Теннесси Уильямс

Лето и дым

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Альма (в детстве).

Джон (в детстве).

Мистер Уайнмиллер — священник, отец Альмы.

Миссис Уайнмиллер — мать Альмы.

Альма Уайнмиллер.

Джон Бьюкенен.

Доктор Бьюкенен — его отец.

Роза Гонзалес.

Папаша Гонзалес — ее отец.

Нелли Юэлл.

Миссис Бэссит.

Роджер Доремус.

Мистер Креймер.

Розмери.

Вернон.

Дасти.

Девушка.

Часть первая: Лето.

Часть вторая: Зима.

Действие происходит в городке Глориоз-Хилл, штат Миссисипи, с начала девятисотых годов по 1916 год.

Кто, если стану взывать, услышит меня

В ангельском сонме?

Рильке

Предложенное автором решение сценического пространства должно стать ясным при чтении самой пьесы, поэтому я ограничусь лишь указаниями на самое, с моей точки зрения, существенное. Прежде всего — о небе.

Оно должно быть огромным — на фоне его происходит все действие. Это относится и к интерьерным сценам. Впрочем, интерьеров, в подлинном смысле слова, в пьесе нет: стены либо отсутствуют, либо Слегка обозначены — там, где необходимо, скажем, повесить картину или сделать дверной проем.

В дневных сценах небо должно быть чистым и бездонно синим (как небо Италии, каким оно столь достоверно воспроизведено в ренессансных полотнах на религиозные сюжеты), а костюмы следует подобрать так, чтобы возник напряженный цветовой контраст между этой глубокой синевой и вырисовывающимися на ее фоне фигурами актеров. (Продуманность цветового решения и других зрительных эффектов представляется чрезвычайно важной.)

В сценах, происходящих вечером или ночью, на темном небе ясно различимы наиболее крупные созвездия, такие как Орион, Большая Медведица, Плеяды, а над ними, на самом верху, расплеснутый во всю ширь театрального горизонта, призрачно мерцает Млечный Путь. По горизонту могут быть также спроецированы смутные волнистые очертания проплывающих по небу облаков.

Вот и все относительно неба.

Теперь спустимся вниз и войдем в так называемые «интерьеры». Их в пьесе два: комната в доме священника и врачебный кабинет в соседнем доме. Внешние очертания обоих домов лишь слегка обозначены: по стилю это американская готика викторианской эпохи. Настоящих дверей, окон, стен в комнатах быть не должно — лишь оконные и дверные рамы изящного готического рисунка со свисающим с них ярко-зеленым и янтарно-желтым плющом. Отдельные части стен поставлены только там, где в них есть функциональная необходимость. В доме священника фрагмент стены должен быть укреплен за стоящим в комнате диваном — над ним висит романтический пейзаж в позолоченной раме, а в кабинете врача часть стены необходима, чтобы повесить анатомическую схему. Фрагменты стен и интерьеров превосходно использованы, например, в картине Де Кирико[1] «Беседа среди руин» — они-то и делают ее столь впечатляющей. По ходу пьесы мы поговорим об интерьерах более подробно.

Теперь мы выходим на основное, помимо интерьеров, игровое пространство пьесы. Это вдающаяся углом к просцениуму часть парка или сквера в городке Глориоз-Хилл. Расположен на ней фонтан в виде грациозно склонившегося каменного ангела с поднятыми крыльями. Руки его сложены чашечкой; из них стекает вода — общественный фонтанчик для питья. Этот каменный фонтанный ангел должен быть, видимо, на некотором возвышении, в глубине, с тем чтобы, находясь но отношению к интерьерам на заднем плане, доминировать над всем происходящим в пьесе, как некая символическая фигура (Вечность). Все это внеинтерьерное игровое пространство может быть несколько приподнято по сравнению с двумя фрагментарно намеченными интерьерами. Хотелось бы, чтоб все три игровые точки существовали не сами по себе, а воспринимались в гармоническом единстве, как законченная, цельная картина. Творческое воображение подскажет художнику спектакля разнообразные пути к решению этих пластических проблем; он не должен чувствовать себя связанным какими-либо из моих конкретных предложений.

В пьесе есть еще одно место действия — крохотная беседка, — мы поговорим о нем, когда дойдем до соответствующей сцены.

Следует сделать все возможное, чтобы действие не прерывалось и сцены следовали одна за другой без задержки. Занавеса давать не нужно, за исключением антракта между первой и второй частями. При чистых переменах следует менять освещение.

И наконец, о музыке. Одна и та же ведущая тема должна возникать снова и снова — это будет специально оговорено в сценических ремарках.

Часть первая: Лето

Пролог

В парке, вблизи фонтана.

Первые годы нашего столетия. Май. Вечерний сумрак. Входит Альма, девочка десяти лет. На ней матроска, косички перевязаны лентами. Присущее ей чувство собственного достоинства делает ее не но годам взрослой, трепетность и одухотворенность резко выделяют ее среди сверстников. У нее привычка, которую она сохранит и взрослой, — накрывать одну другой согнутые горстью ладоши, как это делают в церкви, причастившись и получив облатку. Так она и стоит несколько мгновений перед каменным ангелом, затем наклоняется, чтобы выпить вода.

Склонившейся у фонтана ее и застает вошедший Джон, мальчик примерно тех же лет. У него игрушечное духовое ружье, он стреляет Альме в спину. Испуганно вскрикнув, она оборачивается.

Джон (расхохотавшись). A-а, поповская дочка! (Двинулся к ней.) Тебя-то мне и надо.

Альма (с надеждой). Правда?

Джон. Это ты положила мне на парту носовые платки?

Альма неуверенно улыбается.

Чего молчишь?

Альма. Да, эту коробочку положила я.

Джон. Я так и знал. С чет это тебе вздумалось, ты, зануда?

Альма. Тебе они были нужны.

Джон. Дураком меня хотела выставить?

Альма. Что ты, вовсе нет!

Джон. Так какого же черта?

Альма. Ты был сильно простужен и целую неделю шмыгал носом. Ты даже выглядеть стал хуже.

Джон. Нечего глазеть на меня, если не нравится, как я выгляжу.

Альма. Нет, мне нравится, как ты выглядишь.

Джон (подойдя ближе). Вот, значит, почему ты все пялишь на меня глаза?

Альма. И вовсе не пялю.

Джон. Еще как пялишь. Глаз не сводишь. Как ни обернусь, твои кошачьи буркалы тут как тут — уставились на меня. Окажешь нет? Вот хоть бы сегодня — мисс Блэнчед спросила у тебя, где протекает Амазонка, а ты все глазеешь на меня и не слышишь, а она все спрашивает и спрашивает. Ну так с чего же это ты, а? Что у тебя было на уме? Давай отвечай!

Альма. Я просто думала, что, если б не твое замурзанное лицо, ты был бы очень красивым. Знаешь, почему оно у тебя такое грязное? Потому что вместо платка ты вытираешь нос рукавом, а свитер у тебя старый и вечно в грязи.

Джон (с негодованием). Х-ха!

Альма. Вот я и положила тебе на парту платки. Я их специально так завернула, чтоб никто не догадался, что там. Чем же я виновата, что ты раскрыл коробочку прямо на глазах у всех?

Джон. Еще бы не раскрыть! А что ж, по-твоему, делать, когда у себя на парте находишь вдруг какую-то дурацкую коробку? Подождать, пока она взорвется или чего-нибудь еще? Откуда мне было знать, что там Платки!..

Альма (робко, дрожащим голосом). Прости, пожалуйста, — так нехорошо получилось. Я не нарочно, честное слово. Я б ни за что на свете не стала делать этого, если б знала, что поставлю тебя в неловкое положение.

Джон. Чего-чего?! Слишком много чести для тебя — поставить меня в неловкое положение. Не так-то это просто.

Альма. Девочки смеялись над тобой. Как это было глупо и жестоко.

Джон. Х-ха!

Альма. Им следовало сообразить: раз у тебя нет мамы, то некому и позаботиться о таких вещах. А для меня было радостью что-то сделать для тебя, мне только не хотелось, чтоб ты догадался, кто это.

Джон. Ах-ах-ах, хи-хи-хи, ха-ха-ха! Забирай обратно! (Выхватывает из кармана коробочку и протягивает ей.)

Альма. Оставь у себя. Пожалуйста.

Джон. На кой они мне сдались?!

Она беспомощно смотрит на него. Он швыряет коробку на землю и подходит к фонтану напиться. Взглянув на нее и, видимо, тронутый чем-то в выражении ее лица, он присаживается у подножия фонтана уже не с таким непреклонным видом. Сумерки сгущаются.

Альма. Знаешь, как зовут этого ангела?

Джон. Зовут? Разве у него есть имя?

Альма. Да, я это случайно обнаружила. Вот здесь на камне вырезана надпись, но она так стерлась, что ее нельзя разобрать.

Джон. Как же ты тогда узнала его имя?

Альма. А очень просто — пальцами. Попробуй сам. Я когда прочитала, меня прямо в дрожь бросило! Попробуй теперь ты, и посмотрим, бросит ли в дрожь тебя! Ну давай! Прочитай надпись пальцами!

Джон. Скажи мне лучше, и все тут.

Альма. Нет, нет, не скажу.

Джон (снисходительно ухмыльнувшись, приседает у цоколя и нащупывает пальцами стершуюся надпись). «В»?

Альма. Правильно, первая буква — «В».

Джон. «Е»?

Альма. Верно!

Джон. «Р»?

Альма. Нет, нет, не «Р»! «Ч»!

Джон (медленно выпрямляется). Вечность?

Альма. Вечность! Неужто тебя не кинуло в дрожь?

Джон. Еще чего!

Альма. А я прямо вся задрожала.

Джон. На то ты и поповская дочка. Вечность. Что такое вечность?

Альма (приглушенно, сама пытаясь понять). Это то, что остается навсегда-навсегда, когда нет уже ни жизни, ни смерти, ни времени, и вообще уже ничего нет.

Джон. Такого не бывает.

Альма. Бывает. Там обитает душа, когда покинет тело. Меня зовут Альма, а Альма по-испански душа. Ты это знал?

Джон. Ах-ах-ах, хи-хи-хи, ха-ха-ха! А ты покойников когда-нибудь видала?

Альма. Нет.

Джон. А я видал. Когда мама умирала, меня заставили войти к ней в комнату, и она схватила меня за руку и все никак не отпускала. Я закричал и ударил ее.

Альма. Неправда!

Джон (угрюмо). Правда. Она была даже непохожа на мою маму. Лицо такое уродливое и желтое, и еще от нее противно пахло! И я ударил ее, чтоб отпустила руку. Меня еще тогда обозвали дьяволенком!

Альма. Ты просто не понимал, что делаешь. Вот и все.

Джон. Мой папа доктор.

Альма. Я знаю.

Джон. Он хочет, чтобы я учился на доктора, а я вот ни за что доктором не стану. Смотреть, как умирают!.. Нет уж!

Альма. Ты еще передумаешь.

Джон. Ни за что! Лучше уж взаправду стать дьяволом, как они меня тогда обозвали, и поплыть на лодке в Южную Америку… Дай-ка мне платок.

С нетерпеливой и робкой готовностью она подает ему коробочку с платками.

(Берет один платок и смочив в фонтане, трет себе лицо.) Теперь оно тебя устраивает? Чистое? Альма. Да!.. Чудесное!

Джон. Что?!

Альма. Я сказала «чудесное»!

Джон. Но тогда… давай поцелуемся.

Альма отворачивается.

Джон. Ну чего ты, попробуем! (Схватив ее за плечи, влепляет ей быстрый и грубый поцелуй.)

Пораженная Альма стоит, накрыв одну другой согнутые горстью ладошки.

Где-то вдалеке слышен детский голос: «Джонни! Джонни!» Джон внезапно выдергивает у нее из волос ленту и убегает с глумливым хохотом. В растерянности и обиде она оборачивается к каменному ангелу, как бы ища утешения. Наклонившись, касается пальцами надписи на пьедестале. Вступает музыка, и свет на сцене меркнет.

Картина первая

Еще до поднятия занавеса слышен оркестр, исполняющий патриотический гимн. Звуки гимна заглушаются время от времени треском фейерверка.

Тот же уголок парка, что и в прологе. Праздничный вечер четвертого июля, незадолго до вступления Америки в Первую мировую войну. Где-то на эстраде играет оркестр, вспышки фейерверка. Поначалу сцена освещена заходящим солнцем, к концу картины уже смеркается. Кровли, шпили и флюгера, различимые вдалеке, должны иметь металлическую поверхность, отбрасывающую на задник мягкие отблески света; когда стемнеет, в небе видны звёзды. При поднятии занавеса выходят мистер и миссис Уайнмиллер. Садятся на скамью близ фонтана. Миссис Уайнмиллер была в детстве избалованной, эгоистичной девчонкой и сохранила нелепую ребячливость и в зрелые годы, прячась за нее и оправдывая ею свою полнейшую безответственность. Знакомым жена мистера Уайнмиллера известна как его «крест».

Мистер Уайнмиллер (поднявшись). А вот и Альма вышла на эстраду!

Миссис Уайнмиллер мечтательно жует кукурузные зерна.

Голос ведущего концерт (вдалеке). В сопровождении городского оркестра мисс Альма Уайнмиллер, известная под именем Соловушка Дельты, исполнит песню «La Golondrina»[2].

Мистер Уайнмиллер (снова садясь). Представляю, сколько это вызовет нареканий.

Альма начинает петь. Голос у нее не особенно сильный, но очень чистый и страстный. Появляется Джон Бьюкенен. В этом затхлом, провинциальном болоте он— Прометей: в нем бурлит неугомонная жизненная сила, которая не может еще найти себе выхода, и, если так и не найдет, взорвет его когда-нибудь изнутри. По нему сейчас не скажешь, что жизнь он ведет рассеянную и беспутную, пытаясь утолить этим снедающее его демоническое томление; вид у него свежий, бодрый и сияющий — ни дать ни взять эпический герой. Проходит неспешным шагом мимо скамьи, на которой сидят Уайнмиллеры, небрежно коснувшись шляпы, однако не взглянув на них. Взбирается на ступеньки постамента и вглядывается в направлении эстрады. На лице его появляется заинтересованно-ироническое выражение.

Позади фонтана — прогуливающаяся парочка.

Девушка. Смотри, кто у фонтана!

Мужчина. Сияет, как новенький серебряный доллар!

Джон. Привет, Дасти! Привет, Перл!

Мужчина. Куда это ты подевался во время той прогулочки? Такая шла игра, а ты исчез.

Джон. Прогулялся до Виксберга и решил: хватит. Девушка. А мы все махнули дальше, и только уж потом, когда снова сели за игру, хватились тебя. Все кричали: «Джонни, Джонни! Где Джонни?»

Мистер и миссис Уайнмиллер уходят налево, по направлению к эстраде, а справа появляется доктор Бьюкенен, отец Джона. Он стар, движется медленно и с трудом, опираясь на трость. Сделав вид, что не заметил его, Джон собирается уходить.

Доктор Бьюкенен. Джон!

Джон. A-а! Привет, папа…

Напряженное молчание. Они долго смотрят друг на друга.

(В замешательстве.) Понимаешь, я… предполагал дать тебе телеграмму, но… как-то позабыл. Пришлось задержаться в субботу в Виксберге, только что вернулся. Еще даже домой не успел зайти. Как там, все… нормально?..

Доктор Бьюкенен (сдавленным голосом, со все возрастающей яростью). Я поручил тебе вести прием в субботу и воскресенье. Что произошло в мое отсутствие?

Джон. Ты сам знаешь, что произошло.

Доктор Бьюкенен Да, знаю. Умерла женщина От кровоизлияния…

Джон. Спасти ее все равно…

Доктор Бьюкенен. Замолчи, чудовище!

Джон отворачивается от него.

Стой на месте! И выслушай меня. Среди врачей нет места бездельникам… распутникам… пьяницам!..

Джон. Вот и прекрасно, я не хочу быть врачом!

Доктор Бьюкенен. Ты никогда им и не был! Диплом еще не делает человека врачом. Разве может врач, достойный этого имени, проявить такую… преступную безответственность по отношению к своему…

Джон (кричит). Я не хочу быть врачом!

Доктор Бьюкенен. Вещи свои найдешь в гостинице «Альгамбра». (Хочет уходить.)

Джон. Отец! Я не отходил от этой старухи с семи вечера до трех утра. Вышел вдохнуть свежего воздуха, когда у нее наступило коматозное состояние. Я видел, как умирала мама, и с тех пор боюсь смерти, — ну где мне быть врачом. Я люблю медицину как науку, но быть практикующим врачом не могу.

Доктор Бьюкенен. Мне нужна твоя помощь, Джон. Временно. Забери вещи из гостиницы и… принеси домой.

Джон. Хорошо, папа…

Доктор Бьюкенен. Мне надо навестить пациента. (Слегка кивнув Джону, уходит направо, в глубину сцены.)

Джон глядит ему вслед с легкой, исполненной любви улыбкой, а затем, облегченно свистнув и утерев платком лоб, садится на ступеньки у фонтана Слева появляется миссис Уайнмиллер, за ней ее муж.

Миссис Уайнмиллер. Куда девался мороженщик?

Мистер Уайнмиллер. Тише, мать!

Песенка заканчивается. Аплодисменты. Оркестр начинает играть вальс «Сайт-Яго».

(Завидев приближающуюся дочь.) Мы здесь, Альма!

Входит Альма Уайнмиллер. Ребенком она казалась не по летам взрослой, а теперь, хоть ей еще не больше двадцати пяти, в ней сеть уже что-то от старой девы. Нервный смешок обличает в ней повышенную застенчивостей слишком уж чрезмерную заботу о благопристойности, а в манере говорить и двигаться сказывается и ее положение хозяйки в доме священника, и долгие года посещения церковных служб. Сверстники посмеиваются над нею, считая чудаковатой и манерной. Росла она главным образом в обществе людей старше ее. Подлинное ее естество глубоко скрыто, даже от нее самой. На ней бледно-желтое платье, в руках зонтик из желтого шелка.

Когда она проходит мимо фонтана, Джон несколько раз громко хлопает в ладоши. Затаив дыхание и издав при этом непроизвольный легкий смешок, сменившийся испуганным «ах!», она словно бы хочет удалиться, но затем быстро подходит к родителям. Всё еще доносятся аплодисменты.

Они, видимо, хотят, чтобы ты спела еще.

Нервно обернувшись, Альма слегка потирает рукой горло. Джон усмехается, хлопая в ладоши. Когда аплодисменты вдалеке стихают, Альма обессиленно опускается на скамью.

Альма. Открой мне сумочку, отец. У меня пальцы замерзли. Совсем одеревенели. (Глубоко и с усилием вздохнув.) Сама не знаю, что это со мной было, — какой-то совершенно панический страх! Ни за что больше, ни за что, разве это стоит мук, которые я претерпела?!

