной командовать. Дивен часто шутил, что это, вероятно, неспроста. Вполне может быть, но я был моногамен, занят последние семь лет и планировал распространить это состояние на всю оставшуюся жизнь.

− Ты передала? Спасибо, − ответил я ей терпеливо, и направился из бара вверх, в часовую комнату, − я тебя услышал. Всего наилучшего.

− Я передам по сети, − это Хейла бросила мне вслед как угрозу.

− Ничего не говори никому. Красотка.

Я ушел. Подниматься к Дивену всегда очень скучно. Нужно подниматься, и подниматься, и подниматься… но потом всегда в итоге достигаешь часовой комнаты, а там, почти безвылазно находится затворник Дивен, так что это того стоит. Дивен из тех котов, что домоседы − он очень редко выходит из зоны своего комфорта, но есть у него какая-то искорка промеж ушей, общая для всех оборотней. Непоседливость. За эту искорку я его и терплю, зануду драного, а он, наверное, и не знает о ней.

Ну вот, Дивен был на месте, я вместо приветствия поставил ему на рабочий стол пару бутылок, открыл первую из своих и пошел смотреть на город с высоты башни. Низковато конечно, но выше точки в городе не было.

Болтали мы сначала о том, да о сём. Он мне напомнил, что его Луна (то есть время, лунного цикла года, когда он может в любое время перекидываться из одной ипостаси в другую) почти закончилась. Моя Луна, кстати, была в полном разгаре, за что я и отсалютовал её механической белой роже почти опорожнённой тарой.

Болтовня у нас шла вяло и от того, пиво скоро закончилось. Мы перекинулись.

Я потянулся, разминая лапы да позвоночник, он тоже − тянется, так лениво, и на меня глазом своим золотым косит − мол, ничего не имеет ввиду. А потом как рванул − ну зараза − успел в первом лазе меня опередить, но дальше там было моё любимое место − я обогнал, и только он мой лисий хвост и нюхал.

Мы выбрались на крышу. Устроились у тёпленького места. Мне было хорошо − я чего-то волновался, пока сюда брёл. Что да почему − сам понять не мог, а тут всё вроде бы сровнялось. Там, чуть правее, был наш плавучий эллинг, в нём Лёгкая уже, должно быть, задремала. Рек, конечно, девку привёл. У него как передышка между заказами − так девка. И каждый раз разные. Вроде это происходит от того, что с противоположным полом у него не очень ладится, но я парню не мастер работного дома, и не буду читать моралей по собственному почину, а сам он на эту тему со мной не заговаривал. Словом − его дело.

− Я б подремал, − резюмировал я, давая понять Дивену, что была у меня за душой эта странная тревога, которая, как серая метель, сейчас рассеялась над засыпающим городом.

− Надолго на землю? − спросил меня Дивен, передёрнув так ушами, как он всегда делает, когда собирается учить меня жизни.

− Дней на восемь. Не успел приземлиться, как Койвин зовёт, значит есть заказ…

− У Сайрики уже был?

− Нет, − ответил я, подозревая, к чему он клонит, − я не был у Сайрики. Я думал, что она должна быть уже на сохранении…

Дивен очень плохо на меня посмотрел и обронил:

− Нет. Ещё через две недели.

Тут нужно сказать, что карта ветров в наших краях была не самой понятной, и порой мне приходилось отводить до недели на одно плавание, выжидая более безопасную погоду, поскольку тихоходность Лёгкой не позволяла мне бороться с сильными порывами ветра, а затяжная непогода и вовсе могла заставить нас ждать в чужих краях ясного неба и десять, и пятнадцать дней. В этот раз я задержался куда дольше, чем ожидал.

Я отвернулся от Дивена, лёг и устроил сбоку хвост. Время на земле для меня текло как-то неправильно − вечно оказывалось, что я то слишком тяну с какими-то событиями, то слишком гоню мотор. Я выдохнул:

− Дивен, я… я куплю ей этот кулон, если она так хочет. Но он стоит кучу денег − Лёгкой нужен ремонт, я закажу завтра запчасти, и посмотрим сколько останется…

− Кай…

− Да что я с тобой, в конце концов, как с женщиной? − начал я ему выговаривать, − ты этот кулон выпрашиваешь чуть только не больше, чем она! Запиши себе где-нибудь, чтобы запомнить − я беден − я делаю всё, что могу − но дирижабль − это вопрос жизни и заработка. Я седьмой год в одних сапогах, и буду восьмой, но куплю я ей этот кулон … − я притих, ожидая возражений кота, но тот смолчал, и я для верности добавил, − ты, зануда, это вообще не твоя женщина, не твой ребёнок…

− Она не хочет, чтобы ты купил кулон ей. Она хочет, чтобы ты его купил для сына.

− Сыну-то он зачем? Он родится − будет мелким и ничего не будет понимать. Зачем ему побрякушка? − это я начал ворчать, но потом решил рассудить здраво, − ну, допустим, его заберут в работный дом в другом городе. Бывает такое − со мной вот и с тобой такое случилось. Ну и что? Разве у нас с тобой были кулоны? Нет. Мы просто пошли в Центр, заплатили немного, и узнали, адреса родителей. Вот и всё! Я даже потом написал отцу.

− Я помню. Это была открытка «Рисуйте зори с ПОРЗом!»

− Ну, зато мой отец теперь в курсе, что у меня самая лучшая работа на свете. Он даже ответил мне, я тебе говорил?..

− Миллион миллионов раз говорил… − вздохнул кот. Беседа вошла в обычное русло.

− …прислал мне таблицу соответствия цветов эмоциональному состоянию. Вроде зелёный − дарит надежду, красный − вызывает агрессию… такая чушь. И написал ещё «когда-нибудь, я подарю тебе всё на свете». На этом переписка наша закончилась, ведь я не придумал, что на такое можно ответить. Может быть, когда-нибудь я ему ещё что-нибудь напишу, − я усмехнулся таким мыслям. Это было очень много лет назад. Мы помолчали немного, глядя как Луна вертит медленно по небу свою механику, а потом я вернулся к своей мысли, − детям двойные кулоны не нужны − они нужны женщинам. Жен-щи-нам. Чтобы было видно, что их любят. А я и так люблю Сайрику. У меня с ней сын! Ну? Куда уж больше-то доказательств?

Дивен вздохнул, и сказал мне:

− Он будет оборотнем, Кай.

Я встрепенулся:

− Мой сын? Как мы? Как я? Лисом?

− Не знаю. Доктор сказал только, что оборотнем.

− Так ты был с ней у врача? − догадался я. Он отдал знак согласия, − она расстроилась?

− Дело не в ней, − Дивен вздохнул, и видно было, что ему было не по себе, а мне стало его очень жалко, ну сейчас скажет. Он-то думает, что я не знаю, − если у тебя действительно нет денег, Кай, давай я тебе отдам всё, что скопил. Твой маленький сын может с первых дней оказаться в другом городе. И всё то время, пока он не пойдёт в Центр, не заплатит пошлину, и не узнает, что…

− Ну хватит дружище, − пробормотал я, но было уже поздно. Я отвёл глаза в сторону озера, горло сдавило, а Дивен закончил, что собирался сказать:

− Я родился от органической кошки, Кай. У меня не было кулона потому, что моя мама не была в полном смысле слова живой, а кто мой отец − неизвестно, но очевидно − подлец. Сотрудники Центра нашли меня случайно − мать выкинула меня на улицу − не понимала, что я такое. Меня спасли, а рядом со мной было тело механической кошечки − моей сестры − она замёрзла на смерть, а я пытался согреться у её трупа.

Мы помолчали, я вздохнул, сказал честно:

− В тот день, когда мы пошли в Центр, ты мне соврал, что твои родители умерли, но я всегда знал правду. Я очень боялся, что ты не от механоидов, и узнал про тебя в Центре, как только мы познакомились. Я вообще-то не хотел с тобой больше общаться, если ты не… если ты окажешься не настоящим. Но как выяснилось, это действительно не имеет значения, Дивен. Я люблю твою серую полосатую шкуру, какой она получилась и как она вышла я не знаю, как это сказать… запутался… ладно. Я повременю с ремонтом Лёгкой. Куплю Сайрике завтра кулон.

− Сыну.

− Да. Точно. Просто он ещё не родился, мне сложно думать о нём как о механоиде.

− Это потому, что ты редко бываешь дома, − назидательно изрёк кот. Это хорошо, значит он отошел, успокоился. Хорошо. Я сел, выпрямив спину, поглядел на город:

− Небо − мой дом. Как же мне сделать так, чтобы Сайрика плавала вместе со мной?

− Купи её, − предложил Дивен, подобрав вод себя лапы и ещё больше распушив мех.

− Нет денег, Дивен, − вздохнул я напряженно, − нет денег. Она с пятой ступени, у неё большой опыт работы, а за переход не по профилю нужно ещё и накинуть процент… Новый дирижабль возраста Лёгкой купить дешевле чем Сайрику. Я не справлюсь даже, если дену куда-нибудь Река и платить за новое рабочее место Центру не придётся. А без этого… Ведь ты не знаешь, как я её люблю. Поверь, я просто… я не знаю, как ей это нарисовать.

− Это обычно говорят, − многомудро сглупил мой дорогой приятель.

− Это обычно, а я…

− А ты уплываешь в небо делать зори для чужих радостей, оставляешь её, а потом нарисовываешься.

− … рисую. Я рисую, что чувствую.

Снизу, из часовой комнаты, донёсся крик Хейлы. Она звала нас обоих. Из воплей я понял, что господин Койвин так хочет меня видеть, что сейчас подавится этим жгучим желанием насмерть. В интерпретации баристы, он вечно выходил каким-то желчно злым начальником, хотя на самом деле был вечно вздыхающим стариком с круглым пузом и обвисшей физиономией, который носил яркие подтяжки и старомодные шляпы, но никогда не пользовался зонтом.

Так, или иначе, мы спустились с крыши, я перекинулся в механоида, а Дивен забрался мне на плечи и устроился так наблюдать за Хейлой. У них двоих был свой ритуал − он на неё смотрел, и иногда моргал, помахивая полосатым хвостом, а ей это, по легенде, не нравилось.

С минуту мы повыслушивали какие кары на мою голову якобы сулил господин Койвин, и дальше я пошел в контору прямо так, не снимая кота. Дивен вообще обычно гулял на мне. Наверное, я был частью его дома, и перемещая таким образом свои развесистые вибриссы, Дивен полагал, что своего жилища он не покидает. Домосед, что с него взять.

Контора, как не сложно было понять, была в том же ликровом квартале, так что топать было немного. Мимо прогремел трамвай, потешно отдуваясь на повороте паром и проехала парочка эксцентричных моторных велосипедистов.

Второй раз нарушать общественное спокойствие катаясь на транспорте без назначения я не стал, и мы мирно прошлись туда, куда собирались. Неспешно зашли в контору, сели напротив господина Койвина. Я думал, он будет бухтеть, раз уж звал через Хейлу дважды, но он просто протянул мне бумаги. Сказал, что, мол, срочный заказ.

Я достал содержимое уже раз вскрытого им конверта.

− Ну…, − начал комментировать я прочитанное, − будут в Угольной Спирали похороны. Чернить небо. Через четыре дня. Слушайте, «Северное сияние» не успеет − это на самой границе нашего ведения и до туда лететь почти двое суток…

− Заказали два экипажа, так что ты летишь, − старик налил себе в стакан капельку дрянного пойла. − Совместные заказы крайне важны для репутации базы, сам знаешь, − мрачно бросил затем он, и, как ему и следовало, вздохнул. Дивен как-то неуютно перемялся у меня на спине. Меня кольнули через пальто механические его когти.

− А чей второй экипаж?

− Тайриса, − ответил, пожевав губы Койвин, − вы, кажется знакомы…

− А, Тайрис хороший парень. У него нет одного глаза, и он копит на протез сколько я его знаю…, − улыбнулся я своей словоохотливости и задумался, прикидывая срок нашего знакомства, − лет пять. Заказать два экипажа − это какие же деньжиша нужно иметь, кого хоть хоронят?

Разлилось молчание. Как из опрокинутой бутылки пиво разлилось. Я прочитал всю бумагу дальше.

− А. Мой отец умер. Не выполнил, значит, обещания, старик. Проклятье…

Я откинулся на спинку кресла, прищемил Дивена − забыл, что он там, и больно стукнулся о него головой. Кот перелез ко мне на колени и посмотрел, как на дурака. Господин Койвин смотрел на меня тоже как на дурака, но достойного всяческих жалостей.

Я встал, стряхнул Дивена с колен и вышел из конторы, не прощаясь. Нужно лететь, значит нужно. Скорей бы лететь… куда угодно лишь бы убраться с земли наконец. Только день здесь − уже опостылело. Я по дороге достал из кармана сегодняшний чек.

Дивен догнал меня уже на полпути в ювелирную лавку.

Глава 2. Дорога к Угольной Спирали

Сайрика смотрела своими большими чёрными глазами на кулон, который болтался перед ней на цепочке как на чудо-юдо. Она сидела на лавочке у проходной завода. Живот у неё был очень большой. Мне казалось, что с таким уже идут на сохранение. Беременность вообще очень ей шла, но сейчас я думал только о том, почему она так странно разглядывает кулон. Я улыбнулся:

− Ну, давай, что ли одену?

Она промолчала, опустила глаза, а потом словно встрепенулась, убрала своими ловкими механическими пальчиками тёмные тугие косы от шеи, и прошептала:

− Одевай.

Я начал расстёгивать аккуратный замочек на цепочке. Набрал в грудь воздуха − такой важный для нас троих момент, начал говорить, что мол, де скоро вернусь, туда-сюда сплавать − всего неделя, а там ещё с месяц-другой подождать уж и с новым горожанином познакомлюсь, перекинул ей цепочку через шею, и тут только заметил − у неё ухо сверху было проколото. А там − в ещё не зажившей ранке обручальное колечко. Я сморгнул. Сайрика несколько дней назад вышла замуж.

У меня опустились руки − я правду говорю − такое со мной случилось в первый раз − раньше я думал, что это просто так для красного словца говорят, что, мол, опускаются руки. Нет. Так правда бывает.

Кулон уехал с цепочки, и упал ей куда-то на большой живот. Сайрика вздохнула и сникла. Она ждала, что я теперь буду делать − орать на неё или, может быть, ударю?! Я обошел её кругом. Правда кругом − она теперь совсем кругленькая. Набрал в лёгкие воздуха, подумал что-то сказать, но вместо этого шумно выдохнул. Потом опять собрался говорить, но так и не придумал ничего путного.

− Мы с тобой встречались семь с половиной лет, − напомнила мне спокойно и тихо Сайрика, − последние полтора года я ношу под сердцем твоего ребёнка.

− Да! − выкрикнул я, оттого, что понял, что именно с этого я сам и собирался начать, − именно!

− За это время ты не собрался жениться на мне…

− Ну и что же?

− Я устала ждать, когда ты у себя в небе вспомнишь обо мне.

− Ты мне изменяла с Дивеном, − догадался я, пытаясь хоть как-то обосновать для себя происходящее.

− Нет.

− Не изменяла? Вы… вы что, не спали из уважения ко мне? Он женился на тебе, ты пошла за него, а вы… не спали?!

− Это не Дивен. Дивен просто ходил со мной везде как… посольство от тебя. О моём… браке он не знал, ты не сердись на него. Он не знал. Но с моим мужем мы действительно не спали из уважения к тебе, и к твоему сыну. Мы не плохие механоиды, Кай, − вот только теперь она смахнула с края глаза слезинку, − мы просто… живём, как умеем и как нам кажется…

− …счастливее будет, − закончил я за неё известную фразу, и на этом слова у меня закончились.

Я сел на лавочку рядом с ней. Помолчали мы немного, она рассеяно смаргивая бусинки слёз, искала кулон в складках одежды я её обнял одной рукой за плечо. Вздохнул. Сказал:

− А у меня вчера отец умер… сегодня вечером лечу его хоронить… два дня пути до Угольных Спиралей. Небо должно быть черным в белую ночь… если за то, чтобы сжечь моего родителя позрелищней готовы платить такие деньги, наверное, он не зря жил. Как ты думаешь, росинка моя?

Она разревелась. Нашла кулон, наконец, я вздохнул, вдел ей его на цепочку и застегнул. У меня будет сын, а женщины больше нет. Я посмотрел на неё, стало приторно жалко:

− Ну… хочешь быть счастливой… ну… что делать − будь счастливой, только так, чтобы по-настоящему, а не тяп-ляп. И ты уж в этот раз не ошибайся, не трать кучу лет на парня, с которым тебе потом никак, − я достал платок и вытер ей все слёзы. И поцеловал в раскрасневшийся носик. А вот её механические пальчики я больше никогда не смогу ей поцеловать: второй, четвёртый, мизинчик, а потом перепоночку между вторым и третьим, у неё там особенное место. А он-то знает о нём?

Я вздохнул, и начал вставать, чтобы уходить. Навстречу к нам шел парень с завода Сайрики − его, кажется, звали Руртом. Великовозрастный, в меру обеспеченный, дурак, который постоянно сидит в конторе, что над цехом, в котором работает Сайрика. Говорить с ним противно: он вечно мямлит и смотрит будто бы близоруко, но в действительности − очень внимательно, и всегда прямо в глаза. Плешивый к тому же. Увидев нас вместе, он встал столбом и побледнел. Посмотрел на слёзы Сайрики с таким видом, словно хотел их прочесть вместо утренней газеты. Я глянул на его ухо.

− Это он? − спросил я сквозь зубы. Руки сжались, кожа на костяшках чуть не затрещала.

Сайрика отдала знак согласия.

Что со мной было потом, я плохо помню.

Из долговой ямы меня выкупал, ясное дело, Дивен, который и до того потратился на кулон (моих денег всё-таки не хватило), а теперь отдал всё до последней черточки в чековой книжке. Самому Руртому досталось не так и много − нас разнимать прибежал народ с проходной, и я переключился на них, а дальше я, кажется, подрался с половиной заводской охраны. Под конец, я перекинулся лисом и пустил в ход зубы и когти, перескакивая с одного противника на другого, но меня успокоил чей-то точный удар по голове, а потом ещё раз, для уверенности, со всей силы пригрели башкой о мостовую. В общем, повеселился я на славу, а завод где работают Сайрика и Руртом (собственно − «Изразцы») очень щедро платит службе приставов, и штраф был ого-какой. Я даже цифру запомнить не смог, что было в общем, не удивительно учитывая моё состояние.

Дивен отнёс меня на Лёгкую. Он же вызывал врача. Мне досталось что надо − я не мог обернуться назад, в механоидную ипостась, не мог поднять головы, толком открыть глаз и если брался говорить, то нёс околесицу.

Врач меня осматривал уже, должно быть, в кредит: всё наше здравоохранение сейчас болталось у Сайрики на шее, но кажется, я видел, как с доктором рассчитывался господин Койвин. Ну, этот с нас высчитает. Кажется, был вечер. Нужно было лететь.

Рек метался как угорелый, делая всё подряд, я пытался им руководить, но выходило у меня что-то не вполне подобающее. Словом, беда.

− Мы заказ сорвём…, − прошептал я Дивену, который стоял рядом и глядел в предписание врача. Господин Койвин встал на цыпочки, заглянул ему через плечо, и махнул от разочарования рукой засопев, как он всегда делает, когда понимает, что дело − дрянь.

− Мастер Койвин, что случится, если вы не совершите один вылет? − уточнил у него Дивен, надеясь, что в этом случае не произойдет ничего страшного.

− Потеряем многие будущие совместные заказы, сынок, − грустно сказал толстяк и удрученно подмигнул ему мол «так-то». Надел шляпу. Вышел. Дивен посмотрел на меня грустно-грустно. Я понял, что он меня не бросит. Меня здорово повело. Замутило, вся картинка разъехалась, я попытался свернуться в клубок, но толком не смог, поскольку запутался в собственных конечностях.

− Нужно лететь, − изрек я, пытаясь не выключаться, но веки были слишком тяжелыми, да и без них в глазах темнело, − Рек, поднимай Лёгкую.

− Молчи уже, − задумчиво произнёс кот, одевая куртку, чтобы, видимо, пойти в аптеку, − Рек, я скоро вернусь.

− Дивен, − позвал я его в полусне, − Дивен! − он наклонился ко мне, с таким видом, что я понял, что уже до смерти ему надоел, но информация была сверхважной, и я прошептал ему на ухо страшным пророческим шепотом, − ничего не поручай Реку, когда мы на земле! − набрал воздуха в лёгкие и из последних сил выдавил из себя, − никогда!

Потом опять плохо помню.

Как я понял из более поздних объяснений Река, в ту ночь парень с готовностью, достойной лучшего применения, принял командование на себя. Первым делом он зачислил к нам в штат свою новую девушку по имени Вайранн (ей было пятнадцать), а вторым − Дивена. Каким образом господин Койвин добился для всего этого балагана назначения на пересечение межей по линии ПОРЗа − я не знаю. То есть я знаю технически − как.

Он купил Вайранн к нам на временное, а Дивена взял пассажиром − тот договорился со своим мастером на то, что привезёт несколько редких деталей из Угольной Спирали − они и правда ждали оттуда, как и из нескольких других городов, оказии. Но я не понимаю, как господин Койвин допустил, чтобы этот паноптикум вёл дирижабль, и как Лёгкая на это согласилась. А хотя и этому было объяснение − Лёгкая не желала терять заказ, а Койвин просто не был воздушных дел мастером. Он был начальником по линии администрации, то есть, иными словами − не имевшим о полётах никакого понятия − старым дураком.

Мне стало чуть получше где-то к утру, и я смог проверить куда и как мы летим. Поглядел также и то, как мы заполнились для задания. По итогам инспекции, я нашел, наверное, миллиард недочётов и выписал это всё Реку сотоварищи, но в целом парнишку оставалось только поблагодарить − он действительно поднял дирижабль в небо и повёл его работать. Дивену я тоже выдал благодарность за то, что не пустил детей одних, но в нашем деле он ничего не понимал, и Рек этим на всю катушку пользовался.

Это было не очень хорошо, но Рек был молодцом, у меня не было повода ему не доверять, ведь сам я начинал, когда был ещё моложе.

Сейчас мне было двадцать девять. Я пришел в бизнес четырнадцать лет назад. Меня ещё подростком купили из работного дома после трагической гибели прошлого судна и экипажа. «Северное сияние», всегда было не богатым, и меня старик Койвин выбрал по двум причинам: я очень любил небо и стоил гроши − Центр хотел за меня чуть больше компенсации расходов на моё содержание до пятнадцати лет, а в работных домах шестой ступени почти не содержат: я до сих пор помню, как Койвин накормил меня досыта − это было вообще первое чувство насыщения в моей жизни которое я помнил, и после него долго и сильно болел живот (Река я поэтому сразу досыта не кормил).

Центр предупредил Койвина, что я − оборотень, который на тот момент выбирал свою преимущественную ипостась, и если я вдруг решил бы остаться механическим зверем, который лишь в определённые фазы Луны сможет принимать облик механоида, то это − личное невезение Койвина, и Центр снимает с себя ответственность за это. Старик, на моё счастье, решил рискнуть.

Он взял меня, озлобленного на мир паренька и уже почти убеждённого лиса, с собой на аэросалон в Холодных Танцах, где собирался приобрести подержанный дирижабль. В целях экономии на железнодорожных билетах, я всю дорогу сидел в багажной сумке. Потом я выбрался, и увидел приготовленные к продаже воздушные суда.

Аэросалон в Холодных Танцах − это такая захудалая провинциальная ярмарка, где за сдельную плату сбывают раз в несколько лет полуживые дирижабли и планеры, но мне было всё равно − я увидел свой заветный билетик в небо, и схватился за него со всей силы, что у меня была, а парень я крепкий. Именно тогда с моей преимущественной ипостасью всё стало решено.

Продавец, с которым Койвин заключил сделку, был раньше лётчиком, весьма охотливым на советы. Он рассказал мне самые основные правила управления, и один раз даже показал на примере. У меня тогда страха не было, Койвин действительно думал, что управлять дирижаблем − просто. В общем, назад мы приплыли по воздуху − я правил сам, при этом буквально раздуваясь от чувства собственной важности и восторга.

По воле Сотворителя, тогда мы не разбились, хотя оглядываясь назад сегодня − я искренне не понимаю почему. Потом у меня было много тренировок, много ремонтов. Я так боялся упустить свой шанс, что дешевый (как и всё, приобретаемое «Северным сиянием») плавучий эллинг стал моим, вторым после дирижабля, домом. Другого жилья на земле я не снял до сих пор.

Первый заказ поступил через два месяца из Изразцов. Я справился, и понеслось: заказы, профилактика, тренировки, ремонты, заказы, тренировки, заказы, заказы…

Когда я свалился с температурой, то даже не понял сперва, что это − перестройка по преимущественной ипостаси − настолько давно я не оборачивался лисом. И вот по прошествии лет, я остался в основном − парнем с двумя руками, двумя ногами и головой − ни единого хвоста в комплекте, как правило, не имеется. Хотя нужно признать, что свою Луну я до сих пор использую по полной − небо кажется мне совсем иным, когда я лис. Оно одновременно − и дальше и ближе.

К сожалению, тот, мой самый первый дирижабль, которого звали Бросок, умер через четыре года службы. Койвин, конечно, бранил меня за это, хотя даже он понимал, что четыре года работы для этого дремучего старика − был чрезвычайно долгий срок.

Потом я купил Лёгкую. Итак, она была со мной последние десять лет.

А Река мы приобрели всего три года назад. Парень был ещё дешевле, чем я. По непроверенным данным, Койвину за то, что он согласился трудоустроить это ходячее недоразумение, лично доплатил мастер работного дома. Хоть Рек и не тянул на учёного мужа, умственные способности и прилежность паренька не позволяли его выгнать ниже седьмой ступени и вовсе пустить на мор в угольных разработках, но все считали, что для реального дела он не пригоден: Рек, по мнению наставников, был очень невнимательным и невезучим.

Слава у него была до того дурной, что Койвин сомневался перед покупкой, но я побеседовал с парнем и велел его брать: у него в душе было небо. Для меня Рек − совершенно нормальный смуглый четырнадцатилетний высокий и тощий подросток, с механическим плечевым поясом и большой тягой к противоположному полу. Я позволяю ему править Лёгкой даже в сильный ветер, одним словом − доверяю свою жизнь и здоровье дирижабля. Так что я не в первый и не в последний раз доверял ему сейчас, позволяя себе валяться в полубессознательном состоянии.

Но это всё − в небе. К сожалению, земля − совсем другое дело.

Впрочем, сейчас мы были именно в небе. Ветер для нас был, на счастье, попутным. Тут нужно сказать, что Лёгкая, кем бы она не работала до меня, скорее всего была наблюдательным дирижаблем, задача которого была − зависнуть где-нибудь в безветренном месте и ждать, ждать, ждать… Она была тихоходом, и от того, «Северное сияние» сильно зависело от погоды.

Но с опытом я всё больше учился общаться с воздушными течениями родного края − это была моя главная ценность для ПОРЗа, и тому же я учил Река. И так, в зоне нашей ответственности мы были почти свободны − ветра я чувствовал собственной шкурой и знал, когда, куда они подуют и как (на точные приборы у нас всё равно не было денег).

Словом, теперь я видел, что Рек многое усвоил. В общем, Лёгкая была скорее довольна, чем нет Реком, и была очень недовольна мной.

«Такие как ты, только засоряют небо воздухом, который выдыхают!» − выговаривала она мне всякий раз, как я подключался к её ликровой системе.

В ликровую заводь лучше было вообще не соваться − вечный её бубнёж на больную голову становился и вовсе непереносим: и то ей не так и это не эдак. Дивена она, к слову, не переносила на дух. На мою беду, ликру мне нужно было теперь чистить часто − каждые три часа по пятнадцать минут. Ночью я просто клал лапу в ликровую заводь, и Лёгкая сама подключалась к клапану.

Тут мне повезло − обычно говорят, когда нужно часто чистить ликру − оставайтесь дома, а мой дом − это Лёгкая и была. У нас с ней была идеальная совместимость по ликровым признакам, − если, я, допустим, был бы ранен, и потерял бы много ликры − меня просто можно было бы подцепить к ней в ликровый круг − и я вот я был бы спасён. Жаль, что у дирижаблей не бывает крови − я думаю, что кровная совместимость у нас тоже была бы как надо. Но её тяга к высказыванию своего мнения… о Сотворитель… она одна не щадила меня.

А хотя − ну, за что меня было щадить? Сайрика была права, я просто не собрался быть с ней как надо, а жениться мне не мешало ничего − церемония занимала три минуты, и самая дешевая стоила как два средних обеда: мы могли обойтись без колец, нарядов и обещаний. Вполне возможно, Сайрике даже дали бы отдельную комнату в общежитии, где я смог бы раз от раза ночевать за счёт ПОРЗа.

Но мне было приятно болтаться между небом и землёй во всех отношениях, я и болтался. Я и сейчас понимал, что она имела право сделать то, что сделала, и где-то даже готов был понять, что то, что произошло − это хорошо, но… но только мне было как-то мазохистки приятно осознавать, что мне было так плохо физически, что для моральных переживаний осталось не так и много страдательной квоты.

Ну а когда мне полегчало, я уже, вроде как, и успокоился. Но это я здесь успокоился, в небе. Я начал несколько переживать за то, что будет, когда мне придётся опять спускаться вниз, тем более возвращаться в Изразцы, и, оттого остро нуждаясь в кампании, приплёлся с виноватым видом с Дивену. Устроился в кресле напротив, свернувшись и сделав вид, что почти сразу же задремал.

Сам же я наблюдал, как Дивен корпеет над своими маленькими часовыми механизмами (он взял работу с собой), и я был рад, что он тут, рядом. Казалось, что мой мир, в котором и Дивен, и Лёгкая с командой, и небо, покрыт какой-то очень тонкой оболочкой на подобии мыльного пузыря, а за ней − тёмная и страшная пустота. Но что было грустить? Мы выкрутились с заказом на этот раз, но… нет. Так думать не пойдёт − выкрутились и ладно. Это сейчас было главное. И я надеялся, что Сайрика будет счастлива. Счастлива, а значит, что-то у меня в жизни уже и получилось. Ох, запутался в мыслях… я спрятал морду под рыжий мех хвоста.

− Тебе уже можно оборачиваться, − промямлил Дивен, я поднял голову и навострил уши, − тебе уже можно оборачиваться, − повторил он, чуть отодвинувшись от часового механизма, и начав его разглядывать от угла, − доктор сказал, что когда ты начнёшь маяться бездельем, то можно оборачиваться и возвращаться к обычной работе.

− Вот как, − хищно произнёс я, перекинулся, огляделся, и выйдя из кают кампании рявкнул, − Рек! А ну сюда! Увижу ещё раз, что грязь такая − языком будешь вылизывать!

В действительности, с санитарной обстановкой на судне у нас всё было в порядке. Я рисовался, чтобы всех (себя главным образом) подбодрить. На самом деле мне снова было страшно, и я опять не мог понять почему.

Глава 3. Большой дирижабль Энкорра

Принцип работы ПОРЗа прост: в действительности небо вовсе не перекрашивается, то что вы видите − это оптическая иллюзия. Мы распыляем в атмосфере на определённой высоте сложные нетоксичные газы, при необходимости − пропускаем через них магнитные линии. И в итоге кажется, что небо изменило цветовую гамму, светится выписывая сполохами ваше имя, ну, или как в нашем случае − стремительно темнеет. В действительности, рабочие газы собираются у верхних границ межей, и город, там образом, чем-то напоминает игрушечный шар со снегом, у которого вместо хрустальной оболочки межи, а место стеклянной крошки, имитирующей снежинки − красящие газы.

Что же касается темноты, то тут нужно не столько чтобы небо стало «черным», сколько то, чтобы на его фоне хорошо было видно представление: салют, или световую феерию, погребальный костёр… Но чем светлее небо изначально, чем ярче оно над межами, тем задача сложнее, и тут наши заказчики оказались правы позвав сразу два дирижабля − это гарантировало то, что результат получится что надо.

Мы прибыли вовремя и во всеоружии − я чувствовал себя просто великолепно, когда за что-нибудь держался (так меня ещё пошатывало). После того, как мы пересекли межи, то покружили немного над городом, выискивая коллег, и выяснили, что город оказался в трауре. Весь.

«Когда ты сдохнешь − о тебе никто не вспомнит», − объявила мне Лёгкая, когда я делал последние корректировки курса.

«О тебе и при жизни-то все забыли», − попытался сумничать я, и взглянул за окно, вниз. Черные флаги вяло трепыхались и тут, и там, окна домов были зашторены, мелкие лавки закрыты.

Угольные Спирали − большой город, чуть меньше Изразцов, но при этом куда как богаче. Через него проходит неслабый пассажиропоток, и много грузов − куча механоидов и големов, которые сейчас находятся в городе − не отсюда, и события городского масштаба их не касаются и им не интересны, но тем не менее, казалось, что всё затихло, помрачнело, словом, город грустно прижал уши. Мне это не понравилось − оставляло не приятное и лживое в чём-то, впечатление.

Наконец, мы высмотрели второй дирижабль ПОРЗа, и я очень удивился, как мы вообще кроме него могли хоть что-то рассмотреть: такой он был огромный. Ну Тайрис, зараза, поднялся. Где он только нашел столько денег, второй глаз, что ли продал? Я начал про себя прикидывать объём баллона и сколько эта зараза должна жрать при плавании, а Реку крикнул:

− Давай к ним!

− Ух ты, Кай, а почему у тебя не такой большой? − я смерил глазами девушку Река. Как там её звали? Вай… Вай…. Забыл. А, ладно − я буду звать её Вай-Вай, тем более всё равно Лёгкая её уже никогда не простит за то, что она только что сказала, и второй раз на этом дирижабле ноги её не будет никогда.

− Потому, что дирижабль должен быть правильным, а не большим, Вай-Вай. Вот Лёгкая, − я положил руку на стену, с ласковой уверенностью и надеждой подлизаться, − правильный дирижабль − она кормит себя и нас с Реком, а это недоразумение пустило бы своими аппетитами «Северное сияние» по ветру.

− Будь у тебя столько заказов, чтобы они оправдывали дирижабль такого размера, ты мог бы купить ещё несколько мест в команде, − не унималась девчонка.

− А зачем мне ещё несколько мест в команде? − беспечно задал я риторический вопрос, любуясь тем, как грациозно мы спускаемся.

− Жениться, − завершила логическую цепочку Вай-Вай и немедленно получила «дружеский» подзатыльник. Ох, Сайрика… я не мог привыкнуть к мысли, что я теперь один. Я её запомнил, эту мысль, да, но привыкнуть − никак.

Мы спустились. Я вздохнул и скомандовал:

− За работу!

Через четверть часа, мы с мастером второго дирижабля молча смотрели друг на друга. Это был совершенно точно не Тайрис и не его экипаж. Я созерцал его − как нечто, что мне не нравится, он меня как досадное, но очень привязчивое, недоразумение.

Сперва он велел нам отчаливать, потому что на это посадочное место он ждёт команду ПОРЗа, а потом, узнав, что это и есть мы, впал в вот такое безмолвие, в течении которого я демонстрировал взглядом как мог всю свою лучезарную неприязнь. Наконец он спросил:

− Доложите о комплектации реактивами что ли…

− Всё готово у нас, − «доложил» я. Он протянул мне переданные помощницей (у него была личная административная помощница) бумаги.

− Просто проставьте галочки в спецификации.

Я с надменным видом передал бумаги Реку не смотря в них. Парень с минуту повертел документы в руках, а потом спросил:

− Кай, это что?

− Просто проставь галочки какие у нас реактивы есть и укажи их количество.

− У нас ничего этого нет − я взял то, что нужно для чернения неба, Кай.

− Вообще ничего этого нет? − уточнил я, не сводя глаз с мастера большого дирижабля, у которого вот-вот должен был начаться какой-нибудь нервный тик, а пропустить этот момент я никак не мог.

− Неа…, − протянул парнишка, − я всю эту чепуху не брал, зачем она нам?

− То есть ты видел эту спецификацию перед полётом? − переспросил я для уверенности.

− Да не смотрел я эти спецификации − я что, без них не знаю, что делать? − с видом оскорблённой невинности раздразнился он.

Лучше бы мы вообще сюда не летели.

− Господин Кай, − вежливо и тихо, как к умалишенному, обратился ко мне мастер-большого-дирижабля, − вам знакома специфика неба Угольных Спиралей?

− Да, я выполнил два заказа здесь, − гордо ответствовал я.

− В таком случае, каким образом ваш ученик мог предположить, что достижения цвета 854697 в данных условиях возможно с помощью стандартного набора реактивов? − почти промурлыкал он, и я понял, что возможно мы будем сегодня драться.

− Таким, что это небо ничем не отличается от всего остального неба, я полагаю, − так же нарочито медленно произнёс я, и незаметно опустил руку в карман, где всегда держал пару гаек для утяжеления кулака при первом ударе.

− Хорошо, представьте тогда свою команду, я хочу познакомиться с вашим химиком.

− Рад знакомству, − я улыбнулся и отдал соответствующие знаки, − я наш химик, штурман, баллист, первый, второй, третий и четвёртый механики, оператор всех пушек и руководитель этого безобразия. А это, − я положил руку на плечо Реку, − мой заместитель по всем вопросам. Например, в этот раз дирижабль к полёту готовил он, − решил я похвастаться, но потом понял, что хвастаться тут нечем, и руку убрал.

