Лорен Де Стефано

Разрыв

Глава 1

В Атласе все еще течет река. Ее тонкая линия бежит к месту назначения, которого больше не существует. Мы пытаемся сложить мое имя, реку и меня саму, если и есть какая-то разгадка, то она умерла вместе с моими родителями. И все же эта река остается только в моих снах. Я вижу ее растворяющеюся в огромном океане, скрывающий затонувшие города, несущий старые сообщения в бутылках. Я слишком задержалась на этой странице. На самом деле я должна быть в Северной Америке, держать путь от берегов Флориды до Провиденса Род- Айленд, где только что мой брат близнец бомбил больницу про-научных исследований в области эмбрионов. Я не знаю, как много людей погибло из-за него.

Линден беспокойно передвигается:

- Я даже не знал, что у тебя есть брат – сказал он, когда я рассказала ему, почему сбежала – Но список вещей, которых я не знаю о тебе, становится все длиннее, не так ли?

Он жалеет о нашем браке и о том, что все кончено. И о том, что на самом деле ничего еще не закончилось. Моя сестра по мужу смотрит в окно, ее волосы как осенние листья под солнцем.

- Идет дождь – говорит она спокойно. Она здесь только потому, что я попросила ее. Мой бывший муж все еще не до конца верит, в то, что жить рядом с Воном опасно. Или, может быть, он действительно верит ему. Я в этом не уверена, потому что в эти дни он практически со мной не говорил. Единственное, что его интересовало, это как я себя чувствую и сказал, что скоро меня выпишут.

Я должна чувствовать себя счастливой, большинство пациентов здесь находятся в переполненных коридорах, или по дюжине в одной палате, и то если их не исключили из пациентов. У меня комфорт и отдельная палата. Госпитализация этого класса резервируется только для богатых, и именно так и случилось, что мой свёкр владеет почти каждым медицинским учреждением во Флориде. Мне потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, поскольку крови для переливания было недостаточно, а я лишилась большей ее части, когда порезала ногу в наркотическом бреду. И теперь, когда моя кровь в порядке, они хотят брать ее по не многу для анализов, чтобы быть уверенными, что я иду на поправку. Им кажется, что мой организм не сопротивлялся попыткам Вона, когда он вводил в него вирус. Я не знаю, что именно он сказал им, но он может быть везде, даже когда его нет рядом. Они говорят, что у меня интересная группа крови. Они не встретили бы такую, даже если бы люди стали сдавать свою кровь за скудную плату больницы. Сесилия говорит про дождь, чтобы отвлечь Линдена от медсестры, которая только что стерилизовала мою руку. Но это не сработало. Зеленые глаза Линдена сосредоточились на моей крови, заполняющей шприц. Я держу Атлас на моих прикрытых коленях, переворачиваю страницу. Я возвращаюсь назад к Северной Америке – единственному континенту, который сохранился, и даже он уже не единственный, есть непригодные для жизни части того, что раньше было известно как Канада и Мексика. Раньше весь мир был для людей и стран, но с тех пор он разрушен войнами настолько далекими, что о них едва вспоминают.

- Линден – говорит Сесилия, прикасаясь к его руке. Он поворачивает голову в ее сторону, но не смотрит. – Линден? – Она пробует еще раз. – Я должна что-нибудь съесть. У меня что-то голова разболелась.

Это наконец привлекает его внимание, потому как она на четвертом месяце беременности и подвержена анемии.

- Что ты хочешь любимая? – спрашивает он.

- Я недавно видела домашнюю выпечку в кафетерии.

Он хмурится, говорит ей, что она должна есть еду с большим содержанием питательных веществ, но в итоге уступает ей. Как только он покидает мою палату, Сесилия садится на край моей кровати, кладет подбородок мне на плечо и смотрит на страницу. Медсестра оставляет нас, увозя мою кровь на своей тележке для хирургических инструментов. Это первый раз, когда я остаюсь наедине со своей сестрой по мужу, с тех пор как попала в больницу. Она проводит пальцем по контору страны, вздыхает, обводя Атлантику.

-Линден злится на меня – говорит она не без раскаянья, но и не своим обычным слезливым тоном. – Он говорит, что тебя могли бы убить.

Я провела месяцы в подвальной лаборатории Вона, будучи предметом бесчисленных экспериментов, в то время как Линден бесцельно прибывал на верху. Сесилия, которая навещала меня и говорила, что поможет мне сбежать, ничего ему не говорила. Это не первое предательство с ее стороны, хотя в прошлый раз, я верю, она пыталась помочь. Она могла бы испортить эксперимент Вона, удалив иглу или вмешаться в работу оборудования. Но как мне кажется, ее цель состояла в том, чтобы попытаться вывести меня через черный ход. Но Сесилия молода, ей только четырнадцать, и она не понимает, что у нашего свекра есть планы, намного масштабнее, чем она может себе представить. Ни одна из нас не сможет противостоять ему. Даже Линден все эти годы верил ему.

Однако я спрашиваю:

- Почему ты не сказала Линдену?

Она тихонько вздыхает и выпрямляет спину. Я смотрю на нее, но она избегает моего взгляда. Не желая давить на нее виной, я перевожу взгляд на открытый Атлас.

- Линден был так убит горем, когда ты сбежала – говорит она - То сердился, то ходил печальный. Он не говорил об этом. Он закрыл дверь в твою комнату и запретил мне открывать ее. Он проводил так много времени со мной и Боуэном, и мне нравилось это, но я знаю, так было потому, что он хотел тебя забыть.

Она глубоко вздохнула и перевернула страницу в течении нескольких секунд мы разглядываем Южную Америку, тогда она говорит:

- И, в конце концов, он начал поправляться. Он обещал взять меня на весеннюю экспозицию. А потом ты вернулась, и я подумала, что если бы он тебя увидел, то это перечеркнуло бы все достижения, которые он сделал – теперь она смотрит на меня своим острым карим взглядом. – Все равно ты бы не вернулась, и я подумала, что помогла бы тебе с побегом, и он никогда бы об этом не узнал. И мы могли бы просто быть счастливыми.

Последнее слово она говорит так, будто это самая страшная вещь в мире. Ее голос прерывается. Год назад от всего этого она устроила бы истерику. Я помню как в последний день перед побегом, я слышала ее крики и плач далеко-далеко, когда оставила ее, тогда она поняла как предала нашу старшую сестру по браку, Дженну, сказав нашему свекру о планах Дженны в помощи с моим побегом. Это только помогло избавиться от нее. Но с тех пор Сесилия стала взрослой, выносив ребенка и потеряв не одного, а двух членов своего брака в столь юном возрасте.

- Линден был прав, - говорит она – Ты, возможно, была бы мертва, и я… - она тяжело глотает воздух, но не прячет своих глаз от моих. – Я не была бы в состоянии простить себя. Я сожалею, Рейн.

Я обнимаю ее за плечи, и она прислоняется ко мне.

- Вон опасен – говорю я, глядя ей в глаза.- Линден не верит, но это правда.

- Я знаю.

- Он следит за каждым твоим движением, он следит за мной.

- Я знаю.

- Он убил Дженну.

- Я знаю, я знаю.

- Не позволяй Линдену уговорить тебя довериться ему – говорю я – Не допускай ситуации, оставаться с ним наедине.

- Ты можешь убежать, но я нет, - говорит она – Это мой дом, это все что у меня есть.

Линден кашляет стоя в дверном проеме, Сесилия останавливает его , взлетая на цыпочки, чтобы поцеловать и забрать обед из его рук. Она игнорирует намеки оставить нас наедине. Это раздражало меня в браке, но прямо сейчас это облегчение. Она открывает контейнер и устраивается на стуле, положив свои отекшие ноги на подоконник. Я не знаю, что именно хочет сказать мне Линден, я знаю только одно, он желает, чтобы разговор был строго между нами, и я этого боюсь. Я наблюдаю, как Сесилия откусывает краешек пирожного и сдувает крошки со своей рубашки. Она знает, что Линдену не комфортно, но она так же знает, что он не попросит ее уйти. Потому, что она беременна и потому что она единственная жена, которая у него осталась. И которая по-настоящему любит его. Линден поднимает чертеж, брошенный на стул, садится и пытается заняться изучением дизайна собственных зданий. В какой-то степени мне его даже жаль. Он никогда не имел достаточно авторитета, чтобы попросить то, что он хочет. Мне кажется, что разговор, которого он так жаждет, должен заставить меня почувствовать себя виноватой и жалкой. Я слишком ему обязана.

- Сесилия – зову я.

- Мм…? – мычит она, и крошки падают с ее губ.

- Оставь нас на пару минут.

Она смотрит на Линдена, он смотрит на нее, но она не возражает. Она вновь переводит взгляд на меня.

- Хорошо. – вздыхает она – Мне все равно хочется пи-пи.

Как только она уходит, прикрыв за собой дверь, Линден закрывает свой блокнот.

- Спасибо – говорит он.

Я приподнимаюсь, убирая листы со своих ног и киваю, избегая его взгляда.

- Что такое? – спрашиваю я.

- Завтра тебя выписывают – говорит он, садясь возле моей кровати. – У тебя есть какой-нибудь план?

- Я не очень хорошо строю планы – говорю я – Что-нибудь придумаю.

Он хмурится:

- Как ты найдешь своего брата? – спрашивает он – Род-Айленд в сотнях миль отсюда.

- Одна тысяча триста миль. – говорю я – Правда. Я читала.

- Ты еще не поправилась – говорит он – Тебе нужно отдохнуть несколько дней.

- Я должна двигаться дальше – я закрываю Атлас – Мне некуда больше идти.

- Ты же знаешь, что это не так, у тебя есть… - он вздыхает – Ты можешь вернуться…

Он собирался сказать «домой». Я не отвечаю, и тишина наполняет все вокруг, то, что хочет сказать Линден – это слова фантомы, призраки которые преследуют мелкую пыль, купающеюся в лучах солнца.

- Или есть другой вариант – он начинает снова – Мой дядя.

Наверно эта фраза подстегнула меня посмотреть на него слишком заинтересованно, потому что это его позабавило.

- Мой отец отрекся от него много лет назад, когда я был маленьким, – говорит он – Я должен делать вид, что его не существует, но он живет неподалеку отсюда.

- Он брат твоего отца? – спрашиваю я скептически.

- Только что об этом вспомнил – говорит Линден. – Он немного странный, но Роуз его любила. – Он произносит последнюю фразу, смеясь, его щеки заливает румянец, и я чувствую себя лучше.

- Она с ним встречалась? – спрашиваю я.

_ Только однажды – говорит Линден – Мы ехали на вечеринку, и она наклонилась к сиденью водителя и сказала: «Я устала от этих скучных вечеринок. Отвезите нас в другое место». И я дал адрес моего дяди, и мы провели вечер там. Пили кофе с крошками от торта, худший из всех, что мы пробовали.

Впервые после ее смерти, он вспоминает о ней, не морщись от боли.

- А то, что мой отец ненавидит его, сделало моего дядю гораздо более привлекательным для нее – продолжает Линден – Он, слишком настоящий для моего отца, и по общему признанию немного странный. Я должен держать это в секрете, что я к нему приезжаю.

Линден переходит на мятежную сторону. Кто бы мог подумать! Он протягивает руку и прячет прядь моих волос за ухо. Это происходит по привычке, и он отдергивает руку назад, когда осознает свою ошибку.

- Прости – бормочет он.

- Все хорошо… - говорю я – Я подумаю об этом – мои слова выходят быстро и неуклюже. – То, что ты сказал, я имею в виду… я подумаю об этом.

Глава 2

Сесилия выглядывает в открытое окно лимузина, ее волосы развиваются на ветру, как ленты, пойманные на крючок. Боуэн на руках у своего отца, протягивает руку, чтобы их поймать. Я поражена тем, насколько он вырос, пока я была далеко. Он плюшевый мишка - мальчик коренастый и доброжелательный, с румяными щечками. Он родился с темными волосами и ярко голубыми глазами, которые теперь стали карими. Его волосы медно-светлого цвета, которые, я так думаю, были у Сесилии, когда она была ребенком, хотя об этом мы никогда не узнаем. У него ее дерзкий подбородок, ее тонкие реснички. С каждым днем черты Линдена исчезают с его лица. Он красив. И Сесилия без ума от него. Я никогда не видела, чтобы кто-то любил свое дитя так же как она. Даже сейчас, когда она смотрит на небо, что-то заставляет окунуться в прошлое, когда она поет колыбельную для него. Я узнаю стихотворение из книги в библиотеке, Дженна читала их вслух, сидя на полу. И пение лягушек в бассейнах ночью. И сливовые деревья, одетые в белое. Малиновки с оперением цвета огня, свистящие на низком проволочном заборе. Солнце садится, делая мир оранжевым. Я держу кулаки на коленях, это все непросто. Я не могу поверить, что Вон разрешил пользоваться его лимузином. Может он пытается быть хорошим в глазах Линдена, манипулирует им, ведь Линден подавлен, а это надежный план. Я в ужасе жду, когда водитель отвезет нас обратно. И меня заберут в особняк. Но мы едим по сельской дороге и поэтому страх начал отступать. Прошла минута, пока мы миновали все здания. Осталось только трава и деревья, что изредка мелькают за окном. Сесилия прекращает петь, чтобы спросить:

- Где мы? – и откидывается на спинку своего кресла.

- Где-то в сельских районах - говорит Линден – трудно сказать. Я не знаю названия улиц.

Сесилия забирает ребенка, затем поднимает его над головой, издает странные звуки и целует его в живот, он смеется, заставляя ее улыбаться.

- Это за поворотом – говорит Линден водителю - Следуйте по бездорожью, по следам шин.

Даже лимузин, с его плавной ездой, трясется по неровному ландшафту, и несколько минут спустя мы подъезжаем к единственному зданию в поле зрения, двухэтажному кирпичному дому, который выглядит таким же старым и надежным, как особняк. Но он намного меньше. Вокруг него полдюжины непромокаемых брезентов, похожих на темнокожих призраков в форме автомобиля. Есть обветшалый сарай и ветреная мельница. Крыша чем-то покрыта и как-то неправильно. Сесилия сморщив нос, поворачивается к Линдену:

- Мы не можем оставить ее здесь – говорит она – Это место похоже на кладбище старых автомобилей.

- Тут не так плохо как ты думаешь – говорит он.

- Там фольга на крыше.

- Это солнечные батареи – терпеливо поправляет Линден – Таким образом, он тратит меньше энергии.

Сесилия открывает рот, чтобы возразить, но я говорю:

- Это всего на пару дней. Выглядит вполне нормально.

Я не говорю, что это на ступень ниже от роскоши особняка, зато он так хорош, как любой из домов, где я выросла. И солнечные батареи не являются редкостью в Манхэттене, где многие не могут позволить себе электричество.

Лимузин останавливается, и я открываю дверь по быстрее, боюсь, что снова пустят усыпляющий газ или дверь закроется или будут змеи, которые выползают через вентиляционные отверстия, чтобы меня задушить. Сейчас ранний вечер и без цивилизации вокруг, я вижу и чувствую тьму, распространяющуюся вокруг меня со всех сторон. Звезды яркие, излучают все оттенки голубого и розового цветов, образующие одинокое продолговатое облако. Линден встает рядом со мной и следит за моим взглядом в небо:

- Когда я был маленьким – говорит он – Мой дядя называл мне все созвездия, но найти их я никогда не мог.

- Но ты знаешь, которая из них Полярная звезда – напоминаю я ему. Я помню, что об этом он говорил Сесилии, и она была обескуражена отсутствием романтизма.

- Верно, вот здесь – говорит он, касаясь моей руки.

- Это хвост Малой медведицы – говорю я, указывая пальцем вдоль соответствующих звезд – Это мое любимое созвездие, потому, что оно похоже на бумажного змея.

- Я и правда вижу ее – говорит он тихо, словно этому удивляясь. – Но мне казалось, что Малая медведица напоминает красильщика.

- Возможно, но мне все же кажется, что она похожа на бумажного змея. Именно так я себе ее и представляю.

Он поворачивается ко мне, и я чувствую его дыхание, от которого хочется упасть в обморок.

Я не отвожу взгляда от звезд. Мое сердце бьется. Воспоминания нахлынули волной, воспоминания о его пальцах расстегивающих мою обувь, медленно двигающихся по поясу моего красного вечернего платья. Его губы на моих. Темнота моей спальни, обвитой плющом, бокалы для шампанского, ночь, мы пришли домой поздно. Снег, падающий на его плечи и темные волосы, словно ночь, мы сказали друг другу «до свидания». Сесилия хлопает дверью машины, возвращая меня к действительности.

- Если Рейн остается сегодня здесь – говорит она – Я хочу удостовериться, что в этом месте ей ничего не угрожает.

Я открываю рот, чтобы отругать ее за грубость, сказать, что дядя Линдена был достаточно добр, чтобы позволить мне остаться и просить большего, это значит быть не благодарной. Она едва доходит мне до плеча, и я не представляю, как именно она справится с безумцем, если я не могу. Но слова не хотят выходить. Мысль о моей единственной сестре по браку возвращает меня в особняк, и мои ладони потеют. Она была в безопасности, пока Вон не обращал на нее внимания, но теперь когда она узнала, чем он занимается в подвале, она начинает понимать на что он способен, я волнуюсь за ее безопасность.

- Мой дядя не сумасшедший – говорит Линден и снова открывает дверь лимузина, вытаскивая чемодан, который прыгал по всему полу по дороге сюда.

- Почему тогда твой отец так его ненавидит? – спрашивает Сесилия.

Отец Линдена не имеет право судить, кто безумен, а кто нет, но и об этом я тоже не говорю. Я снова сажусь в кресло автомобиля и откидываюсь на спинку. Я чувствую себя невесомой\. Звезды крутятся и вертятся, кажется Линден прав, мне нужно отдохнуть, прежде чем снова отправляться в путь. Я вижу вокруг пустоту. Мир настолько далек. Все эти усилия, все в пустую. Я была в подвале у Вона больше двух месяцев. Два месяца прошли как десять минут. Габриэль наверно думает, что я умерла. Так же как и мой брат думает, что я умерла. Там было так много грусти и так много уныния, что мой организм работал как защитный механизм, чтобы оградить меня от мыслей о нем. Моя голова немеет и мои кости начинают болеть, в ушах свистит ураганный ветер. Внезапно мне становится больно из-за воспоминаний. Сесилия и Линден спорят о том, есть ли лекарство от безумия, но их разговор прерывается, потому что они начинают перебивать друг друга. У Линдена железное терпение, но Сесилия всегда найдет способ довести любого.

- Ты в порядке - спрашивает Сесилия, и я понимаю, что они ушли от меня вперед на несколько ярдов. Линден поворачивается чтобы проследить за мной, через его плечо переброшена сумка для пеленок Боуэна, в его руке чемодан: он упаковал кое какую одежду из моего бывшего гардероба. Я киваю и следую за ними. Когда Линден стучит в дверь, ему никто не отвечает. Он стучит сильнее в окно, единственное которое мы видим.

- Дядя Рид? – зовет он, стуча по стеклу.

- Он знает о нашем приезде? – спрашиваю я.

- Я говорил ему на прошлой неделе, когда был здесь – отвечает он.

- Как часто ты здесь бываешь? – недовольно произносит Сесилия – Ты никогда не рассказывал мне.

- Я держу это в тайне… - Линден что-то бормочет, пытаясь разглядеть силуэт за занавесками - Я вижу какой-то свет.

Он стучит настойчивее, и когда никто не отвечает, открывает дверь. Бережно придерживая голову Боуэна, Сесилия бросает пристальный взгляд в темноту.

- Линден ты уверен?

Но он уже ушел вперед. Я следую за ним, моя сестра по мужу за мной, хватаясь за край моей рубашки. Здесь настолько темно, что я могу видеть лишь силуэт Линдена, идущего впереди. Длинный коридор, деревянный пол, скрипящий под нашими ногами. Чувствуется запах кедра. Виден бледно оранжевый свет, мерцающий в комнате в конце коридора. Мы остановились в дверном проеме напротив Линдена. Я думаю, что мы попали в кухню, здесь есть слив и печь. Полки, загроможденные вещами, которые я не могу разобрать. На не большом круглом столе, в банке, мерцает свеча. Человек, сидящий там, сгорблен и почему-то похож на гигантский металлический орган. Его провода, трубы и механизмы напоминают артерии, и механическое сердце отбивает масло со стола и пальцев мужчины.

-Дядя Рид? – зовет Линден.

Мужчина ворчит, разбираясь с пассатижами и плоскогубцами. Сначала он смотрит на меня, затем на Сесилию.

- Это твои жены? – спрашивает он.

Линден кивает. Однако он не отвечает, потому, как снова возвращается к своей работе.

- Мне казалось, ты говорил, что их трое?

- Только две – говорит Линден стараясь подавить эмоции. Это дает мне передышку, ведь Дженну уже не вернуть – И мой сын – добавляет он, забирая ребенка из рук Сесилии – Боуэн.

Мужчина, Рид, долго молчит, затем снова начинает бубнить – Он не похож на тебя – говорит он. Он идет к раковине, кран вздрагивает, прежде чем вода начинает течь. Я не уверена, но в свете свечей, мне кажется, я вижу, что вода темного цвета. Рид бормочет ругательства. Затем он тянет веревку над головой, и мутным светом, качаясь, зажигается лампочка, наполняя комнату светом. Тени отражаются то тут, то там, освещая банки, трубы и непонятные части изделий, которые заполняют полки. В одном углу комнаты стоит холодильник, но мне кажется, он не работает, нет никаких признаков, что он включен. Рид подходит ближе и изучает ребенка на руках Линдена. Глаза Боуэна следят за лампочкой.

- Нет, не похож… - подтверждает Рид – Чей он?

- Он мой – говорит Сесилия. Рид фыркает:

- Сколько тебе лет? Десять?

- Четырнадцать – говорит она сквозь стиснутые зубы.

Я чувствую запах спиртного и сигарет, когда Рид останавливается передо мной. Из-за этого у меня слезятся глаза, но я просто благодарна за то, что он не похож на Вона. Он не такой высокий и немного толще, и его серые волосы похожи на непослушные волны, разбивающиеся о скалы.

- Я думал, что ты умерла – говорит он мне.

Должно быть, я выгляжу хуже, чем я думала, естественно именно это я сразу себе и представила, но Линден развеял эту мысль:

- Это не Роуз, ее зовут Рейн. Помнишь, я говорил тебе на днях.

- Ах да, верно – говорит Рид – Я плохо запоминаю имена. Обычно лучше запоминаю лица.

- Мне говорили, что я, похожа на нее, я так думаю.

- Куколка, ты могла бы быть ее призраком – говорит Рид – Вы верите в реинкарнацию?

- Она не может быть призраком Роуз – говорит Сесилия возмущенно – Они обе были живы, в одинаковый промежуток времени.

Рид смотрит на нее, так будто она только что вошла и Сесилия на дюйм придвинулась к Линдену.

- Скажи мне – просит Рид – Потому как история моего племянника была немного запутанной. Ты убежала от него, и он помогает тебе?

- Можно и так сказать, - говорю я – Но я не убегала от него, не совсем. Я ищу моего брата – в горле образуется комок вызванный взглядом Рида, его запахом и светом в этом помещении – Последнее, что я слышала о нем, это то, что он был в Род-Айленде. Он попал в беду и мне нужно его найти. И я надеюсь, что это не принесет мне много проблем.

Мои слова выходят из меня один за другим, быстро, Линден кладет руку мне на плечо и почему то это меня успокаивает. Рид смотрит на меня, рот кривит в одну сторону, он думает.

- У вас слишком длинные волосы. Вы должны их заплести, чтобы они не попались машинам на завтрак.

Я не совсем понимаю, что он мне говорит, но я отвечаю:

- Хорошо.

- Я сказал ему, что ты ему немного поможешь – говорит Линден – Ничего сложного, он знает, что ты еще выздоравливаешь.

- После автомобильной аварии, да, да. – Бормочет Рид.

Хорошо, я не знаю, что за историю рассказал ему Линден и как объяснил мои травмы, но судя по его тону, он в это не верит или просто щадит мои чувства.

- Комната там, на верху, где вы сможете разместить свои вещи. Мой племянник вам покажет. Полы ужасно скрипучие, так что прошу вас, по ночам не гулять.

Это наверно был сигнал, чтобы мы покинули комнату, потому как он опять переводит все свое внимание на хитрое изобретение на столе.

Линден ведет нас по коридору.

- О Линден – ее слова теряются в скрипе ступенек – Я знала, что ты зол на нее, но ты не можешь серьезно оставить ее здесь.

- Я делаю Рейн одолжение – отвечает он – И она может сама о себе позаботиться – он смотрит через плечо на меня. Я на два шага отстаю от него. – Не так, ли?

Я киваю так, будто меня не расстраивает эта его новая холодная сторона. Не жестокая, как у его отца, не теплая, как у мужа, который искал меня в тихие ночи. Что-то между этим. Этот Линден, он ни разу не сплетал свои пальцы с моими, никогда не выбирал меня из линии, собранных Сборщиками, уставших девушек, никогда не говорил, во множестве разноцветных огней, что любит меня. Мы никто друг другу.

Рид возможно и забыл мое имя, но он, видимо помнил, что я должна приехать, потому, как в свободной спальне горят три свечи: одна на тумбочке, две на комоде. Все, что есть в комнате это: тумбочка, комод и две односпальные кровати. Еще есть треснувшее зеркало на дальней стене, и мое отражение тонет в его темноте. Призрак Роуз. Мне почти кажется, что изображение движется независимо от меня. Сесилия бросает чемодан и мешок с пеленками на пол, когда садится на матрас. Облако пыли заполняет все пространство вокруг. Она задыхается, устраивая целое представление.

- Неплохо – говорю я, встряхивая подушку.

- Я боюсь даже спросить, есть ли здесь ванная, и можно ли ей пользоваться– говорит Сесилия.

- В конце зала – говорит Линден, потирая указательным пальцем вдоль переносицы. Обычно он так делал, когда расстраивался, из-за рисунков которые у него не получались – Возьми свечу с собой.

Сесилия выходит из комнаты, я сижу на краю кровати и говорю:

- Спасибо Линден.

Он смотрит на свое отражение в зеркале.

- Мой дядя не будет задавать никаких вопросов, если ты не хочешь – говорит он – То-есть о том, почему ты не осталась дома со мной.

Молчание плотное и неестественное, я сжимаю одеяло в кулаках и спрашиваю:

- Вы с Сесилией еще приедете сюда?

- Конечно – говорит он.

Он все еще не верит мне. О Дейдре. Я смутно помню перешептывания о ней, когда я была в наркотическом бреду и о теле Дженны, спрятанное в каком-то морозильнике. Он касался моей руки, шептал слова, которые звучали, бут-то бабочки летевшие прямиком в стеклянные окна. Я пыталась цепляться за бессмысленные вещи. Может быть когда я там лежала, я была такая жалкая, что он не чувствовал ничего другого как любовь ко мне. Но теперь он говорит, что я могу о себе позаботиться. Теперь я лгунья, которая пытается уничтожить идеальный мир, который создал для него его отец, та, что сбежала, нарушила все. Поздно, пора расстаться. Но слова вылетают прежде, чем я осознаю, что их произношу:

- Не уходи.

Он смотрит на меня.

-Не уходи – снова говорю я – И не забирай туда Сесилию. Я знаю, ты не веришь мне, но у меня ужасное предчувствие. Что-то случится.

- Я могу, позаботится о Сесилии – говорит он – Я бы и о тебе тоже мог бы позаботиться, если бы знал, что тебя так беспокоит мой отец.

Боуэн заснул на груди у Линдена, и он берет его на руки.

- Мой отец думал, что если ты так не хотела быть замужем за мной, он бы оставил тебя для себя. Из-за твоих глаз. Он хотел их изучить и зашел слишком далеко. Он это может. – Его брови срастаются, и он смотрит на ноги, изо всех сил пытаясь понять, найти логику там, где ее нет. – Он не такой монстр как ты считаешь. Просто он слишком увлекся своей работой. Иногда он забывает, что люди это люди. Он увлекся.

- Увлекся? Мне плевать. Он тыкал иглы мне в глаза Линден! Он убил новорожденного!

- Разве? Думаешь, я не знаю собственного отца? – прерывает он – Я верю ему больше, чем в то, что ты говоришь. Ты даже не смогла достойно сказать мне всей правды.

Как-то ночью, месяц назад, до того как я сбежала, именно после выставки, я была немного пьяна, мои волосы были липкими и пахли, я упала на кровать, он скользнул по моему телу и поцеловал меня. Я слышала, как ветви деревьев переговаривались друг с другом в лунном свете. И Линден говорил так близко, что я чувствовала его дыхание на своих ресницах: « Я не знаю кто ты. Я не знаю, откуда ты пришла». Его глаза светились. Мне так хотелось рассказать ему. Ночь казалась красивой и странной и я не доверила ему мои секреты. Или может быть я хотела подыграть, чтобы носить его кольцо и побыть его женой немного, прежде чем волшебство исчезнет вместе со светом луны. Теперь я молчу, и блеск исчез из его глаз.

- Если ты не любила меня, ты должна была сказать мне, я бы тебя отпустил – говорит он.

- Ты бы мог, я знаю, но не твой отец.

- Мой отец никогда не решал за меня и не говорил, что мне делать.

- Твой отец всегда решал за тебя – говорю я.

Он смотрит на меня, и я перестаю дышать. Что-то растет в глубине его глаз, что-то чего я не могу понять: любовь или злость. Что росла каждую секунду, пока я была далеко. И я хочу этого, чтобы это ни было. Хочу сохранить и держать в своих руках, как бьющееся сердце, которое было вырвано из его груди. Хочу согреть его своим теплом. Но он говорит:

- Когда Сесилия вернется, скажи ей, что я буду ждать ее в машине.

И он ушел.

***

- Я не хочу оставлять тебя здесь – говорит Сесилия, когда я передаю ей сообщение – это место выглядит так, бут-то здесь можно подцепить рак или какую-нибудь другую болезнь.

Она помнит слово «рак» из мыльной оперы Дженны. Эта болезнь была исключена из нашей генетики.

- Не думаю, что смогу поймать здесь рак – говорю я ей.

- Мне так кажется - говорит она.

Нам следует меньше шуметь, потому что Рид уже стучит по потолку. Сесилия фыркает и садится рядом со мной на кровать, потом кладет свою руку мне на плечи и смотрит на свой живот. На четвертом месяце она выглядит слишком усталой и опухшей. Ее щеки и кончики пальцев вымыты. Ее лицо и волосы влажные, она плеснула себя холодной водой, она всегда так делает, когда ее тошнит.

- Ты не заболела? – спрашиваю я.

- Все не так плохо – говорит она тихо – Линден заботится обо мне.

Я беспокоюсь о ней. Интересно, приходило ли в голову Линдену, то, что она совсем не отдохнула между беременностями. Вон знает, насколько это опасно, и он позволил это, почему то меня это беспокоит еще больше. Я боюсь, что она войдет в темный зал, спустится по лестнице и навсегда останется в лапах Вона. Думаю, что она тоже боится, потому что не двигается. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Линден поднимается за ней:

- Готова? – он стоит в дверном проеме в тени.

- Я остаюсь на ночь – говорит она. Они смотрят друг на друга. Муж и жена, то кем я никогда не являлась. Сесилия выигрывает, потому что Линден поднимает сумку с пеленками и говорит:

- Первым делом, утром я вернусь за тобой.

Через несколько минут мы наблюдаем в окно, как лимузин исчезает из виду.

Матрас грубый и твердый и Сесилия начинает храпеть, ведь она беременна. Мой ночной сон терпит поражение. Она пинает меня, так много раз, что в итоге я беру подушку и устраиваюсь на полу. Но каждая доска деревянного пола только теребит глубокую рану на моем заживающем бедре. Я представляю, как она сочится через половицы, через потолок Рида, потом кровь льется ручьем на изобретение Рида. Двигатель на столе приходит в движение. Он пульсирует и дышит. В темноте Сесилия произносит мое имя. Сначала я думаю, что она мне снится, но ее голос становится все интенсивней, пока я не отзываюсь:

- Что?

- Почему ты на полу?

Я могу разобрать лишь силуэт ее головы и руки над матрасом, взъерошенные волосы, перекинутые через плечо.

-Ты брыкаешься – говорю я.

- Извини меня. Возвращайся в кровать, я больше не буду.

Она освобождает для меня место, и я ложусь рядом с ней. Ее кожа влажная и горячая.

- Тебе не следует надевать носки на ночь – говорю я – Они греют. Во время прошлой беременности ты постоянно бредила во сне.

Ее ноги двигаются под одеялом, она снимает с них носки. Какое-то время она пытается лечь поудобнее, мне кажется, она не хочет меня тревожить, поэтому я не жалуюсь. В итоге, она укладывается на своей стороне, прижимаясь ко мне.

- Тебя тошнило, когда ты была в ванной? – спрашиваю я.

- Только не говори Линдену. Он беспокоится обо всем. Он расстроится.

Этого следовало ожидать после того, что случилось с Роуз. Но я не могу ей этого сказать. Вскоре, не смотря на мои мысли, я проваливаюсь в сон. Сквозь сон я слышу, как она говорит:

- Я часто думаю о тех девушках, которые были с нами. Которые были убиты.

Мой сон стремительно покидает меня, и я отчаянно хочу его вернуть. Даже кошмар был бы лучше тех воспоминаний. Это не то, о чем мы сестры по браку, говорили, это странная и ужасная вещь, которая нас связала друг с другом. И я не ожидала услышать это от Сесилии, которая видела себя счастливой домохозяйкой.

- Я хочу, чтобы ты знала, что я не монстр – говорит она. Я поворачиваю голову в ее сторону.

- Я знаю, что ты не такая.

- Ты однажды назвала меня так – говорит она – перед тем как сбежала.

- Я была не в себе – говорю я, убирая волосы с ее лица - В том, что случилось с Дженной, нет твоей вины.

Она тихонько вздыхает, закрыв глаза.

- Да, ты права.

В этот момент, мне кажется, что она заплачет, но она не плачет. Она только смотрит на меня. И это удивляет меня, насколько она выросла в мое отсутствие. Возможно, у нее не было выбора. Не было никаких сестер по браку, которые могли бы утешить ее. Свекр, которому она доверяла, только использовал ее, и это не то, что она могла бы рассказать своему мужу. Хочется сказать что-то хорошее, но ничего не получается. И не важно, что я скажу, Дженна мертва, и другие девочки на сборах, и девушка Сайласа, и я тоже найду свое место в канаве. Сесилия умрет и не увидит, как Боуэн растет. Мой брат рос не контролируемым, из-за горя, и я все еще далека от него, так же, как и была в прошлом году. Я полностью бессильна.

- Все время пока мы были замужем, я смотрела и воспринимала тебя, как ребенка, который не в состоянии понять, что происходит с нами – говорю я.

- Но я на самом деле была ребенком. Я не смогла справиться с тем, с чем смогла ты. Ты была настолько уверенной – говорит она – Я завидовала тебе со дня свадьбы. Я очень хотела быть похожей на тебя. Быть такой как ты – она говорит это с убеждением – Я собираюсь стать сильнее.

А вот я, в последнюю очередь чувствую себя сильной.

- Давай спать – отрезаю я.

- Рейн?

- Что?

- Я сказала Линдену, что верю тебе. Я сказала ему, что мистер Вон, действительно делал все эти ужасные вещи там внизу. – Я почувствовала надежду. Возможно, Линден поверил ей, он прислушивается к Сесилии. Ведь она не побоялась ему это сказать.

- Ты это сделала?

- Поначалу он не слушал – говорит она – Это произошло, когда ты уже была в больнице. Но он поверил, когда увидел тебя.

- Правда?

- Да – говорит она – Но когда он вернулся, он сказал, что там внизу ничего нет. Он увидел там изобретения мистера Вона и оборудование для работы, и необходимые вещи. Но никаких тел. И Дейдре там тоже не было. Он сказал, что у тебя должно быть были видения или ты представила все это.

Надежды рушатся, как карточный домик.

- Но ведь ты же видела все это? – кричу я – Ты ему рассказала?

Теперь ее пальцы перебирают мне волосы, пытаясь меня утешить.

- Я только видела то, что происходило с тобой – говорит она – Мне жаль, что я не видела всего остального. Мне жаль, что я не видела Дейдре или прислугу Роуз. Как ее там звали?

- Лидия.

- Верно, Лидия. Как я могла забыть – она говорит со мной своим снисходительным тоном, которым она обычно говорит со своим сыном. Пытается меня усмирить или притупить. Теперь я знаю почему.

- Ты не веришь мне? – спрашиваю я.

- О Рейн, мистер Вон конечно делал все эти ужасные вещи с тобой. Но ты была без сознания и так больна. Возможно, еще есть шанс…

- Это было на самом деле – кричу я, вскакивая с места – Все это было на самом деле.

С трудом поднявшись, она обнимает меня в темноте. Она шепчет мне:

- Там ничего не было Рейн.

- Он скрыл их – говорю я – Все тела, прислугу. Если бы Габриэль был здесь, он сказал бы тебе то же самое.

Сесилия садится поудобнее. Она хочет верить мне.

- Он говорил тебе, что там были тела?

- Не совсем – говорю я.

- Что он рассказывал тебе?

Я подавлена. Я падаю на подушку побежденная.

- Не важно – говорю я. Он был напичкан наркотиками, и потом одна проблема следовала за другой - У него не было шансов.

Сесилия лежит тихо и потирает мне руку, успокаивая. Мы молчим. Я изо всех сил пытаюсь справится, с тем, что я единственная видела, что Вон прячет в подвале. Но еще хуже то, что я хочу верить в то, что Линден и Сесилия правы, что ничего на самом деле не было. Возможно это и в самом деле так. Может быть, Дейдре действительно была продана другому дому, когда я сбежала, и Эдейр и Лидия тоже. Возможно, им удобно и они в безопасности и я вообразила себе это, чтобы справится с одиночеством, потому, что я была привязана к кровати, и мне было одиноко. Она очень часто навещала меня. Я начинаю перебирать все, что я узнала, у себя в голове. Вон убил Дженну, он признал это. Тело Роуз было в подвале, в тот день, когда лифты спустились вниз. Я видела ее. Я узнала ее лак для ногтей и ее светлые волосы. В моей ноге был жучок слежения. Дейдре говорила мне об этом? Или нет? Я думаю обо всех, кто работал надо мной, в то время пока я была в подвале. В моей памяти у них у всех каменные лица. И они все время молчали. Но Дейдре была со мной тепла. Она мягко разговаривала со мной, и я чувствовала себя в безопасности, ведь в том месте это было нереально. Список распадается на слова и воспоминания, которые смешиваясь, превращаются в кровавое месиво. Картинки начинают вращаться перед глазами. В конце концов Сесилия лежит рядом и я могу быть уверена, что она существует. Ее кожа потная и теплая, я это чувствую даже через рукав ночной рубашки, которую она одолжила, у меня. Я волнуюсь о том, почему она такая горячая, словно огонь бежит в ней. Я думала, что она вертится, чтобы уснуть, но я разбудила ее, потому, что она бормочет что-то бессмысленное, прежде чем открыть глаза.

- Ты и не должна верить мне – говорю я – Ты просто должна знать и верить в то, что Вон опасен и, что он способен на такие вещи.

- Я верю – говорит она – Линден, нет. Я думаю, он не прав. Он слишком чувствителен, ты знаешь?

Она поглаживает мою щеку тыльной стороной своей руки, снова и снова. Как маленькие воздушные поцелуи.

- Я думала мистер Вон желал нам добра, хотел спасти нас всех – говорит она – Я ошибалась. Я признаю, что он всех обманул, он ничего не найдет, никакого противоядия для нас. Нам осталось всем не так уж много времени. Ты сказала, что хотела найти своего брата. Так иди и найди его. У Линдена и меня есть Боуэн и этот ребенок. Я хочу провести с ними столько времени, сколько смогу. Я хочу, быть сними, до конца.

Этого всего, раньше, она не смогла бы сказать. Теперь она другая, ее голос даже не дрожит, когда она говорит:

- Если все то, что ты видела реально, то мы ничего уже не сможем сделать. У нас есть наши собственные жизни. И мы должны позаботиться, о том, чтобы прожить все оставшееся время и много чего сделать, чего не успели.

То, что она говорит ужасно и правда. Она гладит мою руку. Мы жмем руки друг другу, и я пробую понять то, что она сказала. Я жду, что она разрыдается и расплачется из-за меня. Но это уже было в ней в течении долгого времени. Я это чувствую. Пока меня не было, у нее было много времени, чтобы к этому привыкнуть. И когда позже начинаются слезы, они принадлежат мне. Моя сестра по браку уже уснула. Мне снится Линден, он стоит в дверях. Он долго смотрит на меня, его зеленые глаза, меняются каждую секунду.

- Звезды действительно похожи на бумажного змея – признает он – Но все остальное, что ты говоришь, ложь.

***

Утром я проснулась оттого, что Сесилия спрыгнув с кровати, прошла по полу скрепя босыми ногами, к окну.

- Тихо – говорю я ей, закутываясь в одеяло. В комнату проникает свет, когда она шумно одергивает штору.

- Нет, нет, нет. Ты не должна подходить к окну – кричит она мне. Я вижу панику в ее глазах. Я слышу звук двигателя под окном. Мои ноги дрожат, каждая рана болит, я иду к окну. С наружи лимузин, и фигура машет нам, говоря, чтобы мы спускались. Линден сказал, что он заберет Сесилию утром, но я тут же соображаю, и мое сердце падает куда-то вниз, Линдена здесь нет, это - Вон.

Глава 3

- Останься здесь – говорю я, в спешке натягивая джинсы под ночную рубашку.

- Подожди – кричит Сесилия, следуя за мной, пока я бегу вниз по лестнице.

- Стой – кричу я.

Снаружи ранний утренний воздух холоден и я обхватываю себя руками, чтобы согреться. Высокая трава липнет к ногам, пока я иду к нему.

- О… Она пришла в себя! – говорит он. Его голос пронизывает серое небо. Крик дроздов окунает в прошлое. Я держу дистанцию между нами и нейтральным голосом спрашиваю:

- Где Линден?

- У твоего мужа ранняя встреча с потенциальным клиентом. Он прислал меня за тобой и Сесилией.

- Конечно. ОН прислал, – говорю я, готовясь сделать шаг назад.

- Ты до сих пор злишься на меня – говорит он – Я понимаю. Но Рейн, ты такое удивительное существо. Ты должна быть польщена. Прежде чем ты появилась, я думал, что видел все. Я просто не мог не заинтересоваться.

Заинтересоваться? Я безрадостно смеюсь, облако пара вырывается из моего рта.

- Давай просто будем честными друг с другом. Если бы не я, ты была бы уже мертва – говорит он.

- Спасибо вам. Я почти умерла – говорю я – Что вы будете делать в этот раз, если я откажусь идти с вами? Сожжете этот дом?

- Я думал, что пожар улучшит этот дом, но нет. Выбор полностью за тобой – говорит он почти искренне – Я думал, что мы сможем оставить все плохое в прошлом. Что скажешь насчет возобновления статуса первой жены?

Я в ужасе открываю рот, но не издаю ни звука. Как ему удалось найти меня здесь? Маячок удален из моей ноги. Линден действительно прислал его за мной? Я знаю, что он зол, но не верю, что он мог поступить так подло. Входная дверь хлопает позади меня, и я знаю, что это Сесилия. Вон больше не может отслеживать мои передвижения, но она до сих пор его собственность. Как это работает? Где-то есть компьютер, который отслеживает наши передвижения на цифровой видеокарте? Или какое-то пищащее устройство, которое издает сигнал, каждый раз, когда мы рядом, как металлодетектор над монетами. У моих родителей был такой: отец часто находил метал для разных конструкций. Она подходит ко мне и берет меня за руку.

- Она не вернется – говорит она.

- Ты не хочешь чтобы твоя сестра по браку вернулась домой? – спрашивает Вон – Но ведь тебе было так одиноко. Настолько одиноко, что ты даже спускалась вниз в подвал, чтобы навестить ее, каждый раз, когда я уезжал из дома.

Она делает глубокий вдох, она напугана, хотя и пытается не подавать вида.

- Не ходи к нему – шепчу я ей на ухо.

Входная дверь снова хлопает, и я улавливаю запах дыма. У Рида во рту сигара, на рубашке жирные коричневые пятна.

- Никто не собирался пригласить меня на воссоединение семьи? – говорит он Вону – Ты не имеешь права приезжать сюда, младший братец. Я не могу ступить на твою собственность, а ты не можешь - на мою.

- Я просто пришел забрать то, что принадлежит мне. – говорит Вон – Одень что-нибудь поприличнее Сесилия. Расчеши волосы, и поехали отсюда.

Она до сих пор одета в ночную рубашку, которую Линден упаковал для меня, расстегнутый ворот лежит на плече.

- Я уеду тогда, когда здесь будет мой муж – говорит она – Не раньше.

- Вы слышали ребенка? – спрашивает Рид.

Вон открывает рот, чтобы что-то сказать, но плачь ребенка, прерывает его. И слова, которые он собирался сказать, превращаются в улыбку. Сесилия застывает. Вон открывает пассажирскую дверь.

- Выходи и образумь свою хозяйку.

Эль, служанка Сесилии, выходит из машины. Она прижимает Боуэна к груди, его лицо красное и влажное от слез. Сесилия сразу тянется к нему, но Вон встает у нее на пути.

- Здесь холодно дорогая – говорит Вон – И ты беременна. Ты даже не догадалась надеть пальто. Как же ты думаешь обойтись без моего присмотра, до родов? Сегодня утром ты уже пропустила свои витамины.

- Он прав – говорит Эль слишком мягко. Она смотрит под ноги и ее слова звучат заучено. Она младше Сесилии, ей девять, а может и десять, и среди всех наших слуг, она всегда была самой робкой. Я уверенна, для Вона, не составило труда ее запугать. Сесилия поджимает губы, успокаивая себя. Я знаю, она пытается не заплакать.

- Вы не можете не пустить меня к сыну.

Вон смеется, легонько касаясь пальцем кончика ее носа, точно так же как он делал, когда она была новобрачной и обожала его, потому, что не знала никого лучше.

- Конечно нет – говорит Вон – Ты сама оставила его.

Она проходит мимо Вона и он хватает ее за плечо, когда она пытается взять своего сына. Я вижу, как напряглась его рука, с какой силой он держит ее. Ее челюсть раздувается от злости. Никогда раньше он так не делал. Он всегда был в состоянии ее контролировать, как змея.

- Поедешь ты или нет – говорит Вон – Но знай, что я не позволю моему внуку оставаться в этой выгребной яме. – Он смотрит на меня и добавляет. – Как всегда это предложение распространяется и на тебя. Этот дом не был бы домом, без тебя.

- Чей дом?

Я делаю шаг назад, в удушливый запах сигары Рида. Он ничего не говорит, стоит на ступенях у двери. Это не его война. Сесилия смотрит на меня, с тем же самым сожалением, как тогда, в тот день, когда я сказала ей, что наш свекр виновен в смерти Дженны. В тот день падал снег. И мое сердце разбивается, так же как тогда.

- Я должна ехать – говорит она.

- Я знаю – говорю я ей, потому что понимаю. У нее есть Боуэн , будущий малыш и любимый муж, она должна о них заботиться. У меня есть мой брат и Габриэль, и я должна их найти. Сесилия и я, больше не можем охранять друг друга. Мы должны отпустить.

Вон отпускает ее и она бросается ко мне, обнимая меня с такой силой, что я спотыкаюсь. Я обнимаю ее в ответ.

- Береги себя – шепчет она мне в ухо – Будь храброй, хорошо?

- Ты тоже – говорю я.

Она отпускает меня, когда Боуэн начинает плакать сильнее на несколько октав. Вон ведет ее к автомобилю и ждет пока она сядет, прежде чем сказать Эль, чтобы она отдала ребенка. Сесилия хватает своего сына, но наблюдает за мной поверх его завитков. Ее нижние веки покраснели, видны следы слез на ее щеках. Мы знаем, что вряд ли еще увидимся когда-нибудь. Если бы Линден приехал ее забрать, то мы смогли бы по-настоящему попрощаться. Вон садится возле нее и закрывает дверь. Я стою и смотрю на собственное отражение в затемненных окнах автомобиля. Теперь и она ушла. Рид подходит ко мне и вместе мы наблюдаем, как лимузин скрывается за горизонтом. Он предлагает мне свою сигарету, но я качаю головой, запрещаю себе думать, заглушаю эту боль в себе. Она невыносима. На меня накатывает печаль, я хочу, чтобы она исчезла, как и мои сестры по браку.

- Не расстраивайся, куколка – говорит Рид – Наша мать плохо заботилась о Воне. Хотя, благослови ее душу, она действительно пыталась. – Он хлопает меня по плечу. – Лучше помойся, у нас есть кое какая работа.

***

Вода сочится из душа, мутная и ржавая. Но это не хуже чем, то к чему я привыкла на Манхэттене, и я в состоянии довольно чисто помыться, не стоя непосредственно под ним. Я тщательно промываю глубокую рану, что бежит вдоль внутреннего бедра и зашитую кожу.

Когда я нахожу упакованный Линденом чемодан, я вижу, что он оставил рулон бинта и бутылку антисептика, в одном из внутренних карманов, рядом с зубной щеткой, где я несомненно их найду. Он все еще думает обо мне, заботится так, как умеет только он. Все свернуто аккуратно. Плохой муж, был бы взбешен из-за того, что я ему сделала, и мечтал бы, чтобы эта рана сгнила вместе с ногой. Я перевязываю рану и пытаюсь свернуть остальную часть бинта так же аккуратно, как и было, но как у Линдена у меня не получается. Помня, что сказал Рид вчера вечером о машинах, я скрепляю волосы одной из круглых резинок, что висят на ручке двери. Эти резинки на всех дверных ручках, и болты и ржавые гвозди в стеклянных банках, сложенные пирамидами в углах. Весь дом – словно машина, будто механизмы вертятся между стенами.

Внизу в прихожей пахнет жареным салом, запах усиливается при моем приближении к кухне.

- Голодная? – спрашивает Рид. Я качаю головой.

- Я так не думаю – говорит Рид, выливая жир со сковороды в старую банку. – Ты похожа на птичку и волосы твои похожи на гнездо.

Наверно я должна была обидеться, но я не имею ничего против такой картины, какой он меня обрисовал. Это заставляет меня чувствовать себя, дикой и храброй.

- Держу пари, ты никогда не ешь. - Говорит он – Держу пари, что ты ешь кислород, как масло. Держу пари, что ты так можешь прожить много дней.

Это заставляет меня улыбнуться. Теперь я понимаю, почему Вон не любит своего брата, и почему Линден любит.

- Что ж, – говорит он, поворачиваясь ко мне лицом – Мой племянник сказал мне, что ты еще выздоравливаешь. Но по мне, ты выглядишь вполне здоровой.

Линден сказал мне, что его дядя не будет задавать много вопросов, и он не задает. Но у него есть другой способ получить развернутые ответы.