Мистер Уайнмиллер (обеспокоенно). У тебя снова нервический приступ?

Альма. Как сердце колотится! А когда пела, было такое ощущение, будто оно где-то в горле!

Джон у фонтана смеется вслух.

Все, наверно, было заметно, да, отец?

Мистер Уайнмиллер. Ты пела замечательно, Альма. Но ты знаешь, как я к этому отношусь, — неодобрительно. Не могу понять, зачем тебе понадобилось. Тем более это тебя так расстраивает.

Альма. Не понимаю, как можно было возражать против моего выступления на патриотическом празднестве. Если б только я спела действительно хорошо! А то ведь едва-едва до конца дотянула Был момент, когда думала, что так и не дотяну. Слова из головы вылетели. Заметна была пауза? У меня в глазах потемнело от ужаса! Я так и не вспомнила, но пела дальше — импровизировала, должно быть. Фу-у-у! Платочек там есть?

Миссис Уайнмиллер (внезапно). Куда девался мороженщик?

Альма (растирая пальцы). Кровообращение восстанавливается понемножку…

Мистер Уайнмиллер. Сиди спокойно и прямо, дыши поглубже.

Альма. Да-да, теперь мне… А платок?..

Миссис Уайнмиллер. Куда девался мороженщик?

Мистер Уайнмиллер. Здесь нет никакого мороженщика, мать.

Альма. Да-да, мать, мороженщика здесь нет. По мы с мистером Доремусом зайдем но пути домой в аптеку и захватим мороженого с собой.

Мистер Уайнмиллер. Ты что, намерена здесь остаться?

Альма. Пока не кончится концерт. Я обещала Роджеру подождать его.

Мистер Уайнмиллер. Полагаю, ты заметила, кто там у фонтана?

Альма. Ш-ш-ш!..

Мистер Уайнмиллер. Тебе лучше пересесть на другую скамью.

Альма. Но мы с Роджером условились встретиться здесь.

Мистер Уайнмиллер. А нам пора, мать.

Миссис Уайнмиллер в рассеянности направляется к фонтану.

(Поспешно удерживая, ее.) Сюда, мать, сюда! (Взяв за руку, уводит ее.)

Миссис Уайнмиллер (обернувшись, высоким детским голосом). Клубничного, Альма. Шоколадного и шоколадно-клубничного! Ванильного не надо!

Альма (вяло). Да-да, мать, ванильного…

Миссис Уайнмиллер (в бешенстве). Я сказала, не надо ванильного! (Кричит.) Клубничного! И шоколадного!

Мистер Уайнмиллер (яростным шепотом). Перестань, мать! Мы привлекаем внимание. (Силой уводит ее.)

Джон смеется. Альма поднимает зонтик, загораживая от него лицо. Откидывается на спинку скамьи, прикрывает глаза. Джон замечает рядом с фонтаном шутиху, небрежно наклонившись, берет ее, с усмешкой зажигает и бросает к скамье Альмы. Когда она, зашипев, начинает стрелять, Альма вскакивает с коротким испуганным криком, роняя зонтик.

Джон (вскочив на ноги и всматриваясь направо, с деланым возмущением). Эй, ты! Смотри у меня!

Альма расслабленно опускается на скамью.

(Подойдя к ней, участливо.) Вам плохо?

Альма. Не могу никак… дыхание перевести. Кто это кинул?

Джон. Какой-то гаденыш.

Альма. Где он?

Джон. Удрал поскорее, когда я крикнул.

Альма; Следовало бы издать постановление, запрещающее пускать шутихи в нашем городе.

Джон. За последние два дня к нам с отцом обратились пятнадцать ребятишек с ожогами. Что, если вам принять немного укрепляющего, а? (Достает фляжку.) Вот.

Альма. Что это?

Джон. Коньячок с яблочной водкой.

Альма. Нет-нет, благодарю вас.

Джон. Адская смесь — динамит!

Альма. Не сомневаюсь в этом.

Джон смеется и опускает фляжку в карман. Поставив ногу на край скамьи, смотрит ей прямо в лицо. Его упорный смеющийся взгляд приводит ее в замешательство. В голосе Альмы и во всей ее повадке есть нечто изящное и утонченное, ей присуща своеобразная грация, которой и вообще отличаются девушки американского Юга. Даже в легкой напыщенности ее манер есть некое обаяние, хоть и вполне очевидно, что городская молодежь может третировать ее, считая «гордячкой» и «ломакой». Ей, видимо, пристало бы жить во времена большей утонченности, скажем, во Франции восемнадцатого века. В начале и конце фраз у нее словно перехватывает дыхание, и она издает короткий беззвучный смешок. Эта ее привычка — следствие нервности и болезненной застенчивости — будет особо оговорена в соответствующих ремарках, хотя, разумеется, исполнительницы вольны обыгрывать ее по своему усмотрению. При всем том следует избегать нажима, чтобы не лишить ее обаяния и не превратить в несуразную фигуру.

Альма. Вы… приехали домой на лето?

Джон утвердительно мычит.

Лето не самое удачное время для возобновления знакомства с Глориоз-Хиллом, не правда ли?

Джон мычит что-то неопределенное.

(С беспечным. смешком.) Обычно нас выручают ветры с Мексиканского залива: ночью от них прохлада. Но нынешнее лето какое-то особенное — ветры с залива нас ужасно подвели.

Джон смотрит на нее сверху вниз все с той же нагловатой ухмылкой. Судорожные жесты Альмы обличают ее замешательство и волнение.

Джон (неторопливо). Вы что — встревожены чем-то?

Альма. Шутиха меня напугала… вывела из равновесия.

Джон. Пора бы уж прийти… в равновесие.

Альма. Мне обычно долго не удается.

Джон. Оно и видно.

Альма. Вы рассчитываете остаться у нас и заняться врачебной деятельностью вместе с отцом?

Джон. Еще не решил.

Альма. Я надеюсь на это. Мы все надеемся. Ваш папа рассказывал мне, что вам удалось определить микроб, бывший возбудителем той страшной эпидемии, которая вспыхнула в Лайоне.

Джон. Определить — полдела, надо еще найти средство покончить с ним, с этим микробом.

Альма. Найдете! Ваш папа абсолютно убежден, что найдете! Он говорит, что вы самым доскональным образом изучали бактер… бактер…

Джон. Бактериологию!

Альма. Вот Именно! В университете Джона Хопкинса. Это в Бостоне, да?

Джон. Нет. В Балтиморе.

Альма. Ах, Балтимор! Балтимор в штате Мэриленд. Как красиво сочетаются эти названия. А бактериология… это ведь связано с микроскопами, да?

Джон. Да… частично…

Альма. В телескоп я смотрела, а в микроскоп — ни разу. И что же… что же в него видно?

Джон. Что видно?.. Вселенную, мисс Альма.

Альма. Какую именно вселенную?

Джон. В принципе ту же, что и в телескоп, — загадочную…

Альма. О да…

Джон. В чем-то хаотичную, в чем-то — упорядоченную!

Альма. По промыслу Божию…

Джон. Какому уж там Божию!

Альма (восторженно). Быть — врачом! Разгадывать тайны, скрытые под Линзами микроскопа!.. В этом, наверно, еще больше святости, чем в церковнослужении. Страшно даже подумать, сколько в мире страданий, и почти никому из нас не дано утолять их… Только врачам! Ах, боже мой! Какая это, должно быть, радость сознавать, что твой изумительный дар, твое умение дают тебе и власть и право утолять людские муки!.. Людские страхи!.. И нет пределов для вашей профессии; горизонты ее все ширятся и ширятся. Уже и сейчас не счесть покоренных медициной болезней, а ведь ее развитие еще только.:. еще только сделало первые шаги! То есть я хочу сказать, еще большее предстоит сделать: покорить и другие болезни — душевные расстройства, скажем… А ваш отец — какой вдохновляющий пример для вас! О, боже мой!

Джон. Кто бы подумал, что вы так осведомлены в медицине!

Альма. Я ведь страстная поклонница вашего отца и его пациентка тоже. Так спокойно, когда знаешь, что он по соседству, в Двух шагах, так сказать!

Джон. А у вас что — припадки?..

Альма. Припадки? (Запрокинув голову, беззаботно смеется.) Что вы — нет! Но у меня случаются… приступы… сердечные спазмы на нервной почве. И порой такие мучительные, что тут же приходится бежать к вашему отцу.

Джон. Часа в два-три ночи?

Альма. Да-да, в столь поздний час… иногда. Он так внимателен ко мне.

Джон. Но помочь бессилен? -

Альма. Он мне приносит успокоение.

Джон. Временное?

Альма. Да…

Джон. А не хотелось ли бы вам чего-либо более радикального?

Альма. Как вы сказали?

Джон. Впрочем, не мое дело…

Альма. Что вы имели в виду?

Джон. Вы пациентка отца. Но у меня мелькнула мыслишка…

Альма. Продолжайте, прошу вас!

Джон посмеивается.

Нет, нет, вы должны сказать! Как же можно оставить меня в неведении! Что у вас на уме, а?

Джон. Всего лишь догадка, что вам необходимо нечто более существенное, чем легкое временное успокоение.

Альма. Да что вы?! Значит, вы полагаете, это не просто?..

Джон. Вы заглатываете воздух, мисс Альма.

Альма. Что-что?

Джон. Вы заглатываете воздух.

Альма. Заглатываю воздух?

Джон. Да, глотаете воздух, когда смеетесь или разговариваете. Обычная манера истеричек.

Альма (неуверенно). Ха-ха!..

Джон. От этих судорожных вдохов у вас и побаливает сердце, и трепыхаетесь вы от них же. Само по себе это не так уж страшно, но как симптом свидетельствует кое о чем более серьезном. Могу я быть откровенным?

Альма. Конечно!

Джон. Так вот. По моему разумению, у вас не что иное, как доппельгенгер! А доппельгенгер приводит к сильнейшей возбудимости.

Альма. О бог ты мой! У меня, оказывается, сильнейший доппельгенгер! (Делает попытку засмеяться, но совершенно очевидно, что ей не по себе.) Как ужасно это звучит! Но что хоть, это такое?

Джон. Мое дело сторона. Вы не из моих пациенток.

Альма. Но это нечестно! Раз уж вы определили мой недуг каким-то таинственным и зловещим словом, то растолкуйте хоть, что оно означает! (Снова пытается и не может засмеяться.)

Джон. Мне не следовало говорить. Я ведь не врач ваш…

Альма. Но что побудило вас поставить подобный диагноз? (Смеется.) Да нет, вы просто разыгрываете меня. Правда? А вот наконец и ветер с залива! Как зашелестели листья на пальмах! Слышите их жалобный стон?

И вместе с этим тропическим вестником, словно бы принесенная им, появляется Роза Гонзалес. Неторопливой, с ленцой, походкой идет к фонтану. Ее обволакивает атмосфера, подобная той, которую, принес с собою ветер из тропиков, слегка колышущий листья пальм. Даже звучания — те же: шепот шелка и чуть слышное постукивание металлических побрякушек. Наряжена она более чем броска целый каскад сверкающих перьев на зеленовато-синей шляпе, в ушах бриллиантовые и изумрудные серьги.

Джон (вдруг). А это кто такая?

Альма. Странно, что вы се не знаете.

Джон. Я был довольно долго в отъезде.

Альма. Отец этой особы содержит игорный пригон на Лунном озере. Их фамилия Гонзалес.

Выпив воды у фонтана. Роза неcпеша уходит.

Она вам улыбнулась — заметили?

Джон. Вроде бы.

Альма. У вас, надеюсь, стойкий характер.

Джон (ставя ногу на край скамьи). Непоколебимый.

Альма (нервно). Пиротехнические эффекты будут, должно быть, великолепны.

Джон. О чем вы?

Альма. О фейерверках.

Джон. А-а!

Альма. Со своими прежними друзьями вы, наверно, уж утратили контакты?

Джон (лаконично). Ага.

Альма. Вам следует обзавестись новыми! У нас тут есть небольшой кружок — я вхожу в него, — мы собираемся раз в десять дней на собеседования. Мне кажется, вам будет интересно с нами. Это все молодежь, с… интеллектуальными и художественными запросами…

Джон (тоскливо). A-а, с интеллектуальными!.. Понимаю…

Альма. Обязательно приходите!.. Как-нибудь… Я вам напомню.

Джон. Спасибо. Ничего, если сяду?

Альма. Разумеется, почему же нет. Здесь вполне хватит места и для двоих! Ни вы, ни я не отличаемся, кажется, чрезмерными габаритами. (Заливчато смеется.)

Невдалеке девичий голос: «До свиданья, Нелли!» — и ответное: «До свиданья!»

Входит Нелли Юэлл, шестнадцатилетняя, пышущая свежестью и здоровьем девушка.

А вот и кое-кто попривлекательнее! Одна из моих маленьких прелестных учениц по вокалу. Самая молоденькая, самая хорошенькая и — наименее одаренная.

Джон. Эту я знаю.

Альма. Нелли, миленькая, добрый вечер!

Нелли. Ах, мисс Альма, вы так замечательно пели, что я прослезилась.

Альма. Спасибо, дорогая, но не надо меня утешать — я пела ужасно.

Нелли. Вы просто скромничаете, мисс Альма. Добрый вечер, доктор Джон! Доктор Джон!

Джон. Да?

Нелли. В той книге, что вы мне дали, слишком много длинных слов.

Джон. Справляйтесь со словарем, Нелли.

Нелли. Я справлялась, но вы же знаете, какие они, эти словари. Ищешь какое-нибудь длинное слово, а там другое длинное слово, а когда разыщешь и его, там опять длинное слово, то самое, с которого все началось.

Джон смеется.

Я к вам завтра зайду, чтоб вы мне все объяснили. (Рассмеявшись, уходит.)

Альма. О какой книге шла речь?

Джон. Я дал ей книжицу по естествознанию. Она пришла ко мне на прием и пожаловалась, что мать ни во что ее не посвящает, а ей, видите ли, надо знать — она влюбилась.

Альма. Скажите какая!.. Из молодых да ранняя! (Смеется.)

Джон. Что представляет собой ее мать?

Альма. Миссис Юэлл — местная веселая вдова. Поговаривают, она ходит на станцию к каждому поезду и сводит знакомства с коммивояжерами. Вполне понятно, что никто в городе не знается с нею, кроме немногих ей подобных, и Нелли ужасно переживает. Бедное дитя, она-то ведь ни в чем не повинна! Отец не советовал мне брать ее в ученицы — из-за репутации ее матери, но я сочла, что в подобных обстоятельствах к детям надо быть… милосердным. Не говоря уже о том, что жизнь, на мой взгляд, непостижимо сложна, и едва ли кто из нас имеет право осуждать кого бы то ни было за его поведение!

Вдалеке шипение, треск, и над головами их вспыхивает золотистый свет. Оба смотрят вверх Долгое «А-а-а-а!.» невидимой отсюда толпы. Все это повторяется время от времени в течение последующей сцены.

А вот и первая ракета! Взгляните, — рассыпалась на миллионы звезд!

Чтобы удобнее было наблюдать, Джону приходится сильно откинуться назад и широко расставить колени, так что он касается колена Альмы. Приведенная этим в странное возбуждение, она беспокойно вздрагивает.

Джон (чуть погодя). Вы что — продрогли?

Альма. Нет-нет, что вы!.. Нисколько!.. С чего вы взяли?

Джон. Вы вся дрожите.

Альма. Разве?

Джон. А вы не замечаете?

Альма. Пустяки, легкий озноб — малярия, должно быть.

Джон. У вас малярия?

Альма. Ничего серьезного, уверяю вас. Так просто, небольшие приступы — тут же проходят. (Беспечный смешок.)

Джон. Что это у вас за манера смеяться, мисс Альма?

Альма. Какая манера?

Джон пытается воспроизвести ее смех. Она снова в замешательстве смеется.

Джон. Вот-вот. Именно эта.

Альма. Вы совершенно не изменились. Ну ни капельки! Вам, как и в давние времена, доставляет удовольствие смущать меня!

Джон. Мне, вероятно, не следовало бы говорить вам, но я слышал, как вас передразнивали на одной вечеринке.

Альма. Передразнивали на вечеринке? Кого передразнивали?

Джон. Вас.

Альма. Меня?.. Как же… что во мне передразнивали?

Джон. Показывали, как вы; пели на чьей-то свадьбе.

Альма. Голос передразнивали?

Джон. Движения, жесты, выражение лица! Некоторые считают вас чуть манерной.

Альма. Загадочно!..

Джон. Да, не следовало мне все-таки говорить вам. Вы расстроились.

Альма. Ни в малейшей степени. Просто заинтригована.

Джон. И фразы вы строите как-то с вывертом. Пиротехнические эффекты… Почему не сказать просто — фейерверк?

Альма. А кто передразнивал меня на той вечеринке?

Джон (усмехаясь). Ей вряд ли хотелось, чтоб вы узнали.

Альма. Ей? Так это была, значит, женщина?

Джон. Не мужчина же, как вы думаете?

Альма. Нет, но я и не думаю, что на это способна порядочная женщина!

Джон. Знай я, что вы так разволнуетесь, не сказал бы.

Альма. Да нет, я совершенно спокойна. Меня просто гложет любопытство, и я поражена… Людская злоба, да к тому же ничем не вызванная, всегда поражает меня. А те, кто называет меня манерной и занимается этими гадкими передразниваниями, подумали бы лучше о том, что мои жизненные условия не совсем такие, как у них. Нам с отцом приходится… нести свой крест!

Джон. Какой крест?

Альма. Вы наш сосед — как вы можете не знать о нашем кресте?

Джон. Миссис Уайнмиллер?

Альма. Как только отца посвятили в сан, она словно в детство впала и тем самым сбыла с рук это хлопотливое занятие — вести дом священника. Все эти хлопоты легли на меня, когда я была еще девочкой, и потому-то, наверно; иные из моих наиболее взыскательных сверстников и стали находить меня странной.

В воздух взлетает еще одна ракета. Толпа издает: «А-а-а-а!»

Джон. Вам следовало бы встречаться с молодыми людьми.

Альма. А я не затворница. Правда, я не порхаю по вечеринкам и не передразниваю других, но я ни в коем случае не затворница.

Джон. Я встречал вас в библиотеке и в парке, но только два или три раза — с молодым человеком. Причем всякий раз кто-нибудь вроде Роджера Доремуса.