− А я его девушка! − поспешила представиться Вай-Вай, − я воздушная гимнастка!

Дивен поймал на себе полный надежды взгляд моего оппонента и грустно признался:

− Я здесь оказался случайно, мастер… кто-то должен был дотащить до дирижабля команду, − Дивен глянул на Река и исправился, − не всю, хотя бы четверых механиков, штурмана и руководителя…

− Два механоида − достаточная команда для работы на таком дирижабле, как Лёгкая, − с некоторым укором напомнил я. Вообще-то такому воздухоплавателю как тому, что был передо мной, следовало бы знать это.

− Вы должны были подобрать дополнительный персонал на станции в Каменной Пыли, − поставил меня в известность вышеозначенный воздухоплаватель.

Я продолжал на него смотреть, а Рек с глупым видом протянул мне согнутые в пять погибелей и потрёпанные по краям бумаги, среди которых и правда было требование о дополнительных механоидах от ПОРЗа, и ещё страниц двадцать дополнительных указаний по заказу. Ах вот где оказывается был экипаж Тайриса!.. Ну, по крайней мере это прояснилось.

− У тебя это было с самого начала?

− Ну да… Койвин дал мне, вы ведь бумаги держать не могли…

− Ты мне этого не показывал. Почему?

− Вам же читать было нельзя, вас от чтения блевать тянуло, − объяснил мне парнишка.

Я от беспомощности кивнул с важным видом. Прилетели.

Всё это время я продолжал устремлять взгляд полный ядовитой самоуверенности и элегантно сдерживаемой враждебности на своего коллегу. Тот сам себе грустно кивнул. Нервный тик у него так и не начался.

− Пойдёмте со мной, − подвёл итог разговору мастер, и я вынуждено переместился на вражескую территорию для продолжения ведения переговоров. Река я с собой не взял.

Пока мы шли до каюты мастера, спесь с меня, по некоторому количеству размышлений, слетела, и я полностью погрузился в мысли о том, что заказ мы, фактически, провалили, что этот гигант, отделанный внутри красной парчой и позолотой, не нуждается в нас, и придётся, по всей видимости, лететь домой на попутных ветрах, если таковые будут иметься, так как если мы сожжем ещё немного топлива, то в следующий раз подняться в воздух уже будет не на чем. То есть подняться в воздух мы сможем − управляемо лететь − нет.

В общем, события последних нескольких дней, а точнее всё, что произошло с момента покупки злосчастного кулона, очень хорошо можно было бы определить, как «финансовый и репутационный крах». Заказы обычного радиуса ответственности останутся за нами, но не более того.

Когда мы пришли на место проведения переговоров, мастер закрыл за нами дверь, достал пару стаканов, налил мне и себе. Я от выпивки отказался, честно объяснив причину. Заодно я рассказал, как и почему дирижабль поднимал в воздух и комплектовал перед плаванием четырнадцатилетний пацан, пока я валялся в отключке, почему не были изучены документы по заказу, почему у нас на борту воздушная гимнастка и часовщик-недоучка вместо дополнительного необходимого персонала.

Рассказал о том, какие и кода мы выполняли заказы, что умеем, чего не делали. Рассказал, как я никогда и ни у кого не учился, и что умею из химии. Показал полученные во время самостоятельного обучения шрамы от ожогов.

Потом я выслушал про проблемы мастера − ему нужен был второй дирижабль в помощь ввиду сложности заказа и большого объёма распыляемых реагентов. Его собственный дирижабль, Энкорра, мог перевозить много груза, долго оставаться в воздухе, и выполнять по пять-шесть заказов,\ не возвращаясь на базу. Так вот, этот заказ как раз был четвертым, и на нашу поддержку они рассчитывали.

Что касается пушек, то Энкорра, была универсальным судном в том смысле, что у неё были специализированные пушки для всех видов заказов. Но если брать каждый конкретный вид реагентов в отдельности, то пушек способных распылять выходило не так и много − на Лёгкой было больше подходящих орудий, ведь на моей красотке всё было универсально до полной безысходности.

В общем, подводя итог, получалось, что мы с мастером Кейриком (я удосужился узнать его имя) были нужны друг другу, и не было между нами никакой неприязни. Просто недопонимание, неудача, но неразрешимых проблем не было.

Чтобы выйти из положения, нужно было просто намешать нужное количество реактивов, да обучить Дивена и Вай-Вай обращаться с пушками на уровне чуть выше нулевого. Это все мы могли сделать.

Подбив итоги, мы решили действовать сообща. Кейрик отправился в город за материалом, а я вернулся на Лёгкую.

Ступив на борт, я раскинул руки и лучезарно улыбнувшись, объявил:

− Мы в деле!

Лёгкая недовольно забухтела. Начала ревновать меня к Энкорре. Я обернулся назад. Шикарное судно. Если бы у меня было такое, я был бы уже женат, и моя маленькая Сайрика всегда была бы со мной. Мы были бы уже знакомы с сыном, он хоть бы толкался, когда я подходил, а то Дивена он узнавал, а меня нет… Этого… как его там, его тоже возможно узнавал… мой сын.

Лёгкая заворчала громче, и я очнулся от мрачных мыслей. Ну, пусть ревнует. Может впредь сговорчивей будет.

Я собрал всех в кают-кампании, объяснил текущее положение дел, и Дивен сразу же мотнулся в город за той деталью, за которой приехал, пока не привезли материалы для реагентов. Рек с Вай-Вай тоже тихонько покинули помещение, обещав быть на Лёгкой (ну конечно, где им ещё уединиться-то), а я взял бумаги, которые должен был изучить, и пошел к себе.

Лёг на застеленную койку, положив ноги на стену (я так всегда читаю) и приступил к изучению материала. Слова там попадались сложные, и я закрыл глаза, пережидая пока голова перестанет кружиться, чтобы уделить им всё должное внимание.

Разбудил меня Дивен к ночи ближе. Проснувшись, я чувствовал себя совершенно разбитым, да и ноги затекли. Кот сходил куда-то, вернулся с книгой в руках, и присел в кресло напротив меня. Несколько раз попытался придвинулся ближе, но потом вспомнил, что на моём судне всё привинчено.

− Я поговорил с коллегами, вот − одолжил. Это книга в основном о твоём отце и том, что он сделал для этого города. Она иллюстрированная, так что прочесть сможешь даже ты, − закончил он, видя мою кривую мину. Он периодически отпускал шутки о моём мнимо ущербном образовании, которые я стоически терпел. Дело было в том, что я начинал в работном доме четвёртой ступени для инженеров, а закончил − в шестой для трудных подростков. На кухне послышался шум. Я оглянулся туда, но разбираться не стал. Дивен посмотрел на меня в упор и укоризненно, − словом, раньше здесь были угольные разработки…

− Были? − переспросил для имитации диалога я, и попытался размять затекшие конечности. Подпрыгнул до потолка, уцепившись за брусья.

− До тех пор, пока в угольных шахтах однажды нашли металл с необычными свойствами, − наставительно вздохнул он.

− Да, здесь компас частенько барахлит, и реагенты немного иначе себя ведут с магнитными линиями, − промямлил я, спрыгнув на пол, и вспомнил, что имел ввиду мастер Кейрик, когда спрашивал меня об особенностях этого неба. Здесь были особенности и немаленькие. Ладно, теперь-то я их вспомнил. Будем работать.

− Металл стали добывать и продавать, но это всё было до твоего отца. Весь город в трауре потому, что твой отец сделал его особенным, и создал возможность для его процветания − он научил город танцевать, − Дивен открыл мне книгу на центральной иллюстрации, и закончил с интонацией дешевого доморощенного сказителя, − танцевать в воздухе!..

Я тупо уставился в рисунок, а потом судорожно начал листать страницы заказа, глотая глазами чертежи.

− Что за… что за… что это такое?

− Танцующ…, − Дивена прервал грохот на кухне, и крик Вай-Вай.

− Что там? − уточнил я с леденящим душу пренебрежением.

− Ничего, − удивлённо протянул Дивен, − я просто попросил Река сделать нам чаю, тебе бы не помешало…

Не дослушав, я метнулся на кухню, сразу по прибытию поглядев на потолок. Как к нему оказалась прилеплена горлышком вверх турка, как она держалась, знал только один Сотворитель, но сразу под ней стояла, оттягивающая тунику с огромным кофейным пятом посреди груди Вай-Вай, и это было опасно − я рванул девушку за руку и этим спас от травмы, причинённой павшим вниз почти в тот же момент предметом кухонной утвари. Остатки горячего напитка окрасили кухню в коричневую крапинку, но ущерба личному составу не принесли. Я императивно стянул с Вай-Вай одежду на которую был пролит кофе и отшвырнул подальше.

− Эй! − завизжала она, но наткнувшись на мой ледяной взгляд, застыла. Я объяснился:

− Сваренный Реком на земле кофе может обладать свойствами разъедать текстиль и оставлять на коже химические ожоги. Платьице теперь на половые тряпки.

− Рек, а почему кофе, я же просил чаю, − вмешался в диалог Дивен.

− Ах, нужно было чай… − уныло протянул паренёк.

− Дивен, Вай-Вай, − обратился я к своей небольшой команде − ничего не поручайте Реку, когда он не земле. Не спрашивайте почему. Просто запомните и останетесь целы.

Из-за окон донёсся звук, однозначно свидетельствующий о том, что привезли реагенты.

− Ну, − ударил я в ладоши, − костюмы химзащиты сами-знаете-где, одевайтесь и за работу. Рек, ты просто постарайся выспаться к завтрашнему утру. Править Лёгкой завтра, возможно, будешь ты. А возможно править буду я, а ты палить из пяти пушек. Посмотрим, как пойдёт.

Мы переоделись и направились в нашу импровизированную лабораторию под открытым небом − благо, не было ни облачка. Когда я спускался, к нам подошел посыльный из почтовой службы. Мне было два послания: одно письмо от Сайрики. Там были или извинения, или проклятия. Я знал, что письмо не о том, что она родила потому, что в таком случае мне писал бы Центр. Я не открыл письма − не мог пока вести с ней диалог иной, кроме мысленного.

Второе − от отца. Там был небольшой прямоугольный свёрток с сургучовой печатью и моим именем на коричневой бумаге. Он прислал мне отложенный подарок. «Я обещал подарить тебе всё на свете, сын» − гласила сопроводительная карточка. В свёртке была упаковка цветных мелков.

Мы приступили к делу.

Глава 4. Черное небо белой ночи

В воздух мы поднялись в четыре утра. Распыление реагентов началось точно по графику, и к вечеру небо было нужного оттенка. Часов в шесть пополудни, под нами, в городе, раздался оглушительный треск, который, впрочем, не был лишен некоторой мелодичности. Здания, одно за другим стали отрываться от земли.

Они поднимались вверх, как воздушные шарики, прикреплённые к земле вместо тонких трогательных ниточек сверхпрочными цепями. Одни поднимались выше, другие оставались ниже, но все они − все без исключения, стремились ввысь, стремились к верхней границе атмосферы, как привязанные к морскому дну буйки стремятся вырваться за пределы плена водной глади.

Тело покойника парило на большой платформе в центре поднявшегося вверх для прощального парада, города. Я так никогда и не увидел его лица. Реагенты, продолжая взаимодействия, визуально сгущали несуществующие в действительности сумерки. Наши баллоны с сжиженным газом, как и баллоны Энкорры почти опустели, работа была закончена. Было темно. И стало тихо.

Вся моя команда, которая казалась мне сейчас такой многочисленной, собралась у смотрового стекла. Я сделал всем чаю, благо в моём исполнении всё было более, чем безопасно, и мы стали ждать.

Мы ждали прилюдного погребения механоида, с которым я имел наиболее близкий набор генов так, как маленькие дети ждут новогоднего салюта − совершенно волшебного и совершенно мистического события, которое перенесёт их из одного года в другой, сделает старше и мудрее одним росчерком света попрёк притихшего звёздного неба.

Вай-Вай села Реку на колени и положила ему голову на плечо. Я смотрел на эту парочку − было мне одиноко. Я не мог перестать думать о Сайрике. Запустил руку в карман, нащупал письмо, но открыть и прочесть опять испугался. Конечно, Дивен мог мне сказать, в чём я был не прав − такие как он, всё всегда знают наперёд. Но, глубоко в душе, сам я не понимал в чём виноват − я любил её, я работал ради неё как проклятый, я хотел, чтобы у нас всё было хорошо, и я точно знал, что она понимает меня. Она понимает зачем нужно разрисовывать небо.

Глядите − вот есть механоиды − их жизни скоротечны и порой не подвластны им. Многим из нас так сложно выразить чувства словами или жестами, или даже рисунком. И мы − живые мыслящие существа, мы можем создавать − мы можем творить, и наша немощь может быть выражена, отражена, может стать реальной таким бесчисленным множеством прекрасных, удивительных способов… мир − это огромный часовой механизм и всё важно в нём − каждая складочка на ножках карапуза, каждая морщинка на старческих руках. Но только если мы поделимся этим с кем-то ещё. Что стоит самое гениальное открытие, если о нём так никто и не узнал?..

И поэтому я должен раскрашивать зори − это важно − это часть бесконечного прекрасного водоворота выражения чувств. Такие как я, дают слово немым, возвращают слепым дар видеть − мы… мы делаем этот мир более завершенным. И Сайрика понимала это, она понимала меня, но отчего же так доконали её наши разлуки? Неужели же не верила она в глубине своей души, что я люблю её? Мне стало холодно и страшно от этой мысли, я вдруг подумал опять, что никогда уже не поцелую её между механических пальчиков.

Дивен положил мне руку на плечо, я взглянул на него, сокрушенно и виновато вздохнул, и улыбнулся. Там, внизу, погребальный костёр зажегся. Теперь нужно было успокоиться, подумать о вечном. Расслабиться. Всё удалось.

Огонь танцевал, пожирая тело великого мечтателя, с которым я никогда уже не познакомлюсь. Оранжевые языки пламени танцевали как мучимые ветром огромные шелковые шали. Вверх и вверх летели искорки и прогорали посреди парящего в небе города.

Внезапно загорелось ещё несколько костров. Языки огня начали перепрыгивать с одного двора дома на другой словно струи воды танцующих фонтанов. Они разгорались и гасли безвредно для города, переплетались в воздухе, словно танцоры, ласкали друг друга, как преступные любовники, пожираемые страстью. Несколько домов, оторвались от своих привязей и устремились вбок, меняясь местами постепенно уходя вверх, их ловили другие цепи и подтаскивали вниз в такт музыке. Танцующий город исполнял последний прощальный вальс для своего создателя, скользя по воздуху в сари из огня и ветра.

Я поперхнулся чаем, и прохрипел:

− Вниз! − закашлявшись, я не смог продолжить дальше фразу, которую хотел выстроить нецензурно. Дивен услужливо похлопал меня по спине, я прокашлялся и заорал уже во всю глотку, кинувшись к мостику, − Вниз, Рек, вниз!

Нужно сказать, что парень меня опередил, и уже выполнял то, что я только хотел ему приказать.

Дивен и, сброшенная Реком с колен, Вай-Вай что-то у нас пытались выяснить, глядя, как мы опускаем судно, но что тут объяснять − огненная феерия, не место для дирижаблей − у нас под оболочкой − легко воспламеняющий газ, и не важно, что за дирижабль − большой или маленький − Лёгкая или Энкорра − огонь − это смерть для судна и возможно − для экипажа.

Кстати, об Энкорре − я глянул на них − ребята также начали снижаться. По моей просьбе, Дивен проглядел все присланные нам бумаги, об огненной феерии не было сказано ни слова. Нас не предупредили, а мы остались в воздухе, на всякий случай. Случайность ли это была, небрежность, или город точил на ПОРЗ зуб − я не знаю, но мы были в опасности.

Спуститься для дирижабля − простая задача, но город под нами постоянно менялся − здания перемещались вверх, вниз, вправо и влево, и мы, так получалось, плыли посреди городских улиц и сполохов огня. Энкорру я потерял из виду, и волновался за дирижабль.

На Лёгкой, не считая музыки, приглушенно доносившейся снаружи, была относительная тишина − только моторы работали. Все, должно быть закрепились, как могли, и смотрели, как я правил. Оставалось немного, когда я услышал тот звук, который не нравился мне раньше. Я отправил Река смотреть что с мотором, но раньше, чем парень добрался до него, неприятный тон перешел в скрежет. Руки мои похолодели, а потом наступила настоящая тишина.

− Сдох! − крикнул Рек из моторного, − мастер, мотор умер! − погребальные гимны бросились в гондолу на место звуков двигателей.

Нас несло безумными ветрами от танцующих зданий. Я мог только править, но уже не выбирать куда плыть. Пальцы стали каменными. Внезапно, прямо перед нами вынырнула из сужавшегося переулка Энкорра, нас понесло на неё, ребята попытались уйти выше, и я с ужасом увидел, как огненный поток направляется к их оболочке. Я смотрел на это совершенно молча, недвижимо.

И прекрасный большой дирижабль вспыхнул, как факел. Оболочка Энкорры обладала несколькими независимыми отсеками, которые сейчас изолировались друг от друга с помощью автоматических аварийных клапанов. Потому оболочка загорелась не вся, но судно начало терять высоту − весь личный состав погибнет, если не освободить гондолу и не замедлить падения.

− Правь на них! − Крикнул я, передавая штурвал Дивену, чтобы тот его отдал Реку, когда он добежит до мостика, а сам мотнулся за тросами.

− Но там же пожар! − крикнул мне во след кот, понимая, что наши судьбы уже вырваны из наших собственных рук, или лап.

− Выполнять! − рявкнул я.

− Кай, вы куда? − попыталась выяснить Вай-Вай, пока я брал тросы, − Кай, вы чего? − уже не скрывала страха она, когда я открыл люк-для-идиотов, и увидел пылающую бездну в которую отсек за отсеком превращалась оболочка Энкорры − там, в гондоле, экипаж ещё был жив. Сам дирижабль страдал, но и у него был шанс выкарабкаться. Энкорра находилась чётко под нами.

Ну, тут у меня было два варианта: я пройду через пылающую часть оболочки насквозь и опалю свою рыжую шубку, или напорюсь на жесткие части конструкции, и поджарюсь.

Я прыгнул. Я знал, что нужно было делать. Горячий воздух пахнул мне в лицо, я летел вниз механоидом, чтобы ускорить падение. Держался я так долго, пока мог терпеть жар, но, когда стало совсем невмоготу, перекинулся лисом и уже так влетел в объятия огня. Моя механика это выдерживала, хотя шерсти не так повезло.

Я пролетел пылающий газ и приземлился на гондолу сверху − ещё несколько отделений оболочки замедляли её падение, трос уже начал натягиваться − горячий воздух поднимал Лёгкую вверх. Я перекинулся обратно, и заметался, пристёгивая трос, не делая при этом ни вдоха. Это заняло немного − секунд двадцать. Затем я перекинулся обратно лисом, трос натянулся, и гондолу Энкорры потянуло вверх − теперь баллон Лёгкой держал обе гондолы и под их тяжестью почти неуправляемый дирижабль должен был начать опускаться вниз. Ну, держись, Рек! Я в тебя всегда, парень, верил.

А меня поднимающейся гондолой тянуло на остатки прогорающей оболочки − в ипостаси лиса я мог потерпеть, но не слишком долго. К счастью, мастеру Кейрику удалось освободить гондолу от баллона изнутри, и ветер снёс пылающую громадину вбок, что спасло мою жизнь.

Всё это − от моего прыжка до уничтожения оболочки, считая все её защитные механизмы, разделение на отсеки, автоматические клапаны, огнеупорную пропитку тканей, заняло примерно полторы минуты. Я нашел собственный парашютный механизм гондолы, и увидел, что изнутри он был спущен, но повредился от жара и не сработал. Если бы не везение, Энкорра бы разбилась, и погребла под собой экипаж. Все прекрасно отлаженные на земле механизмы, все наши предосторожности − ничто против хитрости неба. Но у нас она ещё была − удача. Мы медленно начали дрейфовать вниз. Вырвались.

Рек великолепно справился со своей задачей, и остаток пути мы проделали с ювелирной, поистине, точностью. У меня здорово затекла шея следить за работой паренька, но всё было в порядке, он справился.

Я спрыгнул с крыши гондолы, ещё до того, как та коснулась земли. Взломал дверь, и начал помогать экипажу выбираться − дыма здесь было полно, и полно пострадавших. Лёгкая приземлилась недалеко, я к этому времени вывел уже половину экипажа.

Рек подоспел ко мне, когда я укладывал на землю сильно наглотавшуюся угарного газа девушку. Помощницу механика, если верить нашивкам. Она была, кажется без сознания, но тут было сложно разобрать − фонари улетели вместе с домами, а феерия подошла к концу.

− Ты просто молодец, парень! − поздравил его я, но сразу же вспомнил о потерпевшей, − ну а тут нужен нашатырь и подышать кислородом под давлением «4» минут пять. Справишься?

Он радостно кивнул, сияя как начищенный таз, а я опять пошел в гондолу Энкорры, впрочем, у двери меня встретил мастер и сказал, что всё в порядке − все вышли. Все живы. Я выдохнул. Мы немного пообщались, и Кейрик заверил меня, что теперь он мой должник, впрочем, много ли возьмёшь с воздухоплавателя без дирижабля?

Ко мне опять подбежали Дивен и Рек. Парень отрапортовался:

− Всё сделал.

− И как, она пришла в себя? − спросил я мягко, меня начало отпускать, и от того − мелко потрясывать.

− Кто? − тупо переспросил Рек.

− Девушка, я же велел тебе… − тут до меня дошло. Мы же были теперь на земле.

− Я подышал кислородом на «4» как вы сказали и нашатыря…

− Кай, чем нужно помочь? − вмешался Дивен.

Я рассказал ему правила первой помощи, и принялся было помогать сам, но понял, что это уже не к чему − Дивена, Вай-Вай и мастера Кейрика вполне хватало. Поозиравшись, я поплёлся смотреть что случилось с Лёгкой.

Спустился в моторную, нашел, в чём причина. Полетели те детали, которые я хотел заменить перед этим полётом, но не заменил потому, что Дивен заставил меня купить кулон. Дивен заставил? Нет…

Нет! Это как так вышло − либо кулон для сына, либо детали для дирижабля?! Можно раскрасить все зори мира, но в итоге не хватит на такой дирижабль, в котором было бы место для Сайрики! И чтоб я мог получить назначение для сына − сюда на свой дирижабль − так не получится! Так − не бывает!

Я могу работать сколько угодно, я могу вообще отказаться от обуви и ходить всесезонно голым, но иметь и семью, и небо − никак не могу! Почему?! Ведь я всё делал как надо! Не так, как Дивен это себе понимал, но так, как надо! Да, да Сайрика права, что ушла. Да, она права! Но в чём же я был не прав? Что любил её?! Что сам от неё не ушел?! Что я не сдался, что я не отпускал ни её, ни свою мечту? Ведь я не могу без неё жить. И без неба я жить не могу! Я не притворяюсь, не придуриваюсь − я живу только ими обоими! Так зачем мне это было каждый раз говорить? Проклятье!

Я очень редко раскидываю по моторному инструменты. Ещё реже я сижу, забившись в угол и в голос рычу, но именно в этот момент моей жизни со мной решила познакомиться моя мать.

Глава 5. Некоторые неочевидные аспекты раскрашивания зорь

Вошла она тихо, сложив чопорно руки на красивом траурном платье. Осанка у неё была породистая − годы не скрали её стати. Она была ещё не старой, хотя жизнь её и клонилась к закату. Нет, я не правильно сказал − она ещё не превратилась в старуху, но да, она уже была стара.

Я поднял на неё взгляд, ещё не понимая кто она такая, она представилась, назвав себя по имени. Спросила:

− Ваш дирижабль потерпел крушение, мастер Кай?

− Моё имя Кай, но я не мастер, и мой дирижабль сломался, но крушения не терпел. Загорелся не он. То была Энкорра.

− Что же, в том, что произошло с вами и вашими коллегами − моя вина. Вы поверите мне, если я скажу, что не знала о том, что похороны…

− Сотворитель, ну конечно же нет! − нетерпеливо оборвал я её глупые слова, вещая из угла, − огонь и горючие газы несовместимы! Разумеется, я вам не поверю!

− В таком случае, просто выпишите счёт на компенсацию ваших потерь, − сухо сказала она, чуть подправив осанку.

− Я ничего не потерял.

− Передайте это вашим коллегам, − покровительственно предложила мне гостья.

− Передавайте сами.

− Мой муж, − пряча в голосе слёзы и глотая возрастающее негодование произнесла старая женщина, − скончался лишь несколько дней назад, и сегодня, юноша, были его похороны, так имейте же…

− Знаете что, дамочка, − вспылил я, вскочив и обвиняюще указав пальцем на её сияющее черными кристаллами траурное платье, − сейчас тут только что два десятка механоидов чуть не скончалось. Из-за того, что Вы не смогли подумать об элементарном! − заканчивая фразу, я уже сам «подумал об элементарном», и понял кто передо мной. Опустил палец. Она посмотрела на меня разочаровано и горько так резюмировала:

− Кай.

Я прочистил горло, и заложив руки за спину для имитации пущей важности, стал продвигаться к выходу из моторного. Проходя мимо неё, я отдал ей знак скорого прощания, и она проследовала за мной по гондоле к выходу. На ходу она достала чековую книжку, отписала там и протянула мне:

− Вы и ваша команда испытали неудобства морального, скажем так, характера и моя честь требует их компенсировать некоторой суммой.

Воспитания я был невысокого, и потому сразу изучил чек. Сумма и впрямь была «некоторой».

− Ну что ж, спасибо.

Она остановилась, и в её осанке ненавязчиво читалось возрастающее чувство благородного оскорбления:

− Вам мало?

Я не смог сдержать добродушного смеха, который так меня и пробивал:

− Мне вас уже много. Возвращайтесь домой, ради Сотворителя.

У самого выхода, она поглядела красноречиво на застывшие в заключительном аккорде танца здания, и спросила:

− Вы получили отложенный подарок моего супруга?

− Да.

− Он считал, что в цветах заложено всё, что только…

− Я понял смысл этого подарка, − ответил я громче, раздраженнее и куда как более обиженно, чем собирался, − отчего? Отчего вы, госпожа, не узнав меня и не поговорив со мной сразу решили, что я не понимаю смысл этой вещи, что у меня нет и никогда не было связи с отцом?!

Вместо ответа она окинула пренебрежительным взглядом и Лёгкую, и мой потрёпанный плащ, который я купил ещё до встречи с Сайрикой, и заштопанную многократно её механическими пальчиками рубашку, и сношенные сапоги, досталось и непрезентабельной роже Река.

После, уже не прощаясь, она спустилась на землю, отошла немного, и перекинулась в бурую лисицу. Я видел, как это выглядит со стороны в первый раз. Лисица взглянула наверх, обнажая рыжие подпалины на шее, и расправила механические черные c золотой гравировкой… крылья?!

Я с открытым ртом глядел, как мама воспаряет вверх, и мне первый раз в жизни от жгучей обиды захотелось начистить харю генетике.

− Привет, ты как? − это подоспел Дивен, мы некоторое время обменивались взглядами, а позже он меня как всегда успокоил, − это протезные крылья. Ломаются всё время, должно быть. И вообще, как я понял, жена твоего отца не обязательно твоя мать − он ведь мог и второй, и третий раз жениться, а что до лисиц… у всех свои слабости.

Я хлопнул его что было сил сбоку по плечу:

− Точно! − и отправился к останкам Энкорры, оставив его потирать ушиб.

− Ты куда? − уточнил тоном «на всякий случай» Дивен.

− Проводить переговоры о запасных частях. И мастера обрадую, у него будет новое судно за счёт моей почтенной вероятной матушки.

− А у тебя?

− Ещё не решил: сапоги себе куплю или ногу кому-нибудь сломаю. И то, и то может ох и долго согревать!..

Мотор Лёгкой мы перебирали в восемь рук: я, мастер Кейрик, механик мастера Кейрика и Дивен. Рек ходил вокруг нас и дулся, но рисковать мотором я не мог. Через три часа дело было сделано, и мы могли отправляться в путь, но я принял решение переночевать в Угольных Спиралях, ведь весь экипаж не спал уже почти сутки, да и дирижаблю нужно было успокоиться, передохнуть.

Странно, но когда мы вышли на улицу, ни фельдшеры ни огнеборцы к месту крушения Энкорры ещё не прибыли. Здания тоже не опустились. Я, интереса ради, подошел к ближайшей цепи, попинал её немного, и по итогам этого исследования, был готов поклясться, что сила натяжения у неё больше нормальной. Пожав плечами, я выгреб бар Лёгкой почти под чистую оставив там только водку, и раздал спиртное страждущим.

Мы с Дивеном устроились в сторонке, где он у меня мой стаканчик и отобрал − мол, всё ещё нельзя. Мы грустно смотрели в черное обычное… ничего особенного.

− Я не привык сидеть так низко, − признался я.

− Что ты будешь делать, когда вернёшься? − начал гнуть свою нудную житейскую линию Дивен.

− То же самое, что делал… − пожал я трезвыми плечами.

− А Сайрика?

− Не надо о ней. Сайрика… пусть она будет счастлива. Я желаю ей всего наилучшего. Понимаешь… я правда хочу, чтобы она была счастлива.

− А если она не сможет этого без тебя?

− Дивен, не глупи. Она же выбрала другого механоида, − произнёс я медленно и успокоительно, − всё уже… − я зачем-то посмотрел на свои не слишком чистые пальцы, − всё уже кончено.

− Ты не спрашивал себя, почему она сделал это именно сейчас? У неё было семь лет для того, чтобы разочароваться в тебе.

− К чему ты клонишь, а, друг мой?

− Знаешь, я вообще не должен бы подобного говорить о… женщине, которая, по крайней мере, была твоей, но, по-моему, это всё гормональные всплески. Товарки за станком семь лет ей всё пели одну песню, Руртом этот тоже много лет уже ей предлагал…

− Чего? Ты-то откуда знаешь?

− Да пока тебя не было, − он неуютно провёл по шее и поморщился, − в общем, он перебрал разок, но там нормально всё закончилось.

− Так, а что…, − я поймал себя на полуслове, − ладно. Уже это всё дело прошлое. Если бы я хотел быть с ней, я бы женился.

− Ты не мог бы сделать для ваших отношений ничего хуже, чем жениться на ней.

− Прости, что?

− Ну погляди, как ты себя ведёшь, когда возвращаешься: идёшь в банк, заказываешь там… реагенты, запчасти, потом мне две бутылки пива купил − хоп! На стол. Потом ночью − к Сайрике. Она покормит. Утром − диагностика, дозаказ чего вам там не хватает, и дальше − профилактика-ремонт…

− К чему ты это всё? − оборвал я его словоохотливые излияния.

− Ты ставишь галочки, как я в технологической карте новых часов. Все галочки на месте − отдавать заказчику. Но я и Сайрика, и твои визиты в Изразцы − это не часы. И вот ты бы женился на ней, точно также, поставив галочку. Ничего не решив, ничего не определив для себя.

− Я не могу совместить её и небо, − ответил я серьёзно, − что я, во имя Сотворителя, должен, по твоему мнению, для себя решить?

− Не знаю, Кай. Я… не знаю, но пора что-то делать, куда-то уже двигаться. Так, как ты… так нельзя.

− Я не могу бросить то, что делаю. От ПОРЗа зависит больше!

− Кай, Сотворителя ради, я умоляю тебя − ну что зависит от ПОРЗа? Вы просто раскрашиваете…

− …зори. Мы раскрашивает зори, Дивен! Мы даём механоидам ту частичку нужного, тот оттенок необходимого, которого им без нас никогда и нигде не добыть. Ну, ты же часовщик − ты должен понимать, как это важно − чтобы всё, каждая малость была на своём месте.

− Как часовщик я понимаю, что часов без погрешности хода не бывает.

− Как часовщик ты должен понимать, что сделать эту погрешность меньше − в наших силах! Ты должен понимать, что нельзя пренебрегать малостью − одно слово, одно движение рук, один взгляд могут изменить и меняют всё − я на своём месте. Мне суждено Сотворителем быть там, − я ткнул пальцем в дрейфующую громаду, − и дочертить то, что Сотворитель не дочертил и докрасить то, что он не докрасил, и сделать этот мир в радиусе тысячи километров вокруг Изразцов − счастливее, а само − счастье полнее и многоцветнее, Дивен, многоцветнее! И тогда шестерёнки завертятся быстрей, и эти твои спиральки все и маятники…

− Ты правда в это веришь?

− А ты − нет?

− Нет, я не верю в эту религиозную чушь, − при этих его словах, я снова опустил руку в карман, но открыть письмо опять не решился. Хотя теперь я подумал, что там непременно что-то хорошее. А Дивен продолжил: − Случай, ты береги себя, и выздоравливай скорее.

− В смысле?

− В смысле двинуть тебе хочется хорошенько, а нельзя. Ты купил информацию о моём происхождении, чтобы бросить меня.

− Ну ладно тебе…

− Я просто не верю тебе больше, Кай.

Я закатил глаза. Не относиться же к этому, в конце, концов, серьёзно…

− А в меня − веришь?

Дивен усмехнулся:

− Это да…

− А мне можно вермута? − мы обернулись на Река. Я хлопнул его по плечу.

− Можно.

− Иди, возьми себе, − сказал Дивен, обнаружив, что ту бутылку, которую мы взяли с собой, он ненароком прикончил (впрочем, она была уже початой).

− Не давай ему поручений на земле, − нудно напомнил я.

− Да что может пойти не так? − раздраженно отмахнулся от меня Дивен, я проследил за Реком глазами. Тот направился к Лёгкой, но на полпути упал, как будто его что-то ударило по голове. Я бросился к парню − так и оказалось − волосы в крови, паренёк без сознания, в темноте я не мог определить, что случилось, но вскоре наткнулся на осколки стекла. Бутылка!

− Слушай, может ему в церковь сходить, а? Порчу, что ли, снять попробовать… − растеряно произнёс Дивен, подойдя к нам. Я стремительно поднялся во весь рост:

− Я! Тебе! Велел! Ничего! Не! Поручать! Реку! Когда! Он! На! Земле!

− Да ладно тебе, что я ему поручил?

− Налить себе!

Дивен сокрушенно вздохнул, и оправдался:

− Пойми, Кай, он просто бедовый парень.

− Он парень, которому я в воздухе доверю свою жизнь не задумываясь! А что я могу доверить тебе?

− Кай, хватит, ведь в этом никто не виноват…

Я толкнул Дивена и надвинулся на него:

− Кто виноват в урагане? Кто виноват в резком похолодании? Это случилось и ты − труп! В воздухе не ищут виноватых! Это земля, а это − небо! Это две разные вещи! И такие как ты своими правильными мозгами никогда не этого поймут!

− Уймись, − холодно сказал он, но я только начал:

− Если бы не ты, я не расстался бы с Сайрикой! Если бы не ты, не сломался бы двигатель! Рек теперь может умереть из-за тебя! Из-за твоего дурацкого никому не нужного кулона! Твоей придурочной уверенности, что всё вокруг тебе понятно и должно быть по-твоему правильно! А всё не так! Ты идиот, и твои идиотские убеждения калечат жизни!

Дивен подошел ко мне опасно близко. У него что-то блестело в глазах, но в этой темени, которую мы развели посреди белой ночи, я не мог понять, что именно. Я осёкся, он промолчал, а потом развернулся и ушел куда подальше.

Я всплеснул руками, и вернулся к ране Река. Как раз подоспела парочка крепких ребят из экипажа Энкорры. Выяснилось, что на борту, оказывается, был медик − при аварии он глотнул угарного газа, но сейчас уже пришел в себя настолько, чтобы помогать другим. Мы перенесли парня на Лёгкую, и там в его каюте было нормальное освещение.

Поскольку и медик, и аптечка и раненый скучковались, то я в узкой комнате только мешался. Поэтому покинул помещение, и собрался, было, выйти на воздух, но столкнулся с Кейриком. Рядом с ним стоял высокий (почти одного роста со мной) механоид в дорогой одежде. В тёмных волосах и бороде у него проседь прочертила пару линий. А со взглядом у него было что-то не то: может, слишком внимательный, может слишком спокойный, но, чтобы глядеть ему в глаза, сначала нужно было набраться определённой доли смелости.

− Позвольте вас познакомить, − быстро проговорил Кейрик, словно спешил куда-то, и выполнял формальности, − это молодой Кай, оператор этого судна, а это − мастер сердца Угольных спиралей…

− Кай, нам нужна ещё одна услуга ПОРЗа, − оборвал Кейрика мастер сердца, и я отметил, что он единственный, кто официально обратился ко мне именно так, как я считал правильным, не прибавив к этому ни высокомерного указания на возраст, ни подхалимажной отметки статуса, которого я не имел. Мимо прошла Вай-Вай, сказавшись, что пойдёт спать. Я поставил точку у себя в голове, что она даже не заглянула к Реку, и что, если мы будем взлетать немедленно, искать её не будет нужно.

− Мы всегда рады принять заказ, − ответил я, предположив, что о плачевном состоянии наших дирижаблей добрый господин осведомлён. Я пригласил их в кают-кампанию.