- Да. – Говорю я – Почти. Я пробуду здесь день или два. Эти дни, я могу быть полезной. Я могу, прибираться в доме. Или чинить вещи.

- Починка вещей - это хорошо – говорит он, проходя мимо меня. Я иду за ним через прихожую, через парадную дверь, на свежий майский воздух. Высокая трава и яркие цветы, качаются на ветру, как голограмма из клавиатуры Сесилии, когда она играла. Рисунок остановился в нереальном цветном карандаше.

С утра стало теплее, и я чувствую запах травы. Я думаю о Габриэле, как в прошлом году он принес мне чай в библиотеку и читал через мое плечо. Он показал эскизы лодок на страницах книги по истории, и я подумала, как хорошо было бы для нас, плыть по воде разделяющей солнечный свет. Снова и снова. Я задвигаю свои проблемы обратно. Я скоро найду его, это все, на что я могу надеяться. Рид показывает мне на строение возле его дома, которое возможно когда-то было сараем. Оно достаточно большое.

- Даже те вещи, что не сломаны, могут быть починены – говорит он. Темнота пахнет землей и металлом. – Из всего можно что-нибудь сделать, разве не так?

Он смотрит на меня, подняв бровь, бут-то ждет, что я что-нибудь скажу. Я молчу, и кажется, это его разочаровывает. Его пальцы проходятся по волосам, и он идет вперед. Темно. Единственный свет проникает сюда через промежутки досок, из которых сделаны стены. Рид идет к дальней стене и распахивает ее. Это - гигантская дверь. И сразу все затапливает светом. Непонятные формы становятся кожаными ремнями, оружием, висящим на гвоздях, автозапчастями, развешанными как попало, как будто мясо в мясной лавке. Пол – состоит из земли, длинный стол, на котором так много вещей, и я не знаю, что это.

- Держу пари, ты никогда не видела ничего подобного – говорит Рид, явно довольный собой. Я догадываюсь, что он гордится тем, что его считают ненормальным. Но мне он не кажется безумным. Он кажется мне любопытным. Его брат разбирает людей, взвешивая их органы на голых ладонях, вырывая веки и пуская кровь, Рид разбирает вещи. Он показал вчера больше заботы о двигателе на его столе, больше уважения к его жизни, чем Вон когда либо со мной.

- Моему отцу нравилось что-нибудь делать - говорю я – Какие-нибудь поделки. В основном из дерева.

Я не знаю, что заставило меня говорить. Почти год, что я жила в особняке, я не говорила столько правды о себе, чем в это утро. Я тоскую по дому, и, говоря с незнакомым мне человеком, я бут-то туда возвращаюсь. Рид смотрит на меня, и я вижу зеленый блеск в его глазах. Этим он похож на своего брата. Они оба живут в мире своих мыслей. Он долго смотрит на меня, а затем говорит:

- Скажи «Смешно».

- Что?

-Слово «Смешно» - настаивает он – Скажи.

- Смешно.

-Абсолютный призрак – говорит он, качая головой, и занимает место за своим рабочим столом. На самом деле это стол для пикника со скамейками.- У тебя взгляд такой же, как у первой жены моего племянника. У тебя даже голос тот же. И слово «смешно» было ее любимым словом. Все было «смешно», вирус, попытки вылечить его, мой брат.

- Ваш брат точно смешен – соглашаюсь я.

- Я хочется называть тебя Роуз – говорит он с убеждением, вертя отверткой на заднике старых часов.

- Пожалуйста, не надо – прошу я – Я знала Роуз. Я была там, когда она умерла. Мне кажется это жутким.

- Жизнь, жуткая - говорит он – Дети, умирающие в двадцать лет, жуткие.

- Не смотря ни на что, мое имя Рейн – говорю я.

Он кивает мне, чтобы я села за стол напротив него, я сажусь, избегая серой лужи чего- то на скамейке.

- Но все равно, что это за имя Рейн? – спрашивает он.

- Это река – говорю я.

Я переворачиваю болт и пытаюсь поставить его кверху шляпкой. Мой отец так делал для меня и моего брата. Мы ставили их, начиная с верхней лестницы, а потом, дотрагиваясь пальчиком до одного, они падали друг за другом. Он всегда был первым. Это было что-то вроде соревнования.

- Или это было рекой, когда-то давно. Она бежала от Нидерландов до Швейцарии.

- Я уверен, что она все еще бежит туда – говорит Рид, наблюдая, как вращается болт под моими пальцами и падает. – Мир все еще существует, просто им удобнее, чтобы вы думали, что его нет.

Хорошо, возможно он и правда, безумен. Но мне все равно. Линден прав. Рид не задает много вопросов. Он тратит остальную часть утра, заставляя меня, напряженно трудится, он не говорит мне, что это, но я это делаю. Я могу сказать с уверенностью, что это старые часы, которые я должна сделать новыми. Он иногда проверяет меня, но проводит большую часть времени снаружи, лежа, плашмя под старым автомобилем, или внутри него, чтобы завести двигатель, который только брызгает и пускает черное облако через выхлопную трубу. Он скрывается в сарае еще большего размера, который находится чуть выше, позади дома. Он более заросший, как бут-то он построил его специально, чтобы скрыть то, что внутри. Но я об этом не спрашиваю.

Глава 4

Все дни похожи друг на друга, и следующий день и следующий. Я не задаю вопросов и Рид этого не делает. Он дает мне задания, и я их выполняю. Одна часть за один раз. Я до последнего не знаю, что я собираю. Я наблюдаю за ним. Он проводит много времени под машиной или в том сарае за закрытой дверью.

У меня не было особого аппетита. Самой безопасной едой на его кухне, были яблоки. Это единственное, что я могла бы съесть. Они не ультра - зеленые или красные, какие были в особняке. Они пестрые, испорченные и мучнистые, я думаю, фрукты, которые растут сами по себе, и должны быть такими. Они более естественные.

На четвертое утро, когда я поднимаюсь с кровати, я замечаю, что головокружения и бликов света больше нет. Боль в моем бедре притупилась, и швы начали рассасываться.

- Я думаю, уехать завтра – говорю я Риду, сидя за рабочим столом друг напротив друга. – Я чувствую себя намного лучше.

Рид берет лупу и смотрит на какое-то устройство – двигатель я думаю.

- Мой племянник все устроил для этой поездки? – спрашивает он.

- Нет – говорю я, прочерчивая пальцем вокруг горлышка банки, заполненной грязью и винтами. – Это не было частью соглашения.

- А мне кажется, что это не так – говорит Рид – На моего племянника это не похоже. Больше похоже на то, что вы убегаете.

История моей жизни. Я не могу этому возразить, поэтому я просто пожимаю плечами.

- Все будет хорошо – говорю я – Он знает, что нет никакой причины волноваться обо мне.

Рид мгновение смотрит на меня, сморщив лоб и подняв брови, прежде чем вернутся к своей работе.

- Факт, что ты здесь, говорит о том, что он волнуется о тебе – говорит он – Ясно одно, он не хочет, чтобы ты была рядом с его отцом.

- Вон и я просто несовместимы, – говорю я.

- Позволь мне предположить – говорит он – Он пытался что-то сделать с твоими глазами, для эксперимента. – Он с такой страстью говорит слово « эксперимент», что я смеюсь.

- Близко – говорю я.

Он прекращает работать, наклоняется вперед и смотрит на меня так пристально, что я не могу отвести глаз – Никакой катастрофы не было, не так ли? – спрашивает он.

- Что у вас в сарае? – задаю я встречный вопрос. Время вопросов началось.

- Самолет – отвечает он – Держу пари, ты подумала, что их больше не существует.

Верно, их практически не осталось. Большинство людей не знают, как ими управлять, они не знают, что такое полет на самолете. Большая часть грузов транспортируется грузовиками. Но у президента и избранных богатых людей, они есть и для работы и для досуга. Вон мог иметь такой, если бы захотел. Но я предполагаю, что то, что Рид называет самолетом, не иначе как куча разных запчастей, собранных вместе. Я смотрю на стол. Он ответил на мой вопрос, а теперь он ждет, что я отвечу на его.

- Вон использовал меня, чтобы найти противоядие – отвечаю я – Что-то в моих глазах заинтересовало его. Что-то вроде мозаики или еще что-то. Его трудно понять.

Тогда во мне было столько лекарств, что я думала, что потолочная плитка пела мне. Тогда дни казались слишком яркими, но теперь оглядываясь назад – память, бут-то потерялась, в конце длинного коридора. Я не могу вспомнить большую часть из всего этого.

- Не похоже, чтобы мой племянник такое позволил – говорит Рид – Не пойми меня превратно, бедный мальчик все еще, как кролик за пазухой у льва.

Животные – часть прошлого. Но это сравнение очень подходит к этой ситуации.

- Он не знал – говорю я – И когда я ему сказала, он не поверил мне. Что все было настолько плохо. И все еще не верит. Поэтому мы решили, что будет намного лучше – я делаю паузу, подбирая более подходящие слова – Если я уеду. У него и Сесилии есть ребенок, и скоро родится еще один, а я должна найти своего брата.

И Габриэля, но для этого потребовалось бы еще больше объяснений, а я уже чувствую себя больной и истощенной, слишком много было сказано сегодня.

Унылая боль бьет в мое сердце, когда Рид спрашивает:

- Зачем тогда ты до сих пор носишь его кольцо?

Мое обручальное кольцо. С выбитыми цветами вокруг него, без начала и конца. Несколько раз я пыталась разрезать его чем-нибудь острым. Разъединить ветки, чтобы они наконец-то закончились.

- Я могу увидеть самолет? – спрашиваю я – Он летает?

Он смеется и этот смех не похож на смех Вона, в нем есть теплота.

- Ты хочешь посмотреть самолет?

- Конечно – говорю я – Почему, нет?

- Я думаю, конечно, я не стану возражать – говорит он – Просто до этого прежде никто не спрашивал.

- У вас в сарае самолет и никто никогда не хотел его посмотреть? – спрашиваю я удивленно.

- Большинство людей, не знает, что там находится – говорит он – Но ты мне нравишься. Поэтому, возможно завтра. На данный момент у нас есть другие дела.

Той ночью, я лежу во дворе Рида. Он бесконечен, за сотни миль нет ничего, кроме высокой травы и полевых цветов. Я лежу на земле и думаю, что есть где-то апельсиновая роща, поле для гольфа, ветряная мельница вращается, и мигает маяк. А еще конюшни, где Роуз и Линден, раньше, держали лошадей. А здесь где я лежу, был бы бассейн. Я могла бы плавать на надувном плоту и маленькие воображаемые гуппи щелкали бы телами вокруг меня в мерцании света. Я думала, что это все исчезло из моей памяти, но это продолжает сидеть в моей голове.

Что-то шелестит поблизости, и я поворачиваю голову, наблюдая, как двигается трава. Меня посещает ужасающая мысль, бут-то кто-то хочет предупредить меня. Я сижу, задержав дыхание, и пытаюсь прислушаться. Но порыв ветра мешает мне. Мне кажется, кто-то зовет меня по имени. Нет, тот голос не принадлежит ветру, хотя так было бы намного лучше.

- Рейн?

Я откидываюсь на локти рук, и полностью наклоняю голову, чтобы видеть того кто меня зовет.

- Привет – говорю я.

Луна полная и сияющая, как ореол вокруг его головы. Его завитки - его темная корона. Он мог бы быть принцем.

- Привет – говорит Линден – Я могу сесть?

Ложусь всем телом и чувствую холодную землю под собой. Я киваю. Он садится рядом со мной, осторожно, чтобы не дотрагиваться до моих волос. Они рассыпались по земле. Светлые волосы везде.

- Не думала, что ты вернешься – говорю я, сосредотачиваясь на бумажном змее из звезд. Я ищу других бумажных змеев или людей. Линден сидит рядом со мной. Все о чем я могу думать – это то, что трава оставит грязные следы на его белой рубашке. Он испачкается и свои волосы тоже. Я думаю, он хочет мне доказать, что он может быть таким же, как я – не настолько опрятным и не настолько красивым.

- Я не посылал своего отца – говорит он – Я и не знал, что он может приехать.

Он не говорит, что его отец, вероятно, отследил мое местонахождение, используя устройство, внедренное в Сесилию. Линден лично убедился в том, что он был в моей ноге.

- Кажется, ты говорил мне, что знаешь его очень хорошо – бормочу я. Не оглядываясь назад, я могу чувствовать его пристальный взгляд.

- Он пытался защитить меня – говорит Линден – Он знал, насколько это будет трудно для меня, увидеть тебя вновь.

- Что ж ты поберегся – говорю я – Зачем ты приехал?

- Мой дядя позвонил мне сегодня – говорит он.

- Я не знала, что у вас есть телефон – говорю я с удивлением. Так или иначе, я чувствую себя одураченной. Это говорит о том, что во время нашего брака, который был лишь иллюзией, Линден не смотрел на меня, как на равную. Я всегда была пленницей.

- Он сказал мне, что ты уезжаешь – говорит Линден – Он сказал, что ты планируешь просто сбежать, оставить все.

- Что-то вроде того – говорю я.

- Это часть плана? – спрашивает он – Что ты собиралась делать без денег? Транспорта? Еды? Где бы ты спала?

Я качаю головой:

- Это не имеет значения.

- Конечно, это имеет значения.

- Это потому, что Рид позвонил тебе, не так ли? Он хотел, чтобы ты поговорил со мной, прежде чем я уеду.

Я подавляю крик отчаяния.

- Пожалуйста, пусть это будет моей проблемой – говорю я – Не твоей.

После этого он молчит. Тишина добавляет странный элемент к воздуху, загрязняя лунный свет, мне трудно дышать. Планеты наклоняются послушать. И наконец, я не выдерживаю:

- Просто скажи это – говорю я ему.

- Сказать, что?

- Независимо от того, что ты мне скажешь. Я выслушаю все. Я могу это выдержать.

- Ничего такого я не хочу сказать – говорит он мягко – Да, я, конечно, злюсь на тебя. Скорее у меня вопрос.

Я опираюсь на один локоть, чтобы его видеть, и он делает тоже - самое. В его глазах нет никакой злости, но и доброты тоже нет. Только зелень.

- Той ночью на вечеринке, ты сказала, что любишь меня. Это было правдой?

Я смотрю на него долгое время, пока он не растворяется в ночи, словно тень.

- Я не знаю – говорю я ему – Если и любила, то этого было не достаточно, чтобы заставить меня остаться.

Он кивает. Линден поднимается, очищает заднюю часть брюк и протягивает мне руку. Я позволяю ему поднять меня на ноги.

- Не уезжай завтра – просит он - Пожалуйста. Дай мне шанс, хоть что-то понять. Если я просто позволю тебе уехать, то Сесилия мне этого никогда не простит.

- Она будет в порядке – говорю я – Вы ничего мне не должны.

- Тогда подумай об этом как о предложении – говорит он – Я не хочу, чтобы Сесилия сердилась на меня.

Я колеблюсь:

- Сколько времени?

- Возможно несколько дней. Может меньше.

- Хорошо – говорю я – Несколько дней, а может и меньше.

Его губы шевелятся, мне кажется, он хочет улыбнуться, но он этого не делает. В прошлый раз, когда я видела его, в нем были слова и мысли, гнев и возбуждение. Я могла их ощущать. Но теперь они ушли. Интересно куда он их дел. Кричал ли он их в апельсиновую рощу с воображаемым прахом его мертвой жены и ребенка. Когда он открывает рот, все, что он говорит:

- Если ты остаешься, то ты должна носить свитер. Я упаковал один в твой чемодан.

Он разворачивается и идет к лимузину. Лимузин стоит в стороне.

- Все это не было ложью, Линден – говорю я, он останавливается в нескольких ярдах. Мой голос слаб, и становится тише с каждым словом. - Не все, не все это.

Он забирается на заднее сидение, не давая признака, что верит мне.

Глава 5

Рид сидит за столом, наблюдает за мной, как я перекатываю яблоко из одной руки в другую. Возможно, он прав, мне необходимо поесть. Я не могу даже вспомнить, когда у меня был нормальный аппетит. Даже если бы мне подали деликатесы, я бы все равно не смогла бы их съесть. Я опускаю глаза. Я не хочу чтобы Рид видел мое поражение. Я не хочу чтобы он видел что Вон победил меня, потому что, все мои неудачи именно из-за этого человека. Разлука с братом, потеря Дженны, видеть слезы в газах Сесилии, отъезд Габриэля, если не хуже, неприязнь Линдена ко мне. Я сомневаюсь и не знаю как лучше. Я думаю, о том, что, то что Линден сказал вчера вечером, верно: это не самый лучший план.

- Ты собираешься его есть или хочешь оставить на нем отпечатки своих пальцев? – спрашивает Рид.

Я аккуратно кладу яблоко на стол и убираю руки на колени. Он наклоняет голову, наблюдая за мной. Он ест поджаренное во фритюре тушеное мясо. Запах отталкивающий; часть соуса капает ему на рубашку.

- Что ж, хорошо – говорит он – И сегодня тоже никакой еды. На чем ты держишься, скажи мне?

- Кислород – говорю я тихо.

- Ты должна чем-нибудь его приправить – говорит он мне. Это его способ вести разговор. Я думаю, он меня жалеет.

- Тогда, вопрос – говорю я.

Он кидает ложку в миску:

- Хорошо. Давай свой вопрос.

Я думаю, как получше его задать.

- Вы и Вон совершенно разные – начинаю я – И мой вопрос такой. Всегда ли было так? Вы сказали, что мама о нем не заботилась.

Рид широко улыбается.

- Он все время был тихоней. Я не имею в виду вежливость или гордость. Я говорю о том, что он все время о чем то думал.

- Он и сейчас такой – говорю я.

Я пытаюсь вообразить Вона ребенком или подростком, но у меня не получается. Все, что я могу видеть, это более молодая версия Линдена, с темными глазами вместо зеленых.

- Но он не был таким целеустремленным, пока не умер его мальчик – говорит Рид – Именно тогда, он повторно запрограммировал лифты, так, чтобы только он мог получить доступ к подвалу. – Я никогда не знал, что там происходит.

- Он раньше разрешал вам туда приезжать? – спрашиваю я, думая о том, что говорил Рид мне о Воне, то, что он не разрешает ему туда приходить.

- Я раньше жил там – говорит Рид – Когда родители умерли, они оставили тот дом нам обоим. Наш отец был архитектором, и это была старая школа-интернат, которую он отреставрировал. Вот почему это так важно. Ты наверно думаешь, такой большой дом, столько пространства. Нам достаточно для двоих. Но мы оказались друг у друга на пути. Нам не хотелось ничего менять.

- Дедушка Линдена был архитектором, – говорю я спокойно, скорее себе, чем Риду. Я очень рада, что Линден унаследовал данный ген. Это значит, что от своего отца он не взял ничего, он будет лучше, чем его отец.

- Линден взял от него намного больше – соглашается Рид – Вон ненавидит, когда я ему об этом говорю. Ему больше по душе думать, что он – это единственная семья, которая есть у мальчика. Он никогда не говорит о матери или о брате Линдена, который умер еще до того как он родился. Это одна из причин, из-за которой мы все время спорим. Мы с братом уже шли по лезвию ножа, но мне кажется, последней каплей стало, когда Линден заболел.

Я поднимаю свою голову. Линден рассказывал мне о том времени, в детстве, когда он был очень болен. Он слышал голос отца, когда был в бреду. Вон звал его, но в ответ он молчал. Он уже собирался его отпустить, попрощаться, но так или иначе, все же выжил. Рид смотрит куда-то поверх моего плеча, на полки с инструментами.

- Бедный мальчик – говорит он отстраненно – Я действительно думал, что он умрет.

- Что это было? – спрашиваю я, и он снова переводит взгляд на меня – Что сделало его настолько больным?

- Я могу рассказать вам версию Вона или высказать свою версию.

Я хмурю брови:

- Вы считаете, что Вон как то причастен к этому?

- Не нарочно – говорит Рид – Я не думаю, что он хотел навредить ему. Но мне кажется, это был некий эксперимент, над которым он потерял контроль. Я спрашивал его об этом, но он попросил меня уехать.

- И вы уехали? – спросила я.

- Я уехал – говорит он – Так или иначе, у меня есть собственный дом. Я был бы рад взять племянника с собой, но Вон не дал бы мне этого сделать. Нет такого места где бы он нас не нашел, а особенно его.

- Я знаю – шепчу я.

- Ну, что ж, - говорит Рид, хлопая ладонями по столу, миска подпрыгивает, тем самым пугая меня – Ты просила ответ на один вопрос, а получила всю историю. Как себя чувствуешь?

В ответ я беру яблоко и откусываю от него кусочек.

- Заканчивай свой завтрак и убери волосы. У меня для тебя есть новое задание.

- Новое задание? – спрашиваю я, прежде чем откусить еще кусочек.

- Задание касается уборки – говорит он. Он бросает свою миску в мойку и подмигивает мне – Я думаю у тебя достаточно опыта, чтобы заставить вещи сиять.

Как только доедаю яблоко, я бросаю огрызок в груду компоста, который Рид разместил за окном. Хорошая защита от мух. Он проходит мимо меня к сараю и идет дальше.

- Я собираюсь кое- что тебе показать. Совершенно секретный материал – говорит он. Я не могу понять, шутит он или нет – Мне не хотелось бы, чтобы об этом кто- либо узнал, иначе тогда, это был бы не секрет.

Он возится с замком, пытаясь открыть его без ключа. Тогда он открывает дверь, отходит в сторону и делает торжественный жест рукой, приглашая меня войти. Здесь темно, пока он не щелкает выключателем. И крошечные лампочки тянутся по потолку, освещая стены и все пространство вокруг.

- Ну, что думаешь, куколка? – спрашивает Рид.

- Это самолет… В вашем сарае?! – Я не могу скрыть своего удивления. Он говорил мне, что именно здесь находится, но я все равно удивлена. Он ржавый и несуразный, но у него есть корпус и крылья, и он занимает почти все помещение.

- Как вы его сюда поместили? – спрашиваю я.

- Я не помещал – говорит он – Большая его часть уже была здесь. Я думаю, что вероятней всего он разбился при посадке, сорок или пятьдесят лет назад. И был здесь брошен. Ну а я решил его сделать, чтобы на нем можно было летать. Из-за погоды это оказалось затруднительно, поэтому я построил над ним, этот сарай.

Все это кажется невероятным даже для него, чтобы это сделать.

- Как вы вытащите его отсюда? - спрашиваю я – Как заведете, не задохнувшись ядовитыми парами?

- Я еще не думал об этом – говорит он – В любом случае он еще не готов лететь.

Я смотрю на него и мне, почему то становится смешно. Я впервые смеюсь за эти дни. Или неделе. Или возможно, месяцы. Рид – гений или сумасшедший или и то и другое. Но если он сумасшедший, то и я тоже, потому что мне нравится этот самолет. Я никогда не видела такого прежде и истории что мне рассказывали, не готовили меня к такому зрелищу. Мне хочется подняться в него. Я хочу, чтобы он нес меня высоко- высоко и, чтобы трава становилась все зеленее и все дальше. Рид смеется, когда дергает ручку кривой двери. Похоже, она, когда то принадлежала автомобилю или была переплавлена. С ужасным ржавым шумом она открывается вверх, как кривой палец, поднимающийся чтобы указать на меня. Дверь ведет в небольшую кабину, где есть мониторы и кнопки и два полукруглых руля.

- Это вход для пассажиров – указывая мне на занавес, который служит дверью.

Пассажирская кабина полностью бежевая и красная, она похожа на рот. Почти как человеческий. Когда я была прикована к постели в особняке, Линден читал мне историю об ученом по имени Франкенштейн, который создал человека из мертвых частей тела. В итоге Франкенштейн дал этому телу импульс и заставил его дышать. Мне кажется, этот самолет, чем то похож на него. Внутри самолет намного больше, чем кажется снаружи. Потолок достаточно высокий, даже Рид, который выше меня, может выпрямиться почти во весь свой рост. Есть комната, которую можно обойти кругом. Красные кресла установлены к стене. Встречаются и по четыре и по два кресла. Ковер бежевый и заляпанный, как и стены. То, что Рид называет складом – фактически просто шкаф. Открытие его двери, уменьшает пассажирскую комнату вдвое.

_ Позже будут удобства получше, – говорит Рид, стоя за занавесом, который отделяет пассажирскую кабину от кабины пилотов. Он смотрит на меня потому, что я открываю одну из дверей. Обувные коробки падают на меня, и все их содержимое вываливается мне на ноги.

- Я думаю, это и будет твоей работой.

Это легкая и однообразная работа. Сортировать медикаменты кроме сухих закусок и помечать коробки. Рид работает снаружи. Я слышу, как он бьет по запчастям и шлифует их, пытаясь их соединить их. Он говорит, что как только закончит ремонт, нарисует его. Говорит, что это будет красиво. Мне тоже так кажется.

Я открываю другую коробку, в ней полно носовых платков. Я тут же их узнаю. Они точно такие же, как в особняке: просто белые, с единственным красным цветком, вышитым в уголке. Такой носовой платок давал мне Габриэль, и я хранила его, пока жила в особняке. Тот же самый цветок, что выбит на железных воротах.

- О, это? – говорит Рид, когда я спрашиваю его о них. Он не отвлекается от своей работы. Он сидит на одном из крыльев, придавливает железный лист и крутит отверткой, отмечая, куда войдут винты – Мне кажется, что из них получаться неплохие бандажи, положите их вместе с медикаментами.

- Откуда они взялись? – спрашиваю я.

- Раньше они принадлежали школе - интернату – отвечает он – Много вещей осталось, когда мои родители купили это здание – носовые платки, одеяла, какие-то вещи.

- Но, что это за цветок? – спрашиваю я.

- Это – лотос. – отвечает он – Не похож не на один цветок, если вам интересно, но единственное, что я знаю. Школу назвали Академией Чарльза Лотоса для девочек.

- Чарльз Лотос? Его имя было Лотос?

- Да. Теперь возвращайтесь к своей работе. Я не дам вам жить здесь, съедая все яблоки и кислород бесплатно, так и знайте.

Остальная часть дня тратится на работу по дому. Я убираю носовые платки и прячу их вместе с медикаментами. Я не хочу больше их видеть. Это - моя ошибка надеяться, что они символизируют, что то важное, верить, что все, что есть в особняке, может означать что-то хорошее.

Я принимаю душ и ложусь спать рано. Небо, все еще розовое зарево. Я прячусь под одеялом. Оно не очень толстое, поэтому большинство ночей я мерзну. Но прямо сейчас, мне кажется, что это самая тяжелая вещь в мире. Мне хорошо. Я не просто хочу спать: я жутко устала, мне хочется быстрее уснуть.

Утром слышу голоса. Что-то шипит и чавкает на сковородке. Чьи-то бегущие шаги и голос кричащий «Подождите», но шаги не слушаются. Моя дверь открывается, и я вижу Сесилию. Солнечный свет касается каждой частички ее тела, превращая ее в сверхъестественное создание. Она широко улыбается.

- Удивлена? – спрашивает она.

Я сажусь, пытаясь прийти в себя.

- Как ты… Как ты здесь оказалась?!

Она прыгает на мою кровать, толкая меня.

- Мы взяли такси – говорит она взволнованно – Я никогда в жизни на нем не ездила. Там пахло замороженным мусором и стоило кучу денег.

Я протираю глаза и пытаюсь понять то, что она говорит.

- Вы взяли такси?

- Лимузин у распорядителя Вона – говорит она – Он уехал на какую-то конференцию в эти выходные. Поэтому, мы приехали, чтобы тебя повидать.

- Мы?

- Я и Линден. – Она смотрит на меня и хмурится – Ты плохо выглядишь – говорит она – Ты сепсисом случайно не заболела, ведь нет? Здесь так грязно.

- Мне здесь нравится – говорю я, падая назад на подушки, делая вид, что не вижу, как пахнет затхлостью. Интересно, кто здесь спал до меня. Они наверно умерли в прошлом веке.

- Здесь хуже, чем в приюте – говорит Сесилия. Она гладит меня по ноге, затем встает и идет к двери – Так или иначе, вставай и спускайся вниз. Мы привезли тебе кое-что.

Я не тороплюсь одеваться, после того как она уходит. Я не спешу видеть в глазах Линдена пустоту, когда он увидит меня. Наверно я забыла причесать волосы, судя по тому, как все смотрят на меня, когда я вхожу в кухню. Сесилия любезно сообщает мне, что моя рубашка наизнанку.

- Она ничего не ест – говорит Рид извиняющимся тоном – Я пытался ее заставить, но это бесполезно.

Я сажусь на стул напротив Линдена. Он держит Боуэна, который тянется к полкам с вещами. Он хочет банки, которые поймали утренний свет: мне кажется, он думает, что в них маленькие кусочки солнца.

- Конечно, она не ела – говорит Сесилия, она обнимает меня, мягко распутывая мне волосы – Она ведь не хочет умереть.

Рид зажигает свою сигару, и бьет Линдена кулаком по плечу.

- Я хочу сказать, как же замечательно это должно быть и благословенно, присутствие твоих жен.

Сесилия отпускает мои волосы, тянется через стол и выдергивает сигару прямо из зубов Рида. Она тушит сигару об стол.

- Какого черта? – шипит Рид. Боуэн прекращает вертеться.

- Я беременна, придурок! – говорит Сесилия – Разве вы ничего не знаете о беременности? И в случае, если вы ослепли, есть еще пятимесячный ребенок, который находится рядом с вами.

Рид ошеломленно уставился на нее. Он сужает глаза и перегибается через стол, пока его нос не становится в дюйме от нее. И мне действительно кажется, что он собирается ее задушить – Линден напрягается, готовый его остановить – но Рид только ворчит и говорит:

- Ты не нравишься мне, деточка.

Она прижимает руки к груди:

- Вы разбили мне сердце – говорит она, поворачивается и выходит из кухни.

Рид спасает тлеющую сигару и пытается вновь ее зажечь, ворча с каждой новой неудавшейся попыткой.

- Никак не пойму, что ты в ней нашел? – говорит он Линдену.

- Мне жаль – говорю. Я встаю и стряхиваю пепел себе в руку, а затем вытряхиваю в раковину – Просто она немного другая, на любителя.

Рид ревет от смеха:

- На любителя – говорит он Линдену, кладя руки ему на плечи – Посмотри, вот она мне нравится. И ты позволяешь ей сбежать.

Щеки Линдена краснеют. Сесилия возвращается с рюкзаком, переброшенным через руку. Он так же имеет вышивку лотоса на одном из передних карманов. Она хватает меня за плечи и снова сажает меня на стул, затем ставит передо мной контейнер из фольги и открывает крышку. Я сражена запахом душистого пара. Это пирог с ягодами от главного повара, покрытый сверху сахарными кусочками. Сесилия сжимает пластмассовую вилку в моей руке и говорит:

- Ешь.

- Позволь ей самой – говорит Линден – Она сама в состоянии это сделать.

- Как видишь, не в состоянии – говорит Сесилия – Посмотри на нее.

- Все хорошо – говорю я, и чтобы доказать это беру кусочек пирога. Какая то отдаленная маленькая часть меня признает, что это восхитительно, богато жиром и питательными веществами, то, что мне нужно. Но более сознательной части меня приходится тяжело протолкнуть пищу в горло. Сесилия продолжает распутывать мне волосы. Тишина напряженная и Рид ее ломает, говоря:

- Ну, я бы не хотел вас оставлять. Но у меня есть работа, которую надо сегодня закончить.

Он засовывает новую сигару себе в рот между зубами и идет к двери.

- Бери все, что захочешь – он смотрит на пирог, а затем бросает взгляд на меня, подняв брови – Хотя похоже у тебя уже есть все, что нужно.

Половицы скрипят под его ногами, когда он начинает спускаться. Как только он выходит, Линден говорит:

- Сесилия, ты была невероятно груба.

Она игнорирует его, напевая, и укладывая мне волосы на плечи так бережно, будто это дорогое платье. Я рада, что моя сестра по браку здесь. Иногда она невыносима, но мне она нужна. Я хочу обнять ее и позволить, ноше, что я несу исчезнуть. Но часть меня в бешенстве, что она возвратилась. Я уже попрощалась с ней, признала, что у нас не было выбора, кроме как смириться. Я не хочу снова говорить ей «Прощай».

Я чувствую, как Линден хмуро смотрит на меня. Я не могу повернуться, что видеть его.

- Ты не ешь – суетится Сесилия.

- Оставь ее в покое – говорит Линден.

Слишком напряженно. Слишком трудно. Я чувствую, что меня разрывает на части, но все же мой голос мягок, когда я говорю:

- Да, почему бы и нет? Почему бы вам обоим не оставить меня в покое? – Я смотрю на Линдена, потом на Сесилию – Почему вы вернулись?

Сесилия пытается коснуться моего лба, но я уклоняюсь от нее. Я встаю и иду к раковине. Их пристальные взгляды просто душат меня.

Сесилия смотрит на Линдена и говорит:

- Ты видишь?

- Видит, что? – говорю я, и на сей раз, мой голос намного громче.

Линден тяжело сглатывает, и пытается говорить дипломатическим тоном:

- Сесилия – говорит он – Почему бы тебе не прогуляться с Боуэном. Сегодня теплый день. Покажи ему полевые цветы.

Меня расстраивает, что она так легко соглашается. Прежде чем уйти, она бросает на меня хмурый взгляд, а затем поет что-то Боуэну, о нарциссах.

- Мне жаль – говорит Линден, после того, как она оставляет нас наедине – Я просил ее не давить на тебя. Она просто беспокоится о твоем состоянии.

Я это знаю. В этом она вся. Она самая молодая из всех жен Линдена, но все же ей всегда нравилось изображать мамочку наседку. Но Линден – он в этом браке дипломат. Он должен сказать ей, что я уйду навсегда. И я уверена, она бы с ним спорила. Она бы хлопала дверьми и не разговаривала бы с ним какое-то время. Но сколько бы это продолжалось? Одиночество заставило бы ее простить ему все, очень быстро.

- Ты не должен был привозить ее сюда – говорю я – И сам не должен был приезжать. Ты ведь знаешь, что ничего не сможешь сделать. Ты только продлеваешь наше прощание.

Я больше ничего не говорю. Каждый день, что он держит меня, мой брат, думая, что я мертва, способен на разрушения. И, тем не менее, я не могу так с ним поступить, чтобы сбежать ночью, за его спиной. Не снова, особенно сейчас, когда он так помог мне. Он смотрит на стену над моей головой. Я не могу прочитать его выражение. Он открывает рот, чтобы, что то сказать, но передумывает. Я концентрирую свой взгляд на полу, на трещине в линолеуме, которая похожа на очертания листика упавшего с дерева.

- Я не могу поверить тем вещам, которые ты говорила мне про моего отца – говорит он – Ты ведь понимаешь это, не так ли? Я не могу пойти против него.

Мне казалось, он был на моей стороне, тогда, когда спас меня из лап своего отца и пытался остановить кровотечение. Казалось, он был на моей стороне, когда спал на стуле у моей кровати и уверял меня, что не позволит своему отцу переступить порог той палаты, пока я в ней нахожусь. Но самое невероятное это то, что я действительно понимаю. Все время пока Вон контролировал моих сестер по браку и меня, с воротами и голограммами, он контролировал и своего сына. Вон единственная константа Линдена. Какой у Линдена может быть выбор, он любит своего отца, хотя если рассудить, что есть хорошего в этом человеке, который его воспитал? Я никто – чтобы судить. Нет такого числа зданий, которые мой брат мог разрушить, нет такого числа жизней, которые он может унести, я бы все равно любила его. Я киваю. А где-то очень далеко, в мире, где только зеленая трава, хохочет Боуэн.

- Я привез тебе кое-какие вещи – говорит Линден – Я хотел привезти больше, но подумал, что они только мешались бы тебе, если бы ты решила уехать. Еще я упаковал аптечку и деньги на проезд на автобусе. Ты должна быть осторожна, никто не должен видеть, что у тебя есть деньги – он смеется, но это больше похоже на кашель – Но ты, вероятно, знаешь об этом, не так ли?

- Ты не должен был этого делать – говорю я, но затем передумываю и добавляю – Но все равно, спасибо.

Он встает и придвигает спинку своего стула к столу, потом стул Сесилии, затем мой.

- Ты и Сесилия можете спать на кровати. Я посплю на диване в библиотеке моего дяди. Я поставлю плетеную кровать Боуэна в спальне, но ты не волнуйся, ночью обычно он спит.

- Вы действительно остаетесь на выходные? – спрашиваю я.

- Так будет лучше для Сесилии – говорит он – Она была не в себе в последнее время – он задерживается в дверном проеме на мгновение, поворачиваясь ко мне – Это даст вам обоим шанс как следует попрощаться. Это поможет ей отпустить тебя.

Глава 6

Сесилия стоит возле зеркала в спальне и хмурится. Ее рубашка задрана к груди, она трогает пальцами розовые полоски на коже, на своем увеличившемся животе.

- Ужасный, правда? – говорит она – Боуэн растянул мне живот на столько, на сколько, это было возможно.

Я сижу на кровати, уставившись в книгу, которую взяла в библиотеке Рида. У него меньше книг, чем у его брата и они все изодраны и стары. Я думаю, он унаследовал только часть коллекции. Некоторым книгам досталось от времени, страницы рваные и некоторые места закрашены черной краской. Мне попалась книга об открытии Америки – меня она заинтересовала изображением судна на обложке – но страницы были заполнены разъяренными примечаниями. Обзывая текст ложью, этот человек писал небрежно и грязно, некоторые записи настолько неаккуратны, что я не могу их разобрать. В любом случае я не хотела их читать, я просто хотела посмотреть на корабли и попытаться вспомнить пальцы Габриэля в моих волосах. Я переворачиваю страницу и вижу еще одно грузовое судно. Габриэль показывал мне что-то похожее. Он бы знал, как быстро оно может плыть по воде. И все же судно выглядит обремененным весом своего груза. Могу поспорить, что если бы я убегала, для меня было бы легко скрыться, среди высоких ящиков, но мне потребовались бы месяцы, чтобы доплыть до Габриэля. Это было бы мучительно, плыть так медленно. Но медленно было бы лучше, чем совсем ничего.

Сесилия продолжает говорить о том, как она потеряла свою юность, что тело ее, уже никогда не будет прежним, но насколько она счастлива, быть частью всего этого. Любое чудо укрепляет надежду. Я не хочу видеть ее голый живот, который постепенно принимает форму вопросительного знака: ее суставы, щечки и ножки, всегда ярко-красные. Она рожала своего первого ребенка с трудом, теряя сознание, крича, потом она пришла в себя, но она была бледная от потери крови. Я не хочу снова видеть все это. Меня это пугает. Но это неизбежно. Так как Сесилия здесь со своим сыном, спальня пропиталась детским запахом. Порошок и слабый запах сладости, которая задерживается на младенческой коже. Вся комната пропиталась этим. Здесь больше детского, чем ее.

- Разве ты не устала? – спрашивает она, падая на кровать рядом со мной и снимая носки, прежде чем забраться под одеяло – Ты не хочешь одеть свою ночную рубашку?

- Сейчас – говорю я – Я думаю, еще немного почитать. Я могу уйти в другое место, если тебя беспокоит свет.

- Нет. Останься. – Она зевает, кладет голову на мое колено и закрывает глаза. Через несколько минут я слышу тяжелые вздохи и хрипы, которые заставляют меня поволноваться. Мы были привезены Линдену, как размножающиеся машины и Вон видел больше возможностей в самой молодой из девочек, кто пойдет по этой дорожке: Сесилии. Я не сомневалась, что выберут ее. Он видел в ее глазах уязвимость и решимость. Она сделала бы все что угодно, чтобы принадлежать его сыну, после жизни, где у нее не было никого.

Что с ней происходит? Что заставляет молодую девушку рожать второго ребенка, меньше чем через год. На щеках у нее сыпь; пальчики пианистки раздуты. Во сне она цепляется за мою рубашку, как Боуэн цепляется за нее. Так, как ребенок цепляется за мать. Я пропускаю пальцы через ее волосы, переворачивая страницы. Я просмотрела изображения кораблей во второй раз, не читая, когда слышу мягкий стук в дверь. Я знаю, что это Линден. Рид никогда не поднимается наверх, ночью. Фактически, я даже не знаю, где он спит и спит ли вообще.

- Войдите – говорю я.

Линден тихо проскальзывает в спальню, через небольшой промежуток в дверном проеме. Его почти не видно. Он смотрит на Сесилию и меня, и я чувствую себя моделью в незаконченном портрете. Жены Эшби. Когда-то нас было четверо.

- Она спит? – спрашивает Линден.

- Я не сплю – бормочет Сесилия – Я видела сон, мы катались на коньках.

Она садится, потирая глаза.

- Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь? – говорит Линден ей, но не мне. Я ничто – тень на стене.

- Может, ты хочешь пить? Как твои ноги?

Она просит помассировать ей спинку, и я беру свою книгу и выскальзываю из спальни так же тихо, как пришел Линден.

Я запомнила, какие половицы в коридоре не скрипят, поэтому я не беспокою Рида. Окно в библиотеке открыто. И пол и стены и книги все обдувается прохладным ночным ветерком. Я слышу сверчков, бут-то они сидят на полках. Звезды такие яркие и свободные, что их свет заполняет комнату, делая все серебряным. Я кладу на полку книгу с кораблем и вожу пальцем по корешкам других книг, ничего конкретно не ища. Все равно, мне кажется, я слишком устала, чтобы читать. Я вижу подушку и одеяло на диване, смотрится маняще, но я не имею права, ложится в постель, которую постелил для себя Линден. Я смотрю на корешки.

- Мой дядя раньше позволял мне думать, что это кирпичики – говорит Линден, испугав меня. Он вытаскивает книгу в твердом переплете, взвешивает ее в руке, затем кладет ее назад – Мне нравилось строить из них здания. Они никогда не получались у меня так как я хотел. Но это хорошо. Это научило меня трем вещам: то что я вижу у меня в голове, то что вырисовывается на бумаге, и в конце концов то, что получается на самом деле.

По некоторым причинам мне тяжело смотреть ему в глаза. Я киваю на одну из книжных полок и говорю:

- Возможно потому, что в уме ты не волновался о строительных материалах. Таким образом, ты был неограничен.

- Проницательно – говорит он. Он делает паузу – Ты всегда была проницательна в таких вещах.

Я не знаю комплимент ли это, но хочется думать, что это так. После этого мы молчим, невозможно выдержать такую атмосферу, то безразличные сверчкам и лунному свету все равно, мне нужно разорвать эту тишину и я решаюсь, но из меня выходит лишь два слова:

- Мне жаль.

Я слышу его учащенное дыхание. Наверно он удивлен, так же как и я. Я не знаю, потому что не вижу выражение его лица.

- Я знаю. Ты думаешь, что я ужасна. Я тебя не виню – Вот и все, я нашла в себе храбрость, чтобы это сказать. Я волнуюсь, теребя кромку своего свитера. Одно из творений Дейдре конечно. Изумрудно – зеленый, с искусно вышитыми золотыми листьями. С того момента как они возвратились ко мне, я в них спала. Я соскучилась по этим вещам, насколько они могут быть удобными, они сидят на мне как влитые, очерчивая каждую частичку моего тела, мне не хочется их снимать.

- Я не знаю, что думать – говорит Линден спокойно – Да, я говорил себе, что ты ужасна. Да, я говорил себе, что должно быть - это единственное объяснение. Но мои мысли всегда возвращаются к тебе, я ничего не забыл. Ты лежишь в апельсиновой роще и говоришь, что не знаешь, стоит ли нас спасать. Тогда ты держала меня за руку. Ты помнишь?

Что-то бежит от моего сердца через мою кровь до самых кончиков пальцев, где память все еще осталась.

- Да – говорю я.

- И еще приблизительно тысячу таких воспоминаний – говорит он, иногда делая паузу между словами, подбирая подходящие. Я понимаю, что слова не могут выразить все, что у него в голове. Он стоит передо мной – Тогда когда ты ушла, я пытался взять те воспоминания и перевернуть их в ложь. И мне казалось, что я так и сделал. Но я смотрю сейчас на тебя, и вижу все ту же девочку, которая накормила меня черникой. Девочку в красном платье, заснувшую на мне, пока мы ехали домой.

Он подходит ближе, и мое сердце стучит, где то в районе горла.

- Я пытаюсь ненавидеть тебя. Я прямо сейчас пробую.

Я смотрю на него и спрашиваю:

- Получается?

Он двигает рукой и мне кажется, он хочет взять книгу с полки выше, но вместо этого он касается моих волос. Что - то напрягается во мне, в предвкушении. Я задерживаю дыхание. Он так близко, мои губы открываются в ожидании его поцелуя. Его губы мне знакомы. Я знаю их форму, знаю какие они. Его вкус мне тоже знаком. Из всех фальшивых цветов и сладких запахов особняка, и нашего брака он всегда был настоящим. Он часто дышит. Я не даю ему себя поцеловать. Он больше не принадлежит мне, я это знаю. Я отступаю, мягко вырываясь из его рук, которые держат меня за плечи.

- Я не могу – шепчу я.

Одна из его рук все еще держит меня, и я представляю, как бы это было, наклонить голову в его открытую ладонь. Море теплоты, проходящей через меня. Он смотрит на меня, и я не знаю, что он видит. Раньше мне казалось, он видит Роуз. Но здесь, в этой комнате ее нет. Здесь только он, я и книги. Я чувствую, что наши жизни в этих книгах. У меня ощущение, что слова на этих страницах, написаны для нас. Я могу снова его поцеловать. Я могу намного больше, чем это. Но я знаю, что это было бы не правильно. Моя семья далеко и думает, что я мертва, и я скучаю по Габриэлю: в моих снах – он что-то маленькое, тонущее в океане, и я просыпаюсь, от того, что никогда не смогу его найти. Но Линден здесь. Все еще здесь. И было бы, слишком просто этим воспользоваться. Но я не могу так поступить. Я и так виновата перед ним. Я больше не причиню ему боль, как тогда, воспользовавшись его чувствами ко мне. Он понимает. Он отпускает мою руку и сжимает пальцы в кулак.

- Я не могу – повторяю я увереннее.

Он подходит ближе ко мне, и мои нервы трепещут как трава за окном. Все шелестит с предвкушением.

- Мы никогда не были женаты – говорит он мягко – Сначала я думал, тебе нужно только немного времени. Я ждал – он сжимает губы, задумавшись на мгновение – Но тогда это не имело значения. Мне нравилось просто быть с тобой. Мне нравилось смотреть, как ты дышишь, когда спишь. Мне понравилось, как ты взяла бокал шампанского из моей руки. Мне нравились твои пальцы, какими длинными они были в перчатках.

Мне хочется улыбнуться, и я улыбаюсь.

- Оглядываясь назад, я чувствую, что все это было очень важным. Ведь все это было по настоящему, не так ли?

- Да – отвечаю я и это правда.

Он касается моей левой руки и смотрит мне в глаза, спрашивая разрешения. Я киваю, и он берет меня за руку. Его другая рука касается моего обручального кольца и зажимает его между большим и указательным пальцем. Когда я понимаю, что происходит, мой пульс учащается, мои губы вводят сухой закон. Он снимает кольцо, и оно застревает на моем пальце где-то посередине, все еще пытаясь остаться частью меня. Мое тело дергается вперед, связанное кольцом, но потом все же поддается. Это был он. Именно поэтому я продолжала носить это кольцо, я не чувствовала что была в праве его снять. Был только один человек, который мог меня освободить.

- Давай назовем это официальным расторжением брака – говорит он.

Я ничего не говорю. Я порывисто обнимаю его. Он напрягается, пораженный, но потом обнимает меня в ответ. Я чувствую его кулак, в котором он держит кольцо.

- Спасибо – шепчу я.

***

Несколько минут спустя, я лежу на диване, наблюдая, как моя нога качается туда - сюда, по краю, как гильотина. Линден ходит по всей комнате, смотря на книжные корешки. Я ищу луну в окне, но она скрывается за облакам.

Линден спрашивает:

- Какой, ваш брат?

Я моргаю, он впервые спросил меня о Роуэне. Возможно, он пытается меня узнать, теперь, когда он знает, что я скажу ему правду.

- Он умнее меня – говорю я - И практичней.

- Он старше тебя? Моложе?

- Приблизительно на девяносто секунд, – говорю я, – Мы близнецы.

- Близнецы?

Я склоняю голову на ручку дивана, смотря на него вверх тормашками.

- Кажется, ты удивлен.

- Это просто близнецы – говорит он, прислоняясь к ряду книг в старом тканевом переплете, – Я теперь по-другому смотрю на тебя.

Его рот все еще открыт, пытаясь найти нужные слова.

- Я – как половинка целого? – говорю я, пытаясь ему помочь.

- Я бы так не сказал – говорит он – Ты самостоятельный, цельный человек.

Я снова смотрю в окно:

- Знаешь, что пугает меня? – говорю я – Я начинаю думать, что ты прав.

Линден долго молчит. Я слышу шелест его одежды, стул, скрипящий под его весом.

- Я думаю, я понимаю – говорит он – Когда я потерял Роуз, я продолжал жить, и до сих пор это делаю, но я никогда не буду таким, каким был, когда она была жива. Я всегда буду чувствовать, что что-то не правильно… без нее здесь.

- Да… именно так – соглашаюсь я. Даже при том, что мой брат и я все еще живы, чем дальше мы друг от друга, тем больше я чувствую, что меняюсь. Я как будто эволюционирую во что-то, что не включает его. Я уже никогда не буду такой, какой была когда-то.

После этого опять тишина. Это удобно – молчать. Умиротворенно. Я чувствую облегчение и через какое-то время, начинаю воображать, что диван это лодка, плывущая по океану. Затонувшие города играют музыку под водой. Призраки оживают. Кто-то включает свет, и мои мысли разбегаются, я прикрываю глаза от яркости. Это одна из комнат, где есть лампочки, хотя они мигают.

- Линден? – шепчет Сесилия.

Она стоит в дверном проеме, ее пальцы побелели от того как сильно она держится за раму. Она вся белая: ее лицо, скривившиеся губы, ночная рубашка задрана до бедер, будто она хочет показать нам свое тело. Но что - то красное сползает с ее бедер. Оно скапливается у ее ног и тянется шлейфом из коридора. Линден подбегает к ней. Он подхватывает ее под колени и плечи. Она так сильно кричит, что ему приходится опереться о стену, чтобы не упасть. Она плачет, пока он несет ее вниз по лестнице. Я бегу за ними вниз в прихожую, оставляя следы в красных лужах, и думаю о том, какая она маленькая и сколько крови потеряла, и как она до сих пор держится и сколько еще ей осталось. Кровь бежит по рукам Линдена, оставляя следы, будто вены на его коже. Он завет меня и я понимаю, что он хочет. Я бегу вперед и открываю дверь. Снаружи ночь теплая с россыпью звезд. Трава вздыхает от негодования, потому что мы мнем ее своими босыми ногами. Стрекочут сверчки, создавая свою музыку, которая до этого момента была прекрасна, та, что звучала в комнате, полной книг. На заднем сидении автомобиля, где сильно пахнет сигарами и кожей, я кладу голову Сесилии на колени, пока Линден бежит искать своего дядю, что бы он нас отвез.