Альма. У нас с вами просто разный круг знакомств. Если бы я пожелала быть с вами столь же откровенной, как вы со мной, — а откровенность подобного рода служит подчас лишь прикрытием грубости, — я могла бы сказать, что хотелось бы видеть вас в обществе какой-нибудь… ммм… какой-нибудь… порядочной девушки. И печальнее всего, что вы готовитесь стать врачом! Намереваетесь заняться здесь, в Глориоз-Хилле, той же профессией, что и ваш отец! (Голос ее перехватило рыданием.) Но в то время как он всего себя отдает борьбе с лихорадкой в Лайоне, вы разъезжаете с недозволенной скоростью в своем автомобиле от одного дорожного кабака к другому! Вы — талантливый молодой врач, с отличием кончивший университет! (Отвернувшись в сторону, прикладывает платок к векам.) Знаете, как бы я это назвала? Я назвала бы это кощунством! (Не в силах сдержать рыданий, вскакивает со скамьи.)

Джон (хватает ее за руку). Куда вы?.. Постойте!

Альма. Стоит мне спеть на людях, и обязательно разнервничаюсь!.. Отпустите руку.

Продолжая держать ее за руку, Джон с усмешкой глядит ей в лицо. В сгустившихся сумерках из-за лениво проплывающих по театральному горизонту облаков выглядывают звезды. Оркестр вдали исполняет «La Goiondrina».

Пустите, прошу вас.

Джон. Перестаньте злиться.

Альма. Вам непременно хочется, чтоб на нас обратили внимание?

Джон. Нет, не хочется. Поэтому сядьте, пожалуйста.

Взлетает ракета.

Толпа: «А-а-а-а!.»

Альма. Вы кинули шутиху и завели разговор, только чтобы поиздеваться Надо мной, как в детстве. Вы подошли с единственной целью — рассказать мне об этой недостойной выходке с передразниванием и тем самым смутить меня, сделать мне больно. А теперь отпустите руку, и я удалюсь. Вы преуспели в своих намерениях. Мне действительно стало больно, я разыграна из себя дуру, а вам ведь только того и надо было. Так что теперь отпустите меня!

Джон. На вас обращают внимание! Неужто вам невдомек, мисс Альма, что вы мне Нравитесь?

Альма. Нет-нет, Неправда.

Еще одна ракета.

Джон. Правда. Правитесь, и очень. Иногда по ночам, если поздно вернусь, я гляжу напротив, на окна вашего дома. И в одном из них что-то белеет. Не вы ли это случайно, мисс Альма? Или это ваш доппельгенгер выглядывает из окошка и посматривает на меня? А?

Альма. Хватит о доппельгенгере, что бы ни означало это слово!

Взлетает ракета.

Джон. Глядите, какая красивая! Римская свечка называется.

Взлетевшая в глубине «римская свечка» рассыпает яркие брызги всех цветов радуги за спиною фонтанного ангела. Джон и Альма смотрят, повернувшись к залу в профиль.

(Считая вспышки.) Четыре… пять… шесть… и все? Нет — семь!

Пауза.

Альма (медленно садится, отсутствующе). О господи… (Обмахивается веером.)

Джон. А что, если нам прокатиться?

Альма (с излишней готовностью). Когда… сейчас?

Снова, все той же ленивой походкой, к фонтану бредет Роза Гонзалес. Джона упорно тянет к ней, и внимание его все время отвлекается от Альмы.

Джон (с наигранной беспечностью). Днем как-нибудь…

Альма. А скорость превышать не будете? Джон. С вами нет, мисс Альма.

Альма. Ну что ж… Джон, я была бы рада. Джон (встав со скамьи, идет к фонтану). Наденьте только шляпу с перьями!

Альма. У меня нет шляпы с перьями.

Джон. Достаньте!

Еще одна ракета, и толпа снова издает долгое «а-а-а!». Джон вразвалочку бредет к фонтану, у которого замешкалась Роза. Проходя мимо нее, он что-то шепчет, и она, рассмеявшись, неторопливо уходит. Наспех глотнув воды у фонтана, Джон следует за Розой, бросив на ходу Альме: «Покойной ночи!» Издали доносится смех. Какое-то время Альма сидит неподвижно, затем подносит к губам белый платочек. Входит мистер Роджер Доремус, низенький человечек, смахивающий на воробышка. В руках у него футляр с французским рожком.

Роджер. Ф-ф-фу!.. Ох!.. Ну и ну!.. Что вы скажете, мисс Альма?

Альма. Скажу?.. О чем?

Роджер (уязвленный). О моем соло на французском рожке.

Альма (не думая, медленно). Я не обратила внимания. (Встает со скамьи, берет его под руку.) Придется опереться на вашу руку — голова что-то кружится.

Свет на сцене медленно меркнет. Последний раз взлетает ракета, и издалека доносится заключительное «а-а-а-а!» толпы. Вступает музыка, луч света освещает только каменного ангела.

Картина вторая

В доме Уайнмиллеров.

Из внутренней двери появляется миссис Уайнмиллер. В руках у нее зонтик от солнца, из складок которого она достает шляпку с белым волнистым плюмажем. Примеряет шляпку, глядясь в зеркало.

Миссис Уайнмиллер. Если б я надела шляпку с перьями и лентами, Кавалеры бы ко мне лезли с комплиментами! Если б в бархатной накидке вышла я на сквер, Был бы очарован мной красивый офицер! Если б на веранде белой вальс я танцевала, Всем мужчинам бы я там сердце разбивала! Ха-ха-ха-ха!

Звонит телефон. Миссис Уайнмиллер поспешно снимает шляпку прячет ее под стол, стоящий в центре комнаты. Торопливо присаживается у стола и начинает складывать картинки, решая какую-то головоломку. Телефон, не переставая, звонит.

Альма (входит. Взяв трубку). Слушаю… Да, мистер Гиллэм… Взяла с собой?.. Вы уверены?.. Какой стыл!..

Миссис Уайнмиллер достает шляпку из-под стола и надевает ее.

Спасибо, мистер Гиллам… Шляпка у нас.

Через внутреннюю дверь входит рассерженный мистер Уайнмиллер.

Мистер Уайнмиллер. Альма! Альма, твоя мать!..

Альма. Знаю, отец, мистер Гиллэм звонил только что. Сказал, что она унесла шляпку с белыми перьями, а он сделал вид, будто не заметил, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Так что пришлось… пришлось сказать, чтобы он записал ее стоимость на наш счет.

Мистер Уайнмиллер. Судя по виду, не из дешевых.

Альма. Четырнадцать долларов. Ты, отец, уплати шесть, а восемь — я.

Мистер Уайнмиллер. Какой непосильный крест возложен на нас. (В отчаянии выходит из комнаты через внутреннюю дверь.)

Альма. Вечером у нас очередное собеседование, а у меня еще тысяча дел, так что ты, мать, сиди спокойненько и решай свою головоломку, не то я отнесу обратно эту шляпку со всеми ее перьями.

Миссис Уайнмиллер (швыряя картинки на пол). Картинки не сходятся!

Альма подбирает картинки и кладет их на стол.

Не сходятся картинки!

Альма стоит, глядя на шляпу. Подходит, к телефону и снимает трубку, Кладет ее. Снова берет трубку и просит дать ей номер «ЭЛМ-362».

В соседнем доме, во врачебном кабинете, звонит телефон. Освещается противоположная часть сцены. Входит Джон.

Джон (в трубку). Да?

Альма. Джон? (Порывисто обмахивается зажатым в свободной руке пальмовым листом; на лице её делания, напряженно-сияющая улыбка, словно он и в самом деле Может видеть ее.)

Джон (присев на край стола, во время последующего разговора размешивает в стакане бром). Мисс Альма?

Альма. Узнали по голосу?

Джон. По смеху.

Альма. Ха-ха! Как поживаете, пропащая вы душа?

Джон. Вполне прилично, мисс Альма. А вы?

Альма. Влачу существование, и все. Страшновато, правда?

Джон. У-гу.

Альма. Вы сегодня отличаетесь необычным лаконизмом. Или, пожалуй, следовало сказать: большим, чем обычно, лаконизмом.

Джон. Я был ночью в казино на Лунном озере и только-только в себя прихожу.

Альма. А мне ведь придется, сэр, пожурить вас!

Джон. В чем дело, мисс Альма? (Осушает стакан.)

Альма. Во время нашей последней беседы в праздничный вечер четвертого июля вы обещали прокатить меня в своем автомобиле.

Джон. Вот как? Обещал?

Альма. Обещали, сэр, не отпирайтесь! И все эти знойные дни я томилась надеждой, что вы вспомните обещание. Но теперь-то уж я поняла, какой вы обманщик. Ха-ха!

Миссис Уайнмиллер. Ха-ха-ха!

Альма. Ваше четырехколесное чудище то и дело проносится мимо моих окон, но моя нога… моя дрожащая от нетерпения нога еще не ступала в него.

Миссис Уайнмиллер. Дрожащая нога. Ха, ха! Четырехколесное чудище.

Джон. Что-что, мисс Альма? Я не разобрал.

Альма. Я просто изъявила вам порицание, сэр! Высекла вас словесно! Ха-ха!

Джон. За что, мисс Альма?

Альма. Да нет, я просто так. Мне ведь известно, как вы загружены.

Миссис Уайнмиллер. Она загружена.

Альма (шепотом). Замолчи, мать!

Джон. На линии, что ли, помехи?..

Альма. Ненавижу телефонные разговоры. Не знаю почему, но они у меня вызывают беспричинный смех, словно кто щекочет под ребрами! Честное слово!

Джон. А почему бы вам просто не подойти к окну? Я подойду к своему, и мы сможем перекрикиваться.

Альма. Боюсь, надорву голос — двор все-таки довольно широк! А мне завтра петь на свадьбе.

Джон. Будете петь на свадьбе?

Альма. Да. «В садах Эдема глас прошелестел». А я уж и так хриплю, как лягушка. (От очередного приступа смеха ста с трудом удерживается на ногах.)

Джон. Зашли бы я дам полоскание.

Альма. Ой, эти противные полоскания — терпеть не могу!

Миссис Уайнмиллер (передразнивая). Противные полоскания — терпеть не могу!

Альма. Тихо, мать!.. Пожалуйста, тихо!.. Как вы уж, несомненно, догадались, здесь у меня, близ аппарата, посторонние помехи! Я что хотела сказать, помните, я упоминала о кружке, в котором состою?..

Джон. A-а! Как же, помню! Культурные собеседования!

Альма. Нет-нет, никакого официального характера они не носят — просто дружеские встречи каждую среду. Беседуем о новых книгах, читаем друг другу вслух любимые произведения!

Джон. Закуски подаете?

Альма. Да, подаем!

Джон. А к ним?

Альма. К закускам? Напитки.

Джон. Это приглашение?

Альма. Я ведь обещала позвать вас! Мы собираемся сегодня — в восемь, у меня. Так что вам придется всего лишь перейти двор!

Джон. Постараюсь, мисс Альма.

Альма. «Постараюсь»? Разве это требует таких уж… таких уж геркулесовых усилий? Вам придется всего лишь…

Джон. Перейти двор! — понимаю. Займите мне местечко поближе к чаше с пуншем.

Альма. Идея! Мы в самом деле сварим пунш! Фруктовый, с кагором. Вы любите кагор?

Джон. Помешан на кагоре!

Альма. Боже, сколько сарказма! Ха-ха-ха!

Джон. Прошу извинить, мисс Альма, отцу нужен телефон.

Альма. Подтвердите, что будете наверняка, а то не повешу трубку!

Джон. Приду, мисс Альма, приду. Можете рассчитывать.

Альма. Тогда, оревуар! До восьми.

Джон. Всего, мисс Альма!

Скептически усмехнувшись, Джон вешает трубку. Альма все продолжает держать трубку с ошеломленной улыбкой на лице, до тех пор пока врачебный кабинет на противоположной стороне сцены не погружается постепенно в темноту.

Миссис Уайнмиллер. Альма влюбилась, Альма влюби-илась!

Альма (резко). У меня лопается терпение, мать!

У наружной двери звонит Нелли.

(Впускает ее.) А, это вы, Нелли! Садитесь прямо за пианино и отрабатывайте гаммы, а я пока разыщу чашу для пунша — вечером у нас собеседование. (Проводив Нелли к пианино, выходит во внутреннюю дверь.)

Нелли поет гаммы. Миссис Уайнмиллер начинает передразнивать ее.

(Возвращается с чашей для пунша, идет к стоящему среди комнаты большому, очень широкому креслу.) Ты мешаешь занятиям, мать!

Нелли. Ах, мисс Альма, мне сегодня не до занятий.

Альма. По правде говоря, Нелли, я вообще не понимаю, зачем вам уроки вокала?

Нелли (благодушно). У меня нет голоса, мисс Альма?

Альма. Голос у вас есть, но он более приспособлен для… обыденной речи.

Нелли. А вы так и не догадываетесь, почему я брала уроки?

Альма. Боюсь, нет.

Нелли. Я была неравнодушна к вам!

Альма. Ко мне?!

Нелли. Вы знаете, что это такое — быть неравнодушной?

Альма. Знаю, конечно, но почему ко мне?

Нелли. Потому что вы были со мной так приветливы, несмотря на мамину репутацию…

Альма. У меня тоже… мама…

Нелли. Да, но ваша не ходит по ночам на станцию встречать коммивояжеров!

Альма Да!.. Чем-чем, а этим она не занимается!..

Дасти (за сценой). Джонни!

Нелли. В общем, так или иначе, но я была неравнодушна к вам. Тогда я еще бывала неравнодушна к девушкам. А теперь это позади, и я неравнодушна… к молодым людям…

Альма. Хочется верить, вы соблюдаете с ними должное благоразумие…

Дасти (за сценой). Джонни!

Альма. Что вы там делаете у окна, Нелли?

Нелли. Смотрю на человека, к которому я ужасно неравнодушна.

Альма. Из соседей кто-нибудь?

Нелли. Вы знаете, о ком я, о докторе Джонни. Подумать только, раньше мне казалось, что все мужчины — как мамины знакомые и что я всегда буду ненавидеть их, питать к ним отвращение, презирать. А теперь — мне кажется, никого нет на свете чудесней его! Как вы считаете?

Альма. По внешности — быть может, но Он… слабохарактерен. Где вы видите его? (Перехватывает взгляд миссис Уайнмиллер.)

Нелли. Это, наверно, его спальня — он не одет.

Альма. Отойдите, пожалуйста, от окна.

Нелли. Причесывается.

Дасти (за сценой). Джонни! Джонни!

Нелли. Кто-то зовет его.

Альма. Да, приятели у него такого нрава, что им приходится кричать под Окнами, чтобы вызвать его, — в дом старый доктор их не допустит. А когда по ночам они приволакивают его домой и сваливают прямо на ступеньки крыльца иногда уж на рассвете, — отцу приходится звать на подмогу Старуху кухарку, чтобы втащить его наверх и уложить в постель.

Голос девушки (за сценой). Джонни! Джонни!

Нелли. Опять зовут. Вот он. Надевает рубашку.

Альма. Отойдите от окна, Нелли, а то решат, что мы подглядываем.

Миссис Уайнмиллер (вдруг). Покажи ей, как ты подглядываешь за ним, Альма. Ах, как ловко она это проделывает! Станет вот здесь у занавески и глазеет в щелку…

Альма (вне себя). Мать!

Миссис Уайнмиллер. Она подглядывает за ним, подглядывает! Как ни заявится он ночью, она бегом вниз и прямо сюда к окну!

Альма (перебивая). Замолчи!

Миссис Уайнмиллер (не обращая внимания). Она ему звонила только что и? так уж выламывалась у телефона! (Насмешливо хихикает.)

Альма выхватывает у неё сигарету и топчет.

Альма. Уходите, Нелли! Уходите, пожалуйста!

Нелли (с испуганным смешком). Да-да, мисс Альма, ухожу. (Поспешно идет к двери. Обернувшись, с вымученно любезной улыбкой.) Всего доброго, миссис Уайнмиллер! (Выйдя за дверь, идет к ступенькам, ведущим к фонтану, и, поднявшись по ним, удаляется.)

Миссис Уайнмиллер (выйдя за дверь). Альма влюбилась! Альма влюбилась!;

Альма (втаскивает ее обратно и силой усаживает на скамеечку у камина). Если я еще раз услышу что-либо подобное, если ты посмеешь повторить это при мне или ври ком другом, — чаща будет переполнена! Ты меня понимаешь? Да, ты понимаешь меня! Ты ведешь себя как ребенок, но внутри у тебя бес. И Бог накажет тебя — да! Я и сама тебя накажу. Я отберу сигареты и не дам больше. И мороженого не получишь. Хватит с меня твоих злобных выходок! — да, хватит, сил больше нет терпеть твою распущенность! Все вокруг удивляются, что меня держит здесь! Жалеют, считают уж старой девой! А я ведь совеем молода! Молода еще! Это ты, ты обокрала мою молодость! Я не стала бы так говорить, попыталась бы даже не думать так, будь, в тебе хоть капля чистосердечия, доброты!. Но пусть бы я хоть всю душу вывернула наизнанку ради тебя, ты растопчешь ее, не сказав мне даже спасибо. Ты и делаешь это изо дня в день — топчешь мне душу! — а ныне посмела так мерзко оболгать меня, да еще, при этой девчонке!

Миссис Уайнмиллер. Как оболгать? Как оболгать, Альма?

Альма (срывая у нее с головы шляпку). Дай сюда шляпу! Я отправлю ее обратно!

Миссис Уайнмиллер (рванувшись за шляпкой). Отдай! Отдай!

Обе уцепились за шляпку и рвут ее друг у друга.

Альма. Сейчас же наверх!

Миссис Уайнмиллер (отходит к внутренней двери). Можно мне мороженого?

Альма. Сейчас же наверх, мать!

Миссис Уайнмиллер выходит.

Шляпа с перьями…

Картина третья

В доме Уайнмиллеров. Собеседование только что началось — его открыла Альма оглашением протоколов. Она стоит перед зеленым плюшевым диваном, на котором расположились остальные члены кружка. В их числе: мистер Доремус, Вернон — вертлявый, причесанный под Байрона юнец с открытым воротом, вдова Бэссит и томная перезрелая девица с длиной шеей и в очках с толстыми стеклами.

Альма (глядя в записи). На нашем последнем собеседовании, происходившем четырнадцатого июля…

Мисс Бэссит. Взятие Бастилии!

Альма. Простите?

Мисс Бэссит. Собеседование пришлось на день взятия Бастилии! Но это было предпоследнее собеседование, дорогая.

Альма. Вы абсолютно правы. Я открыла не на той странице… (Роняет листки.)

Мисс Бэссит. Раззява!

Альма. Вот! Июль, двадцать пятое. Правильно? Миссис Бэссит. Правильно!

Легкий взрыв смеха среди присутствующих.

Альма (продолжая) …дебатировался вопрос, не следует ли нам на остаток лета приостановить нашу деятельность в связи с тем, это несколько членов кружка — педагоги по профессии — отбыли на каникулы…

Мисс Бэссит. Везет же людям!

Альма …что в значительной степени сузило наши возможности.