Мастер сердца рассказал нам суть проблемы: система, с помощью которой здания поднимаются и опускаются вниз дала фатальный сбой. Сила, тянущая их вверх, продолжает расти, не смотря на то, что устройство, позволяющее им подниматься в настоящий момент деактивировано.

− Таким образом, − подытожил сказанное через некоторое время мастер, − нам следует проанализировать ситуацию и попытаться найти способ её разрешения. При возможности, следует учитывать, что средствами эвакуации мы практически не располагаем и не справимся с паникой, если она возникнет.

Я положил ноги на стол, пожевал губы и высказался:

− Может быть дело в реагентах?

− Маловероятно, вы понимаете это, − отозвался мастер Кейрик. Если честно, в тот момент мы уже ждали пока запустятся моторы Лёгкой, чтобы лететь к инженерам сердца города, а не просто переливали из пустого в порожнее. На Лёгкой было уже полно народа из экипажа Энкорры, и они справлялись не хуже Река, я им «ценных» указаний не давал за ненадобностью. Хотя понятно было, что судно моё, и руководитель всего балагана я, как водится. Другие судоводители руководят слаженно работающими экипажами, но не я. Я − всегда чем-то, уникальным и удивительным.

Поглядев на своих собеседников, которые, в отличие от меня, расположились на своих местах более, чем скромно, я попытался объяснить своё высказывание:

− Я понимаю, что после − не значит «из-за», но с другой стороны − если происходит что-то странное, смотри что изменилось − а изменились две вещи: магнитное поле и состав атмосферы над городом. Реагентов в воздухе − полно, и они удерживаются вместе магнитными линиями, иначе никакой темени бы не вышло. Кроме остаточных магнитных линий от воздействия наших пушек, здесь есть и другие − «естественный фон» города от разработок, и «искусственный фон» − от работы механизмов подъёма домов.

− Это верно, − кивнул мастер сердца.

− Есть и ещё кое-что − завтра здесь будет магнитное сияние, − добавил я.

− Откуда такая уверенность? − спросил Кейрик, и я странно взглянул на него поняв, что ему это − не очевидно. Как объяснить свою догадку я не знал, и потому сослался на опыт и чутьё, поспешив резюмировать, − газы реагируют на магнетизм, которого здесь в избытке. Возможно, есть и обратный эффект? Мастер Кейрик, вы ведь выпустили все реагенты пока падали? − уточнил я на всякий случай.

− Всё под чистую, − ожидаемо подтвердил он, и я пояснил нашему гостю:

− Так и должно было быть − сжиженные газы весят много, а выпустить их быстро, и к тому это же безопасно для окружающих. В случае опасности, лучше стравить невидимые глазу летучие соединения, чем выкинуть из окна кому-то на голову обеденный стол, − а потом вновь обратился к мастеру Энкорры, − уходя вверх, реагенты нагрелись от горящего баллона как от спиртовки, и, вероятно, вступили друг с другом в реакции… что и сколько у вас было?

− Я напишу на бумаге. И рассчитаю возможные химические реакции. Мы попытаемся понять нынешний состав атмосферы в границах межей.

− Хорошо…, − я откинул голову назад и поглядел на потолок, который и тут и там хранил на себе следы попыток Река приготовить или вкусить еды и напитков пока у нас были стоянки. Комната для реактивов имела настоящие шрамы − это Рек пытался что-то куда-то отнести, или (упаси Сотворитель) перелить… парочка рубцов и на мне осталась. Я повернул голову в сторону коридора. Интересно, как он?

− Реактивы со временем рассеются сами собой, − осторожно произнёс мастер сердца, видимо приняв этот мой жест за знак невнимательности, − но если цепи не выдержат, и дома неконтролируемо пойдут вверх…

− Да. Что случится тогда? − встрепенулся я, не скрывая своей любознательности.

− Достигнув самого верха действия магнитных линий, они выйдут за их пределы и упадут.

− Вы сможете нарисовать для меня эти линии?

Мастер сердца принялся за работу, уточнив для меня:

− Будет похоже на эллипсоид…

Я поставил ноги на пол, перегнулся через стол и стал смотреть… эллипсоид, немного напоминает развернутую вверх оболочку дирижабля…. Вот дом идёт вверх, выходит за линии и происходит катастрофа… дом и его жители гибнут, а вот другой ещё только поднимается и задевает другие дома. Жуткая картина.

− Тот, кто режиссировал этот танец должен многое нам рассказать об этом магнетизме, − прокомментировал рисунок я.

− Но есть ли у нас время слушать эти рассказы? − мрачно высказал свои опасения мастер Кейрик, мы, тем временем, поднялись в воздух.

− Вероятно нет, − я вздохнул, собирая в себе все остаточные знания о порядке цивилизованного обсуждения научных проблем, и изрек, − давайте вернёмся к первому тезису, и предположим, что дело в реагентах, в таком случае, это вопрос не физики, а химии − их нужно нейтрализовать, пушки Лёгкой справятся.

− Уже давно должно было стать светлее, − заметил Кейрик, и я понял, что он прав, − реагенты что-то удерживает на месте, они не сносятся естественным ветром. Быть может поступить проще, и отключить межи?

− Межи уже отключены, − сообщил нам мастер сердца. Мы погрузились в мрачное молчание, которое снова прервал Кейрик:

− Знаете, что я заметил ещё? Когда Лёгкая потеряла мотор, вас стало нести прямо на Энкорру, но не должно было. Более того, Энкорра больше Лёгкой, и я чувствовал, что управляемость дирижабля существенно снизилась. Это место влияет на живую механику.

− И эта лисица летала…

− Магнитные линии влияют только на то, в чём есть ликра, − подтвердил наши догадки мастер сердца, − к примеру, големы, как и оборотни в своих механических ипостасях, могут парить в воздухе так же, как и дома.

Кейрик задумался, и ушел в расчёты. Мне было не по себе − я не знал, нашли мы решение, или просто-напросто утешили себя. В этой штуке − в этом странном магнетизме, кроме моего отца никто толком не разбирался. Мой отец мёртв, и город вот-вот последует за ним. Этот заносчивый богатенький город…

Я обернулся назад, и увидел, что с другой стороны комнаты на нас смотрит, помахивая хвостом, Дивен. Ага, так я и знал. Страшно ему тут оставаться одному. Позлорадствовав, я признался себе, что, увидев его − успокоился. Какую-то странную тревогу как рукой смело. Смело… уже который раз.

Занятно, как она незаметно каждый раз нарастала во мне: эта странная неизвестно откуда взявшаяся тревога. Я закрыл лицо руками, голова тут же принялась кружиться во всю, но я попытался справится с навалившейся усталостью. Не спали здесь все, многие ещё и перенесли пожар. Нужно было собраться, и я собрался.

Мы продолжили разговор, и скоро уже точно сошлись на том, что предыдущие наши предположения были верны − нужно было срочно нейтрализовать реагенты. Как это сделать − ясно. Но, как выяснилось чуть позже, не все нужные химические реактивы были в городе в виде, готовом к использованию.

Новую проблему мы с Кейриком обдумывали уже вдвоём: мастер сердца обещал подготовить для нас варианты решения от своих химиков так быстро как это возможно, и покинул Лёгкую. В принципе, можно было собрать совет и обсудить всё большой кампанией, но ни я, ни мастер Кейрик такие обсуждения не любили, считая их лишней тратой времени и лишней нагрузкой. Некоторые могли терять на подобных действах и часы и сутки, и целые свои жизни, но мы были парнями более прикладного характера.

Тем временем медик сказал мне, что Рек будет в порядке и порекомендовал оставить парня в госпитале здесь (тем более, мастер сердца выразил готовность города принять парня здесь за свой счёт), но я не согласился − что он тут один станет делать, когда придёт в себя? Нет уж − лечится будет дома.

Кейрик сидел за столом и составлял список бытовых вещей, которые обычно содержат нужные нам химические составы в пригодном для использования виде. Как у него в голове все эти формулы умещались − не понятно. У него что-то выходило, но все эти реакции проходили очень медленно, мы могли потерять на них часов шестнадцать, а то и все двадцать. При таких сроках неизбежно нужно было объявлять эвакуацию.

Я ходил туда-сюда, чтобы не уснуть − голова не работала, как ватой набитая. Дивен дремал, поспавшая немного Вай-Вай варила нам кофе. И тут мне так сердце защемило − будто далеко-далеко с Сайрикой случилось несчастье. Я аж дар речи потерял, я ощутил так явно, так реально, что с ней произошла беда, а меня рядом нет. Аж бросило в пот.

Стеклянными глазами я смотрел за окна гондолы, а за ними была самодельная ночь. Рыжие бусинки фонарей горели на парящих в воздухе островках жизни. Слышно было, как по дешевой бумаге блокнота двигалось перо покрытой серебряной филигранью ручки Кейрика, оставляя за собой чернильные росчерки.

Сотворитель, я уже потерял Сайрику. Я отпустил её вверх, как воздушный шарик − такая она сейчас кругленькая, такая милая, что это сравнение к ней очень подходит. И там, высоко-высоко у неё было своё счастье, не со мной…

− Духи! − выкрикнул я.

Кейрик посмотрел на меня, Дивен встрепенулся, навострив шерстяные уши.

− Легче всего получить катализатор из женских духов, парфюмированной воды, ароматной воды − что добавляют для стойкости запахов?

− Верно, − мастер Кейрик отложил автоматическую ручку, и откинулся назад − Расход будет сравнительно большим, но у нас нет другого выхода. Давайте команду, господин Кай.

− За работу! Что расселись?!

Глава 6. Рукотворный рассвет

В целом, я с большим терпением отношусь к чужим привычкам, но некоторые, порой даже самые обычные, вещи терпеть совершенно оказываюсь. В частности, я не переношу пьяных женщин. Абсолютно не переношу. Категорически. К моему глубокому сожалению, в Угольных Спиралях в ту ночь других практически не имелось.

Передвигаясь на специальных металлических платформах, которые перемещались по натянутым между дворами тросам, я и мои многочисленные помощники, ходили по богатым домам, и оставляли женщин без их духов. Если честно, я готовился к панике на зависших в воздухе домах, боялся требований объяснения: как именно с помощью парфюмерии я планирую спасти целый город. В своих фантазиях я ожидал, что отбирать ароматизированные воды придётся чуть ли не силой, но в действительности всё оказалось совершенно иначе: мы с парнями и девушками из Центра просто курсировали от вечеринки к банкету, а оттуда удалялись на праздник.

Тот самый город, который только что был в трауре, сейчас гулял на полную катушку: окна были ярко освещены, дорогие портьеры впитывали запахи ароматного табака, а хрустальные люстры ловили на своё безупречно выточенное стекло брызги игристых вин.

Здесь были гости города: экономисты, инженеры, металлурги, банкиры, архитекторы, и все они прекрасно проводили время, не беспокоясь о том, что в любой момент цепь, удерживающая стремящийся к верхней границе атмосферы дом, может лопнуть, не выдержав нагрузки.

«Зори, с вашим ароматом», − мямлил время от времени я, стоя в очередной сверкающей зале с мешком, который по заполнению отдавал помощнику, чей задача было спешить со всех ног на химическую станцию, где мастер Кейрик следил за верностью приготовления реагентов.

Формально, в команде Лёгкой сейчас были весь молодняк Центра и сердца, а также целый химический цех, что, если честно, меня не слишком радовало, хотя я не мог объяснить себе отчего.

И вот, я стоял в очередном богатом доме, и очередная женщина, которая была ненамного старше меня, с готовностью опустила в мой мешок изящный флакончик, выточенный из стекла стоимостью в кулон Сайрики, выразительно мне подмигнув. Для них это было как запланированное развлечение: бывает выступают акробаты, танцоры или остряки, а у них тут весь вечер на арене крутилась Лёгкая, а моё старое пальто с нашивкой ПОРЗа на плече, видимо, было за клоунский наряд. Я улыбнулся кое как, стерпев при этом запах спиртного, долетевший до меня стоило ей, тоненькой и ухоженной, выдохнуть. Великий Сотворитель, это ж хуже липкой грязи…

Я поглядел на мешок − почти полон и это, должно быть один из последних.

− Мастер Кай, я в вашем распоряжении, − отрапортовался паренёк из мастерских сердца, передав мне записку от Кейрика. Реагенты были почти готовы.

− Отправь за мной Лёгкую, − велел я посланцу, и вручил мешок. Отдав знак подчинения, тот быстрым шагом покинул зал, наполненный лёгкой музыкой струнного квартета, который незаметно примостился в углу, робко поблескивая хрустальными инструментами.

Я видел, как подмастерье дошел до края двора и прыгнул в тёмный зев неба, обернувшись по дороге механической птицей. Угольные спирали притягивали оборотней словно магнит − я видел сегодня уже пятерых. Я по горло насмотрелся на то, как легко они скользят в здешних магнитных линиях, от двора к двору, мне было это пробовать некогда, хотя хотелось нестерпимо.

Покидая освещённый бликами хрусталя и полнящийся весёлыми разговорами зал, я начал, грешным делом, думать, о том, чтобы попробовать полетать хоть немного пока Лёгкая ещё не приплыла, и видно потому не заметил, кто передо мной появился, и не успел вовремя свернуть.

Я чуть не столкнулся со своей вероятной матерью нос к носу. Она была в компании какого-то лысоватого старикашки с необычайно живым взглядом, но сразу заметила меня:

− Выпей с нами… Кай, − я хотел отказаться, но это были заказчики, и, вынуждено, я подошел, − она взяла меня под локоть, легонько, но очень цепко. Задала мне вопрос, глядя при этом, почему-то на своего дряхлого собеседника, − скажи, как ты оценил моего Сойвина?

Я тупо на неё уставился, не забыв при этом подобострастно улыбнуться:

− Кого?

− Художественных дел мастера Сойвина Родом из Золотых Крон, − снисходительно сообщила она, кивнув мне на картину, которая висела себе в богатой раме, − «Закат над Золотыми Кронами». Я думаю, эта картина должна быть тебе духовно близка.

Тщетно попытавшись соотнести себя со словом «духовно», я бросил взгляд на всемирно известно полотно и выдал свой вердикт:

− Это восход.

− Это великий Сойвин! − парировала она в притворном ужасе.

− Не отрицаю, госпожа, но на ней − восход.

− Что же, полагаю, в работных домах шестой ступени не преподают изобразительное искусство, − снисходительно резюмировала лисица, но старичок весело потрепал меня по плечу:

− Как приятно встретиться с ценителем! Вы знаете, милочка, − зачирикал он в сторону моей потенциальной родительницы, − это известный художественный конфуз. Любому энтузиасту истории искусств известно, что по цветовой гамме закат и рассвет разные…

Старуха, тепло улыбаясь привлекла к нашему разговору дрейфовавшую мимо парочку заскучавших гостей словами:

− А вы знали, что на картине «Закат над Золотыми Кронами» в действительности изображен восход? − и искусствовед полностью переключился на них. Лисица снова снисходительно улыбнулась мне, подытожив:

− Пойдём, я хочу поговорить с тобой, − она уже была пьяна, я легко заметил, что она и перевозбуждена, и переутомлена, а хуже всего то, что в глазах её читалось желание получить удовольствие за мой счет, но, счёт мой на её беду был теперь, как и всегда, пуст.

Я порой имел дело с личностями её круга − главы городков и небольших (а иногда и больших) предприятий часто становились моими заказчиками, и я их, по-своему, любил: мне нравилось обнажать под их профессиональной черствостью и скупостью десятилетних мальчиков и девочек, восторженных светом низких звёзд. Но, оказывается, не всем в жизни было десять лет. Некоторые, как эта бурая лисица, уже родились стариками.

И вот, я обнаружил себя по пути к смотровой площадке ровно в том виде, в каком она хотела меня в тот момент времени лицезреть. Выйдя на воздух, женщина облегчённо вдохнула прохладный осенний воздух и произнесла:

− Я была рада с тобой познакомиться… Кай, мой мальчик. То, что оба моих сына сегодня провожали своего отца − так символично, так правильно…

− Госпожа, я на службе в данный момент.

− Отдохни от своей службы. Послушай, меня, старую умную женщину − ты сын гениального механоида. Твой отец…

− Вы не очень похожи на скорбящую вдову, − не выдержал я, убирая её руку со своего локтя, и собираясь уходить, чтоб не натворить беды. Заказчики же…

− В последние годы он впал в маразм, Кай, − произнесла она чуть громче, чтобы меня задержать, а потом добавила будто ласково, − он сошел с ума. Это безумный старик, которому приходилось напоминать поменять исподнее, послал тебе вместо прав на патенты и денег, цветные мелки. Знаешь, мне очень, очень жаль, − говорила она с той приторной притворной горечью, которые некоторые считают укоризненным и мудрым тоном, − что ты…

− Всего хорошего, − я торжественным жестом вручил ей бокал, и развернулся, удаляясь.

− Я очень надеялась на тебя… Кай.

Не сорвись я парой часов раньше на Дивена, она получила бы желаемое, но не тут-то было. Остановившись, я медленно развернулся и улыбнулся ей:

− А я знаю такой тип, как вы. Вы дельцы. Вы покупаете и продаёте. Ведь вы следили за моей жизнью, верно? Вы могли бы меня купить себе, но вот беда − ваш сын оказался неудачником. А неудачник, который стоит гроши − это всё равно не выгодная сделка. Какая досада, какое разочарование. Ох, эта ситуация совершенно неуместна в приличном обществе. Будьте здоровы.

− Наверное, я получила то, что заслужила, − всё с той же лживой, но теперь вроде как покаянной интонацией произнесла она, − Сотворитель не дал мне учеников, и при двух сыновьях, Сотворитель не дал мне наследника.

− Что здесь делают все этим механоиды? − напрямки спросил я, понимая, что всё равно лезу в её ловушку, но остановиться уже не мог.

− Они покупают технологию моего мужа: Девятая гора, Стальные Степи, Восходящая Луна!.. Здесь лунные инженеры, Кай.

− А вам это всё общество льстит, − не удержался я вновь, и сам себя одёрнул. Пора уходить. Хоть куда-нибудь, Лёгкая найдёт.

− При жизни, он не позволял мне отчуждать технологию. Постоянно твердил, что не закончил, что она недостаточно апробирована, опасна. Он упускал такие деньги!

− А вы его выжимали до капли, да? Как половую тряпку от грязной воды − выворачивали день за днём, лишь бы работал, приносил вам то, что можно будет продать, когда он сдохнет?

Она чуть больше выпрямилась. Угадал. Вот пропасть. Хорошо, что я не додумался в своё время написать ей. Ведь она могла ответить, и я попался бы, я бы всю жизнь ей служил, выпрашивая похвалу, как подачку.

− Ты должен иметь уважение…

− И знать своё место? − спросил я, будучи очень довольным тем, что так и не собрался в своё время черкнуть пару строк.

− Твой отец был гений, а ты нищий. Ты топтун. Ты пустой цикл. Такие, как ты ворочаются внизу, плодятся и мрут даже…

− Из похорон собственного мужа вы устроили балаган.

− Это История.

− Чушь. Это ярмарка вашего эго.

− Это величие и инвестиции в будущее его любимого города.

− А рассказать всем что я тут делаю? − спросил я, понимая, задним умом, что меня понесло, но поздно: разговор встал на рельсы, − про безопасность технологии рассказать?

− Кай, − мне на плечо в каком-то похожем на дружеское объятие жесте легла рука мастера сердца, − дело к тебе есть по вектору ПОРЗа. Тебя можно отвлечь?

− Вполне, − ответил я, и отдал матери знак прощания.

Она улыбнулась моему спасителю наигранно светски, и пошла снова в дом, взглянув на нас обоих с какой-то неподдельной грустью. Этот искренний взгляд спрятался среди её профессиональной наигранности так, как среди осколков стекла может спрятаться алмаз. Я проводил её взглядом. Нет, она не остановилась, чтобы смахнуть слезу. Доказала себе что-то, что хотела доказать и всё на этом. Стоило ей отвернуться, как мастер отошел на почтительное расстояние от меня. Я почесал нос.

− Не думал вас тут увидеть.

− Главный инженер города должен быть на виду, − ответил он, давая понять, что не в восторге это этого долженствования. В небе появилась Лёгкая, − можно спросить тебя?

− Да.

− Сильно изменилось небо, когда ты начал с ним работать? − спросил он, и внимательно на меня посмотрел.

− Интересуетесь небом? − было начал уходить от ответа я, но потом решил, что мне не стоит с ним так себя вести. Ощущение гадливости ещё оставалось в моей душе, но оно начало проходить, − мы не меняем небо, нет, мы меняем тех, кто ходит под ним. Мы даем им повод поднять глаза вверх, а это, в свою очередь, меняет всё. Первый раз тот, кто раньше никогда не замечал зорь, посмотрит вверх потому, что там праздник, там что-то нарочитое, яркое, а второй потому, что там будет просто красивый закат. И тогда он вспомнит, как однажды был счастлив.

− Но когда они поднимают глаза, то видят оптическую иллюзию, ложь.

− Они видят красоту, мастер. Немногие из моих клиентов раньше смели её видеть.

− И тебе не страшно давать им надежду?

Я посмотрел на него, и мне показалось, что он знает о чём спрашивает. Что мне волноваться? Он стоит на принципиально иной социальной ступени чем я. Он не такой как я во всём. Я больше никогда его не увижу. Поэтому я честно ему сказал:

− Мне очень страшно.

С Лёгкой мне уже вовсю махала Вай-Вай.

Попрощавшись, я пошел к дирижаблю, и, оказавшись на борту, скоро обо всём забыл, окунувшись в работу с головы до кончика хвоста. Я первый раз чувствовал себя не в дуэте с Реком, а во главе слаженной (пусть и не мной) команды. Я как-то украдкой глянул на Кейрика и опустил глаза. Я тоже хотел иметь такую команду и такой дирижабль, как Энкорра. Я хотел идти вперёд, но в «Северном сиянии» это было невозможно, а уйти оттуда значит бросить и участок и Сайрику. Я не мог. И снова меня затянули краски будущей зари.

Уже на рассвете, я перекинулся, отворил одно из окон, встал перед ним, наступив лапами между рамами. Оглянулся назад:

− Ну, я пошел.

− Давай! − велела мне Вай-Вай. Я подобрался.

Небо уже начинало светлеть, пушки работали во всю, вонь на Лёгкой стояла сногсшибательная. Голова трещала, должно быть, у всех, но я всё думал о том, как бы мне полетать, воспользовавшись здешним магнитным фоном. Я нетерпеливо мёл хвостом, одновременно до смерти боясь сделать первый шаг и сгорая от нетерпения сделать это. Дивен поначалу сдержанно мигал на меня золотыми глазами из угла, но потом не выдержал:

− Не надо, Кай, − это сработало:

− Не прощу себе, если не попробую, − алчно прошептал я и шагнул вперёд.

Я не упал, меня медленно потащило вверх.

− Дивен, − хрипло, от восторга и ужаса, крикнул я, − иди сюда, задница полосатая!

Кот подошел к окну и посмотрел вверх, щурясь от золотого рассветного блеска зари и моего личного триумфа над гравитацией. Домосед проклятый боялся рисковать, его холёная серая шуба недовольно топорщилась от утреннего свежего ветра.

− Я не уверен, Луна уже почти не моя…

− Давай, за пару минут она никуда не денется! − крикнул вниз я, растопыривая так и эдак лапы, и махая во все стороны хвостом.

Он нахохлился, а я уже пролетал напротив оболочки. Старенький она уже совсем стала.

− Я не уверен…

− Я не знаю, как управлять! − радостно заорал я, задыхаясь золотым ветром и счастьем, стараясь рулить и носом, и лапами, и хвостом, и ушами. Теперь понятно, отчего у той бурой лисицы (не утром будь она помянута) были крылья.

Дивен подумал ещё немного, и всё-таки шагнул ко мне − он был крупнее, и его быстрее понесло вверх. И мы кувыркались в золотых брызгах рассветной зари, которую мы сделали сами до тех пор, пока Вай-Вай не выловила нас за хвосты назад.

Мы сидели на мостике, смотрели вперёд − небо светало, натяжение цепей ослаблялось. У меня что-то оттаивало в душе, я понимал, что этот город, Угольные Спирали − теперь город моей последней надежды − если я потеряю всё: дирижабль, работу и даже пару конечностей, я смогу через пустоши приползти сюда и однажды − опять взлететь. Я мягко толкнул Дивена в бок мол «мне не стоило так срываться, но ты уж меня прости, старина».

Дивен вздохнул, что означало «в чём-то ты ночью был всё-таки прав, в чём-то, конечно, нет, но мы всё равно друзья». Нам бы дальше сидеть и молчать дальше, но тут я ему сказал:

− Знаешь, мастер сердца меня спросил не страшно ли мне давать механоидам надежду, и я не соврал, сказал, что страшно. Но я теперь не могу никак понять − надежду на что я им даю?

− Я тоже не знаю. Быть может… передать что-то дальше?

− Что? Свой геном? Тоже мне мечта…

− Возможно одну только память о том, как они посмотрели вверх. Они топтуны, со всех сторон стеснённые обстоятельствами. Вполне возможно, что красота небес будет единственным счастьем, за которое они не будут никому и ничего должны. Счастье без долговых обязательств, − он опустил голову вниз, выдохнув, а потом начал говорить снова, − Кай, я хочу, чтобы ты понял: мы все стараемся дать детям именно то, чего были лишены в детстве сами, нам кажется это ответом на все вопросы, какой-то панацеей… мы можем передать только то, что сами знаем и большее нам не под силу. Поэтому и я…

− Да всё я понял.

− Ты ничего не понял, своей тупой головой. Знаешь, логическую структуру, в которую Центр укладывает наши судьбы он зовёт Полотном, а ты мне иногда кажешься ребёнком, которого пустили на это полотно и дали в руки вязальный крючок. И ты ставишь зацепки тут и там, где только дотянешься. Чуть-чуть выдёргиваешь ниточки, и судьба механоида уже никогда не останется прежней, хотя, казалось бы, совсем не изменилась. Ты не понимаешь, что ты сделал со мной и с Сайрикой. Ты просто не понимаешь, что теперь, из-за тебя кто-то, кого ты не знаешь, с кем не встречался и не знаком, выбираясь из угольных шахт, поднимает глаза вверх, а до этого их мастера и мастера их мастеров не знали зачем им туда смотреть, а их ученики − всегда будут знать!

− Всё-то ты знаешь, − буркнул я, и сменил тему потому, что то, о чём говорил Дивен, было мне почему-то неприятно, − а скажи, почему ты не предупредил меня, что Сайрика вышла замуж? Она мне сказала, что ты не знал, но ведь ты был с ней у врача, а значит должен был заметить серёжку.

− Извини, я не рассматривал её уши, − недовольно ответил Дивен. Я понял, что задел его упрёком. Помолчав, он сказал, − Я, может быть, слишком много занимался твоей будущей семьёй, я просто не хотел, чтобы ты её потерял. И потом, имей совесть: я не лез бы в твою личную жизнь, будь я тоже счастливо влюблён.

− Ну, старина, во-первых, ты бы лез всё равно, а потом − давай говорить честно − сложно найти свою любовь, сидя на одном месте, − тут я пустился рассказывать ему по накатанной о том, как он неправильно и неверно живёт, упиваясь тем, что настала моя очередь, но быстро выдохся. Наконец стало тихо.

Мы оба молча глядели на восходящее солнце, на засыпающий город. Смотрели как светлеет небо, как расползается новый день. Всё это придало мне смелости распечатать письмо Сайрики наконец. Я вскрыл конверт, и начал читать сбивчивый девичий почерк.

− Дивен, ты же разбираешься в анатомии? − как бы между прочим спросил его я.

− В анатомической инженерии немного разбираюсь, но я оборотней только изучал.

− Ну да… а что такое оалапорациальная мембрана?

− Деталь, отвечающая за фильтрацию воздуха у некоторых видов оборотней, а что такое?

− У меня вчера раньше срока родился сын. Здесь написано «врождённая атрофия оалапорациальной мембраны», нужна замена родной механики от донора или протез. Протезов для таких маленьких, конечно, не делают, совместимых ликровых признаков больше ни у кого в городе нет, я один подходящий родственник и я один оборотень-лис. Примерный срок жизни на аппарате − двое суток, то есть я никак не успеваю домой, − ровным голосом произнёс я.

− Что ты сейчас сказал? − переспросил меня Дивен, развернувшись ко мне лицом.

− Я… я не знаю. Я повторил, то, что написано, но я ничего не понимаю, Дивен, помоги мне. У меня что, пока тут я летал, умер ребёнок?

Кот выхватил у меня из рук письмо и начал перечитывать. По его словам, он пытался привести меня в чувство некоторое время, но я просто сидел со стеклянным взглядом, и ничего не отвечал. Потратив на меня почти четверть часа, Дивен пошел обсуждать проблему с Кейриком, и тот ему начал что-то советовать, но тут я встал, пошел к штурвалу, посадил Лёгкую на ближайшем дворе, и вытолкал весь экипаж Энкорры взашей.

Вай-Вай я сказал, что ей тоже лучше уйти − мы сейчас с Дивеном будем совершать уголовные преступления. Но она осталась. Дальше я достал три пистолета − два дал Дивену, один взял сам. И начал править к сердцу города. Рожа у меня при этом при всём, говорят, была страшной.

− Откуда у тебя оружие, идиот? − спрашивал меня тогда Дивен, − у тебя что, есть назначение на оружие?

− Нет. Ими со мной расплатился один парень. Клиент.

− Контрабанда?! Ты занимаешься контрабандой?!

− Не я, он. Я для него рисовал небо над поездом, которым к нему в гости ехала его первая мастерица.

− Старая контрабандистка?!

− Дивен, ты считаешь, что старые контрабандистки не должны быть счастливы? − рассудительно спросил я его, сажая Лёгкую во дворе мастерских сердца, и он на это не нашелся с ответом. Этого диалога я даже не помню: я отвечал тогда на полном автомате − так много подобных уже у меня было.

Занятно сказать, но те, кто легко могут рассудить, что некто заслуживает смерти, всегда смущённо замолчат, если спросить их, заслуживает ли этот кто-то, даже самое плохое существо на свете, счастья. Наверное, это от того, что даже на словах, лучше лишить жизни, чем лишить надежды.

Мозги нагнали меня, когда мы заходили в мастерские сердца − все нас поздравляли, а у меня в голове была только та картинка, которую мне нарисовал мастер сердца− эллипсоид из магнитных линий, который выглядел как дирижабль. Точнее − как чехол для оболочки дирижабля. Всё сложилось, всё было ясно и просто, но могло не получиться.

Мы прошли прямо к мастеру сердца. Он был у себя в кабинете. Мы вошли без стука, Дивен сразу запер за нами дверь изнутри. Мастер был не один, ему как раз угрожала, срываясь на крик, моя мать. Когда мы вошли, она умолкла, но я успел различить повисшие в воздухе слова «не смеешь… вернёшь мои деньги…».

Не став разбираться в происходящем, я наставил пистолет на хозяина кабинета и быстро озвучил, что мне нужно. Старая лисица, которую держал на прицеле Дивен, увидев это, расхохоталась жадным истерическим смехом.

− Ты собрался отправлять моим заказчикам отчёты об аварии для того, чтобы защищать жизни таких, как он?! − визжала сквозь смех она, − это нищета, она не понимает ни великодушия, ни щедрости − такие как он, могут только красть и хотят только жрать!..

Мастер громко опустил на стол руку, которую до того держал у подбородка. Он не стукнул, но это движение заставило её умолкнуть, а Дивена опустить пистолеты, которые он, впрочем, тут же поднял, опомнившись, о чём мне зачем-то и сообщил. А я выдержал осуждение в его глазах. Мне было уже всё равно, хотя и (противоречие) приторно жаль.

Взгляд у него был тогда спокойный − моего пистолета он не боялся. Я слышал, что мастера сердец городов учатся ремеслу в Храме, у демонов, и за время учёбы созерцают такие ужасные ужасы, что пуля в мозгах − уже не худший вариант. Он мне сказал:

− Я дам тебе это. Но потом я найду тебя, и ты ответишь перед судом.

− Искать не надо: если всё выйдет, то я буду в Изразцах, а если нет − по дороге туда и мёртвый. Закрывайте в тюрьму − я не буду прятаться, и всё отдам, но мне сейчас домой надо. Очень быстро домой. Так быстро никто не летает, а я полечу, иначе мой сын умрёт. Иначе, − сказал я ему, и взглянул в самые глаза, − никак.

Он поднялся, чтобы идти в хранилище, и коротко взглянул на лисицу:

− Моё решение неизменно. Ваши заказчики будут знать, что вы им продали.

− Ты делишь со мной одну трагедию, − выкрикнула она ему вслед обвинением, но он не обернулся, велев референту передать охране, что отныне доступ для этой госпожи в мастерские сердца закрыт навсегда. Он мог бы тогда сдать и нас, но он не стал. Мы с Дивеном кое-как прикрыли оружие одеждой, он не беспокоился о нацеленных ему в спину стволах. Знал, что ему ничего не грозит, что мне всё равно уже конец.

И потому он мне дал немного металла в экранированном изнутри контейнере, сказал: «если ты не солгал мне, Кай, то мы ещё поговорим. Теперь беги.» и мы побежали. Я подумал на ходу, что мастер сердца тоже, возможно, когда-то терял детей, или спешил отчаянно, но так и не успел куда-то. Я думал так потому, что он дал мне сорок секунд форы и только потом поднял тревогу, но мы не успели всё равно − когда выбегали во двор уже выла сирена, Лёгкая испугалась и начала отчаливать − дирижабль уходил от двора.

Я прыгнул, обернувшись в воздухе, и поплыл над опускающимся вниз городом к Лёгкой. Вай-Вай мне выкинула верёвку и подтянула, когда я уцепился за неё зубами, и только потом я оглянулся назад и увидел, что Дивен так и остался там − он кричал мне, просил вернуться, просил не бросать, но я бросился бегом в моторный.

«Ты бросила Дивена!», − обвинил я Лёгкую, как только начал возиться с двигателем.

«Я бросила вас обоих, но ты оказался жизнеспособен», − холодно ответила она, но потом смягчилась, − «ты не спасёшь сына, если нас собьют».

Я остановился, и в ушах у меня снова прозвучал крик Дивена.

«Поворачивай!» − жестко велел я.

«Нет.»

− Поворачивай! − крикнул я в голос, но мне не было ответа. На то, чтобы выбраться из города, у нас было минут пять-семь − время, которое нужно, чтобы снять назначение на пересечение межей. Я судорожно вдохнул воздух, который показался мне раскалённым добела. Лёгкая сделала за меня выбор, который я всё равно вынужден был сделать.

Если бы я вернулся, мы потеряли бы время и погибли при пересечении межей оба. А так, Дивен, по крайней мере, не умрёт. Я не буду рисковать его жизнью в воздухе. Он не умрёт. И у меня есть только один путь − вперёд.

Звуки выстрелов, которые раздавались от мастерских послужили лучшей иллюстрацией правоты Лёгкой. Я сглотнул горечь, но работу с новым материалом продолжил, пытаясь так отогнать чувство свершившегося предательства, которое захватывало мою душу, и к моему дальнейшему стыду, мне вполне удалось это.

В конце концов, я знал, как всё исправить, только бы всё сработало, только бы мне повезло.

По нам стреляли, а мы улепетывали со всей упорностью тихоходного дирижабля. Я возился с маленькой пластиной, которую отдал мне мастер сердца: вынул из экранированного контейнера и сразу же почувствовал её силу − от неё весь моторный гудел. Дальше я, действуя по всплывшей у меня в мозгах картинке, расставил вокруг металла прозрачные банки с тем реагентом, что мы распыляли давеча, ограничивая, таким образом, действие его магнитного поля и направляя его туда, куда я хотел. Газ в них я нагрел и пошло, заработало − я изобрёл новый двигатель не больше, не меньше.

Мыслил я не так масштабно, как отец: мне не нужны были танцующие города, я просто хотел быстрее попасть домой, может поэтому мне и повезло его открыть. Я направил силу металла не вверх, как она идёт обычно, а вперёд, как мне надо было, и мы полетели: на выходе из города мы пошли в три предельные скорости мотора Лёгкой, почти в четыре, и Угольные Спирали вскоре остались позади. За нами погони не было − меня тюрьма будет ждать уже дома, лишь бы только мне успеть, и лишь бы там Дивена не убили, как же он не прыгнул, неужели Луна ушла… Если всё так пойдёт − через восемь часов будем, а значит − успеем. Успеем. Я сунул руку в заводь, посоветоваться с Лёгкой о курсе, но она спокойно так мне сказала вместо корректировок:

«Кай, меня ранили. Я тебя дотащу, но за восемь часов мне придёт конец».

«Место ранения знаешь? Диаметр?»

Она мне сказала всё, что знала, этого было достаточно. Ничего не случилось страшного. Нужно было просто заткнуть пробоину специальной деталькой, как пробкой, но у меня на борту таких деталек больше не было − все ушли на мотор, а мотор не разобрать. Вай-Вай поймала на себе мой плотоядный взгляд, и в ужасе попятилась, но у неё вся механика была внутри, а хирургией мы тут заниматься не будем.

− Ты сможешь мне одну штучку из хвоста вынуть? − спросил я её прямо.