- Я потеряла ребенка – задыхается Сесилия.

- Нет – говорю я – Нет, ты не потеряла.

Она закрывает глаза и плачет.

- В больнице знают, что делать – говорю я ей, хотя не до конца в это верю. Я только пытаюсь успокоить ее, и возможно себя. Я беру ее руку и вкладываю в свои ладони. Она липкая и ледяная. Я не могу сравнить эту бледную дрожащую девочку с той, что стояла у зеркала час назад, трогая свой живот. К счастью Линден быстро возвращается. Путь в больницу нелегкий, благодаря неосторожному вождению Рида и отсутствию асфальтированной дороги. Линден держит Боуэна, глаза у него большие и любопытные, он успокаивает его даже тогда, когда он не кричит. Мне всегда казалось, что Боуэн обладает интуицией. Он может оказаться единственным ребенком Линдена. Я чувствую нежное касание вокруг своего пальца, и смотрю вниз, Сесилия касается места, где раньше было мое обручальное кольцо. Но она не спрашивает об этом, невеста, которая считала своей миссией знать все и обо всех. Во время поездки, она была до жути молчалива.

- Открой глаза – говорит ей Линден, когда она их закрывает. – Любимая? Сесилия? Смотри на меня.

Она делает это с усилием.

- Скажи мне, где болит? – спрашивает он.

- Это похоже на схватки – говорит она, съеживаясь, когда мы попадаем в выбоину.

- Еще минуту и мы приедем – говорит Линден – Просто держи глаза открытыми.

Мягкости в его голосе больше нет, и я знаю, что он пытается контролировать ситуацию, но он выглядит таким напуганным.

Сесилия угасает. Ее дыхание медленное и затрудненное. Глаза потускнели.

- Придет мягкий дождь… - говорю я в панике. Она смотрит на меня, и мы говорим в унисон:

– И запах земли и ласточки кружат, напевая свою песню…

- Что это? – спрашивает Линден – Что ты говоришь?

- Это стихотворение – говорю я ему – Дженне нравилось, да, Сесилия?

- Из-за концовки – голос Сесилии звучит так, будто находится за миллионы миль отсюда – Ей просто нравилось, как оно заканчивается.

- Мне хотелось бы послушать его целиком – просит Линден.

Но мы уже приехали в больницу. Она – единственный реальный источник света за много миль. Большинство фонарей – те, что еще стоят, во всяком случае – уже давным-давно, перегорели. Сесилия снова закрывает глаза, Линден передает ребенка мне и берет ее на руки. Она что-то говорит, что я не могу разобрать – мне кажется это продолжение стихотворения – и ее мышцы расслабляются. Проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, что она больше не дышит. Я жду, что она вздохнет, но этого не происходит. Я никогда не слышала, чтобы Линден так кричал, когда он зовет ее по имени. Рид бежит мимо нас, а когда возвращается, у него за спиной целый флот медсестер, старого и нового поколения. Они забирают Сесилию у Линдена из рук, оставляя его одного в состоянии шока. Он идет вслед за ними. Я не могу помочь, но думаю, что это внимание из-за статуса, как невестки Вона. Рид должно быть, ясно дал это понять. Боуэн начинает плакать, и я пересаживаю его себе на бедра, когда смотрю на тело Сесилии через стеклянные двери. Под больничным светом ее кожа серая. И как не странно я вижу ее обручальное кольцо, будто через увеличительное стекло: с длинными зазубренными лепестками, врезавшимися в ее кожу. Они ловят каждую лампочку, ослепляя меня. Она едет на каталке, которая заворачивает за угол, больше я ее не вижу. Она мертва. Мы больше никогда ее не увидим. Эта мысль бьет меня под колени, меня всю трясет.

Глава 7

Я сижу на полу в холле больницы, жду. Это самое худшее, ожидание. Боуэн затих, прижавшись ухом к моему сердцу. У меня разболелась рука от того, что я его поддерживаю. Но я не думаю об этом. Я вообще ни о чем не могу думать. Голоса и тела снуют туда-сюда. Коридоры переполнены. Стулья, стоящие вдоль стен, полны кашля, сна и раненых. Это - один из нескольких научно исследовательских госпиталей в государстве; мой тесть часто хвастается об этом. Они берут раненных, истощенных или беременных или тех, кто умирает от вируса – в зависимости от того какие случаи являются достаточно интересными. И в зависимости от того кто готов отдать свою кровь и ткань на опыты без права на компенсацию. Молодая медсестра стоит с планшетом, пытаясь решить, кто больше всего нуждается в помощи. Сесилию быстро увезли по стерильному коридору, но это произошло, потому что ее тесть владеет этим местом. Они знают, что Линден здесь: в последний раз я видела его, как кто-то его утешал, когда он пытался бежать за своей женой. Боуэну здесь не место. У него превосходные гены, обещающие ему жизнь, свободную от серьезных болезней, конечно, он не полностью застрахован от микробов, которые наверняка вьются вокруг нас. Он может простудиться. Кто-то должен думать о его здоровье, что-то уже осело на его пухленькое тельце. Я поднимаю голову и ищу Рида. В конце концов я вижу его выходящего из того же коридора куда увезли мою сестру по мужу. Линден идет впереди него, опустив голову вниз, с лицом белым как мел. Я поднимаюсь, чтобы их встретить и вдруг понимаю, что у меня дрожат колени. Я не хочу слышать то, что они мне скажут. Я не хочу возвращать Боуэна его отцу. Мне хочется взять его и бежать отсюда. Руки Линдена вымыты от крови. Лицо его влажно. Подол его рубашки измят и когда он начинает сжимать его в кулаке, я понимаю почему.

- Они не могли прощупать пульс – говорит он и сильно сдавливает себе глаза пальцами – Я хотел быть с ней, но они не пустили меня.

Я думаю лишь о том, что Сесилия должна была прожить дольше нас всех. Но когда я открываю рот, говорю:

- Боуэн не должен быть здесь.

Рид понимает. Рид всегда понимал меня. Он забирает ребенка очень осторожно и даже улыбается ему.

- С ней все было в порядке, когда я поцеловал ее на ночь – говорит Линден.

Я должна хоть что-нибудь сказать, чтобы его утешить. Это всегда было моей ролью в этом браке, утешать его. Но мы уже не женаты, и я не знаю, как быть.

- Я не хочу, чтобы ее препарировали – говорю я. Я знаю, что не должна была этого говорить, но я не могу удержаться. Если Сесилия умерла, тогда все правила отменяются. – Я не хочу, чтобы твой отец забрал ее тело. Я не … - моя губа дрожит.

- Он не получит ее – убеждает меня Рид.

Линден плачет в ладони.

- Это моя вина – говорит он. Его голос странный. – Мы не должны были пробовать зачать нового ребенка так скоро. Но мой отец уверял меня, что все будет хорошо. Но я должен был видеть, что для нее это слишком тяжело. Она была такая… - его голос прерывается и следующее слово выходит с хрипом – Хрупкая.

В более других обстоятельствах меня бы смутил разговор об интимной жизни Линдена и Сесилии, но эти чувства далеки от меня сейчас за много миль.

- Мне нужен воздух – говорю я.

- Подожди – говорит он мне в след, но я иду по коридору, спотыкаясь, пока пара чьих – то рук не хватает меня за руки. Я пялюсь на бейджик медработника не понимая и не в состоянии прочесть его имя. Он, наверное, моложе, чем я. Там где работали мои родители, в лаборатории, тоже были медработники и это всегда поражало меня, насколько они были серьезными и молодыми, и как хорошо знали медицину.

- Миссис Эшби? – спрашивает медбрат. Его голос слишком нежный.

Я мотаю головой, опустив глаза.

- Простите – шепчу я – Нет…

Линден подходит сзади. Он говорит слова непонятные мне. И медработник говорит слова, которых я не понимаю. И я не могу понять ничего из сказанного, пока Линден не спрашивает:

- Можем ли мы увидеть ее?

Я разворачиваюсь кругом, чтобы посмотреть на него. Он хочет ее видеть? Разве он не понимает, что тело – это не человек? Разве он не понимает, как это ужасно смотреть на нее не живую.

- Вам нужно будет подождать какое-то время, пока она не придет в себя,– говорит медбрат.

И вдруг – я не знаю почему – его имя обретает смысл. Исаак. Мрак отступает, который до недавнего времени меня поглотил. Мое сердце стучит в ушах и в горле. Я стараюсь осознать все, что говорят сейчас. Где то там, на столе, в стерильной комнате, моя сестра по мужу снова начала дышать. Это произошло неожиданно, они были уверенны, что она не выживет. Ее сердце снова гонит кровь к ее мозгу, к пальцам, щекам, по всему телу. Сесилия, моя Сесилия. Всегда боец. Я выдыхаю через зубы, радость и облегчение. Мы с медработником бежим по коридору. Наши шаги эхом раздаются вокруг нас на всех углах, как хлопки. Линден и я, жмемся к друг другу, чтобы увидеть ее в маленькое окошечко в двери ее палаты. Нам пока нельзя туда заходить. Ей нельзя волноваться. Она все еще не пришла в себя от того, что потеряла ребенка на втором триместре беременности. Все это интересно для исследований это то, для чего существует эта больница. Врачи хотят знать все о новых поколениях, и такая большая ошибка возбуждает в них интерес. Мониторы отсчитывают ритм ее сердца. Медработник объясняет, что ее температура будет проверяться, каждый час. Они отмечают любое изменение в ее теле. Но я не вижу интриги не в одной из этих вещей. Я не вижу больше смысла в исследованиях. Я только вижу мою сестру по браку, которая едва держится. Пластмассовая маска, прикрепленная к ее рту, затуманивается от ее дыхания. Ее щеки разрумянились, глаза ее лениво бродят вдоль проводов, которые соединяют приборы с ее телом. Ее сердцебиение, небольшие зеленые взрывы на мониторе. Она выглядит одинокой и потерянной. Я прижимаю руку к стеклу, и мое тусклое отражение падает на ее кровать.

- Но она будет в порядке? – спрашивает Линден. Мне кажется, он не слушал медработника.

- Вы сможете увидеть ее утром - отвечает медработник.

Старые слезы все еще блестят на лице Линдена. Его губы шепчут молитвы призрачным богам. Единственное слово, которое я могу разобрать - «спасибо». Он берет мою руку и ведет меня в холл, где мы будем дожидаться рассвета, чтобы прийти и увидеть живую Сесилию с ее огненно-рыжими волосами.

Почему это произошло? Много причин. Она молода, говорит Линдену врач первого поколения, и какими бы хорошими не были гены, беременность в быстрой последовательности, может навредить молодой девушке. Я могу с уверенностью сказать, что он этого не одобряет. Многие из первого поколения ненавидят то, что произошло с их детьми и с детьми их детей. Они смотрят на нас и видеть в нас совсем не то, что хотели бы видеть. Врач изъясняется безличными, клиническими терминами: плод, инфекция, плацента, гипотеза, пациент. Все это есть в учебниках. Наиболее вероятная гипотеза заключается в том, что плод был мертв в течение нескольких дней, инфекция распространилась через ее кровь как лесной пожар. В конце концов, ее тело захотело избавиться от источника проблемы, и начало действовать. У нее началось кровотечение, а потом она потеряла сознание. В то время как мы пытались не дать ей уснуть в машине, ее тело уже сделало свое дело. Мы неизбежно потеряли бы ее, без надлежащего лечения. Все это звучит так официально, то, как врач объясняет возможные причины. Буд-то я читаю один из лабораторных отчетов моих родителей. Это так просто. Никто не говорит о том, что если бы она не нашла в себе силы спуститься вниз, то было бы слишком поздно. Мы бы упустили время, разговаривая о расторжении и близнецах, там, на верху, она бы умерла в одиночестве. Я гоню эту мысль из моей головы прочь.

- Я не понимаю - говорит Линден – Ведь не было никаких признаков.

- У нее все время был жар – вспоминаю я. Я помню, какая она была горячая, когда мы спали вместе. И я вспоминаю все поочередно: как тяжело она дышала и храпела, кости казались хрупкими, мешки под глазами. Линден удивлен. Он говорит, что понятия не имел, что это так серьезно. Это меня не удивляет. Даже за пределами особняка, он не видит полной картины всего. Он видит то, что его научили видеть. Я не могу винить его за это.

Позже когда мы сидим одни в холле, он говорит:

- Это все моя вина.

- Нет – говорю я – Конечно, это не так.

Он дрожит. Я касаюсь его руки.

- Она была такая несчастная, когда Дженна заболела – говорит он – Счастлива она была только тогда, когда была с Боуэном. Мой отец убедил меня, что другой ребенок утешил бы ее.

- Ну а ты? – спрашиваю я – Ты бы хотел этого ребенка?

Он смотрит на свои колени и очень тихо говорит:

- Нет. – Он вытирает слезы с лица – Я просто не знаю, что еще сделать, чтобы было лучше.

Бедный Линден. У него были сразу, четыре жены, которых он обожал и возможно любил. Но мы напугали его, девочки, с нашей интенсивностью, весом нашей печали и резкостью сердец. Роуз хорошо его знала. Она хранила свое страдание и нашла способ любить его. Дженна и я, закрылись от него. Мы улыбались за обеденным столом, позволяли спать подле нас, но мы носили траур, когда были одни. Только Сесилия могла любить его, своим способом, который знала: внезапно. Все поверхностно. Я видела ее печаль – и это ужасно. Пока рос Боуэн в ее животе это уже началось, но после родов стало хуже и после того как умерла Дженна. А потом ушла я. Линден хочет, чтобы она была счастлива. Он забрасывает ее нежностью и дорогими вещами, но даже он знает, что в итоге он тоже оставит ее.

Матрас под небольшим наклоном, когда мы заходим, что бы повидать мою сестру по мужу. Ее глаза темны. Инфекция, вызванная выкидышем, оставила после себя, лихорадку. Она блестит от пота. Ее губы и щеки ярко-розовые. Волосы свалялись в колтуны. Она выглядит опустошенной. Вымотанной и слабой. Линден стоит возле меня в дверях, он хочет взять меня за руку, но не делает этого. Я знаю, он пытается уважать наш развод, пытается привыкнуть к тому, что мы больше не женаты. Но в этот момент, я хочу, чтобы он держал меня за руку. Мне нужна его сила, а ему нужна моя, так же как раньше.

- Линден? – хрипит Сесилия.

Он тут же подбегает к ней.

- Я здесь, любимая – говорит он, целуя ее в макушку, в ее нос, в ее губы с нежностью говорящей, он так рад, что с ней все в порядке. Это, то внимание – ради которого она живет. Но она так слаба, единственное, что она делает, это утомленно улыбается.

- Тебя не было здесь, когда я проснулась – говорит она – Я за тебя волновалась.

Линден негромко смеется:

- Ты волновалась? – удивляется он – Прошлой ночью ты нас всех перепугала.

- Я? Напугала? – она пытается широко открыть глаза.

Врач говорил нам, что она слишком слаба, и не сможет долго разговаривать, но он явно недооценил ее решимость.

- Где Боуэн?

- С Боуэном все в порядке – говорит Линден, и еще раз быстро целует ее в губы – Мой дядя отвез его обратно, к себе домой.

- Но он проголодается – говорит она. Она пытается сесть в вертикальном положении, но Линден держит ее за плечи.

- О Боуэне позаботятся, Сесилия – его голос суров – Ты увидишь его позже. Сейчас тебе нужно отдыхать.

- Не смей приказывать мне, будто я ребенок – говорит она.

- Прости – говорит он, беря ее за руки – Ты не ребенок.

Ребенок – так и есть, но она скрывает это так хорошо, что иногда и я забываю. Но это не важно, что я думаю. Муж и жена находятся в своей собственной вселенной, и я уже не часть этого разговора. Впервые я чувствую себя по настоящему, в разводе. Она смотрит на меня затуманенным взглядом.

- Ты была права во всем.

- Тсс…. – я касаюсь ее руки – Тебе нужно поспать.

- Кто мы такие – говорит она Линдену – Чтобы иметь детей, когда сами не можем избавиться от собственного проклятья.

Хотя голос ее спокоен, но губы дрожат.

- Мы поговорим об этом позже – воркует Линден – Ты не в состоянии ясно мыслить.

- Это же ясно, как день – говорит она. Ее голос хриплый и жуткий. Слезы катятся по ее щекам.

У Линдена в глазах боль, хотя я не уверена, это потому, что он волнуется, или потому, что он верит всему, что она ему говорит. Он что-то тихо шепчет ей на ухо, и это ее успокаивает. Он позволяет ей высморкаться в свой рукав. Это была хорошая борьба, но лихорадка и истощение, и лекарства забирают у нее все силы.

- Я могу вернуться домой, и проверить Боуэна – предлагаю я, запинаясь.

- Нет – ее голос шепчет. Она закрывает глаза. – Нет, нет, нет. Стой так, чтобы я тебя видела. Там не безопасно.

Она бредит, но в этом может быть доля правды.

- Ну, хватит уже! – Линден проводит пальцем по ее векам – Отдохни немного. Мы будем здесь.

Она приподнимает брови, но веки ее закрыты:

- Обещаешь?

- Да – говорит он, с отчаяньем. Конечно, он не оставит ее. После всего того, что случилось, я не верю, что он когда-нибудь упустит ее из виду. Она это знает: но ей нужно это услышать. Верный своему слову, он не оставляет ее, когда она засыпает. Он просто сидит, приглаживает назад волосы и хмуриться. Я сижу в кресле, на противоположной стороне кровати, невидимка. Я не должна быть здесь, но мне некуда больше пойти, сегодня ночью. И я не хочу, если вдруг она проснется ночью и поймет, что я ушла, она расстроилась.

Линден, словно читая мои мысли, говорит:

- Спасибо, за то, что осталась – Он не сводит глаз с Сесилии.

- Я уйду, когда ей станет лучше.

- Я говорю про то, что сказал раньше. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

- Я знаю – говорю я – Ты не должен беспокоиться, обо мне.

- Все равно, я уважал бы твой уход.

Он решается взглянуть на меня, и улыбается также как, в то утро, после смерти Роуз. В то утро, улыбка исчезла с его лица, когда он понял, что я не она. Но сейчас улыбка остается. Он понимает, что я не призрак. Я, та девушка, которая была, не особенно добра к нему.

- Я обещаю, что скажу тебе «до свидания» – говорю я.

Я уверена, если скажу что-нибудь еще, то заплачу. Я прислушиваюсь к монитору, который монотонно предает пульс моей сестры по мужу, и думаю о том, как далеко Габриэль. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь любить его так же, как Сесилия и Линден любят друг друга, или как Линден и Роуз когда-то. Я не вижу смысла в таких эмоциях, на что дается нам так мало лет, чтобы наслаждаться. Я никогда не планировала выйти замуж, хотя в слабые и глупые моменты, позволяла себе притворяться. Но та тоска, что накатывает на меня сейчас – это любовь? Мне никогда не было так одиноко. Мы можем меняться, так много раз в наших жизнях. Мы рождаемся в семье и это единственная жизнь, которую мы можем представить, но и она изменчива. Здания могут разрушаться. Костры гореть. Но в следующую секунду мы где-то еще, бежим, пытаясь не отставать от нового человека, которым стали. Однажды я была чьей-то дочерью, потом чьей-то женой. Сейчас я не то и не другое. Этот угрюмый мальчик, сидящий передо мной, не мой муж. И девочка, о которой он беспокоится, не является мной, и никогда не будет.

Глава 8

Линден смотрит на часы, висящие над дверью.

- Может, ты хочешь сходить в кафетерий? – говорит он.

- Ты хочешь, чтобы я принесла тебе чего-нибудь?

Линден отрицательно качает головой. Его взгляд сфокусирован на груди Сесилии, тихо поднимающейся и опускающейся в такт ее дыханию. Она спит уже много часов.

- Мой отец скоро будет здесь - сообщает Линден – И будет лучше тебе с ним не встречаться. Он едет с конференции из Клируотера. Он сказал, что ему потребуется несколько часов, но это было утром.

Моя кровь холодеет.

- Ты позвонил своему отцу?

- Конечно – говорит он громче, чем ему бы хотелось, потому, как глаза Сесилии открываются. Она смотрит на нас затуманенным взглядом, и я не уверенна, бодрствует ли она. Линден убирает волосы с ее лба, близко наклоняется и говорит:

- У тебя будет самый лучший уход. Мой отец за этим проследит.

Ее зрачки расширяются, я вижу, как она борется с собой, пытаясь прийти в себя. Это как смотреть на человека, который провалился под лед и ему не за что ухватится.

- Нет – говорит она, и ее сердце начинает биться быстрее. Монитор пищит – Линден, нет. Пожалуйста, нет. – Она смотрит на меня, прося о помощи. Я хватаю ее за руку.

- В чем дело, любимая? – спрашивает Линден – Никто не причинит тебе боль. Я здесь.

Она дико трясет головой:

- Я не хочу твоего отца. Я не хочу его.

Но уже слишком поздно. Ее кошмар уже здесь. Я слышу его голос в коридоре, он называет ее имя. И вот, он здесь. Вон приносит с собой запах весны, земли и дождя. Этот запах я всегда связывала с жизнью, но сейчас я задыхаюсь. Его волосы влажные и растрепанные ветром, с его пальто капает вода, его ботинки пачкают плитку.

- Ах, Сесилия – говорит он – Я сожалею о ребенке. Возможно, если бы ты слушала меня и осталась в постели, этого бы не случилось. Ты всегда была слишком безрассудна, не на пользу себе.

Конечно, он винит за это ее. Она отталкивается ногами, в надежде быть, как можно дальше от него. Я никогда не видела ее такой напуганной. Девочка, которая провела последние несколько часов во сне, теперь сжимает мою руку с грубой силой, и я уверенна, она ее сломает.

- Пожалуйста, любимая. Ты должна лечь на спину. – Призывает Линден – Ты не в себе.

Но Сесилия не слышит:

- Ты это сделал – кричит она Вону – Ты похоронишь меня заживо, при первой же возможности, как только выпадет случай.

Далекий пристальный взгляд в ее глазах меня пугает. Теперь она уже сидит и говорит целыми предложениями, но все как то путанно. Вон проскальзывает мимо меня и склоняется над ее кроватью. Мне показалось, что он собирается схватить ее за руку, как в то утро у дома Рида, но он только касается мешочка с раствором висящего над ней и проверяет на нем надпись.

- Они не должны были давать тебе такую дозу – говорит он – Я с этим разберусь.

- Нет – просит Сесилия – Нет – она поворачивается к Линдену, умоляя – Ты должен заставить его уйти. Он хотел убить меня. Меня и нашего ребенка.

Боль отражается в глазах Линдена. Он несколько раз моргает, прежде чем сказать:

- Сесилия, нет…

- Просто уведи его отсюда, Линден – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Вон смотрит на меня мертвыми глазами, потом поворачивается к Сесилии и с нежностью в голосе говорит:

- Дорогая, ты не в себе – говорит он – Мы дадим тебе лекарство послабее, и ты, почувствуешь себя лучше - затем поворачивается к Линдену – Нам с тобой нужно переговорить.

Как только они уходят, мне удается успокоить Сесилию достаточно, что она ложится на кровать.

- Не волнуйся – говорю я ей – Он не вернется.

- Он попытается забрать Боуэна – говорит она с глазами, полными слез.

- Этого не случится. Ты видела у Рида коллекцию пистолетов? Он никому не позволит прикоснуться к Боуэну.

Я вытираю ее щеки манжетой от моего зеленого свитера, потому что это самое мягкое место из возможных. Он ловит ее слезы, не поглощая их, и они висят между волокнами, как звезды.

- Я чувствую себя странно. Как будто я под водой.

Я поднимаю простыню до подбородка и прижимаю тыльную сторону своей ладони к ее лбу.

- У тебя жар.

- Ты уверена?

- Да – говорю я – Я знаю, что это за чувство.

- Я никогда не болела, ни дня в своей жизни, пока не забеременела Боуэном – говорит она – У меня даже не было насморка.

- Скоро ты поправишься – говорю я ей, желая, чтобы это было правдой.

- Мне снилось, будто распорядитель Вон толкнул меня в грязь и я начала тонуть – говорит она – Его глаза превратились в глаза Дженны. Я пыталась кричать, но мой рот наполнялся грязью.

Это не имеет значения, даже если я буду постоянно возле нее, я не смогу защитить ее от того что происходит в ее снах.

- Все это, не по настоящему – Я подтыкаю больничное одеяло под простыню – Закрывай глаза – шепчу я, и она закрывает.

Я заплетаю небольшие участки ее волос в маленькие косички. Потом расчесываю и опять заплетаю. Это то, что обычно делала Дженна, заплетала наши волосы, когда ей было скучно, это заставляет меня чувствовать, будто я по прежнему являюсь частью этого трио.

- Не оставляй меня одну – шепчет она – Пожалуйста.

- Конечно, нет. Я здесь. – Говорю я.

- Он пытался убить меня – говорит она.

- Если он еще раз попытается, я первая его убью – говорю я.

- Не надо – язык у нее заплетается – Я сама это сделаю.

Я продолжаю заплетать ее волосы, в итоге лекарства и усталость берут свое и она засыпает. Ее рот открывается, делая равномерные выдохи и вдохи. Она так сильно выросла с тех пор, как я сбежала. Ее подбородок вытянулся, лицо стало более взрослым, потеряв свою обычную пухлость. Ее своевольное чувство превосходства, превратилось в прохладную практичность, возможно, поэтому он схватил ее за руку в то утро, он понял, что теряет над ней контроль. Ее злость сейчас ощутима, она очень сильна, как бы говоря, что ей были обещаны двадцать лет жизни, и она хочет прожить их все.

- Дженна гордилась бы тобой – шепчу я ей, ее брови нахмурены, но потом они расслабляются.

Когда Линден возвращается, его руки сложены на животе. Видны потеки от слез на его лице. Он выглядит маленьким, испуганным. Как тогда, ночью, когда не стало Роуз: темнота скрыла самое худшее, его трясло, когда он обнимал меня под одеялом. Что-то внутри меня хочет вытащить его из этого состояния.

- Как она? – спрашивает он. Его голос дрожит.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она в порядке, но я говорю:

- Она напугана Линден.

Я жду, что он уверит меня, что она в безопасности, но он только кивает головой, потом занимает свое место в кресле рядом с ее кроватью.

- Мой отец согласился уехать сейчас, чтобы она отдохнула. Но он хочет забрать ее домой сегодня вечером. Он думает, что лечение будет проходить лучше, в ее постели, с врачами у нас дома.

Он смотрит на нее, следя за тем, как она спит.

- Я сказал, что это будет плохой идеей.

Я удивлена. Это впервые когда он противоречит своему отцу. Я думаю о том, что прошлой ночью он совсем не спал, ожидая момента, когда он снова сможет увидеть Сесилию. Я дремала несколько раз в зале ожидания, прижавшись к нему, и каждый раз, когда я просыпалась, его лицо менялось от скорби.

- Линден – тихо говорю я – Ты должен попытаться, хотя бы немного поспать.

Он качает головой, наблюдая, как я заплетаю волосы Сесилии в новую косу.

- Мой отец предупреждал меня что ты - нарушитель. Он сказал мне, что я должен заставить тебя уехать, поскольку мы больше не женаты и ты больше не моя забота – говорит он.

Меня прошибает озноб. Да, я уверенна, что Вон с удовольствием отделил бы меня от своего сына, а когда это бы произошло, он бы вернул меня в свой подвал. Но Линден добавляет:

- Я сказал ему, что это тоже плохая идея.

***

К вечеру Линдена сморил сон. Он сидит, сгорбившись на кровати, его голова покоится рядом с Сесилией, на подушке, его рука сжимает его руку, как будто она, куда-то, уплывет от него. Я слушаю дождь и гром, и, кажется, я слышу в них голос Дженны, как предупреждение. Ее нет вот уже несколько месяцев. Но иногда мне кажется, что она более жива, чем кто либо. Она одна из не разгаданных загадок, которые издают звуки на ветру и она в каждом виде снов и в хорошем, и в плохом. Я впадаю в беспокойный сон. Слышу голос Сесилии высокий, оперный и прекрасный, когда она поет. Мне снится Дженна, я заплетаю, ее длинные темные волосы и ноты наполняют комнату. Здесь мы в безопасности. Безопаснее чем когда либо, прежде чем проснемся. Но с утром приходит реальность. Грохот каталок и лотков в коридоре заменяют шум вчерашнего урагана.

- Я принес тебе чаю – говорит Линден, когда я открываю глаза. Он кивает на бумажный стаканчик, на ночном столике – Он давно остыл.

- Спасибо.

- Пожалуйста – говорит он глядя на Сесилию, чье лицо более расслаблено во сне.

- Я думаю, что ей лучше, – говорит он жалко и измученно – Теперь, когда мой отец ушел… – следующий вдох он делает с трудом. Ему больно – Я думал, что она любила моего отца. Я думал, что мой отец любил ее. Он сказал мне, что она ему как дочь.

Я решаю, что сейчас не время говорить, что то плохое, об его отце. Линдену тяжело. Буду пить чай. Он холодный, и я чувствую, как он течет в мой живот, пробуждая мои органы от сна и предостерегая. Линден о чем то задумался. Он молчит, и все время смотрит на Сесилию.

- С ней все будет в порядке – говорю я решительно. – Мы дадим ей колокольчик, чтобы она звонила, когда ей будет что-то нужно, а на второй день нам захочется выбросить его в окно.

Я вижу улыбку на его лице. Я слышу, как шуршит щетина, когда он потирает подбородок. Он открывает рот, будто хочет, что то сказать, но затем отворачивается.

- Что такое – спрашиваю я.

- Ты думаешь … - он болезненно сглатывает – Ты думаешь, мой отец как-то связан с этим…?

Линден. Эта мысль – ужасна для него. Я даже не хочу рассматривать возможности. Но теперь, когда страх и шок стихают, я знаю что это лучшее объяснение. Вон настолько хорош в своем злом ремесле, что может искалечить своих невесток, даже не будучи под одной крышей, даже не находясь в одном городе. Он находит путь к нашей крови, так же смертельно, как вирус, который нас убивает. Злости настолько много, что я не могу ее вынести:

- Это звуковая теория – говорю я.

Хотя, Линден не слышит меня. Он смотрит вперед, когда говорит:

- Он бы уничтожил меня, если бы я потерял ее. Мой отец знает это, ведь так?

- Он знает – говорю я осторожно.

Я вижу сомнения в его лице, как он собирает все в единую картинку. Вон никогда много не говорил Линдену о его покойном брате или о матери. Он не хотел, чтобы Линден испытывал хоть какую-то каплю любви к ним. Но Линден может любить свою жену, если захочет, потому что если она умрет, Вон знает, что он вернется к нему, сломленным и уязвимым и легко контролируемым. Он выглядит таким измученным. Я двигаю кресло к нему, даю чашку ему в руки и подношу к губам. Он пьет маленькими глоточками, но мне приходится убирать чашку, потому что руки его дрожат так сильно, что чай проливается на его ноги. Я обнимаю его, он сжимает мой свитер в кулак и тянет меня еще ближе.

- Эй… – шепчу я ему на ухо – Она будет в порядке. Это самое главное сейчас. Об остальном мы подумаем позже.

Линден кивает и больше ничего не говорит, но я чувствую его злость. Это – то, с чего все начинается. Это – искра, которая, в конечном счете, поглотит его.

Глава 9

Я отжимаю губку, и вода в ведре окрашивается в розовый цвет от крови моей сестры по мужу. Рид изготавливает собственное мыло – из сырой овсянки, в форме прямоугольников, которые на всем оставляют бежевый цвет. Но оно творит чудеса, отмывая обивку в салоне машины. Большое кровавое пятно становится тускло-оранжевым, а затем серым. Сейчас оно больше похоже на жирное пятно от растительного масла. Но я хочу, чтобы оно ушло полностью и поэтому тру до тех пор, пока у меня не начинают болеть плечи и обивка становится тоньше. После этого я оттираю красные потеки в коридоре, отмываю простыни, сжигаю их, если отмыть не получается. Все плохо, ей пришлось потерять ребенка, в больничной палате в полном одиночестве. Будь я проклята, если ей придется вернуться, и увидеть все это.

- Я думаю, ты уже все оттерла, куколка – говорит Рид. Его руки грязные до локтей. Он сказал, что будет в сарае. Я не знаю, как долго он здесь стоит. Я не смотрю вверх. Я продолжаю мыть.

- Еще не все – говорю я.

- Нет, в самом деле. Раньше она была очень грязная. Ты не сможешь сделать ее идеальной.

- Да, я смогу.

- Куколка…

Я снова отжимаю губку. Розовая пена капает с моих пальцев на пятно. Это вода уже грязная. Мне нужна свежая вода. Когда я беру ведро, оно скользит в моей руке и вода проливается на пол автомобиля. И вдруг я останавливаюсь. Я могу только смотреть на воду, которая впитывается в коврик. Я тяжело дышу. У меня болят мышцы. У меня разрывается голова. Все чего я хочу, это чтобы этот проклятый автомобиль был чистым, но этого не будет. Этого никогда не случится.

Я в этом виновата? Настраивая Сесилию против Вона, я заставила ее идти против него и ввязала в свою войну? Плохо было бы, позволить витать ей в блаженном неведении? Она была бы в безопасности. У Вона под каблуком. И может быть, она бы не потеряла этого ребенка. Меня тошнит. Я сжимаю губы, борюсь против сухого рвотного позыва.

Рид забирается на место водителя, нагибается, дотягивается до ручки и открывает переднею пассажирскую дверь.

- Давай – говорит он. И я заставляю себя выйти из машины, обойти кругом и сесть на место пассажира. Я закрываю дверь с шумом, от чего все дрожит, а слезы льются сами по себе. Я не могу их остановить. Я слишком устала, чтобы даже пробовать. Я спала, сгорбившись на пластиковом стуле, мой сон был поверхностным. У меня болит спина, и я наверняка потянула шею, но как я могу об этом думать? Я не могу, не тогда когда у Линдена опухшие глаза от слез, не тогда когда нужно все домыть.

Руки Рида скользят вокруг руля, притворяется, будто едет.

- Тяжелая неделя, да? – говорит он, наконец.

Я фыркаю и утираю слезы:

- Да.

- Ее сегодня выписывают, не так ли? Младшую жену Линдена.

- Сесилию – напоминаю я ему. Он забывает имена, это слабая его сторона – Теперь только она его жена.

- Ну, тогда это ведь хорошие новости, не так ли? Это значит, что с ней все будет в порядке.

Когда я видела ее в последний раз, она сидела на больничной койке, укачивала Боуэна, и что-то шептала ему в волосы. Линден пытался с ней поговорить, но она отворачивала голову. Я была поражена насколько молодой и в то же время постаревшей она выглядела. И тогда я подумала о Дженне, стальной, сильной, красивой Дженне, которая заболела и умерла на наших руках, пока мы просто смотрели. Вон может делать с нами все что захочет. Он может сделать нас больными, а потом вылечить и поддерживать нас до конца дней. Он может сохранить нам детей или убить их в утробе, или задушить их, если у них уродство. И я не могу его остановить. Все что я могу сделать, это - мыть.

- Мне нужна чистая вода – говорю я.

- Ты должна прекратить – говорит Рид – Ты чуть не уронила ведро.

Меня трясет. Тяжелые слезы застыли в глазах.

- Мне нужно все отмыть, до ее приезда.

- Без сознания ты будешь бесполезна – говорит он – Посиди.

- Если вы хотите чтобы я остановилась, то я буду задавать вопросы, какие пожелаю, пока вас не затошнит от меня – предупреждаю я.

- Идет.

- И вы должны будете на них ответить – говорю я.

- Туше.

Я не должна об этом спрашивать, но я давно хотела задать этот вопрос:

- Вы когда-нибудь были женаты?

- Нет – отвечает он – Мне нравится одиночество. Какое-то время была собака, она ходила за мной по пятам и никогда не лаяла. Жена не сделала бы мою жизнь лучше.

- И вы никогда не хотели детей? – спрашиваю я – Даже тогда когда не знали о вирусе?

- Рождение детей казалось безрассудным для такого как я – говорит Рид – Теперь, когда мы знаем о вирусе это хуже, чем безрассудно. Это жестоко. Без обид, куколка. У тебя те же права, как у любого из первого поколения, но если я хочу смотреть, как кто-то живет, а затем умирает, то пусть это будет другая собака.

Я не знаю почему, но мне смешно. Собака. Я проживу не намного дольше, чем собака. Все старания, чтобы спасти мою сестру по мужу, и кровавое пятно которое она оставила после себя на заднем сидении, просуществует дольше, чем она, в любом случае. Мы нарушили одиночество Рида своим присутствием, но через несколько лет мы все будем мертвы. Это у него уставшие глаза и морщинистые руки, и седые волосы. Мы молоды и энергичны, но через шесть лет от нас не останется и следа. Все это неестественно и абсурдно. Рид смотрит на меня и хмурится.

- Ваш брат заморочил всем голову обещаниями излечить нас – говорю я, оправившись от смеха и икоты – Он строит все эти больницы и тайные подвалы. Но не вы.

- Мой брат сошел с ума – говорит Рид – Совсем крыша съехала. Не пойми меня не правильно, но если закрыть на все это глаза, он просто не хочет похоронить еще одного сына. Я держусь за эту мысль, в противном случае, я стану во все это верить.

- И когда он не сможет спасти Линдена, он переключится на Боуэна – говорю я.

- Боуэн и Линден – говорит Рид, ударяя по рулю руками, смотря прямо перед собой – Эти два имени… Я бы не хотел слышать их в одном предложении.

- Что вы имеете в виду? - спрашиваю я.

- Вон не любит говорить о прошлом, ты понимаешь – говорит Рид – Бедный Линден понятия и не имеет, что его сына назвали именем его покойного брата.

***

В эту ночь Сесилию выписали из больницы. Идет дождь. Рид несется по извилистым дорогам, при резких поворотах старая резина на шинах, визжит. Через лобовое стекло я ничего не вижу, и мне интересно, как Рид может что-то разглядеть.

Линден сидит на переднем сидении, держит Боуэна, и терпеливо говорит такие слова как: «Дядя Рид, пожалуйста» или « Это был знак СТОП». Сесилия закрыла глаза, свернувшись калачиком на заднем сидении, положила голову мне на плечо. Я узнаю, что она проснулась по тому, как она напрягается, когда мы подскакиваем, но не издает ни звука. И я знаю, что она сдерживается. Когда у нее начались преждевременные роды, она была без сознания. Ее жизнь висела на волоске. Но врачи проделали огромную работу, чтобы ее спасти. Растянули шейку матки, расслабили мышцы. Удалили все. Я помню в одной из книг Сесилии о родах рисунок плода на четвертом месяце беременности. На рисунке он сосет большой палец, глаза закрыты, колени подогнуты, ноги скрещены. Даже, когда несколько дней назад Сесилия окрепла, она просила меня остаться с ней. Я была рядом с её постелью, когда она и Линден спрашивали о мертворожденном ребенке – они хотели бы на него взглянуть, это мальчик или девочка. Врач сказал, что они давно передали его в лабораторию для исследований, он послужит для анализов. Врач говорил, что это должно быть для них утешением зная, что их потеря может помочь найти лекарство. Я помню, какими убитыми они были. Они настолько были опустошены, что для новых огорчений просто не было места. У Линдена дрожали руки, когда он проводил ладонями по своим вискам. Они оба пережили самое худшее, со своенравным вызовом. Тишина между ними как плотина вот-вот лопнет.

Автомобиль с визгом останавливается.

- Подожди меня, я дам тебе зонтик – говорит Линден – Сесилия, любимая, надень капюшон.

Она надевает, и половина волос ее мнется. Я помогаю ей с капюшоном ее пальто.

- Мы приехали? – бормочет она.

- Да – говорю я – Теперь ты сразу можешь идти спать. Сегодня утром я постирала простыни.

Я не говорю ей о крови.

- Она это сделала – говорит Рид – Кто ж знал, что стиральная машина на самом деле работает? Я использую ее для хранения продуктов питания.

- Я постелила кровать – я хмурюсь и убираю волосы с ее лица – Кончики я подоткнула, как ты любишь.

Жалкий жест, чтобы ее успокоить, слишком мало, если учесть, сколько всего она пережила.

- Спасибо – она зевает. Ее голова сонно запрокидывается. Линден одевает Боуэну капюшон и отдает его Риду, перед тем как помочь Сесилии выйти из машины, держа перед ней зонтик. Как только мы оказываемся внутри, Линден пытается взять ее на руки, но она останавливает его.

- Подожди – говорит Линден, но она идет вперед по коридору. Она не смотрит и отводит глаза, той ночью ее сердце остановилось. Она как сомнамбула за пределами человеческой досягаемости, игнорирует голос, что ее зовет. Она перестала говорить о кошмарах, но на самом деле она от них не избавилась. Она идет, проводя рукой вдоль стен. Ее шаги медленные, шаткие, но целеустремленные. Рид только что потянул за шнурок, который освещает лестничную клетку мерцающим светом, делает шаг в сторону, чтобы ее пропустить. Она останавливается перед ним, она ниже его на целую голову, и смотрит ему в глаза.

- Я сожалею о том, как я себя вела - говорит она – Я была ужасна и вы тоже, но щедры. Спасибо, что позволили остаться в вашем доме.

И Рид, который был зол на нее, когда она в тот раз вышла из кухни, смягчается.

- Забудь об этом, малыш – говорит Рид, она вроде бы улыбается, а затем идет вверх по скрипучей лестнице.

В спальне она падает лицом вниз на матрас, и Линден снимает ее грязные туфли. Она поворачивается на спину, обмякшая, как тряпичная кукла, смотрит пустыми глазами, как он снимает ее пальто, берет ее руки и втирает тепло в ее пальцы. Он все время шепчет ей комплименты, говорит, как она важна, что она сильная. Но она не реагирует даже, если он говорит, что любит ее. И тут я слышу, как она тихонько вздыхает, вижу, как она изгибает губы и всхлипывает. Платина наконец-то сломалась. Когда Линден ложится рядом с ней, я выхожу из комнаты в зал. Они должны остаться наедине. Муж и жена. Мне там места нет. И в любом случае я скоро уеду. Если бы Сесилия знала что я здесь только ради нее, она бы вытолкала меня за дверь. Но я не могу уехать пока не буду уверена, что с ней все в порядке.

Я иду вниз, на кухню, где Рид пытается кормить Боуэна из бутылочки, одновременно пытаясь работать над чем-то, что включает в себя грунт и стеклянные банки.

- Маленькие арбузы – говорит он мне, не отрываясь. – Если я могу заставить расти семя в банке, то он примет форму банки, не больше, не меньше.

- Мне нравится – говорю я – Менять что-то, не меняя генетику.

- Ты умница – говорит он мне – Плохо, что не увидишь, как это происходит.

Я беру Боуэна, удивляясь тому, какой он тяжелый для такого, настолько маленького и сажусь в кресло кормить его тем, что осталось в бутылочке. Я смотрю, как его губы шевелятся, все в молоке, но не проливает ни капли. Его глаза подмигивают. Он идеальная маленькая машинка, безупречно спроектированная, за исключением одного надоедливого глюка.

Некоторое время стоит тишина, затем Рид говорит:

- Малышка выглядит так, будто побывала в аду и вернулась.

Мне нравится, что Рид видит Сесилию такой, какая она есть.

- Она побывала в аду – соглашаюсь я – Вот только, вернулась ли?

Рид засовывает руку в банку, кладет семечко в слой почвы и прижимает его.

- Она убеждена в том, что Вон хотел ее смерти – говорю я – Она хочет быть как можно дальше от него.

- Все верно – говорит Рид, в его голосе нет удивления – Что ты думаешь?

- Я бы этого не исключала из списка – говорю я, наклоняя бутылочку так, чтобы Боуэн не наглотался воздуха. Я помню это, когда наблюдала за моей мамой, как она обращается с новорожденными в лаборатории. – Если вторая беременность была опасна для нее, может он ничего не делал. Может быть, он просто сидел, сложа руки, и пустил все на самотек. Чего я, честно говоря, не понимаю. Может быть, он понял, что больше не может ее контролировать, но зачем убивать? Что он от этого выиграет?

- Я слышал раньше об охотниках – говорит Рид – Которые охотились на животное. Готовили с него жир, ели его мясо, носили его шкуру, хоронили его органы и поклонялись его черепу. Мой брат такой – он ничего не делает просто так.

- Вы говорите про инуитов, – говорю я, – Они вырезали скульптуры из костей и делали нитки из сухожилий.

Я читала о них в одной из энциклопедий моего отца. Они жили в Канадской Арктике, практически возле моря. Даже сейчас я вижу глянцевые фотографии, тяжелые шубы, длинные ряды следов на снегу позади маленькой девочки с длинными черными косичками, она держит рыбу. Я помню, насколько сильными они казались и красивыми. Это причиняет мне боль. Я не хочу их сравнивать с Воном, но они похожи. Он хотел выпотрошить меня и мою сестру по мужу, как рыбу, используя каждый орган. На мгновение меня охватывает гнев, и моя рука трясется; бутылка выскальзывает изо рта Боуэна, но он всасывает ее обратно. Это неправильно, что я держу такое хрупкое существо, и думаю о таких ужасных вещах.

- Ты многое знаешь, куколка – говорит Рид – Не нужно верить всему, что пишут в книгах по истории. Они врут.

Он немного трясет бутылку с семенами, держит их под лампочкой, что висит над головой. Семена маленькие, еще не проросли и они меня бесят. Их посадят, и они вырастут такими, какими должны быть.

- Рейн – говорит Линден тихо, он стоит в дверях, бледный как смерть.

- Я почти закончила кормить Боуэна – говорю я – Тогда я уложу его. Или ты хочешь забрать его прямо сейчас?

- Нет, пусть доедает – говорит Линден, его тон никогда не меняется. – Просто положи его потом в кроватку, если ты не возражаешь, конечно. Увидимся утром.

Он не ждет моего ответа. Он медленно поворачивается и уходит, исчезая в темноте зала.

Рид хмурится:

- Посмотри на этого мальчика. Я всегда надеялся, что когда-нибудь он осознает, какой человек, его отец. Но я не хотел, чтобы это произошло вот так. Счастье в неведении – ты когда-нибудь слышала такое выражение?

- Да – говорю я. Хотя моему поколению этого не было предоставлено.

- Мой племянник смышленый мальчик, но думаю, ему больше нравится оставаться в неведении – говорит Рид – Но это не про тебя. Там, в твоей голове, винтики постоянно крутятся.

- Он делает много хорошего – говорю я – Я же, не приношу ничего, кроме неприятностей.

- Беда уже пришла туда – говорит Рид – Ты только раскрыла ее, вот и все.

После того как Боуэн доедает, я несу его наверх по лестнице избегая скрипучих ступеней. Свет в спальне выключен, но я слышу, как Сесилия говорит:

- Твой отец наверняка что-то делает там внизу.

- Мы ничего не видели – говорит Линден. Оба они пытаются оправиться от рыданий, я слышу это в их голосах.

- Я слышала через стены. Людей. Я не думаю, что Рейн врет. Она не стала бы мне лгать.

- Любимая, я тоже так раньше думал…

- Я ей верю. Я верю ей, хочешь ты этого или нет – говорит она со слезами – Хватит, не прикасайся ко мне вот так, и не смотри на меня с жалостью.

- Мы поговорим об этом, когда тебе станет лучше – говорит он.

- Я не стеклянная – говорит она – Когда ты прекратишь обращаться со мной, будто я вот-вот сломаюсь.

- Ладно – он тоже плачет – Ладно. Есть вещи, о которых я никогда тебе не рассказывал – говорит он, за этим следует длинная пауза, шелест одеяла – Задолго, до того, как мы поженились, у меня родилась дочь.

Его голос становится тихим, настолько тихим, что я не могу быть уверенна, говорит ли он вообще, пока Сесилия не говорит: «Боже мой» и они оба опять рыдают:

- Почему ты не рассказывал мне?

После этого мне трудно разобрать его слова, потому что голос его похож на шепот со слезами: «сказала Роуз…», «не мог поверить ей…», «не хотел думать…», «думал, что тебя бы это напугало».

Я слышу, как она отвечает:

- Ты всегда можешь все мне рассказывать. Все.

Боуэн интуитивно чувствует настроение, потому как икает и издает пронзительное хныканье, что подразумевает слезы. Он не понимает, почему все грустят.

- Рейн – зовет Сесилия – и надо отдать ей должное, ничто не указывает на то, что она плакала, хотя воздух напряжен тем, что я их прервала. Я шагаю в темноту спальни и различаю две фигуры на кровати.

- Он поел – говорю я, объясняя.

Боуэн плачет и Сесилия подбегает к нему и говорит «спасибо» когда я отдаю его ей.

- Спокойной ночи – говорю я.

- И тебе – говорит она без особой радости в голосе, а потом она уютно устраивается рядом с мужем и сыном.

Линден зевает, казалось бы, так небрежно, но в этом нет ничего плохого.

- Хороших снов – говорит он.

Если бы мы были все еще женаты, интересно, хотел бы он, чтобы я была частью их разговора. И произошло бы все это с нами вообще.

На диване в библиотеке, я сразу проваливаюсь в сон. Это не свойственно, для меня, в то время, когда все плохо. Я исчерпана. Это утешительно. Одеяло тяжелое, под ним темно и мягко. Боуэн плачет, и его родители забывают о своих слезах. Мне кажется, что они настоящая семья, настолько же реальная, как та, в которой я когда-то была и которую почти не помню.

***

Я просыпаюсь в конце дня. Когда я открываю глаза, часы говорят мне что время уже больше двух часов. Я бы проснулась позже, если бы не шум двигателя снаружи. Без сомнения, Рид пытается вернуть к жизни один из старых автомобилей. На полу у дивана я вижу поднос с чайной чашкой с жидкостью бежевого цвета и миску с фруктами, плавающими в собственном соку.

- Прости – говорит Линден с порога – Я знаю, ты любишь фрукты на завтрак, но мой дядя все консервирует, кроме яблок, которые выглядят слишком рыхлыми.

Я сажусь, и волосы падают мне на лицо. Занавеси на окне были задернуты, хотя вчера вечером, я уверена, они были открыты.

- Все в порядке - говорю я - Спасибо.

Он кивает, смотрит на меня несколько секунд, затем на ноги.

- Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке – говорит он – Было уже поздно, а ты не просыпалась.

- Как Сесилия? – спрашиваю я.

- Она внизу, пытается починить радио – говорит он – Когда я уходил, она хотела разбить его о стену.

Он развеселил меня, и я немного улыбаюсь. Это утешительно, думать, что она возвращается к нормальной жизни. Такой, какой она должна быть. Линден выглядит так, будто не знает что сказать, я думаю, он ждет приглашения. Я освобождаю для него место на диване, и укрываюсь в колючий шерстяной плед. Он сидится на дальний конец дивана, между нами небольшое расстояние. Он долгое время молчит, прежде чем начинает говорить:

- Я должен извиниться перед тобой – говорит он, глядя на часы, будто куда-то опаздывает – Все, что ты сказала… – он смотрит мне в глаза и мне не верится – Для этого мне нет оправданий.