Мисс Бэссит. Обескровило наши ряды!

Снова взрыв смеха.

За дверным проемом появляется Джон. Звонит в колокольчик.

Альма (возбужденно). Звонят?.. Звонят, кажется?..

Мисс Бэссит. У меня лично это не вызывает сомнений.

Альма. Простите, одну минутку. Это, вероятно… (Подходит к дверному проему и делает жест, каким открывают дверь.)

Ослепительный и безукоризненно элегантный, входит Джон. Белый парусиновый пиджак перекинут через руку; в руке белая соломенная панама.

Контраст между Джоном и другими присутствующими мужчинами разителен: гордость общества — и его отбросы.

Альма (скрипуче-жеманным голосом). Совершенно верно, это наш… почетный гость! Рада представить всем присутствующим доктора Джона Бьюкенена.

Джон (окинув собравшихся непринужденным взглядом). Всем присутствующим — привет! (Альме.) Я много пропустил?

Розмери. Добрый вечер!

Мисс Бэссит. Боже мой, доктор Джон!

Альма Да нет, пустяки. Всего лишь оглашение протоколе®… Я устрою вас на диване. Рядом с собой.

Мисс Бэссит. Вот уж не думала увидеть его здесь. Поздравляю, мисс Альма.

Беззвучно хохотнув, Альма делает неопределенный жест. Джон осторожно присаживается. Все уставились на него с жадным любопытством,

Альма Ну, вот и все в сборе!

Мисс Бэссит (со значением). У Вернона с собой его пьеса в стихах!

Альма (без особого энтузиазма). Правда, Вернон?

Сомневаться в этом не приходится — на коленях у Вернона кипа бумаг дюймов восемь толщиной, которую он, стыдливо потупившись, приподнимает.

Роджер (поспешно). Читку пьесы решено было отложить, пока не станет попрохладнее. Сегодня было намечено заслушать реферат мисс Розмери об Уильяме Блейке.

Мисс Бэссит. Умерший поэт не должен преграждать дороги живому!

Джон засмеялся.

Альма (вскочив, с возбуждением). Миссис Бэссит, леди и джентльмены! Относительно пьесы мнение мое таково. Читку ее, как событие первостепенной важности, следует провести при максимально благоприятных условиях, Не только атмосферных — в прохладный вечер, — по и под специально подобранную музыку. А главное — в присутствии всех без исключения членов кружка, чтобы прослушал ее каждый. Почему бы, нам?..

Роджер. Почему бы нам не проголосовать этот вопрос?

Альма. Прекрасно! Замечательно!

Роджер. Кто за то, чтобы отложить читку пьесы до более прохладной погоды, прошу встать.

Все встают, кроме Розмери и миссис Бэссит. Розмери было недоумевающе приподнялась, во миссис Бэссит дергает ее за руку.

Розмери. Это что — голосование?

Роджер. Я попросил бы вас, миссис Бэссит, не оказывать давления.

Альма. Опахала у всех? У вас, кажется, нет, Джон. (Осматривается в поисках опахала для Джона и, не найдя, берет пальмовый лист из рук Роджера — тот озадачен — и передует Джону).

Розмери (встает с рефератом в руках). «Поэт Уильям Блейк родился в 1757 году. Он был безумно мечтательным…»

Мисс Бэссит. Он был попросту безумным! У него не все были дома, у вашего Блейка! (Изо всех сил зажмуривается и затыкает уши пальцами.)

Реагируют на ее выходку по-разному — одни возмущены, другие ее увещевают.

Роджер. Послушайте, миссис Бэссит!

Мисс Бэссит. У нас в стране свобода! И у меня есть право высказать свое мнение! Кроме того, я собаку съела на Блейке. Продолжайте, Розмери. Мои замечания не относились к вашему реферату.

Розмери, однако, надувшись, садится.

Альма. Что вы, Розмери, — миссис Бэссит просто пошутила.

Розмери. Не буду я читать, раз она придирается.

Мисс Бэссит. Еще чего — придираюсь! Просто я не могу понять, к чему пропагандировать творчество этого пьянчуги, который к тому же давно умер!

Вернон. Пьянчуги?

Голоса.

— Вот как?

— А мне и невдомек!

— Неужели правда?

Альма. Миссис Бэссит ошибается. Вы спутали Блейка с кем-то другим, миссис Бэссит.

Мисс Бэссит (с уверенностью). Что вы мне рассказываете! Я занималась Блейком и знаю, что говорю. Он путешествовал с каким-то французиком, а тот взял да и выстрелил в него, и оба за решетку угодили! В Брюсселе, в Брюсселе!

Роджер (развлекаясь). Брюссельская капуста!

Мисс Бэссит. Они там наклюкались вместе, и француз вдруг ни за что ни про что пальнул в него. Потом еще кто-то из них схватил чахотку и умер в нищете. Ну, ладно. У меня все. Больше ничего не скажу. Продолжайте свой реферат, Розмери. Ничто так обогащает, как культура.

Альма (встает). Прежде чем Розмери приступит к реферату о Блейке и учитывая, что кое-кто из присутствующих не знаком с его творчеством, мне кажется, было бы не лишним предварить критико-биографический разбор чтением одного из прелестнейших лирических стихотворений поэта.

Роджер. Прекрасная мысль, мисс Альма.

Восклицания.

Розмери. Не буду я ничего читать! Не буду!

Альма. Тогда позвольте мне. (Берет у Размеры листок.)…Называется оно «Секрет любви»[3]. (Откашлявшись, ждет, пака не воцарится тишина.)

Насупившаяся Розмери уставилась взглядом в ковер. Миссис Бэссит созерцает потолок. Джон откашливается.

Словом высказать нельзя

Всю любовь к любимому.

Ветер движется, скользя,

Тихий и незримый.

Я сказала, все сказала,

Что в душе таилось.

Ах, любимый мой в слезах,

В страхе удалился.

А мгновение спустя

Незнакомка встречная

Завладела им шутя, —

Ласково, беспечно.

Одобрительные возгласы и восторженные рукоплескания.

Мисс Бэссит. Дорогая, вы совершенно правы. Это не тот, о ком я думала. Я имела в виду того, кто сочинил стихи о «продажных алых губках»[4]. Кто же это написал о «продажных алых губках»?..

Джон вдруг встал. Сделав знак Альме и показав на свои часы, идет к выходу.

Альма (вскакивает). Джон!

Джон (через плечо). Надо навестить пациента. Придется вам извинить меня.

Альма. Прошу вас, Джон!..

Возглас Альмы так пронзителен, что все на мгновение удивленно умолкли.

Розмери (расценив наступившее молчание как знак продолжать). «Поэт Уильям Блейк родился в 1757 году…»

Альма вдруг выбегает вслед за Джоном.

Роджер. В бедной, но честной семье.

Мисс Бэссит. Оставьте ваши колкости при себе, сэр. Продолжайте, Розмери. (Во всеуслышание.) Какой у нее очаровательный голос!

Альма (возвращается; выглядит она потрясенной). Извините, что вас прервали, Розмери. Доктор Бьюкенен должен навестить пациента.

Мисс Бэссит (игриво). Держу пари, что знаю какого! Ха-ха! Дочку папаши Гонзалеса, владельца казино «Лунное озеро». У него за поясом всегда два пистолета, и Джонни Бьюкенен легко может схлопотать пулю, якшаясь со всем этим сбродом!

Альма. Ничего подобного, миссис Бэссит! Абсолютно уверена, что Джон даже не знаком с этой особой!

Мисс Бэссит. Давно уже познакомился, можете не сомневаться. И не только познакомился, но даже познал в библейском, прошу меня извинить, смысле.

Альма. Нет, я не намерена вас извинить! Такое не извиняют!

Мисс Бэссит. Да вы, оказывается, врезались в него, мисс Альма! Мисс Альма врезалась в молоденького доктора! Недаром мне говорили, что у него уйма новых пациенток!

Альма. Прекратите! (В ярости топнув ногой и смяв в стиснутых руках опахало — пальмовый лист.) Я не потерплю у себя злобных наговоров! Это вы его принудили покинуть собеседование! А я-то расписывала, какие вы все интересные и тонкие! Вы себя выставили перед ним в самом худшем свете — трещали, как сороки, пускали пыль в Глаза и вообще вели себя идиотски! Идиотски!.. Боже мой, что я? Простите… простите, пожалуйста! (Стремительно выбегает во внутреннюю дверь.)

Роджер. Вношу предложение считать собеседование оконченным.

Мисс Бэссит. Я — за.

Розмери. Что случилось, никак не пойму? Миссис Бэссит. Бедная мисс Альма. Боюсь, ждет ее участь матери.

Розмери. Ну и собеседование!

Все уходят.

Спустя мгновение появляется Альма, неся поднос с закусками и напитками. Обведя взглядом пустую комнату, разразилась истерическим смехом.

Свет меркнет.

Картина четвертая

Врачебный кабинет.

У Джона ранена рука, он забинтовывает ее с помощью Розы.

Джон. Возьми тот конец. Обвязывай. Покрепче.

Стук в дверь. Оба молча посмотрели наверх. Снова стучат.

Открою, а то еще старика разбудят. (Выходит и спустя несколько мгновений возвращается, сопровождаемый Альмой. Скатывает вниз рукав, чтобы скрыть повязку.)

Завидев Розу, Альма останавливается как вкопанная.

Подождите за дверью, Роза. В коридоре. Только потише!

Бросив на Альму вызывающий взгляд, Роза удаляется из освещенной части сцены.

(Разъясняя.) Ей требовалась неотложная помощь. Ничего серьезного, к счастью.

Альма. Пациент, которого вы должны были навестить.

Джон усмехается.

Мне нужен ваш отец.

Джон. Он спит. А я не могу помочь?

Альма. Думаю, нет. Мне необходимо видеть вашего отца.

Джон. Сейчас два часа ночи, мисс Альма.

Альма. Знаю. И всё — же мне нужно его видеть.

Джон. Что у вас?

Доктор Бьюкенен (его голос доносится сверху). Что там такое, Джон?

Джон (у двери). Ничего особенного, папа. У пациента резаная рана — последствие драки.

Доктор Бьюкенен. Сейчас спущусь.

Джон. Не стоит! Спи!. (Закатывает рукав, чтобы показать Альме повязку.)

Сдавленно вскрикнув. Альма подносит руку к губам.

Я ему все залатал, отец, спи спокойно! (Осторожно прикрывает дверь — условный жест.)

Альма. Вы подрались… из-за этой женщины?!

Кивнув в ответ, Джон опускает рукав. Альма, обессиленная, садится…

Джон. Снова разыгрался ваш доппельгенгер?

Альма. Разговаривать Я буду только с вашим отцом.

Джон. Будьте благоразумны, мисс Альма. Вы ведь не настолько уж плохо себя чувствуете.

Альма. Вы полагаете, я явилась бы сюда в два часа ночи, не имея достаточных оснований?

Джон. Мало ли что могут сделать люди в истерическом состоянии. (Сыплет порошки в стакан с водой.) Выпейте вот.

Альма Что это?

Джон. Вода с растворенными в ней двумя белыми таблетками.

Альма. Какими именно?

Джон. Вы что — не доверяете мне?

Альма. Чего-чего, а уж доверия вы не вызываете.

Джо (негромко смеётся.) Беспомощно посмотрев на него, Альма разразилась плачем. Он пододвигает к ней свай стул и осторожно кладет ей руку на плечи.

Я измучилась совсем.

Джон. Интеллектуальное собеседование Доконало вас.

Альма. Вы недолго задержались на нем.

Джон. Не люблю собеседований. Беседы — другое дело. Вдвоем.

Альма. С этой дамой например?

Джон. Или с вами.

Альма (нервно). А где лекарство??

Джон. Решили все-таки принять?

Альма. Да, раз вы… (Сделав глоток, поперхнулась.)

Джон дает ей платок. Она подносит платок к губам.

Джон. Горькое?

Альма. Ужасно.

Джон. Теперь заснете спокойно.

Альма. Дай бог Никак не могла уснуть.

Джон. И ощущали беспричинный страх?

Альма. Да. Словно замурована где-то.

Джон. И сердце колотилось?

Альма. Да, очень сильно!

Джон. Напугались.

Альма Конечна Как всегда.

Джон. Понятно.

Альма. Не пережить мне этого лета.

Джон. Переживете, мисс Альма.

Альма. Каким образом?

Джон. День да ночь — сутки прочь, — так оно и кончится рано или поздно, и наступит осень. Тогда вы скажете, что осени вам не пережить.

Альма. Ах…

Джон. Вот-вот. Вдохните поглубже!

Альма. Аа-а…

Джон. Отлично. Еще раз!

Альма. Аа-а…

Джон. Лучше? Лучше теперь?

Альма. Немного.

Джон. Скоро будет совсем хорошо. (Достав из кармана большие серебряные наш, берет ее за запястье.) Знаете ли вы, что бесконечность, в которую мы все погружены, обладает четырьмя измерениями и что время представляет собою одну из ее сторон?

Альма. Что?

Джон. Знаете ли вы, что пространство обладает кривизной и что оно распираемо изнутри, как Мыльный пузырь, некоей еще менее материальной субстанцией? (Чуть посмеиваясь, прячет часы)

Роза (едва слышно, из-за двери). Джонни!

Джон. Знаете ли вы, что Магеллановы облака расположены на расстоянии сотни тысяч световых лет от Земли? Не знаете?

Альма чуть качает головой.

Надо всем этим стоит поразмыслить, когда вас снова будет тревожить сердце этот крохотный красный кулачок, обреченный без устали стучаться в огромную черную дверь.

Роза (отчетливее). Джонни! (Приоткрывает дверь.)

Джон. Calla de la boca![5]

Дверь закрывается.

(Альме.) Сердце у вас в полном порядке, всего лишь легкое функциональное расстройство, как я уже говорил. Выслушать?

Альма молча кивает. Джон берет стетоскоп.

Альма. Эта дама за дверью… мне неприятно, что я заставляю ее ждать…

Джон. Подождет, ничего с ней не сделается. Расстегните блузку.

Альма. Расстегнуть?..

Джон. Блузку.

Альма. А может, лучше… прийти утром, когда отец ваш сможет?..

Джон. Как вам будет угодно, мисс Альма.

Поколебавшись, Альма начинает расстегивать блузку. Пальцы плохо повинуются ей.

Пальцы не слушаются?

Альма (почти беззвучно). Отмерзли словно! Джон (улыбнулся). Разрешите мне. (Склонившись над ней.) Перламутровые пуговички…

Альма. Если б отец ваш обнаружил в доме эту женщину…

Джон. Не обнаружит.

Альма. …для него это было бы страшным ударом.

Джон. Вы намерены сообщить ему?

Альма. Ни в коем случае!

Джон (засмеявшись и приложив ей к груди стетоскоп). Вдохните!.. Выдохните!.. Вдохните!.. Выдохните!..

Альма. Аа-а…

Джон. Та-ак!..

Альма. Что вы услышали?

Джон. Всего лишь голосок, твердивший: «Мисс Альма одинока!»

Альма (встает и отворачивается от него). Если помочь больному означает для вас высмеять и оскорбить…

Джон. Помочь больному означает для меня сказать ему правду.

Альма поднимает на него взгляд.

(Берет ее руку, которую она держала на подлокотнике кресла.) Это что за камень?

Альма. Топаз.

Джон. Красивый… Пальцы не отошли еще?

Альма. Не совсем.

Джон (подносит ее руку ко рту и дышит на пальцы). Врач из меня никудышный — я слишком эгоистичен. Давайте, впрочем, подумаем о вас.

Альма. К чему вам беспокоиться?

Джон. Вы нравитесь мне — я уже говорил вам — и заслуживаете, на мой взгляд, самого искреннего участия.

Альма. По какой причине?

Джон, По той, что у вас чувствительное сердце, а это вещь редкая. Отсюда и повышенная ранимость. Я вас чем-то задел сегодня?

Альма. Конечно, задели — когда вскочили с дивана и бросились из дому, как оглашенный, позабыв в спешке даже пиджак!

Джон. Зайду как-нибудь.

Альма. Во время последней нашей встречи вы обещали прокатить меня в своем автомобиле… как-нибудь, а потом запамятовали.

Джон. Нет, не запамятовал. Не раз глядел я на ваши окна и думал, а не попытаться ли нам с вами…

Альма. Решили, не стоит?

Джон. Я к вам пришел сегодня, но мы были не одни… Согрелись пальцы?

Альма. Быстро действуют ваши таблетки. Меня уже клонит в сон. (Откидывается на спинку стула, глаза ее слипаются.) Голова не держится. Я как кувшинка сейчас. Кувшинка в пруду.

Бьет три — гулкие удары тяжелого железного колокола.

Голос Розы (за дверью). Джонни!

Альма (встает). Надо идти.

Джон. Я зайду к вам в субботу, в восемь вечера

Альма. Что?

Джон. Возьмите вот таблетки, но будьте осторожны: не больше одной, максимум две сразу.

Альма. Вы кажется, что-то еще сказали.

Джон. Сказал, что приду к вам в субботу вечером,

Альма. А-а!..

Джон. Хорошо?

Альма безмолвно кивает. Она так и стоит с коробочкой таблеток на полусогнутой ладони, словно бы не замечая ее.

Джон осторожно сгибает ей пальцы.

Альма. Ах!.. (Обессиленно засмеялась.)

Роза (за дверью). Джонни!

Джон. Сумеете добраться до дому, мисс Альма?

Входит Роза вид у нее вызывающий.

Затаив дыхание, Альма выходит через боковую дверь. Протянув вверх руку, Джон выключает свет. Подходит к Розе, стоящей у анатомической схемы, рывком привлек ее к себе. Комната погружается в темноту, только анатомическая схема еще некоторое время освещена.

Картина пятая

В доме Уайнмиллеров.

Еще до того как дан свет, звучит сопрано: «Из страны, где воды небесно-сини…»

При поднятии занавеса Альма встает из-за пианино. В освещенной части сцены находятся также мистер и миссис Уайнмиллер.

Альма. Который час, отец?

Мистер Уайнмиллер продолжает писать.

(Громче.) Который час, отец?

Мистер Уайнмиллер. Без пяти восемь. Я готовлю проповедь.

Альма. Почему не в кабинете?

Мистер Уайнмиллер. В кабинете душно. Не мешайте мне.

Альма. Как думаешь, удастся увести мать наверх, если заглянет кто-нибудь?

Мистер Уайнмиллер. Ты ждешь кого-то? Альма Не то что жду, но вдруг кто зайдет.

Мистер Уайнмиллер. Кого ты ждешь?

Альма. Я уже сказала никого, просто не исключена возможность…

Мистер Уайнмиллер. Мистер Доремус? Мне казалось, сегодня он проводит вечер со своей матерью.

Альма. Да, сегодня он проводит вечер со своей матерью.