− Нет! − ответила она с ужасом, заставлять я её не стал − такие не справляются, такие не механики, компанейские ребята, но не более того. Оставался Рек. И я пошел к нему.

Парень спал, голова перемотана. Я стянул с него рубашку, и оглядел механический плечевой пояс. Обнаружив искомое, я дезинфицировал инструменты как мог, и вытащил нужную деталь. Когда он очнётся, ему будет очень больно, и работоспособность левой руки окажется под вопросом, но потом, как он вставит пропажу на место, всё придёт в норму.

Вздохнув, я сунул ему в карман рубашки чек, который дала мне старая лисица, и записку о том, где ему искать часть себя.

Дальше я стал доставать обвязку и в неё облачаться.

− Значит так, − говорил я Вай-Вай, − если я сорвусь − лети в Изразцы − Лёгкая знает курс, главное следи, чтобы ничего не сбилось. Поняла?

− А может лучше я, Кай?

− Нет.

− Но я воздушная гимнастка!

Я взял её за плечи:

− Вот это же и замечательно! Занимайся воздушной гимнастикой, носи воздушные гимнастёрки, кувыркайся с Реком и будь счастливой!

− Но я не люблю Река!

− Сочувствую, − не слишком искренне сообщил я.

− Кай, − капризно протянула она, и я подумал, что все мои знакомые, должно быть, за моей спиной участвовали в каком-то конкурсе на самое экспрессивное произнесение моего имени. Я похлопал её по плечу:

− Давай-давай, Вай-Вай, бодрись! Переделки и хуже этого бывают! − с этими словами я перебрался за борт. Было холодно, от скорости дул жуткий встречный ветер, и вокруг кружило полно птиц. Они, как пьяные то и дело стукались о наш борт, и оболочку, так и стёкла разбить недолго.

С этим я отбыл наружу искать пробоину.

− Но я люблю вас! − крикнула мне, перегнувшись через борт гондолы Вай-Вай.

− Нет, ты ошибаешься! − ответил ей я прежде, чем начал искать повреждение. Пятнадцать лет девке. Что она в этом возрасте вообще о любви может знать?

Искать место ранения Лёгкой делом оказалось нелёгким, и в общей сложности я провёл за бортом почти час, а птиц становилось всё больше, они сильно мешали работать, напрочь игнорируя всякую субординацию между формами существования. Вокруг баллона их крылья кружились черным страшным нимбом. «Если среди этих гадин появится хоть одна полумеханическая − нам придётся плохо», подумал я, и тут же заметил троих.

Когда я забрался назад, тела своего почти не чувствовал, Вай-Вай бросилась помогать, налила водки, это помогло. Я встал править, положиться на Лёгкую в таких условиях я не мог, она потеряла достаточно ликры, и птицы могли повредить её опять. Стал смотреть в ту сторону, где должны были показаться Изразцы. Примерно пять с половиной часов полёта. Пока всё в прядке.

Чтобы привести мысли в порядок, и определить для себя, что мы в относительной безопасности, я снял сапоги. Вот я босиком, на Лёгкой, та в воздухе… неплохо, всё пока неплохо…

Я честно признал себе, что не могу перестать думать о плохом и решил именно на нём и сосредоточиться. Чтож, плохого скопилось вдоволь − можно выбирать! С некоторым трудом, я решил, что больше всего мне сейчас не нравились птицы, на том порешил и стал всматриваться в сторону Изразцов.

В следующий для меня момент жизни, меня нещадно хлестал по щекам мой собственный химкостюм. В полутьме жутко поблескивали пустые глазницы защитных стёкол. Стараясь не терять самообладания, я его честно предупредил, когда он замахнулся снова, что дам сдачи. Было очень и очень холодно, раскалывалась голова.

− Вы как? − прогундосил химкостюм голосом Вай-Вай, и пригладил меня по волосам резиновой печаткой, что было неприятно аж до оторопи.

В голове был оранжевый туман, в ушах звенело. Предупреждая дальнейшее рукоприкладство, я вяло отдал знак согласия, имея ввиду, что я в порядке. Постарался встать, при этом пришлось опираться на Вай-Вай. Хотелось спать, и чтобы тёплая женщина непременно была под боком.

− Зачем ты напялила химзащиту? − поинтересовался я, пытаясь осмыслить происходящее.

− Так хоть немного теплее, − призналась Вай-Вай, и я её не понял. Это же было лишено смысла: в этих штуках в жару весь исходишь потом, а в мороз ещё холоднее, но женщин всегда понять сложно, так что тут всё было нормально.

Я глянул на себя в отражение в окне. Ну и опухшая же у меня была рожа. На виске запеклась кровь. Она же − почти на всём лице и шее. Как выяснилось, я всё-таки уснул прямо стоя за штурвалом, которым мне и прилетело, когда я навалился и соскользнул с него.

Пошатываясь, я бросился к ближайшей ликровой заводи, поговорить с Лёгкой.

«Поспал, мой сладенький?», − издевательски поинтересовалась она.

«Старая дура, что с курсом, что со временем?!»

«Держу курс, слабак. Правь хорошо − я почти кончилась».

Я закрыл глаза, что чуть не стоило мне равновесия. Значит были ещё повреждения ликровой системы, нужно будет изменять круг ликрообращения, и надеяться, что Лёгкая не отупеет от этого, но это уже после, когда мы уже приземлимся.

«Почему темно?» − начал дальше выяснять ситуацию я, и Лёгкая торжественно сообщила:

«Это сдувшаяся оболочка закрывает окна».

Я выпрямился:

− Как оболочка?!

Как мне объяснила Лёгкая в дальнейшем, сначала птицы прорезали оболочку, выпустив воздух из прослойки между ней и содержащим водород баллоном. Давление в этой части играло роль баллонета и позволяло нам регулировать высоту полёта. Дальше потерявшая ровность контура оболочка легла прорезиненной тканью на баллон, тот стал доступен для птиц, и судьба его оказалась предрешена.

Птицы. По всей гондоле валялись их трупы, стёкла были разбиты. Вай-Вай рассказала, что это началось пару часов назад. Но потом ткань оболочки закрыла окна, и этим защитила нас от самоубийственных манёвров наших крылатых недругов.

Из-за разбитых стёкол стало очень холодно. Вай-Вай укрыла Река всеми одеялами, которые у нас были, и хотела лечь к нему сама, но ей стало страшно так лежать и ждать − она облачилась в единственную общественную верхнюю одежду которая у нас была, пришла на мостик и нашла меня. Примечательно то, что с Лёгкой она за всё это время ни разу не заговорила. Дура.

Итак, оболочки и летучего газа больше не было, но мы не упали − парадокс.

Я допивал водку, смотрел на приближающийся город через щёлочку от ткани оболочки. Потом попрыгал, разминая суставы, хотел подтянуться пару раз на балках, но соскользнул и не стал дальше гневить судьбу. Действуя изнутри, я освободил гондолу от бренной оболочки, и та почти сразу сползла − видимо её в основном удерживали стропы. Я сразу отметил на карте, где это произошло, чтобы потом прилететь и подобрать.

«Как же так… почему мы ещё в воздухе? Мы должны были опуститься вместе со сдувшимся баллоном, а теперь летим, как едем по рельсам», − размышлял я, открывая вторую бутылку, шмыгая носом, и уныло натягивая сапоги на окоченевшие ноги, − «и как же нам опуститься? Если металл опять экранировать, мы ведь просто упадём!»

Изразцы были почти под нами, мы прилетели ещё раньше, чем я думал, успели за семь часов, но что толку? Впрочем, если во время крушения я погибну, то детали из моего тела можно будет использовать. Приняв это за запасной план, я написал на бумаге краткое согласие на использование своей требухи и сунул себе в карман.

Итак, мы приближались к городу. Лёгкая истекала ликрой. Нужно было что-то решать, что я и сделал. Я подмигнул Вай-Вай:

− Держись, красотка! − и выключил двигатель на высоте чуть больше восьмисот метров над озером Дальним.

У нас была аварийная парашютная система на случай, если баллон загорится, мы его отстегнём и будем падать − я её выиграл в своё время в карты. Она была старше Лёгкой и могла бы её воспитывать. В общем, эта система сработала вовремя, но ровно на половину. Гондола нырнула мостиком вниз, ветер подхватил нас и снёс от спасительной воды в сторону города. Вай-Вай завизжала, когда нас прижало к стене:

− Спокойно! − отозвался я, прикладываясь стучащими зубами к бутылке, − у меня всё привинчено!

Потом сработала вторая половина системы, и мы жестко приложились о землю. Я выглянул вниз − нет, мы приземлились на бульвар, прямо на кроны деревьев, которые несколько смягчили удар, чем, вероятно нас спасли. Ущерб − неоценим. Нас посадят.

Я быстро замкнул круг ликрообращения Лёгкой на минимальный, не выходящий к обшивке, а значит, оставшийся не повреждённым.

«Ты мне никогда не нравился, − ворчала старая кошелка, пока я подключался к её ликровой системе, − если бы не ты, меня купили бы назад, в армию. Вот настоящее дело».

«Ты делала бы механоидов мёртвыми, дурёха» − отругал её я, быстро замыкая круг, и начиная перекачку своей ликры ей, − «а так ты дарила им счастье».

«Я сделала тебя счастливым, Кай?», − полусонно поинтересовалась она, словно прощаясь, − «… нет», − протянула Лёгкая с какой-то грустной нетрезвой всезнайской иронией, − «я отняла у тебя счастье. И если бы я могла выбирать для тебя судьбу…»

«Да заткнись ты уже!»

Я отнял руку. Я отдал ей всю ликру, что была у меня, теперь моей механике осталось пара часов до коллапса, начала некроза и смерти. Итак, всё было по графику.

Дверь в гондолу оказалась блокирована стеной дома, я взвалил на плечи Река, и недолго думая высадил им стекла мостика.

− Мастер Кай! − одёрнула меня Вай-Вай, выбираясь на дрожащих ногах.

− А что? − весело переспросил я, − у него же голова ранена, а не задница. Задница − вполне работоспособна!

Мы спустились на землю. Над нами была замечательная заря − рисуй что хочешь. Город ещё только просыпался. Я с Реком на плечах нёсся во весь опор наперерез дребезжащему на повороте трамваю, рогатому двумя паровыми тубами. Тот затормозил, чтобы нас не задавить, я взобрался в него и сразу стал угрожать кондуктору с водителем незаряженным огнестрельным оружием.

Трамвай повёз нас в больницу. Я, окончательно обнаглев в своих преступных деяниях, попросил себе час форы, благо пока мы ехали, благо успел изложить кондуктору (даме, пост среднего возраста, которую, по всей видимости, нашли в пустошах и воспитали любовные романы) все тонкости своей жизненной ситуации. Две юные пассажирки, которых подобные книги только начали уродовать, смотрели на нас с Реком, и дружно вздыхали в нужных местах. Одним словом, судя по дальнейшим событиям, единственный вменяемый в этом трамвае механоид (собственно его оператор) права голоса уже не имел, и стражей порядка по мою душу вызвали и действительно не сразу.

Я вбежал в вестибюль больницы, сгрузил Река в первой попавшейся смотровой, крикнув, что деньги на лечение − у того в кармане и спросив куда дальше − ухнул на шестой этаж, в неонтологию.

И там была Сайрика. Увидев меня, она встала, как завороженная, а я затормозил. Видок у меня был что надо: вся рожа в крови, одежда опалена местами, а кое-где с разводами от растаявшего снега, от меня пахло водкой, дымом и множеством парфюмерных ароматов. И вот стоя в таком виде, я вдруг понял, что не успел, но в следующую секунду Сайрика бросилась в какую-то дверь, стала кого-то звать и ко мне выбежали два врача, объясняя на ходу, что от меня потребуется, как и почему, а я только кивал, и смотрел на неё, на милую, милую мою Сайрику.

– … две операции, и вы больше не сможете менять ипостась…

Тут я очнулся:

− Что?

− Без оалапорациальной мембраны вы не сможете дышать, если обернётесь лисом. Это неизбежно.

− Но почему? Случайте, я сам механик… − начал было спорить я, но по взгляду врача быстро понял, сколько у него было таких «саммехаников», и сколько от них было никому не нужных проблем. Так. Знать, остаётся только двигаться дальше.

То есть, я больше не смогу летать − Лёгкой больше нет, она не протянет на моей ликре, она умирает, а я не попрощался с ней. И города моей последней надежды нет тоже − я больше никогда не поднимусь в небо за счёт удивительных магнитных линий Угольных Спиралей. Всё кончено. Я бросил Дивена, я… а где кстати Вай-Вай? Неважно…

− Ладно, − я кивнул, пытаясь отдышаться, но перед глазами уже всё основательно плыло, − Я согласен. Если потеряю сознание раньше, чем придёт нотариус − это я всё говорил, смотря Сайрике в глаза, я больше ни на что в мире уже смотреть не мог. Я был счастлив, − то передайте ему такие слова…

И я рассказал обо всём, что сделал, сказал, что беру всю вину на себя − пусть не смеют тронуть Дивена, что всё признаю, во всём виновен, пойду в тюрьму, лишь бы не трогали никого из моих − это я всё придумал, и я всё сделал, а они просто любили меня. Они не виноваты в этом − так Сотворитель сделал, да, я − религиозен. Я дурак.

Конец монолога нотариус, пришедший удостоверить моё согласие на операцию, уже слышал, так что больше задерживаться было не нужно, и я пошел куда мне указали, но перед самой дверью услышал, как шаг ко мне сделала Сайрика − я просто сердцем слышал, как она сделала этот шаг.

Я обернулся. Она еле держалась на ногах, живот ещё не опал, лицо у неё было бледным, механика пальцев почти черной, и круги под глазами − совсем страшные. Она не спала всё это время − это сразу понятно, и не уходила от этой двери, вот с этой лавочки. Она ждала меня, а я летал. Я обернулся к ней.

− Кай.

− Да, да, Сайрика, что, любимая моя?

− Кай, у тебя ещё будут дети, − обронила она, как в омут прыгнула, − не уродуй себя ради того, кого даже не видел.

− Так ты… я…, − я бросился к ней и стал целовать в бледные холодные щёки понимая, что это уже в последний раз, − так ты думала, что я не люблю тебя? − она не ответила, только со страшной мольбой в уставших глазах на меня смотрела, и я понял, что это правда, − ты дура.

Я вошел во врачебную комнату, и начал раздеваться, как сказал врач. Вошли ещё какие-то механоиды, все в белом, лица закрыты, я кинул одежду в дальний угол и лёг на холодный стол. Меня стали проверять, подключили тонометр к ликровой вене, я страшно заорал, нецензурно объясняя, что у меня внутри нету ликры.

Ко мне подключили какой-то аппарат, перед глазами забегали разноцветные точки, по одним трубкам в меня побежала жидкость в кровяные вены через иглы под кожу, через другие начала прокачиваться остаточная ликра и постепенно обогащаться.

Я крупно дрожал от мерзкого ощущения холода от стола, но больше от страха.

− Всё нормально, не беспокойтесь, вы достаточно здоровы, − сказал врач, он хотел мне надеть респиратор, но я его попросил повременить.

− Доктор, ты не старайся слишком, если я поплыву, то ладно, у меня нет больше ничего. Умирать я не боюсь, а вот как жить дальше − не приложу ума.

Но тот мне только нацепил дыхательную маску, и прежде, чем заснуть, я увидел своего сына − его привезли и закрепили в прозрачном контейнере напротив. Огромная жужжащая машина очищала воздух для него − в этом контейнере не было ни пылинки, ни крошки цветного ветра, и я готов был отдать всё на свете, лишь бы он мог бесстрашно в нём плавать. Но у меня уже больше ничего не было…

Маленький спящий лисёнок, комочек меха, в котором был заключён венец всех моих мечтаний, счастье, которого достоин я не был… он спал напротив меня, и мне стало так жалко, что теперь на этом уже всё. Что нам не познакомиться, не полетать вместе, я протянул было к нему руку, но путь этого движения был такой долгий, что я уже не справился с ним.

Я проснулся в тюремной камере. Было не то, чтобы плохо, было непереносимо. Швов на мне было штук десять, не меньше, всё болело и отчаянно зудело. В камере, да и во всей комнате я был один. Рядом были бумаги из суда и коробка мелков от отца. Ни строчки от Сайрики или Дивена, ни от ПОРЗа, ни от кого…

Вот и вся моя новая жизнь. Я попытался обернулся, и получил такую пачку судорог, что следующие пару часов только в голос скулил не стесняясь, что кто-от услышит. Я очень устал, я был вымотан, и, так и поскуливая, уснул в той же позе.

Потом было получше, получилось встать, хватаясь за прутья и стену − обойти кругом комнату. Потом опять спать рваным, полным боли сном. Потом − в голове прояснилось немного. Я прочёл документы. Меня посадили на сорок лет. Сорок! С того момента, как я лёг на операционный стол прошло почти три недели − я всё это время проспал.

Сорок лет. Это − отлучение от неба. Я понимал, что меня посадят, но я думал, что дадут год, ну, может, два… однако с точки зрения юриспруденции, ещё до того момента как я угнал трамвай, я совершил порядка полусотни преступлений. Вместе со мной никого не привлекли, но и за меня не вступился − никто.

Впрочем, теперь те, кто предрекал мне плохой конец оказались правы − сначала будущий инженер, потом трудный подросток, затем нищий, и вот − в результате − уголовник.

Ещё плохо было то, что отправляли меня не в тюрьму − на каторгу, а там порядок такой − минимум ты работаешь столько времени, на сколько тебя посадили − то есть в моём случае − сорок лет, а в действительности − пока не отработаешь долги тому, кто оплатил процесс твоего привлечения к ответственности. В моём случае это был Центр, на бульвар которого я посадил свою летающую колымагу, повредив почти десяток деревьев.

Жалко было старика Койвина − подвёл я его и на старости лет ему, бедняге, опять придётся начинать всё сначала. Надеюсь, хоть Рек его не оставит и будет лучше меня во всём.

Сорок лет, и я совсем один.

Из еды здесь были ликровые ополоски, присоединяйся клапаном к заводи в стене да питайся. Более мерзкого способа насыщения сложно найти. Я проспал ещё некоторое время. Никто ко мне не пришел, и тут я понял, что до самой депортации на каторгу никто и не придёт. В каком-то смысле, я всё-таки умер.

Но в каком-то смысле я всё-таки жил, и поэтому я взял коробку с мелками, выбрал один, светло-зелёный. Что-то он там обозначал в отцовской таблице − я забыл…

Понимаете, вся суть отложенного подарка отца для меня была в том, что в красках − вся суть нашего существования. Если хотите, там всё, что угодно. Потому, что мы − это то, что у нас в головах, это наше воображение, это наши мечты и этим мы, живые и отличаемся от простых органических тварей. Мы можем мечтать, и больше того, мы можем выражать наши мечты так, чтобы делиться ими с миром.

Всего три цвета − это всё, что нужно, чтобы найти и выразить всю нашу душу, выплеснуть её на бумагу, или холст, или… небо. Вся глубина нашего опыта, наших познаний вполне умещается себе в небольшой коробочке с цветным мелом. И это всё, что нужно передать дальше − передать следующему поколению: не деньги, не патенты, не слова − возможность искать и находить, выражать и давать себя понять самому, самостоятельно. Нет и не может быть другого способа сказать кому-то родному тебе, кому-то кого ты ещё не знаешь, с кем не знаком, но с кем тесно и вечно связан: «я верю в тебя, я люблю тебя, я знаю, что ты найдёшь свою дорогу».

Цель, которую преследовал старик, создавая наше ремесло, была простой: зарабатывать деньги на оптических иллюзиях. Идея была неплохой, но я все эти годы занимался не этим: я давал возможность получать свою порцию надежды всегда и бесплатно. Каждому. Лишить неба можно: можно загнать в шахты, из которых его не видать, можно ослепить, можно придумать много всего, но тех, кто научился видеть красоту гибнущего и возрождающегося солнца, уже не переделаешь, и если прав мой друг кот, то мастера теперь будут учить этому своих учеников. Это уже сложная идея, которую я сам за все эти годы не осознал и даже не заметил. И мне никогда не казалось, что я даю кому-то надежду. Я просто делал свою работу, как Сотворитель каждый день делал свою.

И вот, я решительно, стараясь преодолеть всё и бороться за себя дальше, поднял руку к потолку, потолок был относительно низкий, и я мог бы дотянуться до него, но тут же заболели послеоперационные швы, да заболели так, что я упал на колени, обхватил руками раны, и опять завыл в голос. Стукаясь тихонько головой об пол, чтобы хотя бы как-то отвлечься от этого дикого лабиринта, по которому я блуждал.

Я вспомнил, что в полубреду мне постоянно мерещились то Дивен, то Сайрика. В моих снах они помогали мне выжить, но, поскольку дело происходило у меня дома, в конторе, в эллинге, то правдой быть не могло.

Этого не было, но сейчас мне слёзно захотелось, чтобы было. Ведь это означало, что они простили меня… Я ещё несколько раз в тот день пытался дотянуться до потолка, но до него было так далеко, как до неба, которое мне было никак теперь не разрисовать.

Сквозь сон я услышал шаги. Это была походка Дивена, и с ним была Сайрика.

А за ними − тяжелая незнакомая мне поступь. Конвой на каторгу. Всё кончено, но, если только они пришли, я смогу задать им самый главный вопрос. Я не уйду отсюда без этого знания, которого мне не хватало одного.

− У вас четыре минуты, − объявил конвоир, и Дивен с Сайрикой подошли, я к ним не повернулся − не мог смотреть в глаза, и тем более, я был очень не уверен, что смогу встать.

− Дружище, прости, − начал Дивен, − я не успел тебя вытащить или уменьшить срок. Денег не хватило, я занимал по третьему разу − больше уже не кредитовал никто. Я просто не успел, когда я понял, что процесс закончен было уже не открыть назад, я разделил бы…

− Как мой сын? − спросил я и обмер. Я лежал на полу на боку лицом к стене. Мир замер, а кот ответил:

− У тебя нет сына.

− Кай, − а это была Сайрика, её голос был для меня как подарок, последний. Слёзы капали из немигающих глаз на мелок и растворяли его собой, − прости, прости. Мы всё забываем, что ты… летаешь, что ты…

Тут я явно был должен что-то сказать, и я сказал:

− Да.

− У тебя дочка, Кай.

Я обернулся на них. Осунулись, выглядели, как два призрака. Я поднял мелок, встал, встал в полный рост и подошел к ним − уже не было больно. Сайрика протянула мне через решетку мою часть кулона, прошептала хватаясь судорожно за мои пальцы:

− Кайла. Кайла, запомни, − говорила моя милая Сайрика захлёбываясь от волнения, − Она останется здесь, она будет тебя ждать…

Наши руки встретились, запутавшись вместе с цепочкой от моей части кулона, и было непонятно как бы так поудобней взяться за руки. Я просунул руку кое как через решетку, приласкал её по волосам, а она смотрела на меня и мир сразу же преображался.

− Я сейчас всё исправлю. И вы поймёте, что всё будет хорошо − улыбнулся я просто и незатейливо, протянул руку опираясь на Дивена, и нарисовал над нами зелёным мелком восходящее солнце.

Глава 7. Вместо послесловия

Сайрика мне на каторгу писала часто. Из её писем выходила следующая история того куска наших приключений, который я пропустил: когда нас с Кайлой забрали в операционную, Сайрика так и осталась там, под дверями, потом дочку вернули в неонтологию под присмотр − не ясно было, приживётся ли донорская деталь, и с аппарата её не снимали. А меня оттащили на первый этаж, в реанимацию − в общем поплыл я на операционном столе и здорово, но доктор всё-таки приложил все усилия, чтобы дать мне возможность выкарабкаться.

Сайрика блуждала с первого на шестой полутора суток: Кайла держалась молодцом, чего обо мне сказать было нельзя. Но потом я чуть оклемался, и Сайрике меня выдали, выкатив на каталке в коридор. Доктора очень удивлялись, что мой работодатель не платил за меня, но факт оставался фактом − можно было или забирать, или оставлять в больнице за личные средства, но их не было.

К Сайрике пришел её муж, и помог прочитать назначение, в котором она понимала так же мало, как я, по первости, мало понял из письма о болезни Кайлы. Суть состояла в том, что я должен был спать пока организм адаптируется к тому, что мне поставили блок на изменение ипостаси − это было непереносимо (в прямом смысле непереносимо) больно. Лекарства были дорогие, а к ним ещё прилагались расходы на внутривенное питание, вспомогательные медикаменты и, хотя бы редкие, визиты врача, который должен был следить за тем, как происходит адаптация организма и вносить некоторые корректировки.

Добрый господин Руртом сказал Сайрике, своей жене, что я могу полежать пока у них в комнате на полу, если ей не хочется оставлять меня на улице.

Сайрика спросила про лекарства, но они были слишком дороги − её муж правда на них не зарабатывал, а я был для него чем-то, что он хотел оставить в прошлом, и он не готов был продавать ради меня вещи или ограничивать себя в еде. Сайрика сухо кивнула Руртому, и развелась.

Сказалась в неонтологии, что вернётся вечером, и взяла оттуда своё пальто. Укрыла меня им, поверх той простынки, что мне набросили на голое тело, а её пальтишко мне как куртка. Шмыгнула носом, и покатила ко мне в эллинг. У неё был свой ключ.

Перетащила кое как на лежанку, на которой мы с ней семь лет друг друга ласкали, на которой зачали дочку, ввела последнюю дозу лекарства что было. Ей дали его в больнице (это за счёт Центра в оплату за донорский орган − они никогда не платят больше, когда знают, что донор и так согласен поделиться родной механикой). От меня пахло йодом и всякими больничными запахами, я был страшным и очень холодным на ощупь.

Она шмыгнула носом, и потащилась возвращать каталку в больницу. Нужно сказать, что некоторую неприязнь к рельсам она испытывает до сих пор: с ними были сложности и чуть не сломалось колесо.

В больнице ей выдали мою одежду, она поднялась наверх в последний раз и её пустили посмотреть на Кайлу, та спала. На этом блуждания Сайрики окончились, она вышла в коридор. К этому времени, по моим подсчётам, она не спала трое суток после родов, натаскалась меня, а я тяжеленный, и ничего с тех пор не ела.

Именно в этот момент в больницу вошел Дивен, который хотел узнать, как я поживаю и сообщить, что больше не хочет иметь со мной ничего общего. Как эти два понятия соотносятся, он мне объяснить потом так и не смог. Но он наткнулся на Сайрику, а та стояла с ворохом одежды в обнимку, и в этот момент у неё из рук выпал один мой сапог.

Дивен продал всё, что у него было. Сайрика тоже всё продала, а мне хватало еле-еле: несколько раз я просыпался, и тогда чувствовал эту боль. У меня в память об этом деле до сих пор осталось несколько серебряных прядей в волосах.

Кот переехал ко мне в эллинг, и брался за всю возможную работу. Так он стал самым дешевым часовщиком в городе. К нему даже один раз приходили коллеги по цеху: мол нельзя так дешево и хорошо работать, но он с ними как-то сговорился, выкрутился.

Сайрика отказалась от комнаты в общежитии в счет доплаты, брала ночные смены, но им всё равно приходилось всё глубже влезать в долги. Спали они по очереди на лежанке в комнате Река.

За те две недели, что я переставал быть оборотнем, они прошли через все круги ужаса. А потом, как венец всего этого дела, из суда принесли повестку, Дивен спохватился, вспомнил, что я натворил, но было поздно − суд уже состоялся, меня уже приговорили. Повезло лишь в том, что, когда пришли приставы, я уже был почти в норме − оставалось только выспаться. Положительный эффект от дорогих лекарств был в том, что от них почти не было отходняка: из медикаментозного сна я просто провалился в обычный, и продрых в тюрьме ещё почти трое суток.

На последнее свидание со мной ребята занимали денег уже по третьему кругу. Потом меня забрали на каторгу.

Малышка Кайла пошла на поправку через десять или двенадцать дней, и её забрали в работный дом. Сайрике ещё раз разрешили взглянуть, ну а потом родителям остаётся только ждать − и пожелать своим малышам расти хорошо и быстро. Впрочем, скоро стало известно, что назначение по городу у нашего тёплого комочка − Изразцы, а значит, когда дочурке будет четыре или пять лет, можно начинать осторожно знакомиться.

Лёгкая выжила, и Рек долго её приводил в порядок, но в итоге поднял в воздух. Сейчас ему двадцать два, и он самый молодой руководитель дирижабля в ПОРЗе. Поминает меня недобрым словом каждый раз в плохую погоду как болит плечо, но потом вспоминает как было весело, и прибавляет к этому недоброму слову пару хороших вдогонку. По слухам, имеет репутацию дамского угодника без единого пятна на репутации, а знаете в чём секрет? На земле он с женщинами МОЛЧИТ. Всё только в воздухе.

Ну а теперь… теперь, когда прошло восемь лет, я поднимал из Изразцов вверх собственный дирижабль. На нём я вернулся из тюрьмы. Я его на каторге собрал. Сам из подручных материалов, и это было отличное судно!

Как мне удалось это сделать, и как я получил его себе − отдельный разговор, но теперь у меня было собственное отделение ПОРЗа и столько мест в команде, сколько я захочу сам. А знаете почему? Потому, что я лучше всех разукрашивал зори.

Моя история − одна из многих в которой каторга оказывается положительным, а не отрицательным событием в чьей-то биографии. Так бывает редко, но так − бывает.

Когда я оказался отлучён от возможности летать, я стал думать, постоянно думать о полётах. Я не мог подняться в небо, но перестать жить им − не сумел, не стал сухопутным, хотя я не знал, как мне дать волю тому, что распирало меня изнутри.

И вот, через несколько месяцев пришло запоздалое письмо от мастера сердца Угольных Спиралей. Он хотел знать о том, как я провёл тот свой полёт. Слухов было много, и ему были важны подробности из первых уст. Скользящая по небу гондола без баллона наделала среди инженеров шороху, да вот перепиской с уголовником никто из учёных мужей руки марать не захотел. Никто, кроме мастера, которому я чуть не вышиб мозги. Я ответил ему так полно, как только позволял мне лимит переписки, но конкретику придержал.

Ответа я ждал долго, и почти отчаялся, но новое письмо всё-таки пришло. К нему прилагался контракт на совместную работу над образцом, если таковой будет получен в ходе нашей переписки в результате опыта одного из нас, или нас обоих.

Мы не держали друг на друга зла, понимая, в каких обстоятельствах произошел наш конфликт. Я был рад, что наш повторный контакт состоялся, мастер сердца испытывал сдержанный оптимизм в отношении истинных мотивов моего поведения и моего инженерного чутья.

Подписав контракт, я рассказал ему о своих мыслях о природе того, что произошло с гондолой Лёгкой после того, как из оболочки вышел водород, проведя аналогию с железнодорожными рельсами. Мастер ответил, что, возможно, в аллегорическом смысле, так и было − мы, за счёт магнитного поля от металла, скользили по естественным магнитным полям земли, которые в наших краях особенно яркие. Сейчас мы думаем над тем, как бы строить такие − искусственно.

За письмом шло письмо, за одним предположением − другое. Мне было в радость писать ему о небе глубокими вечерами после однообразной выматывающей работы, проверять в комфортных для воздухоплавания условиях моего каторжного города некоторые наши мысли в то же время, когда он проверял их же там, в наших северных широтах.

В те месяцы, в результате нашей переписки и правда вышел научный прототип двигателя, который я устроил тогда на Лёгкой, и спустя два года непростых защит (на которых мне присутствовать, разумеется, не удалось), мы получили совместный патент на него. Этот патент лёг в основу пересмотра моего дела, и в итоге − приговора.

Мастерские сердца больше не желали поддерживать мою общественную изоляцию, и они имели на это право. Официально прошлое моё было переписано − я не крал тот металл, не угрожал главному инженеру города убийством, я «взял незначительное количество опытного материала для исследования в ходе ожесточённой дискуссии, получившей в дальнейшем дополнительную аргументацию» − эту фразу я выучил наизусть и поначалу часто повторял всем знакомым в качестве анекдота. Но эта ложь стала формальной истиной благодаря мастерским сердца Угольных Спиралей в целом, их мастеру лично, и молчаливому согласию самого Храма.

В итоге самые тяжкие обвинения − в захвате заложников, угрозе убийством, краже материалов, представлявших коммерческую тайну, были с меня сняты. От сорока лет мне осталось восемь.

О первом патенте на каторге стало сразу известно, и, ещё до пересмотра приговора, у меня отобрали доход от него, но потом, я убедил всех, что получится больше, если дать мне работать над любимым делом. Конечно, я тут же дал понять, что бесплатно это делать не собирался. Со временем, меня перевели с общих работ сначала на часть дня в кабинет, а потом дали возможность организовать свою маленькую (по первости) опытную базу. В итоге: шесть патентов, семь грамот. Но это было только началом нашей небольшой революции воздухоплавания, в которую я в итоге вовлёк весь свой закрытый город, ещё недавно полный механоидов с искалеченными судьбами.

Я заразил на своей каторге всех − абсолютно всех − небом! Мне говорили, что у меня зори в крови вместо заразной болезни, и всякий раз, когда я чихаю, они вылетают и попадают в других механоидов как инфекция. Занятное сравнение, но может оно не лишено смысла: ведь у меня вся каторга либо летала, либо хотела летать, но не знала об этом до того, как я попался им на пути в этом Сотворителем забытом месте с уникальными (как оказалось) погодными условиями для воздухоплавания.

Мы начали получать доход, от которого мне причиталось честные пять процентов. Сначала я отдал долги Дивену и Сайрике, затем мастеру сердца Угольных спиралей, а позже принялся за собственные долги Центру, с которыми распрощался в ближайшие четыре года. Последний год на каторге я получал доход в собственный карман, и как результат − моё новое судно. У меня столько сил было теперь!

Право свободного мастерства я себе ещё не купил, раздумываю над этим, ведь всё же, я − не мастер.

Но вот мы летим под изумрудным солнцем, Сайрика дремлет у меня на плече. Кот щурится на закат с некоторой долей неудовольствия. Дивен, кстати, у нас теперь свободный часовых дел придурок. Ну ладно-ладно, не придурок он − настоящий мастер − в те две недели он изобрёл какую-то умопомрачительную часовую деталь, (не иначе как мои вопли − лучший стимул к мозговой деятельности) втихушку провёл патент и теперь грёб деньги лопатой.

У него были большие проблемы с мастером из-за этого патента, но толковый юрист, почуявший хороший навар, нашел как сыграть на некоторых (непонятных мне лично) правовых нормах, и в итоге доказал, что права на изобретение принадлежат Дивену лично.

Моя дочурка тоже тут, с нами, рисует масляными красками − ей восемь лет, и она волшебно рисует!

А летим мы в Угольные Спирали. В гости к моему родному брату, мастеру сердца этого города. Это он дал мне те сорок секунд форы. Это он защитил Дивена, уберёг его и от применения силы и от суда, за что я буду благодарен ему пока жив. Наша матушка последние свои годы небедно жила за его счёт, не имея ни гроша на собственном. Впрочем, никто из нас с ней с тех пор не общался.

Если бы Дивен и Сайрика знали, кто он, и рассказали бы ему о том, в какое положение я попал после операции, то он и денег мне на препараты бы дал не задумываясь, но они не знали, и хорошо, а то Дивен не стал бы так сказочно богат. Кстати, он женился.

А я… ещё нет. Я сижу, и, гладя по плечу свою невесту, смотрю на то, какое небо нарисует нам на свадьбу наша дочка.

«Мои муж и жена…»

Мастер Центра поднялся со своего места и, прежде, чем закрыть окно, смахнул с подоконника и рамы зерновую шелуху, с которой уже наигрался ветер. Она была здесь, близ оранжерей, повсюду. Её убирали с семян перед упаковкой и отгрузкой на железную дорогу. Механоид потянул раму вниз. Стекло опустилось, пресекая тёплый осенний ветерок, прежде освежавший небольшой кабинет. Мастер снова занял место напротив своего посетителя и устремил на незаконченную работу внимательный взгляд.

Утренний белесый свет ласково стелился по письменному столу и фигурам сидящих по обе его стороны. Мастер Центра работал с бумагами довольно быстро. В лучах утреннего солнца металл на его переносице поблескивал серебром. Через несколько минут, он отложил документы, и поднял взгляд на своего посетителя.

Перед ним находился тойя. Внешне, он больше напоминал мужчину, но белёсая кожа, гладкая, будто туго натянутая и такая тонкая, что, казалось её можно порвать слишком длительным взглядом, выдавала в нём редкую для механоидов гендерную принадлежность. Сидевшее перед мастером существо не было ни мужчиной, ни женщиной. Появление, таких, как он, было редкостью и большой удачей для Центра.

Тойя сейчас сидел перед ним, молча ожидая разрешения бумажных формальностей при новом назначении, закинув ногу на ногу и аккуратно сложив на колене руки с длинными тонкими пальцами, словно созданными для рисования, или фортепьяно. Несмотря на то, что вновь прибывший в город механоид, находился в помещении, он не снял перчаток и остался в кашне, накинутом поверх лаконичного костюма. Его небольшая дорожная сумка стояла тут же, подле стола.