Я не могу винить его за то, что он не верит мне. В конце концов, в нашем браке, я наделала много ошибок. Но я не хочу останавливать его, когда он явно хочет выговориться.

- Мой отец доказал, что с ним вы не были в безопасности. Как моя жена, ты должна была все мне рассказать, что кто-то угрожал тебе. Но ты решила все скрыть от меня. И я понимаю, почему ты так поступила. Я бы тебе не поверил. Точно так же, как я не поверил Роуз – Он вздрагивает, когда произносит ее имя – Она пыталась сказать мне, что-то о моем отце. Она говорила мне, что слышала крик нашей дочери. И… - он должен остановиться.

Он смотрит прямо на меня. И я вновь чувствую себя призраком. Он смотрит на ЕЕ волосы, ЕЕ лицо, пытается загладить вину у мертвых.

- Часть меня верила в это. Она во многом была похожа на тебя: очень скрытная, никогда ничего не говорила, если не была уверена. Она тоже, всегда была права. Но все равно, все это было, слишком ужасно, чтобы быть правдой. И вот - я слышу это от тебя, в тот день, когда ты очнулась в больнице, мне казалось, что она вернулась, чтобы преследовать меня.

Мое сердце стучит где-то в районе горла. Я прижимаю колени к груди, под одеялом, и мне хочется стать меньше насколько это возможно.

- Я врал тебе – говорит он – Честно говоря, я верил всему, что ты говорила. Я просто не хотел в это верить.

- Конечно, ты не хочешь думать так о своем отце – говорю я мягко – Линден, я понимаю…

- Пожалуйста – говорит он – Просто дай мне закончить.

Он удерживает мой взгляд, заставляет Роуз уйти, заставляет себя признать, что теперь он не сможет извиниться, за то, как он обидел ее. Есть только я.

- Когда ты сказала мне, что Сесилия была в опасности, я тоже не хотел этому верить. Я думал, что смогу уберечь ее. Но в ту ночь она потеряла ребенка. Я… - он смотрит на свои пустые руки – Я ничего не мог сделать.

Он говорил это таким настойчивым тоном, но теперь его руки начинают дрожать, а глаза наполняются слезами. Это было титаническое усилие чтобы оставаться храбрым: он так же говорил и о Роуз. Но Сесилия слишком много страдала; она ценна для него.

- Я должен был послушать тебя – он сжимает кулаки.

Я выпутываюсь из под одеяла и двигаюсь ближе к нему. Наши плечи и наши головы соприкасаются вместе.

- Прости меня – говорит он.

- И ты меня прости.

Некоторое время мы сидим молча. Я жду, когда он возьмет себя в руки, затем отодвигаюсь, чтобы посмотреть на него и спросить:

- Ты уверен? Ты действительно веришь в то, что только что сказал?

- Сесилия по-прежнему клянется, что мой отец виноват. Она думает, что он знал о состоянии ребенка, что он просто ждал, чтобы убить ее. Мой отец, конечно, будет говорить, что это не так. Что она не справедлива.

- Твой отец не прав в отношении многих вещей – говорю я. Он ошибался в отношении собственного сына. Он сказал, что безответная любовь его сына ко мне, стала сильнее. Но у Линдена был шанс, повернутся ко мне спиной – никто его бы не винил за это – но он этого не сделал.

- Все равно в этом нет никакого смысла – говорит Линден – Я не понимаю, почему мой отец хотел ей навредить. Может быть это большое недоразумение. Но мне пришлось выбирать, и я выбрал Сесилию. Она рассказала мне много всего того, что раньше боялась мне говорить. Она думала, что я почувствовал бы себя преданным, и бросил бы ее.

Когда я ложилась спать прошлой ночью, я слышала их шепот по коридору, интересно спали ли они вообще.

- Она не хочет терять свой брак – говорю я – Это весь ее мир.

- Мой тоже – говорит он – Мы долго беседовали. Мы поклялись быть честными друг с другом. И договорились поддерживать друг друга во всем, несмотря ни на что.

- Это хорошо – говорю я.

- Поэтому когда она сказала мне, что мы должны тебе помочь, я согласился.

- Помочь, мне?

- Мы хотим помочь тебе найти твоего брата – говорит он – И того слугу.

- Габриэля.

- Да, Габриэля – он смотрит на колени, потом на меня.

Внезапно, я не знаю, что делать мне со своими руками. Я запихиваю их между коленями. Мои щеки горят, мне хочется сразу, и плакать и смеяться, но нахожу в себе силы оставаться спокойной.

- Я знаю, что не имею права спрашивать, что произошло между вами двумя – говорит Линден – Еще до развода… я теперь вижу, что был не прав, ожидая от тебя, что ты полюбишь меня.

- Это было неправильно – говорю я – Мы были женаты.

- Глупо тогда… – говорит он – Но я признаю что задавался вопросом, с того дня как вы оба пропали, что было между ним и тобой. Я задавался вопросом, почему ты любишь его, а не меня.

- Это не то, что ты думаешь – говорю я слишком быстро и слишком громко. Я заставляю себя взглянуть на него – Я не могла оставить его одного. Мне очень понравилась идея снова быть свободной, и Габриэль думал так же, а не провести в рабстве до конца своих дней. Мне не казалось правильным, Линден, видеть мир только в мечтах и через окна.

Я думаю, что причинила ему боль. Он смотрит куда-то мне за плечо и кивает.

- Он был добр к тебе, тогда? – спрашивает он – Габриэль?

- Лучше чем я заслуживаю.

По-прежнему глядя мимо меня, он поджимает губы. Я вижу, что он пытается что-то сказать. Он хочет спросить спала ли я с Габриэлем. И мне кажется, он хотел спросить об этом с момента моего возвращения, но не спросил. Это слишком для него. Он откашливается, прочищая горло.

- На самом деле я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что я все-таки, хочу помочь тебе добраться домой. Если ты позволишь мне конечно. На этот раз у меня есть план.

- Что это? – спрашиваю я.

- Мой дядя пытается починить один из старых автомобилей – говорит Линден – Он хочет, чтобы он ездил на домашнем топливе. Рецепт этого топлива – большой секрет. Так что я не знаю, насколько это достоверно, но это лучше чем ничего, верно? Я могу научить тебя водить.

Я уже умею водить. Мой брат научил меня, на грузовичке, что использовал для работы. Но сейчас не время, говорить об этом, добавляя еще одну вещь, которую он не знает обо мне. Поэтому все, что я могу предложить – это мое искреннее:

- Спасибо.

Линден видит в этом надежду.

- Это означает, что поезда откладывается ненадолго, но, в конечном счете, это будет быстрее, и я чувствовал бы себя намного лучше, не думая о твоей поездке, если это конечно имеет значение.

Он тянется, чтобы коснутся моего плеча, но потом передумывает и у меня такое чувство, что он слишком спешит уйти от меня. Но потом он смотрит на меня, улыбается устало и встает.

- Поешь и помойся, если хочешь. Я думаю, моему дяде нужна твоя помощь в сарае. Я предложил свою помощь, но он сказал, что мое дело проектировать, а не чинить. Мне кажется, что он до сих пор не простил мне, домашнее радио, которое я сломал, когда был ребенком.

- Линден?

Он поворачивается ко мне лицом стоя в дверях.

- Я не делала. Я понимаю, что ты не можешь об этом спросить прямо, но Габриэль и я – мы этого не делали.

Выражение его лица не меняется, но на щеках проступил румянец.

Как только он уходит, я заставляю себя съесть все, что лежит в миске. У меня нет никакого желания, но моему телу это нужно. Я чувствую, как пустота в животе съедает мои кости. После того как я поела, я моюсь под ржавым краном. Мне хочется все бросить, забраться под одеяло и проспать ближайшие три года. Но если Линден и Сесилия нашли в себе силы идти дальше, после всего что они перенесли, то и я смогу.

***

После недели дождей дни стали в два раза ярче. Травинки поднимаются после тяжести дождевых капель. Солнечный свет пробивается сквозь зазоры в сарае, плавая с кусочками пыли. Все пахнет цветами и землей. Прислуга Сесилии прибыла на днях. Вряд ли Линден сказал своему отцу, я не знаю, что заставило его отказаться от контроля над ней и позволить остаться с нами, но она казалась нормальной и была молчалива, когда вышла из лимузина. Иногда Сесилия гуляет босиком. Из всех из нас она больше всего любила сарафаны и юбки, чтобы произвести впечатление на нашего мужа, но теперь она носит джинсы, подвернутые до колена. Боуэна она кладет на живот и пытается уговорить его ползать на животе, хотя он только и делает, что приподнимается и смотрит в небо, и Сесилия думает, что он покланяется своему тайному богу.

- Так много разных оттенков глаз – говорит она мне однажды, когда я прихожу и сажусь рядом с ней на землю – Иногда я задаюсь вопросом, как так получается?

Она хватает горсть травы, бросает и смотрит на сына, который больше не опирается на руки и пытается ползти вперед.

- Вот твои родители, например? – спрашивает она.

Я подпираю колен к груди.

- Я немного похожа на маму – говорю я – У нее были голубые глаза.

- Интересно как далеко, в конечном счете, идут гены – говорит она – У твоей мамы были голубые глаза, и у её мамы тоже, и у мамы твоей мамы. Это может быть один из тех генов, который произошел тысячу лет назад, чтобы потом оказаться у тебя. Ты можешь быть последней у кого этот ген, такой точный оттенок синего.

Я не говорю ей, что мой брат тоже имеет точно такой же оттенок синего, и что он будет жить дольше меня. Хотя если так и будут обстоять дела, я не удивлюсь если он хотя бы доживет до того как я до него доберусь.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я ее – Тебе не холодно? Я могу дать тебе свитер.

- Нет – говорит она – Прямо сейчас я чувствую себя замечательно.

Прошла уже почти неделя как ее выписали из больницы и она более самодостаточна, чем когда либо. Она настояла на том, чтобы кушать вместе снами за столом, вежливо отклонив предложение Линдена приносить еду ей в постель. Она даже прибралась в доме, хотя никто ее не просил, и я никогда не знала, что она умеет это делать. Я застала ее за тем, как она полирует стеклянные баночки, вычищает песок со столешницы, моет пол ногами, водя влажной тряпкой по линолеуму. Она обернула антенну фольгой вокруг до тех пор, пока колючий шум не сменился музыкой. Она выучила песни и поет в полголоса, пока движется по комнате. Иногда мне кажется, что я слышу ее пение во сне.

- Тебе нужно торопиться – говорит она мне теперь - Ты не становишься моложе.

Она знает, что я бездельничаю. Чувствую себя как в ловушке и не могу думать ни о чем, как только о доме. Но сейчас у меня нет дома. Мне страшно, что я там найду, когда, наконец, встречусь с Роуэном. Я боюсь, что вообще его не найду. И что больше всего меня пугает, что как только я уеду от Линдена и Сесилии, я их больше не увижу. Время почти остановилось, здесь у Рида, на маленьком клочке земли. Но это странным образом успокаивает. Я прикрываю глаза и щурюсь, чтобы увидеть Линдена вдалеке. Он стоит возле открытого автомобиля, он и его дядя жестикулируют друг другу, когда разговаривают.

- Так или иначе – это мой путь.

- Кажется, будто смотришь на старую фотографию – говорит она, щурясь.

- Я не знала, что Линден умеет водить – говорю я.

- Я тоже – говорит она – Думаю, он тренировался.

Она берет Боуэна на колени. Его глаза полны облаков и неба. Он тянется к моим волосам, и я поднимаю прядь, помогая ему ее ухватить.

- Я привыкла мечтать о том, как хорошо было бы, если бы у вас был собственный – говорит она – Малыш я имею в виду. И у Дженны тоже - Она смотрит на Рида, который что то делает под машиной, пока Линден лазает под капотом – Это не то о чем я мечтала год назад, когда выходила замуж. Я думала, что мы все будем счастливы. Глупо, да?

Боуэн дергает мои волосы, его пальцы настолько мягкие, что прилипают к прядям.

- Нет – говорю я – Никто не мог предсказать, что все обернется таким образом.

- Что я наделала Рейн? – говорит она – Привела ребенка в этот мир, потому что распорядитель Вон убедил меня, что он спасет нас. Но Боуэн так же обречен как ты и я.

Боуэн хватает ее за рубашку, и откидывает голову назад, смотря на солнечный свет совершенно беспечно. Я слышала однажды, что человек единственный вид на земле, который осознает собственную смертность, но интересно, верно ли это для младенцев. Знает ли Боуэн, что его жизнь закончится? Детство это длинный долгий путь, в котором темный лес смерти кажется невозможным.

- Кто будет заботиться о нем, когда Линден и я, умрем? – говорит Сесилия.

Я не знаю, что ей ответить. Боуэн - это дитя неудачного плана, как и все мы.

- Ты и Линден что-нибудь придумаете – говорю я – Да, все не так, как нам бы хотелось, но ничего не изменить. Ты ведь находила способ справляться со всем этим, не так ли? И с этим сможешь.

Она качает головой.

- Я ненавижу этого человека – говорит она – Он все испортил.

Что-то опасное и некрасивое мелькает в ее глазах. Лишь на миг, но после этого она задумчива и молчалива. И теперь я знаю: крылатой невесты, которую я знала когда-то, больше нет. Она была обманута, разрушена, оставлена умирать, и она никого не собирается прощать. Она будет солдатом, всем на зло.

- Даже если бы Вон на самом деле хотел нас спасти, наш брак не был бы вечным – говорю я.

Сесилия смотрит на светлые волосы Боуэна:

- Я никогда не хотела жить вечно – говорит она – Мне просто нужно достаточно времени.

Глава 10

- Ешьте – говорит Рид, ставя горшок с каким-то булькающим соусом, на середину стола. Сесилия смотрит на мутную серую жидкость и на кубик плавающего мяса, хмурясь.

- Чем это было в прошлой жизни? – спрашивает она.

- Голубь и полевой кролик – говорит Рид – Охотился на них сам.

- Он отличный стрелок – говорит Линден.

- Вы едите голубей? – спрашивает она садясь на свой стул, смотря с отвращением и любопытством.

- Ты можешь есть все, что тебе заблагорассудится – говорит Рид, накладывая полную ложку в ее миску.

Как и я, Сесилия придерживается рыхлых яблок, консервированных фруктов и маринованных овощей. Мы не были также храбры как Линден, который берет миску из рук Рида, говоря:

- Не так уж и плохо.

Я думаю, Сесилия хочет что-то сказать, но не говорит. Потому что это последний вечер, когда мы ужинаем все вместе. Утром я уезжаю. Я решила, сначала вернутся в Нью-Йорк, чтобы найти Габриэля. Я могу только надеяться что он с Клэр. И я скучаю по нему. Я скучаю по нему каждый раз, когда Сесилия и Линден смотрят друг на друга, или шепчутся за закрытой дверью, потому что, все это, напоминает мне что, я больше не часть всего этого. Я не должна быть здесь.

Моя жизнь как мозаика, не стоит на одном месте. Никто не разговаривает. Рид приносит свою работу на обеденный стол. Это какой-то маленький электронный прибор, он шипит и плюется искрами прямо на него. Линден ест серую жидкость медленными глотками. Я кручу своей ложкой в середине миски. Сесилия встает из-за стола и через какое-то время возвращается с радио в руках, которое ревет со статическими визгами и приглушенными голосами.

- Ты хочешь поставить это на стол? – говорит Линден.

- Ну, твой дядя ведь поставил эту… вещь – она жестами показывает на проект Рида – Я просто хочу немного музыки за ужином, только и всего.

Линден хмурится, но больше ничего не говорит. Он знает, что лучше пока не спорить с ней, после всего, что она пережила. Он терпит этот скрипучий шум. Наконец она находит станцию. Хотя музыки все равно нет. Это какой то репортаж. За долго до того как я родилась, были целые станции посвященные музыке, но не было новых песен в течении многих лет, есть только одна мелодия которая играет между новостным вещанием. Старые веселые легкомысленные песни, которые ничего не значат для меня. Сесилия любит их, хотя теперь только она их и поет.

Она двигает антенну туда-сюда до тех пор, пока голос не становится более четким.

- Может музыка заиграет чуть позже? – говорит она.

- Сомневаюсь, малыш – говорит Рид – Я слышал этого парня. Он транслирует передачи из собственного дома.

Она хмурится и тянется к ручке, но Линден говорит:

- Подожди. Ты это слышала?

- Что? – говорит она. И радио снова начинает шуметь, она прижимает фольгу, обернутую вокруг антенны.

Голоса прерываются, пытаясь добраться до нас. Сначала, когда наконец мы их слышим, они бессмысленны. Я слышу их всю свою жизнь. «Генетика», «Вирус», «Надежда», они как белый шум, как родители, которые проводили вечера, слушая подобные передачи. Я беру ложку серой жидкости, целенаправленно избегая кусочков мяса. На вкус, нормально.

- Вот – говорит Линден. Сесилия убирает руки от антенны, и шум уходит, освобождая место голосам.

Она выглядит разочарованно:

- Это – снова тот же парень.

Но Линден внимательно слушает.

- Так называемые врачи были в этом уверены в течении многих лет. – Говорит голос по радио.

Другой голос отвечает:

- Работа Эллерса развила культ последователей среди врачей и экстремистов, как после этих недавних террористических взрывов. Их исследования как все мы знаем, оборвались в результате террористического акта, который убил их, и были забыты вместе со всеми остальными исследованиями.

Я сразу чувствую как маленький кусочек, который я съела, ложится камнем на желудке. По телу бежит холод, онемение застилает мне глаза, и я думаю: они не знают Эллерсов. Как эти странные голоса могут что-то знать о мох родителях, если они мертвы вот уже несколько лет? Они были учеными и врачами и дело всей их жизни было искать противоядие, но они были ничем по сравнению с национально признанными врачами как Вон. Ох но вещатели знают о Воне достаточно.

- Даже такие почитаемые эксперты, как доктор Эшби процитировал исследование Эллерсов. Доктор Эшби считает, что дети Эллерсов - близнецы, сами были частью их исследования.

- Если они существуют – говорит другой голос – Возможно, они всего лишь миф.

Сесилия тянет прядь своих волос, которые выбились из хвостика и я клянусь, ее глаза становятся все шире, когда она смотрит на меня и слова по радио приобретают зловещий оттенок.

- Доктор Эшби, по сути, реконструирует теорию Эллерсов, что вирус может быть дублирован подобно вакцине. Данный в малых дозах, он может создать иммунную систему, устойчивую к вирусу.

Мужчины продолжают спорить и помехи иногда их прерывают. Линден регулирует и прижимает фольгу, пытаясь остаться на этой волне. Но это не важно, потому что я больше их не слышу. У меня шумит в голове, не могу сосредоточиться. Чувствую, что я горю, и лампочка, висящая на потолке, бросает так много теней на стены. Почему я не замечала эти тени?

- А что относительно заявления одного из террористов, возглавляющих эти нападения, что он один из выживших близнецов? Он мог бы быть тем, о ком он говорит?

- Сколько экстремистов утверждало, что они являются продуктами исследовательских работ или чего-то другого? В том случае если исследования Эллерсов не городская легенда.

Другой голос возражает:

- Эллерсы управляли детскими садами как частью проекта «Химический сад», детские сады, которые так же служили научно-исследовательским лабораториям. Если их дети существовали, то вероятно они были убиты наряду с другими. Единственная причина, по которой она привлекает внимание теперь, это из-за этого террориста утверждающего, что он их сын.

Помехи наконец заглушают голоса, пока они совсем не исчезают. Все смотрят на меня. Их глаза вглядываются в меня, но я не могу на них смотреть. Тяжесть в животе сдавливает грудь и не дает дышать. Я должна выбраться на воздух, где ветерок и звезды, а не эти стены. Я иду прежде, чем понимаю, что уже встала. Я шатаясь выхожу на крыльцо, сажусь на верхнею ступеньку и пытаюсь отдышаться. Так много мыслей кружится в моей голове, что я не могу прицепиться ни к одной из них. Я никогда не думала, что услышу про своих родителей, упомянутых в дискуссии, в которую вовлечен и мой бывший свекр. Это правда что они занимались генетическими исследованиями вместе, но Вон сумасшедший. Мои родители только хотели сделать все правильно. Разве нет? Как же те люди по радио узнали про моего брата и меня? Роуэн говорит, что он единственный оставшийся в живых из нашей семьи. Что за теория, что вирус может дублироваться? Какие еще «Химические сады»? Вопросы погрязли в темноте, как часть загадки. Пока я прибываю в неведении и едва могу, что либо понять. И для чего? Какие ответы я жду? Мой брат и я – близнецы Эллерсов – не являемся городской легендой. Мы существуем. Но у нас нет ответов, мы не можем даже смутно обещать выздоровление. Позади меня хлопает дверь, заставляя меня вздрогнуть. Рид тяжело шагает по скрипучим доскам. Он никогда не снимает своих сапог, даже ночью, будто готов бежать в любой момент. Он не так уж и отличается от людей, которых я знала дома, перед тем как начала вести уединенную жизнь в особняке. Он не настолько отличается от моего брата и меня. Он сидит рядом со мной, пропахший сигарным дымом, хотя не курил сигары несколько часов. Сесилия закатывает истерику, если вдруг воздух вокруг Боуэна будет пропитан сигаретным дымом. Она приходит в ярость, если вдруг Рид начинает возражать, говоря, что дым безвреден. «Он раньше вызывал болезни, которых больше не существует, и если он немного покашляет, это ребенка не убьет», говорит он.

- Ты попала в серьезную переделку, не так ли, куколка? – говорит Рид.

Я прижимаю колени к груди, и мой голос выходит сломанным и жалким:

- Я не знаю, что это значит.

Я слышу помехи на кухне, Линден и Сесилия пробуют вернуть голоса обратно.

- Мой брат знает, что Эллерсы были вашими родителями? - Тревожно произносит Рид.

Понятие подавляющее. Это настолько ужасно, быть вырванной из родного дома, но чтобы это имело какие-то цели, а не случайная жертва сбора? Тогда безумие Вона видится в новом свете. Возможно, он искал меня всю мою жизнь. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Люди по радио говорили, есть много ученых и много теорий. Мои родители не открыли ничего нового. Вон не слышал о них до тех пор, пока мой брат не сказал что он один из выживших близнецов. Мой брат очень похож на меня. У него тоже разноцветные глаза, как и мои. Вону всего лишь стоит посмотреть на него, чтобы понять, что мы родственники.

- Я не знаю – шепчу я – Если Вон знает, он тоже будет искать моего брата.

Я слишком ошеломлена, чтобы все это осмыслить. Слишком ошеломлена, даже плакать не могу, хотя мои глаза начинают болеть. Мои ноги дрожат.

- Не смотря ни на что, ты в безопасности – говорит Рид.

- Я? – говорю я – Или ваш брат просто позволяет так думать, в то время пока планирует свой следующий шаг?

- Он никогда не войдет в эту дверь – говорит Рид.

Мне хочется в это верить. Просто потому что Рид никогда не снимает своих сапог никогда не ходит без пистолета, что висит в кобуре у него на поясе. Но у Вона свои планы. Он приезжает спокойно, никогда не повышает голос, никогда не пользуется оружием и выигрывает практически всегда. Странные голоса по радио настигают меня. Сесилия выносит радио на крыльцо. Ее лицо торжествующее и сочувствующее.

- Мы не смогли поймать туже станцию, но есть новости. Вчера была еще одна бомбежка, это то о чем говорили те мужчины.

Линден приходит после нее, нахмурившись.

- Почему бы тебе не занести это внутрь, любимая? Оставь ее в покое.

- Она должна это услышать – настаивает Сесилия. Она держит радио в своих руках словно подношение. В новостях рассказывают жуткую историю.

- Четырнадцать признаны погибшими и, по меньшей мере, пять раненых после вчерашнего взрыва в Чарльстоне, Южная Каролина.

Тоже государство, где обитает сумасшедшая мадам. Конечно, для диктора это ничего не значит, и он продолжает – Трое террористов уже не скрывают свою деятельность, и хотя их следующая цель не известна, они проводят митинги и говорят открыто на камеру о своих действиях.

Острая боль в моей голове, как бумажный змей ловит арканом мой мозг, дергая меня к динамикам. И я знаю, что я услышу, что-то, что не слышала уже очень давно. Простая вещь, отсутствие которой высушила что-то глубоко внутри меня. Голос моего брата. Он раздражен, кричит в толпу. Магнитофон пытается передать все звуки, голоса приветствия и высмеивания под порывами ветра. Но Роуэн маэстро этой какофонии. Я концентрируюсь на моем брате, воображаю, что он стоит где-то высоко, и я слышу, как он говорит: «… исследования не имеют смысла. Все это безумие, пытаться найти лекарство для нас опаснее, чем сам вирус. Это убивает людей. Это убило мою сестру.

Как то опустошенно звучит его голос, когда он говорит последнее слово. Слово, которое символизирует меня.

- Это зашло слишком далеко и этому нужно положить конец.

Все заканчивается и он уходит. Звук выходит из меня, что вроде всхлипа. Теперь нет никаких сомнений, он думает, что я мертва. Он разочаровался во мне.

- Рейн? – Линден отпихивает Рида и становится коленом на ступеньку передо мной. Он отодвигает волосы с обеих сторон от моего лица и массирует мне голову кончиками пальцев. Его глаза ищут мои, словно проверяя на сколы и трещины.

- Это был мой брат – удается мне выдавить из себя. Мой голос напряжен, будто я пытаюсь набрать воздуха в легкие. Я не могу говорить. Я никогда не чувствовала себя такой. Я испытывала адреналин, когда была брошена собирателями в фургон, и с Габриэлем, но все это потом ушло в темноту как недомогание через некоторое время. Тогда я все спланировала. Я подчинялась логике. Я была взята. Я бы убежала. Я думала, что мой дом и мой брат все еще ждут меня. Но мой брат уничтожил его. Он уничтожает себя и все к чему он прикасается.

- Ты должна дышать – говорит Линден мягко. Он всегда так осторожен со мной, даже тогда, когда я причинила ему боль. Яркие пятна летают вокруг него, словно кто-то встряхнул одеяло из звезд и они взлетели.

- Это моя вина – говорю я – Мы должны были присматривать друг за другом, но я ушла от него. И он ушел от меня. Я никогда его не верну.

- Конечно, вернешь – говорит Линден.

- Я знаю парня, который вел первый эфир, – предлагает Рид – Я мог бы тебя отвезти к нему. Возможно, он что-то знает.

Линден садится между мной и Ридом.

- Это безопасно? – спрашивает он – Звучало так, будто он сумасшедший.

- Линден, ты был воспитан так думать, что везде не безопасно – говорит Рид.

- Ты должна с ним поговорить – говорит Сесилия – Ты должна узнать об этих «Химических садах», возможно, твои родители знали действительно что-то реальное Рейн. Может быть, есть лекарство. Может быть, это как-то связано с тобой и твоим братом. Ты должна об этом узнать.

Надежда в ее голосе невыносима.

- Сесилия – отстегивает Линден – Сейчас не время выдвигать требования. Ты могла бы попытаться быть чуточку понимания?

- Понимания? Понимания! Когда я была беременна нашим сыном, ты сказал мне, что это моя обязанность. Ты сказал « разве ты не видишь насколько это важно». Я это сделала. Возможно – это тупик, кто знает? Но мы должны узнать. Я привела его в этот мир, думая, что у нас есть шансы выжить. И я не собираюсь просто сидеть и ждать смерти, если есть шанс на спасение.

Все смотрят на нее. Она кажется громадной в лунном свете. Закаленная трагедией. Но я вижу, как дрожит в ее руках молчаливое радио. Ее челюсти сжаты. Независимо от того насколько сильной стала Сесилия, в ней всегда будет теплиться надежда на лучшее. Даже если все мы знаем что надеяться бессмысленно, кто я такая, чтобы у нее это отбирать?

Линден открывает рот, чтобы заговорить, но я кладу руку ему на плечо:

- Она права – говорю я – Мы должны с ним поговорить.

- Ты уверенна? – спрашивает Линден.

Его жалость и жалость Рида и Сесилии, всего этого стало слишком много. Я отвожу взгляд в сторону на изгибающуюся траву под порывом ветра.

- Да – говорю я – А сейчас, пожалуйста, можно мне остаться одной?

Рид сразу встает на ноги.

- Шоу окончено, ребятки – говорит он и ведет Линдена и Сесилию обратно внутрь.

На верху окна открыты и через какое то время, я слышу плачь Боуэна, и Сесилия начинает петь песенку для него. Линден спрашивает ее, куда она дела свой чемодан, а она говорит ему, что он под кроватью. Они все умрут слишком рано. Я хочу найти то что спасло бы их, но я не могу.

***

Я сплю, но мой сон это яркие галлюцинации из рук Вона, который хватает Боуэна из люльки, пока Сесилия и Линден спят в кровати на расстоянии полутора метров. Но тут он шагает в лунный свет и это уже вовсе не Вон. Это мой брат.

Я открываю глаза, сердце бешено колотится. Я больше не стану их закрывать. Я поднимаюсь с дивана и подхожу к открытому окну. Там все неподвижно. Если я буду смотреть на горизонт, то смогу поверить, что линия, где земля встречается с небом – это конец света. И в тишине мне кажется, что я слышу, как мой отец что-то говорит мне.

Моя мама говорила, что я вроде бы более сильная, и поэтому я должна найти своего брата. Но, может быть, она не знала меня, так хорошо, как думала, потому что в то время пока мой брат развязывает революции и разводит костры в небе, я борюсь только за то, чтобы дышать. Я не очень сильна по любым стандартам, особенно моего брата.

Когда нам было восемь, он и я нашли упавшую звезду. Но на самом деле это было не так. Я предполагаю, что это был - просто кусок метала, попавший к нам во двор, вечером, вместе с ветром. Но ранним утром, когда мы только увидели его, он поймал лучи восходящего солнца под странными углами, и казалось, будто он в огне. Мы выбежали на улицу прямо в пижамах, и с каждым шагом огонь угасал, пока мы не увидели, что это просто скомканный кусок металла. Мой отец бежал за нами, предупреждая нас, чтобы мы к нему не прикасались. Он говорил, что это может быть опасно, и я знала, что он был прав. Я видела все эти искореженные края и ржавчину, понимая какую опасность они таят. Но все-таки, хотелось думать, что это, что-то особенное. Мой брат толкнул его ногой, и почти сразу я увидела, как белый носок становится красным. Он не двигался. Он просто смотрел, как течет кровь, пока наш отец не схватил его и не понес внутрь. Далее я помню, как он сидел на кухонном столе, пока мама возилась, вытирая ногу мокрым полотенцем и обрабатывая ее антисептиком, который шипел и потрескивал когда касался кожи. Я помню, как он смотрел на мерцающий металл во дворе, на потеки крови на нем, там, где он порезался. Я чувствовала себя преданной, что такого увлекательного нашел там за окном мой брат.

- Все нормально – сказал он мне позже, сидя с забинтованной ногой – Возможно, это кусок от бомбы. Она была сделана, чтобы навредить людям.

Он так спокойно говорил об этом. Это был последний раз, когда я видела, как ему было больно. Он слишком рано понял путь войны. Посмотреть и прикоснутся из любопытства, нет, это бы не сработало. Он должен был понять цель, а потом найти способ использовать его. Возможно, он всегда был склонен к этому. Возможно, смерть наших родителей заставила его посмотреть на вирус и на попытки вылечить его, как на своего врага, и может быть, я была единственная, кто сдерживал его. Может быть, наша мама точно знала, что она имела в виду, когда сказала нам, чтобы мы всегда оставались вместе.

Я кладу локти на оконную раму и тону в своих воспоминаниях. Когда они становятся слишком болезненными, я ищу передышку в одной из книг Рида. Я бы с удовольствием почитала книгу американской истории, но Рид таких не держит. У него какая-то глупая теория, что история была подделкой не за долго до того, как было рождено первое поколение. Он говорит, что нельзя доверять любой информации, что нам дают. Его теория заговора стала для меня утешением. Мне нравится в Риде его странный мирок. Первое что я беру - это словарь и несу его на кровать. Открываю первую страницу. Всякий раз, когда мне попадается слово, которое я никогда не использовала, я стараюсь его проговаривать и запомнить. Я нашептываю его вслух. Я перевернула уже две страницы, когда слышу стук в дверь и в проеме двери вижу Сесилию. Она стала лучше избегать скрипучих половиц и я не слышала как она пришла.

- Я увидела свет – говорит она мягко – Плохой сон?

Она хорошо меня знает.

- Слишком много думаю – говорю я.

- Хочешь поговорить об этом? – говори она – Я могла бы сделать чаю.

Она высмеивает меню Рида, но любит его чай. Он выращивает травы в банках и в картонных коробках. С чаем или без, я не хочу говорить о том, что творится у меня в голове. Это слишком выматывает, если обо всем этом говорить. И слишком болезненно, если скажу, то, что она вряд ли захочет услышать, она будет опустошена снова и снова, когда поймет что все это – ложь.

- Я пасс – говорю я – Но все равно, спасибо.

Она хмурится, но не переступает порог. Это старая привычка жизни в особняке. Это было правилом, мы не могли зайти в чужие спальни, не спрашивая. Никто из нас никогда не думал нарушать его, ведь у каждой из нас были свои причины для этих правил.

- Ты злишься на меня.

- Нет, конечно – говорю я, закрывая словарь – Честно говоря, нет. В том, что ты говорила, есть смысл.

- Мне стоило быть помягче с тобой – бормочет она смущенно – Я ничего не могу с собой поделать, когда дело касается Боуэна. В груди ощущение паники – знать, что у нас мало времени, чтобы тратить его впустую.

Это так странно, она любит своего ребенка, так же как мои родители любили меня: она так молода, а мои родители были гораздо старше и более подготовлены. Мне так кажется. Теперь, когда я смотрю на нее, действительно смотрю на нее, я вижу пятно от грудного молока на груди ее рубашки. Оно должно быть снова пришло, когда у нее случился выкидыш, потому что Боуэн уже давно на детском питании – это порошок, которым заполнен весь чемодан Сесилии. У нее мешки под глазами. Мне интересно, как она умудряется быть настолько энергичной последние несколько дней, убираться по дому, петь песни, но сейчас я понимаю. Ей так же грустно, как никогда. Просто она всегда поет, независимо от настроения. Когда я встаю, она спрашивает:

- Ты куда?

- На кухню. Я передумала насчет чая.

Мы на цыпочках спускаемся вниз по ступенькам. Свет выключен. Рид храпит, заглушая скрипучие доски, на которые я нечаянно наступила. Он развалился на кресле, руку держит на рукоятке своего пистолета. Думаю, он всерьез не хочет пускать Вона в эту дверь. Он что-то бормочет, когда мы проползаем мимо него. Элли спит на диване напротив него. Она шевелится, когда мы проходим мимо, и я не удивлюсь, если она действительно спит, она настолько обучена, чтобы в случае, когда Боуэн проснется быстро проснуться.

Мы идем с чаем обратно в библиотеку.

Я не знала что заснула, но смех Боуэна пугает меня, и я открываю глаза и понимаю что уже день. Моя голова лежит на плече Сесилии. Она обнимает подлокотник кресла, а я упала на нее, наши тела словно домино. Нас укрыли одеялом, и я не удивлюсь, если Линден встал посреди ночи, заметив ее отсутствие своей постели, и нашел нас вместе.

- Утро – говорит Линден тихо. Он держит Боуэна, который смотрит, сам не знает куда – Прости что разбудил, но дядя Рид думает, что мы должны ехать.

Как будто в подтверждении, снаружи гремит двигатель. Первые попытки завести его не увенчались успехом. Сесилия что ворчит о шуме и закрывает лицо руками, пытаясь снова уснуть. Линден подносит Боуэна к окну, и Боуэн настолько близко прислоняется к окну, что оно потеет от его дыхания. Столько солнечного света и птиц, чтобы его заинтересовать. Линден печально улыбается, как будто знает, что счастье его сына – это ложь, которая в один прекрасный день будет развеяна. Линден любит своего сына, конечно, он не может дать ему столько ласки, сколько дает Сесилия. После всех потерь, что он пережил, все, что ждет его, это обещания смерти и прощания. Он стал очень осторожен. Он говорит всего одно слово своему сыну, кивнув на свет за окном:

- Смотри.

Это – поразительное слово. Это – подарок. Боуэн смотрит и сейчас все что он видит все красиво.

Глава 11

Люди привыкли как-то общаться друг с другом. Это то, что рассказывали мне родители. У всех были телефоны и компьютеры. Все звонили и поддерживали контакт. Все это было раньше, сейчас об этом едва вспоминают. Вещи, которые ничего не значат для меня. Я представляю себе совсем маленький мир, когда все это было. Когда кто-то был вдали от дома и звонил. Братья беспокоились о сестрах, узнавали все ли у них в порядке, живы ли они. Теперь у нас только старые антенны и радио. Я знаю, что земля такая же, как раньше, но без этих вещей, мир кажется невероятно большим. Я чувствую, что я бегу, но мой брат всегда на шаг впереди меня. Я зову его, но он меня не слышит. Он больше не слышит звук моего голоса. И этим утром я собираюсь посмотреть на какого-то человека со своим мнением, который вещал по радио, еще один глупец, сохранивший надежду, как слабый пульс умирающего животного.

- Можно я поведу? – спрашивает Сесилия. Она сидит на переднем сидении автомобиля, трогая кончиками пальцев ручки и кнопки.

- Нет – отвечает Линден со своего места, сидя рядом со мной на заднем сидении – Это не безопасно.

- Я тебя не спрашивала – отвечает она, подняв свой нос.

- Он прав, деточка – говорит Рид, меняя скорость на коробке передач – Это плохая идея. Лучше покрути радио, может, удастся что-нибудь найти.

Это ненадолго ее усмиряет. Но пока мы в пути ни одна из станций так и не найдена. Иногда, пробиваются какие-то голоса через помехи, и мою грудь охватывает ужасом и надеждой, но ничего не происходит. Нет больше ни слова о моем брате. И вообще никаких признаков жизни. Элли, маленькая и тихая, держит Боуэна, сидя рядом со мной. Она была веселой и внимательной, когда Боуэн родился, но сейчас она мрачна. Исчезло сияние света из ее прекрасных, медово-каштановых волос, чтобы хоть как-то разбавить эту серость, которая ее поглотила. Я не удивлюсь если Вон что-то с ней сделал. Интересно, она знает, что он сделал с Дейдрой, и что все это было на самом деле? А затем следует еще один вопрос, темный и болезненный, когда я смотрю на Элли и вижу молодую девушку в рассвете лет, которая должна мечтать и жить. Мы не выживем, чтобы мы не делали.

Мы очень долго едим по полуразрушенным проселочным дорогам. Рид игнорирует знаки «СТОП», и заброшенный светофор пялится на нас, будто пустыми глазницами. Пошли сорняковые поля. Виднеется небольшой городок из домов, сделанных как попало, из досок и обломков металла. Линден смотрит на них через мое плечо. Он вырос в очень маленьком богатом городе, и я сомневаюсь, что он может представить людей живущих вот так. Интересно, какой мир отец нарисовал в его голове. Наверняка, то были особняки и голограммы, а потом просто белые ничего не значащие обрезки. Не важно. Ничего нет. Все же он не кажется удивленным. Просто печально, что все притупляется из-за того что случилось с Сесилией, насколько он стал равнодушным. Мне кажется, он начинает понимать, а понимание – это ужасная вещь. Линден сжимает руку в кулак. Мне хочется сделать мир другим, так чтобы все было хорошо. Я хочу быть лекарством, которого не существует. Но я ничто. Я даже не могу набраться смелости, сказать что-нибудь обнадеживающее.

Мы подъехали к строению, которое похоже на дом Рида, такой же изолированный. Кудахчут куры на извилистых дорожках, огороженных колючей проволокой. Они хлопают крыльями и издают булькающий звук, похожий на звук, когда Рид пытается завести автомобиль и когда его выключает. Висит рекламная вывеска свежих яиц за двадцать долларов за дюжину и чашка взбитого масла по той же цене. Ценообразование – это возмутительно, но не редкость. Мой брат и я заплатили бы не намного меньше поставщикам из Манхэттена, если бы умели торговаться и что-то понимали в предпринимательстве. Сесилия первая выходит из машины. Линден видит вину в моих глазах, когда я наблюдаю за ней.

- Все нормально – говорит он мягко – Она научится, в конце концов.

Когда? Через три года, когда будет смотреть, как умирает ее муж? Или, когда будет умирать сама?

Мы пробираемся сквозь высокие травы, и я смотрю на Элли, которая идет на два шага впереди меня, тяжело наступая на камни, которые наполовину скрыты под сорняками. У дома, несмотря на его небрежность, есть небольшие признаки ухода. Красные ставни и белые оконные рамы, полны цветущих глициний. Сесилия прижимает руку к сердцу и говорит:

- Ой, Линден посмотри. Это тот же дом, который ты рисовал для меня.

Линден рисует дом для нее. Я игнорирую новую волну бессмысленной ревности и иду вперед.

- Смотри куда наступаешь – предупреждает Рид, когда мы поднимаемся на крыльцо – Доски, кажется, сгнили.

Элли бережно прижимает голову Боуэна к груди, но он плачет и сопротивляется. Он хочет посмотреть через ее плечо на утренний свет в высокой траве. Рид стучит в дверь, которая сделана из кусков сваренного металла. Сесилия вдруг забеспокоилась.

- Вы ведь знаете этого человека, верно? – спрашивает она – Я имею в виду, не просто знаете, а на самом деле его знаете?

- Он безобидный – говорит Рид.

Линден стоит ближе к ней, но она тянется к моей руке, когда мы слышим движение внутри дома. Счастливая жена Линдена, испытания прошлого все еще преследуют ее. Она знает, как можно оказаться в темном фургоне и быть застреленной. Как и я, она боится темных мест и незнакомцев. Иногда мы не знаем чего ждать, пока не доходим до странной двери, и не знаем, что нас ждет за ней.

Дверь открывается достаточно широко, чтобы увидеть пару мигающих глаз.

- Рид? – говорит голос – Что за столпотворение?

- Я привел своего племянника – говорит Рид, хлопая ладонями по плечам Линдена – И девушки с ним. Они следуют за ним везде, куда бы он ни пошел. Бедный мальчик проклят из-за семейного очарования.

Угрюмость Линдена дает трещину, чтобы освободить дорогу смущению. Он смотрит на перила.

- Вас слишком много – говорит голос.

- Ох, черт, Эдгар, не сходи с ума. – Говорит Рид – Ты бы чувствовал себя лучше, если бы мы носили шляпы из фольги?

Глаза осматривают Линдена сверху вниз.

- Твой отец - это тот доктор, которого показывают в новостях – говорит голос Эдгара.

Линден ничего не говорит в свое оправдание. Кажется, он знает о своем отце меньше, чем вся оставшаяся часть мира.

Прежде чем я понимаю, что Сесилия отпустила мою руку, она делает шаг вперед и выхватывает Боуэна из рук Элли.

- Да – говорит она раздраженно – Да, его отец тот доктор, которого всегда показывают в новостях. А это – наш сын. - Она шагает так близко к глазам как может и поднимает Боуэна – Он умрет, и вы это знаете. Мы слышали вас по радио. Вы говорили о лечении и исследованиях. Ну вот, мы тоже пытаемся это выяснить.

Она немного дрожит. Линден стоит за ее спиной и трогает кудри Боуэна с одно стороны и ее плечо с другой.

Дверь захлопывается.

За дверью раздаются щелчки и шорохи, затем дверь снова открывается, на этот раз достаточно, чтобы увидеть, что находится внутри. Хотя утро яркое и солнечное, но в комнате темно. Окна закрашены черной краской, вместо этого по краям потолка идут лампочки как сгустки звезд. Эдгар высокого роста с курчавой головой и круглый животик еле сдерживает пуговицы на его фланелевой рубашке. Его глаза темные и сонные.

- У меня есть оружие – говорит он Сесилии – Мне плевать, что ты маленькая девочка. Ничего не трогайте. Никто из вас ничего не трогайте, даже не пытайтесь.

Мы все смотрим на Рида, спрашивая настороженно, что делать. Рид жестом приглашает нас. Он слишком спокоен, учитывая то, что нам только что угрожали и, если брать во внимание, как он защищает меня от своего брата. Мне казалось, что Рид не боится многих вещей и его брат - одна из тех вещей. Боуэн вертится в руках Элли. Она отрывает кустик от высокой травы, чтобы его отвлечь. В последнее время все, что он хочет делать - это хватать вещи. Внутри свет теплый и неопределенно оранжево-коричневый. На стенах ничего кроме книжных полок.

- Ничего не трогать – говорит Эдгар снова.

Я все равно не знаю с чего начать. Провода идут по полу и уходят в другую комнату, где они собраны и укрывают стол, словно лианы в джунглях. В той комнате мерцает телевизор и показывает новости, будто нам нужно еще одно напоминание, как безрадостно в нашем мире. Я думаю о доме Линдена, который он рисовал для Сесилии. Интересно, что внутри него – иногда он разрешает заглянуть в окна. Если бы он построил такой дом для нее, они жили бы там. Я не удивлюсь, если бы она почувствовала себя будто со страницы, когда он взял бы ее на руки. Кто может видеть его дом, так же как я?

- Ты знаешь, как я отношусь к посетителям – ворчит Эдгар. Его голос не такой уверенный, какой я слышала вчера по радио. Казалось, он знал, о чем говорил, когда пошел на поводу у моих родителей. Теперь он кажется рассеянным и настороженным.

- Гений, разве ты не видишь, кто перед твоими глазами – говорит Рид – Ты хоть смотрел, кто перед тобой?

Эдгар следит за нами, не обращая никакого внимания на него, кажется, он думает о том, как бы чего не украли и не сломали. Рид хватает меня за подбородок и сжимает пальцами мои щеки.

- Ее глаза – говорит он – Посмотри на ее глаза.

Линден напрягается, будто хочет меня спасти. Я была бы не против. Я чувствую себя разоблаченной. Я чувствую, будто стою в линейке собранных девушек, на обочине дороги. Эдгар наконец-то видит мои глаза. Рид отпускает меня, и я застываю в этой позе. Лучше покончить с этим. Лучше доказать что наличие одного голубого глаза и одного карего, ничего не значит. Это тот же вид и тот же мир, независимо от того какого цвета ваши глаза. Эдгар делает шаг ближе ко мне. Что-то падает и стукается о пол. Но ему все равно. Мои глаза загипнотизировали его.

- Вы думаете я похожа на того мальчика – говорю я чувствуя себя униженной и храброй – Террорист которого вы видели в новостях, что взрывает больницы и лаборатории, верно? Я похожа на него?

В поле моего зрения я вижу, что Сесилия хмурится. Она наконец-то понимает, чему подвергли меня ее отчаяние и надежда. Она видит, как мне больно.

- Да – говорит Эдгар. Он смеется. Это какой-то сумасшедший смех. Может - это смех облегчения – Да. Ты мертвая.

Рид думает, что я призрак, мой брат считает, что я мертва и теперь Эдгар. Габриэль, где бы он ни был, наверно тоже думает, что я умерла. В скором времени, наверно, я тоже начну так думать. Но Рид говорит:

- Как видишь, она жива. И у нее есть к тебе несколько вопросов.

Загипнотизированное выражение лица Эдгара меняется на настороженное.

- Это что шутка? – говорит он.

- Вы знаете о моих родителях – говорю я – По крайней мере, мне так казалось, когда вы говорили об этом по радио. Вы говорили, что были знакомы с их исследованиями. Эллерсов.

- Ты должна быть мертва – повторяет Эдгар – Так говорил мальчик в новостях.

- Это был мой брат – говорю я, удивляясь твердости своего голоса, насколько велик шок от горя, что я не в состоянии это признать. – Я исчезла больше года назад. Он так думает, потому что я не смогла до него дозвониться…

- Нет – прерывает Эдгар – Нет, он говорил, что ты была убита во время эксперимента, который пошел не так.

Мой желудок подпрыгивает.

- Что?

- Вот почему он это делает. Противостоит исследовательским лабораториям.

- Он не может быть братом Рейн – говорит Линден – Вы говорили, что есть самозванцы, верно? Люди, которые утверждают, что были детьми эксперимента?

- Есть только один способ это выяснить – говорит Эдгар, он вводит нас в комнату, куда ведут все провода. Я чувствую себя так, будто меня выпотрошили. Мое сердце бьется в холостую, и мне кажется, что я больна. Я вижу телевизор, который закреплен на стене и я знаю, что это значит. Мне кажется, что я не уверенна, у меня нет сил, мне хочется выйти отсюда. Линден хватает меня за руку и Сесилию, другой. Эдгар лазает в коробке с видеодисками. Затем он находит то, что ему нужно и вставляет его в видеопроигрыватель. Мое тело чувствует, то прилив холода, то тепла, то холода, то тепла. На экране помехи, а потом появляется изображение толпы. Это любительские кадры, которые не редкость для общенациональных новостей. Тот кто с камерой зарабатывает хорошие деньги, рискуя своей жизнью, для того чтобы все это снять. Я думаю, что этот же клип мы слышали вчера по радио. Тела размытые не в фокусе, кажется, пытаются настроить камеру. В конце концов, это происходит, и я вижу, что толпа не такая уж большая, как я думала. Там в основном новое поколение от маленьких до тех, у кого остался последний год. Двое стоят на расстоянии, не высоко на сцене как я представляла, а на опрокинутых деревянных ящиках. Я вижу за ними океан. Должно быть, это не далеко от береговой линии: как горько знать насколько близко был мой брат, где Габриэль и я стояли несколько месяцев назад. Я сразу-же узнаю своего брата. Рядом с ним стоит девушка, которую я не знаю. У нее черные волосы и глаза в тон. Они оба перемазаны грязью. Нет, это не грязь. Пепел. Девушка выглядит дикой и опасной. И тут я вижу, что и Роуэн тоже. Это то, что с ним случилось, когда я исчезла. Потеря наших родителей уже забрала его надежды, но потеряв меня, для него исчез смысл. Толпа знает его: они кричат его имя, просят говорить. А затем спокойно и методично он начинает рассказывать свою историю. «Давным-давно, он был шустрым ребенком, не зная о том, что мир может быть опасен. У него были родители и сестра. Его родители, пытаясь спасти мир, погибли в результате сильного взрыва, как те, что происходят сейчас». Он спрашивает толпу правильно ли это, отнять чужую жизнь, отнять у ребенка родителей? Разве он не прав, поджигая эти здания? Толпа молчит, ожидая его ответа, потому что его голос оставил яд воина мстителя. Он кажется настолько больным и человечески уязвимым.

- Нет - говорит он – Давным-давно, может быть. В этом мире нет правых, и нет не правых. Кто-то хотел сделать этот мир совершенным, но совершенства не бывает. Этот мир был покинут и забыт и все мы одичали. А что касается моей сестры – говорит он – Она была противоположностью меня. В то время пока я пытался сохранить нам обоим жизнь, она сидела в мертвом саду пытаясь посадить цветок. Сначала я был против, но потом подумал, какой от этого вред? Почему не позволить ей?