Мистер Уайнмиллер. Кто же тогда придет, Альма? '

Альма. Никто, наверно. Никто, наверно, не придет.

Мистер Уайнмиллер. Все это чрезвычайно загадочно.

Миссис Уайнмиллер. Долговязый из соседнего дома — вот кто к ней придет.

Альма. Если ты поднимешься к себе, мать, я позвоню в аптеку и попрошу прислать фунт мороженого. Персикового.

Миссис Уайнмиллер. Захочу — поднимусь, захочу — нет: зарубите это себе на носу, мисс Уайнмиллер. (Закуривает сигарету.)

Медленно обернувшись, мистер Уайнмиллер издает глубокий вздох.

Альма. Что ж, могу сообщить, кто, возможно, заглянет к нам, чтобы не было потом недоразумений. Обещал зайти молодой доктор Бьюкенен.

Миссис Уайнмиллер. Видал?!

Мистер Уайнмиллер. Ты шутишь?

Миссис Уайнмиллер. Что я говорила?

Альма. Нисколько.

Мистер Уайнмиллер. К нам придет этот молодчик?

Альма. Он спросил у меня разрешения, и я позволила ему прийти. Но теперь девятый час, — видимо, уже не явится.

Мистер Уайнмиллер. А если все-таки явится, ступай к себе наверх — я приму его сам.

Альма. И не подумаю.

Мистер Уайнмиллер. Ты, верно, не в своем уме!

Альма. Принимать его буду я. Ты отправишься в кабинет, а мать наверх, и если он придет, я приму его. Злые языки мне не указ! Все эти толки да пересуды — досужая выдумка старых сплетников; они просто завидуют его сверкающей молодости, его обаянию!

Мистер Уайнмиллер. Нет, кто-то из нас двоих определенно сошел с ума.

Альма. У каждого, видимо, свой пунктик, отец…

Мистер Уайнмиллер. Мало мне одного этого невыносимого креста, так суждено нести еще один. Но если ты думаешь, я удалюсь к себе, когда явится этот юнец — с бутылкой виски, надо полагать, в одной руке и колодой карт в другой, — ты глубоко заблуждаешься. Так вот и буду сидеть здесь и глядеть на него, пока не уйдет. (Отвернувшись от Альмы, снова углубился в работу.)

За открытой дверью свист!

Альма (поспешно). Ладно, я, пожалуй, сама схожу в аптеку и закажу мороженое. (Идет к двери, хватая по пути с вешалки шляпку, перчатки и вуаль.)

Миссис Уайнмиллер. К нему набежала! Ха-ха!

Альма выбегает

Мистер Уайнмиллер (подняв взгляд). Альма! Альма!

Миссис Уайнмиллер. Ха-ха-хааа!..

Мистер Уайнмиллер. Где Альма?.. Альма! (Выбежав за дверь.) Aльма!

Миссис Уайнмиллер. Ха-ха! Ну кто в дураках? Кто в дураках? Ха-хааа!.. Сам ты невыносимый крест, пустомеля несчастный…

Картина шестая

Беседка с двумя стульями и столиком, над которым свисает истрепанный бумажный фонарик. Это крохотное, эскизно намеченное сооруженьице можно вынести вперед, расположив его перед двумя постоянными интерьерами, — их следует затемнить, как в сценах, происходящих у фонтана В глубине, как и на протяжении всей пьесы, смутно виднеется каменный ангел. Звуковым фоном, на котором происходит действие, может служить в подходящих местах музыка, доносящаяся из расположенного неподалеку казино.

Голос Джона (из темноты). Не понимаю, почему мы не можем зайти в казино.

Голос Альмы. Отлично понимаете, не притворяйтесь.

Голос Джона. Может, все-таки объясните причину.

Альма (входя в беседку). Я дочь священника.

Джон. Это не причина. (Входит вслед за нею. На нем белый парусиновый костюм; пиджак перекинут через руку.)

Альма. Вы врач вот вам более веская причина. Появляться в подобном месте не подобает ни вам, ни лене. Вам — в особенности!

Джон (громогласно). Дасти!

Дасти (из темноты). Иду!

Джон. Что это вы там роетесь в сумочке?

Альма. Ничего-ничего.

Джон. Что у вас там?

Альма. Отдайте, пожалуйста.

Джон. Таблетки? Те, что я дал, — снотворные?

Альма. Да.

Джон. Для чего они вам?

Альма. Приму одну.

Джон. Сейчас?

Альма. Да.

Джон. Зачем?

Альма. Зачем? Затем, что я чуть не умерла в автомобиле от разрыва сердца Демон вас, что ли, обуял, что вы так гнали?

Входит Дасти.

Джон. Бутылочку красного!

Дасти. Мигом! (Удаляется.)

Джон. Эй! Скажешь Плюгавому — пусть сыграет для меня тот блюзик — «Желтый пес».

Альма. Будьте добры, верните мои таблетки.

Джон. Вы что — наркоманкой хотите стать? Я ведь ясно сказал вам: по одной и только в случае необходимости.

Альма. Вот мне сейчас и необходимо.

Джон. Сядьте и прекратите эти придыхания.

Дасти приносит узкую длинную бутылку вина и два бокала.

Петушиный бой когда начинается?

Дасти. Часиков в десять, доктор Джонни.

Альма. Не поняла: что начинается?

Джон. У них тут в субботу по вечерам петушиные бои. Не приходилось видеть?

Альма. Разве что в одном из предыдущих своих воплощений.

Джон. Когда нос ваш был украшен медным колечком?

Альма. Вот тогда я, возможно, посещала подобные представления.

Джон. Вам предстоит увидеть одно из них сегодня.

Альма. Мне — нет.

Джон. Мы ведь затем и приехали.

Альма. Я полагала, зрелища такого рода запрещены.

Джон. Мы с вами в казино «Лунное озеро», где все дозволено.

Альма. И где вы частый гость.

Джон. Я бы даже сказал: завсегдатай.

Альма Значит, как ни жаль, вы, наверно, и вправду решили забросить медицину.

Джон. Можете не сомневаться. Удел врача — замкнуть себя в кругу болезней, невзгод, смерти.

Альма. Грустно слышать. Отцу вы уже сказали?

Джон. Словам он не поверит. Ему будут представлены наглядные доказательства.

Альма. Вчера ночью я слышала, как у вас в кабинете надрывался телефон. И никто не ответил. Бог мой, как это было мучительно! Я закрыла в спальне окно, чтоб не слышать, но все равно было слышно.

Джон. И мне было слышно. Всю ночь дребезжал под ухом. Как уехал отец, я и не подхожу. (Отпивает из бокала.)

Альма. Не сочтите за дерзость, но хотелось бы знать, чем вы займетесь, оставив медицину.

Джон. Не сочту за дерзость.

Альма. Но и не ответите?

Джон. Не решил еще окончательно, мисс Альма, но последнее время подумываю о Южной Америке.

Альма (с грустью). А-а-а…

Джон. Слышал я, что в тамошних кантинах куда веселей, чем в наших пивнушках, а сеньориты — пальчики оближешь!

Альма. У Дороти Сайкс брат уехал в Южную Америку, и с тех пор ни слуху ни духу. Только здоровые, крепкие натуры могут выжить в тропиках. Для других они — трясина.

Джон. Значит я, но вашему, — натура не крепкая?

Альма. Вы весь раздерганный какой-то. Просто до ужаса, до ужаса раздерганный, — как и я, только по-другому.

Джон (вытягивая ноги). Ах-ах-ах, хи-хи-хи, ха-ха-ха.

Альма Вы и в детстве, бывало, так говорили, чтоб выразить возмущение!

Джон (скаля зубы). Неужто?

Альма (резко). Как вы сидите?

Джон. А что?

Альма У вас в этой позе вид праздного, забулдыги.

Джон. А может, я и есть праздный забулдыга?

Альма. Если уж надо куда уезжать, то почему не выбрать районы с живительным климатом?

Джон. Успокойтесь, отправлюсь только в те места, насчет которых уверен, что климат там умерен. Есть такие места и в Южной Америке.

Альма. Вот уж не предполагала.

Джон. Теперь сможете предполагать.

Альма. Они там, на юге, только и знают — мечтать себе на солнце… и предаваться неге.

Джон. Надо еще доказать, мисс Альма, есть ли что более достойное на свете, чем предаваться неге, услаждению.

Альма. Самоуслаждению?

Джон. А есть какое-нибудь иное?

Альма. Я отвечу на ваш вопрос вопросом. Доводилось ли вам видеть, пусть хоть на картинке, готический собор?..

Джон. При чем тут готический собор?..

Альма. Как все в нем стремится ввысь, словно рвется куда-то — за пределы камня, за пределы людских касаний!.. Громадные, в цветных стеклах, окна, гигантские арки дверей — раз в пять или шесть выше любого, самого рослого человека, — сводчатый потолок, и все эти узкие шпили, устремленные к чему-то недосягаемому! Для меня… для меня только этим оправдано существование, только в этом его сокровенный смысл — в непрестанных усилиях, непрестанном стремлении превозмочь положенные нам пределы… Чье это изречение… ах, как оно прекрасно!.. — «Все мы барахтаемся в грязи, но иные из нас глядят на звезды»?

Джон. Оскара Уайльда.

Альма (чуть обескураженная). Чье бы оно, впрочем, ни было, — сказано верно. Иные из нас глядят на звезды! (Подняв кверху восторженный взгляд, кладет ладонь на его руку.)

Джон. Жать руку в перчатке — никакого удовольствия, мисс Альма.

Альма. Это легко исправимо. Просто-напросто сниму перчатку.

Доносится музыка.

Джон. Ах, черт! (Встает рывком и закуривает сигарету.) Роза Гонзалес танцует в казино!

Альма. Бедненький! Все не можете мне простить, что оторвала вас от той компании? Ничего, недолго еще терпеть. Отвезете меня домой и вернетесь обратно — уже сам по себе…

Пауза

За мной ухаживали по-серьезному — только трое, и каждый раз между нами была пустыня.

Джон. А что такое пустыня, по-вашему?

Альма. Ну-у… непригодная для жилья местность… очень обширная…

Джон. Вы сами, наверно, и делали ее такой — своей церемонностью.

Альма В одном или даже, кажется, в двух случаях я решилась на очень многое.

Джон. На что именно?

Альма. Пыталась занять их при первых же встречах. Играла и пела для них в гостиной.

Джон. А отец в соседней комнате, и дверь приоткрыта?

Альма Думаю, не в этом была беда

Джон. А в чем была беда?

Альма. Я… я не вкладывала в это сердца (Неуверенно смеется.) И вот наступало молчание. Молчание, понимаете?

Джон. Как не понять — молчание.

Альма. Пыталась поддержать беседу я, пытался он, но ничего не выходило.

Джон. Наступало молчание?

Альма. Да, гнетущее молчание.

Джон. И вы снова садились за пианино?

Альма. Я от неловкости все крутила, на пальце кольцо. Иногда чуть не до крови стирала кожу! А гость мой все на часики поглядывал, пока мы оба с облегчением не осознавали, что подходит конец этому бесплодному времяпрепровождению…

Джон. Антракт, так сказать?

Альма. Да-да, антракт, — так мы и говорили… Мне было даже немного горько раза два…

Джон. Но сердца вы в это не вкладывали?

Альма. Никто из них так и не задел по-настоящему моих страстей.

Джон. У вас есть страсти — подобного рода?

Альма А разве не у всех они бывают… иногда, хотя бы?

Джон. Есть женщины — ледышки.

Альма. Я вам кажусь такой?

Джон. Где-то там внутри вы дьявольски возбудимы — я просто не встречал еще у женщин подобной возбудимости. Так возбудимы, что должны таскать с собой пилюли со снотворным. Из-за чего возбудимы — вот вопрос. (Наклонившись, приподнимает ей вуаль.)

Альма. Зачем это вы?

Джон. Чтоб не попала в рот вуаль, когда я вас поцелую.

Альма (расслабленно). А вы… хотите?..

Джон (ласково). Мисс Альма (Берет ее за руки и поднимает со стула.) Ах, мисс Альма, мисс Альма! (Целует ее.)

Альма (дрогнувшим голосом, тихо). Не надо «мисс». Просто Альма.

Джон (с ласковой усмешкой). «Мисс» как-то больше подходит к вам, мисс Альма. (Снова целует ее.)

Она нерешительно упирается руками ему в плечи, не прилагая, впрочем, усилий, чтоб оттолкнуть его.

(Негромко.) Так уж трудно забыть, что вы поповская дочка?

Альма. Не вижу причин забывать об этой. Дочь священника ничем не отличается от любой другой порядочной девушки… от девушки, соблюдающей свою порядочность.

Джон. А что она, собственно, значит — вся эта знаменитая порядочность?

Альма. Для девиц, с которыми вы, как я слышала, проводите время здесь, в казино, — ничего не значит. Но представьте, что в один прекрасный день (вышла из беседки, отвернулась от него)… Что в один прекрасный день вы женились… Неужто вам не захочется, чтобы женщина, которую вы выбрали в жены — и не только в жены, но и в матери своим детям (от этой мысли у нее перехватит дыхание) …чтоб эта женщина отличалась порядочностью?.. Чтобы и вы, ее муж, и горячо любимые ею дети могли взирать на нее с чувством глубочайшего уважения!

Пауза

Джон. Уважение не единственное чувство, возникающее между мужчиной и женщиной. Вам известно это, мисс Альма?

Альма. Известно…

Джон. Существует еще и физическая близость.

Альма. Спасибо, что разъяснили. И без обиняков.

Джон. Именно от нее — как бы вам это ни показалось вульгарным — зависит во многом так называемая прочность семейных уз. А ведь бывает, что женщина отдается мужчине нехотя, словно это печальная необходимость, возложенная на нее неумолимыми законами природы. (Допив бокал, наливает себе еще.) Вот вам!

Альма. Мне?!

Джон. Я говорю вообще.

Альма. A-а!

Из казино донесся рев.

Джон. Петушиный бой начался!

Альма. Раз уж вы были столь откровенны, я тоже позволю себе говорить начистоту. Да, есть женщины, которые обращают прекрасный, по сути своей, акт всего лишь в спаривание двух животных… Вы же, насколько я понимаю, привносите в него любовь.

Джон. Вы совершенно правы.

Альма. Иные ограничиваются любовью телесной, Но есть и такие — и среди них, немало женщин Джон, — кто способен вложить в любовь все свое сердце… всю душу!..

Джон (насмешливо). Ах, душу!.. Вы все о своих соборах…

Снова протяжный рев в казино…

Вас зовут Альма, а Альма по-испански — душа. Я как-нибудь покажу вам схему строения человека — в кабинете у меня, висит. Там обозначено все, что у нас внутри, и вы, быть может, сумеете указать мне на схеме, где она расположена, эта ваша душа со всеми ее красотами. (Допил остатки из бутылки.) Пошли посмотрим петушиный бой.

Альма. Нет!

Пауза.

Джон. Можем завиться и кое-чем иным. Там наверху номера…

Альма (выпрямившись). Мне доводилось слышать, что вы обращаетесь с подобными предложениями к девицам, с которыми проводите время, но верить я отказывалась. Чем вы руководствовались, полагая меня склонной принять это предложение?

Джон. Частотой вашего пульса в ту ночь, когда вы выскочили из дому из-за бессонницы и прибежали ко мне.

Альма. Я плохо чувствовала себя в ту ночь и пришла за помощью к вашему отцу.

Джон. Не к отцу пришли, а ко мне.

Альма. Я пришла к отцу вашему, но вы его не позвали.

Джон. И пальчики были словно отмерзшие, когда я…

Альма (встав). Довольно! Я хочу домой. Но с вами я не поеду. Возьму такси. (Истерически мечется во все стороны.) Официант! Официант! Вызовите такси!

Джон. Я сам. вам вызову такси, мисс Альма… Такси! Такси! (Выбегает из беседки.)

Альма (вслед ему, исступленно). Вы не джентльмен!!!

Голос Джона (из темноты). Такси!

Альма. Вы не джентльмен!!! (Словно у раненого животного, из горла у нее вырвался стон.)

Беседка постепенно догружается в темноту, а каменный ангел становится различимее.

Голос Джона. Такси!

Занавес.

Часть вторая: Зима

Картина седьмая

На заднике, растянутом во всю ширь сцены, — южное небо с его едва заметно движущимися вместе с вращением Земли созвездиями. Поначалу освещена комната в доме Уайнмиллеров: на зеленом плюшевом диване под романтическим пейзажем в тяжелой позолоченной раме — Альма и Роджер Доремус. На маленьком столике за ними — хрустальный графин с лимонадом, на дне вишенки и ломтики апельсина; словно тропические рыбки в крохотном аквариуме. Роджер развлекает Альму, показывая ей набор фотографий и открыток — воспоминания о поездке его матери по странам Востока. Делом своим он весьма увлечен и, давая разъяснения, употребляет обороты, почерпнутые, должно быть, его матерью из усердно проштудированных ею путеводителей, которыми снабжает своих клиентов Бюро путешествий Кука.

Альма не столь увлечена; внимание ее поглощено доносящимся из соседнего дома шумом: там идет разнузданное веселье; слышны звуки мексиканской музыки, беспорядочные выкрики, топот ног танцующих. Полностью освещен лишь небольшой участок сцены — вокруг Альмы и Роджера; слегка видны очертания фонтана, и весь интерьер как бы замкнут ночным небом.

Роджер. А вот Цейлон — жемчужина Востока!

Альма. А эта молоденькая толстушка — кто она?

Роджер. Мама в охотничьем костюме.

Альма. Охотничий костюм толстит ее. За какими животными она охотилась?

Роджер (игриво). Бог ее знает, за какими. Подцепила она, во всяком случае, папу.

Альма. Она, значит, встретилась с вашим отцом во время этой поездки по Востоку?

Роджер. Ха-ха, вот именно!.. Он как раз возвращался из Индии, с дизентерией, и на корабле они встретились.

Альма (пересиливая гадливость). Вот как?..

Роджер. А вот руины храма, и она на самой верхушке!

Альма. Как она забралась туда?

Роджер. Вскарабкалась, наверно.

Альма. Какая предприимчивая женщина.

Роджер. О да, предприимчивая — не то слово! А вот в Бирме, на слоне.

Альма. Скажите!..

Роджер. Вы держите карточку вверх ногами, мисс Альма!

Альма. Нарочно — хотела подразнить вас;

Звонок у двери.

Мама ваша, наверно, — пришла увести вас.

Роджер. Еще только четверть одиннадцатого. Целых пятнадцать минут в запасе.

Входит миссис Бэссит.

Альма. Миссис Бэссит!

Мисс Бэссит. Я как раз ломала голову, к кому бы обратиться, и, увидев свет у вас, подумала; вот кто тебе нужен, Грейс Бэссит, — потолкуй с мистером Уайнмиллером!