Мастер Центра, наконец, окончив с оформлением записи о назначении, направил одну копию документов для внесения в архив по пневматической почте, а вторую передал тойе через стол:

− Я рад, что вы согласились на это назначение, и позвольте выразить ещё раз мою личную глубокую признательность, за вашу будущую помощь, господин Райяк. Как и сказано в вашем контракте, заказ Центра – пятеро младенцев. Мир, становится больше, мастер Райяк. И больше его делаете именно вы.

− Я делаю то, что в моих силах, – формально ответил тойя.

− С вашего позволения, – мастер Центра деликатно улыбнулся, бросив на своего необычного собеседника хитрый взгляд, и продолжил, – я хотел бы сказать, что ваша работа вызывает во мне глубокое уважение. Вы даёте этому миру саму жизнь. Но в этот раз вам, вероятнее всего, придётся нелегко: я знаю госпожу Линн и Венда много лет. Они замкнуты друг на друге, и по доброй воле вряд ли пойдут на контакт. Они оба бесплодны, и без вас никакой надежды на продолжения рода госпожи Линн нет. Однако я должен вас предупредить, мастер Райяк, что по мнению Центра, безусловно основанного на доказательствах, бесплодие госпожи Линн − не следствие естественных процессов. Она сама это сделала с собой. Это трудная пара, мастер Райяк, но… − мастер Центра всё же не удержался и проявил свою профессиональную осведомлённость, − ваша работа на прошлом назначении… впечатляет, − тойя не смутился и эти слова не польстили ему.

− Вы подобрали верное слово, мастер Тарр, она именно впечатляет, и далеко не все впечатления о ней − положительны. Тем не менее, младенец жив, и он унаследовал от своих родителей всё, что было необходимо и станет великим воином с великими способностями. Во славу.

− Во славу, во славу… Этот мир, мастер Райяк, − отвлечённо начал рассуждать сотрудник Центра, − слишком сыт, он… слишком одет, обут и развлечён. Он не может понять смысл жертвенности. Но правда в том, что мы живём в тех временах, когда она необходима…

Тойя, не дожидаясь приглашения, встал, и поднял дорожную сумку:

− Досуже рассуждать о жертвенности во все времена плохо, мастер Тарр. Это опасно тем, что о жертвенности кроме всех говорят палачи, − он вежливо дотронулся до полей шляпы и отдал знак окончания разговора, − я полагаю, у нас ещё будет множество возможностей обсудить это в менее суетной обстановке, но теперь позвольте мне проститься − я хотел бы познакомиться со своими будущими супругами. О времени и месте церемонии я доложу вам после, по протоколу.

С этим, тойя покинул здание Центра.

Были последние теплые дни осени: солнце уже почти не грело, но светило ясно в высоком безоблачном небе, межи отдавали небольшому городу последнее накопленное тепло. Для мастера Райяка такая погода была редкой возможностью насладиться уличными прогулками: тонкая кожа и слабая вегетативная система не позволяли ему хорошо переносить ни жару, ни холод. Всего несколько недель в году: весной и осенью он мог без опаски и сопровождающих покинуть помещение, поднять свободно глаза на небо, вдохнуть полной грудью воздух, впитав в себя запах города.

Его новый сопровождающий − молодой парень из местных, взял из рук тойи сумку, изо всех сил стараясь не пялиться на своего нового господина. Мастер Райяк, бросив взгляд на юношу, и сам приложил усилия для того, чтобы на его лице не отразилось пренебрежения − в таких небольших городах сложно было рассчитывать на качественные услуги. Он невольно бросил взгляд на свои перчатки, которые скрывали ожоги на молочно-белых кистях рук. Ему вдруг словно послышался треск огня. Так часто бывало.

Юноше он велел отнести вещи в дом и ждать его там. В такую погоду тойя чувствовал себя уверенно, и потому позволил себе пройтись вдоль проезжей части по солнечной стороне улицы, разглядывая нарядные дома центральной части города. На него смотрели. Клерки, мастеровые, механоиды белых профессий, сотрудники оранжереи, чья смена приходилась на другую часть суток. Город этот был небольшим − многие здесь были знакомы, и от того почти все знали к кому и зачем был назначен мастер Райяк.

Он чувствовал себя голым, даже нет − выставившим себя на всеобщее обозрение в позах самых откровенных и холодных. Смотреть на него для прохожих было почти тем же, что смотреть в чужую постель. И ясно − в чью именно. Мастер Райяк казался себе экспонатом в каком-то странном анатомическом театре, суть которого − наглядная демонстрация низведения нежности до физиологии. Он ощущал это столько, сколько помнил себя. Порой ему казалось, что он и сам воспринимает себя именно так.

И всё же день был таким чудным. Тойя поднялся на часовую башню, заплатив за билетик на смотровую площадку (кассир был автоматическим − значит приходить можно будет всегда и впредь не опасаясь того, что эту его привычку станут обсуждать). Сверху хорошо были видны оранжереи.

Под ленивыми лучами осеннего солнца, они казались необъятными. Мастер Райяк впервые в жизни видел это воочию. Казавшиеся бесконечными стеклянные кровли теплиц, уходили далеко за межи. Здешние пустоши отличались спокойным, хотя и прохладным климатом: нагорья отсекали злой ветер, и в долине почти не бывало бурь. Впрочем, этот островок спокойствия, который в котором можно было вести застройку вне межей был небольшим, и со временем полностью должен был заполниться квадратами из стекла и метала, а также зеркал, которые ловили каждую кроху солнечного света и направляли вниз, туда, где созревали зерна. Солнечное тепло разогревало ликру в зерновых машинах, и уменьшало затраты угля на поддержание нужной температуры для химических реакций внутри вызревательных автоматонов.

Тойя опустил голову, сделал несколько глубоких вдохов. Скоро придёт длинная зима. Скоро зеркалам нечего будет ловить. Сможет ли он выдержать пребывание здесь на протяжении двенадцати, а то и пятнадцати лет, и выполнить то, ради чего прибыл? Мастер Райяк снова посмотрел на блистающие в полуденном солнце квадраты стекол, перехваченных железными стяжками. На мгновение, и они показались ему нагими.

Оставшийся путь тойя проделал так быстро, как мог, нигде больше не задерживаясь. То время, когда он мог вообразить себя странником в этом городе истекло, и теперь всё окружение превратилось из безымянных ещё несколько минут назад механоидов, механизмов и зданий в его рабочую среду. В некий контурный рисунок, который ему предстоит наполнить цветом прежде, чем оставить навсегда. Поле для навешивания ярлыков, картотека, полная незаполненных карточек.

На то, чтобы добраться до места назначения у мастера Райка ушел неполный час.

Вход в оранжереи со стороны города хорошо охранялся. У тойи спросили документы и проверили назначение на ликроскопе, хотя охранники-механоиды и не скрывали своей осведомлённости о его визите. Они промолчали. Сделали вид, что их это не интересует, но лица у них были простые, и эмоции их хорошо читались.

Мастер Райяк любил механические пропускные системы. Для него они всегда были более открыты, чем закрыты. Механоиды же, даже позволяя ему пройти, пускали не вполне, и он неизменно чувствовал это.

Всего постов было три. Последний был скорее формальным.

Перед самой дверью тойя медлил. Он знал, что те, кто был внутри слышали его шаги по коридору. Что они замерли в ожидании того, как повернётся ручка в двери, как створки откроются, и мир их будет навсегда разрушен в тот момент, когда мастер Райяк войдёт. Он чувствовал холод железа, неприятное влажное прикосновение к внутренней стороне бёдер, стыд, страх, но − и к сожалению − не боль, что-то более глубокое, что-то более интимное, то, что нельзя свести к понятным и простым, пусть и ужасным ощущениям. Мерзость, которая изменяет навсегда. Он открыл дверь, и он вошел. Поздоровался и снял шляпу с лысой головы. Снял дорожный плащ и повесил на вешалку. Ему ответили двое: его невеста и его жених.

Мужчина был невысок. Среднего телосложения, зрение его изрядно подпортила бумажная работа. Он несколько горбился. Тойя обратил внимание на то, как сидели на нём рубашка и жилет, и пришел к выводу, что из механики в нём были нижние рёбра и часть позвоночника. Исходя из этого, мастер Райяк сделал некоторые, весьма поверхностные прикидки в области генома, и, почти невольно перебрал пальцами. Женщину это испугало, поглядев на его руки, она будто оцепенела на мгновение, а потом, собравшись с духом, попыталась расслабиться, или, хотя бы, принять более свободную позу, но ей это не удалось.

Она была высокой. Стройной, очень худой. Кожа бледная, глаза тусклые, груди маленькие, их почти не было видно. Платье она одела белое, простого покроя. Украшений на нём совсем не имелось, и из-за этого всего женщина производила впечатление больной.

Её механические волосы, приглаженные назад, выглядели, словно забранными в хвост, но в действительности это было, конечно не так: тонкие линии волос уже сразу около головы были перехвачены железной клешнёй динамического поддерживающего механизма. В нём были встроены насос, помогающий разгонять и разогревать ликру в волосах, и отправляющий её дальше в оранжереи. Каждый волос этой женщины в гибком защитном коробе. Каждый волос. На её волосах зарабатывали так много денег так много механоидов… конечно, она не могла распоряжаться своим телом и геномом.

Эта женщина всю жизнь провела в этой комнате, и здесь она окончит свою жизнь.

Три поста охраны отделяют её от остального мира, шесть тяжелых дверей, а она сама по себе закрытая для всех кроме своего любовника дверь.

Но у Центра были отмычки к каждой двери в мире − так говорили, и говорили правду. Даже если госпожа Линн, носительница этого драгоценного гена − механических волос − не могла иметь детей, у Центра была на это отмычка − тойя. Механоид, способный по своему желанию моделировать геном младенцев, которых он вынашивал. У тойи не было первичных половых признаков в привычном смысле этого слова. Для зачатья ему нужен был только образец генома − кровь, слюна, волосы… но для контроля − постоянный контакт. Поэтому Центр настаивал именно на браке.

На браке тойи, его мужа, носителя подавляемых генов в данном случае − господина Венда и на браке его жены, носительницы подавляющих генов − госпожи Линн.

Волосы госпожи Линн − это своеобразное сердце оранжерей − зёрна вызревают только благодаря её ликре. А значит оранжереи неизбежно закажут ещё таких же механоидов как Линн. У Центра ко всему есть отмычка. И эта отмычка − выгода.

Тойя сел напротив своих будущих супругов за низкий кофейный столик, подождал, пока бессловесная личная сотрудница разольёт по изысканным фарфоровым чашкам чай. Он уделил посуде внимание − лаконичная, но очень тонкая ручная роспись, костяная глина, блюдце, словно кружево из фарфора и серебра. Чай был изумителен, а мастера Райяка сложно было впечатлить чаем. Тойя кинул скупой взгляд на хозяев комнаты и заговорил:

− На моём прошлом назначении, я работал с парой из крылатого легиона. Они защищали шахтерский городок у стратегической разработки редкоземельных металлов. Город был атакован, и моя супруга погибла, защищая воспитанников работного дома. Здание сгорело. Она вывела детей, но сама не успела покинуть дом. В то время, наше дитя уже было зачато, − тойя сделал паузу, и вновь поднял светлые, почти белые глаза на Венда и Линн, но взгляд этот был всё таким же скользящим, невнимательным, он продолжил, − когда тело моей супруги нашли, его поместили в ледник. И я всё время, до рождения малыша, ласкал её труп теми же руками, которыми буду касаться вас обоих. Я делал так для того, чтобы эмбрион сформировался верно. Мой супруг увидел рождение малыша. К сожалению, это было последним, что он видел. Я сказал вам об этом, чтобы вы понимали: ни ваша ни моя смерть не убережет вас от исполнения решения Центра. Ваш особый геном, госпожа Линн, должен быть передан дальше, и он будет передан дальше. Между тем, я уважаю вас, и больше этого − ваше общее с господином Вендом чувство, частью которого мне никогда не стать, и потому, я не сниму перчаток, пока вы не захотите этого, − заверил он их, и впервые прямо посмотрел на обоих. Женщина сжала руку мужчины, а тот стиснул зубы. Тойя сделал ещё один, очень маленький, глоток, и заговорил опять, − скажите, через все эти двери, через охрану, стены, через засовы и замки − вы чувствуете ненависть, которую испытывает к вам город? Вы чувствуете, как те, кто живут здесь − злятся на вас за то, что вам дано друг друга любить? Как они, обвиняют вас за глаза в своём несчастии, что заключили свои браки из чувства долга, невзаимной скоротечной страсти, страха одиночества, или по причинам, которые они сами даже не в силах понять, а вы − любите? Вы ощущаете на своей коже то, как эта ваша страсть оскорбляет их чувство справедливости? Вы ощущаете то, как желает этот город для вас трагедии? Не потому, что эти механоиды злые. Ваша боль так легко сможет оправдать для них горе, в котором вы не виноваты. Мир станет для них несколько справедливей, если вас постигнет беда. Это докажет, что вы ничуть не лучше их, − тойя встал, и снова одел шляпу, − я здесь потому, что презираю таких, как они. И я хочу, чтобы такие как вы − жили сейчас и впредь.

Вечером очень болела кожа. Перепад температур и давления, который произошел за время пути и недолгая прогулка оказались слишком большим для неё испытанием. Тёплая ванна не помогла. Мастер Райяк не хотел, чтобы новый сотрудник касался его в первый же день, и пытался обработать себя обезболивающим раствором сам, но во время очередного приступа выронил губку, чуть не упал сам…

Засыпая, он был ещё в объятиях уходящей боли, небольшой масляный светильник пускал разноцветные блики через витражный абажур и на потолок, вверх… рядом был баллон с кислородом, закреплённый на нём респиратор − на случай кошмаров.

Здесь же, не далеко − аппарат для очистки ликры, с иголками вместо клапанов − у тойи не было привычных для механоидов анатомических средств очистки. Только иглы, лишь боль. Паренёк тихонько напевал северные колыбельные песни, голос у него был ясный, и в нём жила память о полярных сияниях…

Через несколько недель, осень уже вступала в свои права. Утром, когда мастер Райяк вышел из лома, в городе было тихо.

Механоиды и механизмы уже были узнаваемы для тойи. С лавочниками, почтальонами, ближайшими соседями он свёл первые знакомства. Развешивались ярлыки, заполнялись картотечные данные.

Выйдя из дома в половину десятого, мастер Райяе отдал знак приветствия хозяйке лавки сладостей на первом этаже дома, в котором он жил, и передал привет её супругу − механику ликрового снабжения этого квартала. Помогавший ей в лавке паренёк, воспитанник работного дома шестой ступени, был сыном хозяйки лавки ароматных свечей, что была тремя кварталами дальше, и клерка, оформлявшего заказы на привозной чай: это было очевидно из цвета кожи мальчика, разреза его глаз и механики локтевого сустава.

Его родители были в браке но не друг с другом. Вся эта информация, ставшая очевидная мастеру Райяку даже без сознательных усилий с его стороны, не интересовала тойю. Он хорошо видел в других историю их появления на свет, и власть, которую давало ему это знание, уже давно наскучила ему.

В десять утра, предварительно отпустив своего сотрудника по личным делам, мастер Райяк сел на лавочку на одной из отдалённых от центра, маленьких уютных площадей внутри квартала. Посреди мощёного круга находилось механическое дерево с цветными фонариками на ветвях. Дома были пусты − все их обитатели сейчас находились на сменах в оранжерее. Ждать тойе пришлось недолго.

− Я рад знать, что вы в добром здравии, − тихо произнёс севший рядом с ним мужчина, − и надеюсь, что вы будете аккуратнее впредь.

Тойя прищурился, словно свет начал резать ему глаза. Он отогнал воспоминания о пожаре. Ответил, но вышло глухо, хрипло:

− Я сделал в ту ночь то, что должен был делать.

− Я говорил о вашей недавней прогулке − не стоит вам так баловать себя и гулять слишком долго: назначение на наркотические обезболивающие средства отныне закрыто. Теперь вы должны быть предельно аккуратны и внимательны к себе. Думать о своём будущем ребёнке.

Мастер Райяк болезненно поморщился:

− Зачем вы говорите это, ведь вам не интересны детали моей работы. Вы полагаете, что я не боюсь вас? − он посмотрел на своего собеседника, не тая влаги в уголках глаз, − вы наводите на меня ужас.

Сидящий рядом с ним мужчина ухмыльнулся, и передал ему запечатанный пакет. Тойя взял его. Руки, как и в первый раз, как и каждый раз, дрожали. Он распечатал конверт и пробежался глазами по записке:

− Вы хотите, чтобы я предал вам на смерть Линн.

− Одна жизнь каждый раз − таков был наш уговор.

− Но в случае её смерти, Оранжереи остановятся…

Сидящий рядом с ним мужчина отдал знак пренебрежения:

− Это маловероятно.

Тойя опустил голову со вздохом горечи. Его собеседник, тем временем, продолжил:

− Скажите, вы задумывались о том, какая мудрая и ёмкая вещь − ликра? Её тайны − это тайны самой жизни… можно легко подумать, что она, механическая близняшка крови − лишь жидкость, созданная для того, чтобы переносить питательные вещества в механику, и хранящая память о геноме, но это не так. Ликра течёт во всём, в чём есть жизнь, в чём может зародиться душа − она бежит по венам городов, стволам деревьев, она в големах. Вы умрёте, если будете жить один − сгинете, как только ликра станет слишком грязной. Для жизни вам нужен кто-то ещё − ещё хотя бы одно живое существо, и тогда вы сможете чистить ликру и так сохранять своё существование. Ликра − это единство. Соединяясь ликровыми венами, большинство механоидов могут обмениваться информацией: заключать сделки, разговаривать… ликра − это общение, ликра − это прогресс. Мы едим ликровое молоко − секрет механических сердец и балуем себя продуктами его переработки − такими, как творог или табак, чай. Но обычно механоиды едят больше, чем производят, значит должен быть кто-то, кто производит больше, чем ест. Такие, как госпожа Линн. Вы испытываете к ней сыновья чувства, мастер Райяк? Ведь её волосы взращивают все эти зёрна в оранжереях, а вы, тойя, так близки к зёрнам. Они тоже − некое соединение органики и ликры, которые не являются механикой, но которые могут передать дальше через себя жизнь. Заметьте, в вас, как и во мне, нет ни одной цельномеханической части. Посмотрите на моё запястье − на нём так же, как и у вас, нет ликрового клапана. Но в вас течёт ликра − она одна, ни единой капли крови, и ваши руки − это жизнь, господин Райяк. Нечто, чего я лишен.

Тойя опустил голову, вертя пальцами шляпу. Он смотрел на руки сидящего рядом с ним существа. Раньше он никогда не замечал, что его запястья созданы из сплошной органики. Это было уродством, хотя таковым и не выглядело. Этим рукам это, скорее шло. Собеседники некоторое время прибывали в тишине. Потом мастер Райяк обронил:

− Вы одеты по последней моде, − помолчав немного, он объяснился, − мне отчего-то всегда казалось, что вы должны быть одеты старомодно. Как несколько поколений назад. Не знаю, почему я так думал, − он усмехнулся, − каждый раз удивляюсь, что одежда у вас современная. Скажите снова, − нервно продолжил он, − сейчас я хочу слышать это − зачем я вам нужен? Неужели я и правда − нужен вам? Всё… что мы делаем − скажите, это нужно?

− Есть души в пограничных состояниях, господин Райяк. Они могут достигнуть своего пика и отдаться мне, или нет − прожить до старости и умереть своей смертью. Последний вариант не нравится мне, ведь мир растёт, его нужно питать силой камней, что в сердцах городов. Иначе, не хватит ни мощности на расширения, ни силы для секреции ликрового молока. Камни, как вы знаете, берутся из душ лучших механоидов. Тех, кто обличён даром. Я забираю их на самом пике, и вы нужны мне чтобы приводить моих жертв в нужное мне состояние. Вы − раздражитель, катализатор, вы, господин Райяк − ходячий эквивалент вызова. Глядя на вас они все вынуждены спросить себя − что они такое? И… ответить. Впрочем, конечно, я могу подобрать вам замену. Скажите мне, − улыбнулся его собеседник, − вы верите, что я существую?

− Вы… спасли меня из огня, но, когда мы закончим разговор, вы встанете, сделаете несколько шагов, и исчезните, просто растворившись в воздухе, будто вас и не было никогда. Я хочу думать, что от пожара спасся я… сам. И именно я сам не смог её спасти.

− Так и есть, до последнего слова − так и есть, − сообщил мастеру Райяку его демон, бросив на тойю колкий взгляд бирюзовых глаз, − Я существую, мастер Райяк, а вы − живёте. И мы заключили сделку. Её срок определяю только я. Она − нерасторжима. Ваша супруга погибла потому, что вы не пожелали её спасти. Вместо неё вы спасли другое существо, чьё имя вам известно.

Мастер Райяк протянул ему бумагу, тихо сказал:

− Вот имя, − уделив записке меньше секунды, мужчина сжал её в кулаке. Открыв, через мгновенье пальцы, стряхнул с ладони пепел:

− Это возможно.

− Значит, на этом всё?..

− Мне кажется очень верным ваш выбор, господин Райяк. Вы не витаете в облаках и спасаете только то, что действительно возможно спасти, но я рекомендую вам впредь не испытывать мою благосклонность,− с этими словами он поднялся в полный рост, направился к дереву и, сделав несколько шагов, исчез.

Вернувшись домой, тойя спал, в тёмном смятении не кошмарных, но муторных видений, пытаясь найти удобное положение на казавшихся ему грубыми, почти острыми шелковых простынях. Проснулся рывком, в три часа пополудни: был полностью раздет, прохладная влажная ткань покрывала всё тело с головой. Устал, замёрз почти до крупной дрожи, но холод снял боль. Плакал. Новый сотрудник утирал ему слёзы, чтобы их солёные горячие струи не ранили. Стыд.

Кафе у часовой башни было выполнено в светлых тонах, пастельные разноцветные занавеси, подушки на стульях, расписные узкие скатерти на столешницах из разноцветного стекла. Чашки крупные, однотонные белые, и словно резные, чёрные непривычно тяжелые чайные ложки. В меню много миниатюрных порционных сладостей и острых закусок, сытных блюд − лишь необходимый минимум. В это кафе приходили не есть, оно не бывало заполнено, что сказывалось на цене, но полностью подходило для неспешных длинных разговоров вне дома.

− Моя милая Линн, моя… милая Линн…

− Сходит с ума, − подсказал своему жениху тойя. Господин Венд поднял на него взгляд, желал разозлиться, но вместо этого снял очки, дрожащими руками касаясь глаз у переносицы. Плечи задрожали, − подумайте о том, − мягко произнёс мастер Райяк, − что однажды я уйду. Это случится через двенадцать лет, или пятнадцать лет. Быть может позже, но я уйду, я оставлю вас и госпожу Линн, мы больше не встретимся. Господин Венд, − тойя коснулся его плеча, пытаясь заглянуть в глаза, и мужчина отнял руки от лица, их взгляды встретились, − но прежде, чем я уйду − я буду рядом, и вы не будете нести это бремя в одиночку. Вы не будете один…

− Центр знает, − дрожащим голосом, почти не скрывая злости произнёс господин Венд, но последний слог отдавал горечью. Колючей, глубокой, искренней. Последняя надежда, последняя попытка спасения − попытка скрыть безумие от чужих глаз, оказалась тщетной. Бесполезно скрывать под одеждой вопиющую наготу своей покрытой мокнущими язвами души. Центр видит.

− Центр знал ещё до того, как это стало очевидно для вас. Но, мастер Венд − это ничего не меняет.

− Я пришел раньше обычного, спешил из конторы домой, хотел купить для неё пирожных, но передумал. Когда я вошел, она пыталась отрезать себе волосы. Эти судороги, эта грязь… Она так кричит теперь ночами, ей так больно, а я даже не знаю где болит, не способен унять…

− Расскажите мне о её волосах.

− Об этом лучше поговорить с её механиком, он знает все технические тонкости.

− Они мне не интересны, у меня не технический склад ума. Я хочу узнать от вас.

− Вы верите в душу, господин…, − Венд замешкался, облизнул сухие губы, вытер липкий пот с тыльной стороны ладоней белоснежной кружевной салфеткой, откашлялся, прочистив горло, сделал глоток остывшего чая. − Господин Райяк, вы верите в душу?

Тойя помедлил с ответом. Он вспомнил пожар − шум огня в ушах, лопающуюся от жара кожу, и бездыханное своей бывшей жены. Вспомнил, как пытался схватить её за руки, вытащить, но нагревшиеся доспехи обожги до костей. Как рухнула крыша здания. И как он увидел стоящего над ними демона. Огонь не смел касаться незримой границы, очерченной его рукой, хищно нападал, но отступал, снова покоряясь несгибаемой воле бирюзовых глаз. Посреди пылающего здания можно было легко дышать. Демон исчез, но его волшебство осталось, и пламя не сожгло находившегося в самом его сердце механоида. Ещё несколько часов господин Райяк так и находился там, в этом странном пузыре безопасности, пока его не нашли. И дальше − долгие месяцы прикосновений к слишком холодной коже. Когда малыш родился, супруг господина Райяка это видел. Условием демона было то, чтобы он видел, и мастеру Райяку удалось его уговорить. Их малыш. Воин небесного легиона упал на улице, когда шел к станции и новому назначению. В его груди уже не было сердца. Вернувшись мыслями из воспоминаний, тойя ответил:

− На свою беду, я верю в душу.

Венд поспешно подхватил:

− Она в ликре. Мы можем гнать ликру по венам домов или големов, обогащать в машинах, но порождать органическую материю способна только ликра механоидов. Ни один учёный мира не может понять от чего так. Химически ликра может быть абсолютно идентичной, но только ликра тех, в ком есть органика может создавать органику, пригодную для еды. Ликра моей жены струится по её механическим волосам, уходит в питательные паутины оранжерей, каждый её волосок со временем подходит к зерноносной ветке вызревательных автоматонов. И эта ликра в длительной химической реакции с реагентами автоматона со временем даёт зёрна, из которых делают каши и хлеб. Пряности. Каждый её волос − это жизнь этого мира, господин Райяк. Веса этих волос я не знаю, его сложно вообразить. Сама она может держать волосы длинной в метр, да и то благодаря протезному усилителю шейных позвонков. Поддерживающие машины позволяют ей передвигаться по нашей комнате, не дальше. Это десять метров. Её сердце, конечно, не способно перекачивать всю эту ликру − это тоже делает автоматика. Линн − интегрированная часть оранжереи, она будет жить очень долго, в старости сливаясь с ней, пока в один момент её ликра не перестанет насыщать зёрна этим неуловимым волшебством души. После её отключат. «Отключат» − потому, что она будет мертва, но големом − не станет.

− Так что же это такое − её волосы? − спросил мастер Райяк, положив рот тугой шарик из желатированного ликрового молока со сладким сиропом внутри.

− Ваш хлеб, деньги всех этих механоидов, которые кормятся за счёт её заточения. Хлеб, который неизменно превращается в дерьмо.

− И из него − в ликровые ополоски, которые также съедобны, − мягко улыбнулся мастер Райяк. Сделав глоток, он поставил чашку рядом со сцепленными руками господина Венда, − почему же вы не дали ей отрезать волосы?

− Я так хотел бы отдать себя вместо неё. Отдать полностью и без всякого остатка. Нести любую тяжесть, дать себя растерзать хоть заживо, но мой генетический код никому не нужен − он пустой. Я − мусор, я не могу нести с ней это бремя. Для потребления я бесполезен.

− Почему вы не дали ей отрезать волосы?

− А вы бы?.. Вы бы дали ей это сделать?

− Да, если её волосы − это тюрьма. И понёс бы её наказание, − взгляд тойи сверкнул, обнажая ложь и истину за нею, и господин Венд, чуть вздрогнув от этого откровения, совсем опустил голову, бессильно, устало, словно в миг превратившись в дряхлого старика. Он не плакал, это было что-то более древнее и глубокое, чем слёзы. Мастер Райяк крепко взял его за запястье, − это вы пытались ей отрезать волосы. Она правильно сделала, взяв вашу вину на себя. Вы сделали ей больно, но только потому, что любили. Вы хотели для неё свободы, но запомните: без свободы с вами − госпожа Линн может жить, но на свободе без вас − невозможно.

Невозможно!

Тремя сутками позже, проблемы с кожей совсем забылись − тёплая вода, ненаркотические обезболивающие растворы спасали от приступов, чувствительность снижалась.

Со смотровой площадки ещё хорошо были видны оранжереи. Они сверкали на нежном солнце: озера из металла и стекла. Зеркала дарили им последние лучи осеннего солнца − пойманные в ловушку, заточённые в кипящей в венах оранжереи воде.

Находясь на смотровой площадке, мастер Райяк почти невольно посмотрел на своё запястье. Под белой кожей были видны ниточки ликровых вен, но клапана для обмена ликрой не было. Конечно, это было уродливо. Мастеру Райяку было жаль, что он никогда не сможет поговорить ни с одним домом. Теперь ему было особенно жаль потому, что инстинктивно ему казалось, что Оранжерея могла бы рассказать очень много интересного…

Сегодня мастер Райяк должен был доложить о времени церемонии в Центре. Мастер Тарр, пользуясь случаем, должно быть, пригласит его на ужин в кругу семьи, ведь скоро у них с супругой годовщина совместной жизни. Тем светлее, что заказанный им чай должен был скоро прибыть с посылкой. Лоскутный край − там знают толк в фильтрации и насыщении ликрового секрета. Там лучшие чайных дел мастера. Сухие крупинки отфильтрованного, насыщенного, а затем высушенного особым способом ликрового секрета оттуда имеют превосходный вкус. Превосходный! И он тем лучше, чем аскетичней сорт.

В заказе был чай для Линн, для Венда, мастера Тарра, и ещё несколько сортов для гостевых визитов. Маленький пакетик для личного сотрудника. Юноша оказался заботлив и сметлив. Чай − хороший подарок, но этот кулёк стоил дороже, чем молодой механоид зарабатывал (не получал на руки, а зарабатывал) за год. Сможет ли он его оценить?

С этими мыслями, мастер Райяк спустился со смотровой площадки и направился к зданию Центра. По дороге он поздоровался с сотрудником почтовой службы − его дочь служила в оранжереях на черной работе − девочка была слабоумна (не стоило её отцу вступать в связь с собственной сестрой как бы та ни была красива, закон генома − это и карающий закон). Ещё по дороге он встретил мастерицу вызревающего раствора оранжерей, госпожу Койарр. Та мило улыбнулась, поприветствовав тойю, пудра на её лице скрывала хроническое кожное раздражение. Если бы хотя бы один из её родителей не был бы сотрудником оранжерей в шестом поколении, этого неприятного свойства её организма можно было бы избежать…

Мастер Тарр встретил мастера Райяка у дверей Центра и сразу предложил прогуляться:

− Скажите, вы когда-нибудь видели сердце города? − сказал он, чтобы начать разговор.

− Нет, − деликатно отозвался мастер Райяк, − впрочем, это всегда было мне интересно.

Они направились в сторону мастерских сердца.

− Наш город работает на пяти камнях Ювелира, − услужливо сообщил своему собеседнику мастер Тарр, − на пяти душах, которые великий демон Храма забрал на пике их расцвета.

− Чьи эти души? − спросил тойя из вежливости и интереса.

− Души двух музыкантов, неизвестных, впрочем при жизни, одной наставницы младших классов, пылавшей ревностью к благочестию своих воспитанников, и двух бывших возлюбленных воспылавших ненавистью друг к другу которая пожирала их всю жизнь. Говорят, что демон убил их в момент примирения.

− Сколько лет сердцу города? − спросил мастер Райяк, когда они сворачивали с центральной улицы в тихий пешеходных проулок. Дома здесь казались выше.

− Много больше, чем городу. Один из камней почти сточился, мастерские ведут переговоры с Храмом о покупке нового, но цена велика.

− Оранжереи, тем не менее, могут поддержать мастерские материально.

− Они так и делают, больше того, Центр города, в свою очередь, поддерживает Оранжереи, мы платим живыми деньгами за геном госпожи Линн.

− Вы заказали мне пятерых младенцев. Сколько из них вы не отдадите Оранжереям? Сколько детей нужно продать, чтобы купить один камень Ювелира?

Мастер Тарр скривился, прикидывая цену, но подсчитать не смог:

− Не знаю. У нас есть заказ на трёх младенцев в Оранжереи Стальных Топей, мы отдадим их туда, на деньги, что Центр заплатит Оранжереям, они субсидируют мастерские на покупку.

− А мастерские, в свою очередь, снизят для Оранжерей цены на водоснабжение, тепло, и, разумеется, ликру.

− Сотрудничать стоит, глядя в будущее, − напомнил мастер Тарр.

− Наши души сгинут после того, как смерть заберёт наши тела, но души тех, кого забрал демон Ювелир будут томиться в Храме, или сердцах городов… в двигателях, которые в качестве побочного своего действия производят ликровое молоко. Вам не казалось никогда, мастер Тарр, что мы, некоторым образом, поедая ликровое молоко поедаем чужие души?

Мастер Тарр мелодично, словно застенчиво засмеялся:

− Когда мы читаем талантливо написанную книгу, мне кажется, мы делаем то же самое. Мастер Райяк, я должен с вами поговорить об одном очень серьёзном и неприятном для вас деле, но как сотрудник Центра, я не могу вас избавить от этого разговора: есть основания для уголовного следствия.

− Я слушаю вас, − отозвался тойя.

− На месте вашего прошло назначения, в вашем доме были найдены бумаги, в которых были некие адресованные вам инструкции.

− Какого толка?

− Там говорилось, что в момент нападения, на город вам следует любым способом добиться смерти вашей супруги.

− Очень занятно. Зачем?

− Об этом там не было сказано ни слова.

− Я ничего не знаю об этих бумагах, разумеется. И, более того, если бы я о них знал, или действовал по ним, то уничтожил бы по прочтению.

− Верно, мастер Райяк, верно… думаю, что и к иным смертям, с которыми связывают ваше имя вы не причастны с той же долей уверенности?

− Так, или иначе я всегда к вашим услугам, и я буду рад помочь следствию. Кстати сказать, я рад вашей скорой поездке в Лунные Лики − я очень доволен тем, что вы ответили взаимностью на интерес госпожи Арранн к вам. Ваша супруга − чудесная женщина, но если вы хотите, чтобы ваши потомки унаследовали ваши телепатические способности, то вам требуется особа…

− … особа, имеющая предрасположенности к эмпатии? − улыбнулся мастер Тарр, отметив в голове небывалую осведомлённость мастера Райка, − полноте − госпожа Арранн вовсе не склонна к этому − она милая юная талантливая сотрудница Центра Лунных Ликов, которая увлечена мной, но не более того. Она не имеет склонности ни к телепатии, ни к эмпатии, да и я, как вы верно отметили − женат!

− Эмпатии? Нет, право же, мой добрый друг, лишь обыватели навязывают генетике излишнюю сложность, мастер Райяк. Для того, чтобы ваши дети были телепатами также, как и вы, вам следует обращать внимание на юных рыженьких субтильных девушек вроде госпожи Арранн, а она очень и очень мила, если я верно её помню, впрочем, такой мой совет, не более того, − он улыбнулся, и они продолжили свой путь некоторое время молча, а потом заговорили о чае… мастерские были уже недалеко… по приходу домой в тот же день, мастер Райяк уничтожил бумаги, которые получил от Ювелира в этот раз.

Свободное время мастер Райяк старался проводить со своей невестой. Он до сих пор не касался её. О разговорах с господином Вендом, которые становились всё длиннее и откровеннее, не упоминал. С Линн они обсуждали искусство, философию. У неё было математическое образование, но наукой она не занималась, предпочитая много читать художественной прозы. Книги заказывались по каталогам и, по прочтению, отправлялись назад − она не хранила вещей, ведь иначе их пришлось бы держать вне комнаты, а находись они хоть на сантиметр дальше входной двери − они были бы недостижимы также, как если бы находились в тысячах километров. В этой комнате было место только для её возлюбленного.

Мастер Райяк сожалел об её уме. Ему куда приятнее было бы иметь дело с нервной избалованной особой, привыкшей к исполнению капризов и не знавшей ограничений иных, чем в передвижении и медицинских показаний. Но Линн была умна, а умною женщину нельзя было очаровать иллюзией неотвратимого благополучия, соблазнить красивой ложью, нет, здесь всё будет не так, не так…

Мастеру Райяку довольно было просто держать её за руки: все два года, пока младенец будет формироваться в его утробе для корректировок исходного и последующего геномного кода. Касаться её рук и её волос. Что же до мужчины − тойе подошел бы любой. Он взял бы геном своего личного сотрудника, если бы господин Венд не пошел бы с ним на контакт. И если бы Линн не была умна, то он так и сделал бы − не привязывался бы эмоционально, держал бы на максимально безопасном расстоянии, закончил бы дела в этом городе быстро. Они бы почти не заметили его присутствия, если бы только Линн была им − поверхностно и лживо − увлечена.

Но Линн, милая, милая Лин… Сотворитель, прости за это сожаление. Она смотрела на мастера Райка так, как смотрит на урода урод. Её взгляд был откровенен, он открывал ему всю глубину зловонного упоения своей инакостью, своей непохожестью. Дикий неприкрытый соблазн превращения постыдности в обоснование превосходства. Ей нельзя было сказать, что всё будет хорошо. Она была готова к союзу с ним как к слиянию с мерзостью, которое неизбежно.