Девушка, стоящая с ним рядом, берет его за руку. Она слышала эту историю раньше. Она заметила, как дрожит ее голос. Он не обращает на нее внимания.

- Из-за того что я позволил ей и эта ее мнимая вера в этот поганый мир, выросла. За моей спиной она записалась на экспериментальную процедуру. Ее заманили эти примитивные лаборатории, которые обещали жизнь. - Любой намек на эмоциональность исчезла, теперь ее нет. Он будто читает по учебнику. – С начала ее сердце стало учащенно биться, затем ее горло распухло, глаза стали кровоточить. И позже после мучительных минут она умерла. Ее тело разрезали для других исследований.

Это была действительность Роуэна. В то время пока я одевалась в подвенечное платье и ела конфеты Джули-бинс и дремала на пушистых одеялах с моими сестрами по мужу и мечтала о доме. Но образ, который он нес, совсем другой.

У меня темнеет в глазах, я не чувствую ног, но каким-то образом все еще стою.

- Дыши – шепчет Линден, напоминая мне.

-Я здесь, чтобы лишить вас надежды – говорит Роуэн – Потому что думаю, что вас тоже убьют. Эти исследования не имеют смысла. Это безумие, пытаться найти лекарство, оно опаснее для нас, чем сам вирус. Оно убивает людей. Оно убило мою сестру.

Я стараюсь услышать следующие слова, но толпа прерывает его своими криками и ликованием. В поддержку того что он делает. Я почти не могу их винить. История так убедительна: надежду так трудно найти и еще труднее удержать. Лучше избавиться. Легче. Ведь, в конце концов, в его истории есть близнец, который пытался выжить, и близнец который пал жертвой глупых надежд. Фильм переходит в помехи. Эдгар кладет диск на место.

- Итак, ты видишь – говорит он – Ты мертва.

- Очевидно, она жива – вставляет Сесилия - Или ты еще безумнее, чем кажешься?

Никто ничего не говорит на ее высказывание.

- Похоже, что твой брат - сумасшедший – говорит мне Эдгар.

- Я… - мой голос охрип – Где он мог услышать такое?

- У какого-нибудь самого уважаемого врача в мире в современной науке и медицине? – говорит Эдгар, поворачиваясь к нам лицом. – Вон Эшби.

- Это невозможно – говорю я.

- Это – подпольные слухи – говорит Эдгар – Ходят слухи, что он хочет избавиться от всех конкурентов, хочет найти лекарство сам.

- Что значит - подпольные? – спрашивает Линден.

Эдгар выглядит не совсем нормальным, когда говорит:

- Я никогда не выдаю свои источники.

Глава 12

«Мне трудно что-либо прочесть по твоей руке, потому что есть что-то в этом человеке, в чем ты не можешь признаться самой себе» Вот что сказала гадалка. Может быть, ей просто повезло, или может у нее действительно есть дар, потому что она была права. Я не хотела признавать, что мой брат способен на такие ужасные вещи. Мне хотелось верить, что я найду его, и все будет как раньше.

Эдгар многое может нам рассказать. У него газетные вырезки, которые хвалят работу и успехи самого выдающегося из врачей и ученых, более известного, как мой бывший свекр. Но Линден бросает один взгляд на мое бескровное лицо, и говорит:

-Хватит.

Я открываю рот, чтобы возразить, но прежде чем я успеваю произнести хоть одно слово, он говорит:

- Если ты хочешь узнать о своих родителях, только твой брат может ответить на них.

Все что осталось от моих родителей похоронено во дворе. Роуэн должен был беречь их или он избавился от них чтобы больше не питать себя иллюзиями? Он отдал их Вону?

Я чувствую будто парю над своим телом. Даже Сесилия согласна с Линденом, что пора уходить. Если мне нужны ответы, то я должна найти своего брата, теперь, по крайней мере, я примерно представляю, где он может быть. Но даже с учетом всех моих вопросов без ответа, многое было сказано и понятно еще до полудня. Домой едим в тишине. Мы все думаем, каждый о своем, в этой машине, ведомой братом зла.

Все о чем я сейчас думаю, я должна добраться до Роуэна. Не беря в голову все те ужасные вещи, которые Эдгар показал после того вещания. Наплевав на все те газетные вырезки, которые он показал нам. Сейчас важно добраться до Чарльстона Южная Каролина, быстро, прежде чем Роуэн опять не исчезнет.

- Почему никто не остановил его? – проговаривается Линден. Он смотрит на меня – Твой брат, на самом деле сумасшедший. Почему нет никаких властей, которые остановили бы его?

- Он не сумасшедший – говорю я спокойно, и меня это тревожит – Он прав. Нас бросили, когда дела пошли не так, как было запланировано. Никому нет дела до нас.

- Я не могу в это поверить – говорит Линден.

- Поверь, малыш – говорит Рид.

- Ты об этом знал – говорю я Риду – Разве, нет?

В зеркале заднего вида, на мгновение его глаза встречаются с моими.

- Все сумасшедшие старики смотрят новости, куколка. Я сказал бы тебе, но у меня не было сердца.

Линден открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова исчезают. Я ожидала от него смертельную боль или злость, но его глаза пусты. Его лицо остается безразличным. Я думаю, он собрался защищать своего отца. Он смотрит на отражение Сесилии в стекле, как она выглядывает из своего окна. Он смотрит, как ее лицо исчезает и снова появляется в пейзаже, и возможно, он помнит, что его отец является причиной того, что она чуть не умерла. По крайней мере, они все еще есть друг у друга, думаю я, с самым горьким порывом ревности, которую я когда - либо испытывала.

***

Когда мы вернулись к Риду, Линден тихо исчезает в доме. Элли плетется за ним чтобы накормить Боуэна: это то, что обычно делает Сесилия, но вместо этого мы сидим в высокой траве и наблюдаем как Рид возится с машиной, которая должна отвезти меня к Роуэну. Он думал, что она готова для поездки, но сейчас в ней что-то перегревается, и он уже не так уверен.

- Линден планирует ехать с тобой, искать твоего брата – говорит она, наконец – Он думает, что ты будешь возражать и пытаться уехать одна, поэтому он не сказал тебе. – Ее голова тяжелая, когда она опирается на мое плечо – Но пожалуйста, позволь ему это сделать. Он думает, что все это - его вина. Он думает, что он единственный, кто может защитить тебя, если его отец придет за тобой, и вероятно он прав.

Линден планирует ехать со мной. Я немного удивлена. Я вспоминаю, когда мы были женаты, как он пытался нянчиться со мной и утешать меня. И сколько раз, не смотря на мои обиды, он был единственным, кто помог.

- А что насчет тебя? – спрашиваю я.

- Я думала об этом – говорит она, вздыхая – Это значит оставить Боуэна с Ридом и Элли. Я не хочу оставлять его. С другой стороны, мне постоянно снится сон – Солнце отрывается от бродячего облака и она прикрывает глаза – В нем я кого-то преследую. Какую-то тень. Она убегает от меня и распадается на куски, которые превращаются в прах, не достигнув земли. Кусков больше нет, и тень становится все меньше и меньше. Я думаю, что тень – это лекарство. Мне кажется, что чем дольше я жду, тем меньше шансов его найти. И не говори мне, что глупо надеяться на излечение, потому что я знаю, что ты тоже надеешься.

Спасибо Роуэну, любой, кто смотрит новости, знает, что из нас двоих, я являюсь тем, кто был достаточно глуп, чтобы надеяться. Но надеюсь ли я все еще? Я не знаю.

- Не говори Линдену, что я тебе сказала – просит она.

- Не скажу.

После полудня стало теплее. Солнце жжет мою чистую кожу. Сесилия и Рид скрылись в тени, которые стоят на расстоянии в несколько фунтов. Только видно конский хвостик Сесилии. Он показывает ей свою двадцати двух калибровую винтовку. Он рассказывает ей о том, как заряжать его, о порохе в пулях, и отдаче. Но у нее только один вопрос:

- Это может убить?

- Это – оружие, не так ли? – говорит Рид.

Он открывает магазин и золотые пули, по одной, падают в его раскрытую ладонь.

- Но это не то, что вы носите, все время с собой – говорит она.

- Потому что этот не так опасен, и все же ужин из него можно подстрелить.

Я облокачиваюсь на локти в высокой траве, закрываю глаза и кладу голову так, чтобы поймать тепло солнца, пока оно не скрылось за облаками.

Я не очень много знаю об оружии. Мы с братом держали ружье для защиты. Роуэн смазывал ствол, говорил, что выстрелы должны быть громче. Он хотел, чтобы оно стало предупреждением для злоумышленников. Он хотел, чтобы все думали, что мы опасны. Для меня потребовались месяцы, чтобы я перестала бояться этого ружья. Его тяжести. И того, что оно подразумевало. Мне казалось, даже если просто находится с ним рядом, оно тебя убьет.

У Сесилии нет такого страха. Она никогда не видела такого арсенала, и после нескольких дней восхищения, она, наконец, задает ему вопросы. Он очень рад учить ее. Он терпелив, его ответы мудры и полны. Не смотря на то, что он сказал, что собаки лучше детей, я думаю, он был бы хорошим отцом. Лучше чем Вон, это точно.

Рид вкладывает пистолет в руки Сесилии и показывает, как стрелять в засохшее дерево, стоящее в нескольких ярдах.

- Всегда проверяй пистолет, заряжен он или нет, даже если он пуст. – Наставляет он. Она нажимает на курок, отодвигает магазин, нажимает на курок снова. – Продолжай практиковаться, и возможно я позволю тебе, по - настоящему из него пострелять.

- Вы серьезно? – спрашивает она.

- Может быть, я покажу тебе самолет, который прячу.

- Теперь вы надо мной издеваетесь – говорит она – У вас нет самолета.

- Я серьезно. И да будет тебе известно, как только устраню мелкие недочеты, он будет готов к полету. Прицелься.

Позади, хлопает дверь. Линден бежит по ступенькам крыльца и направляется к нам.

- Нет, нет, нет – кричит он – Абсолютно, нет.

- Он не заряжен – говорит Сесилия и Рид в унисон.

Линден смотрит на меня как будто я, каким то образом я ответственна за это. Я молчу и он ощетинивается на Рида:

- О чем ты думаешь, позволяя ей играть с оружием?

- Я не играю – говорит она – Я учусь.

Я вижу, что Линден хочет вырвать пистолет из ее руки, но он слишком боится. Не только оружия, но и это поразительное видение жены, с которой он все время нянчился. Его пальца сжимаются и разжимаются. Если бы мы были женаты, я бы попыталась вразумить его.

- Я не знаю, что происходит с тобой – говорит он – Похоже, ты совсем потеряла рассудок.

Сесилия вспоминает совет Рида, как надо обращаться с пистолетом, как если бы оно было заряжено, она убирает палей со спускового крючка и опускает вниз. Она отдает его с раздражением.

- Вы могли бы быть убиты. Эта штука могла бы убить тебя.

- Он не заряжен – вмешивается Рид – Мы сказали тебе.

- И ты! Ты знаешь об этом очень хорошо – говорит Линден. Похоже, он хочет заплакать. Когда он очень расстроен, его глаза начинают блестеть. Я хочу его утешить. И я хочу защитить Сесилию от него, потому что понимаю ее. Я понимаю. Она маленькая, у нее никогда не было возможности получить образование, она просто хочет немного контроля. Она хочет, чтобы ее принимали всерьез.

Но это не мой брак. Это не моя битва.

- Давай проясним одну вещь, малыш – говорит Рид Линдену – Я никогда в жизни не навредил ни одной душе, и никогда не позволю это сделать. Приезжая сюда ты не имеешь права приказывать мне.

«Линден просто хочет ее защитить» - это то, что я хочу сказать. Она - все, что у него есть. Я ушла от него. Я на расстоянии вытянутой руки, но я бросила его. Я прижимаюсь спиной к земле и надеюсь, что трава скроет меня. Я надеюсь, что исчезну. Я слышу, как они спорят. Я закрываю глаза, пусть солнце их смоет. Громкий выстрел возвращает меня на землю. Я сажусь. Все стихло. Рид поднял пистолет, сорок пятого калибра, вверх. Даже без пули, выстрел был громким. Мне показалось, он таким образом хотел остановить спор, но в ту же секунду Линден начинает обзывать его безумным стариком, говорит что его отец был прав и Сесилия истеричка, и как-вы-смеете и как-вы-можете-такое-говорить, ведь Вон теперь ее заклятый враг. Я никогда не видела, чтобы Сесилия и Линден так спорили, и это убеждает меня в том, что мир скоро слетит с катушек. Мне казалось, что он уже слетел, но оказывается, я все еще во что-то верю. Случается что-то одно и все разваливается на части. Мои ноги не могут идти достаточно быстро.

Я нахожу Элли, сидящую за кухонным столом, она держит Боуэна и разглядывает странные полки Рида. Глаза ее затуманены. Боуэн сидит свободно. Он, должно быть, исчерпал себя: весь день он был гиперактивным, брал вещи, кричал, кидал все, что попадалось по руки. Я вспоминаю, как Дженна говорила, что у него будет нрав как у Сесилии, обидно, что никто из нас не будет жить, чтобы это увидеть. Я думаю, она была бы удивлена, какой он счастливый как взволнован, что живой.

Элли должно быть устала.

- Я могу его подержать – предлагаю я.

- Да? – она больше не смотрит на полки и моргая смотрит на меня.

- Я могу присмотреть за Боуэном, если тебе хочется отдохнуть – говорю я.

- Все в порядке – говорит она. Голос у нее тонкий – Мне нравится держать его.

Я пристально смотрю на нее. Я не понимала этого, пока не заметила ее нервное и прерывистое поглядывание на меня. Свет из окна освещает ее волосы и мне почему-то она напоминает Дейдре. Она напоминает мне о давнем сказочном очаровании особняка, который существовал в параллельной вселенной ужасов. Я ставлю стул напротив Элли и сажусь. Она вздрагивает и смотрит на кудри Боуэна. Она никогда раньше не нервничала. В особняке она была тихой и послушной, подчиняющейся требованиям Сесилии, но она никогда не пугалась. Я уверена, что она закатывала глаза и говорила Сесилии, чтобы та сидела на месте, пока она завивала ей волосы или шила юбку. Элли все еще одета в школьную форму – в белую блузку и черную юбку. Она все еще называет нас нашими титулами, если вообще говорит. Мне кажется, установленный порядок дает ей ощущение стабильности.

- Ты не чувствуешь себя в безопасности здесь, да? – небрежный вопрос выходит из меня просто. Это было слишком утомительное утро. – Рид немного эксцентричный, но он не такой, как хозяин в особняке, Вон. Он тебя не обидит.

Элли поджимает губы, смотрит на Боуэна долгое время, прежде чем сказать:

- Нигде не безопасно леди Рейн. Особенно для вас.

- И тебе не комфортно рядом со мной? Потому что ты боишься попасть под перекрестный огонь, который я за собой повлеку?

Она стесняется. Она кивает.

- Я никогда не хотела, чтобы так вышло – говорю я. Это слабое оправдание, но это правда. – Я только хотела, снова вернутся домой.

Боуэн издает звук и Элли целует его в голову.

- Я не хотела, чтобы что-то случилось с Дейдре – я останавливаю себя и больше ничего не говорю, потому что Дейдре существует в моей голове в виде двух людей – моя служанка и умирающая девушка, которую я увидела в подвале. Я все еще пытаюсь убедить себя, что последнее было порождением кошмара, обманом. Только так я могу двигаться вперед. Мне не так много лет осталось, и я должна выбрать, какие-то тайны оставить не раскрытыми.

- Дейдре ушла – говорит Элли, вставая и направляясь к двери. – Она не вернется. Мне нужно уложить Боуэна в кроватку.

Она не может идти слишком быстро. Я не могу ее за это винить.

В коридоре открывается наружная дверь, и громкие шаги раздаются в прихожей и идут в сторону кухни. Сесилия маленькая, но она может греметь на весь дом, когда злится. Только ,когда она забегает на кухню, она не выглядит злой. Она выглядит испуганной.

- Нужно прятаться – говорит она – Он здесь. Распорядитель Вон здесь.

Я спряталась в шкафу, в холле верхнего этажа. Зарывшись, как попало в пальто Рида, пытаюсь дышать спокойно, не смотря на панику в груди. Я ненавижу маленькие темные пространства.

Сапоги Вона отзываются эхом по всему дому, и когда он останавливается, я уверенна, он стоит прямо подо мной. Что любое мое движение или скрипучая доска, выдаст меня с головой.

- Прежде чем вы спросите, Рейн здесь нет, – говорит Сесилия. Не смотря на авторитет в ее голосе, я знаю, она боится Вона, она сталкивается с ним, чтобы защитить меня. – Я не хочу, чтобы она была рядом с моим мужем. Это не правильно.

- Она уехала – говорит Линден без злости – Она уехала сразу же, как только Сесилию выписали из больницы. Она говорила что-то о Манхэттене.

- Не приходило ли тебе в голову, что твоя бывшая жена меня не волнует? – говорит Вон, – Я очень беспокоюсь о твоем здоровье, Сесилия. И я скучаю по своему внуку. Я позволил этой шараде продолжаться, только потому, что хотел, чтобы ты пришла в себя, и поняла что для тебя лучше. Я даже разрешил приехать сюда твоей прислуге. Но я вижу, что ты уже здорова, энергична и самостоятельна.

- Никто не покинет этот дом против воли – вмешивается Рид – За исключением может быть тебя, мой младший братец.

- Кто говорит о насилии? – говорит Вон – Линден. Сесилия. Будьте благоразумны. Вы не можете оставаться здесь вечно. Эта мнимая обида, которую ты на меня затаил, продолжается уже достаточно долго. Я бы хотел, чтобы весь этот бардак, остался позади. Я бы хотел, снова увидеть своего внука. Я знаю, он здесь.

- Он спит – говорит Линден.

- Я бы хотел его увидеть – говорит Вон своим повелительным тоном, – Можно?

И я понимаю: Линден имеет здесь силу. Вон всегда манипулировал своим сыном, но он никогда не использовал силу. Он никогда не показывал свою опасную сторону сыну, и он не хочет потерять его навсегда.

- Он чутко спит – говорит Линден.

Вон еще что-то говорит, пытаясь прорваться сквозь броню, которую выстроил Линден, и наконец Рид говорит:

- Ты слышал детей. Сегодня вечером они с тобой не пойдут.

- Сесилия, иди, проверь Боуэна – говорит Линден. Он не просит. И через несколько мгновений я слышу скрип лестницы, шаги мимо шкафа, которые направляются в спальню, где она, несомненно, приложила ухо к полу, чтобы услышать, о чем говорят там внизу.

- Ты не стал бы лгать мне – говорит Вон. И я могу поклясться, что есть сомнение в его голосе, когда он говорит: - Линден?

- Нет, отец, я бы не стал. Я всегда знал, что мы можем доверять друг другу.

- Рейн, опасна для тебя – говорит Вон, – Ты знаешь что я только пытался защитить тебя, не так ли? Я видел, как одиноко тебе было, в ее отсутствие. Ты понимаешь, почему я не сказал тебе, когда она вернулась.

- Я понимаю. – Говорит Линден.

- Все, что я когда либо делал, должно было защитить тебя.

- Я знаю, как я сказал теперь ее нет – он говорит так спокойно. Никогда бы не подумала, что он на такое способен. – Позволь мне поговорить с Сесилией. Возвращайся завтра вечером. И будь уверен, я уговорю Сесилию уехать домой.

Они много говорят, но я не могу разобрать ни слова, потому, что они ушли за приделы слышимости. Голос Вона звучит воркующе и отзывчиво. Не смотря на признаки того, что он делает и что он не способен к человеческой порядочности, я никогда не сомневалась, что он любит своего сына. Его единственный живой ребенок – его величайшая слабость: Линден является тем, чем он живет, что им движет до безумия и в то же время наполняет его этими редкими всплесками человечности. Но в жизни Линдена он все уничтожает. Он расчленил бы его жен. Он убил бы несовершенного ребенка, прежде чем позволил бы, такому недостатку обременить его сына.

Входная дверь закрывается. Внизу стоит тишина, а потом шаги поднимаются вверх по лестнице и моя дверь шкафа открывается. Линден и Рид стоят передо мной, когда я поднимаюсь из темноты, и Сесилия приходит из спальни с глазами полными слез, воротник ее рубашки зажат в кулаке.

- Я сожалею, что накричала на тебя – говорит она Линдену – Пожалуйста, не возвращай меня туда. Пожалуйста.

Линден смотрит на нее долго, потом на меня. Рид кладет руку ему на плечо; он уже знает, о чем думает его племянник.

- Мы должны уехать, пока мой отец не вернулся – говорит Линден – Собираемся настолько быстро, как сможем.

Глава 13

Рид кладет коробку обезвоженной еды на заднее сидение автомобиля. Сесилия хмурится и прижимает Боуэна к груди.

- Верх автомобиля сделан из пластика?

- Винил. Это джип. Уже более ста лет и до сих пор атмосферостойкий. – Гордится Рид, похлопав по одному из окон. Оно мерцает, словно рябь на солнце. – И радио работает. Я заметил, что ты большая поклонница музыки.

Она улыбается, хотя и неохотно.

- И вы знаете, как ухаживать за младенцем? И вы знаете, как приготовить смесь и все остальное?

- Смесь? – говорит Рид, мягко дотрагиваясь до щеки Боуэна кулаком – Мальчик в его возрасте готов к рому.

- Ребячество – говорит Линден быстро, неся мой чемодан из дома – Он шутит, любимая. - Он целует ее щеку и проходит мимо. – Мой дядя заботился обо мне, когда я был ребенком. Он знает, что нужно делать.

- И Элли будет здесь, чтобы ему помочь – напоминаю я ей.

Сейчас Элли наверху, убирается, как она делала всю неделю: Линден подчеркивает, что ее работа заключается в том, чтобы ухаживать за Боуэном, не за домом Рида, но она настаивает на том, что слишком много пыли неблагоприятно влияет на ребенка.

- Я должна убедиться, что у нее мой контрольный список – говорит Сесилия и спешит внутрь.

Я вижу, что она изо всех сил пытается быть сильной. Боуэн такая же часть ее, как собственная рука, для нее это было трудным решением, оставить его. Но он не был бы в безопасности. Кто знает, с чем мы столкнемся. Линден следует за Сесилией в дом, и я прислоняюсь к двери джипа. Рид наклоняется рядом со мной и говорит:

- Это не твоя вина, куколка.

Я знаю, что он пытается утешить меня, но я не могу помочь своему горькому смеху.

- Ладно.

- Правда – говорит Рид – Это было неизбежно, в конечно счете это бы случилось. В один прекрасный день мой брат бы оступился. Я всегда боялся, что Вон что-нибудь натворит, в попытках сделать его здоровым, и Линден будет убит. Но благодаря тебе, Линден, наконец начинает набирать некоторую силу.

- Разве было бы так плохо, оставить его в неведении? – говорю я – Если бы я не приехала, по крайней мере, он бы получил немного счастья.

- Ну, теперь ты здесь – говорит Рид – Ты можешь думать об этом или действовать.

Он прав, конечно. Лучше умереть, пытаясь, чем умереть без цели. Это был мой брат, который вытащил меня из постели когда-то, это он заставил меня двигаться, пока все не стало удобным установленным порядком. Но он не здесь чтобы вытащить меня сейчас, он за сотни миль, убивает невинных людей во имя каких то анархистских причин. Он больше не может поддержать меня. Я должна сделать это сама.

Линден тащит коробку с бутылками воды, и ставит рядом с другими припасами.

- Могу я тебе чем-нибудь помочь? – спрашиваю я. Он закрывает дверь.

- Все сделано. Мы готовы ехать.

Рид показывает нам, как пользоваться телефонами, которые являются гордостью его домашних изобретений. Их три, один он держит в руке.

- Они почти никогда не работают – говорит он нам – Они работают только на сигнальных башнях. Такие вы найдете только в городах. И здесь конечно, так как я сделал их сам.

- Так вот что все время жужжало – говорит Сесилия задумчиво. Ее руки скрещены, капюшон свитера надет на голову, несмотря на жару. Мне кажется, сильный ветер может растрепать ей волосы, когда ветра не будет, она его снимет.

- Вы можете положить их на приборную панель – говорит Рид – Позвоните мне, если случится что-нибудь. Я приеду за вами.

Все прощаются. Боуэн – само спокойствие, когда Сесилия и Линден суетятся над ним, передавая его друг другу. Он смеется, а Сесилия хмурится, когда отдает его в руки Элли, которой она, в последнюю минуту, напоминает о списке. Он очень любит, когда поют. Важно заставлять его ползать, чтобы он не отставал от своих сверстников.

- Мы скоро вернемся – говорит Сесилия сыну – Ты даже не заметишь нашего отъезда.

Я чувствую укол вины, когда забираюсь на заднее сидение. Я не хочу быть причиной, чтобы кто-либо разлучался из семьи. Я вклиниваюсь между окном и грудой коробок и чемоданов. Сесилия садится передо мной, а Линден садится за руль. Сесилия спрашивает:

- Ну и как быстро она может ехать?

- Может быть пятьдесят, – отвечает Линден.

Она пролезает через подлокотник и смотрит на датчики:

- Число доходит до ста сорока – указывает она.

- Это старый автомобиль, любимая – говорит он – Только потому, что тут стоит цифра сто сорок, еще не значит, что мы должны ехать так быстро.

- Ой, Линден – говорит она, падая на сиденье с размаху – Жизнь коротка.

***

Когда наступает ночь, мы не останавливаемся. Линден включает дальний свет и ведет машину. По радио негромко играет музыка, прерываясь помехами. Мы берем короткую остановку у закусочной, чтобы сходить в туалет, и Сесилия и я меняемся местами. Сейчас она спит, прижимаясь к багажу на заднем сидении. Линден поглядывает на нее в зеркало заднего вида. Не смотря на то, что она сильная, он беспокоится за нее. Я думаю, он боится, что она перестанет дышать. Я думаю о брате, где он. Я думаю об ускользающем времени и о жизни. Я думаю о моей маме, о Риде, о пистолете в руках бесстрашной Сесилии.

- Не спится? – спрашивает Линден.

Сейчас только девять часов, согласно выцветшим зеленым цифрам на приборной панели, но кажется, что гораздо позже. Ощущение, будто мы за рулем уже целую вечность, а не четыре часа. Такое чувство, что нет ничего в поле зрения, может, и нет. Я не знаю. Мне кажется, что Линдену и Сесилии было бы безопаснее, если бы они остались у Клэр. Я задаюсь вопросом там ли еще Габриэль, если он знает, что я умерла. Интересно получается, волнение превращается в боль, и я закрываюсь полностью и смотрю на размытые пейзажи за окном. Но сейчас слишком темно, чтобы что-либо разглядеть.

- Нет – говорю я – Слишком волнуюсь, наверно. Я могу сесть за руль, если хочешь.

- Я еще не устал – говорит он – Всего лишь несколько часов до Чарльстона. Я хочу добраться до него, прежде чем мы остановимся.

Я заметила, что он увеличил скорость. Мы несемся в тоннель небытия. Все вокруг мертво. Разрушенные здания, в забаррикадированных постройках, скрываются остатки цивилизации, если вообще есть цивилизация. Нужно за что-то ухватиться, это чувство внезапное и непреодолимое. Такое ощущение, что я падаю, навсегда, в вечное небытие, и я хочу ухватить Линдена за руку. Я хочу ощущать напряжение руля и его руки вокруг него. Я хочу чувствовать контроль над тем, куда я еду и, что будет дальше. Требуется много сил, чтобы этому сопротивляться. Он откашливается.

- У меня тоже был брат – говорит он – Ты ведь это знала, правда? Мой отец рассказывал тебе?

- Он умер, прежде чем ты родился – говорю я.

- Хорошо. Я даже не знал его имени – говорит Линден – Если я о нем спрашиваю, мой отец закрывается, даже становится сердитым. Я не знаю, был ли он похож на меня. Я не знаю, был ли он добр или нет, хоть что-нибудь. Но каждый день я думаю о нем. Он не всегда в моих мыслях, конечно, но это моя ноша. Он - эхо, которое я слышу, когда говорю.

Я скрещиваю ноги, и поворачиваюсь на сидении так, чтобы видеть его.

- Мне жаль, что ты никогда не встретишься с ним.

- Это факт – говорит Линден – Что если бы мой брат не умер, я бы никогда не родился. Моему отцу я был нужен только, чтобы он мог кого-то спасать.

Я сижу тихо. Стараюсь, чтобы моего дыхания не было слышно. Я знаю, то, что он говорит - это важно, и я не смею его беспокоить, и думаю, может он ни разу не произносил эти слова вслух, и что он никогда уже их не повторит.

- Иногда, это заставляет меня, чувствовать себя меньше, чем человек – говорит он – Я не говорил это своему отцу. Он говорит мне, что я самый привилегированный мальчик в мире, потому что я тот, кто будет жить. Он говорит мне, что все остальные родившиеся в пробирках, либо богатые семьи, наивны, чтобы поверить, что они первыми найдут лекарство. Он даже не понимает, что он такой же, как они. Он не понимает, что он не только потратил свое время, он потратил мою жизнь. Я - просто зря потраченное время и он никак не хочет понять, что пока я не мертв, я не заплатил цену за его ошибку.

- Не говори так – говорю я ему мягко – Ты - не зря потраченное время.

- Твои родители тоже были учеными, верно? – его голос так спокоен, я не уверена, мне показалось, что он слегка дрожит. – Тебе никогда не хотелось обидеться на них немного, за то, что они привели тебя в этот мир?

- Немного – признаю я – Но нас в этом мире не спрашивают, Линден. Мы здесь – нравится нам это или нет. Я не могу позволить себе думать, что все это напрасно.

- Если бы тебя спросили – говорит он, смотря все время на дорогу – Ты бы хотела родиться?

Я не знаю, каким будет мой ответ, пока не говорю:

- Да, - Мыльные пузыри между пальцами, и слова, которые я писала на затуманенном окне. И легкие поцелуи моей мамы, когда она думала, что я сплю. И сильное биение моего сердца, когда Габриэль впервые меня поцеловал. И теплое покалывание, проходящее через мое тело, когда я выпила слишком много шампанского, и Линден расстегнул мою туфельку, и сказал, что я красивая. – Абсолютно. Да.

- Я знал, что ты так скажешь – говорит он.

- А что насчет тебя? – спрашиваю я.

- Я не знаю – отвечает он – Иногда я слышу слова песни из того стихотворения, что пела Сесилия. « … И сама Весна, когда она бы проснулась на рассвете, не узнала бы, что мы мертвы…» и я думаю, что это были правильные слова. Мне кажется это не правильно пытаться что-либо делать, чего никогда не будет. Не правильно и жестоко было с моей стороны пытаться зачать детей. Ничего нет, Рейн. Нам нет места в этом мире. Только вода, которая полна мертвецов. Зачем пытаться заполнить пустое пространство.

Дети. У него было трое, двое из них умерли. Я видела его глаза, когда у Сесилии произошел выкидыш. Он продолжил жить так, будто его больше ничего не волнует, кроме ее здоровья, но я знаю, что потеря ребенка опустошила его. Наш ненастоящий брак научил меня читать его очень хорошо.

- Стараюсь не думать об этом так часто – говорю я – Ты знаешь, это стихотворение было написано более трехсот лет назад. Могу поспорить, что когда люди доживали до ста, и земля была плодородной, и здания были чистые и новые, люди тоже задавили себе этот вопрос, почему мы здесь. Я не думаю, что это началось после вируса.

Мне кажется, что я вижу улыбку, проступающую на его губах, или может он просто криво ухмыльнулся.

- Я понимаю, почему твой брат говорил о надежде – говорит он – У вас одинаковый взгляд на происходящее. Вам кажется, будто все будет хорошо. Я не могу вообразить более опасную вещь, чем надежда, как у вас.

На заднем сидении Сесилия кашляет и шевелится. Линден смотрит в зеркало заднего вида.

- Ты проснулась, любимая? – спрашивает он.

Она некоторое время медлит, прежде чем сесть.

- Ваша болтовня разбудила меня – жалуется она – Мы остановимся на ночь?

- Нет – говорит Линден – Мы собираемся доехать до Чарльстона, прежде чем сделать остановку.

Я в недоумении от нежности в его словах. Для меня он был горький и открытый об истинах и бедах мира, но с Сесилией он мил.

- Я хочу спать рядом с тобой – говорит она ему. Я вижу ее тень, она еще не совсем проснулась, но умудряется перелезть через сидение и вклиниться между нами, таща за собой одеяло. Она устраивается на стороне Линдена. – Ты не против, если вернёшься на заднее сидение, правда? – говорит она мне – Здесь слишком мало места для троих.

Глава 14

Музыка заставляет мое сердце учащенно биться еще до того, как я проснулась. Я быстро просыпаюсь сквозь радужные всполохи и эту музыку, эта жуткая музыка, которую помнит каждый мой нерв. Сесилия встает на колени на переднем сидении, перебравшись через Линдена, чтобы видеть из его окна.

- Что это? – спрашивает она.

Темно. Мои глаза пытаются приспособиться. Машина замедляется, пока совсем не останавливается, и Линден говорит:

- Это карнавал.

- Гони! – кричу я – Не останавливай машину.

- Что такое карнавал – спрашивает Сесилия.

- Гони!

Мой тон заставляет Линдена вздрогнуть, и он жмет на газ. Шины визжат, когда мы едем вперед и я кричу ему «быстрее», а он говорит мне что мы можем только до сто сорока, потом спрашивает:

- Что случилось?

Он смотрит, как я поворачиваюсь на заднем сидении и всматриваюсь в тени через заднее окно. Тени, которые полны охранников Мадам, и умирающих девушек. И Сирень, чье настоящее имя Грейс, которая вернулась, хотя могла быть свободной, как и ее дочь. Мне кажется, будто все это происходит в замедленной съемке. Мне кажется, что мы никогда не уедим из этого места. Но в итоге колесо обозрения удаляется, и остается только звездное небо. Я падаю на свое место, тяжело дыша.

- Это место… - выдыхаю я.

- Что? – спрашивает Линден.

- Кто-нибудь скажет мне - что такое карнавал – говорит Сесилия – Я даже не разглядела. Я в жизни ничего подобного не видела.

- И не увидишь – говорю я ей.

Линден съезжает с дороги и останавливается.

- Мы не должны здесь останавливаться – говорю я.

- Это Чарльстон – отвечает Линден.

Мое сердце тонет. Так Мадам Карнаал была в одном городе с моим братом. Я не знаю, почему я удивляюсь. Я стараюсь подавить головокружение, которое исходит от волны адреналина.

- Я не сдвину этот автомобиль с места, пока ты мне не скажешь, что все это значит – говорит Линден.

Сесилия включает верхний свет, наполняя машину слабым оранжевым светом, и разворачивается в своем кресле ко мне лицом. Ее глаза широко открыты.

- Что это была за штука? – спрашивает она взволновано – Она была такой красивой.

Воздух здесь как пластмасса. Я знаю, что снаружи воздух пахнет соленой водой и мусором. Я знаю это, потому что была здесь прежде.

- Это колесо обозрения, понятно? – говорю я резко – Оно крутится и люди на нем катаются, кажется, оно делало людей счастливыми, но сейчас уже нет. Оно сломано, как и все остальное. Не важно, что там происходит сейчас. Там нет ничего хорошего.

Двигатель мурлычет громко под нашими ногами. Голос Линдена настолько тих что только я слышу как он говорит:

- Ты была там, не так ли?

- Это не имеет значения – говорю я – Давай просто поедем дальше.

- Я просто хочу понять – говорит он.

Я злюсь на него за то, что он был так не внимателен. За все те ужасные вещи, которые происходят в мире, на то, что изо дня в день приходится прилагать усилия, чтобы выжить, на то, что я должна ему все это объяснять.

- Там живет женщина – говорю я – Она собирает девочек. Это красный район.

- Собирает девочек? – Линден мигает. Я сомневаюсь, что он когда-либо слышал о таком.

- Для секса? – спрашивает Сесилия просто. Она не забыла каков внешний мир до того как она стала невестой.

- Она превращает их в проституток и делает все, чтобы они не могли оттуда уйти. И если девочки рожают детей, это хорошо для нее, потому что она может использовать их как рабов.

Я извиняюсь за свое поведение, как только заканчиваю говорить. Это Линден виноват. Колесо обозрения не единственный источник моего страдания: это только символ его. Оно красивое и работало раньше, но теперь это не имеет значения. Мы все живем в параллельной вселенной того, что раньше называлось миром. Даже не смотря на него, я могу сказать, что Линден побледнел.

- И ты была там? – говорит он – Ты… - он не может закончить мысль.

- Нет – говорю я – Я сбежала. Одна девушка помогла мне, но ей не повезло, и я действительно не спешу возвращаться туда, и говорить об этом, поэтому, просто поехали дальше, ладно?

Он переключает скорость и выезжает на главную дорогу.

- Мы не можем тратить топливо впустую – говорит он – Но я проеду чуть дальше и мы остановимся на ночь. – Он выключает свет.

Сесилия перегибается через сидение и сжимает мою руку.

Радио всегда включено, тихое и предупреждающее как гром перед штормом. Я продолжаю ждать вещания прерываемого песней и новостей о взрывах. Но все тихо. Я смотрю в окно на размытые тени.

- Прости – говорит Линден. Слова выходят осторожно и тихо, будто он репетировал их все это время – Просто Роуз все время говорила о колесе обозрения. Я знаю, что оно не может быть тем же самым, но это заставило меня думать о ней, вот и все.

- Оно не то самое – уверяю я его – Нет, если только она не рассказывала о чем то ужасном.

У Мадам было первое и единственное колесо обозрения, которое я видела, оно слишком большое и вероятно, его слишком дорого и сложно было сносить. Возможно, где-то в стране ещё есть такие, просто они стоят себе без цели и гниют.

- Нет – говорит он – Она рассказывала только хорошее. Большинство из того что она рассказывала.

Бедный Линден. Никто никогда не думал, что он может услышать о чем-то плохом. Видимо даже когда вырос.

- Ее родители много путешествовали – говорит он – Мне кажется, она видела каждый штат, это очень много, если подумать. Сорок восемь штатов, прежде чем ей исполнилось одиннадцать. Он не считает Аляску и Гавайи, которые были уничтожены более века назад.

Ему показалось странным, когда я сказала ему, что я близнец, но я не думаю что его брак с Роуз, был совершенно иным. Есть такая аномалия, что иногда случается с близнецами. Это происходит в утробе, когда зародыши растут слишком тесно друг к другу. Более сильный близнец развивается обычно, в то время как более слабый погибает рядом с телом сильного близнеца, где становится паразитом. Результат – измученный ребенок, окаменелым телом близнеца. Как опухоль. Смерть Роуз, для Линдена стала близнецом паразитом. Когда-то они были двумя отдельными организмами, неуклонно растущими рядом друг с другом. Двумя импульсами. Два мозга. Но она заболела и умерла и он до сих пор носит ее внутри себя. Она идет туда, куда идет он, но ничего не чувствуя, ничего не видя, тень за его спиной. Я вижу, как воспоминания о ней затуманивают ему глаза, когда он смотрит на меня, а потом отворачивается.

Мы договорились спать посменно. Ведь Сесилия и я успели поспать по дороге в Чарльстон. Линден вытягивается на переднем сидении и, в конце концов, засыпает, я узнаю это по его дыханию. Если он хоть немного думал о своем отце, который может найти нас по устройству слежения Сесилии, то кажется, что это его не волнует. Он лучше знает тактику Вона, чем я.

Сесилия около меня на заднем сидении, смотрит в окно, в темноту и через какое-то время говорит:

- Он впервые говорит про Роуз при мне. Та история о колесе обозрения, и о ее родителях, о путешествиях.

- Это болезненно для него – говорю я.

Она качает головой все еще глядя в сторону.

- Дело не в этом. Он знает, что я иногда ревную.

- Ревнуешь к чему? – спрашиваю я.

- Это нелегко, конкурировать с тремя другими женщинами в сердце моего мужа – говорит Сесилия.

- Нет конкуренции – говорю я – Ты единственная женщина, которая у него есть.

- Я знаю Линдена – говорит она – Он всегда любил Роуз. И Дженна была великолепна… Я никогда не смогу сравниться с ней - Она поворачивает голову и смотрит на меня и столько боли в ее глазах. Она тихо говорит – И еще есть ты.

***

- Сын если ты слышишь это, я бы хотел чтобы ты знал, что я не остановлюсь пока не найду тебя.

Голос Вона выходит из помех, и сначала мне кажется, что я сплю, но потом я открываю глаза. Линден и Сесилия на переднем сидении, внимательно слушают радио, как Вон говорит человеку, который берет у него интервью, что его единственный сын и его жена исчезли и находятся в опасности. Он говорит, что не было никаких требований выкупа, но он не верит, что они исчезли по собственной воле. Он говорит, что они пропали без вести, прямо из своей постели, этим утром. Он говорит о вознаграждении, если их вернут.

- Почему он все время лжет? – говорит Сесилия. Она грызет ноготь большого пальца.

- Он знает, что я сбежал – говорит Линден – Он просто описывает это так, чтобы нас быстрее нашли.

Мне скручивает живот. Линден смотрит на меня в зеркало заднего вида.

- Мой отец не упоминал о тебе – говорит он – Но могу поспорить, он знает, что ты с нами.

- Как насчет Боуэна? – говорит Сесилия – Линден, если твой отец что-нибудь сделает с ним…

- Дядя Рид не позволит этому произойти – уверяет Линден.

Она не выглядит уверенной. Она побледнела, руки трясутся.

Небольшие помехи на радио, а затем начинает играть классическая музыка.

Ранним утром, небо окрашивается в угрожающий серый оттенок. Волны становятся тяжелыми вдоль замусоренной береговой линии. Я знаю, что это - пляж. Это не точное место, куда Габриэль и я прибыли, мы были ближе к карнавалу, но я узнаю эту мрачную атмосферу. Я никогда не видела его при свете дня. В нескольких ярдах от отеля есть кирпичный завод, здание выглядит заброшенным, за исключение шлейфов дыма поднимающегося из дымовой трубы. Что-то производится, значит, есть другие цивилизации, кроме карнавала Мадам. Есть комплекс зданий, которые могли бы быть квартирами, или они тоже заброшены. Трудно сказать. Нет никаких признаков электричества. Но я знаю, в самодельных домах, как у гадалки в этом районе, живут люди.

Линден разворачивает карту и говорит:

- Мы примерно в трех милях от лаборатории, которую разрушил твой брат. Дорога ведет обратно в сторону карнавала – Он смотрит на меня через плечо – Мы должны поспрашивать, может, кто знает, куда он пошел. Ты к этому готова?

Я не понимаю, какой у нас может быть выбор.

- Нужно, держатся подальше от карнавала – говорю я.

Я не позволяю себе думать, что Роуэн видел колесо обозрения Мадам, мне страшно подумать, что он когда-либо говорил с этой женщиной. Что она видела его глаза и поняла, что его мертвая сестра близнец на самом деле не умерла, и что она единственная девушка, которая когда-либо смогла покинуть ее изысканную и безумную тюрьму. Первое поколение умело делать тюрьмы. Я предполагаю - это потому, что они помнят времена, когда было все так красиво, как иллюзия, которую они используют для построения своих клеток.

Я не хочу иллюзий. Я устала ощущать себя так, будто я во сне, от которого не могу пробудиться. Сесилия отчаянно пытается связаться с Ридом по сотовому телефону, но нет никаких башен. Рид говорил, что какие-то все равно остались, особенно в местах с сильными радиосигналами, поскольку это самый лучший признак технологии, находящейся поблизости.

- Я обещаю тебе, что с Боуэном будет все в порядке – говорит ей Линден, положив руку на колено – Я бы не позволил оставить его у дяди Рида, если бы не доверял ему.

- Это твоему отцу я не доверяю – голос Сесилии сдержан. Она пытается не плакать.

- Я доверяю Риду – говорю я – Могу поспорить он сейчас даже не у себя дома. У него так много друзей. Он наверняка, как только мы уехали, спрятал Боуэна и Элли где-нибудь, где Вон не сможет их найти.

Сесилия всхлипывает.

- Пусть лучше не курит около моего сына. Меня не волнует, что он говорит, будто это не навредит моему сыну, все-таки он мерзкий – говорит она, но уже более спокойно.

Она смотрит на мир из своего окна, в уродливых оттенках и разрушенный на кусочки, иногда поглядывая на экран сотового телефона. Я вновь вижу колесо обозрения, пурпурное и блеклое, на фоне неба. Девушки Мадам, должно быть, спят сейчас, как и дети, как правило: стирают, прибирают и собирают урожай на огородах. Джаред, не сомневаюсь, трудится над очередным изобретением. Я смотрю на Сесилию. В такие моменты, когда она волнуется, она выглядит на десять лет старше. Она выглядит, как женщина, которая родила, была замужем, была свидетелем смерти и теперь несет мир на своих плечах.

Линден ведет медленно, будто пытается найти улики на обочине дороги. Он спрашивает меня, в порядке ли я, может мне хочется на воздух. Я качаю головой, и наблюдаю мир через покореженный пластик. Потом я вижу пепел. Далеко внизу дорога забаррикадирована стальными бочками и шатким деревянным забором, и завалами вызванными взрывом, по вине моего брата. Я вижу, там далеко, движутся фигуры, желтый кран сваливает останки стен в самосвал. Теперь это обгоревшее чудовище будет частью пейзажа на протяжении нескольких месяцев или лет. И вероятно, строить здесь еще одну лабораторию, не будут. Это не Манхэттен. Моего брата здесь нет. Он достаточно умен, чтобы оставаться в движении: он пробудет достаточно долго, чтобы оставить свой след, может быть, спровоцирует беспорядки, но не достаточно долго, чтобы попасться кому-то, кто ищет мести. Он точно знает, сколько нужно времени для маневра.

Я дергаю и открываю дверь со своей стороны, и Линден жмет на тормоза в доли секунды до того, как я бегу. Я втискиваюсь между кусками забора, рву рукав рубашки о ржавый гвоздь и бегу по пеплу лаборатории, уничтоженной моим братом, лишь смутно слышу голоса, зовущие меня. Дорога длинная на много миль. Такое чувство, что я могу бежать по ней бесконечно. Я едва запыхалась, когда достигаю кучи стен и разбитых окон, которые когда-то были лабораторией. Здесь работают люди, все они в штатском, наверно просто горожане, пытаются навести порядок. Все знают, что президент не предложит свою помощь, хотя наверно произнесет целую речь или еще что, если теракты привлекут достаточно внимания.

- Если вы хотите здесь что-нибудь найти, то вы опоздали - говорит мне кто-то – Здесь еще вчера все подчистили.

Я ничего не говорю, падаю на колени и прижимаю руки к рассыпавшимся колоннам из кирпича. Тепло – возможно от солнца или может быть, каким-то образом они сохранили тепло пламени. Но я чувствую прилив энергии там, где побывал мой брат, где-то в стороне, как - будто пытается заставить меня, следовать за ним.

- Где ты? – шепчу я.

Кто-то берет меня за руку, и я вздрагиваю. Туман рассеивается, чувство пробуждения от долгого сна. Сесилия садится на корточки рядом со мной.

- Ты в порядке? – спрашивает она.

- Мой брат был здесь – говорю я ей – Прямо здесь. Буквально пару дней назад.

Она хмурится.

- Ты не должна была убегать – говорит она и поднимает меня на ноги – Мы здесь, чтобы помочь тебе. Ты ведь это знаешь.

Линден догоняет нас, задыхаясь:

- О чем ты думаешь, убегая вот так? – говорит он.

Я ничего не говорю. Я смотрю на пепел, плавающий вокруг, как одуванчики, закручиваясь, там, где когда-то стояли стены.

- Вы собираетесь помогать или как – ворчит мужчина – Это не туристическая поездка.

Сесилия прерывисто дышит и мне кажется, что она вот - вот бросится бежать, поэтому я быстро говорю:

- Извините, я просто… - мой голос срывается.

Что просто? Я хотела найти здесь ответы? Улики? Я нашла только то, что оставил мой брат в нашем доме, только обугленные останки, больше доказательств того, что мой брат сошел с ума, с тех пор, как думает, что я умерла.

- Мы кое-кого ищем – говорит Линден – Одного человека, который причастен к взрыву.

- Если у них есть мозги, то они ушли навсегда – говорит мужчина – Ты поможешь или нет?

- Погоди – говорит мальчик. Он из нового поколения и едва ли выше чем Сесилия. – Папа – говорит он человеку, стоящему перед нами – Это тот, кого мы видели в новостях. Он, сын ученого.

Я вижу свет узнавания в глазах старика. Это слышали и другие, и вокруг нас образовался круг. Тишина, очень тихо. Линден и Сесилия прижались к друг - другу. Это все, что мы можем сделать, потому что понимаем, что бежать поздно. Линден заслоняет собой меня и Сесилию. Когда мужчина хватает Линдена и кидает его на заднее сидение старого автомобиля, Сесилия начинает кричать и бросается вслед за ним, он пытается открыть замок. Но это не вариант, и судя по грубой силе, что бросает нас в жаркую и душную машину, я полагаю, что награда за возвращение Линдена, запредельная. На такую сумму денег, возможно, можно построить больницу или перестроить лабораторию, которую уничтожил мой брат.

- Все будет хорошо – говорит Линден – Я не позволю моему отцу навредить, не одной из вас.

В прошлом он не был в этом хорош, но я этого не говорю. Сесилия бледная и тихая. Я наблюдаю за ней, как она смотрит в свой карман, и сквозь ткань, вижу прямоугольное свечение сотового телефона, за мгновение до того, как она закрывает карман на замок. Это бесполезно, так или иначе, сигнала нет.

Мужчина и его сын сидят на передних сидениях и сын целится в нас, больше для того чтобы запугать, и я подозреваю, что это пневматический пистолет. Я вижу картридж СО2. Меня нервируют машины, следующие за нами со всех сторон. Для того, чтобы у нас не было шансов сбежать. Я не могу представить ничего более страшного. Вижу, что колесо обозрения становится все больше по мере приближения, кавалькада из машин останавливается прямо около цепей, которые окружают карнавал Мадам.

Глава 15

Мадам приходит, прорываясь сквозь стену телохранителей, словно актриса через занавес. Даже в автомобиле я могу чувствовать запах ее духов и дыма от ее сигарет.

- Позвольте мне на них посмотреть – слышу я ее радостный крик.

Она ожидала нас, но как? Когда мужчина и его сын выходят из машины, Сесилия смотрит на меня, я вижу, что она хочет что-то сказать, но нет времени. Двери открываются по обе стороны от нас. Мадам говорит:

- Прежде я никогда не видела его сына во плоти. Я уверена, он так же красив, как и на фото.

Мальчик с пистолетом заставляет нас выйти из машины: Линден первый, Сесилия сразу после него, а затем я. И Мадам вздыхает от изумления и восхищения когда она смотрит на Линдена, но ее лицо меняется, когда она видит меня, ее руки все еще прикасаются к лицу Линдена. Я узнаю все ее безвкусные кольца, пучок седых волос, в которых есть проблески, указывающие, что она, когда то была блондинкой.