Альма. Папа спит.

Мисс Бэссит. Ах, какая жалость! (Заметив Роджера.) Добрый вечер, Роджер!.. Ну и шлепнулась же сегодня утром ваша матушка! Только выскочила из земледельческого банка — я еще подумала вот так резвость, старушке-то ведь ой-ой-ой, да и комплекция слава тебе господи, и вдруг — шмяк! Я думала, ногу сломала, ей-ей! Сильно ушиблась?

Роджер. Да нет, легкая встряска.

Мисс Бэссит. Удачно отделалась, не иначе как из резины она. (Обернувшись к Альме.) Милая Альма, надо, пока не поздно, срочно уведомить доктора Бьюкенена — старик в Лайоне, в малярийной клинике, и удобнее всего позвонить вашему отцу!

Альма. Уведомить?.. О чем?

Мисс Бэссит. У вас что — уши заложило? Не слышите разве, что там у них творится с тех самых пор, как старик уехал на эпидемию? Сплошная оргия!

Альма. Мало им было позорить его седины на стороне!..

Мисс Бэссит. У меня есть приятель в мэрии, он только что позвонил и сказал, что сынок старого доктора и Роза Гонзалес взяли лицензию на брак. Завтра утром их окрутят!

Альма. Это… точно?

Мисс Бэссит. Что ж я, по-вашему, врать стану?

Альма. Зачем… зачем это ему?

Мисс Бэссит. Август — многие бесятся! Связано, говорят, с падающими звездами. И еще, вполне возможно, с двумя или тремя тысчонками, которые он просадил в казино. Деньжат нет — пришлось собой расплачиваться. (Обернувшись к Альме.) Что это вы там занялись головоломкой, Альма?

Альма (бессильный истерический смешок). Картинки не сходятся!

Мисс Бэссит (Роджеру). Вот дернула нелегкая сказать ей!

Альма. Уйдите, пожалуйста! Оба!

Роджер выходит.

Мисс Бэссит. Так я и знала, что вы расстроитесь. Спокойной ночи, Альма! (Уходит.)

Из дома напротив доносится музыка в стиле фламенко; там топочут ногами и бьют в ладоши.

Освещается кабинет, в нем звонит телефон. Входит Джон с бутылью шампанского в руке, глазеет на аппарат, который не перестает трезвонить.

Альма (подойдя к телефону). Междугороднюю, пожалуйста… Будьте добры, дайте мне Лайон, малярийную клинику… Мне нужно вызвать доктора Бьюкенена.

Джон у себя в кабинете направился было к телефону, но вошедшей следом, Розе удалось опередить его: протянув к трубке свои унизанные перстнями пальцы, она быстро хватает ее и тут же снова вешает.

Джон. А вдруг я срочно нужен кому-то?

Роза. Никому ты так срочно не нужен, как мне! (Откинулась на столик.)

Музыка. Знойное объятие. Комната в доме Уайнмиллеров погружается в темноту. Телефон в кабинете у Джона снова звонит.

Роза накрывает трубку рукой.

Джон. Может, кровью кто истекает.

Роза. Ты истекаешь. Чуть-чуть. На лице у тебя кровь.

Джон. Не обходилось еще без этого. Ты всегда или куснешь или царапнешь. Зачем?

Роза. Затем, что не удержать мне тебя, — знаю.

Джон. Если уж тебе не удержать, та кому? Не отцу же с его медиками и медичками?

Роза. Ты мой, пока лето.

Гитара: фламенко. Резкий слом ритма сцены.

Слыхал: фламенко! Оле! Оле!

Джон. Оле! Спляши, Роза!

Роза (в экстазе). Если глаз не оторвешь от моего тела, будто глаза твои — руки, — спляшу!

Джон. Не оторву глаз от твоего тела!

Она медленно пляшет перед ним.

Роза. Завтра уезжаем вместе?

Джон. Уезжаем, отплываем, край родной мы покидаем!.. Порт отплытия — Галвестон, билеты на руках…

Роза. Две бумажки… Ты не разорвешь их?

Джон. Нет, решено — мы пускаемся в плаванье! Как это по-испански?

Роза. Viaje![6]

Джон. Viaje!.. — по Мексиканскому заливу, потом мимо всех этих островков, и все дальше к югу, к югу, пока не увидим ночью в небе золотой крест…

Роза. А тогда?..

Джон. Тогда?.. Тогда на берег, в какой-нибудь тропический порт за письмишком!..

Роза. А что в письмишке, Джонни, — «возвращайся»?

Джон. Нет! В письмишке чек на кругленькую сумму от папаши Гонзалеса.

Роза. От папы?

Джон. Конечно, на этот переводик мы и будем жить. А как же! Еще недавно я и помыслить бы об этаком не смог. А нынешнее лето все перевернуло: помышляю! И не только помышляю — жажду! Катился ли кто-нибудь вниз так стремительно, как я этим летом? Кубарем, словно камень с горы! А вот поди ж ты. каждый вечер чистый белый костюмчик! Дюжину имею! Шесть в гардеробе, пять в стирке, один на мне! И на лице — никаких следов порока: по утрам проверяю, когда бреюсь. А ведь днями тем только и занят все лето, что вспоминаю прошлую ночь и предвкушаю следующую.

Снова звонит телефон, и снова Джон устремил на него взгляд.

Роза снимает трубку.

Танцуй, Роза! Почему не танцуешь?

Роза начинает танцевать, но вдруг, зарыдав, падает на пол у его ног.

Роза. Не до танцев мне!..

Гонзалес (в соседней комнате, во всю глотку). Плевал я на все!..

Джон (протрезвев). Зачем я ему только нужен в зятья?

Роза (всхлипывая). Ты нужен мне! Мне!

Джон (подняв ее с пола). А тебе зачем?

Роза (прильнув к нему). Затем, наверно, что родилась я в Пьедрас-Неграс, и в домишке нашем была одна комната, и все мы там спали вповалку на грязном полу — пятеро мексиканцев, три гуся и бойцовый петушок, Пепе! Ха-ха! (Истерически смеется.) Здорово дрался наш Пепе! С него и повелись у папы деньжонки — ставил на Пепе и выигрывал! Ха-ха! А спали мы все вместе, и по ночам я слышала, как папа с мамой занимались любовью. Папа пыхтел и хрюкал, чтоб выказать страсть, а я все думала, как она противна, эта любовь, и как противно быть мексиканцами и спать всем в одной комнате на грязном полу, и как противно, что от всех нас смердит — ведь вымыться как следует негде!..

Теперь мелодию ведет аккордеон.

Джон. Какое это все имеет отношение?..

Роза. …к тому, что ты нужен мне. Ты высокий и стройный! От тебя хорошо пахнет! И я так рада, так рада, что ты не пыхтишь и не хрюкаешь, чтобы выказать страсть! (Судорожно обняв его.) Ах, quien sabe![7] Вдруг что случится сегодня, и достанется мне вместо тебя какой-нибудь смуглый мозгляк из папиных дружков!

Гонзалес (повелительно). Роза! Роза!

Роза. Dejalo, dejalo, papa![8]

Гонзалес (входит, нетвердо ступая). Золотые бусинки… (Подойдя к Розе, перебирает пальцами ее золотые бусы.) Джонни… (Пошатываясь, идет к Джону, лезет с пьяными объятиями.) Я тебе что хотел сказать!.. Дочурка моя Роза, когда маленькая была, увидела раз нитку золотых бус… И вот пристала: купи да купи… всю ночь проревела. А денег у меня на них не было… Собрался я утречком и на поезд. Приезжаю в город, захожу в лавку, дайте, говорю, нитку золотых бус. А приказчик мне: «Денежки покажи!» Гляди, творю, лезу за пояс и достаю… — нет, не деньги, а вот что! (Вынимает револьвер.) Есть, говорю, и денежки, есть и, кое-что еще! (Смеется.) Получила она золотые бусы! Все, что хотела, раздобывал ей либо этим (вытаскивает пачку денег)… либо этим! (Помахивает револьвером.)

Джон (отталкивая его). А ну, подальше, Гонзалес! Несет как из помойки!

Роза. Dejalo, dejalo, Papa![9]

Гонзалес (поддерживаемый Розой, пошатываясь, идет к кушетке). Le doy la tierra у si la tierra no basta — le doy el cielo! [10]. (Рухнул на кушетку.) Плевал я на все!.

Роза (Джону). Пойдем где все. А он пусть полежит, ладно? (Выходит.)

Подойдя к окну, Джон смотрит на дом Уайнмиллеров. В осветившуюся гостиную входит Альма, одетая в ночной капотик. Идет к окну, смотрит на дом напротив. Взгляды их устремлены сквозь мрак друг к другу. Начинает звучать музыка, и, словно ведомый ею, Джон медленно выходит из дому, направляется к дверям Альмы, а она всё стоит, не шелохнувшись, у окна. И только когда он уже в ее комнате, и замерла музыка, и слышен лишь шелест ветра, она медленно оборачивается.

Джон. Дверь была отперта я счел это приглашением… С залива дует ветер… несет прохладу. А голова в огне…

Альма молчит.

(Чуть приблизившись.) Молчание?..

Опустившись в большое кресло, Альма закрыла глаза.

Да… гнетущее молчание. (Подойдя к ней.) Уйду, уйду сейчас! Приложите мне только руки к лицу, a?.. (Присев на корточки.) У вечности и у шее Альмы такие холодные руки!.. (Прижался лицом к ее коленям; глаза ее по-прежнему закрыты; так они и застыли в позе, заставляющей вспомнить изваяния Богородицы, скорбящей над телом Иисуса.)

На неярко осветившейся противоположной части сцены входит в свой дом доктор Бьюкенен. Остановившись в дверях кабинета, окидывает его взглядом. В музыке Сникла тема любви — взметнулся зловеще грохочущий мексиканский мотив.

Роза (входит). Джонни! (Заметив доктора Бьюкенена, застыла в удивлении.) Простите, приняла вас за Джонни. Я Роза Гонзалес!

Доктор Бьюкенен. Это мне известно. Что тут делается в моем доме?

Роза (нервничая). Джон устроил прощальную вечеринку — мы с ним уезжаем завтра. (Вызывающе.) Да, вместе! Надеюсь, вы рады за нас; а нет — все равно: мы с Джонни рады, и папа мой тоже.

Доктор Бьюкенен. Вон из моего дома, гадина!

Гонзалес (сев, спьяна). Плевал я на все!

Доктор Бьюкенен (обернувшись к нему и угрожающе подняв свою трость с серебряным набалдашником). Забирай свою… мерзавку и убирайся прочь! (Наносит ему удар тростью.) Вон отсюда, слышишь!.. И все вы там убирайтесь с вашими пьяными девками!..

За сценой женский визг.

Весь дом загадили!.. Вон отсюда! Вон!

С трудом поднявшийся с кушетки и не очухавшийся еще от боли и изумления, Гонзалес издает яростный рев.

Роза (прижавшись спиною к анатомической схеме на стене, через силу). Не надо! Не надо, папа!

Доктор Бьюкенен (бьет тростью в грудь стоящего перед ним быка в человеческом облике). Забирай свою мерзавку, сказал я, и убирайся! Пусть все убираются вон! (Повторяет удар.)

Гонзалес снова пьяно взревел от боли и изумления. Попятившись, шарит под пиджакам.

Роза (исступленный крик). Не надо, не надо, не надо!.. (Прижимается лицом к схеме на стене.)

Выстрел. Слепящий свет. Надает трость. Музыка обращается, Полная темнота, луч света только на Розе она стоит у стены, прижавшись спиной к анатомической схеме; ее перекошенное лицо с закрытыми глазами напоминает трагическую маску.

(Протяжный бессмысленный крик.) Аааааааа… Аааааааа…

Едва слышно возникает основная музыкальная тема, и все, кроме каменных крыльев ангела, погружается в темноту.

Картина восьмая

Врачебный кабинет.

В глубине на возвышении смутно виднеется каменный ангел. Сгорбившись, сидит у стола Джон. Входит Альма с чашкой кофе на подносе. Из соседней комнаты доносятся звуки молитвы.

Голос мистера Уайнмиллера.

Боже всемилостивый и всемогущий,

Смилуйся над рабом Твоим в час его нужды,

И если будет на то воля Твоя, о Господи,

Прими его в лоно Своё и упокой его душу.

Джон. Что это он там бормочет, ваш отец?

Альма. Молитву.

Джон. Скажите, чтоб заткнулся. Нам это кликушество ни к чему.

Альма. К чему или ни к чему — вопрос уже не в этом. Я вам сварила кофе.

Джон. Не хочу.

Альма. Поднимите голову, Джон, я оботру вам лицо. (Осторожно прижимает полотенце к кровоподтекам на его лице.) Такое прекрасное, такое одухотворенное лицо! Оно обличает силу, которую грех растрачивать.

Джон. Не ваше дело. (Отталкивает ее руку.)

Альма. Вы бы подошли к нему.

Джон. Не могу. Он не захочет меня видеть.

Альма. Всему причиной его безграничная любовь к вам.

Джон. Всему причиной фискал-доброхот, позвонивший ему ночью. Кто бы это мог быть?

Альма. Это я.

Джон. Догадывался, но верить не хотелось.

Альма. Я позвонила ему в клинику, как только узнала, что вы задумали. Просила приехать и воспрепятствовать вашему намерению.

Джон. Вот и подставили его под пулю.

Альма. Возлагайте вину только на собственную слабость.

Джон. Не вам рассуждать о моей слабости.

Альма. Порой только несчастье — вроде этого — способно сделать слабого сильным.

Джон. Ах вы старая дева — рыбья кровь! Знаю я вас всех, праведников, святоши несчастные: что поп, что поповская дочка! Вся ваша напыщенная болтовня, все ваше кликушество и шаманство давно уж молью трачены — отжили свой век, а вы все цепляетесь за них! А я, видите ли, должен обслуживать ваши неврозы, снабжать вас снотворным, тонизирующим, чтоб вы с новыми силами могли пороть свою чепуху!

Альма. Обзывайте меня как хотите, но разве обязательно, чтоб эти пьяные крики слышал ваш отец? (Пытается вырваться.)

Джон. Стойте! Я покажу вам кое-что. (Заставив ее повернуться лицом к стене.) Вот схема строения человека, глядите!

Альма. Я уже видела. (Отворачивается.)

Джон. Да вы ни разу не осмелились взглянуть на нее.

Альма. С чего бы это я не осмелилась?

Джон. Со страха.

Альма. Вы… не в своем уме, должно быть.

Джон. Разглагольствуете о слабости, а сами не в силах даже взглянуть на изображение людских внутренностей.

Альма. В них нет ничего особенного;

Джон. В этом-то и ошибка ваша. Вы полагаете, что набиты лепесточками роз. Повернитесь и взгляните, полезно будет!

Альма. Как вы только можете так вести себя, когда рядом умирает отец, и винить вам…

Джон. Тихо! Выслушайте лекцию по анатомии. Видите схему? На ней изображены… На ней изображено дерево, а на дереве… три птенца. Тот, что повыше, мозг. Птенца мучит голод, а кормится он — Истиной. Досыта этот птенчик не наедается никогда, и все машет слабенькими окоченевшими крылышками да попискивает: «Еще! Еще!..» Дальше — желудок. Тоже прожорливый птенец! Но и практичный: лопает, что дают. И вот, наконец, последний птенчик… а может, первый, кто знает?.. Взгляните, взгляните на него! Точно так же, как тем двум, ему голодно и еще больше, чем тем, одиноко! А изголодался он по любви!.. Вот они все на схеме — три птенчика, три голодных крохотных птенчика на высоком иссохшем дереве!.. Поняли? — иссохшее дерево, а взлететь не могут!.. Вот я и кормлю их, всех трех кормлю — до отвала!.. А вы на своих пост наложили!.. Разве что среднего, практичного птенчика, подкармливаете понемногу — бурдой какой-нибудь… Но чтоб тех двоих напитать — ни-ни! Какая уж там любовь?! Или Истина!.. Ни того ни другого — одни только заплесневелые предрассудки! Да они у вас подохнут с голодухи, эти два птенца, — еще до того, как дерево ваше рухнет… или сгниет!.. Вот все, что я вам хотел сказать. Можете идти. Лекция по анатомии окончена.

Альма. Вот, значит, каковы ваши возвышенные идеи о том, что нужно людям. Но у вас здесь показано строение не зверя, а человека. И я… я не приемлю ни вашего понятия о любви, ни той истины, которой, как вы считаете, кормится мозг! На вашей схеме показано не все.

Джон. Вы имеете в виду тот орган, который по-испански зовется «альма»?

Альма. Вот именно — душа: как раз ее и недостает на вашей схеме. Но все равно она в нас! Пусть ее не видно, пусть, — она все-таки есть. И вот ею-то… ею-то я вас и любила!.. Ею, а не так, как вы тут объясняли!.. Да-да, любила, Джон, и чуть не умерла, когда вы меня оскорбили!

Джон (медленно повернувшись к ней, мягко). Я не тронул бы вас тогда.

Альма (не понимая). Что?

Джон. В тот вечер, в казино, я бы не тронул вас, даже если 6 вы согласились пойти наверх. Не смог бы.

Альма не отрывает от него глаз, словно предчувствуя новый жестокий удар.

Да-да, не смог бы! Правда смешно? Страшусь души вашей больше, чем вы моего тела. Были б там в не меньшей безопасности, чем каменный ангел в парке, — мне недостало бы… порядочности прикоснуться к вам…

Мистер Уайнмиллер (из-за двери). Альма! (Входит.) Ему легче немного.

Альма. Да?..

Джон берет с подноса чашку кофе.

Остыл, я подогрею.

Джон. Ничего.

Мистер Уайнмиллер. Альма, доктор Бьюкенен просит тебя.

Альма. Я…

Мистер Уайнмиллер. Он хотел бы, чтобы ты спела.

Альма. Я… я не могу… Не могу сейчас, Джон. Спойте ему, мисс Альма.

Мистер Уайнмиллер выходит в наружную дверь. Альма, обернувшись, смотрит на Джона, склонившегося над чашкой кофе, но он не поднимает глаз. Оставив приоткрытой дверь, Альма проходит в оранжевый полумрак соседней комнаты, и спустя несколько секунд оттуда доносится ее тихое пение. Внезапно поднявшись, Джон идет к двери и, медленно растворив ее настежь, проходит к отцу.

Джон (негромко, с глубокой нежностью.) Папа?..

Свет меркнет, освещен лишь каменный ангел.

Картина девятая

На заднике — осенне-блеклая предвечерняя голубизна. Оркестр вдалеке играет марш Сузы[11]; когда музыка, приблизившись, становится чуть громче, в гостиную Уайнмиллеров входит Альма. Она в халате, непричесана, выглядит так, словно перенесла затяжную болезнь; все в ней потухло, увяло, на бледном лице застыла апатия. Подходит к оконному проему, но шествия отсюда не видно, и она бессильно бредет к кушетке. Опустившись на нее, закрывает в изнеможении глаза.