Она не хотела детей, и Райяк рядом с ней, понимал, что он тоже этого не хочет. Он знал, что с ней у него будет всё. Венд ещё не осознал, но в нём это тоже было − была эта гниль, разгулявшаяся внутри души сладким запахом доминирования. Они будут ни раз и ни два совокупляться втроём, сублимируя так естественный ход зачатия, имитируя страсть, подменяя любовь. Они будут истерически ругаться по поводам одновременно возвышенным и глупым, плакать в объятиях друг друга, хватаясь липкими влажными руками за дорогую одежду из страха, из одиночества. Будут патологически друг к другу привязаны.

Но так и не станут семьёй. И, разогретая возбуждением и сладостью соития, ликра будет стремиться от Венда к Линн и назад по сцепленным ликровым клапанам на запястьях, но никогда не попадёт к мастеру Райяку. Как это чувствуется − полная сексуального возбуждения ликра?

После рождения единственного их ребёнка тойя уедет, потому, что Линн больше не будет в живых, и это уже предрешено, это было написано в бумагах демона. К сожалению, пятерых младенцев Центра от неё не получит, значит не будет денег на покупку нового камня…

Сейчас Линн сидела напротив него в своём платье простого покроя. Механические волосы уходили назад и далеко, в оранжереи… громоздкие поддерживающие устройства ровно жужжали. Если бы мастер Райяк не продал свою душу, его могло здесь не быть. Но это ничего не значит. Если бы он не продал свою душу, это ничего бы не изменило.

Церемония была короткой. Линн и Венд говорили о том, что для зачатия брака не требуется, но мастер Райяк работал только в строгом соответствии со стандартами Центра. А Центр в лице господина Тарра, теперь говорил «тойя, его муж и жена…», и мастер Райяк повторял «мои муж и жена…».

Что останется от его жизни, если из неё убрать эти стандарты? Без обоснованной методологической поддержки Центра и его геномной программы, тойя были бы обречены на смерти в раннем возрасте: распределяемые, как и все остальные механоиды, по интеллекту и предрасположенностям, они бы так или иначе оказывались на самых худших назначениях − их здоровье не всегда позволяло им выйти из дома, они не переносили ни физических, ни длительных интеллектуальных нагрузок. А значит, не имели бы медицинской помощи − не заработали бы на неё. И далее бы погибали. Погибали бы от простого изменения погоды.

После бракосочетания, мастер Райяк отдал Линн и Венду знаки прощания и собрался уйти, но его остановили. Линн только сказала: «Сейчас, мастер Райяк. Я не уверена, что решусь начать позже, если мы не начнём сейчас».

Мастер Тарр, учтиво покинул помещение, а мастер Райяк приблизился к Линн. Она поставила ноги на свою кушетку, и лишь слегка их развела, словно полагая, что этого было довольно. Довольно ли? Для контакта − довольно вполне, но как супругу, мастеру Райяку было нужно чуть больше. Он впервые за всё это время снял перчатки. Нет, шрамы на руках вовсе не были ужасны. Но его длинные тонкие пальцы, созданные, словно из хрусталя, потерявшего в последний момент форму, отчего-то страшили Линн и страшили Венда. Должно быть, им следовало оказаться холодными на ощупь, липкими − какими руками вторгаются одни в жизнь других, в чужие души − незваными, омерзительными, чужими?

Райяк коснулся её лодыжки, Линн смотрела холодно, но, когда тойя начал скользить бархатными тёплыми подушечками вверх она не выдержала − посмотрела на мужа. От прикосновения тойи по коже разбегалась дрожь. Неприятная, чумазая, словно при болезненном ознобе. Если бы кожа его была холодной, если бы обезображены были словно сотканные из лунного света фаланги, если бы было больно, если бы только было больно…

Санкционированное чистое предательство. Дистиллированная, рафинированная измена, и принуждение к содействию, понимаю и помощи. Линн, милая Линн…

Венд не выдержал. Он хотел оттянуть мастера Райяка за плечо, но тойя перехватил его руку странным открытым жестом. Перехватил, и поднёс ладонью к своей щеке. Венд чувствовал напряжение мышц тойи. Это странное прикосновение выбило его колеи, словно коснулось старых забытых страхов, которые прятались глубоко за душой. Коснулось, и… уняло их. И потеплело будущее − страшное, тёмное. И крики Линн, её безумные глаза, полные боли и безотчётного страха − всё это, грядущее, невыносимое, больше не казалось ему губительным. Он снова услышал слова, которые мастер Райяк произнёс тогда, в кафе «не один». Не один, не один, не одинок. Венд попытался отнять руку, но… он не захотел.

Белые пальцы с тонкой кожей. На рукаве камзола собиралась волнами ткань юбки. И тут Линн вскинула на Венда взгляд. Последний − холодный и колкий. Острый. И Венд сделал то, что она хотела.

У тойя такое хрупкое здоровье. Их так легко убить. Даже щуплый и невысокий Венд физически превосходил мастера Райка. Тот не мог оторвать руки, сжимавшей в захвате горло. Венд не видел его глаз − стоял за спиной. Нужно было просто так держать и ждать.

− Накажут, − прохрипел Венду умирающий мастер, − не вас…

− Как меня ещё можно наказать!? − рассмеялась ему в глаза Линн, садясь на кушетке на колени, пряча под себя ноги.

− Десять… − шепнул тойя теряя сознание, − десять…

Венд выпустил его.

− Почему? Зачем? Ты мог бы его убить и спасти нас друг для друга, любовь моя! Я никому не отдам себя! Никому!

− Прости, прости, − шептал Венд, на коленях перед кушеткой лаская в слезах её пальцы, которые она в ужасе пыталась отнять, струилась по ликровым клапанам полная возбуждения и боли их ликра в вены друг друга, − десять метров − это всё, что у тебя есть. Я не вынесу, если у тебя отнимут это пространство. Я не вынесу твоих страданий!

− Мне всё равно, мне всё равно…

− Но я никогда не смогу этого сделать с тобой. Я умоляю, прости и не гони меня… Линн… Линн… Линн…

Любовь бессильна в своём милосердии. Её бессилие − вызов.

Мастер Райяк смог добраться до выхода из комнаты и позвать на помощь. Упал уже в коридоре, под ноги своему сотруднику.

Вечером приходил врач, но лекарств принимать уже было нельзя − произошло зачатие. Мастер Райяк остался опять наедине со своей болью. Была глубокая ночь. Он мучился, не мог уснуть, и толком бодрствовать был не способен. Лежать было тяжело, поднять голову − решительно невозможно. Его помощник старался делать всё возможное, но сейчас он задремал, и мастер Райяк не решался его будить. Терзала жажда.

− Вы хотите пить, мастер Райяк? − произнёс его демон, глядя за ближайшее к кровати окно. Начался первый осенний дождь.

− Да.

Незваный гость направился к бару, и оттуда вернулся со стаканом воды. Подал тойе.

− Я не нашел у вас посуды. Мебель в миру для меня непривычна, − он снова встал у окна, глядя на двухэтажный тихий город половинного цикла − город, который ночью спал, − скажите, вам нравится то, что вы делаете? То, как вы отдаёте и отдаётесь, как отпускаете своих детей и своих супругов навсегда?

− Нет! − ответил, в бессилии врать, тойя.

− Конечно же нет, − утешил его демон, лаская взглядом бархатную ночную тьму, − ведь вы психически нормальны, господин Райяк. Никто не станет любить тех, кто причиняет вам боль. Это должно быть так больно − отдавать свою плоть на съедение, во чьё имя это ни происходит − жизни ли, справедливости или мира − не важно. Мир пожирает сам себя, мастер Райяк − он пожирает хлеб из ликры зерноносных механоидов, пожирает ликровые ополоски из продуктов собственной жизнедеятельности, ликровое молоко − результат секреции сердец городов и вегетации механических деревьев, искусственно взращенное мясо, первые клетки которых были взяты у живых механоидов − ваших пращуров. Сердца городов вырабатывают тем больше секрета, чем более сильные камни их составляют. А камни − это души тех, кого я забираю себе. Вы пожираете собственные души. Но это всё слишком наглядно. Центр взращивает культуру мастеров, которые учат. Они отдают свой опыт, свои мысли и жизненные принципы своим ученикам. И в конце они уже − ничто: они всё отдали, чтобы следующее поколение сделало шаг дальше. Шаг вперёд. Но вот, что я скажу вам, если бы мир просто поедал себя сам, он выродился бы, умер, исчез. Но он растёт. Месяц за месяцем мы делаем шаг в Хаос. Значит должно быть что-то ещё. Что-то неуловимое, что-то великое. То, что примешивается каждый раз, к каждой жертве, благословляя её на жизнь. И это, не душа − пожраны ваши души. Это что-то более глубокое и древнее. Как вы себе объясняете это?

− Я не думал об этом.

− Вы не находите момент своего падения прекрасным? − притворно удивился демон, отвлекшись от вида, который созерцал.

− Нет, − ответ хрипло мастер Райяк, претерпевая боль от крупных солёных капель, обжигавших ему лицо. Он чувствовал плод внутри себя так остро, так глубоко проникался абсолютным доверием нескольких клеточек, ещё не сформировавших из себя быстро бьющееся сердечко.

− Хорошо, − похвалила его тень у окна, − когда я забираю души, мастер Райяк, я вижу, как все их убеждения, страхи, и мечты, и иллюзии − всё, что они создали и имеют, за что держались всю жизнь, всё это опадает, как шелуха с семян. Остаётся только ядро, сама суть, сам эйдос. Нечто, что со временем даст мне больше, чем имеетсамо. Мир становится больше. И чем больше он становится, тем яснее осознаёт свою трагедию. Как вы полагаете, что станет с ним, когда он в полной мере поймёт − что он такое и из чего он вырос?

− Я не знаю…

− Я это знаю, мастер Райяк. Я видел это много раз − он распадётся на куски, погибнет в войнах, словно выплеснув за один раз весь свой стыд и гнусь, скопившуюся в нём гнойниками. Отработает на себе все комплексы невыраженной вины. И тогда живые вопьются зубами в тёплую ещё плоть только что умерших в трогательном сыновьем единении, которое, потонув в извращении окончательно, вплеснувшись на свет, перестанет быть запретным. Это называется голод, господин Райяк. И, велик Сотворитель, который даст нам однажды покинуть этот круг отчаянья… который с каждым новым витком всё больше драгоценных камней оставляет на моих руках, сияя в крови, ошмётках лёгких и ещё пульсирующей плоти сердец, − демон умолк, о чём-то размышляя. В комнате повисла тишина. Она была, неоконченной, словно высеченная не до конца из камня статуя. Она звала к откровениям. Тойя не вынес испытания ей.

− Я сделал всё, как вы велели мне! − горячо произнёс мастер Райяк, − я заставил их попытаться убить меня, но вы не пришли, не забрали жизнь Линн! В чём я подвёл вас?

Там, у окна, должно быть, демон улыбнулся:

− Нет, вы меня не подвели. Всё так, как и должно быть.

− Но ведь вы должны были убить Линн в тот момент, когда ради своей любви она была готова пожертвовать своей свободой! Вы хотели получить из её души алмаз! Так было написано в тех документах.

− Всё так. Так там было написано, но я убью вас, мастер Райяк. Уже точно. Теперь, когда вы заглянули в глаза смерти, вы не сможете этого избежать. И тянуть с этим я не советую. Чем дальше вы откладываете, тем больнее это будет. Не думайте о ребёнке, вы всё равно не выносите всех.

− Нет! У нас был договор! Вы подтвердили мне, что я буду жить!

− Так что же с того, что я был нечестен?

− С кем вы говорите, мастер? − спросил в полутьме юноша, потирая глаза.

− С демоном, демоном, − спешно ответил тойя, − вон там, у окна, разве ты не видишь?

− Вы разбудили меня своими громкими словами, обращёнными к кому-то, но вам никто не отвечал и здесь никого нет кроме нас двоих!..

− Тогда, я сошел с ума, мой мальчик, − тихо сказал мастер Райяк и, ласково, словно эти слова доставляли ему радость и приносили утешение, добавил, − сошел с ума…

Тойя до рассвета уже не спал, не спал он и следующий день. Боль, как будто бы унялась, уступив чему-то другому.

Приходили нотариус и следователь от Центра, их визиты были даже приятны. Мастер Райяк сообщил, что вопрос о предъявлении обвинений будет решен им в завещании, не ранее того, что значило − пока жив он, свободна и Линн. Вендом были немедленно присланы дополнительные средства на лечение и поддержку, которые мастер Райяк частично принял. В ответ он распорядился направить доставленный недавно чай. Чай. Чашки из ажурного костяного фарфора…

Ночью тойя притворялся спящим, ожидая, пока его сотрудник уснёт, но юноша, предчувствуя беду, держался. Всё случилось почти на рассвете, на полу в ванной. «Чем дальше, тем больнее», − он сказал. Он сказал, что не стоит тянуть и всё правда − Райяк слишком долго тянул с очевидным.

Под тонкой кожей вены были хорошо видны. В баре ножей не было − всю еду с домовой кухни доставляли уже окончательно сервированной, опасными бритвами тойя никогда не пользовался сам, оставалось битое стекло. Одна из бутылок из-под воды, было много осколков. Мастер Райяк резал кожу отдуваясь, стараясь не крикнуть, ликра уже лилась − вязкая, бурая, в ней было не разглядеть повреждены ли вены, а запястье, там, где у других располагался ликровый клапан, уже истерзано, но не ясно − достигнута ли цель… в конце он просто заплакал, запутавшись в действиях, не понимая держит ли ещё стекло, или оно уже выскользнуло, умирает ли он… успел ли. Было так страшно, так холодно и стыдно.

Кафель в ванной комнате неприятно холодный, зябкий. Отвратительный дряблый живот весь в шрамах от прошлых беременностей… Один раз плод замер в развитии. Воспаление. Сепсис. Много операций, но под конец всё нормализовалось. Остались только похожие на струпья шрамы и никаких шансов на их лечение, да и к чему же? Разве кто-то стал бы смотреть на него желая увидеть в его теле красоту? Райяка почти поразила эта мысль − раньше он никогда не думал, что подсознательно наделся на искренность каждый раз… ему стало себя так жалко… хотя, конечно же, он не искал любви, презирая её − любовь − это жалкая подачка для тех, чьё здоровье не позволяет им даже прогуляться по улице…

Он плакал постыдно и грешно понимая, что разбудит этим своего надсмотрщика. Он потерял в ране кусок стекла и теперь не мог найти. Но плакали вместе с ним в памяти те, кого он предал н, и за что, предал на смерть.

− Мастер, что вы делаете? − тойя вздрогнул. Случилось. И что же теперь? Он стал объяснять:

− Когда я был маленьким, я мечтал иметь кровь, как у всех остальных. И даже один раз порезал палец, чтобы её найти. Мне казалось, что если я найду, то смогу ходить по улице в любую погоду и есть всякие вкусные вещи: сладости, острые кусочки мяса… я думал, что её просто нужно найти, какая глупость… Нельзя в уродстве найти путь к хорошему. Что режь, что не режь…, − пока он говорил, личный сотрудник уже сбегал в комнату и вернулся с аптечкой.

− Господин, что же вы, как же вы, − хлопотал паренёк, кое-как заматывая ему запястье, быстро нашел в ране и вынул стекло. Это оказалось так просто. Мастер Райяк больше не пытался ничего сделать. Везде и во всех отношениях, он проиграл. Он лишь объяснился:

− Я хотел убить чудовище, мой мальчик. Знаешь такую сказку «Как убить свою тень?»

− Перестать существовать самому, − ровно ответил молодой механоид.

− Да… пока мы живём, мы отбрасываем тени. Все отбрасывают, но я… я превзошел многих.

− Что вы такое говорите? Вы спасаете мир от голода, создавая таких, как госпожа Линн, защищаете его, множа воинов небесных легионов!

− Когда я был ещё юношей, не старше тебя, я случайно увидел демона, Ювелира. Я видел, как он убил механоида. Хорошего механоида. И я захотел отомстить. Он… сказал мне, что таков порядок вещей, кто-то всегда умирает, но пообещал, что если я буду помогать ему, помогать… получать камни, из находящихся в пограничном состоянии душ, то он сохранит в мире баланс − за каждого убитого он, по моему слову, спасёт одного механоида, который иначе бы погиб. Жизнь за жизнь. И я продал ему душу. Я хотел сохранять жизни…

− Это ужасно звучит, но это не плохой поступок. Ведь вы старались хотя бы компенсировать все эти ужасные смерти…

− Когда я соглашался, то рассуждал также, но… с тех пор я сообщал ему только одно имя. Каждый раз одно имя − своё собственное. Я слишком боялся, что в этот раз он вырвет сердце из моей груди. Моя прошлая супруга осталась бы жива, если бы я не сказал ей, что видел, что один из детей остался в доме. Она вернулась, а я одумался бросился за ней, но было поздно… отравлено зелье надежды, мой мальчик, и остаётся только убить свою тень. Я мог спасти свою прошлую жену, если бы я тогда назвал её имя, если бы признал то, что я признаю теперь − я слишком устал бояться, и хочу умереть, спасая кого-то другого. Все эти годы я думал только о своей смерти, я так привык к ней, что уже желаю её, но не от его руки. Я больше не хочу, влезать в чужие души и судьбы, топтаться по чужой любви в грязной обуви, видеть эту духовную наготу и извращать её, извращать её… Однажды, он рассказывал мне историю. Он пришел за душой больничного клоуна. Тот выходил из детского хосписа. Он подарил радость безнадёжно больным детям и глаза, которые смотрели на этого механоида с непропорционально старым от грима лицом, светились последним в их жизни, но искренним, незамутнённым счастьем. Ювелир подошел к нему, и спросил «кто ты?». Обычно клоуны говорят «я − смех», «я − зеркало», «я − печаль», но не он. Тот механоид ответил демону «я − жизнь», и демон забрал его душу, но тих был в тот вечер Храм, принимающий жертвой печали. Потому что мир − изменился. Когда он рассказывал мне это, рассказывал о величайшем триумфе совести, о котором кроме меня, возможно никому уже не дано узнать, я не слушал его потому, что я слишком хотел знать − что же будет со мной? Буду ли я жить? Уже поздно, мальчик мой. Теперь пришло моё время. Пускай в мире будет чуть меньше мерзости. Пусть мы испытаем голод ради того, чтобы стать лучше, чтобы признать свои убеждения, и идти ради них до конца. Для этого я должен уйти.

− Но как же иначе мир будет жить? Что он будет есть, как защищаться? Что вы и я можем чтобы он стал таким, как вы говорите? Разве довольно вашей смерти?

− Я не знаю, мой мальчик, но, быть может, кто-то после нас найдёт способ изменить его… кто-то найдёт отмычку к этому порочному кругу и всё изменит. Кто-то откажется есть подобных себе, кто-то найдёт в себе силы, и не станет пожирать печали и сны таких же, как он…кто-то станет сильнее мира…

− Но этот кто-то должен быть, он должен родиться и сможет ли, если вы погибнете сейчас, мастер Райяк? − спросил юноша отчаянно, приводя эти слова последним аргументом, но в следующий момент спохватился, − подумайте, не этого ли хочет ваш демон? Не к этому ли он подталкивал вас все эти годы, заставляя смотреть на бесконечные смерти, которым противостоять вы не в силах? Ваш демон − демон смерти и есть только один способ противостоять ему − жить! Жить, несмотря ни на что! Жить, господин Райяк…

И, встретившись с ним взглядом, тойя кивнул. Потом он уже соглашался на всё. Усталость последних суток сразу же навалилась на него. И он… остался жив потому, что его слишком вымотала попытка прекратить своё существование.

Его сотрудник, закончив с перевязкой и оставив его отдыхать, собрался было вызвать психиатра на завтра, но уже вставая от кровати господина, увидел на тумбе стакан. Стекло, в основании которого были заточены миниатюрные филигранные серебряные фигурки − Дракон, застывший в арочном своде, состоявшие из шестерёнок луна и солнце. У мастера Райяка такой вещи не было − это стоило больше, чем весь дом, в котором они находились вместе с его содержимым.

Но дело было не только в этом: ведь никто не приносил в дом ничего подобного − всё, что проходило через двери в обе стороны, всё, вплоть до выбрасываемого сора, протоколировалось в домовых книгах им лично − здоровье его господина было слишком хрупким и нужно было доподлинно знать, что и когда находилось в доме, из чего оно было создано − даже не всякая посуда подходила для сервировки еды, не всякие материалы мебели годились. Самые обычные для механоидов предметы для тойи были токсинами. Так откуда же?

Молодой механоид повертел стакан в руках, и снова поставил на тумбу. Остаток утра он провёл, созерцая этот удивительный предмет, появившийся из неоткуда… Он думал о механике мира. О том, чему его не обучали и что казалось таким интересным и притягательным.

На утро мастер Райяк послал за мастером Тарром, ждал он его нетерпеливо, всё ещё снося напряжение последних дней с прежней стойкостью, и как только тот явился, начал без лишних вступлений:

− Вы говорили о моей причастности к смерти моей прошлой супруги? Я виновен. Зовите следователя − я всё расскажу ему.

− Мастер Райяк, − улыбнулся деликатно мастер Тарр, усаживаясь перед хозяином дома в удобное каминное кресло с высокой спинкой, − следствия по этому делу не будет.

− Почему? − взволновано уточнил тойя, приподнимаясь в своём кресле, в котором личный сотрудник не без труда удобно устроил его.

− Потому, − дипломатично отозвался его гость, − что Центр не станет оплачивать следствие. И никто из круга ваших прошлых назначений не станет платить за разбирательства. Вы умный механоид, и должны понимать, что даже если вы действительно замешаны во всех тех смертях, о которых говорят… даже если это действительно так − полностью и абсолютно правда, то вы всё равно приносите больше денег, чем расходов.

− А что, если в этот раз Линн умрёт? − пригрозил ему тойя, ещё не оставляя своей решимости понести наказание за свои грехи.

− У Оранжерей будет ваш ребёнок, − улыбнулся ему услужливо мастер Тарр, − вы знаете, что смерть генетической матери − не причина для остановки формирования плода.

− Но вы заказывали пятерых младенцев.

− И мы получим пятерых, мастер Райяк. После рождения первого малыша, зачатие второго произойдёт от него же, ведь вам не важен возраст. Ген второго механоида выбирайте сами…

− А если я откажусь?

− Вы не откажетесь потому, что это − бесполезно. На ваше место Центр всегда пришлёт свободного тойю….

− Конечно…, − мастер Райяк поник в кресле, и тихо повторил, − конечно…

− Ну же! − мастер Тарр коснулся его руки в крепком дружеском пожатии, − прочь меланхолию: мы оба с вами осведомлены, что этот эмоциональный спад продиктован гормональным всплеском и не более. Это пройдёт. Следствие не открыто, вам следует радоваться! Вы же помните, что оба ваших супруга на прошлом назначении были увечны − они не были полноценными солдатами, но их ребёнок уже сейчас подаёт большие надежды. Кстати, я благодарен вам за ваш совет касательно госпожи Арранн − я поговорил со своей супругой, и она загорелась идеей дать генетическое продолжение моему дару, − тойя поднял тяжелый, полный тёмного разочарования взгляд на мастера Центра, тот продолжал полным энтузиазма тоном, − скоро я буду часто ездить в Лунные Лики − внешность госпожи Арранн никогда не привлекала меня, но сама идея менять время от времени место пребывания кажется очень и очень занятной: я устал от одного пейзажа…

Было раннее утро по прошествии трёх недель. Врачи подтвердили начало формирования плода. Теперь останавливать контакты было нельзя, нужно было только продолжать. Мастер Райяк остановился у входа в оранжереи. Побыв на улице ещё немного, он глянул на нежное солнце, которое уже совсем не грело, и неспешно вошел внутрь чувствуя, что позади себя он оставляет что-то светлое. Его сотрудник было двинулся за ним, но ему на плечо легла рука:

− На этом всё. Дальше за ним пойду я.

Юноша оглянулся, наткнувшись на холодный взгляд бирюзовых глаз.

− Но ведь он…

− … сделал всё, что нужно. Вы думали, я желал его самоубийства? Вытащил бы камень из сердца за секунду до смерти? Нет. Вы должны бы знать, каким драгоценным может быть простое принятие себя, ведь больше вы ни на что не годитесь.

− Я не позволю вам!

− Сам Сотворитель не в силах мне не позволить. Но вы злитесь на своего господина. Считаете, что он проиграл. Быть может, вы на его месте были бы сильнее и справились бы лучше? Если хотите, я заключу с вами такой же договор. За каждого, кто мог бы жить, но умрёт, я отплачу жизнью одного из тех, кто должен был бы умереть, но выживет.

− Нет. Идите прочь, вы, мерзкая тварь, я разрываю этот порочный круг!

− Подумайте хорошо − вы получите возможность увидеть весь мир, участвовать в проектах, о которых сейчас даже не посмели бы думать.

− Я не замараю руки в крови. Пусть я останусь на всю свою жизнь здесь, но задумайтесь − кто я такой? Простой паренёк, каких в мире тысячи и тысячи. Я − лакмусовая бумажка. И я могу говорить за весь мир. Мир стал достаточно силен, чтобы сказать вам «нет».

− Да, но недостаточно силён для того, чтобы сделать этого без сожалений. Мой вам совет − запоминайте каждый раз, когда кто-то назовёт вас по имени. Следите за этим очень тщательно. Коллекционируйте алчно, как величайшие драгоценности. Потому, что после того, как будет закончена ваша полная сожалений жизнь, никто уже никогда не произнесёт его. Уже сейчас тот, кто читает эти строки, не может сказать, как же вас звали…

И, отдав знак прощания, Ювелир вошел вслед за мастером Райяком в оранжерею. Там скоро урод взглянет в глаза уродам, пожираемый − пожираемым. И в тихом сплетении рук молчаливо примут друг друга три отделённые от остального мира души. Там они примирятся с собой и во тьму уйдут из тьмы пришедшие надежды, тревоги и страхи. И они признают в тот момент, что существуют те возвышенные слова, которые описывают их жертвы. Не высокопарны, не наиграны. Они − истина. И принятие её равносильно поражению. Принятие, успокоение, поражение, катарсис.

Демона там, во имя продолжения жизни мира, считая душу эмбриона, ожидали четыре новых драгоценных камня.

Лунных дел мастер

Дорогая Лирма,

Выражаю сердечную признательность за то, что ты нашла время и слова для того, чтобы вспомнить о своем давнишнем знакомце. Мне было приятно получить твоё письмо. Спешу поблагодарить тебя за памятный знак, что ты туда добродушно вложила.

Прими наилучшие пожелания от меня и ты.

Тойванн.

Мастер Райхар,

Мой добрый стареющий друг, прими привет от существа ещё более дряхлого и душой и телом. Я вынужден просить твоей помощи в деле по твоей профессии. Я посылаю тебе некий предмет − хочу знать о нём всё, что только сможешь ты выяснить с помощью своей опытной базы и острого, как и в прежние годы, ума.

К настоящему письму прилагаю я чек, который должен покрыть всякие твои расходы, и, надеюсь, что время, которое ты потратишь на выполнение этого поручения моего, будет честно скомпенсировано мною на основании второго счёта, который ты, не желая обидеть старика, выставишь.

Мой друг, конечно, ты вправе требовать от меня объяснений того, что это, откуда взялось. Я не имею ни малейшей доли сомнения в том, что со временем я, слово за слово, выдам всё, что сейчас отказывается предавать бумаге моя, расчувствовавшаяся более меры, рука.

Но сейчас же я могу без волнения написать тебе лишь, что прислала мне его женщина, от которой я не получал вестей более сотни лет и о которой я каждый день так или иначе думал каждый день.

Тень её легла на всю мою жизнь. И я теперь поставлен перед тайной: что за природа этой тени − злым или добрым гением была она для меня? Но чем более я погружаюсь в эти мысли, тем более желаю отвлечься от них, ведь боюсь, что финальным заключением станет вывод о том, что эта тень была лишь декорацией.

Прошу тебя, мастер Райхар, будь рядом со мной в этом ретроспективном расследовании, не смейся уж слишком над глупостью.

С пожеланиями здоровья,

Мастер Тойванн.

Мастер Тойванн,

Вот расчёты, которые вы заказывали мне в заявке 7154358/12244/321-Э. Рад вашему доверию.

Доан

Мастерица Ойранн,

Закажите два списка табеля о выпускниках курса 52564-Ф Университета Заката Земли. Один из них пришлите мне, а другой направьте в адрес мастера Райхара.

Заранее Благодарю Вас

Мастер Тойванн.

Мач,

Лентяй, купи продукты по списку, зайди на почту. Будь на месте к полудню.

Я всё ещё жду отчёта по счёту по вчерашним покупкам.

Твоя МАСТЕРИЦА О

Мастер Тойванн,

Довожу до твоего дражайшего внимания, что мне девяносто девять, а не двести девяносто девять лет. Всего пятнадцать зим назад я принял мастерство над сердцем Золотых Крон, и до твоего возраста в здравом уме дожить не имею ни малейшего шанса, поэтому оставь в стороне комплименты, представляющие нас в одинаковых летах. Я не смогу весь год терпеть их воистину стариковское однообразие.

Но чего я ожидал от старейшего инженера старейшего завода по производству живой механики, которое находится в одном из самых старых городов мира? Да у тебя всё пропитано древностью!

Нам стоит пообедать или поужинать вместе на этой неделе. Я, на своё усмотрение, заказал бы столик в одном из тех клубов, за которым ты ещё признаёшь право на существование.

Старая как мир шутка, кроме того, называть меня и моих коллег ювелирами. К этой иронии мы испытываем поистине профессиональную неприязнь. Словом, я вынужден поставить на вид безобразный тон твоего прошлого письма.

Однако вещь, которую ты мне прислал, заняла моё внимание, пленив его совершенно: простая памятная брошь, безусловно, относится к выпускным ученическим наградным знакам. Должно быть, это один из лунных университетов. Я заказал бы поиск по порядковому номеру в каталогах, если ты разрешишь привлечь Аваора к нашему маленькому заговору.

Кроме того, на первый взгляд, на ней я вижу царапины от неумело применённых чистящих средств, которые не удалили, тем не менее, пыли, оставив её свалявшимися клочками у стыков частей броши. Я взял частицы пыли на химический анализ. Далее, разглядывая этот предмет более пристально, я увидел и нечто ещё − следы крови и, возможно, ликры. Должно быть, её и пытались смыть способом столь жестким и столь бесполезным.

Твой чек из прошлого послания мы разменяем за ужином, а о том, как сформировать остальной счёт я решу после. Пока думаю приписывать по нулю к единице за каждую колкость в отношении моего возраста.

Прошу сообщи о дне, когда мы увидимся,

юный мастер Райхар.

Всем сотрудникам,

Подготовьте завтра в 13:00 совещание на 3 персоны в зеленой гостиной

Мастерица О

Доан,

Мальчик мой, на сотой и двухсот седьмой страницах в расчётах по заявке 7154358/12244/321-Э, должно быть, ошибки. Проверь ещё раз, прошу тебя. Кроме того, прими документы для новых расчётов, их скоро пришлют из канцелярии с заявкой.

Я намерен говорить на твой счёт с мастером Бейварром, главой ветви информационной безопасности и кадровой политики Рода (мне кажется, лично вы не знакомы). Желаю видеть тебя ближе ко мне и чаще свободным от работы на другие отделы.

Объём параметров для обсчёта с каждым шагом в глубину предмета наших исследований неизменно растёт, тебе нужны подручные, и я планирую их заказать, даже если придётся выписывать у Центра новых сотрудников.

В доме моём есть довольно просторная комната, где ты мог бы работать, и быть рядом в тёмные часы мои, которых с течением лет всё больше становится в моей клонящейся к закату жизни. Эта комната − лучше твоего угла в общежитии, хотя и не собственный дом.

Во всяком случае уверен, что ценнейшая моя мастерица Ойранн (в домашнем кругу мы зовём её просто О), примет тебя с неизменной теплотой.

В цифрах, что ты излагаешь в ответ на мои вопросы, я вижу ключ к возможному прорыву, но ещё не уверен этом.

Мой мальчик, сейчас мы с тобой, словно путники идущие к центру земли. Думай об этом, и тяжелый ответственный проект, в который входит Род, покажется тебе увлекательным приключением. Я надеюсь, эти слова вдохновят тебя на работу с новой страстью.

Мастер Тойванн

Тинринн, родная,

Жди в восемь,

Вечно твой

Мач

Мач, идиот, я всё ещё жду от тебя:

1. Объяснительную о средствах, потраченных позавчера и вчера;

2. Покупки по вчерашнему списку;

И имей ввиду − я знаю, к кому ты вечно бегаешь, и могу положить этому конец!

Мастерица О

Тойванн,

Я пишу тебе это письмо с тяжелым сердцем. Я пишу тебе унижаясь. Как хотела я начать задорным беззаботным тоном и напоминать тебе о днях, что провели мы вместе в университете и в первой нашей мастерской по назначению!

Как хотела я «не заметить» холодного тона твоего ответа на моё прошлое послание − это знает один лишь Сотворитель!

Но я не хочу больше лгать тебе. Довольно и одного того раза, когда я была по отношению к тебе бесчестна.

Я хочу знать − как ты? Как ты живёшь, где твоё назначение? Много ли учеников, были ли дети? Интересные ли у тебя проекты? Ты счастлив, Тойванн? Ты счастлив там, на земле? Вспоминал ли ты наши тесные бараки? Вспоминал ли узкие проходы к живой оболочке, эти прикосновения к ней, когда она реагирует на тепло рук, это чувство радости, которым она встречает тебя всякий раз, когда ты входишь к ней из шлюза? Ты помнишь вид на землю с холодной оболочки и наши полупреступные пикники в тайне от кураторов?

Я читала твои труды. Мой милый, должно быть они великолепны, но я не всё смогла в них понять. Мне скорбно за себя. Должно быть, это позднее раскаянье, быть может − вспыхнувшая в тлеющем сердце моём поздняя любовь. Мне ничего не надо от тебя.

Тойванн, мы ничего не возьмём с собой в Лабиринт. Мы слишком стары для масок. Ответь − как ты живёшь?

С надеждой,

Твоя

Лирма

Айра,

Пакуй свою шляпку в коробку! Мой идиот приходит ко мне каждый день! Осталось два раза, и ты проиграла спор! А я говорила − я привяжу к себе кого сама захочу! Кстати, он подарил мне брошь к шляпке…

Целую!

Тинринн.

Любовь моя,

Известия, которые спешу я тебе сообщить, нельзя оценить однозначно. Ясно одно − моя жизнь получила определённый оборот, и события в ней можно и должно мне обратить к своей пользе. Ты знаешь, как много лет работал я под началом мастера Тойванна. Как много сделал я для него и его проектов, и как долго я ждал продвижения по службе.

Вчера я его получил. Старик пригласил меня жить к себе. С какой радостью избавлюсь я от несносных своих соседей! Я всегда любил уединение, которое несомненно получу в огромном доме старика!

Ты знаешь, конечно (не сомневаюсь, я писал тебе об этом), что у мастера Тойванна нет ног. Он потерял их в юности ещё на Луне. Поэтому его дом оборудован для того, чтобы покрывать всего его рабочие нужды: там можно и жить, и заниматься наукой совершенно свободно. Его мастерица О заботится обо всём.

Однако это значит, что сейчас я не стану покидать Род-из-под-Золотых-Крон. Нашу встречу нужно ещё отложить. Я знаю − ты любишь и поймёшь меня.

Моя любовь − мы встретимся, поверь мне. Быть может, до наших объятий осталась только пара лет. Моя душа, Центр отказал тебе в назначении в Золотые Кроны, но мне он в назначении в Пустые Озёра не откажет. Я хочу приехать в твой город мастером. Я хочу, чтобы ты приходила после смены в свой собственный дом. Так будет: ради будущего нашей любви я теперь тружусь, не разгибая спины, заканчивая с расчётами затемно. Пусть бережное чувство моё будет тебе утешением, и пусть оно тебя согревает.

Надеюсь, что бумаге дано передать мою нежность,

Доан

Тинринн,

Жди завтра в восемь.

Весь твой.

Я

Господин Тойванн,

Моё имя − мастер Ройян. Я как дипломатический представитель буду сопровождать завод «Род-из-под-Золотых-Крон» на первом этапе тендерной комиссии. Территориально, она будет проходить в Храме. Мы пытаемся выхлопотать назначение и для вас. Однако кроме самого вашего присутствия мне нужно знать − что вам известно об исследованиях ликровых присадок, которые проводили в лаборатории завода «Руки».

Я поясню причину своего интереса. На тендерную комиссию заводом «Руки» заявлено о возможности создания ликровой присадки, которая позволит работать тяжелым и сверхтяжелым големам в температурных условиях Белой Тишины в течении ближайших пяти лет.

Насколько я понял из объяснений уважаемых мастеров Руйка и Кайраанн, этот срок недостижим для нас, и в случае, если на текущей тендерной комиссии мы не представим Храму (возможно, в этот раз мы будем дискутировать перед господином Конструктором, демоном, лично) достаточно впечатляющих доказательств нашей состоятельности, то тендер будет проигран для нашего предприятия, и Род лишится возможности участвовать в этом щедро финансируемом Храмом проекте.