- Где твой мальчик слуга, Златовласка? – говорит она – Только не говори мне, что ты вернулась к мужу и бросила своего слугу.

Сесилия пытается обнять меня, но я отстраняюсь. Мадам ненавидит привязанность. Если она видит любовь, она всегда хочет ее уничтожить. Я познала это на своей шкуре. Я не отвечаю на ее вопрос, вместо этого я смотрю на проволочный забор, где любопытные глаза наблюдают за нами в щель радужного шатра.

- Все в порядке – напивает Мадам – Дорогуша, я тебя не обижу. Все проблемы, которых ты мне стоила, мне оплатят в трехкратном размере. Ты хоть представляешь награду, которая предполагается для твоего безопасного возвращения? Твое фото и имя даже не упоминается в новостях. Вот как отчаянно Вон хочет сохранить это все в секрете. Не хочет, чтобы кто-то другой поймал тебя.

Я смотрю на Линдена и вижу, как он палится на нее, будто она что-то значит для него. Он, кажется, совсем не боится. Интересно, он думает тоже, что и я, когда впервые встретила Мадам, что-то смутно знакомое в ней. Мадам выдыхает облако дыма. Сесилию душит кашель и Мадам встает по стойке смирно, обхватывает ее лицо, и наклоняется на уровне ее глаз. Они смотрят друг на друга долгое время, Сесилия притупляет любые эмоции или страх. В ночь, когда она потеряла ребенка, она тонула в серых водах смерти, а потом выплыла из их глубины вопреки всему.

- Ты не очень – говорит Мадам – Возможно, только достигла половой зрелости.

Она выпрямляется, хлопает в ладоши, побуждая телохранителей к действию.

- Прочь с дороги – говорит она им – Кто-нибудь приготовьте чаю нашим гостям, пока я звоню отцу этого красивого мальчика.

***

- Твой отец и я были знакомы в прошлом Линден – говорит Мадам – Еще в школьные годы у нас было, что-то вроде интрижки.

Мы сидим на цветных подушках в персиковой палатке, где Габриэль и я были вместе, чтобы привлечь толпу. Позолоченная клетка по-прежнему на месте, и судя по смятой простыне внутри, Мадам нашла новых исполнителей.

- А потом моим любовником стал его коллега – Мадам наливает чай в чашки и ставит на ящик вместо стола – Я вижу, ты вырос и у тебя есть его очарование, не так ли? Даже если ты человек не многословный.

Она смотрит на Сесилия, и ее лицо становится разочарованным. Возможно, она ожидала, что у жены сына Вона, должна быть более гламурная жена. Но она смотрит на кольцо Сесилии, затем на Линдена, и ее лицо снова сияет. Хотя у моих сестер по мужу были уникальные узоры на наших обручальных кольцах, но у них один дизайн – виноградная лоза и цветы, запечатленные в бесконечной петле – и Мадам восхищалась моим. Теперь она видит, что я его не ношу.

- Где твой мальчик слуга? – спрашивает она снова. Она начинает полировать свой серебряный пистолет: на нем поддельные изумруды. Я не знаю, что она хочет этим показать. Возможно, она хочет им угрожать. А возможно, и нет. В мире Мадам это совершенно нормально, любоваться смертельным оружием за чашкой чая. Я говорю ей первое слово за столько месяцев:

- Исчез.

- Так или иначе, для тебя он был слишком слаб – говорит Мадам – Ты была бы более обеспечена, находясь рядом со своим мужем.

Она улыбается Линдену. Что-то изменилось в его глазах, и она знает, что причинила ему боль. Но все же этой боли недостаточно. Она должна сказать что-то большее.

- Когда она впервые описала тебя, признаюсь, я представила обессиленного зверя. Она, конечно, не представила тебя в самом выгодном свете. Пей свой чай, все вы. У меня есть парочка дел. Может, вы будете более болтливы, когда я вернусь.

Она встает, и юбки крутятся вокруг нее, бижутерия шумит, когда она выходит. И как обычно я вижу силуэты охранников за пределами шатра. Сесилия и Линден тоже их видят. Сесилия сует руку в карман и обеспокоенно смотрит на экран телефона.

- Ничего – бормочет она, убирая его обратно – Ты и твой дурацкий сломанный хлам, Рид.

Линден выглядит так, будто его тошнит.

- Должен же быть способ, чтобы использовать этот телефон – говорит Сесилия тихо, чтобы охранники не услышали – Как еще эта сумасшедшая леди может звонить твоему отцу?

- Один из ее охранников изобретатель – говорю я – Я уверенна, он кое-что знает.

Не так уж важно. Сейчас мы здесь, Вон в пути, и он обязан быть более, чем милосердным с нами. Сесилия смотрит на пар, поднимающийся из чашки в ее руках.

- Не пей это – говорю я ей.

Она только смотрит на пар и ее глаза наполняются слезами, потому что, не смотря на все силы и отвагу, которую она показывала Мадам, и даже то, как она стояла перед Воном, она все еще боится. Линден пальцами обхватывает ее подбородок и заставляет взглянуть на него.

- Я не позволю моему отцу причинить тебе боль – говорит он.

Ее голос тих, когда она говорит:

- Ты меня еще любишь?

- Какой глупый вопрос – говорит он – Конечно.

Я смотрю на грязный пол, пытаясь стереть, эти внезапные воспоминания о Габриэле. Мы были влюбленные, иллюзия, что продавала Мадам своим клиентам, которые толпились за этой золотой клеткой. Мы были одурманены дымным воздухом, безумными от препаратов Мадам, и в результате все мои воспоминания призрачны. Но не зависимо от того насколько болезненны они, я не могу от них избавиться. Я не могу забыть кончики его пальцев, перемещающиеся по моим голым рукам затем по шее и по волосам, когда он убрал их в сторону и поцеловал меня. Я не знаю, была ли это любовь или обман. Я не уверенна в этом. Мадам возвращается и ее украшения как пластиковые колокольчики, возвещают о ее приближении. Она что-то держит, завернутое в шелковый шарф. Сесилия вытирает запястьями следы слез с глаз.

- Я встретила тебя однажды, когда ты был маленьким мальчиком – говорит Мадам Линдену – Ты, наверное, не помнишь. Мой любимый и я путешествовали с нашей маленькой девочкой. Тогда мы думали, что это хорошо для нее, повидать мир. Ты играл с ней однажды, когда вы оба были просто малышами.

Она разворачивает шарф, и теперь я вижу, что она прячет рамку. В свое время Мадам призналась мне, что у нее была дочь, но я никогда не видела снимок. Я предположила, что у нее не было ни одного, в конце концов, она говорила о том, как глупо было с ее стороны любить ее. Но теперь она смотрит с тоской на фотографию и улыбается своими неоново-розовыми губами, прежде чем отдает ее Линдену.

- Это моя дочь – говорит она – Моя Роуз.

Мы все перестаем дышать. Сесилия прижимается к Линдену и смотрит на фотографию, которую он держит. Линден открывает рот, нижняя губа дрожит, достаточно для того, чтобы понять, что он в шоке. Если бы не дрожь, то я бы подумала, что у него вообще нет никакой реакции. Его глаза зеленые камни, его тело словно статуя. Я чувствую будто я в замедленной съемке, когда я медленно двигаюсь к Линдену, чтобы лучше, разглядеть снимок. На фото розовая спальня. Однажды днем она сняла его со стены и дала мне. Она тогда умирала с лицом, накрашенным, будто идеальная фарфоровая кукла, лежащая в ярком море из конфет и оберток. На фото были она и Линден, в апельсиновой роще. Я помню, какая яркая и здоровая улыбка у нее была. Девочка на снимке Мадам немного моложе, и скорее не широкая, а совсем скромная улыбка для фотографа. Она сидит на карусели на лошадке. Я узнаю эту карусель. Но что еще более важно, я узнаю эту девочку. Она выросла и стала женой Линдена. Линден проводит пальцем по лицу девочки, на секунду прикрывая его целиком. Мадам озадачена его мрачностью.

- Это какой-то фокус? – говорит он – Я не верю, чтобы мой отец был, настолько жесток.

- Фокус? – говорит Мадам.

Линден открывает рот, но его глаза по прежнему на лице молодой Роуз. Моложе, чем когда он был помолвлен с ней, когда ей было одиннадцать, ему было двенадцать.

- Напомните мне – говорю я Мадам – Что случилось с вашей дочерью?

Мадам ощетинивается. Я вижу боль в ее глазах, но она быстро ее прячет. Она вырывает фотографию из рук Линдена, и он снова теряет свою жену. Он следит за ней, наблюдает, как она заворачивает фотографию в шарф и прячет между складками своих юбок.

- Она была убита – говорит Мадам – Вот и все. Она была слишком хороша для этого мира.

Вы дети, мрете как мухи. Вот, что сказала мне Мадам в тот день, когда повела меня через карнавал. Ты похожа на Роуз. Она говорила мне, что волосы её дочери были такого же желтого оттенка, как у меня. Вы размножаетесь и умираете.

- Она не была убита – говорит Линден – Она была моей женой.

Глава 16

Однажды жила была маленькая девочка, которую очень сильно любили. Ее существование было актом беспечности, Мадам, и ее любимый не хотели детей, в итоге они долго говорили о том, чтобы прервать беременность. Это казалось слишком эмоциональным предприятием, чтобы воспитать ребенка, который умрет в его двадцатый или двадцать пятый день рождения. Но ни Мадам, ни ее любимый не могли решиться на прерывание беременности. Они решили, что короткая жизнь намного лучше, чем совсем никакая. Они забросали бы ее разными игрушками и вещами, все, что только бы она не попросила. Они поехали бы в каждый уголок страны и заполнили бы ее короткие годы ценностью ста лет опыта. В результате их дочь выросла, чтобы быть бесстрашной. Она играла среди палаток и постоянно говорила об океане и небе. Она мечтала уехать из страны. Так как весь остальной мир был разрушен, она хотела посетить могилы других стран. Она хотела начать с одного конца, обойти весь мир вокруг пока не вернулась бы обратно. Мадам винит себя за это. Она породила в дочери протест, в этом карнавале смерти и умирающих девушек. Когда отец Роуз решил присоединиться к исследованиям на начальной стадии, Роуз умоляла взять ее с собой. И он почти всегда брал ее с собой. Когда Роуз исполнилось одиннадцать, он взял ее на побережье Флориды, где проводил совещания со своими коллегами. Вон Эшби был среди них.

- Она должна была строить замки из песка на пляже и мочить пальчики ног в океане – говорит Мадам.

- Что произошло? – осторожно спрашивает Сесилия. Она тянется к чашке с чаем, но я кладу руку на ее запястье, чтобы остановить. Даже если Мадам нормальная, я не доверяю ей. Чтобы она не предлагала.

Мадам разглаживает края фоторамки.

- Там был взрыв заминированного автомобиля – Рассказывает Мадам – Мне сказали, что это было вызвано про-натуралистами, которые выступали против проводимых исследований. Мне сказали, что моя дочь и мой любимый были убиты.

Сейчас она смотрит на Линдена. Он такой маленький и уставший и я волнуюсь, что он упадет в обморок, но этого не случается:

- Роуз думала, что в этом взрыве погибли ее родители. Она думала, что ее мама встречала отца, и они погибли, когда возвращались к ней. Ей постоянно снились кошмары. Всегда.

- Я не могу не заметить…, – голос Мадам сухой и без эмоций, но с надеждой – Что вы говорите о ней в прошедшем времени.

Линден не может говорить. Он только смотрит воспаленными глазами в свою чашку.

- Роуз нет уже год – говорю я.

- Ей как раз исполнилось бы двадцать – Говорит Мадам – Я позволила надежде, на мгновение, взять верх надо мной.

- Я… извините меня… - выбалтывает Линден и прежде чем любой из нас может его остановить, он бежит, спотыкаясь через прорезь палатки, Мадам кричит своим охранникам не стрелять, держать заборы закрытыми, но позволить идти туда, куда ему вздумается. Сесилия бежит за ним.

Мадам смотрит на меня, и я вижу редкий момент чего-то человеческого в ее лице. Я вижу ее карие глаза, и теперь понимаю, почему она казалась такой знакомой мне, когда мы впервые встретились, несколько месяцев назад.

- Роуз похожа на вас – говорю я ей.

За время моего пребывания на карнавале, я была подвержена прихотям Мадам, она относилась ко мне, как к одной из своих девочек. Но не совсем. Она клала таблетку мне в рот, но никогда не заставляла меня, ее глотать, как других девочек, когда я была с Габриэлем. Я не должна была лишиться девственности. Может это ее способ не запятнать образ ее дочери. Может быть, она, все еще любила ее, в конце концов. Мадам открывает рот и закрывает несколько раз. Она вертит рамку в руках снова и снова, а потом говорит:

- Вон спрашивал меня, насчет того, чтобы устроить брак между нашими детьми. Но я думала, что это пустая трата времени. Вон говорил, что мы могли бы иметь внуков. Но похоронить Роуз было бы очень тяжело. Я не хочу больше хоронить детей.

Это и есть настоящая Мадам. Я могу понять, почему она скрывает в себе это под драгоценными камнями и экзотическими духами. Я могу понять, почему она стала ненавидеть все, что связано с любовью. Она не злая и не такая как Вон. Она просто сломлена. Просто сломлена.

- Ты напоминаешь мне ее – говорит Мадам – Не только волосами и лицом. Вы обе неугомонные. Твои глаза постоянно что-то ищут.

- Я знала Роуз совсем немного, ближе к концу, – говорю я – Но она не была несчастной. Она и Линден любили друг друга очень сильно.

- Все эти годы потрачены впустую – говорит Мадам и голос ее ядовитый – Я могла бы быть с ней еще девять лет. Я бы могла сказать ей до свидания.

Это – женщина, которая заточила меня, опоила меня, и предала меня, и чуть не убила маленькую девочку у меня на глазах. И все же я считаю: что ее горе искреннее. Я верю, что она любила свою дочь. Я больше не испытываю к ней ненависти.

- Вон лгун – говорю я ей - Он тоже увез меня подальше от моей семьи. Он тот, от кого я убегала, не от Линдена. Линден никогда и никого не обидит.

- Он всегда был отстраненным – говорит Мадам – Это Вон. Всегда пытался спасти мир, и неважно, чего это стоило. Всегда верил, что найдет лекарство от вируса. – Она смотрит мимо меня, очень долгое время, а затем нерешительно, она меня спрашивает – А у Роуз были дети?

- Нет – говорю я. От этой боли я, по крайней мере, могу ее избавить.

***

Я нахожу Линдена и Сесилию около старой карусели. Линден смотрит на лошадей, которых съела коррозия.

- Она говорила мне о них – говорит он – Она рассказывала мне истории про колесо обозрения и карусели и женщин в экстравагантных платьях. Мой отец говорил ей, что их снесли. Он говорил ей, что ее родители мертвы.

Роуз рассказывала мне много вещей, но никогда не говорила о своем детстве здесь. Слишком болезненно, я полагаю. Должно быть, прошли годы, прежде чем она начала рассказывать о своем прошлом своему мужу. Сесилия кривит рот, будто боль была ее собственной. Ей невыносимо видеть его таким грустным.

- Он забрал все, что она любила – говорит Линден сквозь стиснутые зубы – Он хотел, чтобы она думала, что ничего не осталось для нее, чтобы у нее не было причин убегать.

Я касаюсь его плеча, но он отстраняется.

- Оставьте меня в покое – говорит он – Вы обе…

Сесилия хмурится:

- Линден…

- Все в порядке, Сесилия … - говорю я ей – Давай. Я покажу тебе клубничные грядки.

Она следует за мной. Смотрит через плечо на Линдена, чья спина теперь дрожит от слез, когда он остался один.

- Он должен поплакать – говорю я ей – Он найдет нас, когда будет готов.

- Роуз никогда не умрет – говорит она, слишком обескураженно, чтобы казаться горькой.

Я не видела карнавал Мадам летом. Последний раз, когда я была здесь, все было посыпано снегом. Сейчас насекомые и машины Джареда гудят в полуденный зной. Земляника живая и крупная, не сморщенная и не кашеобразная, какая была зимой. Цветы как каркасы палаток умножились в количестве и цвете. Первое поколение умеет выращивать цветы. В это время дня тихо, пока все девочки спят. Сесилия и я сидим в высокой траве. Она рвет травинку в клочья.

- Я чувствую, что могу прикоснуться, к этой женщине – говорит она – Я также чувствую умершего ребенка. Он даже не родился. Я не знаю, был это мальчик или девочка. Я скучаю по кому-то, кого на самом деле не было. Разве это не глупо?

- Это не глупо – говорю я.

Она бросает кусочки листа через плечо.

- Я знаю, что это было не правильно, пытаться родить еще одного ребенка в этот мир – говорит она. Она пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу. – Хотя, я хотела. Я бы все отдала, чтобы его вернуть.

Мне кажется, что она сейчас заплачет, но она не плачет. Она только срывает травинку и закручивает ее вокруг своего обручального кольца. Она качает головой.

- Линден больше не хочет, чтобы я об этом говорила. Он говорит, что это только заставляет меня грустить. Он говорит, что мы должны двигаться дальше.

- Мы могли бы устроить похороны – предлагаю я.

- Ты когда-нибудь видела похороны? – спрашивает она.

- Нет – говорю я. – Возможно, мне стоило сделать это для моих родителей. Но в то время это не казалось таким необходимым: мой брат и я знали, что они мертвы. Но я никогда не ощущала конца. Мне всегда казалось, что они вот-вот придут домой.

Теперь я выдергиваю травинку и рву на кусочки.

- Я не думаю, что похороны остановили бы это – говорит Сесилия – Прах, что остался после кремации Дженны? Я знаю, что вероятно он ей не принадлежит. Даже если и так, то она не стала ближе из-за этого. Я знаю, что она не вернется, но все же думаю, что так и будет. Ничто не может заставить ее исчезнуть. Мы знаем, что такое смерть, практически при рождении и пока мы живем, мы как-то странно это отрицаем.

Она права. Я ненавижу, когда кто-либо настолько молодой, может быть так близок к смерти. В конце концов, Мадам находит нас. Ее глаза покраснели, толстые слои макияжа поплыли, оставляя следы на ее щеках.

- Я договорилась с Джаредом, чтобы он отвез вас в безопасное место – говорит она.

Джаред - телохранитель, который помог Габриэлю и мне сбежать в первый раз. Она становится на колени передо мной и берет мои щеки в руки. Я застигнута врасплох, когда она наклоняется и целует меня в лоб, оставляя на нем слой помады, я ее чувствую.

- Я освобождаю тебя, мой маленький попугайчик – говорит она – Иди и насладись оставшейся жизнью.

Джаред не такой, каким я видела его в последний раз. Он почему-то не кажется настолько высоким и угрожающим. Хотя в последний раз, когда я была у Мадам, я была под воздействием наркотиков, что не понятно, как я могу вообще, что-то помнить об этом месте.

Рукава его рубашки оторваны, и я вижу шрам, куда попала пуля. Ржавый белый автомобиль работает в холостую рядом с нами. Его окна тонированы черным.

- Вези их к северному объединению – говорит Мадам – Проследи, чтобы они были накормлены, и у них была возможность отдохнуть. Не останавливайся ни для кого. Вся страна ищет их.

Она гладит лопатки Сесилии с такой силой, что она спотыкается.

- Это хорошо, что вы были пойманы здесь, где люди думают, что вы у меня. Они знают, что лучше не прятать тебя от меня. Я владею этим местом, Златовласка. Я же говорила тебе.

Она как-то говорила мне это, но я не могу понять, было ли это правдой, или это были бредни сумасшедшей женщины, которая слишком много курит, и постоянно видит во всех шпионов.

- Верните нам обратно наш автомобиль – говорит Сесилия.

- Считайте, что его уже давно нет – говорит Мадам – Я уверена, что стервятники забрали его себе, а если нет, то они даже глупее, чем я думала, что не представляется возможным.

Линден смотрит на землю. Он больше не говорил об отце. Он вообще ничего не говорит, кроме слова «Спасибо». Когда мы садимся на заднее сидение автомобиля, Мадам жмет мне руку. Она смотрит на меня, и я могу видеть каждую морщинку на ее лице. Теперь я замечаю, что неоново-розовый цвет её помады не скрывает тонких губ. Я вижу всю боль, которую она когда либо чувствовала в ее семьдесят с лишним лет.

- Когда моя Роуз умирала – говорит она – скажи мне, пожалуйста, она была красивой?

Мадам одержима красотой. И Роуз тоже. Я помню, как она выглядела, когда томилась на кровати или на диване, макияж всегда скрывал ее болезнь, ее волосы всегда были причесаны и очень красивы. Мне даже не приходится врать.

- Она была прекрасна – говорю я.

Я не могу сказать облегчило ли это ее боль или усилило ее, но Мадам берет мою руку и трясет ее в благодарность:

- Спасибо – говорит она.

Глава 17

Как только мы отъехали от карнавала Мадам, Джаред встречает мой взгляд в зеркале заднего вида и спрашивает:

- Мэдди?

- Она в безопасности – говорю я.

Он оглядывается на дорогу. Сесилия сидит между Линденом и мной. Она теребит рубашку руками, и я знаю, что она хочет прикоснуться к мужу, но она так же знает, как и я, что он недостижим сейчас. Неистовый карнавал Мадам дал ему более болезненные открытия о его отце. Я не знаю, что будет, когда Вон появится, чтобы нас забрать. Я не могу вообразить, какую месть придумает Мадам для человека, который забрал ее единственного ребенка.

Мы едим уже несколько миль, прежде чем Сесилия, слишком беспокойная, чтобы оставаться тихой, спрашивает:

- Она сказала, чтобы вы отвезли нас к северному объединению. А что такое объединение?

- Мадам курирует весь этот район на протяжении тридцатимильной зоны – говорит Джаред – Ее бизнес приносит так много денег, что она смогла построить другие, более маленькие алые районы поблизости. Она называет их объединениями.

Его тон не имеет привычной грубости, и я не удивляюсь, возможно, потому, что он видит в Сесилии ребенка. Он всегда проявлял терпение к детям, что работали как рабы на карнавале.

- Как долго мы пробудем здесь? – спрашивает Сесилия.

- Пока я не скажу – говорит Джаред.

- Без обид – говорит Сесилия – Но почему ты должен быть нашим боссом?

Он смеется.

- Я никому не начальник – говорит он – Мадам босс. И я знаю одно, если она хочет, чтобы все было сделано определенным образом, значит, тому есть причина.

Линден смотрит на океан, проносящийся за окном. Он думает об ужасных вещах: я вижу отражение его глаз, и даже не узнаю его.

Северное объединение не так грандиозно, как карнавал Мадам. Оно так же состоит в основном из палаток. Хотя, они не всех цветов радуги, в основном преобладает коричневый цвет. Мы останавливаемся у высокой проволочной ограды, и когда Джаред опускает стекло, чтобы поговорить с вооруженными охранниками, я слышу гудение электричества. У Мадам любовь к электрическим заборам: Габриэля и меня это почти не убило, когда мы бежали с карнавала. Охранники – мальчики нового поколения, с грязными детскими лицами. Они нажимают на кнопку и когда открываются ворота, Джаред продолжает движение. Все еще светло и этим объясняется отсутствие работающих девочек. Хотя я вижу некоторых из них, они стирают одежду в старой ванной, в которую вставлен старый шланг. Я до сих пор чувствую мускусный запах духов Мадам. И нет достопримечательностей карнавала, хотя есть гирлянды украшающие палатки и яркие фонарики качаются на проводах, которые образуют ажурные узоры над головой. Такая же модернизация старого алого района: Мадам действительно ценитель атмосферы. Джаред останавливает машину.

- Все, приехали – говорит он – Самое время для ужина.

Нас ведут в зеленую палатку, в которой есть соответствующий зеленый коврик для пола и большие коробки, заменяющие столы. С обитыми краями, коробки рекламируют апельсины, и я помню, как Роуз рассказывала о своем, владеющем апельсиновыми рощами, отце. Интересно насколько богатым он был, и каким влиятельным: может, рощи для него были, как хобби, когда уму нужно было отдохнуть от спасения жизней? И тогда более злая часть меня задается вопросом, что если Вон убил его не только с целью украсть его дочь, но и с тем, чтобы избавится от конкуренции. Вон хочет найти лекарство, но принял бы он то, что если бы кто-то другой нашел его быстрее?

Джаред приносит нам миски с овсянкой, на которые я смотрю настороженно.

- Там ничего нет – говорит Джаред – Посмотри, видишь?

Он берет ложку из моей миски, и кладет себе в рот добротный кусок, даже слизывает с обеих сторон, прежде чем положить ее обратно. Я смотрю, как она погружается в овсянку. Сесилия убирает ее и держит между большим и указательным пальцем, прежде чем кладет ее на коробку.

- Ты можешь взять мою ложку – говорит она мне.

- В нескольких ярдах слева есть туалеты, если вам нужно – говорит Джаред – Я собираюсь пойти разыскать радио.

Как только он уходит, Сесилия снова открывает сотовый телефон.

- Ничего? – спрашиваю я.

- Ничего – говорит она расстроенно. – И батарея скоро сядет. – Она переводит внимание на Линдена, который угрюмо уставился в свою тарелку. – Пожалуйста, постарайся хоть что-нибудь съесть.

Он будто не слышит ее.

- Сесилия – бормочу я – Он сам решит.

Он ест совсем немного, просто потому, что она наблюдает за ним. Она единственная жена, которая у него есть, он должен ценить ее, потому как, их время вместе закончится, и они не смогут нормально попрощаться, только пустые руки и тоска по большему количеству времени.

Когда Джаред приносит радио, играет музыка.

- Региональные новости всегда вещают в шесть часов – говорит он – Через несколько минут начнутся.

Сесилия уже съела всю тарелку овсянки: на такой завтрак она бы жаловалась в особняке, но после дня без еды, она не придирчива. Линден не смотря ни на что, сумел съесть большую часть, и это хорошо. В течение нескольких минут она оба засыпают.

- Ты что-то подсыпал в еду, не так ли? – говорю я Джареду, который возится с антенной.

- Мадам рассказала мне о том, что этот мальчик пережил сегодня. Я подумал, что это поможет ему. А малышка просто задает слишком много вопросов.

- Ты не имел права…

- Успокойся. Это просто мягкое снотворное. Они проснутся, и будут чувствовать себя лучше.

Они действительно выглядят мирно. Линден не хотел разговаривать, потому что узнал так много о Роуз, но теперь, во сне, он обнимает Сесилию. Ее голова покоится на изгибе его шеи. Пока он рядом с ней, она счастлива. Она дома. Им на самом деле нужен отдых, но я подозреваю, что есть другая причина, почему Джаред так поступил. Джаред направляет антенну под правильным углом и помехи сменяются музыкой.

- Ты сказала мне, что Мэдди в безопасности – спрашивает он – Это была ложь?

-Она в детском доме в Нью-Йорке – говорю я. Я не говорю ему всей правды о том, что Клэр ее бабушка, потому что я не знаю, сильно ли больно будет Сирени, если она об этом узнает, или все же лучше рассказать – Ей там нравится. Она нашла друга.

Похоже, он не знает, верить мне или нет. Я не могу винить его за это: это редкость, для уродливого ребенка, встретить добрую судьбу.

- Как Сирень? – спрашиваю я.

- Она в порядке – говорит Джаред. – В основном занята обучением новичков. Мадам было особенно туго с нею после того трюка, что вы проделали.

- Ты имеешь в виду, трюк, который ТЫ помог нам проделать.

- Тсс, послушай. Это – то, что я хотел, чтобы ты услышала.

Музыка остановилась, и мужской голос объявляет о шестичасовых региональных новостях. Как я и ожидала, говорят о бомбежке в Чарльстоне, предположения какие взрывчатые вещества использовались, судя по размерам взрыва и состоянием завалов оставшихся после взрыва. Близстоящая исследовательская лаборатория, которая больше похожа на больницу, является Легсингтонским Исследовательским институтом и Оздоровительным Институтом, находящимся, приблизительно в ста двадцати милях к северо-западу от Чарльстонских бомбежек. Ученые были эвакуированы в неизвестное место в целях безопасности. Если Легсингтон является следующей целью, то вот куда я должна идти чтобы найти Роуэна.

- Ты какая-то дерганая, Златовласка – говорит Джаред.

- Что ты знаешь об этом? – спрашиваю я.

- Я знаю, что каждый раз, когда возникает проблема, ты где-то рядом – говорит он. Он смотрит прямо в мои глаза, и его тон практичный. – Это как-то связано с тобой, не так ли? И, что Мадам ученая скрывает от нас?

Я смотрю на моего бывшего мужа. Во сне его черты расслабились, но я вижу, что какой-то груз давит на грудь, он тяжело дышит. Он взял Сесилию за руку, потому что даже во сне, боится ее потерять. Он в таком состоянии из-за своего отца – я это знаю. Это - его отец похитил Роуз, чтобы привезти своему сыну; это - его отец убил своего уродливого внука; это – его отец является причиной всех несчастий в нашей жизни. Но я – та, кто открыл эту дверь. Я – та, кто заставил Линдена поверить. Он обманул своего отца и сбежал вместе со мной. И Сесилия последовала за ним, потому что, куда Линден туда и она. Я боюсь, что воспитала в ней вызов против Вона. Я боюсь, что он убил не рожденного ребенка, чтобы уничтожить ее, или снова подчинить себе. Я боюсь - что это все моя ошибка. Я больше не хочу быть причиной их боли. Я хочу, чтобы они были вместе с Боуэном. Я хочу, чтобы они счастливо прожили вместе оставшиеся годы. Я уже достаточно сделала.

- Джаред? – говорю я шепотом – Я не в том положении, чтобы просить об одолжении, но если я отвечу на все твои вопросы, на все вопросы, мне бы хотелось, чтобы ты отвез меня кое-куда.

- Я не могу, Златовласка – говорит он – У меня строгие указания от леди – босса, чтобы вы были в безопасности.

- Ты прав в своем предположении. Нет никаких совпадений насчет меня. Куда - бы я не пошла, беда следует за мной попятам, – говорю я – Но если в Легсинтоне будет взрыв, то я могу его предотвратить, если появлюсь там вовремя.

- Да? – фыркает он – Как?

- Потому – что… – говорю я – Один из террористов - мой брат.

Я рассказываю Джареду все, все, что знаю. Начинаю с того дня, когда была взята сборщиками, рассказываю про брак по договоренности с Линденом, побег с Габриэлем, и как мы оказались у Мадам. Я рассказываю ему про сгоревший дом, который ждал меня, когда я вернулась домой, как надеялась найти там своего брата. Я рассказываю ему о детском доме, куда мы привезли Мэдди и про мою странную болезнь и как мой свекр нашел меня, забрал и подверг меня неделям безумных экспериментов, все ради того, чтобы, как он уверен, найти лекарство. Я рассказываю ему о Сесилии, которая потеряла ребенка, по вине моего свекра, как мы все подозреваем, точно также он виноват в смерти моей старшей сестры по мужу. И когда я рассказываю эту часть истории, я не могу сдержать ярость, которая течет по моим рукам. Сесилия крепко спит, теперь в безопасности, она была жертвой слишком многих кошмаров, которые не должна была испытать молоденькая девушка. И это моя вина, это все моя вина, и мои глаза полны слез.

- Это не твоя вина – говорит Джаред.

- И я не знаю, как Вон запустил свои когти в моего брата – говорю я – Он сделал так, что мой брат верит в то, что я мертва. Я не знаю почему, и я не знаю, как он узнал, что у меня есть брат, но если я найду своего брата…, если смогу объяснить, я знаю что смогу остановить его, больше не разрушать другие лаборатории. Но я не знаю где, и как, он планирует это сделать. Я не знаю, сколько времени у нас осталось.

Я не понимала, что на протяжении всего рассказа так много плачу, пока Джаред не предлагает мне скомканный носовой платок из своего кармана.

- Спасибо – говорю я.

- Что ж, скоро стемнеет, - говорит он – Нет смысла ехать сейчас. Мы можем двинуться на рассвете. Твои друзья к тому времени уже проснутся.

Друзья. Это наименее сложный способ, чтобы описать, кто они для меня.

- Я уже достаточно подвергла их опасности – говорю я – Они будут здесь в безопасности? По крайней мере, пока я не вернусь?

- В целости и сохранности – говорит Джаред – Это место находится под усиленной охраной.

Мне не нравится идея оставить Сесилию и Линдена здесь, но я знаю, что это единственный вариант, который у меня есть. Роуэн мой брат, моя ответственность. Какой бы ущерб он не сделал, это из-за того, что он потерял надежду, а я – его символ надежды. Сестра, которая якобы погибла, из-за глупых научных экспериментов. Когда наступает ночь, Джаред приносит легкие одеяла, с запахом духов Мадам. Я укрываю одним из них, Сесилию и Линдена, которые едва шевелятся во сне. Я лежу рядом с ними и стараюсь уснуть, но всю ночь меня посещают образы пламени и пепла. Нет смысла взывать к моему брату. В этой пустоши щебня и тел, его нигде не найти.

***

Выходим перед рассветом. Джаред говорит другим охранникам, что у нас другая миссия Мадам и чтобы Сесилия и Линден не покидали это место.

- Уверена, что хочешь оставить их? – спрашивает меня Джаред, когда я лезу в ржавую машину.

Сейчас я бы очень хотела, чтобы они и поехали со мной. И я знаю, что они будут, очень сердится, когда проснутся и поймут, что я сбежала. Уверена ли я, что оставляю их? Уверена ли я, что это будет безопаснее для них? Уверена ли я, что это нужно сделать в одиночку?

- Да – говорю я. И Джаред поворачивает ключ в замке зажигания. Мы едим в Легсингтон.

В машине установлен небольшой экран над приборной панелью, которая похожа на электронную карту, красная стрелка отображает, где мы находимся, она движется соответственно туда, куда и мы. Я не могу не смотреть на это. Оно не похоже не на одно из изобретений Рида, и думаю, может это антиквариат из двадцать первого века. После войны опустошили всю планету, и прежде чем нас охватил вирус, технологии были на высшем уровне. Это я знаю точно. Госпитали и предприятия расширялись. И когда вирус был обнаружен, все ухудшилось. Последующие поколения не успевали и все разорилось. Джаред видит мой интерес.

- Мадам ненавидит эту штуку. Она говорит, что они для шпионов, чтобы отслеживать людей.

Он закатывает глаза, когда говорит последние слова. Вымышленные шпионы Мадам, повторяющийся плод ее опиумного бреда.

- Что это? – спрашиваю я.

- Это навигатор. Как цифровая карта. Он ловит спутниковые сигналы.

- Я думала, что спутники перестали работать много лет назад – говорю я.

- Лишь один из многих слухов – говорит Джаред – Думаю, президент все еще ими пользуется. Есть много теорий, какова действительная роль президента. С другой стороны, возможно, он просто бесполезное подставное лицо, как все говорят, и слухи - это способ надежды.

Некоторое время стоит тишина, затем я говорю:

- Я слышала эти теории.

Джаред смотрит на меня, а затем снова сосредотачивает свое внимание на дороге.

- Я слышал, что другие страны и континенты по-прежнему существуют.

Теория Рида казалось мне возмутительной, когда я впервые услышала ее, но сейчас она уже не кажется мне безумной. Джаред смеется.

- Это распространялось в течение многих лет – говорит он – Многие пытались это доказать.

- И что с ними произошло? – спрашиваю я.

- О, они вернулись с рассказами о широком синем море – говорит Джаред, и смеется – Они погибли, конечно. А ты, что думала?

Я думала об этом. Я стараюсь не обращать внимания на сосущее ощущение в животе и смотрю на карту, когда мы поворачиваем.

Легсинтонский Исследовательский и Оздоровительный Институт – сердце ветхого города. Это многоэтажное кирпичное здание, в отличном состоянии по сравнению с худшими микрорайонами, которые его окружают. Многоквартирные дома с забитыми окнами, с продуктовыми магазинами в которых кажется, нет электричества, другие здания, которые могли бы быть больше жилищных комплексов или приютов. До сих пор на проводах висят светофоры, которые больше не функционируют. Как и в случае со многими научными поселками, больница и лаборатория, является единственным источником дохода. Потому что президент так уверен, что человеческая раса не вымрет полностью, он финансирует такого типа институты, в которых есть рабочие места и обеспечил убежище для раненых и умирающих. Например ситуация с Сесилией, когда у нее был выкидыш. Есть люди, которые до сих пор верят в исцеление, они верят, что есть шанс вылечиться, прежде чем вирус заберет их или их детей. Президент будет финансировать такие заведения, но не защищать их от угроз, от моего брата.

Вокруг никого не видно.

- Они эвакуировали весь город? – спрашиваю я.

- Наверное, они все попрятались - говорит Джаред – Куда бы их эвакуировали? Мы будем выглядеть подозрительно, если так и будем кружить по округе.

- Я не знаю, откуда начать поиски моего брата – говорю я.

- Мне кажется, что он только собирается выйти из своей норки суслика – говорит он – Мы должны немного подождать, он сам к нам придет.

- Где? – спрашиваю я.

В ответ он въезжает в заднюю часть больницы, в полуразрушенный гараж и выключает двигатель. В гараже тихо. Даже птицы не поют. Навигатор становится черным; спутник не может найти нас здесь. Интересно узнать о Джареде. Я хочу спросить его, как он попал к Мадам. Интересно, что заставляет его возвращаться к ней, хотя она его не держит. Он мог бы легко сесть в машину, и уехать, не оглядываясь назад. Зачем ему возвращаться? Это потому, что он не хочет оставлять Сирень рядом с Мадам? Или потому, что ему больше некуда идти? Поскольку заключение - является самым безопасным существованием в этом мире? Я думаю, здесь что-то посерьезней. Мне кажется, что он любит мадам, как ребенок любит своего родителя. Может быть, надежда не самое опасное, что может быть у человека. Может быть, любовь намного хуже.

Я начинаю думать, что это бессмысленное занятие. Или какая-то ловушка. Затем я слышу голоса снаружи. Я слышу, как кто-то проверяет микрофон. Я поворачиваюсь на своем сидении и смотрю в заднее окно. От места, где мы припарковались, на полпути в метро, я вижу множество ног. Они сидят на импровизированной сцене из деревянных ящиков. Разворачивается сцена, такая же, какую я видела в новостях, по телевизору Эдгара. Мой брат готовится произнести речь. Я открываю дверь, но Джаред кладет руку поверх моей, чтобы остановить меня:

- Думай, прежде чем действовать – говорит он мне.

- Но…

- Там куча народу. Толпа, которая не только думает, что ты мертва, но и хочет превратить в прах это здание. Ты имеешь дело с не здравомыслящими людьми, Златовласка.

- Вот поэтому я должна остановить его – говорю я.

Джаред печально улыбается мне.

- Ты не можешь остановить то, что уже есть. Я слышал этого парня по радио и видел по телевизору Мадам. Он сейчас в не нашего контроля.

- Я отказываюсь верить в это – говорю я.

- Давай – говорит он, открывая дверь - Мы можем послушать отсюда.

Мои ноги еле шевелятся, когда я ступаю на бетонный пол гаража. У меня в глазах, мелькают вспышки, и бьется пульс в висках. Джаред и я, теснимся около гаража, и мне приходится встать на цыпочки, чтобы всмотреться в толпу. Это прекрасный день, теплый с ярко-голубым небом. Толпа в основном нового поколения, еще совсем маленькие мальчики и девочки.

- У него достаточно преданных поклонников – размышляет Джаред.

- Как они узнали, что он будет здесь? – говорю я.

Он смотрит на меня самодовольно.

- Слухи распространяются.

- Ты знал! – говорю я – Не так ли? Знал, что он будет здесь именно в это время?

- Ты ведь не думаешь, что я подложил снотворное только потому, что им было необходимо поспать, правда? – говорит он – Ходили слухи, что это будет его следующей целью. Информация всегда доступна, если ты знаешь нужных людей.

Пронзительный визг микрофона заставляет меня заткнуть уши. А потом он заменяется другим звуком. Голосом, который я узнала бы где угодно:

- Здравствуйте. Добро пожаловать.

Роуэн стоит на импровизированной сцене. Его голос гремит через динамики, проходит по земле и впитывается в кожу. Кости мои сотрясаются со звуком. У меня кружится голова и меня тошнит, я не могу говорить, не могу дышать, каждая частица меня, каждый нейрон, ждет. Он стоит всего в нескольких ярдах от меня. Но если я позову его сейчас, то он меня не услышит. Толпа ревет вдвое, а может и втрое больше, чем я видела в новостях. Мой брат отмечает это. Он говорит, что у него теперь есть благодетели-благотворители, которые предпочитают оставаться безымянными, тот, кто вызвался финансировать, потому, как это очень важно. Он говорит собравшимся людям, что каждый из них важен, что они не террористы, как говорят в новостях. Они революция. Они больше, пострадавшее поколение. Он говорит, что уничтожая лаборатории, они положат конец бессмысленным экспериментам, которые проводятся на людях. Дальше я больше не могу слышать, что он говорит, потому, что толпа взорвалась аплодисментами. Не важно, что он говорит. Они отчаянно нуждаются в нем, им нужно знать, что среди них есть лидер. Я стараюсь цепляться за его слова – я чувствую их пульсирующих в моей крови, но мне это не нужно. Хотя, Джареду достаточно. Он толкает меня обратно к машине, говоря: «Иди, иди, иди» Я не успеваю закрыть дверь, как он уже давит на газ. Мы только успеваем заехать в гараж, как я вижу взрыв, который расплывается в зеркале заднего вида. Машина все еще в движении, когда я открываю дверь. Джаред зовет меня, но мне все равно. Я уже на земле. Я падаю вперед на руки и колени, голова кружится на мгновение, потом я встаю. Земля под моими ногами дрожит. Потом раздается еще один взрыв. Затем еще, и еще, и еще. Я чувствую жар пламени, идеальное утро становится зыбким и искаженным. Я кашляю, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на горящее здание, которое несколько минут назад называлось Легсинстонским Исследовательским и Оздоровительным Институтом. Толпа совершенно дикая. Они в восторге. «Роуэн» - это слово они скандируют с такой страстью. Он это сделал. Высоко на четвертом этаже окно разлетается, едва слышно в этом хаосе. То, что недавно было куском стены, приземляется прямо передо мной. Джаред тянет меня назад за локти, и я слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться. Слишком ошеломлена. Когда мы отходим достаточно далеко, Джаред отпускает меня, и я стою в грязи, наблюдая как разрушения и восторг переплетаются, и я даже не могу сказать, что есть что. Если бы Линден был здесь, он бы говорил мне «Дыши». Я пытаюсь вспомнить, как дышать. Я стараюсь замедлить свое сердце, Я уверена, еще чуть-чуть, и оно лопнет.

- Теперь ты видишь? – говорит Джаред в ухо, – Каким бы ни был твой брат когда-то, сейчас он вне твоего контроля.

Но я не верю в это. Я качаю головой.

- Нет… это не так… - говорю я.

Я бегу вперед и в этот раз Джаред не идет за мной. Мой брат сходит с импровизированной сцены. Толпа везде. Они не замечают меня, потому что я ничем не отличаюсь от любого из них – жертва нового поколения, ребенок в чужой одежде, с грязью на руках. Когда люди объединяются в группы, они теряют то, что их делает людьми. Но я вижу его сейчас. Его глаза в солнцезащитных очках, когда он смотрит на дело рук своих. Рядом с ним девушка, обнимает его, я узнаю ее, она из новостей, та, что стояла рядом с ним, когда он произносил речь о своей погибшей сестре. Она ослеплена им, хотя его внимание обращено только на пламя. Когда я зову его, этот звук полностью вне моего контроля. Он парит над землей и бьет его. Даже оттуда где я стою, я вижу, что он узнал мой голос. Он отворачивается от девушки, и внимательно смотрит, как животное, которое почуяло опасность. Я пытаюсь снова его позвать, но это слово, это имя, забрали все мои силы. Я едва могу стоять на ногах. Я беспомощно жду, когда он найдет меня, и когда, наконец, это случается, его разноцветные глаза встречаются с моими, я снова пытаюсь, но выходит очень тихо. Девушка рядом с ним исчезает. Толпа размывается в бессмысленные формы и цвета. Я не чувствую своего сердца, своего тела и жара пламени. Я вижу только его лицо, его изумленное, прекрасное, знакомое лицо.

Глава 18

Месяцы падают осколками у моих ног. Мои ноги двигаются, будто сами по себе. Руки и ноги в движении, и мне кажется, что я недостаточно быстра. Он ловит меня еще до того как я падаю в его объятья. Он хватает меня за руки, смотрит на мое лицо, на мои дрожащие губы. Глаза у него такие же, как у меня. Они сейчас у него чуть острее, чем я помню. Он стал выше ростом, и я думаю, что и я тоже. Он открывает рот, но прежде чем из него выходит хоть слово, я говорю:

- Не пытайся говорить мне, что я мертва. Я слышала это так много раз, и я не хочу слышать это снова.

Он пытается говорить, но из него выходит только сдавленный крик, горестный, как тогда когда он говорил обо мне в новостях, а затем он тянет меня к своей груди, и я обнимаю его. Он дрожит, и я чувствую его горячие вдохи и выдохи по моей шее, он плачет, и я пытаюсь сказать: «Все хорошо… теперь я здесь… все в порядке» но тоже начинаю плакать. Реальность заставляет нас вернуться назад. Я слышу, как потрескивают дрова, и я слышу чужой голос, зовущий его по имени, спрашивающий, что происходит. Но я не хочу возвращаться в этот мир. Я не хочу отвечать на его вопросы и принимать то, что сделал мой брат. Вот почему я не спрашиваю его «что ты наделал?» Я захватываю его рубашку, его жутко грязную рубашку, которая пахнет пеплом, в свой кулак. Его ключицы настолько близко к моей щеке, что мне больно, но я не отстраняюсь.

- Я могу объяснить – говорит он – Я все могу объяснить.

- Роуэн… - другой голос остается.

Его имя так непривычно звучит ее голосом. Он отходит от меня, но обнимает своей рукой мою спину и прижимает к себе.

- Би – говорит он девушке с дикими глазами – Это моя сестра.

Мне не ясно по выражению ее лица, когда она разглядывает меня сверху вниз, или ей хочется плюнуть или ей все равно.

- Мертвая? – говорит она – Или есть другая сестра? И ты не сказал мне об этом?

И вот когда он поворачивается чтобы посмотреть на меня, все снова исчезает вокруг нас.

- Я думал, что ты погибла – говорит он.

- Я слышала, что ты говорил в новостях – говорю я – Все это не правда. Ни единого слова.

- Но я… - он смотрит на девушку, Би, и снова на меня – Я не понимаю. Я был уверен. Я разговаривал с врачом, который видел тебя. Видел твои глаза. Он знал дату, когда ты исчезла, твое имя, что мы близнецы.

Я не могу заставить себя произнести его имя вслух, это ужасное имя, которое, кажется, следует за мной, куда бы я ни пошла.

- Репортеры скоро будут здесь – говорит Би – Хочешь поговорить с ними?

- Нет для этого времени – говорит Роуэн – Мы должны уходить.

Он смотрит через мое плечо, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Джареда, стоящего на расстоянии, наблюдающего за нами. И теперь Роуэн смотрит на Джареда, как округлившимися глазами, девушка смотрела на меня.

- Мне надо идти – говорю я Джареду – Спасибо за поездку.

- Ты уверена? – спрашивает он.

Я киваю.

- Скажи Линдену и Сесилии, скажи им, что когда они вернутся к Риду, я буду приезжать и навещать их.

Я с трудом могу сдержать себя, потому что не знаю, будет ли так на самом деле. Я не знаю, увили я их снова когда-нибудь. Но я думаю о том, что сказала мне Сесилия, ночью у Рида. У нас есть жизнь, и драгоценное время, чтобы провести его с близкими нам людьми. Я знаю, что она была права. Я знаю, что у нее есть Линден, а у меня мой брат, моя семья.

- И, Джаред, пообещай мне, что они будут в безопасности.

- Конечно – говорит он.

Он возвращается в толпу, и я кричу ему вслед:

- Скажи им обоим, что я их люблю…

Джаред кивает головой, не оглядываясь.

Роуэн не спрашивает, где я была, как и я не спрашиваю, почему сгорел наш дом, и какие события к этому привели, что он здесь, на заднем сидении этого старого кабриолета, который гонит молодой человек, который, кажется, столь-же широк, в плечах, как и высок. Все придет позже. Водитель смотрит на меня также холодно, как Би, которая смотрит на меня, как при встрече. Я чувствую, будто нахожусь в чужом сне. Мой брат – это мой Эдем, но что-то не ладно. Что-то темное скрывается за этой красивой картинкой долины водопадов и лилий. Но я не хочу себе в этом признаваться. Я хочу остаться здесь, где можно притвориться, что все идеально, и я в безопасности и в безопасности Роуэн. Я притворяюсь, что ничего не изменилось. Я притворяюсь, что в его глазах нет той холодности, что я увидела у его новых друзей. Динамики и сценические атрибуты были упакованы в багажник, которые перевязаны длинным шпагатом. Мой брат может ничего не делать, у него много поклонников среди публики, которые сделают для него, что угодно. Когда он вел меня к машине, он не представил меня им, он держал меня за запястье и вел за собой, прятал за своей спиной, защищая меня от них, либо скрывая. Он стал знаменитым бунтарем. Одна девушка спросила, можно ли прикоснуться к нему, а затем, не дожидаясь, схватила его за руку и пожала с отчаяньем. Она сказала, что он изменил ее жизнь. Он поблагодарил её, попросив, чтобы она восхищалась его делами, а не личностью. Его дела. Уничтожать то, за что стояли наши родители. И я снова чувствую, что притаилось, что-то темное. Но если я смотрю на него пристально, я вижу розовый след от слез вокруг глаз, которые сейчас перестали идти. И я знаю, что Джаред не прав. Солнечный свет отливается в его волосах, они белокурые, как и у меня. Он не покинул меня. Роуэн никогда не покинет меня.

- Вот мы и дома – говорит Би, когда машина подъезжает к куче щебня, который когда-то был домом. Она виснет на руке Роуэна, он смотрит на нее. Она улыбается ему, гладит по щеке тыльной стороной пальца. – Мы должны отдохнуть, перед тем как появится врач?

Он только смотрит на нее затуманенным взглядом.

- Вы двое должны идти внутрь. Я попозже приду.

- Сэр? – говорит водитель. Его голос хриплый и угрожающий, даже с этим простым словом.

- Все в порядке – говорит Роуэн.

Они с нерешительностью выбираются из автомобиля, глядя подозрительно через плечо, их подозрительность для меня не секрет. Я должна отвернуться, но смотрю на них, потому что я в шоке, куда они собираются идти. В доме рушатся стены, которые с трудом доходят им до талии, и нет ничего похожего на крышу. Все вокруг нас мертво; кукурузное поле и останки того, что когда-то называлось сараем или возможно как-то иначе. Водитель приседает, расстегивает замок и поднимает доску, которая шарнирами соединена с землей, и они спускаются в подъезд. Роуэн сжимает мои руки.