С улицы входит чета Уайнмиллеров; зрелище они собой представляют забавное и нелепое. На ней лихо заломленная шляпка с перьями и ярчайшего j цвета кашне. На лице плутовская улыбка — ни дать ни взять опереточный пират. Одной рукой уцепилась за мужа, в другой — стаканчик мороженого.

Мистер Уайнмиллер. Может, ты хоть теперь отпустишь мою руку? Если б ты знала, Альма, как ужасно она себя вела! Стала посреди улицы, у аптеки «Под белой звездой», и ни шагу дальше — уперлась, как мул. С места не сдвинулась, пока не купил ей мороженого. Мне обернули стаканчик в бумагу — она обещала, что не станет есть до дому, но только лишь взяла в руки — сорвала обертку и тут же, на улице, принялась лизать!.. Всю дорогу лизала нарочно!.. Я чуть со стыда не сгорел!

Миссис Уайнмиллер (протягивая ему остатки). На, лизни.

Мистер Уайнмиллер. Нет уж, спасибо!

Альма. Ну-ну, детишки, хватит вам…

Мистер Уайнмиллер (гнев его мгновенно переключился на Альму). Почему ты не одета, Альма? Видеть не могу, как ты все рассиживаешь да рассиживаешь день за днем, словно хворь тебя точит. Ничего ведь особенного, насколько я знаю, с тобой не происходит. Ну были даже, допустим, переживания, все равно это не повод вести себя так, словно конец мира близок!

Альма. Постели я застлала, посуду вымыла, заказ на продукты сделала, белье в стирку сдала, картошку почистила, горох вылущила, стол для обеда накрыла. Чего ты еще хочешь от меня?

Мистер Уайнмиллер (резко). Хочу, чтоб ты либо оделась, либо не шлялась по дому.

Альма безучастно встает.

(Сразу же.) А ночью одевалась. Нет разве? Не беспокойся, слышал, как ты выскользнула из дому в два часа. И не в первый раз.

Альма. Сплю плохо. А прогуляюсь чуть-чуть — и засыпаю.

Мистер Уайнмиллер. Не знаю даже, что людям сказать, спрашивают о тебе.

Альма. Скажи, что я изменилась, а в какую сторону, ты и сам не поймешь.

Звуки оркестра чуть громче.

Мистер Уайнмиллер. Что ж ты теперь и останешься такой? Навсегда?

Альма. Нет, не навсегда… хоть ты, быть может, и пожалеешь об этом.

Мистер Уайнмиллер. Перестань крутить кольцо! Как ни взгляну, ты все крутишь его. Дай мне его сюда! Сними немедленно кольцо с пальца! (Схватил ее за обшлаг.)

С силой рванувшись, Альма выдергивает руку.

Миссис Уайнмиллер (восторженно). Наддай ему! Наддай!

Мистер Уайнмиллер. Ну ладно, ладно, будет!

Альма. Так-то лучше.

Звуки оркестра еще громче.

(Подходит к окну.) Шествие, что ли, какое?

Миссис Уайнмиллер. Ха-ха, а как же! Прямо на станции его встретили и кубок поднесли — здоровенный, серебряный!

Альма. Кого встретили?.. Кому… кому поднесли?..

Миссис Уайнмиллер. Да соседу нашему — ты еще все подглядывала за ним!

Альма. Это правда, отец?

Мистер Уайнмиллер (разворачивая газету). Ты что, в газеты не заглядываешь?

Альма. Последнее время нет.

Мистер Уайнмиллер (протирая очки). Ну и народ! Как стрекозы, ей-богу, — то туда, то сюда Он завершил работу, начатую отцом, покончил с эпидемией — и вот, уже славословят его. Так уж повелось в. этом мире: годы преданности и самопожертвования не в счет, а удачливый юнец пожинает лавры!

Альма медленно подошла к окну. И вдруг в него ударил яркий луч проглянувшего солнца.

Альма (вскрикивает). Вот он!

В глубине, слева на самом верху пандуса, появляется Джон. Приветственно поднимает над головой серебряный кубок. Гостиная постепенно погружается в темноту, а на Джоне — луч света.

Как изменился!.. Так быстро!..

Джон входит в кабинет, ставит кубок на письменный стол и, поглядев на него, начинает стягивать пальто. Из внутренней двери появляется Нелли с книгой в руках. Трахнула книгой об стол.

Джон (обернувшись). Ах, это вы, значит, та барышня, что дожидается меня! — мисс Бэрк так и не сказала кто.

Нелли. Представьте себе, я и есть та барышня, что дожидается вас!

Джон. Высокие каблучки, перья на шляпке, румяна!..

Нелли. Никаких румян!

Джон. Естественный румянец?

Нелли. От взволнованности.

Джон. Что взволновало вас?

Нелли. Все! Вы! Ваш приезд! Нс видали разве меня на вокзале? Я вопила вовсю, и рукой махала, как сумасшедшая! День благодарения я как раз дома сейчас.

Джон. А вообще?

Нелли. В пансионе Софи Ньюком.

Джон все смотрит на нее, не веря своим глазам.

(Достает наконец из-под мышки книгу.) Получайте свою мерзкую книгу — летом еще брала у вас. Помните, прикидывалась тогда, будто ни в чем таком не разбираюсь.

Джон. Прикидывались, значит?

Нелли. Конечно.

Он так и не берет книгу, и она швыряет ее на стол.

Ну, так как же?..

Неловко засмеявшись, он присел да стол.

Сразу уходить или язык мне посмотрите? (Высунув язык, подошла к нему.)

Джон. Боже, какой красный!

Нелли. От мятных леденцов. Хотите? (Протягивает кулёчек.)

Джон. Спасибо. (Берет один.)

Нелли хихикнула.

Джон. Что смешного, Нелли?

Нелли. У вас рот будет сладкий-сладкий.

Джон. Ну и что?

Нелли. Всегда леденец сосу перед тем, как целоваться.

Джон (не сразу). Словить вас, что ли на слове?

Нелли. Не испугаюсь. А вы?

Он ограничивается коротким поцелуем, но она, прильнув к нему и закинув ему руку за голову, не отпускает его. Высвободившись, он включает за собой свет.

Джон (задетый за живое). Где вас научили таким выходкам?

Нелли. Что я, в школу не ходила? Хот нет, любви там не учат.

Джон. Как это только назвать? Каким из ваших длинных слов?

Нелли. А это короткое словечко.

Джон. Да? (Отворачивается.) Ступайте домой, Нелли, пока мы не натворили глупостей.

Нелли. Вы считаете это глупостью?

Джон. Считаю. Ступайте-ступайте! Слышите?

Нелли. Ладно, ухожу. На Рождество снова приеду, учти те! (Выбегает, смеясь.) Пока!

Джон. Пока! (Присвистнув, утирает лоб платком.)

Картина десятая

В парке у фонтана. Ветреный декабрьский день. В глубине слева появляется Альма Подходит к каменному ангелу, смотрит на него. Опускается на колени, ощупывает пальцами надпись на цоколе.

Мисс Бэссит (выходя из ближней кулисы слева — навстречу ветру). Ну и ветер!.. Ну и ветер!

Розмери (следуя за ней). Боже мой, мисс Альма!

Мисс Бэссит. Мисс Альма, сколько лет, сколько зим!..

Альма. В понедельник видела вас в библиотеке.

Мисс Бэссит. Не замечала вас.

Альма. И не могли. У меня свободный доступ.

Розмери. Я накормлю птичек! Птички, птички, сюда! (Открыв сумочку, крошит хлеб.)

Мисс Бэссит. Это еще что такое?

Альма. Могу рыться в книгах прямо на полках. Как раз и рылась, когда вы толковали обо мне с библиотекаршей.

Розмери. Сюда, птички, сюда!

Альма. Должна вам сказать, миссис Бэссит, что вы заблуждаетесь. Я не выходила последнее время: неважно себя чувствовала, но… по стопам моей матери, как вы изволили выразиться, я не пойду.

Розмери (за сценой). Сюда, птички! Сюда! Сюда!

Мисс Бэссит. Что вы, мисс Альма, да кто мог всерьез сказать такое?

Альма. Вы сказали, миссис Бэссит.

Мисс Бэссит. Если я что и сказала, то исключительно из добрых чувств и… искреннего участия к вам! Все вас так любят, милая Альма, никто во всем городе не стал бы дурно говорить о вас! А наши маленькие собеседования — нам так недостает вас на них! Вы непременно должны возобновить свои посещения. На прошлом собеседовании Вернон читал свою пьесу в стихах.

Альма. Да?.. И как она была принята?

Мисс Бэссит. Издевательски! Оскорбления, колкости — места живого не оставили!

Розмери. Сюда, птички!

Мисс Бэссит. Но Вернон сумел стать выше этого. Что бы ни случилось, надо уметь через все перешагнуть — лишь бы не изменило мужество!

Нелли (за сценой). С Рождество-ом! (Смеется.) С Рождеством, говорю!

Мисс Бэссит. Вон эта девка Юэлл идет сюда! Не хочу с ней встречаться. Пошли, Розмери!

Розмери. Да, можно двинуться. Одни вороны, а их я кормить не стану. Все маленькие птички улетели. (Уходит в ближнюю кулису направо.)

Мисс Бэссит. С Рождеством вас, Альма! (Уходит.)

Альма (вдогонку). И вас также! (Идет налево.)

Нелли (входит навстречу ей). Мисс Альма! Вот вы где!

Альма. Нелли… Нелли Юэлл!

Нелли. Я была у вас. Заглянула только — каникулы так коротки: каждой секундой дорожишь. Мне сказали, вы в парке.

Альма. Прогуляться вышла — впервые за долгое время.

Нелли. Болели?

Альма. Не то чтоб болела… — неважно себя чувствовала. Как вы повзрослели, Нелли.

Нелли. Да нет просто одеваюсь по-другому. Как уехала в пансион, сама выбираю себе платья. А мама, когда заведовала моим гардеробом, все одевала меня так, чтоб я выглядела ребенком.

Альма. И голос повзрослел.

Нелли. А меня там дикции обучают, мисс Альма. Учусь говорить, как вы, так же отчетливо, правильно, Не «фейверк», а «фэйерверк», например. Вчера смеху было! Я все практиковалась: «фэ-йер-верк», «фэ-йерверк» и вдруг оговорилась: «фейер-веер». Джонни так хохотал!

Альма. Джонни?

Нелли. Сосед ваш.

Альма. A-а!.. Пансион, стало быть, самый фешенебельный…

Нелли, Конечно! Нас готовят блистать в обществе. Как жалко, что здесь нет общества, где я могла бы блистать… Для меня, во всяком случае, нет — из-за маминой-репутации!

Альма. Свет не клином сошелся — найдете, где развернуться.

Нелли. А о вас что я слышала — правда?

Альма. Понятия не имею, что вы слышали обо мне, Нелли.

Нелли. Будто вы забросили уроки пения и вообще стали затворницей.

Альма. Уроки я действительно вынуждена была прекратить — болела, что же до затворничества… то не я удалилась от мира, а скорее Мир от меня.

Нелли. А я вот знаю кое-кого, кому причиняете боль вы.

Альма. Боль?.. Кто же это, Нелли?

Нелли. Тот, кто считает вас ангелом.

Альма. Не могу представить, кто бы мог так почитать меня.

Нелли. Тот, кто переживает, что вы не хотите его видеть.

Альма. Я ни с кем не вижусь. Вот уже несколько месяцев. Извелась за лето!

Нелли (достает из корзинки сверток и протягивает ей). А подарок все-таки возьмите.

Альма. Как вам не стыдно, Нелли, зачем?

Нелли. Почему это мне должно быть стыдно?

Альма. Я не ждала от вас подарка.

Нелли. После всего, что претерпели с моим ужасным голосом?

Альма. Спасибо, Нелли. Я очень тронута!

Нелли. Распакуйте!

Альма. Сейчас?

Нелли. Ну конечно!

Альма. Такая красивая упаковка — жалко развязывать.

Нелли. Обожаю подарки обертывать, а уж для вас — особенно постаралась.

Альма (наматывая на пальцы ленточку). Ленточку сберегу. И эту чудесную бумагу с серебристыми звездочками — тоже. И веточку остролистника…

Нелли. Можно я вам ее приколю на жакетик, Альма?

Альма. Да-да, конечно… Как это я забыла, что Рождество на носу?.. (Разворачивает сверток — в нем отделанный кружевцем носовой платок и поздравительная карточка.) Какой прелестный платочек! (Карточку она уронила.)

Нелли. Вообще-то я не люблю дарить платки. Так примитивно.

Альма. А мне приятно получать их в подарок.

Нелли. А фирмы какой, знаете? «Мэзон Бланш»!

Альма. Неужто?

Нелли. А пахнет как — понюхайте!

Альма. «Сашэ роз»! Просто слов не нахожу выразить, как я растрогана!

Нелли. А карточка?

Альма. Карточка?

Нелли. Вы уронили ее. (Подняв карточку, передает Альме.)

Альма. Какая я неловкая! Спасибо, Нелли. «Joyeux Noel…[12] Альме… от Нелли и (медленно подняв глаза)… Джона»?..

Нелли. Он помогал мне обертывать подарки вчера вечером. Как подошли к вашему, стали о вас говорить. Не икалось вам?

Завывание ветра.

Альма (окостенело сгорбившаяся; на скамье). А вы разве… плохо обо мне говорили?

Нелли. «Плохо»?! Да мы вас до небес превозносили! И как вы повлияли на него — он тоже рассказывал!

Альма. Повлияла?

Нелли. Рассказывал о ваших беседах — таких чудесных и как вы поддерживали его летом, когда он был сам не свой… И что только благодаря вам он сумел перенести этот тяжкий удар — смерть отца. И что…

С трудом выпрямившись, Альма поднялась со скамьи.

Куда вы, мисс Альма?

Альма. К фонтану, налиться.

Нелли. …и что в ту ночь вы пришли к нему, как милосердный ангел!

Альма (отрывисто и резко рассмеявшись, у фонтана). В Глориоз-Хилле один только ангел — вот! (Наклонившись, пьет). Тело из камня а кровь — водичка минеральная.

Еще громче завывает ветер.

Нелли. Брр!.. До костей пробирает!

Альма. Пойду домой. И вам пора, Нелли, — вон еще сколько подарков разносить… (Двинулась.)

Нелли. Подождите, я ведь еще самого главного вам не…

Альма. Пойду. Всего доброго.

Нелли. До свиданья, мисс Альма, до свиданья! (Подхватила свою нарядную корзинку и, залившись пронзительным смехом, метнулась в другую сторону, юбку ее рвет ветер.)

Темнота.

Картина одиннадцатая

Спустя час. У Джона.

Очертания дома (викторианский стиль) образуют как бы архитектурную рамку интерьера; в нем один лишь неправильной формы — фрагмент стены, тот самый, на котором анатомическая схема; в целом же сцена открыта — вплоть до задника.

Крылья каменного ангела и позолоченный флюгер на одном из шпилей в глубине тронуты нежно-золотистым светом. И до самого конца картины — песня ветра; то взметнется, то сникнет.

За белым эмалевым столиком, склонившись над микроскопом — Джон.

Колокол в отдалении бьет пять, и под звуки его ударов нерешительно входит Альма. На ней рыжевато-коричневый костюм и в тон ему шляпка с перьями. Меняется освещение: пока бьет колокол, солнце за тучей — каменный ангел и шпиль в глубине тускнеют.

Затем солнце проглядывает снова.

Альма. Не желаете даже здороваться?

Джон. Мисс Альма! Здравствуйте!

Альма (за оживлением ее — панический страх). Белизна просто слепящая: глазам больно! (Смеясь, прикрывает глаза.)

Джон. Все заново оборудовано, мисс Альма.

Альма. Все заново, а схема — та же.

Джон. Так и устройство наше все то же.

Альма. Жаль — скучно! Меня ангина замучила.

Джон. А кого она здесь не мучает? Отопление ни к черту — камины!

Альма. Спереди вроде тепло, а спина мерзнет!

Джон. Вот-вот, а вышел в другую комнату — и простыл.

Альма. Ужас!

Джон. Стукнул бы разок настоящий мороз — может, старое и что хоть в новых домах надо печи как следует класть!

Свист ветра.

Альма. Странная какая погода.

Джон. Да? Не выходил сегодня.

Альма. Ветер с залива метет огромные белые… как их?., кучевые, да?., облака! Ха-ха! Он словно поклялся во что бы то ни стало сорвать мне перья со шляпки… как тот наш фокстерьер — помните, мы держали — Джекоб была его кличка… — цапнул мне как-то перья со шляпки и давай носиться по двору, точно с трофеем каким!..

Джон. Джекоба помню. Куда он девался потом?

Альма. Джекоб? Таким стал немыслимым воришкой, что пришлось отправить к знакомым, в сельскую местность. Так что дни свои он кончил сельским сквайром. О его подвигах просто легенды…

Джон. Сядьте, мисс Альма.

Альма. Я вам, наверно, мешаю?..

Джон. Нет-нет… Мне сообщили о вашей болезни, и я звонил. Отец ваш сказал, что врач не нужен.

Альма. Я нуждалась только в отдыхе… Вы большей частью были в отъезде…

Джон. В Лайоне, в клинике. Доводил до конца начатое отцом.

Альма. …Увенчав себя нежданно-негаданно славой!

Джон. И искупив прегрешения честным трудом!

Альма. Хочу сказать вам — пусть лучше поздно, чем никогда, — как я рада, как счастлива за вас. И как… как горжусь вами. Почти так же, наверно, как отец ваш… если бы он… А вы… вы теперь счастливы, Джон?

Джон (с неловкостью, не глядя на нее). Примирился с жизнью. Чего еще желать?

Альма. Чего еще? Многого. Исполнения мечтаний — пусть даже самых несбыточных.

Джон. Лучше довольствоваться малым.

Альма. Не согласна! По мне — стремись как можно к большему, но приготовься и к неудаче. (Встала, подошла к окну.) Да, прихворнула я. Помните, вы сказали летом — у меня доппельгенгер. Меня все мучило это, и я разыскала наконец в справочнике… Не знаю, благодарить вас или нет, но теперь поняла во мне как бы второе «я», скрытое!.. Да, неважно я себя чувствовала… Одно время было такое ощущение, будто вот-вот умру…

Джон. Когда же оно было у вас, это ощущение?

Альма. В августе. Сентябре. Но теперь его уж развеял ветер с залива — развеял, как дым, и знаю, что не умру. А был бы такой простой исход!..

Джон. Как сердце, не беспокоит? (Предпочел укрыться за профессиональной маской; достает серебряные часы, слушает ее пульс.)