Не мне говорить вам, что мы не имеем права упустить возможности принять участие в проекте, который возлагает на нас столь серьёзную ответственность и бросает вызов столь открыто. Мы не можем позволять «Рукам» проводить настолько агрессивную политику, какую это молодое предприятие реализовывало до сих пор.

Господин Тойванн, насколько мне известно, вы − лучший из ныне живущих инженеров, специализирующийся на живой механике. Так, по крайней мере, о вас отзывался всякий, с кем я имел честь обсуждать вашу персону.

Прошу вас, дайте мне аргументы для того, чтобы на будущем собрании я смог отстоять позицию Рода, и тем самым дал нам время для проведения исследований.

С глубоким уважением,

Мастер Ройян.

Мач, идиот,

Послезавтра господин завтракает не один. Продукты должны быть дома к восьми с тобой вместе, лентяй! Имей ввиду, ты находишься в полушаге от того, чтобы я отписала в Центр о тебе и твоей девке! Не смей тратить на неё время, данное тебе для работы, и, тем более, не смей тратить на неё деньги предприятия, дающего тебе назначение!

Мастерица О.

Что: прошение об изменении назначения по месту преимущественного проживания

Субъект прошения: 54646464 Тойванн 67, мастер

Объект прошения: 5867557 Доан

Суть прошения: изменение места назначения по месту преимущественного проживания 5867557 Доана, с текущего (197 улица, дом 293, комната 49589) на место проживание по мастеру (улица 5 дом 576, комната произвольна).

Основание: подготовка и проведение расчётов по проекту «Белая Тишина»

Резолюция: разрешить за счёт предприятия.

Д4,

Я потратил немного лишних мастерских денег на свою девушку. Мне бы подработать за вписку. Поможешь?

АР65

Тинринн,

Завтра всё в силе, моя звёздочка!

Мач

Райхар,

В ближайшие недели я не смогу посетить с тобой заведения иного, чем мой дом. Впрочем, и там не уверен я, что смогу уделить тебе довольно времени: Род вступает в сложную игру за право сопровождения работы големов на одном из проектов Храма во льдах Белой Тишины. Там очень холодно, мой друг, и мыслями я теперь буду там.

Прошу тебя, согревать меня порою теплотой своих посланий. Не оставляй моего шуточного поручения и не втягивай Аваора. Жду новостей,

Тойванн

АР65, вариант А.

Д4

Моя любовь,

Как можешь ты писать, что отлагаешь нашу встречу на столько долгих лет! Немыслимо, невыносимо! Подумай − сколько свечного воска мы извели, зажигая фитили в один и тот же час ежедневно? Ты будешь со мной вот так − тенями на стене, письмами раз в несколько дней? Мои подруги вышли замуж. Мою кровать перенесли в дальнюю часть нашей комнаты, у самого окна, чтобы я меньше слышала неровных вздохов, когда мужья приезжают к ним из рейсов. От окна вечно тянет сквозняком, я часто простужена!

Больше не присылай мне своих денег − я не могу их тратить на себя. Девушки постоянно носят мои платья и украшения − к ним приезжают их мужчины, они гуляют с ними вечерами в моих вещах, а что же до меня − гулять мне не с кем. Я − словно тень. И остаётся мне только сравнивать себя с той тенью, которая падает от свечки ежедневно на старую сквозящую оконную раму.

Доан, душа моей души, мой единственный, любимый мой, мой хороший! Не заставляй меня это терпеть ради какого-то безногого старика! Подай прошение прибыть ко мне, или купи меня в Золотые Кроны!

Хочу тебя видеть, касаться тебя, ласкать тебя, хочу быть с тобой за закрытой дверью! Умоляю, сделай так, чтобы мы были вместе! Люблю!

Твоя верная,

Маддран

Лирма,

В прошлом послании своём, ты пеняла мне на холодность моего письма. Это было от нерешительности, это было напускное. Однако прошу тебя, во имя единства, которое с тобой мы когда-то знали, не писать мне более. Я не знаю, что ты есть для меня, и теперь, на пороге Лабиринта, и не хочу ответа на этот вопрос однозначно.

Я знал любовь здесь, на земле. И теперь, когда прах тела моей возлюбленной супруги, света моих тёмных дней, упокоился в ветре города, который стал нам обоим домом, я никогда не скажу, что я однажды любил тебя, Лирма. Я никогда не посмею более, ставя рядом с твоим именем слово «любовь», осквернять память об истинном чувстве, которое дал мне знать Сотворитель.

Мы с тобой не дружили. Дружба − это брак, лишенный ретуши романтизма, и не эти узы связывали нас.

Ты не была мне соратницей. Увы, но мы с тобой не враждовали. Даже если ты и соперничала со мной, то связь эта была односторонней: я мог лишь покровительствовать тебе, но, к моему сожалению, ты была всегда слабее, но тщеславней меня и не принимала помощи. Знай, это меня печалит.

И теперь, когда я вывел за скобки в этом, неласковом на первый взгляд, письме все вульгарные слова, которыми можно описать нежность − что мне осталось? Скажи мне, Лирма − отчего какой бы проект не занимал меня, как увлечён бы или как бы болен им я ни был, то всегда я чувствую время, когда, невидимая в свете слепящего солнца, проходит над Золотыми Кронами наша с тобой Луна?

Я не хочу знать, что за теплота в моём сердце к тебе.

Прощай, Лирма

Мастер Тойванн

Тинринн,

У нас завтра на завтрак придёт полРода. О никого не отпускает. Приду в тот день, когда только смогу, хочу тебя.

Я

Мастер Ройян,

Я ничего не знаю об исследованиях завода «Руки» в интересующем нас направлении, однако я многое смогу предположить, если узнаю о том, кто именно возглавляет работу.

Кроме того, мне хотелось бы знать, о конкретике содержания пояснительной записки к тендерной заявке, которую они представили. Я понимаю, что эти сведения обладают некоторой долей конфиденциальности, однако они необходимы мне для того, чтобы представить верные контраргументы для вас. Сам я сопровождать делегацию на тендерной комиссии не смогу по состоянию здоровья.

Я жду новостей, которые вы, должно быть, сообщите мне завтра после официальной части делового завтрака. Я рад, что вас будет сопровождать мастерица Кайраанн, она блестящий химик, который умеет излагать свои взгляды так, как это дано немногим ораторам, я предан её таланту.

С благодарностью за будущую встречу,

Мастер Тойванн.

Всем сотрудникам дома,

обратите внимание на технологическую карту завтрашнего делового завтрака. Прошу вас всех и каждого из вас в отдельности быть предельно внимательными во время этого мероприятия и особенно − к конфиденциальности того, что, возможно, услышите: каждое слово, сказанное за завтрашним столом, крайне важно для предприятия, ставшего домом для нас, наших мастеров и готового принять наших учеников. Сейчас каждый из нас, по мере своих скромных сил, поддерживает мастера Тойванна, а значит поддерживает весь Род-из-под-Золотых Крон. Это значит, что мы держим на своих плечах книгу, в которой пишется история предприятия. И, в случае неудачи, подведёте вы не меня: я не сомневаюсь в вашем профессионализме и горжусь нашим сотрудничеством.

Мастерица Ойранн.

Тинринн

Твой Мач завтра не придёт, пакуй брошь к моей шляпке в цветную бумагу!

Целую, подруженька!

Айра

Мастер Тойванн,

Имя главного специалиста по живой механике завода «Руки» − мастер Войнран. Если вы хотите, то я запрошу у Центра его биографию, которую смогу передать вам завтра.

Мастер Ройян

Тойванн,

Спасибо за бумаги, которые ты запросил для меня − я был в некотором недоумении, когда ты запретил мне подключать к нашему приключению Аваора, но теперь понимаю твои мотивы: должно быть, в развязке ты ждёшь некоторых откровений, которые не одобрит наш добрый старик.

Я проверил имя механоида, которому был отдан памятный знак − это некий 58475234 Войнран. Напиши, как лучше мне поступить: запросить у мастера Аваора личное дело, или ты сам пришлёшь мне его, достав, как из бездонной сумки?

Мне удалось сделать поверхностный анализ пыли − она имеет характерные признаки нахождения на Луне. Должно быть, таинственный (для меня во всяком случае) бывший владелец броши − твой косвенный коллега или сослуживец: вы знакомы через лунные просторы. Возможно даже он твой однокашник. Я забронировал лабораторию для подробного анализа крови и ликры, следы которых сохранились в броши, но мне потребуется квалифицированный ассистент − материала крайне мало, и ошибиться мы не можем.

Должно быть, ты хочешь знать, кто такой этот Войнран не меньше моего,

В предвкушении новых открытий,

Райхар.

Доктор Зорр,

Прошу вас нанести визит вежливости в наш дом. Встретьтесь с мастером Тойванном за чаем, я это устрою. Меня беспокоит его здоровье в последние дни. Знаю, вы не откажете,

Ойранн

Мастрица О, сделайте копию этой записки и отправьте их в два адреса: мастерам Ройяну и Райхару:

«Не запрашивайте информации о Войнране. Я знаю, кто это.»

Тойванн.

Расчёты по заявке 4587648/457, мастер Тойванн, чуть раньше, чем вы просили,

Доан.

Мой старый-добрый некто,

Я рада, что ты мне ответил. Я рада, что ты нашел себя там, на Земле.

Что до меня, то я здорова, обеспечена работой. Была в браке, несчастливом. Учеников у меня было немного, имена их тебе неизвестны. Дважды рожала, в общем, это и всё.

Мне жаль твоих ног, Тойванн. Я виновата в том, что ты их потерял. Я виновата, не Войнранн. Он − просто любил меня, и если ты не сможешь простить нас обоих − прости его. Он хороший инженер.

Должно быть, это письмо − последнее.

Твоя Лирма.

Мастер Тойванн,

Примите эту мелочь в преддверии завтрашней встречи!

Ученица Кайраанн

Айра,

Готовь мою шляпку! Мой Мач − мой, как и всегда!

Тинринн!

Что: записка о несоответствии занимаемой должности

Субъект прошения: 3768736 Бейварр, мастер информационной безопасности и кадровой политики по назначению: Род-из-под-Золотых Крон

Объект прошения: 937429, Ойранн, мастерица ветви личной службы по назначению: Род-из-под-Золотых Крон, 54646464 Тойванн 67, мастер/ улица 5 дом 576

Адресат прошения: 485763 Аваор, мастер ветви Центра по линии Золотых Крон

Суть прошения: деклассификация, лишение права мастерства, запрет на занятие должностей выше категории О-34

Основание: грубое нарушение протокола мероприятия класса 6 (деловой завтрак в месте прямой ответственности). Вид нарушения: двое механоидов − 4873 Мач и 38654738 Тинринн были обнаружены под столом во время проведения завтрака. Во время обнаружения, указанные механоиды имели длящийся половой контакт.

Резолюция: начать расследование за счёт 937429, Ойранн.

Д4,

Нужны деньги, я в большой беде.

АР65

Мастер Тойванн,

Вот материалы, которые моим сотрудникам удалось достать. Они из личного кабинета Войнрана. Надеюсь, риск, который несли мои сотрудники, не был напрасным. Большей информации о позиции завода «Руки» на текущей тендерной комиссии нет.

Мастер Ройян

Мой старый мастер,

Надеюсь, вам понравился подарок, который вы нашли под этой открыткой. Вскоре я буду говорить речь от вашего имени перед демоном Храма, перед создателем мира. Это не первая моя речь перед ним, но впервые мы − сотрудники в деле, о котором я буду рассказывать.

Когда-то давным-давно, увлечённая вашим гением юная девушка, мечтала стать инженером по живой механике, не имея способностей к ней. Ради инженерии живой механики, она была готова бросить свои занятия химией. Вы не взяли меня учиться у вас. Несмотря на отличные оценки, несмотря на письменные рекомендации.

Тогда вы не произнесли, что я ещё скажу вам «спасибо», мастер. Но это было так, и вот, пришло это время.

Спасибо, что вы спасли мою судьбу.

Кайраанн

Мастера Бейварр и Аваор,

Я настаиваю на минимальном расследовании моей несостоятельности. Я признаю свою вину.

Чек на ведение расследования за мой счёт, приложен.

Ойранн.

Аваор,

Мне стыдно отвлекать тебя от работы. Тем более, по поводу, с твоей работой связанному.

Пишу тебе не ради дружеской встречи и не ради поздравлений с назначением твоего ученика, юного Вейрика, мастером Центра Рябых Зеркал (это поздравление безусловно и не нуждается в дополнительном упоминании).

Я пишу тебе по личным мотивам. Я знаю, что ты профессионал. Знаю, что ты принципиален. И всё же, прошу − дай мне лишний день на подготовку корреспонденции по делу моей мастерицы О. Прошу, вспомни сколько добрых вечеров провели мы с тобой под её строгим, но внимательным присмотром. Вспомни − нуждался ли ты в чём-либо, находясь в моём доме? Приходилось ли тебе просить или напоминать о себе?

Послушай, этот парень и его девушка − глупые дети. Как всякие дети, они дерзят. Ты смотришь на них с позиций оценки эффективности Центра. Я, не зная их имён, смотрю на них, как на картины моей собственной молодости. Смотрю на смелость и безрассудство, которые я не смел проявить тогда, когда мог. Смотрю на глупости, которые не совершил…

Я не прошу решения в её пользу. Я прошу тебя не решать одним росчерком.

С пожеланиями здоровья и сил,

Тойванн

Айра, мне страшно, пожалуйста, приди сегодня. Меня накажут. Мача не тронут − он с Рода, они никогда не наказывают своих. А я никто. Меня обязательно накажут…

Тинринн

АР65,

Работа есть,

Д4

Мастер Ройян,

Материалы, которые вы прислали мне − фальсифицированы. Отводите своих сотрудников. Им грозит опасность − они раскрыты.

Мастер Тойванн

Мастер Тойванн,

Примите извинения за досадный инцидент, который имел место за сегодняшним завтраком. Все имеющие к нему отношение лица понесут должное суровое наказание.

Мастер Бейварр

Мастер Бейварр,

Увольте меня от своих извинений.

Я − больной старик. Я настолько болен и настолько стар, что подзабыл где и как нынче принято заниматься сексом. Пусть даже бы и под столом. Но даже если ваши представления о должном соитии контрастируют с представлениями этих молодых механоидов, то я решительно не понимаю, от чего я должен менять свои кадровые привычки: я привык работать у себя дома с определёнными сотрудниками.

Пожалуйста, проявите свой профессионализм и обеспечьте больному старику комфорт.

Мастер Тойванн

Всем сотрудникам,

Подготовьте завтра в 14:00 совещание на 15 персон в сиреневом зале

Мастерица О

Мастер Тойванн,

Ещё несколько лет назад никто не знал о заводе «Руки». Его не было, его не существовало. Или, может быть, он представлял из себя лишь несколько подпольных мастерских в разных городах, чьи инженеры воровали у своих предприятий запатентованные идеи. Нарушали право авторства и патентные права.

Мои аналитики считают, что «Руки» возник из тайной переписки, одного рабочего образца, каморки под крышей в Девятой Горе и имени свободного мастера, который к началу работы первого цеха предприятия уже безнадёжно погряз в старческом слабоумии.

Капиталами несчастного распоряжался его ученик, намеренно остававшийся в тени беспомощного мастера. Он приобрёл старый цех в Девятой Горе и купил наиболее дешевого из своих соратников-воров. Они запатентовали и наладили производство одной единственной детали для големов. Позже приобрели ещё двоих сотрудников и далее − сменили город и цех. Далее всё повторялось несколько раз − рост был связан с переездом и покупкой новых инженеров, которые, все как один, подозревались в интеллектуальных преступлениях.

Первыми их рабочими были самые дешевые из механоидов 8-10 ступени интеллектуального развития, «Руки» покупали также и слабоумных, способных производить одно единственное действие, но без устали. И те, и другие, оставались без призрения, а часто и должного питания. За их смерти никто так и не был привлечён к суду.

Результатом всех этих неправедных трудов стало то, что через пятьдесят лет после приобретения первого цеха о заводе «Руки» узнали мы. Сейчас − мы конкурируем с ними. Вчера − мой личный сотрудник, работавший там, погиб. За час до этого, я прочёл ваше предупреждение.

Я прошу вас, дайте мне аргументы для тендерного комитета. Я прошу вас соблюдать высшую конфиденциальность переписки.

Мастер Ройян.

Мастер Ройян,

Это − моя вина.

Тойванн

Д4,

Ещё работа. Заплатишь за лечение шрамов для своей девочки. Вариант АМС.

АР65

Доктор Зорр,

Боюсь за здоровье мастера. Я чувствую беду. Пожалуйста, пусть фельдшер держит на карандаше наш дом.

Ойранн.

Доан,

После вечернего чая, зайдите ко мне. В ваших вычислениях мне снова почудилась ошибка. Не тревожьтесь, цифры верные. Но мы упускаем нечто.

мастер

Милая, милая моя,

Моя любовь. Я говорил со стариком, но он − отказал мне в том, чтобы ты могла получить назначение в наш дом. Из-за постыдного инцидента должны были уволить мастерицу дома и ведь её персонал. Тогда бы (как не жаль было бы мне расставаться с доброй мастерицей О) я мог бы настоять на приобретении тебя в Золотые Кроны. Но старик уладил конфликт, подключив старые связи. Мне же − отказал в праве коснуться твоей руки.

Права на поездку я не получу − заточен в этом доме, словно герой старой сказки, и, по аналогии с ним, надеюсь вырваться из заточения, нарисовав себе дорогу в воздухе.

Но это − не простая задача. Мы не увидимся в ближайшие годы, милая. Жди, я умоляю тебя, жди. Я буду присылать тебе деньги − покупай себе платья. Никому не давай их. Заказывай по каталогам на один вечер и сразу же возвращай. Пусть тебе починят окно − я оплачу.

Милая, я столько работаю ради того, чтобы снова окунуться в запах твоих волос… Старик стал часто звать меня вечерами. Мы работаем с ним ночи напролёт, а утром − всё же приходится возвращаться к своей повседневной работе.

Загадка Белой Тишины затягивает меня. Я вижу, как она разворачивается передо мной на чертежах и в цифрах. За всем этим, за речами старика, состоящими сплошь из терминов, я слышу, слышу звуки вторжения механики в царство бесконечного злого льда, который скрывает под собой богатства земли.

Но меня не будет там, в Белой Тишине. Когда мы закончим с этим тендером, я отправлюсь в Пустые Озёра. Я отправлюсь к тебе, моя душа.

Я так люблю тебя, я грежу тобой. Я люблю тебя так сильно, как только могу. Мы обязательно будем вместе. Будем вместе до конца жизни.

Люблю

Твой Доан

Моя госпожа Ойранн,

Возьмите эту чайную пару в качестве подарка.

Когда я прибыл в Золотые Кроны и должен был принять мастерство над сердцем города, мне было страшно. С детства я воспитывался в Храме, и бывал в миру лишь как прохожий, как чужак.

Поэтому, когда я приехал в ваш город, то я, чужак, находился среди чужаков. Мне повезло поспорить с мастером Тойванном из-за дополнительных мощностей для Рода, и ещё больше мне повезло сдружиться с ним затем. Но так или иначе, запахом места, где мне рады, для меня стал запах чая в доме 567 по пятой улице, в вашем доме.

Я люблю сладкое желе и сахарные шарики, которые вы готовите. Я люблю знать, что вы растопите в блюдце немного шоколада для меня, и я смогу подбирать его хлебом (привычка, с которой моя собственная хозяйка непримирима, ужасная привычка).

Мне сложно представить себе, как должно быть измучились вы ждать беды. Ежедневно, в полдень.

Пейте чай, изредка вспоминая вашего скромного поклонника,

С тёплом и лучшими пожеланиями,

Райхар.

Пожертвуйте ещё одним. Пусть думают, что мы ведёмся на их игру. Мне нужны подлинные материалы.

Райхар,

Начну без лишних предисловий: наш старик Тойванн, должно быть вовсе повредился умом. Смехом смех, но я переживаю за него: недавно получил от него странное письмо − просил меня (унижаясь просил) за свою мастерицу О (ты знаком с ней, если был у него дома).

Конечно, есть доля мошенничества в том, чтобы действовать не самым эффективным образом − против инструкции, или, напротив, излишне ей следуя, но я придержал официальное расследование на один день, и Род отозвал требование наказания.

Ты должен понимать, я переживаю не от того, что он попросил меня поступить против профессионального навыка. Мне скорбно думать, что он считал, что я ему откажу.

Он идеалист, каким и был − не разбирается в механоидах, не видит вокруг себя ни посредственностей, ни зла, хотя главная трагедия его жизни (после смерти дражайшей Дайле) произошла именно из-за этой слепой веры в чужую порядочность.

Тойванн, с его блестящим умом, никогда не знал настоящей жизни, он всегда был обласкан привилегиями настолько, насколько только позволял его возраст. Да, это не испортило его, но, как бы ни смешно это звучало, он считает, что все в мире жили так же, как он. Полагает, что каждому в конце концов достанется то, что есть у него − признание, уважение, содержание.

Закрывшись в огромном уютном доме, он смотрит в свои чертежи, как в узкое окно, и судит о мире, исходя из того, что видит через призму реализованных проектов.

Потому он добр, но строг он − потому же. Иными словами, он считает, что механоиды исправятся, если дать им шанс. Что внутри каждый из них, прежде всего, добрый малый.

Он плывёт на плоту в озере кислоты, Райхар. Плот его − наивность, которая происходит то ли от его глупости, то ли его гения. А кислота вокруг − Род, который ни перед чем не остановится, желая достигнуть своих целей. Тойванн не понимает, что по сути он − заложник предприятия, которое так щедро способствовало его карьере. Если бы у него были ноги и он решил бы на них уйти с завода, ему бы их отрезали, чтобы удержать.

Кстати, Райхар, я давно хотел спросить, но не интересовался − почему у лучшего в мире инженера по живой механике − нет ног? Неужели Род не видит, что безногий инженер живой механики − плохая реклама завода, специализирующегося на големах и протезах?

Письмо вышло многословное и бестолковое, под стать природе моего беспокойства. Я могу лишь зря марать бумагу, распинаясь о своём радении его благополучия. Он неисправим, Род, стоящий за его спиной − неисправим тем более. Остаётся надеется, что Тойванн найдёт ответы на вопросы, которые его занимают сейчас. Кстати, ты не знаешь, что это: подводные города, летающие предприятия, самоходные оркестры?

Держи меня в ходе ваших общих безумств, если таковые будут.

Мастер Аваор

Всем сотрудникам,

Подготовьте завтра в 11:00 совещание на 5 персон в зеленой гостиной

Мастерица О

Лирма,

Моя… моя Лирма. Я не могу забыть луны. В тот день, когда я совершил ту ошибку, там, в живой оболочке я дискредитировал себя в глазах Хозяина Луны и лунных дел мастеров навеки. Я никогда не посмею вновь писать туда, лишь каждый день, каждый полдень, я смею поднять глаза наверх, ведь я знаю − при свете дня Луна не видна, и никто не сможет узнать причину моего взгляда.

Я помню, как проснулся после аварии в транспортном судне, которое тащило меня в госпиталь Восходящей Луны. Помню, как понял, что прикован к кровати, но главное − оторван навек от Луны.

Я тогда плакал, Лирма. Смотрел на то, как восходит за больничным окном Она и плакал, выл в голос. Мне было всё равно что подумают обо мне. Казалось мне, что жизнь кончена и ничто не вознесёт её из руин. Как я жалел, что остался в живых!

Знаешь, я ошибался тогда, но ошибался всё же частично. Всё, что было после Луны − было полужизнью. Нет, не было моё счастье с женой половинным. Но она − милая, милая моя Дайле, моя икона… она жила с полутрупом. Должно быть, я не смог сделать её по-настоящему счастливой.

И я притерпелся к жизни моей в Золотых Кронах, но я не смирился. Я − инвалид. Но инвалид не из-за того, что я не могу ходить, что постыдно беспомощен. Я инвалид потому, что половина моей души − бежит вокруг земли в свободном полёте, а другая − заперта в старом теле на ключ, заржавевший в замке…

Ты − моя, Лирма.

Мастер Тойванн

Аваор,

Я обещал ничего не рассказывать тебе, и слова своего не нарушу. Не сердись: я чувствую, что предложенное им мне безумство, хотя и кажется оно на первый взгляд невинной шалостью, таит под собой желание отгадать очень старую тайну.

Не будем же о ней. Хочу тебя предостеречь − не будь слишком расслаблен в ближайшие месяцы.

Сейчас, в игре, которую затевают заводы вокруг Белой Тишины я буду в стороне, а тебя будут рвать на части. Там много полезного, подо льдами, очень много.

Ещё в бытность моего ученичества в Храме, я слышал толки об этих полях. Богатства, скрытые там − огромны, но велики и затраты на разработку. Достаточными ресурсами сейчас обладает только Храм, и демон Конструктор рвётся туда, в ледяную пустыню. Давным-давно, ещё до прихода ледника, там он построил город. Хрустальное око. Этот город по сути − огромная буровая установка, которая веками автоматически вгрызалась в промёрзшую землю. Со временем ледник поглотил Хрустальное Око. Но если к нему пробиться через ледяной панцирь, то разом можно будет получить всё.

Природный газ, нефть и насыщенная войра − вот реальность. Эта реальность может перетереть в порошок и Тойванна, и тебя, если ты не будешь бдителен, Аваор.

Впрочем, она может вас обоих и не коснуться.

Скажу так − жизнь подбрасывает нам порой очень своевременные загадки.

Что до ног нашего дряхлого гения, поскольку ты не разбираешься в живой механике вовсе, а мои познания в этом предмете сильно ограничены, постараюсь объяснить проблему простыми словами.

Ты знаешь, что жидкость, которая опосредует снабжение механических частей наших тел необходимыми веществами, ликра, отличается у многих механоидов. Знаешь также, что таких отличительных признаков или «признаков совместимости» ликры великое множество. Так, через обмен ликрой с противоположно направленными признаками мы чистим её. Совершенно очевидно, что внутри организма ликра также должна быть совместима с кровью, иначе протез (или имплантат) будет отторгаться организмом реципиента.

Так вот − вся механика, а значит вся ликра Тойванна была сосредоточена в ногах − её оторвало вместе со всем остальным при аварии. Ликровые признаки его, без сомнения, известны из медицинских карт, и они − очень редкие. Несколько врождённых особенностей организма делают их почти уникальными.

С его связями и его положением на Роде, он мог бы сработать себе новые ноги, сделай он вовремя запасы ликры в холодных банках. Он − пренебрёг, вот и вся история.

Кстати, не будет ли у тебя возможности ссудить мне специалиста по восстановлению ликры на несколько недель без записи в личном деле?

Ничего не имеющий ввиду последним вопросом,

Мастер Райхар

Протокол допроса

Имя обвиняемой: 38654738 Тинринн

Назначение обвиняемой: кондитерское предприятие мастера Вайрака «Сладкие пальчики», единственная ветвь, 89 улица, дом 5847, 49389459 Золотые Кроны.

Должность обвиняемой: помощник кондитера, 93-Э, ученица

Обвинение: промышленный шпионаж

Обвинитель: Род-из-под-Золотых-Крон

Вид допроса: конвейер

Срок ведения непрерывного допроса на момент составления протокола: 49 часов

Подозреваемая: я не передавала писем. Я не принимала писем.

Следователь: вы были в доме 567 по своей воле?

Подозреваемая: да.

Следователь: явно?

Подозреваемая: тайно

Следователь: с какой целью?

Подозреваемая: я хотела поговорить со своим любовником

Следователь: с какой целью?

Подозреваемая: я не брала писем. Я не передавала писем. Я не знаю ничего о заводе «Руки». Я не желала зла Роду!

Следователь: с какой целью вы хотели поговорить со своим любовником? О чём?

Подозреваемая: я просто хотела выиграть спор! Отпустите меня поспать!

Следователь: с кем вы спорили?

Подозреваемая: не с кем!

Следователь: с кем вы спорили?

Подозреваемая: вы убьёте её! Убьёте!

Следователь: кто она?

Подозреваемая: не смейте трогать Айру!..

Тойванн,

Всем кажется, что светлее окна на другой стороне улицы, что теплее в соседнем доме, но милый мой, это не так.

Здесь, на Луне всё так же тесно. Мы также экономим тепло и воду, трепетно относимся к воздуху. Живая оболочка − всё то же пекло или та же пробирающая до костей стужа в зависимости от точки орбиты и цикла. Постоянное напряжение стало второй натурой каждого, кто работает здесь.

За активное время нашего с тобой поколения, мир шагнул дальше в покорении будущего, но здесь, на Луне, от идеи до внедрения порой проходят (не мне напоминать тебе это) века, а транспорт с портов всё так же дорог…

На Луне ли ты или нет, ты − всё тот же блестящий инженер, и ты получил то, что должен был получить − место на старейшем заводе, специализирующемся на живой механике, крупнейшем производителе големов. Ты не сломался, когда мог, ты продолжил работу и сделал карьеру, о которой я могла только мечтать, когда спорила с тобой в Закате Земли, считая, что ты лишь немного лучше меня…

Не стоит тебе глядеть на другую сторону улицы, и не пытайся греться светом чужих окон. Ты − великий мастер Тойванн, и я рада, что знакома с тобой.

Твоя Лирма

Что: назначение на механические методы дознания

Обвиняемые: 38654738 Тинринн, 94859323 Айра

Обвинение: промышленный шпионаж

Обвинитель: Род-из-под-Золотых-Крон

Резолюция: разрешить

Приложение: доказательство оплаты услуг (чек)

Райхар,

Мы идём туда, в холодную глубь Белой Тишины. Мы идём туда, куда раньше никто не смел идти, так глубоко, как раньше казалось невозможным. Мы идём туда, и мы будем там, хотя сейчас всё против нас.

Судьба столкнула меня с механоидом, который однажды уже лишил меня жизни. Он убедил меня в ошибочности моего изначального проекта, сфальсифицировав данные, убедил. И это привело к катастрофе. Я не снимаю вины с себя, я рад, что первым попал под ударную волну, что пострадал больше других. Кто бы не надоумил меня, это − именно моя ошибка.

И всё же, мы снова сходимся в своеобразном поединке, который увлекает меня в прошлое. Я не могу понять, на чём основаны его утверждения в том, что он может создать присадку для ликры, которая позволит тяжелым и сверхтяжелым големам работать в этих льдах в течении ближайших пяти лет.

Из слабости, из страха, из малодушия, я попросил сотрудников дипломатической службы добыть для меня материалы конфиденциального характера. Это стоило одному из наших сотрудников жизни. Ужасно, что Войнранн пошел на убийство, но проект этот − столь важный для Рода, жизненно необходим для «Рук». Это вопрос жизни и смерти. Смерти, в которой виновен я, Райхар.

Жизнь Золотых Крон проходит за моим окном. Я не вижу её, она мне не интересна, я живу где-то ещё, запертый в своём кабинете − я необыкновенно свободен.

Ты думал, как тесно понятие свободы связано с понятием потребностей? Свободен не тот, кто не связан обязательствами, не тот, кому всё дозволено − свободен тот, кто удобно устроился внутри своих цепей. Вседозволенность убивает свободу. Свобода недостижима для тех, кто не знает себя.

Моя жизнь клонится к закату, Райхар, я встречу этот закат, находясь разумом во льдах Белой Тишины, а душой − на механической поверхности Луны. Как хорошо, что телом я там, откуда могу часто писать тебе.

Мастер Тойванн

Любимый,

Я не желаю покупать себе тряпки, не желаю слышать о многолетней разлуке. Этот старик изводит тебя − мастером или нет, я хочу, чтобы ты приехал ко мне. Никаких больше свечей, никаких больше каталогов и прочих глупостей. Приезжай, или забудь обо мне.

Любя тебя так же, как и всегда

Маддран

Примечание цензора: не допущено к получению адресатом. Срок − до окончания проекта «Белая Тишина»

АР65,

Простая работа, заплатят много. Просто отнеси старику письмо

Д4

Мастерица О,

Нужно поговорить,

Ваш идиот

Что: особое мнение к протоколу механического дознания

Субъект документа: 43798349 Лекрик, мастер

Обе женщины, которые сегодня подверглись мной механическому дознанию по подозрению в промышленном шпионаже не виновны. Я считаю, что доложить заказчику о проведённом расследовании следует немедленно.

Как и всякий, я делаю свою работу.

Моя работа − это установление истины. Формальной истины.

Я не желаю, чтобы моя работа была дискредитирована кем-либо. Я не палач и не буду участвовать в войнах Рода-из-под-Золотых Крон. Этот завод воюет с детьми, использует их как красные тряпки для отвлечения внимания от собственных преступников, которые сейчас защищают его интересы где-то вне Золотых Крон.

Пользуясь своим правом кровного родства с подозреваемой Айрой, прошу заменить механические средства дознания на химические за мой личный счёт.

Резолюция: отказать

Мастер Тойванн,

Вот расчёты, которые вы просили.

Я снова и снова пересчитываю одни и те же цифры. Вы уверены, что не ошибаетесь с заданиями для моей группы?

Доан

Лирма,

Моя милая, ты пишешь, жалуясь на то, что в комнате твоей на Луне − тесно. За долгую жизнь свою на земле мне много раз приходилось переезжать: сперва каморка младшего инженера сменилась просторной комнатой, затем был дом мастера, который становился все больше и больше по мере продвижения моей карьеры. Сейчас я не знаю, сколько комнат в моём доме. Мне лишь известно, что они не полнятся ни смехом, ни надеждами, и даже призраки воспоминаний не нашли в них пристанища.

Мне нужно совсем немного места, и пространство, что я могу заполнить смыслом, за эти годы не изменилось. Оно куда меньше твоей комнаты − это лишь мой рабочий стол. Оттуда уходят вверх, воплощаясь в рабочие образцы, мои идеи, мои проекты. Они дадут кому-то другому новые мечты и дерзновения. Мой нежный друг, я дожил до склона лет, но до сих пор не могу назвать пространства большего, чем то, что таится в грифеле простого карандаша…

Мастер Тойванн

Мастер Ройян,

Мы находимся под слишком пристальным вниманием Храма. Сейчас активные действия невозможны. Активность может дискредитировать нас в глазах заказчика. Я рекомендую положиться полностью на гений мастера Тойванна. Сейчас это главное, что у нас есть.

Мастер Бейварр.

Маддран

Нынче по календарю ранняя весна. Дни становятся теплее и длиннее. Я не чувствую этого здесь, за стенами дома. Душу мою переполняют тёмные чувства − тревога, обида, чувство нестерпимой разлуки. Казалось бы, я не видел тебя уже так давно, всего несколько раз я касался тебя, всего несколько ночей мы делили. И всё же, это были те дни, которые единственно из всей остальной моей жизни, казались мне настоящими. Должно быть, их одних делал добрый мастер.

Ты мне не отвечаешь. Я не знаю отчего: блокада ли это цензорской службы, или ты оставила меня в моём одиночестве.

Я был бы рад знать, что с тобой всё хорошо. Я не узнаю этого.

Дни тянутся медленно, и в то же время они стремительны. Уравнение за уравнением, идея за идеей мы с моим стариком идём к своей цели и, порой, возвращаемся назад по своим же следам. Мне кажется, что мы блуждаем в лабиринте из цифр, химических реакций и чертежей, а лабиринт этот − вечные снега.

Там, в Белой Тишине, день длится половину года.

Здесь, в Золотых Кронах – оттепель, капель, ложь.

Я пишу письма, которые до тебя никогда не дойдут, я прячу в них слова, которые никогда не произнесу вслух.

Во имя тихих вечеров Пустых Озёр, которые мы не будем делить с тобою Маддран, я идут теперь в чрево Белой Тишины, и за мною пойдут тяжелые и сверхтяжелые големы, которые бы никогда без меня туда не проникли.

Прощай, я люблю тебя.

Я буду ещё писать.

Доан

Примечание цензора: не допущено к получению адресатом. Срок − до окончания проекта «Белая Тишина»

Мастер Ройян,

Пожалуйста, придите к нам в дом. Это очень срочно, и это конфиденциально. Касается завода «Руки» и мастера Тойванна лично.

Ойранн

АР62,

Если сделал, приходи за деньгами

Д4

Тойванн,

Я снова готова спорить с тобою как прежде: ты талантлив, и где бы ты ни был, твой талант проявляется так же неотвратимо, как на своём пути движется вода: промывая скалы, освобождаясь из плена ледников.

Не может быть так, чтобы на Луне ты был бы лучше, чем стал на Земле. Не может быть, чтобы здесь ты обрел больше счастья и больше покоя, чем в Золотых Кронах. Я слышала, что весь город там опутывают своими ветвями деревья, что они проникают своими корнями в каждое строение. Я слышала, что когда в этом городе дует ветер, то листья пускают латунные блики, и город оживает в танце причудливых полутеней.

Я слышала, что этот город − сам собой как Луна − так много в нём живой механики: големы, деревья, дома!..

Это достойное место для тебя, это колыбель нашего мастерства, не суррогат. Ведь именно мастера Золотых Крон построили Луну.

Неужели ты так сильно хочешь заботится о механике приливов и отливов? Так волноваться о траекториях высоких и низких звёзд? Живая оболочка Луны очень медлительна, очень тяжело воспринимает обновления, твой же ум стремителен.