- Как-будто ты вернулась из … - он не дает себе договорить.

- Я пыталась … - мой голос меня подводит. Я прочищаю горло. - Я пыталась найти тебя. Я видела, что случилось с домом.

Он качает головой, смотрит на наши руки чуть дольше, а потом отпускает и выходит из машины.

- Пойдем, прогуляемся – говорит он.

Дует прохладный ветерок, колышет хрупкие стебли кукурузы. Наши шаги звучат, будто мы идем по мятой бумаге.

- Так что, теперь это твой дом – спрашиваю я.

- Я постоянно говорю Би, не использовать это слово – говорит он – Это просто временная база. Мы тут всего месяц или около того. Мы там, где мы нужны и пытаемся остаться незамеченными.

Я нагибаюсь, чтобы сорвать травинку и поиграться с ней, так что мне есть чем занять руки.

- Я хочу спросить тебя, где ты была? – говорит он, идя рядом со мной и смотря вперед. – Я думал худшее, но ты выглядишь так будто у тебя все хорошо.

Ну. Я уже пережила черноту сборщиков Вона, была замужем за незнакомцем. Меня травили, я вынесла ураганный ветер. Я наблюдала, как девушка умирала лежа у меня на коленях, девушка, которую мой брат никогда не видел и уже не узнает. Я носила обручальное кольцо, и мне засовывали иглы в глаза. Но я не знаю, как сказать об этом. Я не знаю, что можно сделать для потерянного времени, в котором мы оба жили другой жизнью.

- Мне жаль, что тебе пришлось увидеть дом в таком состоянии – говорит Роуэн – У меня не было выбора. Я не мог вынести мысли, что там будет кто-то жить. Так нужно было сделать. Я знал, что не вернусь туда.

- Почему мы не можем вернуться? – спрашиваю я.

- Кое-что изменилось – говорит он – Я встретил блестящего врача, и Рейн … - он замолкает, когда произносит мое имя. Интересно, он в состоянии был говорить вообще, пока я отсутствовала. – Он знает вещи, о которых я бы никогда не подумал, что это может быть правдой. Вещи о мире. Вещи о вирусе.

Пожалуйста только не Вон. Мысль лихорадочно крутится у меня в голове. Пожалуйста, не позволяй этому гениальному человеку, быть тем же человеком, кто разделил нас.

- Это тот врач, который сказал тебе, что я умерла? – спрашиваю я.

Роуэн останавливается, ловит меня за запястья, чтобы остановить.

- Он рассказал мне о девушке, чьей левый глаз был голубой, а правый карий, о той, что записалась на экспериментальную процедуру. Она была близнецом, она думала, что ее глаза - это ключ к разгадке, она хотела помочь найти лекарство.

Я была украдена, потому что повелась на объявление, которое обещало деньги. Все это оказалось уловкой, на самом деле не было никаких экспериментов, были только сборщики.

- Где ты познакомился с этим человеком? – говорю я.

- Я думал, тебя взяли сборщики. Я брал машину вне рабочего времени и поэтому мог искать тебя в алых районах, но я всегда чувствовал, что ты жива. Я всегда верил, что вернешься и поэтому всегда возвращался к дому. Несколько недель после того, как ты исчезла, он появился около дома. Он слышал, что я ищу девушку по описанию та, что умерла при научном эксперименте. Я не хотел верить в то, что он мне говорит, конечно, нет. Но пока я описывал тебя другим незнакомым людям, я никогда не говорил, что мы близнецы. Я никогда не говорил, как тебя зовут. Он знал все это.

У меня кружится голова. Я пытаюсь вздохнуть. Вон. Это именно Вон. Кто еще? Но как он мог узнать о Роуэне? Откуда он узнал, что мы близнецы?

- Будучи ученым, он не знал о наших родителях. И он поинтересовался. Прошло несколько месяцев, прежде чем я начал верить ему. Я нашел мамины и папины дневники, нашел все вещи, мы были слишком молоды, чтобы понять, когда они умирали. Все эти эксперименты. Заметки о нас, о детях перед нами. Я отдал все, этому врачу, в обмен на заметки наших родителей, он использовал меня.

- Использовал тебя? – говорю я. Мой голос странный и далекий. Он принадлежит какой-то другой девушке, в другом мире. Она не может быть мной.

- Он знаменитый доктор – говорит Роуэн – Он не может денонсировать исследования. Он не может уничтожить лаборатории сам. Ему нужен был кто-то, кто сделал бы это.

- Поэтому он использовал тебя? – говорю я.

- Нет! – он расстроенно запускает себе пальцы в волосы – Когда придет время, он раскроет себя.

- Что это значит? – говорю я – Как ты можешь верить во все это? Как ты можешь делать все это, для какого-то гениального доктора, который слишком труслив, чтобы сделать все это самому?

Он улыбается мне. Это было так давно, когда я видела его улыбку, но есть что-то не знакомое в ней. Что-то не так.

- Позволь мне рассказать тебе о людях – говорит он – Они не знают, что лучше для них. Им нужны простые объяснения. Они должны быть спокойны, ведь они будут вынуждены восстать против этого. Конечно, я не верю, что в исследованиях нет смысла, по крайней мере не во всех, так или иначе.

- Я тебя не понимаю.

- Ты жива – говорит он – Но это не меняет того факта, что люди умирают каждый божий день, во время экспериментов. Это не меняет того, что мир рухнул, надеясь на ответы, которых нет. Все эти исследовательские лаборатории – они так же ставили опыты и раньше в течении многих лет. Они не те, кто хочет найти лекарства.

- Откуда ты это знаешь? – спрашиваю я.

Потому что – говорит он. Он берет мое лицо в свои руки и тянет к себе, целует меня в лоб, грубо. В его глазах дикий восторг. – Ты не представляешь, какие замечательные вещи я видел.

Глава 19

- Роуэн – зовет Би. Когда я поворачиваюсь на ее голос, я понимаю, насколько Роуэн и я, далеко ушли. Я едва могу видеть ее стоящую на краю мертвого поля. – Врач здесь! – Рявкает она. В ответ Роуэн машет ей.

- Давай – говорит он – Я не могу дождаться, когда ты встретишься с ним. Я не могу дождаться, когда покажу ему, что ты жива.

- Подожди – медлю я – Тебе не кажется странным, что этот доктор знает обо мне все, и он сказал тебе, что я мертва?

- Если он соврал об этом, то у него есть на то причины – говорит Роуэн – Я знаю, он может объяснить.

- Это непросто ложь? – говорю я и мне приходиться набирать скорость, чтобы идти с ним в ногу, он так сильно хочет добраться до своего идеального врача. – Он сказал тебе, что твоя сестра умерла ужасной смертью. Ты не злишься на него?

Он останавливается и поворачивается ко мне лицом. И впервые за все это время, я вижу его настоящую улыбку. Я вижу брата, который спал рядом со мной, когда мы были детьми, кто смотрел на ночное небо и придумывал истории о планетах, имеющих грани. – Ты жива! Как я могу злиться на него?

Он хватает меня за руку и говорит, чтобы я шла быстрее, и мы бежим сквозь шелест поля, к этому грозному врачу, и с летним бризом в моих волосах, я позволяю себе притвориться, что все будет хорошо. Это чувство недолговечно. Когда мы доходим до конца поля, я вижу черный лимузин, припаркованный рядом с покосившимся автомобилем, который нас привез сюда. И мой брат, сжимая мою руку понятия и не имеет, что это тот же лимузин, который увез меня далеко от него. Он понятия и не имеет, что врач стоящий рядом с ним, демон из моего личного ада. Вон видит меня, и я не могу прочитать выражение его лица. Он не идет нам на встречу, но ждет, когда Роуэн и я подойдем к нему.

- Доктор Эшби – говорит Роуэн – Я бы хотел вас познакомить…

- Твоя сестра – говорит Вон – Мы знакомы, не так ли, Рейн?

Роуэн смущено вертит головой туда-сюда.

- Тогда ты знал что она…

- Жива? – говорит Вон – Да, конечно. Я надеялся рассказать тебе обо всем, когда придет время. Но как обычно, у твоей сестры свои личные планы.

Роуэн поворачивается спиной к Вону, чтобы видеть меня и только меня.

- Ты знаешь доктора Эшби? – спрашивает он.

- Я … - я смотрю на свои ноги. Как я могу ему это сказать? Как я могу объяснить мою ненависть к этому человеку, которого обожает мой брат? Как я могу сказать моему брату, что вызвал пожары и убивал невинных людей, который украл дело наших родителей, который провел весь прошлый год, манипулируя им и заточив в тюрьму меня?

- И она была очень рада познакомится – говорит Вон – Мой сын очень увлекся ей. Он никогда не был мятежным мальчиком, но она разбудила в нем эту сторону.

Роуэн поворачивается к Вону.

- У тебя есть сын?

- Я боюсь, что мне придется объяснить все это, по дороге в аэропорт – говорит он – Мы отстаем от графика.

- Аэропорт? – спрашиваю я.

- Ты же не думаешь, что только мой брат имеет то, на чем можно летать – говорит Вон – Тебе понравится мой самолет. Он гораздо безопаснее. И он на самом деле может взлететь.

Мне страшно, что Роуэн не задает вопросов, когда Вон открывает ему дверь, он садится на заднее сидение и машет мне, чтобы я следовала за ним. Сколько раз он здесь сидел? В этом месте, где сестры и я были взяты в плен? Следов моих сестер и меня больше нет. Кожа чистая, пахнет химией. Окна безупречны. Меня тошнит, но я лезу вслед за братом, потому что нет такого места на земле, куда бы я ни последовала за ним, потому что, как бы было неприятно это признавать, но мне хочется услышать, что скажет мой свекр в свое оправдание.

Би и водитель идут следом, но Вон останавливает их взмахом руки.

- Не в этот раз – говорит он – Это частная вечеринка.

Би хмурится и смотрит в лимузин.

- Роуэн?

- Позже я ввиду вас в курс дела – говорит Вон.

Он садится следом за нами, и я вижу лицо Би, когда перед ней закрывается дверь. Оно такое же, как у Сесилии, смотрит с обожанием, вижу растерянность в ее глазах, потому что она не знает, как жить без него. Роуэн кажется равнодушным.

Как только мы трогаемся, Вон говорит:

- Я расскажу тебе, почему я солгал о твоей сестре, но я обещаю тебе, что это было необходимо.

Роуэн смотрит на меня, как я дышу, постоянно напоминая себе, что я жива.

- Я начну с того, где я тебе не лгал – начинает Вон – Которая заключается в том, что она на самом деле записалась на экспериментальные процедуры. Донорство костного мозга, мне кажется, за это обещали деньги. К сожалению, это была ловушка. Сборщикам нужны были быстрые деньги, они продавали женщин для невест. Каково же было ее счастье, когда она была подарена моему сыну в качестве невесты. Как только я увидел ее глаза, я сразу понял, что она особенная. Гетерохрония могла произойти по ряду причин и у обычных людей, но это практически невозможно у нового поколения. Если бы мой сын не выбрал ее по собственному желанию, я уверен, что я бы его убедил.

Это не совсем правда. Пока он ставил на мне эксперименты в своем подвале, он говорил, что если бы Линден не выбрал меня, он бы оставил меня себе, в качестве подопытной.

- Там были и другие девочки, который привез Рейн, для моего сына – говорит Вон – После того как мой сын выбрал себе невест, я заплатил хорошие деньги, чтобы убедиться, что другие девочки будут молчать. Я бы не рискнул, чтобы кто-то говорил о том, что девушка с глазами как у Рейн, была продана в качестве невесты. Среднестатистический обыватель может подумать, что она была просто уродиной, но представьте, если кто-то, хорошо разбирается в медицине, или хуже того, кто-то невменяемый ищущий лекарство, слышал об этом и попытался забрать ее себе? Представь себе опасность, в которую она попадет.

Он удостоверился, что другие девушки больше не раскроют рта. Я все еще слышу выстрелы в своих кошмарах. Мне до сих пор не дает покоя потерянный взгляд Дженны, когда она вспоминала о своих сестрах.

Роуэн не задает никаких вопросов; будто он обучен подчинятся. Сколько раз он принимал слова Вона за истину? Я научилась душить гнев в присутствии Вона. Но сейчас особенно сложно молчать.

- Рейн жилось вполне комфортно, в качестве невесты моего сына. Она жила в роскошном особняке, с вечеринками и всем необходимым. Она была довольно близка с сестрами по мужу.

- Рейн – произносит Роуэн. Он убирает мои волосы, которые закрываю мое лицо – Ты замужем?

Не существует простого ответа на это. Да. Нет. Больше нет. Я не могу заставить себя посмотреть на него.

- Я планировал рассказать тебе о твоей сестре - продолжает Вон – Но возможность еще не представилась. Я не хотел тебя отвлекать. Я признаюсь, я боялся, что если ты узнаешь, что она жива и здорова, то упущу тебя из виду, что очень важно. Ты бы отвлекся на свои собственные интересы, и забыл бы, то, что делаешь сейчас, это гораздо больше чем ты сам. - Он нагибается прямо надо мной и треплет Роуэну колено. Он показывает мне, что мой брат, единственное, что я думала, у меня есть, находится под его контролем. – То, что ты делаешь спасая мир.

Когда, я наконец обретаю голос, я говорю:

- Откуда ты узнал, где искать моего брата? Ка ты узнал, что я близнец?

Он смеется, и я слышу доброту его сына в голосе.

- Ты вроде как говорила нашей дорогой Сесилии, конечно.

Я дрожу, когда лимузин наконец останавливается. Выходя Вон говорит, что разрешает нам остаться на несколько минут наедине, но он напоминает Роуэну, что мы торопимся. Мы должны присутствовать на конференции. Когда дверь закрывается, оставляя нас, Роуэн говорит:

- Мне так жаль, что меня там не было, чтобы защитить тебя.

Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него, и я надеюсь, что он видит меня. Я надеюсь, что он видит Вона так же, как и я вижу его. Но он говорит:

- Ты хоть представляешь, как нам повезло? Если бы доктор Эшби не нашел тебя, … я даже не хочу думать о том, что могло бы случится.

- Повезло? – восклицаю я – Меня швырнули в фургон, везли вниз по береговой линии, женили против моей воли. Ты думал, что я мертва. И это называется, повезло?

- Потому что мы добрались, чтобы быть частью чего-то большего сейчас – говорит он – Мы будем жить.

- Роуэн, тебе не кажется это бредом?

- Я никогда не верил в вещи, которые не видел сам – говорит он - Ты умна, чтобы сомневаться. Я не прошу тебя довериться доктору Эшби. Я прошу тебя верить мне.

Я чувствую, что я больше не знаю собственного брата. Вот, что я хочу сказать ему. Я открываю рот, но у меня сдают нервы. Он смотрит прямо в мои глаза, ох, как я хочу верить всему, что он говорит. Как я хочу изменить реальность, чтобы соответствовать всему, во что он верит. Я могу вернуть нас обратно в Манхэттен. Я могу жить с тем, что он сделал, я могу найти способ, чтобы перестроить родительский дом и провести остаток дней, сажая лилии во дворе. Я не смогу снова оставить этот дом, если буду знать, что в нем безопасно.

Я не могу пойти против него. Я не могу оставить его Вону и попрощаться с ним, потому что, я уже потеряла родителей, и мужа, и сестер по мужу, и вполне возможно Габриэля. Но потерять веру в моего брата означало бы, что я не та кто я есть.

Вон открывает дверь и улыбается, непонятной улыбкой.

- Все готовы?

- Я думаю… - Роуэн смотрит на меня – Рейн?

- Ладно – говорю я.

Вон ведет нас в частный самолет, что ждет нас на летном поле. У него президентский герб – королевский синий силуэт орла летящего поперек белого солнца – напечатанного на одном из крыльев. Я добавляю это к длинному списку вопросов, на которые мне нужны ответы. Внутри он намного больше, чем самолет Рида стоящий в сарае. Сиденья из бежевой кожи и восточный ковер, и шторы, на которых так же набит герб. Как только мы садимся, Вон зовет слугу, чтобы он нам налил бокалы с шампанским. Когда смотрю в свой бокал, Вон говорит:

- Я отметил, что это успокаивает нервы тем, кто впервые летит на самолете.

- Я в порядке, спасибо – говорю я.

- Я забыл что ты у нас самая смелая – говорит Вон, и делает глоток из своего бокала – Напомни мне рассказать тебе Роуэн, историю о твоей сестре и урагане. Сейчас, я думаю, я должен рассказать ей историю о тебе. Это единственный способ заставить ее понять.

- Держи разум открытым – говорит Роуэн.

В ответ я смотрю на него. Он спокоен и уже принял все, что Вон предложил ему. Но я знаю другого Вона. Истина возможно и есть в его словах, но я знаю, что она похоронена в его собственной версии реальности, где все не так как он задумал. Я должна узнать. Когда-то я была замужем за мальчиком, который жил в такой же реальности.

- Картина мира пронизана грязью – говорит Вон. Это не очень сложно. – Мир был разделен на континенты, страны, города, поселки. Америка была на высоте более двух веков назад. Она была среди мировых лидеров в медицине и технике. Это так же касается импорта. Была структура, чуждая понятию вашего поколения. Вы живете среди неудачных усилий и гниения культур, но когда-то там был порядок. Президент в то время был более, чем подставное лицо. – Он делает глоток своего шампанского и смотрит в свое окно, как - будто он говорит о стране намного ниже нашей. – Но это еще не конец. История рассказывает нам о том, чего он никогда не делал. Разразилась войны, болезни, смерть. Президент видел то, каким ценным товаром может стать страна в мире. Может быть, это послужит примером и принесет мир остальному миру. И пока граждане были уязвимы, он успокаивал их обещаниями защиты, обещаниями, что он убережет их от разрушений.

Это не воображение Вона. Книги по истории говорят, хотя Рид и уверял меня, что источники ненадежны.

- Правительство стало забирать вещи, предположительно считавшиеся причиной заболевания, посещение солярия, о котором ты не слышала, дорогая, потому что они были бесполезны; специфические химические вещества, которые вошли в продукты питания; фильтры для воды. Даже солнце было ограничено. Башни, что питали сотовые телефоны, были отключены. Некогда, существовала инфраструктура, известная как интернет, через которую любой желающий мог иметь доступ к любой информации. Это стало роскошью, которые могли позволить себе только люди конкретной профессии. Были протесты, конечно, которых следовало ожидать. Но в последующие десятилетия, американские граждане процветали. Ее самодостаточная экономика процветала.

Я представляю себе эту картину, хотя и не должна. Это не хорошо зацикливаться на вещах которых у меня никогда не будет. Время слишком ценно.

- Как видишь, это не продлилось вечно. – говорит Вон – У каждого поколения есть свои мятежники, конечно. Это состояние человека, вечные вопросы. У президента не было выбора, кроме как подавить напряжение, возникшее между гражданами. Существовало несколько способов; финансы и действия. Но в конечном итоге он выбрал то, в чем был уверен, что ни одно поколение не захочет терять своих детей. Он нанял лучших генетиков и инженеров, в новом поколении, которые были менее восприимчивы к распространенным бактериям. Эпидемии гриппа, когда-то были фатальными, но сейчас этого уже нет, кроме как небольшого насморка. Поскольку технология прогрессировала, генетики обнаружили способ уничтожения раковых и других генетических заболеваний. Президент объявил, что болезни больше не будут нас беспокоить, и больше никогда не вернутся.

Эту часть истории я знаю. Я должна была быть идеальной. Я должна была жить в течение десятилетий и десятилетий. Нет необходимости рассказывать дальше, но он продолжает.

- Общество изменилось. Президент постепенно убирал старые книги, заменяя их новыми, отфильтрованными. История была постепенно изменена и переписана; есть предположение, что в течение нескольких десятилетий он планировал стереть любой намек на мир, который существовал за пределами Америки. Теперь граждане считают, что другой мир был уничтожен, они поверили бы и в то, что другого мира и вовсе не существовало. Нет интернета и нет международной связи. Факты настолько сумбурные и не связные, что - бы никто не узнал правды.

Я думаю об атласе моего отца, о лодках рассказанных Габриэлем и о книгах об истории в библиотеке Вона, о всех записях в книгах Рида. Все – враньё! Мало того, что они украли наше будущее, им понадобилось и наше прошлое.

- Не смотри так уныло – говорит Вон – Ты слышала рассказы о временах, когда люди доживали до ста. Истина заключается в том, что наша страна страдает. Токсины в воздухе и в воде уже сократили продолжительность человеческой жизни практически до половины. Вот почему ты не видишь ничего хорошего вокруг себя. Естественно, люди, которые еще остались, когда вирус был обнаружен, были намного благороднее в любом случае. На самом деле в мире уже царил бардак. Этот вирус просто сделал его еще безобразнее. Полагаю, остальное ты знаешь. Первые поколения процветали и рожали детей. Прошло более чем два десятилетия, прежде чем обнаружился фатальный недостаток. Женщины не могли жить после двадцати, а мужчины после двадцати пяти.

Двадцать и двадцать пять. Мне эти цифры знакомы.

- К тому времени появился новый президент, Родерик Гилтри Третий, который унаследовал титул от своего покойного отца. Все наши дети гибнут, правительство больше не стоит прочно на ногах. Сотрудники полиции и врачи, и юристы, идут против правительства. Формируется про-научный и про-позиционный натурализм. Первая лаборатория, в которой произошел взрыв, была именно та, в которой обнаружился этот недуг. Она была единственной, в которой содержались исследования и технологии первого поколения. Потому что в то время как внебрачные дети безвозвратно ушли в прошлое, мы могли, по крайней мере, создать лучшее первое поколение, которое, как известно неплохо жило в семидесятые. Некоторые считают, что исследования были разрушены повстанцами другого правительства. Заговор, чтобы положить конец человеческой расе, целиком и полностью.

- Это не имеет смысла – говорю я резко – Кому захотелось бы положить конец человеческой расе?

Вона беспокоит моя вспышка. Он говорит:

- Те, кто устал от бесконечного круга.

Я не хочу ему верить. И я ненавижу себя за то, что верю.

- Невозможно понять все. Невозможно рассказать всего. Это можно только увидеть.

- Увидеть – говорю я, и мой голос порхает над землей.

- Я знаю, что это слишком много, чтобы понять все и сразу – говорит Роуэн – Ничего страшного, если ты не веришь сейчас. Я тоже не верил.

Сама того не осознавая я набрасываюсь на свой бокал шампанского. Вон снова наполняет мой бокал.

- Это долгий перелет – говорит он.

- Вы не сказали, куда мы летим? – говорю я – Или это тоже можно только увидеть?

- Я могу сказать тебе, хотя наверно действительно лучше сначала увидеть, прежде чем поверить мне – говорит Вон – Мы летим на Гавайи.

Глава 20

Перелет занял одиннадцать мучительных часов. Одиннадцать часов проведенных лицом к лицу с моим тюремщиком, и в голове моей слишком много вопросов. Планировал ли ты когда-нибудь воссоединить меня с братом? Ты виноват в выкидыше Сесилии? Насколько правдив твой рассказ? И что теперь должны делать с этим, Роуэн и я? Что случилось с Дейдрой? Где Габриэль?

- Все будет хорошо – говорит Роуэн. Сейчас он мягок, уговаривает меня сделать еще один глоток шампанского, говорит мне, чтобы я развернулась и посмотрела в свое окно, на облака.

Я беспомощно смотрю на него. Он больше никогда не будет прежним Роуэном. Я никогда не буду прежней Рейн. Все было подделкой. Я могу понять граждан из рассказа Вона, что они чувствовали, когда президент вмешался в их жизни во все, что случилось до моего рождения. Сейчас в мою жизнь вторглись и разбили ее на осколки. Я могу поймать отблески, тут и там, но осколки уже невозможно собрать воедино.

- Ничего не будет в порядке – бормочу я, но Роуэн слушает лепет Вона по поводу высоту, он не слышит меня.

Все то время, в течении которого Вон не говорил Роуэну и мне друг о друге, не имеют ничего общего со мной, я понимаю. Я всего лишь игрушка для его сына и еще одно тело для опытов. Вону хватило мозгов Роуэна, Роуэн никогда бы не стал сотрудничать, если бы знал, что я жива, он был бы слишком занят мной. К тому времени как мы приземляемся, голова просто раскалывается. Уши чувствуют себя странно, они будто оглохли. Хотя мы летели одиннадцать часов, там, где мы находимся, все еще светло. Через окно я вижу только воду; зеленую, и голубую, и темно-синюю. Я никогда не видела, чтобы вода была такой прозрачной, как эта.

- Наша встреча в час – говорит Вон – Я вижу нашей Рейн нужно время, чтобы прийти в себя. Я сейчас закажу вам обед, а позже приду и заберу тебя, когда придет время. Что на это скажешь?

- Так было бы лучше – отвечает Роуэн, за нас обоих, будто я инвалид. Я благодарна, когда Вон уходит, оставив нас вдвоем.

Дежурный приносит нам еду с тихоокеанских островов, он будет прислуживать нам лишь потому, что хочет посмотреть, кто прибыл на Гавайи с якобы уничтоженных земель Америки, но я в шоке от того, что рассказал мне Вон, и не знаю чему мне верить. Я едва замечаю еду, которую приносят на всех, за исключением омаров и растопленного сливочного масла. Это одно из моих любимых блюд. Совпадение ли это? Или Вон знал эти сведения обо мне?

- Прежде чем мы выйдем из самолета, я думаю, доктор Эшби сначала подготовит тебя, к тому, что тебе предстоит увидеть – говорит Роуэн.

Я не представляю, что еще меня может напугать в этом месте, чего я еще не видела. Роуэн все еще видит во мне шестнадцатилетнюю сестру, которая была слишком наивной, чтобы понять, что чуть не умерла, когда грабитель ворвался в наш дом, которая была настолько глупа, чтобы ответить на объявление, в итоге оказавшееся ловушкой. Он не видит, как этот год изменил меня. Или, может быть, видит. Он наклоняется ко мне так, чтобы я на него посмотрела и говорит:

- Но ты справишься с этим. Сейчас я беспокоюсь о других вещах.

- Других вещах? – переспрашиваю я.

Он откашливается и смотрит в свою тарелку.

- Рано или поздно, нам обоим придется смириться с фактом, что многое изменилось. Но сейчас ты жива, и это намного больше, о чем я мог мечтать, когда проснулся этим утром. Просто ты… ты выглядишь старше. В прошлом году я уже смирился с тем, что ты застыла во времени, я становился старше, а ты навсегда будешь шестнадцатилетней. Дитя. Мы оба были детьми, когда виделись в последний раз, не так ли? Но сейчас ты чья-то жена.

Теперь как ни странно мне его жаль. Он не забыл, каково это оплакивать мою смерть.

- Я хотел бы знать, и в тоже время, нет. Я не знаю, готов ли я услышать рассказ о том, что ты пережила.

- Рано или поздно – тихо говорю я – Ты прав.

- Но сейчас у меня есть один вопрос и это … - его лицо становится бледным, он не смотрит в мои глаза – Твой муж… он добр? К тебе?

Я думаю о Линдене. Мой угрюмый, изящный бывший муж, который был так отчаянно влюблен в женщину, проскользнувшую у него между пальцев. Кто приходил к моей кровати и утешал меня, когда мы оба в этом нуждались. Кто наплевал на свою жизнь, когда сбежал от единственного родителя, единственной стабильности, которая у него когда-либо была, из-за меня. Я не знаю, сможет ли Роуэн понять всю правду о моем браке с Линденом. Я даже не знаю, смогу ли я ее рассказать. И тогда я говорю:

- Да. – И я не помогаю, добавив – Он не такой как его отец.

- Ты злишься на доктора Эшби – говорит Роуэн – Я могу понять почему. Я сам хочу на него разозлиться. Он разлучил нас на год и еще … - он щурится, пытаясь придумать способ как уложить это в своей голове – И все же, он дает нам намного больше, чем забирает.

- Почему ты веришь всему, что он говорит? – я спрашиваю.

Я не решаюсь говорить больше. Я наконец-то нашла его и я не могу рисковать потерять его снова.

- Ты не заметила ничего необычного в дежурном, который принес нам еду?

Я не обратила внимания.

- Ты имеешь в виду, был ли он гавайцем? – спрашиваю я.

- Я имею в виду – говорит Роуэн – Что он был старше нового поколения, но моложе первого поколения. Они даже не знают эти термины. Люди здесь рождается без вируса.

- Это невозможно – говорю я – Это обман.

Роуэн улыбается и смотрит в тарелку.

- Ты никогда не была циником. Меня всегда беспокоило, что ты была слишком доверчивой. Думаю, что сейчас я по ней скучаю.

А я скучаю о многих вещах, о нем. Но я молчу.

- Ты должна хоть что-нибудь попробовать – говорит он – Для энергии, для борьбы с перелетом. Сейчас десять часов вечера, там, откуда мы приехали, но здесь обед.

***

Мы только что закончили обедать, когда приходит Вон, чтобы забрать нас. Он принес для нас сменную одежду: черные футболки и оливково-зеленые шорты, которые прекрасно гармонируют. На мгновение мне кажется, что Дейдре каким-то образом в безопасности, и она сделала их для меня, но потом чувствую кожей заводскую этикетку на бедре.

- Твои волосы всегда немного не послушные. – Говорит Вон, морщась, когда помогает мне выйти из самолета. Я не буду доставлять ему удовольствие, приглаживать свои волосы.

Вон идет на несколько шагов вперед Роуэна и меня и мне интересно, что он хочет мне сказать. Прошло уже больше года, как я была близка со своим братом, а теперь, когда я готова рассказать ему о том, что я пережила, я сомневаюсь. Связь, которая сформировалась между Воном и моим братом была построена на доказательствах и на доверии: Вон оправдал его доверие, и сделал это так, что Роуэн поверил. Мне придется быть очень осторожной, когда я буду говорить со своим братом. Он решил, что все, что Вон делает послужит для большого блага, что я до сих пор не в состоянии понять, но, что в конечном итоге я пойму. Вон знает это, не так ли? Он знает, что мне придется считать время с Роуэном, как когда то, я считала время с Линденом. Мудрый Вон знает все мои ходы, и на этот раз он не позволит мне так легко уйти.

- Ты не очень хорошо выглядишь – хмурится Роуэн.

- Должно быть смена часовых поясов, как ты и сказал.

Он нежно прикасается своим плечом к моему. Это такой привычный жест. Он так делал раньше. И это заставляет меня так скучать по дому, что мне хочется плакать, но я не буду, я отказываюсь, он должен видеть, что теперь я сильная, что я не та, кем я когда-то была. Но кто я теперь?

- Слушай – говорит Роуэн, когда мы входим в здание. Он наклоняется ближе ко мне и шепчет – Ты увидишь кое-что, что может тебя напугать. Но я хочу, чтобы ты знала, что я согласился. Я хочу, чтобы ты знала, что я буду в порядке.

- Я думала, я говорила тебе, что меня не нужно ни чему готовить – говорю я.

Он опять стукает мое плечо.

- Просто помни, что я сказал.

Мы проходим через несколько пропускных пунктов безопасности, и я обращаю внимание на вооруженных охранников, некоторые их них мужчины некоторые женщины. Все они выглядят так будто им больше двадцати или двадцати пяти, но я не уверена. Я чувствую себя такой усталой и разбитой, весь день был окутан нереальными оттенками. Это почти достаточно чтобы поверить, что мой брат действительно рядом со мной, что я стою на земле, которой как мне сказали, больше нет. А потом мы резко останавливаемся. Роуэн говорит с женщиной первого поколения, она направляет его к двери, белой и стерильной на вид, как и все остальное вокруг нас. Это место с белыми стенами и острыми краями, так девственно, что мне кажется, мы портим пол нашей обувью. Роуэн смотрит на меня через плечо, и я вижу тринадцатилетнего мальчика, который стоял рядом со мной, когда земля содрогнулась под нашими ногами, когда наши родители были убиты. Я вижу осознание и страх. Я вижу, как все меняется. И тогда я уже ничего не могу прочесть в его глазах.

- Я увижу тебя позже – говорит он мне.

- Подожди – говорю я – Куда ты идешь?

Вон обнимает меня, поворачивая к противоположному концу зала.

- Пойдем со мной – говорит он мне.

Я смотрю через плечо, но Роуэн уже исчез.

Мы проходим еще один контрольно-пропускной пункт, и тогда мы оказываемся в тускло освещенной комнате, что не больше шкафа в моей спальне в особняке. Одна стена практически полностью сделана из стекла, он показывает на номер с неоновыми огнями и кровать с матрасом под колпаком.

- Я подумал, что мы могли бы пообщаться - говорит Вон – Мы с тобой никогда не ладили, но теперь когда обстоятельства изменились, я бы хотел начать все сначала. Пожалуй, раньше я тебя недооценивал. Я не был честен про тесты, которые я проводил на тебе, пока ты была замужем за моим сыном. Просто ты была так упряма, я был уверен, что ты не станешь возражать. Но я много интересного узнал у твоего брата. Теперь я знаю, что вы оба светлые дети. Твои родители, конечно, гордились бы тем, как все повернулось.

Мои руки сложены, и я смотрю сквозь стекло.

- Не говорите о моих родителях.

- Очень хорошо – говорит он – Тогда я скажу только, что видел их записи, и восхищаюсь их трудами. Может быть лучше будет, если ты прочтешь, что они написали для себя.

Мне ненавистна мысль, что он читал заметки мох родителей, что его глаза видели их мысли, в последствии обернувшиеся для меня шприцами и таблетками. А теперь и для моего брата.

- Делом моей жизни, стало найти лекарство - продолжает он – Я не буду утомлять тебя рассказами о чувствах и откровениях, что я испытал, когда потерях своего первого сына, и радость которую я испытал, когда родился Линден. Но с каждым мигом, радость омрачалась страхом не найти его. И это тот страх, который подстегнул меня к действиям и привел меня к одной из моих почтительных профессий, врача и ученого генетика.

Это правда. Вона знают по всей стране.

- И это мой тяжкий труд, который вызвал интерес у президента. Около тридцати лет назад, когда было обнаружено, что у наших детей есть этот таинственный недуг, президент начал собирать элитную команду, лучшую в своей области понимания и решения проблемы. Я был выбран, всего несколько лет назад. Но этого мало, чтобы быть выбранным. Каждый специалист, чтобы пробудить интерес президента, должен подготовить тематическое исследование. Например, Доктор Глассман сделал увлекательную презентацию о мутации детей. И как часть его исследования, доктор Хесслер подготовил заметки о недуге, который стал известен, как вирус. Это не совсем вирус, как ты понимаешь. Вирус – это нечто такое, от чего заражаются, это не то, что происходит за счет генетики. Но когда наши дети впервые стали умирать, мы не подозревали генетику. Мы подозревали очередную вспышку, вроде отравления пестицидами. Конечно, сейчас мы знаем больше.

Свет в комнате по другую сторону стекла зажигается. Дверь открывается, и медсестра катит каталку. Мои легкие сжимаются. У меня пересыхает во рту. Мальчик лежит на каталке, бледный и не подвижный, будто мертвый, РОУЭН.

- Я пытался придумать исследование, которое было бы достойно президентского времени – говорит Вон.

Четыре медсестры перекладывают моего брата из каталки в кровать.

- Сначала я пытался представить путь нового поколения, который адаптировался к их короткой продолжительности жизни. Я баловался с идеей самок, которые могут выносить ребенка еще раньше полового созревания. Кое-какой прогресс был, я думаю, но ни один из подопытных не выдержал процедуры.

Это то, что он сделал с Лидией в подвале и с Дейдре. Лидия не выжила после последней попытки, и я не знаю, буду ли я достаточно храброй, чтобы посмотреть в лицо, тому что случилось с Дейдрой. И хотя это ужасно, но одна из медсестер заклеивает веки Роуэна, чтобы глаза были открытыми. Установка выглядит знакомой. Так отвратительно знакомой.

- Твой брат отдал заметки твоих родителей, о репликации вируса.

Я слышу приглушенные команды, которые произносятся через громкоговоритель. Шлем опускается с потолка, и медсестра фиксирует его на голове Роуэна, закрепляя на подбородке. Я вижу как поднимается и опускается его грудь, но в остальном он парализован. Руки лежат по швам, капельница подает жидкость в вену. Я не хочу на это смотреть, но не могу отвести взгляд.

- Наша Дженна была интересным кандидатом для тестов твоих родителей – говорит Вон – Я не буду вдаваться в кровавые подробности; я знаю, насколько ты была близка с ней. Разумеется, она не выжила.

Вот, когда я перестаю слушать. Я смотрю на своего брата, и стараюсь слушать голос, идущий через динамики над его кроватью. Он отдает команды и слова, которые для меня непонятны, я их только слушаю. Я знаю что произойдет дальше, еще до того когда я вижу иглу приближающуюся к его глазу. Моя рука дотрагивается до стекла. Рот образует букву «О». Считаю секунды, пока все не закончится. Я думаю, о том, зачем он это делает. Я думаю, о том, как едва подрагивает его нижняя губа. Просто смотрю на вторую иглу для второго глаза, и это навивает воспоминания о моем опыте в такой же позе. Сесилия была там, чтобы рассказать мне свою историю о процедуре. Роуэну там не с кем поговорить. Ни с одной из медсестер, которые следят, как проходит процедура, которые кладут его безвольное тело на носилки, когда все заканчивается. Когда убирают ленту с его глаз, он мигает. Я смотрю на его пальцы, сжимающиеся в кулак, и понимаю, что вместе с ним, сжимаю свои пальцы напротив сердца. Вон до сих пор говорит.

- Стоп – говорю я, задыхаясь – Вы не должны мне объяснять. Я понимаю. Мы ваша презентация.

- Умная девочка – говорит Вон - Давай, следуй за мной. Я разрешу тебе увидеть его сейчас.

Я вижу двоих вооруженных охранников около комнаты Роуэна, панель для авторизации карточки, которой Вон проводит по панели чтобы отпереть дверь. Роуэн лежит в комнате, такой же бездушной и стерильной, как и все здесь. Он лежит на кровати, где медсестра настраивает капельницу с жидкостью, стекающую по трубке в его руку. Везде экраны с проводами, которые отсчитывают его пульс. Я не уверена, в сознании ли он. Его глаза закрыты, веки темные, как синяки. Интересно, я так же выглядела, когда была подопытной Вона наиболее экстравагантных экспериментов? Сейчас Роуэн кажется таким хрупким, меньше часа назад, он был сильным, и кожа выглядела здоровой. Боюсь приблизится, боюсь навредить ему, но потом Вон подталкивает меня вперед и я подхожу к кровати.

- Как там наш мальчик поживает? – спрашивает он медсестру. В ответ она протягивает ему графики.

- Роуэн? – я счищаю остаток ленты со лба большим пальцем.

Я вижу его глаза, перемещающиеся по веками, и тогда он успевает моргнуть. Он смотрит на меня, и я не уверена, узнает ли он меня; глаза как один зрачок. Вон просит сжать кулаки как может. Хорошо. Пошевелить пальцами ног. Хорошо. Моргнуть один раз и еще раз. Хорошо. Я произношу его имя, и он стонет.

- Ему не больно – говорит Вон – Но он проспит до утра.

Как мог, мой брат, на это согласиться? Хотя Вон тоже держал меня под наркозом, чтобы бороться, мой брат с готовностью пошел на те же мучительные процедуры. Сколько времени потребовалось Вону, чтобы настолько им манипулировать? Как долго мне придется бороться, чтобы это прекратить? И возможно ли это?

Когда Вон выводит меня обратно в коридор, я чувствую себя так, будто я была под наркотиками. Глаза болят, я едва могу чувствовать ноги, что несут меня вперед. Вон говорит о жаре, его голос так взволнован, что порой переходит на шепот. Он любит свое безумие, как птица любит небо. И, ох, как рад он, что я сейчас здесь. Так много вещей, которые он хочет мне показать; есть много вещей в мире за пределами моей мечты. Он понятия и не имеет, о чем я мечтаю. Мы едим в лифте из стекла. От двери до потолка, На одной стороне находятся стерильные уровни стерильного здания, на другой небо медленно сходит в фиолетово-розовый оттенок. Он говорит, что здесь наша остановка. Это охраняемое здание. Наш бизнес находится в этом здании, но затем утром мы должны вернуться на самолет. Но посмотри, посмотри какой вид. Мы доехали до пункта назначения, тринадцатый этаж. Одна стена полностью состоит из окон, настолько, что ощущение, что я внутри скелета. Я стою перед стеклом, Вон кладет руки мне на плечи и говорит:

- Посмотри. Что ты видишь?

Я вижу океан, выплеснулся из рюмки, его тело ароматное и складывается друг на дружку. Я вижу ленту из песка. Я вижу чистые здания, опрятные улицы с фонарями, которые окрашиваются в; зеленый, красный, оранжевый. Я вижу автомобили. У меня нет слов, чтобы ответить на его вопрос. На другом здании далеко на гигантском экране женщина моет руки и улыбается, поднимает бутылку вверх, на уровне лица, четко показывая ярлычок. Женщина намного старше меня, намного моложе, чем Вон.

- Здесь вылечили людей? – спрашиваю я, не вполне в это веря, я просто говорю слова. Я вижу в стекле отражение улыбки Вона, за прекрасным океаном.

- Нет дорогая – говорит Вон – Эти люди, никогда даже не слышали о вирусе.

Глава 21

Я потихоньку начинаю верить. Роуз была у Вона первой подопытной. Она была его любимой, по крайней мере, пока не появились я и Роуэн. Он начинает свою историю, когда мы сидим за столиком в кафетерии, который построен на пятнадцатом этаже. Вокруг нас только врачи и медсестры, все разных возрастов, но в основном первого поколения. Или «первое поколение» не термин для них? Как их называют, кто не первого и не нового поколения? Как это назвать, когда смерть приходит, когда положено, к человеку, живущему в неведении? Вон не давит на меня, чтобы я съела все, что принесли на подносе. Он пилит ножом свой стейк и продолжает свой рассказ.

«Он впервые увидел Роуз, когда она была еще малышкой, когда родители привезли ее с собой на лекцию по проблеме устойчивости к антибиотикам. Она и Линден вместе играли, ползали по столам, натыкаясь друг на друга, и смеялись. Ему пришло в голову, что у Линдена должен быть товарищ по играм, но что более важно, придет день, когда ему нужна будет жена. Это было до того, как Вон узнал об этом месте. До того, как он встретился с президентом. Когда он еще верил, что у будущих внуков будут собственные дети. Он предложил помолвку между детьми, но родители отказались».

- Я видел, что она была слишком хороша для своих родителей – говорит он – Они понятия и не имели, какой она могла бы стать.

На какой-то миг Роуз оживает в моем сознании. У нее острые карие глаза и она хитро улыбается. Волосы у нее светятся. И тут я снова слышу, как плачет Линден, когда она перестала дышать. Она была бы свободной. Она бы ела свежую клубнику, флиртовала бы с охранниками Мадам и ездила бы с отцом по стране.

- Они всегда были там, ее родители. Они жили как цыгане, а не цивилизованные профессионалы. И несколько лет спустя я опять увидел Роуз, когда отец привез ее на конференцию на Флоридском побережье. Она выросла очень красивой, именно такой, какой я себе ее представлял. Я видел сильное сходство с ее матерью. Ее отец отвел меня в сторону и сказал мне, что президент нанял его для проведения исследований для своей команды. Он рассказал мне об этом месте. И хотел, чтобы я полетел с ним. А затем он был трагически убит.

Я не спрашиваю про взорванную машину, когда погиб ее отец. Я вижу по глазам Вона, что это трагическое происшествие было меньше чем случайностью.

- Ты должна понять – говорит Вон – Я не мог допустить, чтобы умная девушка вернулась в этот бордель к своей матери. Слышала бы ты, какой острый был у нее язычок. Мне было больно думать, что она превратится в одну из уличных шлюх. Нет. Я сделал то, что было лучше для нее. То, что было лучшим для нее и моего сына.

Вон отодвигает от себя тарелку.

- Перед тем как Роуз появилась, мне стыдно признаться, Линден был на волосок от гибели. От одного из методов моего лечения он заболел. К счастью он выздоровел, но лишился нескольких зубов, и я знал, что не смогу снова подвергать его такому риску. Если я хотел вылечить своего ребенка, я не должен был относиться к нему, как к подопытной морской свинке.

- Поэтому вы использовали Роуз. – говорю я.

- «Использовал» - это уродливое слово. Я не знаю, нравится мне это или нет. Нет, я предпочитаю думать, что она была неоценимым опытом для меня. Спасибо моей процедуре, она пожила еще несколько месяцев после своего двадцатого дня рождения. Эти исследования и эксперименты заинтересовали президента. С ней я поставил рекорд. Но она была не единственная. Не совсем.

- И вы думаете, что мой брат и я, единственные? – спрашиваю я.

- К сожалению нет – говорит Вон – Как только я приехал в это место, я обнаружил, что кто-то меня опередил. Были обнаружены несколько путей лечения.

Слова кажутся не реальными. Он говорит их так небрежно, кажется ему все равно, понимаю я их или нет. Вон видит, что он меня смутил, он улыбается мне своей доброй улыбкой.

- Ты и твой брат мое тематическое исследование – говорит он – Сейчас мы определяем в состоянии ли ваши органы принять существующие лекарства. Боюсь, ни один из методов лечения ничего не доказал. Некоторые люди сейчас живут и в тридцать лет. Но в случаи других людей, которые принимали то же лекарство, в зависимости от этнической принадлежности, пола и возраста, когда проводилось лечение, погибали в ужасных муках. Но тестов с гетерохронией до сих пор не проводились. И потом, к сожалению, гетерохрония оказалось тупиком. Но я по-прежнему убежден, что есть что-то уникальное в вашем ДНК; гетерохрония была просто поверхностным побочным эффектом. Нет никаких сомнений, что ты твой брат были рождены не случайно. Единственный вопрос, является ли это тем, что ваши родители сделали это намеренно.

Все те моменты, когда он уезжал из особняка на несколько дней; конференция в Сиэтле, конференция в Клируоторе, он приезжал сюда с моим братом? Я смотрю в окно, в то, что позади него. На океан и думаю, где же тот мир, что был похоронен внутри него. Не все мертво в этом мире. Только часть, из того что мы учили, была правдой. Войны и стихийные бедствия уничтожили некоторую сушу, сократили страны на половину, и треть, и так далее, стали причиной неустойчивой погоды в местах, где раньше сто лет назад она была нормальной. Кое-что изменилось. Но не все. Но самое главное, есть еще в запасе жизнь. Есть еще места, куда можно пойти.

- Ты и твой брат никогда не были обыкновенными – говорит Вон – У ваших родителей были планы на вас обоих. Большие планы. И я полон решимости их исполнить.

Когда мы едим в лифте вниз; я думаю о Линдене и Сесилии и Габриэле, все еще в ловушке этого умирающего мира, и они думают, что это все что у них есть. Вопрос в том, говорит Вон, будет ли найдено лекарство чтобы спасти своего сына и внука, хватит ли на это времени. Могу ли я представить себе хаос, говорит он, что случилось бы, если бы люди знали обо всем этом? Нет. Лучше пусть думают, что он просто врач, работающий без цели, как предполагают повстанцы, как и мой брат, уничтожали лаборатории и пропагандировали про-натурализм. Лучше пусть люди будут в неведении и без надежды. А потом, когда лекарство найдется, они будут так благодарны, и так отчаянно нуждаться в структурном сосуществовании, чтобы их спасли из выгребной ямы, в которую превратилась страна. Они вернутся под контроль президента.

- У тебя всегда были проблемы с контролем, не так ли? – говорит Вон, когда мы выходим из лифта – Но это награда. Людям нужен лидер. Они должны чувствовать, что они в руках более сильного, чем они сами. Намного страшнее для каждого из нас думать, что мы предоставлены самим себе. Мы знаем наши собственные недостатки.

- Так вы держали меня в неведении – говорю я.

- Я уже говорил тебе, кое-что совсем незначительное. Например, июньский голубой фасоль, в нем не было вируса. Они содержали крохотные дозы экспериментального лекарства. Как я и ожидал, после побега ты заболела. Но это дало мне идею. Я перестал давать то же лекарство твоему брату, минимизировал влияние. У него даже с трудом поднялась температура. Это подтвердило теорию, что вирус у мужчин совершенно другой, не такой, как у женщин.

Я больше не хочу его слушать. Мои мозги перезагружены.

Белый коридор такой же, как и все остальные, но теперь кажется другим. Вроде все разное, даже Вон. Когда он, наконец, прекращает свой рассказ, на мой взгляд, слишком долгий, я спрашиваю:

- Когда я снова смогу увидеть Роуэна?

- Утром – говорит он мне – Нет никакой необходимости для беспокойства. К тому времени он будет как новенький.

Помимо кофейни в этом здании есть этаж целиком из спален. Я не спрашиваю как Вон устроил так что у меня есть собственный номер и как мне разрешили въехать в это охраняемое здание. Я думаю, что он сделал это, еще когда Сесилия была в больнице; я не думаю, что он предвидел, что его сын не покинет меня. Кем были Сесилия и Линден в этом плане? Он оставил их заботам Мадам, но будут ли они когда-нибудь знать об этом месте? Что произойдет, когда мы вернемся?

- Ты выглядишь утомленной – говорит Вон – Приведи себя в порядок. И все такое. Насладись видом. Я приду за тобой утром.

Моя спальня, в отличие от остальной части здания, теплая и мягко освещается. Кровать пышная и уютная, постельное белье, золотой сатин. Я вхожу внутрь, и когда дверь за мной закрывается, я слышу щелчок в замке.

Глава 22

Пока я пытаюсь уснуть, я думаю о медсестре, которая следит за жизненно важными органами Роуэна. Мне показалось, что она первого поколения, а может быть, и нет. Может она просто человек, который родился и достиг определенного возраста. Может, она просто обычная. Какая мысль. Я слишком устала, чтобы мечтать.

Стук в дверь заставляет меня проснуться. Дневной свет наполняет комнату через стеклянную стену и мне приходится прикрыть глаза.

- Рейн? – это голос Роуэна – Ты не спишь? Могу я войти?

- Да – говорю я приподнимаясь и садясь.

Он закрывает за собой дверь и садится на край кровати. Видеть его сейчас с блестящими глазами и теплым цветом лица, я бы никогда не подумала, что вчера вечером он был в ужасном состоянии.

- Я сожалею, что тебе пришлось это увидеть - он пожимает плечами, снимает рюкзак с плеч и расстегивает один из карманов. У рюкзака эмблема лотоса. – Доктор Эшби рассказал мне сегодня, что ты прошла ту же процедуру. Он сказал, что хотя это было не совсем по доброй воле, все было исключительно хорошо.

Исключительно хорошо. Как Вон сумел убедить моего брата, что все было хорошо? Что еще хуже, я начинаю понимать методы Вона. Я начинаю видеть другую сторону медали: врач который не жалеет сил, чтобы спасти мир, и назойливая сноха, которая подрывает его попытки и должна быть сдержанной, даже под наркозом если потребуется, потому, что мир висит на волоске. Я не знаю, что хуже: помогать бывшему свекру или вернутся в умирающий мир, который я всегда знала. Во мне пробуждается большее, я полна божественного и ужасающего ощущения, что что-то внутри меня изменилось.