Альма. Так-так. А теперь — стетоскоп.

Взяв со стола стетоскоп, он расстегивает ей жакетик. Она смотрит на его склоненную голову, и вот ее руки в перчатках сами собой поднялись и медленно, непроизвольно опустились ему на макушку. Он неловко встает, а она вдруг приникла к нему и прижалась ртом к его губам.

Что же молчите? Язык проглотили?

Джон. Что мне сказать, мисс Альма?

Альма. Решили вернуться вспять — снова «мисс Альма»?

Джон. Мы и не переступали эту черту. Альма. Как же не переступали? Так близки были — почти дышали одним дыханием.

Джон (смущенно). Не знал. Не чувствовал. Альма. Да? А я так знала. Чувствовала. (Ласково прикоснулась рукой к его лицу.) Вы что — бриться стали аккуратнее? Раньше порезы на подбородке были — цветочной нудрой присыпали… Джон. Бриться стал аккуратнее.

Альма. Тогда понятно. (Пальцы ее всё на его лице — легкие прикосновения: вверх — вниз, словно читает свою книгу слепой.)

Он испытывает смущение и неловкость. Осторожно убирает ее руку.

Теперь уж, значит… невозможно?..

Джон. Не пойму, о чем вы.

Альма. Прекрасно понимаете! Так постарайтесь же быть честным со мной. Я ответила вам как-то отказом. Вы помните, конечно, когда; и петушиный бой помните, и истошный рев оттуда… А теперь вот я передумала, нет, не то даже — просто девчонка, которая ответила вам отказом… ее нет больше: умерла еще летом… в дыму задохнулась: горело у нее что-то внутри. Так вот, ее уже нету в живых, этой девчонки, но она мне… колечко оставила — видите? То самое, которым восторгались вы, — топаз с жемчужинками… И еще сказала она, когда колечко мне надевала на палец: «Помни, — сказала, — я умираю нищей, с пустыми руками, так ты уж позаботься, чтоб хоть в твоих что-то было!» (Сбросила перчатки, снова стиснула руками ему голову.) «А как же гордость?» — спрашиваю. «Отбрось ее, — говорит, — раз мешает взять то, что нужно тебе позарез!»

Джон взял ее за руки.

Тогда я говорю: «А что, если я не нужна ему?» И не расслышала, что она в ответ, — может, даже вообще не ответила: губы ее уж не двигались… да и дышать она, видно, перестала!

Он осторожно снял с лица ее молящие руки.

Нет?

В немом страдании Джон качает головой.

Итак, отказ!

Джон (через силу). Я слишком уважаю вас, чтобы лгать. Хотите начистоту?

Она чуть кивнула.

В нашем споре победили вы.

Альма В каком… споре?

Джон. Насчет схемы.

Альма. А… схемы! (Побрела туда; запрокинув голову и сцепив перед собой пальцы рук, словно вглядывается в схему закрытыми глазами.)

Джон. Нашпигованы мы, как видите, не лепестками роз, и любая из напиханных в нас гадостей для чего-нибудь да нужна; и нет вроде места ни для чего другого…

Альма. Не так…

Джон. …И все же вы были нравы — признаю: есть в нас еще кое-что — нематериальное… легкое и неуловимое, точно дым… Его-то и производит вся эта наша гнусная машинерия, да и существует только ради него. Глазами не увидишь, в схему не вставишь, и все же теплится в нас!.. И как уяснишь себе это, — вся наша вечная маята… вся бестолковщина наша обретает сразу новый смысл… ну вот как… как в лаборатории: бьешься, бывает, бьешься — и вдруг озарит!.. Не поняли, нет?

Грозно, что есть мочи, загудел ветер — точно поет невидимый хор. Оба чуть обернулись, Альма даже подняла руку к перьям на шляпке, словно на улице.

Альма. Нет, почему же! Вы тщитесь уверить себя, что между нами возможна духовная связь, иной нам больше не нужно:

Джон. Как убедить мне вас, что я искренен?!

Альма. Не убеждайте — готова поверить. Не хочу только, чтоб судачили обо мне: бедняжке не выздороветь, но доктор поддерживает в ней бодрость. (В голосе ее появилась сила и резкость.) Я и вправду, видно, больна: есть такие натуры — бессильные, раздвоенные, — мелькают тенью среди вас, цельных и крепких. Но бывает, что и в нашем хилом народце пробуждается сила — сами в себе находим, по необходимости. Вот и во мне сейчас такая. Так что не стоит меня обманывать.

Джон. Я не обманывал вас.

Альма. И утешать не стоит. Мы здесь на равных. Вы сказали давайте начистоту. Давайте! Но тогда уж как на духу — без уверток, без утаек, без стыдливости даже! Я люблю вас — это уже не секрет. Да и не было никогда секретом. Люблю давно, с тех самых пор, как попросила вас прочесть пальцами имя ангела в парке. О, как мне помнится наше детство… томительно долгие дни — я после школы дома, усадили за музыку, а в окно: «Джонни, Джонни!» — приятели ваши по играм. И как все во мне отзывалось — одно лишь имя ваше услышу! И как мчалась к окну, когда вы затеете возню на крыльце! Или приметесь по пустырю гонять с друзьями, а стану, бывало, подальше — за целых полквартала, чтоб только из виду не упускать ваш изодранный красный свитер. Вот когда они начались еще, муки любви, и уж не проходили с тех пор, только все горше меня терзали. Всю свою жизнь, день за днем, провела я близ вас — хилое раздвоенное созданьице, и ваша сила, ваше гордое одиночество внушали мне поклонение и трепет… Вот вам моя исповедь! А теперь ваша почему у нас так все: получилось? Почему я потерпела крах? И почему сами вы, так близко близко подойдя ко мне, не сделали еще один шажок?

Джон. Все эти три или четыре раза, когда мы бывали вместе…

Альма. Так мало?

Джон. Да, раза три-четыре, больше мы не встречались… Так вот, каждый раз мы оба словно пытались что-то найти в другом, — сами не зная, что ищем. Телесным влечением это не было, хоть я вроде и вел себя однажды соответственно — помните, в казино, вы еще сказали, что я не джентльмен… Нет, не физическая услада нужна мне была в вас!..

Альма Знаю, вы уже как-то…

Джон. Вы и не смогли бы мне ее дать.

Альма. Да, тогда не смогла бы.

Джон. Но было в вас зато другое.

Альма. Что же?

Он зажег спичку. Машинально, сам того не сознавая, держит над ее пламенем согнутую ладонь — согреть. Спичка кухонная, длинная, пламя — яркое. Оба глядят на него с грустным и поначалу даже недоуменным просветлением. Пламя уже вот-вот лизнет его пальцы, но Альма наклонилась, дунула, и оно погасло. Она надевает перчатки.

Джон. Вы не сумели найти этому имя, я не сумел распознать. Думал, так просто — чопорность пуританская; отблески пламени принял за сверкание льда. Пусть и теперь я не все еще понял, но знаю: то было пламя… Знаю, уверен в этом, так же как в том, что ничего не видел на свете прекраснее ваших глаз, ничего Не слышал чудеснее голоса вашего… И глаза ваши, и ваш голос — от них такое тепло… хоть вроде они и совеем отдельно от вас, от тела вашего…

Альма. Вы говорите так, словно тела моего для вас уже нет, хоть только что щупали мне пульс. А оно существует, как бы вы ни старались сбросить его со счетов! Спасибо хоть за откровенность. Мы поменялись ролями — и вот она месть! Вы пришли к моей точке зрения, я — к вашей, точно в гости решили сходить друг к другу в одно и то же время и не застали один другого дома: дверь на замке, звони — не дозвонишься! (Засмеялась.) Я пришла вам сказать, что теперь мне не так уж важно, джентльмен вы или нет, а вы убеждаете меня сохранить порядочность, остаться леди. (Вымученно смеется.) Роли переменились, и вот — месть!.. У вас эфиром пахнет голова кружится…

Джон. Я открою окно.

Альма. Прошу вас.

Джон. Вот так.

Альма. Спасибо — лучше. Помните, вы давали мне белые таблетки. Я израсходовала их — хотела бы еще.

Джон. Я выпишу рецепт. (Склонившись над столом, пишет.)

В гостиной — Нелли, они слышат ее голос.

Альма. У вас в гостиной посетительница, Джон, Одна из моих учениц по вокалу. Самая молоденькая, самая хорошенькая и — наименее одаренная. Та, которой вы помогли завернуть для меня этот платочек. (Вынув платок, подносит его к глазам.)

Дверь чуть приоткрылась, в щелочку заглянула хихикающая Нелли. На жакетике ее приколота ветряка остролистника. С веселым хохотом распахнула дверь, бросилась к Джону, прижалась к нему, визжа по-ребячьи.

Нелли. Весь город обегала и всем раззвонила!

Джон. Раззвонила? Что?

Нелли. Радостную весть!

Джон (поверх ее плеча смотрит на Альму). Мы ведь решили никому не сообщать пока.

Нелли. Не смогла удержаться. (Обернувшись.) Альма, милая, а вам он сказал?

Альма (тихо). Не было нужды, Нелли, я все поняла… по именам вашим вместе… на карточке!

Нелли бросилась к Альме и обняла ее. Через плечо Нелли Альма смотрит на Джона. Он разводит руками, словно пытаясь сказать что-то. Безнадежно улыбнувшись, она качает в ответ головой. Закрыла вдруг глаза, кусает губы, потом отпускает Нелли с преувеличенно веселым смешком.

Нелли. Значит, самой первой узнали вы!

Альма. Я горжусь этим, Нелли,

Нелли. Взгляните на палец! Так и подмывало сказать вам об этом подарке! Но удержалась.

Альма. Ах, какой прелестный солитер! Прелестный! Впрочем, солитер здесь неподходящее слово: оно означает — один, отдельный, а этот брильянт означает — вместе, вдвоем! Он слепит меня, Нелли… больно… глазам больно!..

Схватив Нелли за руку, Джон притянул ее к себе. Почти через силу Альма поднимает лицо: оно залито слезами. Кивком головы поблагодарила Джона за то, что отвлек от нее внимание Нелли.

Берет перчатки и сумочку.

Джон. Извините ее, мисс Альма: она еще такой ребенок!

Альма (беззвучно засмеявшись). Мне пора.

Джон. Рецепт не забудьте.

Альма. Ах да, где он?

Джон. На столике.

Альма. Сразу же и зайду с ним в аптеку!

Нелли (пытаясь вырваться из объятий Джона, тот держит ее, чтоб она не могла взглянуть на Альму). Не уходите, Альма! Пусти меня, Джонни, пусти! Ты так меня сжал, что я дышать не могу!

Альма. До свиданья.

Нелли. Альма, милая, обязательно споете у нас на свадьбе! Весною, в Вербное воскресенье! «В садах Эдема глас прошелестел».

Альма затворяет за собой дверь. С выражением муки на лице Джон плотно сомкнул глаза. Осыпает поцелуями лоб,

Картина двенадцатая

В парке, близ каменного, фонтанного ангела. Вот-вот опустятся сумерки.

В освещенный участок сцены входит Альма. Медленно подошла к фонтану, наклонилась, пьет. Достала из сумочки маленький белый пакетик, начинает разворачивать его, и в это самое время вблизи проходит молодой человек в клетчатом костюме и котелке.

У скамьи он задержался, и взгляды их встретились. Вдалеке гудок паровоза. Молодой человек откашливается. Снова паровозный гудок. Молодой человек двинулся к фонтану; глаза его устремлены на Альму. Та в нерешительности медлит — белый пакетик еще не развернут. Потом идет к скамье и так же нерешительно останавливается перед ней. Молодой человек засвистел, сунув руки в карманы. С нарочитым безразличием и как бы случайно поглядываете через плечо. Неуверенным жестом Альма поднимает вуаль.

Бросив свистеть, он покачивается на каблуках. Снова гудок паровоза. Молодой человек вдруг поворачивается к фонтану, наклоняется, пьет. Альма кладет пакетик в сумочку. Молодой человек выпрямляется.

Альма (едва, слышно). Вода… очень холодная.

Молодой человек (живо). Вы что-то сказали?

Альма. Я сказала, вода холодная.

Молодой человек. Совершенно верно: холодная и страшно приятная!

Альма. Она всегда холодная.

Молодой человек. Вот как?

Альма. Да-да. Даже летом. Источник очень глубокий.

Молодой человек. Вот, значит, почему она холодная.

Альма. Глориоз-Хилл славится своими артезианскими колодцами.

Молодой человек. Не знал этого. (Судорожно вынимает руки из карманов.)

Альма (его юношеская неуклюжесть помогает ей собраться с духом). Вы не здешний?

Молодой человек. Проездом… — я коммивояжер.

Альма. Ах, вы коммивояжер — в разъездах всё! (Негромко смеется.) Такой молоденький — они больше старые и толстые!

Молодой человек. Я только вступил в должность… «Красный гусь» — обувная фирма.

Альма. И ваш участок — Дельта?

Молодой человек. Да. От гостиницы Пибоди в Мемфисе до рыбных рядов Виксберга.

Альма (откинувшись на скамье, смотрит на него из-под полуопущенных век с некоторым даже, пожалуй, намеком). Интересная у вас, коммивояжеров, жизнь… но… одинокая.

Молодой человек. Вы абсолютно правы. В гостиничном номере так одиноко.

Где-то вдали снова гудит паровоз.

Альма. В любом помещении одиноко, если человек наедине с самим собой. (Глаза ее сомкнуты.)

Молодой человек (заботливо). Что с вами? Вы устали?

Альма. Я? Устала? (Собралась было отрицать это; потом сознается со слабым смешком.) Да… Немного… Ничего — сейчас оправлюсь. Только что как раз приняла таблетку со снотворным.

Молодой человек. Таблетку со снотворным? Так рано?

Альма. Нет-нет, я не засну от нее. Просто нервы немножко поуспокоятся.

Молодой человек. Почему вы разнервничались?

Альма. Выиграла сегодня днем спор.

Молодой человек. Чего ж тут нервничать? Проиграли бы — другое дело.

Альма. Не тот был спор, что хотелось бы выиграть.

Молодой человек. А я вот тоже нервничаю.

Альма. Из-за чего?

Молодой человек. Это моя первая служба, беспокоюсь, как дела пойдут.

Оба они с волнением ощутили вдруг ту загадочную мгновенную близость, что связывает порой незнакомцев теснее, чем закадычных друзей или давних любовников.

Альма (протягивая ему пакет). Возьмите вот таблетку поможет.

Молодой человек. Не знаю, право…

Альма. Возьмите, возьмите!

Молодой человек. Спасибо, возьму одну.

Альма. Вы и представить не можете, какая бесконечная благодать эти таблетки. Их рецептурный номер девяносто шесть — сто четырнадцать. Мне она всегда кажется, эта цифра, телефонным номером Бога!

Оба засмеялись. Положив на язык таблетку, он идет к фонтану запить ее.

Молодой человек (каменной фигуре). Благодарю, ангел! (Отсалютовав ему, снова направился к Альме.)

Альма. Жизнь полна вот таких маленьких благодатей. Не всеобъемлющей благодати, а удобных крошечных благодатей. Они-то и поддерживают нас. (Откинулась па спинку скамьи, полузакрыв глаза.)

Молодой человек (возвратившись). Вы засыпаете.

Альма. Нет-нет, нисколько. Просто глаза прикрыла. Знаете, какое у меня сейчас ощущение? Будто я кувшинка!

Молодой человек. Кувшинка?

Альма. Ага. Кувшинка в пруду. Присядьте, пожалуйста.

Молодой человек присаживается.

Меня зовут Альма. По-испански — душа. А вас?

Молодой человек. Ха-ха! Меня Арчи Креймер, Mucho gusto[13], как говорят по-испански. Альма. Usled habla Espanol, senor?[14]

Молодой человек. Un poquito! listed habla Espanol, senorita?[15]

Альма. Me tambien. Un poquito![16]

Молодой человек (в восхищении). Ха… ха… ха!.. Бывает, что и un poquito вполне достаточно!

Альма засмеялась — не так, как она смеялась раньше; в смехе ее сквозит усталость, но он совершенно естествен.

(Доверительно наклонившись к ней.) А чем тут можно заняться в вашем городе, как стемнеет?

Альма. Заняться в нашем городе, как стемнеет, особенно нечем, но есть тут неподалеку озеро, а на озере всякие заведения, где вам могут предложить все мыслимые удовольствия. Есть, например, на этом озере — Лунное оно называется, Лунное озеро, — есть там такое казино. Владелец сейчас, правда, новый, но, думаю, по характеру оно все то же.

Молодой человек. А какой у него характер, у этого казино?

Альма. Веселый, мистер Креймер, очень веселый…

Молодой человек. Так какого же черта мы тут сидим? Vamonos![17]

Альма. Como, no, senor![18]

Молодой человек. Ха-ха-ха! (Вскакивает.) Я позову такси. (Убегает с криком.) Такси! Такси!

Альма поднимается со скамьи и медленно идет к фонтану, сопровождаемая музыкальной фразой, вновь воссоздающей напоследок невеселый общий колорит пьесы. Став перед каменным ангелом, поднимает руку в перчатке — нечто вроде последнего прощального приветствия. Медленно поворачивается лицом к залу и все стоит с поднятой рукой — жест изумления и неотвратимости, — пока не опускается занавес.

Примечания

1

Джорджо Де Кирико (1888–1978) — итальянский художник

2

«Ласточка» (исп.)

3

Читая известное стихотворение Блейка, Альма переиначивает его, заменяя «она» на «он» и наоборот — то есть «любимую» на «любимого», «незнакомца» на «незнакомку». Переводчик взял на себя смелость поступить соответствующим образом и с отличным переводом С.Маршака (разумеется, улучшив его этим).

4

Мисс Бэссит спутала Блейка с другим английским поэтом; Эрнестом Даусоном (1867–1900), строка из стихотворения которого цитируется ею (или автором?) не совсем точно.

5

Заткнись! (исп.)

6

Путешествие.

7

Кто знает! (исп.)

8

Да, да, папа, я здесь! (исп.)

9

Оставь, оставь, папа! (исп.)

10

Подарю я землю и, если земли, мало, подарю небо! (исп.)

11

Джем Филип Суза (1854–1932) — американский композитор и дирижер, автор популярных маршей и оперетт.

12

Счастливого Рождества (фр.)

13

Очень приятно (исп.)

14

Вы говорите по-испански, сеньор? (исп.)

15

Чуть-чуть. А вы говорите но-испански, сеньорита? (исп.)

16

Я тоже. Чуть-чуть! (исп.)

17

Пошли! (исп.)

18

Ну что ж, сеньор! (исп.)

Content

Теннесси Уильямс
Лето и дым

Часть первая: Лето

Пролог

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Часть вторая: Зима

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Примечания