Здесь мы утопаем в бюрократии и лишних испытаниях, прозябаем в дискуссиях, столь же обтекаемо бесполезных, сколь долгих. Каждое изменение − дорого, долго и скучно. Каждое из них мнится лишним. Это уродует нас, сдерживая и без того редкие порывы вдохновения.

Твой же ум − быстр, проворен. За то время, пока мы решались на мельчайшее изменение, ты внедрял решения, потрясавшие нас своей смелостью.

Мне жаль твои ноги, но я счастлива, что не приходится жалеть о твоём пропавшем таланте.

Лирма

Всем сотрудникам,

Подготовьте завтра в 13:00 совещание на 10 персон в сиреневом зале

Мастерица О

Мой добрый друг,

Я спешил поделиться новостями, которые узнал, исследуя крохи крови, которую я нашел в броши, но у дверей твоего дома меня встретил конвой из личной охраны Рода. Меня, многоуважаемый мастер, не пустили на десять метров к вашей двери, и развернули восвояси. Я, честно сказать, в некотором замешательстве.

Как именно теперь стоит собираться к тебе в гости? Выписать у Аваора десяток воинов Крылатого Легиона? Как у мастера сердца города, у меня есть такие полномочия, но будет непросто объяснить Храму, что в Золотых Кронах каждому приличному чаепитию теперь предшествует межкорпоративная схватка.

Впрочем, я всё понимаю − у вас дома сейчас открыт портал прямо в леденящую стужу Белой Тишины.

А у нас, в Золотых Кронах, теперь весна! Город стал темнее − блики от листьев больше не отражаются от снежных кристаллов. Кокетки сняли тёмные очки и прячут глаза за парасолями, ловко подменяя их зонтами на время дождя, что памятуя о нашем переменчивом климате, сродни жонглированию. Непринятие обществом аксессуара не того типа всё более резкое: оно растёт вместе с эквилибристическим мастерством женщин.

Настроение в городе чудесное: общественность ждёт терактов на Роде, «Руках», взаимной грызни на тендерной комиссии и громких кадровых скандалов, нетерпеливо разминая языки в обсуждениях кубка Эйлира, который стартует через три дня. Кстати, даже если ты не сможешь привести сверхтяжёлых големов в недра Белой Тишины, то не печалься − имя твоё столь же благословенно устами болельщиков легкоатлетов Рода, сколь проклято устами остальных. Хорошо, что я далёк от спорта.

Словом, весна есть весна!

Ты этого всего не замечаешь − смотришь себе куда-то в чертежи и видишь будущее наших учеников.

Удачи тебе в этом, но не забывай обо мне,

Мастер Райхар

Что: личное признание в преступлении

Субъект: 4873 Мач

Назначение субъекта по мастеру: 937429, Ойранн, мастерица ветви личной службы

Назначение по предприятию: Род-из-под-Золотых Крон

Назначение по адресу: Золотые Кроны, улица 5 дом 576

Обвинение: промышленный шпионаж

Приложение: текст передаваемого письма, адресованного 54646464 Тойванну 67, мастеру

Основной текст признания:

Я, 4873 Мач, получил от субъекта, имя и лицо которого мне неизвестны, предложение за вознаграждение передать мастеру Тойванну письмо. Передавший письмо сказал, что оно не опасно, что в нём ничего такого нет. Просто передать письмо и получить деньги.

Мне было очень жалко Тинринн, которая сейчас у вас, а она ни в чём не виновата. Я думал, что я смогу дать ей денег на лечение.

Потом испугался и отдал письмо своей мастерице. Она отнесла вам.

Теперь меня убьют.

Приложение:

Тойванн,

Я знаю, что сейчас ты слышишь обо мне и моём предприятии только плохое. Я знаю, что ты только плохое думаешь обо мне с тех пор, как мы говорили в последний раз.

Когда мы говорили с тобой в последний раз, я предавал тебя, надеясь, что ты дискредитируешь себя проваленными испытаниями близ живой оболочки и покинешь Луну. Я надеялся, что этим ты уйдёшь с моего пути и не станешь более мешать моему счастью с Лирмой. Когда я спустился на уровень, в котором произошла авария и увидел тебя, когда мы тащили тебя в медблок, моё восприятие жизни изменилось.

В следующие пару недель я оставил Лирму и подал в Центр прошение о новом назначении. Репутация моя была испорчена этим. Тем не менее, мне сделали несколько предложений, из которых я, отдав свою будущность на откуп случаю, выбрал не глядя. Мне оплатили перелёт до Восходящей Луны. Кажется, тогда мы были с тобой в одном транспортном судне.

Дальше я вступил в свой Лабиринт, и вот я пишу тебе.

Лирма, судья ей Сотворитель, теперь, должно быть, ведущий лунный инженер, мастер. Университет Восходящей Луны делает один выпуск в декаду, и на своей линии обучения она была следующая за тобой. Я много лет её ненавидел, ещё больше − любил, а ныне она для меня словно тень на дождливой стене.

Ты слышал обо мне, должно быть, только плохое. Ты слышал, что я вор, что я преступник, подделывавший подписи собственного мастера, чуть ли не убийца.

Подумай − меня обвиняют в том, что я украл собственные мысли! Что собственные мои идеи, чертежи, которые вычертил я − и никто другой − кража, хищение, акт грабежа!.. Ты отдаёшь Роду всё, что у тебя есть, а взамен получаешь лишь крышу над головой, стопки бумаг и баночки туши. Не важно, что это за крыша − будь она даже из чистого золота, это − твоя тюрьма. Ты знаешь это. И это знаю я.

«Руки» − другое предприятие. Мы − это союз свободных мастеров. «Руки» − не имеют собственных патентов. Фактически, мы даём право свободного мастерства тем, кто лишен возможности выкупить себя самостоятельно. Это свобода работы, Тойванн.

Я знаю, что ты навсегда заперт на Роде. До последней капли крови, до последнего нервного возмущения − твоя жизнь принадлежит им. Но подумай о тех, кто идёт за тобой! Подумай о молодых инженерах, подумай о своих собственных учениках! У них должен быть выбор!

Дай мне шанс вести их, дай мне возможность дать им в руки плоды их же собственных мыслей! Работать самостоятельно. Претворять в жизнь мечты!

Это не твоя война. Она − моя. И мне на ней гибнуть. Ты же теперь − просто отойди в сторону. Мне нужен всего один крупный заказ…

Предавший тебя однажды,

Войнранн

Подготовьте оперативное совещание на 7 персон, в 15:00 в оранжевом зале.

Мастерица О

Господин Майвен,

Счёт на лечение, который вы прислали после осмотра моей ученицы − слишком большой. Сколько получится, если мы не будем стараться сохранить её возможность ходить?

Мастер Вайрак

Лирма,

Порою, мне кажется, что я − певец, у которого зашит хирургическими нитками рот. Порой − что бегун, потерявший ноги, или художник, лишившийся рук. В иные дни я смеюсь над этими высокими сравнениями. Большей же частью − размышляю над текущими задачами Рода.

Но раньше я желал достигнуть определённых высот в профессии, потом, гордился достигнутым, а теперь, я просто умираю, Лирма. И ничего нельзя с этим поделать, моё время прошло.

Что ж, старость − это хорошее время. Оно лишено пустых надежд юности, лишено сковывающего страха зрелости. Меня уже ничто не держит − мне нечего бояться: я не потеряю любви, не сломаю карьеру (она уже построена и стоит в сторонке, как пыльный макет), не уничтожу своё имя − всякий уже помнит меня таким, каким запомнил. Только иллюзия цепей держит меня там, где я есть.

Пора изменить это.

Тойванн

Примечание цензора: мастеру Ройяну на рассмотрение о возможности доставки адресату.

Примечание мастер Ройяна: прочитано и согласовано к доставке

Мастер Тойванн,

Я не могу точно знать о массивах информации, которые вы сейчас охватываете и обрабатываете. Мне его лишь описывают, и описывают, как огромный. Приподнимая шляпу перед вашим гением и вашей самоотдачей, я вынужден напомнить вам, что тендерная комиссия собирается в Храме уже через неделю. Таким образом, послезавтра нашей небольшой команде нужно отправляться в путь, а у нас так и нет материалов, на основании которых мы сможем спорить с заводом «Руки».

Мне не хотелось бы, чтобы все предпринятые вами усилия оказались бы тщетой.

Искренне ваш,

Мастер Ройян

Мастер Вайрак

Я, честно сказать, нахожусь в сильнейшем замешательстве! Ваша ученица, юная Тинринн − красавица! Она молода, регенеративные способности организма велики! Фактически, ничто не мешает ей оправиться полностью, кроме вашего угрюмого нежелания помочь ей!

Напомню вам, что юная Тинринн получила травмы в результате ложного обвинения Рода. Поэтому вам нужно всего навсего написать на Род! Счёт же я отправлю прямо им!

Только ваше безразличие, черствость и холодность к будущности этой юной особы стоят между ней и её возвращением к нормальной жизни. Как врач, я резко отрицательно оцениваю ваше малодушие.

Мастер Майвен

Д4

Я всё сделал. Деньги?

АР62

Доктор Зорр,

Боюсь за здоровье мастера. Может ли ваш сотрудник дежурить у нас? Я напишу на Род и мастеру Аваору с личной просьбой. Прошу, отнеситесь с пониманием к бредням сердобольной старушки.

Ойранн.

Тойванн,

Я восстановил ликру из броши и сравнил её с признаками твоей собственной ликры. Они подходят идеально, скорее всего, на броши − твоя кровь. Кем бы ни был этот Войнранн, брошь, которую обычно носят на лацкане соприкасалась с ликрой, которая была в твоих ликровых венах, то есть − в ногах.

Логичнее всего предположить, что он перетягивал тебе ноги первым, что попалось под руку − своей рабочей курткой.

Ещё это значит, что тебе могут сделать протезы.

Райхар

Примечание цензора: передано за печатью Храма. Передано за печатью эгиды Ювелира, демона. Не подлежит цензуре.

Мастер Аваор,

Я прошу подтверждения печати Храма, печати эгиды мастера Ювелира, демона. На письме, которое прилагаю.

Вам известно, что Род сейчас находится в сложнейших политических условиях, но, находясь в любых условиях, он не станет позволять шутить над собой.

Если мастер Райхар считает уместным ставить под удар свою карьеру, то мы уважаем его выбор.

Мастер Бейварр.

Райхар,

Прими к сведению, ты − идиот.

Аваор.

Примечание для цензора: наслаждайтесь!

Карточка на бутылке с вином:

Аваор,

Выпьем же за это!

Райхар.

Мастер,

Я ещё не получил от вас обратной связи по трём заявкам на расчёты. Почему вы не принимаете? В чём дело? А разочаровал вас?!

Доан

Мастер Тойванн,

Я слышу тревожные вести о вас. О том, что вы прекратили работу над проектом. Мне необходимо получить аргументы!

Мастер Ройян

Доктор Бейварр, мастер, господин.

Вы, очевидно не понимаете о чём имеете наглость писать. Позвольте объяснить вам, и раз уж вы нашли время написать мне столько резкого тона письмо, то и ответ прочесть время найдёте.

Девочка влезла в дом главного инженера Рода. И если я заикнусь о том, что лечиться она должна за их счёт, то они мне этот счёт, конечно, оплатят. А вместе с тем влупят штраф за нарушение границ дома! И штраф этот − больше, чем стоит всё моё предприятие.

Я работал всю свою жизнь − много, честно и благодарно работал. И теперь у меня есть то, что передал мне мой мастер. И это − всё, что останется от меня. То, что я передам тем своим ученикам, которые меня не предали.

За то, чтобы сбыть с рук инвалидку, Центру, может, придётся приплатить, но купить себе толкового юношу или девушку я, велик Сотворитель, смогу.

Может, это раздражает ваш чистый докторский вкус, но я − простой механоид. И в моих простых, как банка с карамелью, мозгах, каждый должен получить то, что заслуживает, и никто не должен платить делом всей жизни за глупость тех, кто в этой жизни ничего кроме глупостей не делал.

Прощайте.

Мастер Вайрак

Доан,

Любимый, ты не пишешь, должно быть, ты вовсе забыл меня. Я надеюсь, это господин цензор не пускает тебе мои письма.

Всё хорошо, у меня всё хорошо, я живу и работаю как следует. Я жду тебя. В этом ли году, в следующем ли − жду. Лишь бы ты был, лишь бы ты снова писал мне.

Зачем опять пришли от тебя деньги? Мне не купить на них билета до Золотых Крон. Мне не увидеть тебя, а деньги… и я зарабатываю. На беруши, чтобы не слышать вздохов моих счастливых соседок по ночам, хватает и моего скромного жалования.

Прошу, сделай так, чтобы скорее приехать ко мне!

Впрочем, мне предложили работу в доме. Горничная работа − более тяжелая, чем поддержание порядка на заводской территории, но этим она и привлекает меня − пусть усталость вытеснит из моей головы мысли о том, что ты забыл меня и даже не решился об этом написать… я люблю тебя.

Маддран

Примечание цензора: не допущено к получению адресатом. Срок − до окончания проекта «Белая Тишина»

Райяк,

Я отправил запрос в Храм, но уже знаю, какой придёт ответ оттуда. Ты не осведомлён о том, что делает твой учитель с теми, кто использует его печать его личной эгиды без разрешения?

Вопрос не праздный, ведь я думаю, что мне заказать: большой кружевной платок, чтобы махать в след твоему паровозу, или мемориальную брошь в петлицу (не знаю, предусматривает ли этикет специальный вид траура по идиотам, потому на всякий случай заказал своей личной мастерице исследование вопроса).

Аваор

Аваор,

Весна нынче хорошая. Я собираюсь в обед погулять в районе восьмой площади, там смешной памятник воздухоплавателям − механоид, который придерживает кепку и тычет пальцем в небо. Иногда хорошо прийти туда и помолчать.

Райхар

Мастер Тойванн,

Ваше молчание затягивается. Мы говорили с вашим первым учеником − господин Доан не готовит сейчас для нас бумаг. С чем мы поедем?

Мастер Ройян

Доктор Зорр,

Спасибо за ваши тёплые слова, спасибо за ваш визит.

Ойранн

Брат,

Мой ученик, работающий в Золотых Кронах, рекомендовал мне обратить своё пристальное внимание на ситуацию, которая разворачивается вокруг некоего мастера Тойванна, судя по постлитеральному коду имени, он ограниченный в передвижении инвалид.

Я ничего не знаю о нём: Дара в нём нет, и тратить много времени я не желал бы, но сообщение мне было отправлено скрытно, и, кажется, я слышал от тебя это имя. Я заинтересован.

Пойдём, старый дурак, послушаем тишину в первый час сумерек второго порога. Расскажешь мне историю, в которой мне, возможно, придётся поставить точку.

Личная подпись мастера Ювелира,

демона

Райхар,

Ты любишь слушать тишину Золотых Крон? Как удивительная, какая особенная эта тишина!

Это тишина, в которой город замирает в предвкушении особенного события. Она похожа на вздох певца, набирающего воздух перед кульминацией песни, на бездвижность замершей перед запуском турбины, на которую уже подают пар.

Когда ты будешь молчать на площади, я буду исполнять свою партию в нашем беззвучном дуэте у себя в кабинете, глядя в окно.

В этой тишине мы будем слышать, как печатные станки газет выпускает очередной обзор ситуации, как плачет от боли и отчаянья обездвиженная девочка, как шуршат разворачиваемые цензором письма, позвякивает оружие личной охраны и как банковские транзакции оборачивают все наши трагедии в цифровую оболочку оценок.

С нами сейчас молчит Род − молчит губами политиков, дельцов, учёных.

Мельтешащий неспящий город молчит многоголосно, звонко, беспорядочно. Но над всем этим сейчас довлеют слова, которых не говорит Тойванн, а значит, не говорит Род, вслед за Родом − город, вслед за ним − мир перед глазами Хаоса и Храма.

Не важно, какие слова произнесёт завод «Руки». Его не станет в будущем поколении. Он может кричать, вопить, стонать… это всё потонет в этой выжидательной тишине, которую мы слышим сейчас, которая простёрлась над всем.

Она − моя любимая песня…

Аваор

Мастер Ройян,

К письму приложена формула. Покажите её мастеру Конструктору на комиссии или пошлите почтой не дожидаясь ее. Она доказывает, что логика, которой следует Войнранн ведет в никуда. Создание требуемого продукта логически невозможно.

Мастер Тойванн

Мастерица Кайраанн,

К письму я прилагаю сообщение мастера Тойванна. Как это понимать? Он предлагает нам отправляться в путь имея лишь одну строчку против многотомных доказательств, которые намерены предоставить «Руки»?

Напомню вам, что, несмотря на все наши усилия, нам так и не удалось узнать какую именно теорию намерены представить наши оппоненты. Собственной у нас нет. У нас нет уверенности − всего одна строчка!

Мастер Ройян

Мастер Ройян,

В ходе нашей совместной работы, мастер Тойванн разработал очень хорошую и очень перспективную теорию интересующего нас направления.

Сейчас он отказался и от неё, одним росчерком уничтожил её и множество ей подобных. Эта «строчка» доказывает, что вся современная нам наука смотрела всё это время в ложном направлении. Всё, на что мы бросали силы и тратили деньги − тщетно. Это было не то.

Многие годы исследований, полученные данные − всё это неприменимо.

Возможно, эта строчка − самый ценный актив, который Род сейчас имеет в своём распоряжении. Теперь, когда мы это знаем, будем идти в нужном направлении в то время, как наши конкуренты − всё дальше следовать ложному свету.

Решение поставленной мастером Конструктором задачи не может быть найдено в течении ближайших пяти лет, как и в течении трёх ближайших декад. Именно настолько Род будет опережать… но это также значит, что представить собственного решения на комиссии мы не сможем.

Мастерица Кайраанн

Мастер Ройян,

Изучив ваше послание, я принял решение − обвините «Руки» в заведомо ложном предложении тендерной комиссии.

Таким образом, если формула мастера Тойванна выдержит проверку мастера Конструктора, демона, то «Руки» лишатся права подавать заявки на тендерные комиссии Храма на срок жизни этого поколения. Это их уничтожит.

Мастер Бейварр

Мастер С,

Разместите заказ на вооруженный эскорт в нашем путешествии до Храма, пожалуйста

Мастер Рояйн

Мой возлюбленный брат,

Прошу твоего присутствия на тендерной комиссии, которая состоится сегодня в Храме (информация приложена). Ты редко отдыхаешь, а, по-моему, сегодня там будет цирк.

Не буду лукавить: о мастере Тойванне я рассказывал тебе и не раз, то ты всё, как и обычно, пропустил мимо ушей. Он очень методичный и очень вдумчивый инженер по живой механике. Приятен в дискуссии − признаёт ошибки, но в спорах отступает на шаг, не больше. Он − большой учёный, но он не тот, кто решит проблему Белой Тишины, и Хрустальное Око я буду заканчивать не с его моделями.

Заводу «Руки» тоже многого не светит. Парни там хорошие, но их суммарного ума не хватит на решение проблемы, словом, с тендером я поспешил.

Я первый говорю, что невозможное − это синоним будущего времени, не более того. Невозможное сейчас − прошлое через несколько поколений. Но я же говорю, и то, что для штурма невозможной задачи нужна база. И этой базы сейчас нет. Она будет нарабатываться не одним будущим поколением.

Мы ещё искупаемся в озёрах Хрустального Ока, но пока до туда не добраться. Пока там… только ледяной панцирь. Я помню ту благословенную землю, которая столько богатств действительных и вымышленных хранит в себе − сегодня она недосягаема. Сегодня она невозможна.

Тойванн достаточно умён, чтобы взломать задачу. Что говорить − он куда умнее меня. Но он отступает только по своим следам, и до своей смерти просто не успеет нащупать нужную тропинку, и мне не убедить его начать с нуля.

Поэтому… путь в недра Белой Тишины − долгий путь.

А ты приходи, посидишь, покуришь в стороне, послушаешь глупые речи. После я отбуду из Храма надолго. Хотелось бы всё же повидаться до тех пор. А может, ты и увлечёшься моим новым проектом: проследуешь в Девятую Гору, побудешь там с годик со мной. Говорят, весь город этот состоит из табачного дыма, там ты не так сильно будешь раздражать меня своей привычкой. Словом, приходи.

Личная подпись мастера Конструктора, демона

Примечание цензора: переписано с учётом требований к нормативной лексике, правилам орфографии, пунктуации и протоколу личных обращений.

Райхар,

Я получил подтверждение твоего права использование печати личной эгиды мастера Ювелира, демона! Письмо вышлю Тойванну сейчас же!

Аваор

Не отправляй ему это письмо!

Райхар

Уважаемые мастера,

Жизнь мастера Тойванна сейчас находится в опасности. Состояние − стабильно тяжелое.

Сердечный приступ (более точно см. в полном отчёте) произошел в полдень, на пороге его собственного дома. Присутствие в доме дежурного медика спасло ему жизнь.

Сейчас мастер находится под постоянным медицинским наблюдением.

Регенеративные способности организма − низкие. Возможность механического замещения повреждённых тканей − отсутствует. Прогнозирование невозможно.

Кроме того, я должен упомянуть о том, что мастер Тойванн направлялся на консультацию к специалисту, который одновременно является и его, и моим коллегой, мастеру Овдайру. Это специалист по протезированию. Возможно, разбираясь в причинах произошедшего с мастером Тойванном (в числе которых, конечно переутомление и малоподвижный образ жизни) вы должны учитывать и этот странный несостоявшийся визит.

Доктор Зорр, мастер

Мастер Бейварр,

Мастер Конструктор был глубоко впечатлён работой мастера Тойванна. Наши обвинения завода «Руки» приняты. Анализ их документации показал, что работа была проведена поверхностно: доказательств более глубокого изучения предмета представить они не смогли.

Это − победа над конкурентом, но мы не получили заказа, тендерное предложение снято с рынка.

Мастер Ройян

Мастер Ройян,

Вы получите это письмо, должно быть, уже в Храме. Когда оно окажется у вас в руках, комиссия пройдёт, и вы за меня определите на ней судьбу предприятия, принадлежащего механоиду, который лишил меня моей судьбы и этим венчал Роду.

Я не питаю иллюзий, не думаю, что вы были милосердны к делу его жизни. Я не смог быть с ним жесток самостоятельно. Я сделал всё вашими руками.

Я − виновен.

Я прошу права покинуть это предприятие.

В качестве выкупа за себя я оставляю вам расчёты, которые позволят пройти в глубь Белой Тишины тяжелым и сверхтяжелым големам. Это − их свобода. Надеюсь, и моя.

Тойванн

Высокие мастера Рода,

Услышав о несчастье, постигнем мастера Тойванна, мы заверяем вас, что готовы оказать всемерную помощь в трансплантации. К письму приложен образец восстановленной ликры мастера. Мы готовы помочь и иными способами.

Мастера Аваор и Райхар

Мой милый Тойванн,

Порою мне кажется, что жизнь моя прошла зря. В суетных стремлениях, в пустых разговорах, бесплодных ожиданиях.

Сейчас за письменным столом сидит старуха, а из дверного проёма на неё смотрит девочка, которой она была много лет назад. Эта девочка глядит разочаровано: ни одно из её намерений не сбылось. Старуха же, хоть и носит в сердце обиду за то, что не добилась карьерного роста, что не сделала себе имени в науке, всё же счастливо пишет тебе эти строки. Я не знаю, откуда взялась в моём сердце эта странная светлая грусть, как не знаю, откуда берёт своё начало твоя вечная тоска по Луне.

Я отложу ручку, и обниму ребёнка, которым я была когда-то. Дай мужества мне объяснить ей, что через много десятков лет её ревность и обиды умиряться потому, что, когда глаза её станут хуже видеть и захотят истинного света, она наконец различит его. И этим светом будут сиять глаза мальчика, который стоит с ней рядом.

Мальчика, суждённого Луне.

Лирма.

Мастер Бейварр!

Документы из стола мастера Тойванна, о которых писал мастер Ройян с просьбой найти и передать под конвоем вам, исчезли!

Я требую немедленных действий по розыску: все обитатели дома выстроены в гостиной и ждут следователя не отлучаясь. Дом заперт на все замки изнутри вплоть до прихода следственной группы.

О..

Мастер Ирван,

Я прошу высочайшего содействия. Мне нужен физический осмотр каждого, кто входит на вокзалы города, и каждого, кто выходит с них. Дополнительно я прошу осмотр багажа каждого пассажира поезда перед отправлением.

Я посылаю вам сотрудников Рода, способных опознать то, что мы ищем.

Я понимаю, насколько это затратно для Рода. Сумма вознаграждения будет щедрой, задаток перечислен.

Мастер Бейварр

Что: протокол допроса

Субъект: 4873 Мач

Назначение субъекта по мастеру: 937429, Ойранн, мастерица ветви личной службы

Назначение по предприятию: Род-из-под-Золотых Крон

Назначение по адресу: Золотые Кроны, улица 5 дом 576

Обвинение: промышленный шпионаж

Следователь: расскажите о том, кто передал вам конверт для мастера Тойванна?

Обвиняемый: имени и лица этого механоида я не знаю. Его кличка в записках «Д4». Это мелкая сошка, координатор квартала

Следователь: что за квартал?

Обвиняемый: Квартал распространения товара.

Следователь: что за товар?

Обвиняемый: наркотики.

Следователь: вы получали наркотики, для распространения их на территории собственного предприятия?

Обвиняемый: нет! Я не проносил наркотики на территорию Рода! Я брал немного, распространял среди знакомых в городе: я общительный парень, и у меня много друзей, которые иногда любят расслабиться, но не торчат на СЛ.

Следователь: поясните аббревиатуру

Обвиняемый: «синяя луна», лёгкая дурь без последствий и привыкания, если не употреблять постоянно. Одна из дешевых. Сырьё у неё дешевое, и поэтому нормальное качество. Она почти как выпивка: для веселья, чтобы поговорить, отдохнуть, но каждый день её употреблять глупо, да и дорого это. Она как хорошая выпивка. Просто хорошая выпивка.

Следователь: И всё же процент тех, кто после «синей луны» уходит на более тяжелые средства, велик.

Обвиняемый: об этом я ничего не знаю. Ничего более тяжелого я не держал в руках, да и не взял бы, если бы мне предложили. Я… просто хотел немного денег, чтобы купить подарков для Тинринн. Она красавица, не стала бы со мной, если бы я не дарил ей подарков. Пусть я и сотрудник Рода, но многие в мои годы получают больше денег. До того, как я стал бы руководителем группы, как мастерица О, прошло бы лет сто, а Тинринн нужна брошка на шляпку сейчас, а не через сто лет. И мне нужен секс с ней сейчас − когда я смогу купить ей эти брошки, мне уже ничего хотеться не будет, как мастерице О не хочется. Одни только графики и карты соответствий. Чужие желания, чужие интересы, в которых уже и сам не понимаешь, где кончаешься ты и начинается дом, в котором служишь. Мне иногда самому уже кажется, что у меня кожа каменная и выходит на пятую улицу, а лбу у меня номер 576???. Я просто жить хотел.

Следователь: Род оплатил розыскные мероприятия для установления истины о том, распространяли ли вы наркотические средства на территории Рода или сотрудникам Рода вне его территории. Если вы окажетесь невиновны в этом, Род не станет вас преследовать. Но есть условие.

Обвиняемый: я согласен сотрудничать.

Следователь: вы должны будете устроить встречу вашего контакта с сотрудником следственной группы и сотрудником личной безопасности Рода.

Обвиняемый: глупо просить о защите теперь, верно?

Следователь: вы − сотрудник Рода-из-под-Золотых Крон. В трудной жизненной ситуации, в которую вы попали, вас защищают, вам помогают выбраться. В обмен на вашу честность, вы получаете жизнь и будущее, которое сможете построить. Если сравнивать это с судьбами юных женщин, которые вы разрушили, это − бесценно.

Обвиняемый: А вы − отец Айры? Она же умерла вчера. Сказали, что у неё порок сердца был какой-то, который не выявили врачи на плановых. И она умерла из-за травм при допросе, да? Мелкие мастерские вечно не доплачивают за плановые. Скажут Центр виноват, взыщут денег на новую, да? Вчера я ещё это слышал. Был дома, переживал за кого-то ещё, не только за себя. Завтра меня по горлу, чтобы не болтал лишку.

Следователь: Вы − сотрудник Рода-из-под-Золотых Крон. Сначала это − потом остальное. Вас никто не посмеет тронуть.

Аваор,

Друг мой, как твоё здоровье? Всё ли у тебя хорошо, пустил ли ты обыск Рода в свой дом? Я − пустил, не стал портить отношений с руководством крупнейшего предприятия города, тем более, в миру, как я слышал, это хороший тон − пускать к себе в дом с обыском тех, с кем дружишь.

У них не было удостоверительных надписей и, тем самым, я сэкономил им деньги. Довольно мило с моей стороны после того, как я всполошил их службу собственной безопасности тем, что вздумал писать своему другу личные письма так, что они не смогли их прочесть.

Ты помнишь легенду о том, что мечты привели наших первых мастеров в земли печалей, и мастера построили там города, чтобы мечтам было где жить? Хорошая легенда.

Будем ждать, раз больше ничего не можем сделать. Ждать.

На семнадцатой улице открылось новое кофейное заведение. «О белом и аромате». Специализируется на напитках на основе кофе. Можем поговорить сегодня или завтра вечером, часов в девять, я забронирую столик. Заодно дадим повод заглянуть в новое место тем парням, которые за тобой и мной следят. Угостим их чем-нибудь!

Мастер Райхар.

Милый Доан,

Как мне хочется написать о том, как мы познакомились, как влюбились друг в друга… Это глупо, ведь ты и так это знаешь. Должно быть, я чувствую себя одинокой настолько, что вместо тебя хочу поговорить с тем цензором, который решает, пускать ли к тебе мои письма. Поговорить с ним, как с самым близким к тебе механоидом.

Словно касаться тени на стене зная, что это не ты, и даже тень эта − не твоя. Но так похожи все тени на свете, что обмануть себя просто, и я уже почти не плачу.

Напиши мне, Доан, дай знать, что ты жив. Умоляю.

Люблю.

Маддран

Примечание цензора: не допущено к получению адресатом. Срок − до окончания проекта «Белая Тишина»

Мастерица Ойранн,

По итогам обысков, произведённых в доме мастера Тойванна, никакой рукописи не было обнаружено. Розыскные мероприятия в городе так же не дали эффекта. Мы полагаем, что бумаг, которые мы ищем, не существовало вовсе: по итогам консультаций с мастерами, мы пришли к выводу, что работа, о которой идёт речь, должна иметь монументальный характер и значительный объём. Такой труд невозможно написать за несколько дней и вынести в кармане.

Я полагаю, что мастер Тойванн стал жертвой начальной стадии болезни, которая, перед сердечным ударом, вызвала небольшое помутнение сознания.

Тем более, что в последних своих личных письмах он высказывал косвенное желание покинуть Род. Этот странный во всех отношениях шаг нельзя объяснить иначе.

Низко склоняя голову перед вашим опытом и вашей добротой, прошу обратить всю заботу свою на вашего мастера. Не волнуйте его, спрашивая о рукописи, не закрывайте больше в доме дверей.

С добрыми пожеланиями,

Мастер Бейварр

Брат,

Прости, что прощаюсь запиской на столе. Дела опять зовут в Храм. За приглашение в Девятую Гору − спасибо. Я никогда не смогу научиться ценить светлые дни так, как это делаешь ты, но в преддверии надвигающейся бури, я, как и всякая тварь Создателя, склоняю слух перед тихим напевом лёгкого ветра.

Спасибо за эти несколько месяцев, которые ты уделил мне в этом городе. Спасибо, что отвлёк от тяжелых мыслей странной историей поиска двери в вечную зиму. Надеюсь, она завершится так, как ты этого желаешь.

Хозяин Луны искал твоего внимания, как, впрочем, и моего. В грядущей декаде нам следует нанести ему визит. Давно нам не удавалось вместе посидеть на холодной оболочке и осмотреть живую!

Мне нравится наблюдать за тем, как появляется в поле зрения земля.

Буду ждать этого.

И, ради Сотворителя, умоляю тебя, не отдавай же свои письма переписчику. Пусть с твоей аграфией и несдержанностью немногие из адресатов могут понять написанное тобой, я из числа этих немногих! Читать переписанные другой рукой письма, как и жевать песок, пустое занятие. Я же, как и ты, от сотворения мира до его кончины не желаю тратить время впустую − чем больше мир, тем меньше времени, чтобы понять его.

Но я уже написал слишком много.

Я буду ждать нашей следующей встречи.

подпись?

Мастер Тойванн,

Мы рады вашему возвращению из Лабиринта. Все доступные ресурсы Рода в вашем распоряжении. Восстанавливаетесь не спеша. Избегайте нагрузок и волнений. Для нас главное − ваша жизнь и ваш гений.

Высокие мастера

Рода-из-под-Золотых Крон

Высокие мастера,

Кто бы не прятался под этим наречением,

Здравствуйте.

Я − больной старик. Я скоро умру. Я прошу Вас, высокие мастера Рода, ходатайствовать перед высокими мастерами Луны о том, чтобы я мог закончить свои дни там, куда я всегда стремился. Я отдал вам свою молодость, зрелость и старость. Я отдал вам все свои мысли и всю свою жизнь. Я сделал для вас всё, что мог, и часть из того, что было для меня невозможно.

Взамен на всё это я прошу лишь права вернуть себе утерянную много лет половину души.

Отпустите меня.

В Центр я уже написал.

Держать силой вы меня не посмеете. Центр не позволит.

Держать разумом уже поздно: нечего держать.

Я вспомнил, кто я.

Я прощаюсь и прошу позволения надеятся на то, что та доброта, которую всегда проявлял Род ко мне − не ложь, не коварство. Я прошу − окажите мне содействие в получении назначения на Луне.

Мастер Тойванн

Резолюция: отказать.

Маддран, прощай. Прости. Мы больше никогда не встретимся. Я никогда не смогу покинуть Золотые Кроны. Тебя никогда не пустят сюда. Я украл рукопись своего учителя, хотел её вынести из города, продать конкуренту и забрать тебя в город Белые Реки. Меня поймали. Поняли, что я буду стараться выбраться через веселых парней, с которыми был связан Мач, наш парень с кухни. Ведь откуда мне было взять других контрабандистов? Я никогда в жизни не делал ничего плохого. Я даже вкуса алкоголя не знаю. Ты помнишь, как ты смеялась надо мной, тогда, в Пустых Озёрах? Помнишь? Моя любовь, я экономлю строчки, боюсь, что чернила закончатся. Меня не накажут. Нет, они не накажут меня до тех пор, пока я здесь. Сижу и считаю. Люби, будь счастлива. Умоляю. За нас обоих будь счастлива! Мне разрешат писать раз в месяц. Знаешь, это не плохо. Знаешь, я раньше не мог даже написать тебе. Теперь могу хотя бы это. Будь свободна, я умоляю тебя − отвечай мне. Прощай. Люблю. Тебя одну.

Доан.

Высокие мастера,

Благодаря нашей правильной оценке происходящих событий, нами была найдена утраченная ранее рукопись мастера Тойванна, которая давала ответ на задачу, поставленную мастером Конструктором, демоном, на тендерную комиссию при Храме. Род теперь опережает всех своих конкурентов на целое поколение.

Мы получили самый выгодный заказ этого века, и все будущие разработки подобного рода также будут совершены под нашей эгидой.

Мы усыпили бдительность предателя. Вычислили его каналы и вернули себе то, что по праву принадлежит нам.

Мастер Ройян и мастерица Кайраанн, представили на тендерной комиссии лаконичность и красоту, с которой Род отвечает на сложнейшие вопросы и вызовы нашего поколения. Нам хватило одной строчки, чтобы уличить «Руки» в их лжи, основанной на воровстве и подлоге.

Нам хватило полусотни страниц вычислений для того, чтобы открыть новую эру живой механики.

Жив Род. Жив и славен.

Мастер Бейварр

Мач,

Если ты сможешь, то напиши, пожалуйста, мне. Я не прошу прийти. Я больше не красива. Но напиши, если найдёшь время.

Тинринн

Что: просьба прислать назначение на работу

Субъект прошения: 54646464 Тойванн 67

Объект прошения: мастер Хозяин Луны, демон

Суть прошения: предоставление любой работы на Луне.

Резолюция: согласовать.

Вид назначения: младший механик живой оболочки

Мастерица О,

Спасибо за шляпку! Спасибо за брошь и за всё остальное спасибо! Главное, что она позвала меня, а с остальным мы справимся!

Мач

Жди завтра в восемь!

Как всегда твой,

Я!

Примечания

1

Ликра − жидкость, обеспечивающая работу механических частей тел механоидов (единственной разумной расы мира). Циркулирует по собственной системе вен.

Content

Нелл Уайт-Смит
Лис, который раскрашивал зори
Рассказы

Вместо введения Хрустальная скрипка

Лис, который раскрашивал зори

Глава 1 Новый заказ для «Северного сияния»

Глава 2. Дорога к Угольной Спирали

Глава 3. Большой дирижабль Энкорра

Глава 4. Черное небо белой ночи

Глава 5. Некоторые неочевидные аспекты раскрашивания зорь

Глава 6. Рукотворный рассвет

Глава 7. Вместо послесловия

«Мои муж и жена…»

Лунных дел мастер

Примечания