- Он признает, что с его стороны было не правильно держать тебя в неведении о том, что он делал – Роуэн смотрит вниз, когда говорит, его тон практичный, но я знаю его, и знаю, что он раскаивается. Что не смог защитить меня. Что позволил себе поверить, что я была мертва. – Когда мама и папа умерли, я сдался, поверив во все, во что они посвятили свою жизнь. А затем однажды ты исчезла, мне потребовалось некоторое время, чтобы откапать вещи, которые мы с тобой захоронили. Не скажу, что я горел желанием узнать и понять их исследования. Я просто хотел почитать их записи. Я хотел вспомнить каково это, принадлежать им…

- Роуэн…

Он продвигается по кровати на дюйм, пока не оказывается рядом со мной. Тетрадь нашей матери в его руках.

- Я всегда опекал тебя – говорит он – Но я не должен был. Ты не более ребенок, чем я – на самом деле я старше его – У тебя есть право это увидеть.

Он открывает тетрадь так, что она накрывает обе мои коленки. Пока я не вижу слов, я вижу только его руки, ободряющие, но потом они исчезают, словно открывшееся шторы. Я никогда прежде этого не видела, и не знаю, что это такое, но узнала бы подчерк своей мамы на любом документе. Я нервничаю и не могу разобрать слова, для меня занимает это несколько секунд, чтобы их прочитать. Как обычно, смысл ее слов не совсем понятен мне. Мой брат был единственным, кто понимал науку. Но я стараюсь, чтобы понять. Я читаю и перечитываю несколько страниц о теме и предмете «Б», которые видимо были детьми, рожденными в лаборатории, где работали мои родители. Объект «А», девочка, громко плакала, хотя так и не научилась говорить. Объект «Б», мальчик, не дал никаких признаков того, что чувствовал присутствие кого-либо. На пятой странице, оба субъекта погибли. Первое поколение моих родителей уничтожили проект «Механический сад». На шестой странице есть фото этих детей. Они лежат рядом друг с другом на кровати, вялые и бледные. Я могу с уверенностью сказать по их взгляду, что они слепы. Прежде чем мой брат и я родились, наша мама много раз рожала близнецов, которые жили в течении пяти лет. Я никогда не видела их до этого момента, и я хотела бы вернуть все назад, потому что эта картинка всегда будет преследовать меня. Они выглядят в точности как Роуэн и я. Те же перистые светлые волосы, какие были у нас, когда мы были маленькими. Те же разноцветные глаза, только в них нет жизни. Это будто смотреть на наши трупы. Я чувствую, мои руки дрожат, но продолжаю читать, на этот раз со злостью. Я перелистываю страницы, пробегаюсь по словам, тем, что представляют для меня интерес. По словам, которые я понимаю. Новый субъект «А» и новый субъект «Б» для проекта «Химический сад». На фото, два толстеньких и здоровых младенца лежат на голубой простыне. Они живые. Я должна была узнать ребенка слева от меня. Еще несколько страниц моего брата и меня. Мы учимся ползать, учимся ходить, произносить слова с опережением графика. Становится ясно, что мы выживем, а вот где моя мама признается, что она и мой отец сделали довольно рискованный шаг, дав нам имена. Роуэн, пишет она, склонен к бурной истерике. На этой странице ему три года; в конце концов, они узнали, что причиной этих истерик, была стойкая инфекция внутреннего уха. Рейн с трудом отличает реальность от фантазии. В последнее время она рассказывает детские небылицы о стенах в спальне. Оказалось, что мыши нашли дорогу через вентиляционные отверстия. Я читаю про нрав моего брата и насколько опасно для меня, дружить с маленькой девочкой, которая жила в соседнем доме. Я была слишком доверчивой, писала мама. Я была проклята «горячим сердцем», как писала мама в скобках, это было бы хорошо для прошлого века. Потом я подхватила пневмонию, и мои легкие наполнились жидкостью. Я помню это. Я помню ванну с ржавой ручкой и паром в ванной комнате. Это редкость для нового поколения заболеть раньше времени, особенно так сильно и ужасно, как я. Только это была не пневмония, пишет мама. Это была жуткая реакция на экспериментальный препарат, который они дали мне. У моего брата появилась сыпь на затылке, но больше ничего серьезного. Мужская особь обладает более стойкой иммунной системой. Более превосходит гены этого вируса. Это занимает пять лет, чтобы завершить работу. Мамин подчерк здесь более размашистый. У нее был порыв. Я не могу прочесть ее тираду, потому что слова сливаются, одно слово наскакивает на другое, многие из низ зачеркнуты. Ее дочь могла умереть от такой реакции, но в этих записях у нее нет дочери, а есть только субъект. Так много слов, я чувствую, что могу утонуть, не поняв их. Мне трудно сосредоточиться. Мы были экспериментом. Мой брат и я были экспериментом. Раунд второй. Близнецы, которые выжили. И так как наши родители мертвы, мы остались незаконченным экспериментом. Вон может начать оттуда, где они остановились, взяв опыты из собственной жизни, но мы никогда не узнаем, что еще хотели сделать с нами наши родители. «Ты и твой брат никогда не были обычными». Я не могу смотреть на это. Не сейчас.

Роуэн чувствует это и закрывает тетрадь.

- Нет смысла пытаться понять каждое слово – говорит он – доктор Эшби прошел через это и даже пытался дублировать некоторые свои работы. Он говорит что для того времени это было прорывом. Он думает, что они были на верном пути, чтобы стать лучшими в своей профессии.

Мой голос тих, когда я говорю:

- Они уже были лучшими…

- Я не это имел в виду, – говорит он – Рейн, ты же знаешь, я любил наших родителей.

Я знаю, что это так, но мне нужно было услышать это от него.

Я валюсь обратно на подушки и закрываю глаза рукой, чтобы не видеть свет.

- Господи – бормочу я – Неужели все это действительно происходит?

Под ним прогибается матрас, когда он ложится рядом со мной, некоторое время он молчит, но потом говорит:

- Я не переставал ощущать, что ты была жива. Я думал, что должно быть схожу с ума.

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы видеть его.

- Но теперь я здесь - говорю я – Ты не должен больше уничтожать эти лаборатории. Ты можешь больше не заставлять людей думать, что нет надежды. Ты больше не должен делать то что хочет Вон.

Он пытается улыбнуться, но его улыбка исчезает, когда он осматривает меня с ног до головы:

- Давай не будем говорить об этом сейчас – говорит он – Давай вернемся к той части, где мы оба живы.

Я снова падаю на подушки.

- Мы такие, не правда ли? – говорю я.

Я не знаю почему, но это заставляет меня смеяться. И он смеется тоже. За окном светофор поменял цвет, люди открывают окна, застегивают кнопки и зашнуровывают обувь. Часы и календари. Леска уходит в воду. За этот мир стоит бороться. Сжечь осколки и начать все заново.

***

- Остается вопрос с моим сыном и внуком – шепчет мне Вон, когда я сажусь на самолет – имей это ввиду.

На этот раз, когда мы взлетаем, я смотрю на то, как под нами тонет мир. Я смотрю, как города исчезают в песке, который уходит в океан.

- Это как на открытке у отца – говорит Роуэн.

Да, это так. Будто открытки моего отца вдруг ожили. И странно видеть этот чужой мир, как он становится меньше и меньше, и мы устремляемся к облакам. Странно думать, что в этом чужом мире нет ничего, кроме незнакомых людей.

Через час после начала полета, Вон погружается в свои записи. Он вставил затычки в уши и отвернулся от нас. Он попросил его не беспокоить.

- Так ему легче – говорит Роуэн – Я могу только представить, каково это, быть таким умным.

Я слишком много сил потратила в прошлом году пытаясь узнать, что у Вона на уме.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

Он протягивает руки поверх спинки сидения:

- Отлично – говорит он – И, слушай, есть причина, по которой другие не пошли с нами. То, что здесь произошло никому другому не известно. Остальные не знают про самолет или о Гавайях или о чем тебе было рассказано еще вчера.

- Разве они ни о чем не подозревают? – спрашиваю я.

- Людям нужно ощущение, что кто-то другой в ответе – говорит Роуэн – Тем двоим нужно знать, что они часть большого плана. Они знают, что я работаю с доктором Эшби. Они думают, что это просто потому, что я помогаю избавить его от конкуренции.

- Кажется, ты нравишься этой девушке – говорю я.

- Би? Она прилипчива.

Он следит за моей левой рукой, когда я беру стакан с водой.

- Ты задаешься вопросом, где мое обручальное кольцо, верно – говорю я.

- Это приходило мне на ум. Но я тебе уже говорил, ты можешь не отвечать, если не готова.

- Брак был аннулирован – говорю я. Я делаю глоток воды, он не помогает мне от сухости во рту. Как рассказать историю моего брака с Линденом? Про Дженну и Роуз? Про то, какие ужасные были роды Сесилии? Или он уже знает про это? То что все сестры по мужу, объекты А и Б и В и С были экспериментом Вона? Я не знаю, имею ли я право на это. И не знаю, смогу ли я быть рассудительной.

- Я сбежала – вместо этого говорю я – Не то чтобы он делал меня несчастной, я просто хотела вернуться домой.

- Ты проделала весь этот путь в одиночку?

Мои щеки горят, я прижимаю колени к груди и смотрю на облака.

- Слуга сбежал со мной. Я…

Я не знаю, жив он или мертв, вот что я собиралась сказать, но мои губы дрожат, и сухость во рту заменилась вкусом соли, и все начало размываться.

- Эй – шепчет Роуэн. Он трогает меня за плечо, я разворачиваюсь, и падаю на него, заливаясь слезами. Это не просто Габриэль. Это светлые волосы Роуз вывалились из простыни, которой накрыто ее тело, это последний вздох Дженны, и Сесилия, безжизненная, на руках Линдена и то утро когда я проснулась в сорочке смоченной слезами моего мужа. Все эти вещи произошли из-за одного человека, злого человека, который показал мне мир, о котором я не могла мечтать, даже маленькой девочкой. Мы летим прочь от этого мира, и я не знаю, что будет, когда мы приземлимся.

Роуэн говорит: «Эй, тише, все будет хорошо» с таким состраданием, что я еще сильнее начинаю плакать. И хотя мы оба взрослые люди и даже если он носит другую одежду не такую, когда я пропала, он уверен только в одном: есть что-то, чего я очень сильно боюсь, что-то ужасное надвигается на нас. Он никогда не разрешал мне плакать, но сейчас он не возражает. Он обнимает меня и кладет подбородок мне на макушку. Интересно, это потому что он тоже это чувствует.

***

Где-то ближе к концу полета, Роуэн засыпает. Я думаю, он солгал по поводу того, что он хорошо себя чувствовал после вчерашней процедуры. В проявлении боли он всегда видел слабость. Его голова лежит у меня на плече, он скрипит зубами, раньше я за ним никогда такого не замечала. Я сижу очень тихо, так чтобы не беспокоить его.

Я листаю страницы записной книжки моей мамы так тщательно, как могу. Роуэн и я, субъект «А» и субъект «Б», были результатом экстракорпорального оплодотворения. Это не было случайностью, что мы были близнецами. Нашим родителям нужны были, мужчина и женщина. Так много написано неразборчивым подчерком, да и за пределами моего понимания. Есть схема с заметками на полях об иридии. Все это сводится к тому, что мы были рождены для определенной цели. Мы родились по той же причине, по которой родился Линден, быть здоровыми. Линден заболел во время тестов своего отца, но потом все прошло. Если бы моих родителей не убили, их отчаянье усилилось бы с годами? Заслужили ли бы они внимание президента? Предприняли бы они меры, такие какие предпринял Вон? Или уже начали? У меня есть совершенно другие причины, почему Роуэну и мне было мудро похоронить все те вещи наших родителей на заднем дворе. Теперь слишком поздно жалеть, что они были обнаружены.

Самолет приземляется на незнакомую землю. На пустынном горизонте, где все покрыто задымленной, синей, ранней зарей. Роуэн просыпается и отодвигается от меня. Я закрываю записную книжку и кладу ее в задний карман рюкзака.

- Куда мы теперь? – спрашиваю я.

- Мы не очень далеко от дома – говорит Вон – Вот куда мы направляемся.

- Домой? – спрашиваю я.

Это слово может означать везде и нигде.

- Да конечно - говорит Вон, поднимаясь на ноги и направляясь к двери самолета – У тебя всегда будет дом, я же говорил тебе.

Глава 23

Роуэн моргает и сидит очень прямо, в попытке не заснуть в лимузине. И, несмотря на постоянное чувство страха, и незащищенности, мне тоже хочется уснуть.

- Это будет в первый раз, когда наш Роуэн увидит мои владения.

Наш Роуэн. Я не знаю, что мне делать с той злостью, которую он вызывает во мне.

- После того как вы оба отдохнете, ты должна показать ему окрестности. Батут все еще стоит там, с тех самых пор как ты сбежала.

Я смотрю в тонированные окна, когда ворота особняка попадают в поле моего зрения. Вокруг нас растут деревья, некоторые из них настоящие, а другие спроектированные голограммой, чтобы создать иллюзию, что выхода из особняка нет. Ворота открываются, и мы едим прямо через иллюзорные деревья.

- Ты здесь жила? – спрашивает Роуэн, когда мы проезжаем мимо мини поля для гольфа. Интересно, моя кровь осталась на мельнице с той попытки побега.

- Да – говорю я.

Вон начинает говорить о том, как он думает снова завести лошадей. И он хотел бы знать, что я думаю. Он не замечает, что я не отвечаю ему; он переходит с одной темы на другую, заводит речь о розарии в хорошую погоду и об идеальном бассейне. Конечно сейчас не время для купания, говорит он. Позже. Все будет позже.

Слово «время» звучит для нас по-разному. Мы входим в особняк через кухню, она тускло освещена и пуста. Когда мой муж, сестры и я были здесь, шеф-повар готовил меню дня в этот час. Для третьего триместра Сесилии было разработано меню с множеством блюд, но в самые плохие дни, она могла отправить обратно четыре нетронутых лотка с едой. Вон ведет нас к лифту. Именно здесь Габриэль остановил его, и я рассказала ему историю о том, как я оказалась невестой Линдена. Возможно такое, что Вон слушал и собирал информацию, которая привела его к моему брату? Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, насколько это было глупо думать, что можно доверить тайны этим стенам. Двери открываются, и я ожидаю увидеть этаж жен. Даже после того, как я стала первой женой и получила ключ карту, были уровни на первом этаже, к которым я имела доступ. Но что-то другое ждет меня на этот раз. Запах ладана, кожи и пряностей, я не могу точно объяснить. Я никогда не видела этот этаж. Нет пышного коврового покрытия, полы выложены темной глянцевой древесиной. Стены зеленого цвета и украшены фотографиями в золотых рамках. Я сразу узнала в одной из них молодых Роуз и Линдена в апельсиновой роще. Пока мы идем по коридору, я смотрю, как они играют вместе, бегают от снимка к снимку. Я вижу, как они женятся, Роуз в роскошном белом платье, это абсурдно и красиво, Линден неловкий мальчик глубоко сосредоточился на кольце, который скользит на ее пальчик. В конце зала их история заканчивается, их лбы прижаты к друг-другу. Он положил руки на ее округлившийся животик, но снимок сделан слишком рано, она всегда будет только улыбаться. Роуэн не смотрит на снимки. Его глаза темны и расфокусированы.

- Роуэн? – шепчу я.

- Хм? – он поднимает голову, но не поворачивается ко мне.

Вон открывает дверь перед нами, и я вижу спальни, немного отличающиеся от тех, что на этаже жен. На стенах прямоугольники обрамленные пылью, будто только недавно сняли картины.

- Я так думаю, ты наверно устал? – говорит Вон, обнимая рукой Роуэна за плечи и ведя его к кровати. – Эта комната принадлежала моему сыну. Но даже когда он дома, он не особенно любит бывать здесь. Слишком много воспоминаний, я полагаю.

В этой комнате нет никаких следов пребывания Линдена. Я вижу пустые пространства, где возможно, когда то что-то стояло.

Роуэн забирается под простыни и засыпает в считанные секунды. Вон подтягивает одеяло до подбородка как будто мой брат для него ребенок, о котором надо заботиться, а не подопытный кролик его ужасных процедур.

- В нем есть огонь – говорит Вон – Я впечатлен что он простоял на ногах так долго. Любому другому требовалось бы дополнительное время, чтобы прийти в себя после такой процедуры. Но снова и снова вы превосходите мои ожидания.

Я смотрю, как Роуэн переворачивается на левый бок. Так же, как когда то, когда мы с ним делили кровать на двоих, он отворачивался от меня.

- Ты выглядишь усталой – замечает Вон – Я могу отвести тебя в твою комнату, но в первую очередь нам нужно поговорить. Я хочу кое-что тебе показать.

После цветущих Гавайев и заметок моих родителей и моего брата, я не могу представить, что еще мне можно показать. Но чтобы узнать это я должна быть терпимой, это лучше, чем идти по этажу жен в одиночку, поэтому я согласна следовать за ним. Мне интересно узнать, что находится за позади закрытых дверей коридора и что творится у меня под ногами и над головой, пока я была взаперти на этаже жен каждый день. Этот уровень мог бы принадлежать другому дому. Мы входим в лифт, и я не удивляюсь, когда через несколько мгновений спустя, двери открываются, и мы оказываемся в подвале. Но его химический запах и мерцание света не пугает меня на этот раз. Я никогда не верила Вону, но я чувствую, что многое изменилось. Мир не такой как я думала и мой брат спит на верху, я почему то знаю что со мной ничего не случится. Тишина настолько глубокая, что я слышу, как льдинки падают с ресниц девушек, которые никогда больше не будут мигать. Девушки, которые заплетали мне волосы, которая обнимали меня во сне и рассказывали истории в редкие вечера свободы. Они здесь и не здесь.

«И сама Весна, когда проснулась на рассвете

Не узнала бы, что мы мертвы».

В отличие от двух моих сестер, я все еще дышу. Я чувствую себя предателем.

Пока мы идем, Вон говорит:

- Галлюцинации, которые причиняли тебе вред, были очень интересными. У твоего брата были кошмары, я просил его вести дневник, но он был за неимением лучшего слова, вменяемым. Но я не могу сказать то же самое про тебя.

Он привязал меня к кровати, накачал наркотиками, и вел бесконечные заметки. Единственная компания, которая у меня была, оказалась в худшем положении, чем я. И он хочет говорить о здравом уме?

- На этот раз, я хочу попробовать кое-что другое – говорит он – У тебя будет больше свободы. Я подумал, что обращался с тобой как со зверем в клетке. Я бы хотел, чтобы ты ездила со мной и братом на прохождение процедуры. Мне кажется, тебе понравится.

Я не знаю что ответить. Я боюсь признаться самой себе, что готова сделать все, что он попросит. Я хочу посмотреть что-то еще. Я начинаю верить в методы, которые он использует, чтобы найти лекарство.

- Тебе не обязательно отвечать мне сейчас – говорит Вон – Прежде чем мы к этому перейдем, есть еще мой сын и внук.

Мы останавливаемся перед закрытой дверью, мое сердце начинает стучать. Мои ладони вспотели. То, что находится за этой дверью, будет разменной монетой, я знаю. Я наконец обретаю голос, чтобы сказать:

- Я не могу заставить их вернуться сюда. Линден должен решить сам.

- Как скромно – говорит Вон, щелкая меня по носу – По прежнему отказываешься видеть власть которую ты имеешь над моим сыном. И, возможно, что более важно, над своей бывшей сестрой по мужу.

- Сесилией? – удивляюсь я.

- Что-то мне подсказывает, что вдали от дома она играет не малую роль в судьбе Линдена и Боуэна. Это, честно говоря, сюрприз для меня, потому что она всегда была послушной.

Я бы никогда не назвала Сесилию послушной. Но полагаю, что для Вона, она такой была. Он заслужил ее доверие, будучи родителем, которого у нее никогда не было, и когда наконец она увидела, что ее используют, она бежала так далеко и так быстро, как только могла. Сейчас ничто не сможет ее вернуть.

- Она тебя послушает – говорит Вон – Она пойдет за тобой куда угодно.

- Сюда она за мной не пойдет – говорю я.

- Давай просто надеяться, что она это сделает – говорит Вон и открывает дверь.

Сначала я не совсем поняла, что вижу. Я боюсь сфокусировать мои глаза. Но потом, я вижу комнату, как та, в которой держали меня, когда я была здесь в последний раз, в комплекте с фальшивым окном и фальшивой картинкой на горизонте, если его включали. Но сейчас экран выключен. Какой смысл, если никого нет, чтобы смотреть на него? Несколько аппаратов окружают постель, из них идут трубки к телу, которое ритмично дышит. Цветная жидкость течет по трубкам взад и вперед. Его кожа серая. Его кожа серая и мой мозг не может уловить, что же это такое. Не может принять, что ЭТО происходит, что мальчик, который лежит на этой кровати, когда-то подарил мне первый поцелуй, и показал мне Атлас с рекой, которая носит мое имя. Габриэль. Я бросаюсь к нему. Но ничто не указывает на то, что он чувствует мое присутствие здесь. Он ничего не чувствует, когда я глажу его по лицу. Он не знает что я здесь.

- Что вы с ним сделали? – кричу я.

- Он видел мои самые ценные исследования. Я не мог позволить ему свободно гулять.

- Как давно он здесь? – мои пальцы сжимают в кулак простыню.

- О, Господи – говорит Вон, будто для него это все так муторно – Однако долго ты была здесь. Ты не поверишь, но он был с тобой, когда я вез тебя обратно. Ты спала, как убитая, всю дорогу. Он в порядке, если это именно то, что тебя интересует. Он в искусственной коме, но это довольно легко остановить.

- Так отключите – говорю я, сквозь стиснутые зубы.

- Я уверен что как только он проснется все мы снова будем одной большой счастливой семьей – говорит Вон – Конечно, как только мой сын вернется домой.

***

- Роуэн? – шепчу я. Раньше даже шепот заставлял его проснуться. Малейший шум и он в состоянии повышенной готовности. Но процедуры Вона изменили его. Я сажусь на матрас рядом с ним и трясу его за плечо. – Роуэн.

Он морщится и пробуждение ото сна занимает несколько секунд, а потом беспокойство берет вверх. Он видит, что я напугана.

- Что такое?

- Мне надо идти – говорю я.

Он садится:

- Идти? Куда идти?

- Я должна найти моего бывшего мужа – бывший муж, слово звучит очень странно.

- Тебя беспокоит, что с ним что-то случилось? – спрашивает он – Я пойду с тобой.

Сейчас это бы утешило меня, но я качаю головой:

- Ты не можешь. Дом… - я не решаюсь сказать. Как мне назвать человека, который в корне всего этого? Вон хозяин в доме? Доктор Эшби? Но в итоге это прозвучит не так, как мне бы хотелось. – Распорядитель Вон говорит, что ты должен остаться здесь и отдохнуть, он хочет проследить как у тебя идут дела.

- Это сумасшествие. Я прекрасно себя чувствую – говорит он – Я поговорю с ним…

- Нет – прошу я – Просто сделай, как он просит. Пожалуйста.

Я не могу поднять глаза, чтобы посмотреть на него. Я не могу позволить ему увидеть, что есть вещи, которые я от него скрываю, что я хочу о них рассказать, если бы только могла, доверится эти стенам. Я не могу позволить ему увидеть, что мной манипулируют. Я не хочу ставить под удар безопасность Габриэля. Но Роуэн уже знает, что что-то происходит. Он кладет руку на плечо и смотрит на меня, я поднимаю глаза:

- Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спрашивает он.

Да. Да. Миллион раз да.

- Я буду в порядке. Распорядитель Вон посылает своего водителя со мной. Он хочет проконтролировать тебя и убедится, что с тобой все в порядке. – Я не скажу ему, что Вон хочет дать мне как можно больше времени, чтобы убедить его сына и его законную жену вернутся в его лапы и, что я должна делать, как он говорит, или Габриэль больше никогда не откроет глаза. – Мне будет лучше, если ты останешься здесь и отдохнешь. Кроме того, как ты заметил, распорядитель Вон так много делает для нас. Мы должны доверять ему, верно?

Роуэн снова ложится на подушку.

- Я никому не доверяю – говорит он – За исключением тебя.

Дышать больно.

- Ну, тогда поверь мне – говорю я.

- Всегда – говорит он.

Он знает, что что-то не так.

Я могу сказать, или я просто хочу этого.

Глава 24

- Рейн – Сесилия прорывается через охранников Мадам и обнимает меня с удвоенной силой – Джаред рассказал нам, что произошло. Как ты могла оставить нас? Мы так волновались.

Она надушена как одна из девушек Мадам, но без вони и гниения. Она одета в блестящее платье, которое слишком ей велико, ее веки накрашены голубыми тенями, глаза теряются в них. Бусы висят у нее на шее. Все о чем я могу думать, когда она обнимает меня и говорит мне что скучала по мне, это то, что я не хочу возвращать их в особняк. Я не хочу возвращать ее к человеку, который убил наших сестер по мужу и вполне возможно причастен к жестокому выкидышу. Я уверяю ее, что поеду с ней обратно в особняк, что я буду беречь ее. Я пытаюсь найти слова, но все что я нахожу – это чувство вины. Если что-то случится с Габриэлем, это будет моя вина. Если с ней что-то случится, это будет моя вина. Когда мы отпускаем друг друга, она моргает, синие тени, то появляются, то исчезают.

- Ты одета в зеленую юбку – говорит она – Ты вернулась туда, не так ли?

- Да – говорю я чтобы просто с этим покончить – Он хочет встретиться снами у Рида, так чтобы мы могли забрать Боуэна и Элли.

Мы стоим на расстоянии от Мадам, которая смотрит на нас между охранниками, но не приближается. Она достаточно далеко чтобы нас услышать и машина Вона стоит там где ее невозможно увидеть, пока водитель ждет нас. Мы одни, вдали от возможности быть подслушанными или записанными, и может быть это единственный шанс, который у меня есть, чтобы сказать Сесилии правду о Габриэле, и о том, что я видела на Гавайях, пугающую и удивительную реальность, что еще есть жизнь, а не то, чему нас заставляли верить. Я хочу. Я так отчаянно хочу кому-то рассказать, даже если это моя младшая сестра по мужу. Которая столь-же бессильна, как и я. Но я знаю, что я не могу. Раньше она знала мои секреты, и последствия были разрушительными. Этот секрет слишком драгоценен. Я не могу.

- Распорядитель Вон, нашел меня после того, как я нашла своего брата – говорю я – Мой брат сейчас в особняке. Это долгая история и я хочу тебе рассказать об этом, но…

- Ты приехала убедить меня и Линдена вернутся в особняк, не так ли? Это нормально. Я думала об этом, и Линден, мы говорили об этом, нельзя все время убегать и оставлять Боуэна одного. Лучшее что мы можем сделать, это вернутся домой.

Она снова обнимает меня. Ее переполняет энергия, и я не могу вспомнить, когда в последний раз она была такой счастливой.

- Я так рада, что ты вернулась – говорит она, теперь она тянет меня к Мадам и зовет Линдена.

Мадам хватает ее за платье, когда мы проходим мимо.

- Потише, детка! – рычит она, каким то русским акцентом – Ты хочешь разбудить моих девочек?

Я не помню, чтобы до этого, она называла ее «детка». Обычно это было «глупая девчонка» или «бесполезная».

- И сними платье – говорит она – Ты слишком тощая. Ты втаптываешь его в грязь.

Сесилия возится с юбкой, негодующе, но все еще в приподнятом настроении. Я думала, что мне придется убеждать ее, чтобы она вернулась в особняк, но, кажется, Линден, уговорил ее еще до того, как я вернулась. Упрямая, как и он, она всегда будет преданна ему.

Мы находим Линдена на каруселях, и я начинаю подозревать, что готовность вернуться в особняк, имеет много общего с тем, что она хочет увезти его подальше от того места, где так много воспоминаний о Роуз. Или хочет притвориться, что его отец совсем не тот, каким мы его знаем, потому что тогда, по крайней мере, Линден все еще может иметь отца. Он видит мое отражение в металле, в самом центре строения.

- Джаред говорил нам, что ты нашла своего брата – говорит он – Я рад.

- Спасибо – говорю я, мой голос тих, как и его. – Твой отец послал за нами машину. Он надеется, что ты вернешься домой.

Это заставляет его развернуться. Его глаза мертвы. Он выглядит так, как будто он не спал вообще, пока меня не было. – Это он? Сесилия, тогда ты должна вернуть это платье и эти вещи.

Сесилия понимает, и удаляется, на этот раз все проходит без происшествий. Как только она уходит, он пытается говорить, но слова не приходят.

- Я тоже кое-что узнала о своих родителях – говорю я – Не очень приятные вещи.

- Я читал о двадцать первом веке, когда был моложе – говорит он – Я хотел знать о таких вещах, как рак, мышечная дистрофия и астма. Я хотел знать, что может быть такого ужасного в этих болезнях, что мы так отчаянно пытались избавиться от них. Знаешь ли ты, что лечение рака является токсичным для организма? Родители предпочитают травить своих детей, если это может их спасти, чем ничего не делать и наблюдать, как они умирают. Я думал об этом, и думал о том, что ты сказала. О том стихотворении. Как и сотни лет назад, люди по прежнему задаются вопросом, почему они здесь. Я думаю, что люди всегда были в отчаянии. Я думаю, это было всегда, делать что-то ужасное, если это может помочь, когда единственная альтернатива – смерть. Может быть, именно это и происходит с родителями.

- Ты именно так относишься к Боуэну? – спрашиваю я – Ты причинишь ему боль, если будешь думать, что это поможет ему?

- Мне никогда не приходилось принимать подобные решения – говорит он – Как то я не могу заставить себя представить это.

- Может быть, это отчаяние – говорю я – Может быть, мы не можем позволить себе рассыпаться, не попытавшись. Мы не можем позволить себе отпустить людей, которых любим.

Он смотрит на меня и в солнечном свете его глаза оживают, приобретая зеленый оттенок с золотом.

- Иногда мы можем – говорит он.

Линден идет за Сесилией, и я говорю ему, что тоже скоро подойду. Я знаю, мы не вернемся сюда, и прежде чем мы уедем, мне нужно кое с кем увидится. Я нахожу ее в зеленом шатре, по локти в бочке с оранжевой краской. С салфеток, висящих на бельевых веревках, капает на ее волосы.

- Ты знаешь – говорит Сирень, не поднимая глаз – Я видела много глупых девушек, но ни одна так глупо не возвращалась сюда, если сбегала.

Ее темная кожа имеет зеленый оттенок. Ее глаза серебряная пыль, чтобы соответствовать ее холодным губам.

- Я никогда не вернусь сюда – говорю я.

Она смеется, подняв дырявую тряпку и вешая ее на веревку.

- Так, с этим парнем тираном, ты пытаешься сбежать, а?

- Все не так просто, как на самом деле – говорю я. Она криво ухмыляется, и мне неловко. – Он никогда не сделал бы мне больно, но это недостаточная причина, чтобы быть с ним.

- Ты не хочешь быть красивой вещью на полке – говорит Сирень, погружая маленькое платье для девочки в бочку с водой. Мадам, должно быть, переживает оранжевую фазу. Она любит подбирать цвета детям, которые исполняют поручения. – Я все понимаю. Мой муж тоже не был тираном. Не плохо выглядел, словно из первого поколения.

Сирень была замужем. Это не удивляет меня, так как я подозревала это. Я знала, что она была подобрана с улицы, как и Клэр и Сайлас я полагаю, и была продана в проституцию. Но это имело бы смысл, если бы она была продана в невесты. Она произведение искусства: ее зубы прямые, глаза знойные, она умная. Она товар в море умирающих девушек.

- Я застряла здесь на многие годы – говорит она – Я не думаю, что у меня был бы шанс сбежать отсюда. Я бы здесь не оказалась, если бы не Мэдди. Что-то было не так, даже когда она была еще в утробе матери. Мой муж хотел избавиться от нее, как только мы узнали: он хотел сделать это сразу, чтобы не терять время. Так что, я сбежала. Думаю, это стоило того.

- Ты знала, что я заберу ее обратно в Нью-Йорк – говорю я – Не так ли?

- Я надеялась.

Надежда, рискованная вещь. Ее надо было уничтожить, но мы даем ей жизнь. Девушки, которые умирают, оказывается, еще дышат. Девушки, которые находятся дома. Бездомные девушки. Мы боимся, что многое мы можем не увидеть, и поэтому держимся за нее обеими руками, потому что это одна из немногих вещей, которая не может быть украдена у нас.

- Она нашла там друга – говорю я – Я думаю, что она счастлива.

Сирень отжимает платье, оранжевый краситель утекает как кровь сквозь пальцы.

- Я рада – говорит она.

Я хочу предложить Сирень уехать отсюда, пока Мадам в хорошем расположении духа, я думаю, что так будет лучше. Сирень не показывает никаких признаков того, что она хочет уехать. Она продолжает окрашивать ткани, исполняет последний каприз Мадам. Она не смотрит мне в глаза, и мне кажется, что кожа у нее будет желтой после всей этой краски. Я подозреваю, что ее дни подходят к концу. Так что, все, что я говорю:

- Я провела какое-то время с твоей семьей. Они хотели бы, чтобы ты знала, что ты по-прежнему очень любима, Грейс.

При упоминании ее настоящего имени, она застывает. Только на мгновение, хотя и тогда она продолжает окрашивать ткани.

- Спасибо что Мэдди дома – говорит она – Я надеюсь, что ты найдешь то, что ищешь. Береги себя, Рейн.

Ее глаза затуманились. Я думаю, что она больше не хочет меня видеть.

- Береги себя – это все, что я говорю.

***

Сесилия и Мадам стоят у ворот, держат друг друга за руки и негромко разговаривают. Линден стоит поодаль, смотря на колесо обозрения.

- Довольно эффектно, не правда ли? – говорит он – Ты смотришь на него и почти можешь услышать смех из другого времени.

- Мне тоже так кажется – говорю я.

Когда Сесилия видит Линдена и меня, она отрывается от Мадам и бежит к нам. Синий цвет был удален с ее век, теперь они серые.

- О чем они говорили друг другу? – спрашиваю я.

- Они стали друзьями – говорит Линден. Обычно он оберегает Сесилию, но сейчас он говорит об этом мягко. Кажется, он пришел в себя. Его сердце разбито и только Роуз бы знала, как починить его.

Когда мы идем к лимузину, Сесилия показывает мне шелковый кошелек, цвета фуксии, который Мадам подарила ей, он напичкан косметикой. Я не знаю, что делать с ее духами, может быть это связано с предвкушением встречи с Боуэном. Он, это все о чем она может говорить сейчас. Она лежит против Линдена, размахивая сумочкой у себя над головой, вспоминая о сыне. О его кудрях. О его смехе. О цвете его глаз, которые меняются каждый день. Она задается вопросом, начал ли он ползать, пока она была в отъезде. Линден смотрит, как я борюсь со сном. Я спустилась с самолета, обнаружив Габриэля в этом кошмарном месте, обманула брата, и путешествовала от Флориды до Южной Каролины. Я в ярости и не хочу засыпать, но мое тело больше не выдержит. Мир, движется, как будто в замедленной сьёмке. Голоса звучат глухо и далеко. Я слышу, Линден что-то говорит, это звучит как «иди сюда» и я чувствую, как мои щека ложится на его колено, и тогда все в мире исчезает.

Выбоина на дороге заставляет меня проснуться. Лимузин везет нас вниз по проселочным дорогам, я узнаю их. Когда мы останавливаемся у дома Рида, из верхнего динамика раздается водительский голос, чтобы сообщить нам, что распорядитель Вон просил подождать его здесь. У него важный проект, и его нельзя беспокоить до вечера. Интересно, этот проект «Роуэн» или «Габриэль». Сесилия открывает дверь, когда снимается блокировка и бежит к входной двери, зовя Рида и Элли. Мои мышцы затекли, и Линден терпеливо ждет, когда я выйду из машины, чтобы выйти следом. Он закрывает дверь позади нас и ждет когда отъедет лимузин, а затем спрашивает:

- Ты в порядке?

- Да.

- Ты врешь – Он убирает волосы мне за плечо, костяшки его пальцев дотрагиваются до моей шеи, и я не знаю, как я все еще стою. Я хочу упасть в его объятия. Я хочу рассказать ему все. Мое тело болит и мое сердце болит, и еще я в восторге от того что видела. Я взволнована, что может быть лучше того, что обещает нам мир, и в то же время, я боюсь. Я хочу взять его с собой. Я хочу, чтобы он увидел, что есть в нашей жизни нечто большее, чем умереть и быть спасенным.

- Линден?

- Что такое? – спрашивает он.

- Есть кое – что, что я хотела бы показать тебе, когда буду в состоянии. Мне кажется, ты не поверишь мне, если я расскажу об этом сейчас. – Я смотрю вниз, на то, как колышется трава, будто омывает мои лодыжки, полная красок. – А до тех пор ты можешь считать меня сумасшедшей. Но я думала о том, о чем ты говорил мне ранее. Я действительно рада, что мы родились. Я не могу представить ничего более важного, чем быть живой.

Я решаюсь взглянуть на него, но он совсем не улыбается.

- Тебе надо выспаться – говорит он.

Он не верит мне, но это нормально. Ты увидишь Линден. Ты увидишь, живой город и как меняются цвета в разное время суток. Ты увидишь, каким был мир, и каким он будет. Тогда ты поверишь.

Что-то хлопает, как выстрел. Мы поворачиваемся на звук. Еще один хлопок и еще.

- Пошли – говорит Линден. И мы бежим на звуки, которые ведут нас за дом, где у Рида находится его гигантский сарай.

- Дядя Рид? – кричит Линден.

Рид останавливается, когда видит нас:

- Эй! – говорит он – Вы вернулись! Идите и помогите мне с этим.

- Что это? – спрашивает Линден.

- Самолет готов к полету – говорю я, чувствуя азарт.

- Чертовски верно, куколка. Топоры есть в другом сарае.

Сесилия выходит из дома, Боуэн оседлал ее бедра.

- Что происходит? Что за шум? – говорит она, протягивая ребенка Элли.

- Мы собираемся в полет, малыш – говорит Рид, снова стуча молотком и топором, заставляя ее содрогнуться.

Я не могу сказать, одобряет ли это Линден, то чем мы занимаемся, но в любом случае он присоединяется к нам. Мы даже не заметили, как прошел час, пока не потеем и не задыхаемся, удивительно, как много времени прошло, прежде чем, мы наконец уничтожаем это сооружение. Теперь он готов к полету. Рид говорит:

- Еще один толчок, дети. Давайте поднатужимся.

С последней нашей силой мы нажимаем нашими телами на стену. Ноги Сесилии соскальзываю в траву, и она облокачивается, чтобы удержать себя от падения.

Я видела много разрушенных зданий в своей жизни, но никогда не видела, как это происходит на самом деле. Это поразительно как сложился сарай, будто закрылась страница книги. Линден и Сесилия оттаскивают меня назад, и мы наблюдаем, как трещат стены и падают ошметки. Куски падают на фоне из тучи грязи и пыли. Рид расчищает пол от обломков вокруг самолета. Сесилию распирает от смеха, потому что это величайшая вещь, которую она видела в своей жизни, она сама не очень-то верила Риду, когда он сказал ей, что в сарае у него стоит самолет.

К тому времени, когда садится солнце, мы убираем все обломки, что попали на крылья и на корпус самолета.

- Еще достаточно светло для полета – говорит Рид, залезая в кабину самолета.

- Вы уверены, что он взлетит? – спрашивает Сесилия.

- Сейчас мы это выясним – отвечает Рид – Залезай внутрь.

Сесилия поднимается, но Линден хватает ее за руку и говорит:

- Нет, любимая. Это не безопасно.

Она выхватывает руку и идет дальше.

- Оставайся здесь, если хочешь – говорит она – Я устала от тебя, ты всегда удерживаешь меня от всего.

- Любимая …

Она видит, что сделала ему больно и смягчается:

- Это будет весело – говорит она – Маленькое приключение.

Он тянет ее к себе, и она наклоняется вниз, а он поднимается на цыпочки, так чтобы их лбы могли касаться друг друга.

- Я почти потерял тебя однажды – говорит он.

- Ничего не произойдет – она целует его – Когда еще у нас будет шанс сделать что-то вроде этого?

Рида раздражает их поведение. Он запускает двигатель, и маленький пропеллер на носу самолета начинает вертеться, земля вибрирует, посылая волны через мое тело. Мы начинаем задыхаться.

- Трусы! – говорит он. Он садится в кресло пилота, и я поднимаюсь следом.

- Я иду! – говорю я. Сесть в полуразрушенный самолет и совершить полет без взлетной полосы, не самая сумасшедшая вещь, какую я испытывала на этой неделе.

- Нет взлетно-посадочной полосы – протестует Линден, пытаясь воззвать меня к разуму – И мой дядя не умеет летать…

Рид с грохотом закрывает дверь и гладит пустое место рядом с собой. В кабине так тесно, что не встанешь в полный рост. Очень много датчиков, больше чем я рассчитывала, и рычаги повернуты в разные стороны, но педали хотя бы отдаленно похожи на те, что в автомобилях.

- Ты можешь быть моим вторым пилотом – говорит он, показывая на сиденье рядом с ним.

От двигателя трясется весь самолет. Мое сердце колотится, но от предвкушения. Я хочу лететь за горизонт, как хочу сделать следующий вдох. Я всю жизнь провела на земле, глядя вверх. Я провела так много дней на батуте Дженны, достигая самых больших высот, каких могла. И теперь, когда я вкусила большую высоту, я не думаю, что это можно чем-то заменить.

Все-таки в словах Линдена есть смысл.

- Вы когда-нибудь летали? – спрашиваю я.

Рид выглядит обиженным.

- Я читал – говорит он – Я знаю все эти датчики и переключатели. И я летал раньше на самолетах, они все еще были популярны, когда я был мальчиком, ты же знаешь. Не смотри на меня так.

Сесилия стучит в дверь, и когда Рид открывает, она толкает ее, и входит, Линден идет следом за ней.

- Я уговорила его – говорит она.

Линден смотрит без особого энтузиазма.

- Это захватывает дух! – говорит Рид и гладит сиденье второго пилота, что было обещано мне – Лучший способ преодолеть страх, это взглянуть на него прямо, с лучшим видом.

После, Линден садится в кресло второго пилота. Сесилия запускает обе свои руки в его шевелюру, целует в макушку и что-то говорит низким голосом. Я вижу его нервную улыбку в отражении стекла. Здесь едва есть место для меня и Сесили и Рид говорит:

- Девочки вам лучше посидеть в салоне, на то время пока мы взлетаем.

Сесили и я идем через завесу, которая переносит нас в тесный пассажирский салон, и мы сидим друг напротив друга, касаясь коленями. Сесилия вцепилась в края сидения.

- Я в ужасе – говорит она.

Самолет дергается и глохнет, но потом мы трогаемся, и Сесилия с визгом хватает меня за юбку, словно лошадь под уздцы. Через овальные окна на каждой стене, мы смотрим как трава быстро начинает мелькать мимо нас, дом отходит все дальше и дальше, Элли стоя в траве качает Боуэна, держа его за шею чтобы защитить от ветра, мы являемся его причиной. Мы едим вперед, а затем взмываем вверх. Мы поднимаемся не на такую высоту как частный самолет Вона, но видна верхушка дома Рида, а потом мы поднимаемся настолько высоко, что не видно ни трещин на дорогах, ни сорняков в траве, и не скажешь, что деревья увядают. Все выглядит опрятным и здоровым. Когда Сесилия и я смотрим сквозь завесу в кабину пилотов, Рид смеется, а Линден побледнел.

- Видишь – говорит Сесилия – Все не так плохо.

Линден выглядит так, будто упадет в обморок. Он смотрит только на свою обувь. Я вклиниваюсь между сидениями пилотов.

- Представь, что мы не собираемся приземляться – говорю я ему – Представь, что мы летим прямо через океан, в место, где все живут по сто лет.

В ответ он впервые поднимает глаза к лобовому стеклу. Мы летим над пустыми полями и маленькими серыми озерами и редко разбросанными домами. Мы летим в длинный цикл, который в конечном итоге приводит нас к Риду. Линден все еще слишком взвинчен, чтобы говорить, но начинает понимать, что он летит, что есть в мире больше, чем то, что мы можем увидеть, стоя на одном месте. Я накланяюсь к Линдену, подношу ладошку к уху и говорю:

- Это и есть целый мир.

Он поворачивает голову ко мне лицом и наши носы почти соприкасаются. Он видит мою улыбку, видит, что я что-то скрываю, и думаю, что он понимает.

- Правда? – говорит он.

Сесилия и Рид что-то возбужденно говорят друг другу и не обращают на нас внимания.

- Я видела больше, чем это – говорю я – Я знаю, ты не веришь мне. Я бы тоже, не поверила.

Скепсис в его глазах перемешивается с надеждой. Год назад он бы и не посмел надеяться на что-либо вне стен особняка. Мне нравится думать, что я это изменила.

- С самого начала я не знал, какие сюрпризы ты мне преподнесешь – говорит он.

- Не все они плохие, да? – говорю я.

- В основном, хорошие, – говорит он – Но я выработал привычку верить тебе, когда не должен.

- Дай мне шанс доказать это тебе – говорю я – Дай мне время.

- Для тебя, всегда.

Он садится прямо, чтобы смотреть на нос самолета и счастье, которое появилось у него на лице, моментально исчезает. Через окно я вижу, как лимузин Вона, петляет по проселочным дорогам, ведущим к дому Рида. Единственный автомобиль на дороге. Сверху выглядит, как рыба, плывущая по течению.

- Мой отец.

И так заканчивается его метания акта неповиновения. Он понимает, где бы он ни был и чтобы не делал, как бы высоко не летал, он всегда будет возвращаться домой.

- Я никогда не услышу конец этой истории – ворчит Рид – Вернуться на свои места, дети. Мне надо придумать, как посадить эту штуку.

Он прогоняет Сесилию и меня через занавес.

Самолет уже трясет, но к тому времени, мы уже добираемся до своих мест. При посадке Сесили и я цепляемся друг за друга в ужасе. Я чувствую, как мы садимся на землю, а затем, как будто безнадежно мчим за домом Рида и я закрываю глаза в надежде, что мы ничего не заденем. Я упираюсь ногами в соседнее кресло, но когда самолет делает свой последний толчок, не смотря на все мои усилия, я лечу через крохотную каюту, и Сесилия врезается в меня. Шкаф для хранения распахивается и на нас обрушивается дождь из пакетов с едой и носовых платочков с вышивкой лотоса. Какое-то время стоит тишина. Двигатель молчит, но под ногами все еще гудит и шипит.

- Все живы? – спрашивает нас Рид.

Мы, спотыкаясь, проползаем через кабину и падаем на траву. У меня болит плечо, но все остальное в норме. Сесилия проверяет свои запястья, мне ей больно, в последний момент она сильно ушиблась. Линден ощупывает рукой свой висок, и она покрывается кровью, которая стекает по его щеке.

- Ой! – говорит Сесилия – У тебя кровь. Иди сюда, позволь мне посмотреть.

Он делает шаг в ее сторону. После этого все происходит как в замедленной съемке. Он делает следующий шаг, а затем падает. Я клянусь, что слышу звук его костей, когда он падает. Во рту кровь и пена, его глаза закрыты, и он дергается в конвульсиях. Сесилия бросается к нему и зовет его, но слишком боится прикоснуться к нему. Я слишком напугана, чтобы сдвинуться с места. Рид делает шаг, но видит, что Вон бежит к нам.

- Линден! – зовет Вон – Сын… не трогайте его! Не трогайте!

Он говорит эти слова снова и снова, задыхаясь и шепча их, когда падает в высокую траву и толкает Сесилию, стоящую у него на пути. Она отползает на несколько фунтов назад, а затем смотрит, не зная, что делать.

Линдена все еще в конвульсиях и странно шипит, я не уверена, но мне кажется, он пытается дышать. И, Вон, единственный из нас, кто должен знать, как это исправить, в панике. Его руки парят над лицом Линдена, желая прикоснуться к нему, чтобы успокоить, но он знает. Он знает, что Линден получил травму, куда серьезнее, чем внешние раны. Кровь струится из уха Линдена и это настолько ужасно, настолько невообразимо, что мой разум пытается сказать мне, что это всего лишь игра света. Только я знаю, что это не так. Во рту тоже кровь. Он тонет в ней.

«Существует человек, который утонет за тебя» сказала гадалка Аннабель.

Потом это повторяется и Сесилия стонет.

- О боже, боже, Линден.

Потому что она понимает раньше нас всех, что он не дышит. Вон говорит ей заткнуться, и она замолкает. Он проверяет пульс своего сына, а потом вытирает кровь и пена изо рта. Он нащупывает сломанные ребра, а затем нажимает кулаками на грудь и заставляет кислород бежать в легкие. Из всех инструментов, оборудования, которое у него есть, чудо инженерии, которое он придумал, чтобы спасти своего сына, он использует голые руки. Этого недостаточно. Даже я знаю это. Солнце садиться и все окрашивает в золото. Крошечный самолет. Кудри Линдена.

Вон настойчив. И я знаю, что все кончено, когда слышу его всхлип и гулкий баритон. Я никогда не видела его плачущим, и не думаю, что увидела бы. Это должно быть что-то большее, чем конец света, чтобы довести Вона Эшби до слез.

Глава 25

Я смотрю, как Вон берет сына в свои объятия, как наверно делал, когда он был маленьким. Я смотрю, как слабо висят конечности, как неподвижно открыт рот, который однажды сказал мне «я люблю тебя». Я смотрю, как Вон несет его к лимузину, и кричит на водителя, который выбегает, чтобы помочь, но уже ничего не поделаешь. Я смотрю, как закрывается дверь. Я смотрю, как лимузин становится все меньше, пока не исчезает совсем. И тогда, и только тогда, я падаю на руки и колени.

Когда Вон возвращается с наступлением темноты, входная дверь резко открывается. Его шаги громкие и его голос похож на шипение, он говорит Риду, что он никогда, никогда не позволит, снова увидеть детей. Дети это; Сесилия, Боуэн и я. Рид сломлен. Он ничего не говорит. Он у себя на кухне в окружении баночек, где арбузы и капуста растут красиво по его плану. Он всегда был один, и что-то мастерил, пока его брат сходил с ума. Его брат был тем, кто убивал и уничтожал. Так было всегда, такими они были всегда.

Я в гостиной, в темноте, в кресле, которое пахнет сигарами. Сесилия растворилась. На двери спальни, на втором этаже, нет замка, так она забаррикадировалась комодом. Она даже не вышла к Боуэну, когда тот плакал полчаса, пока Элли не забрала его в библиотеку, чтобы отвлечь. Она действительно квалифицированный воспитатель; она может открыть справочник о модели кондиционера и сделать вид, что читает, указывая на фотографии и рассказывая историю об ангелах и падающих звездах. Я слушаю ее, ее молодой голос, идущий вниз по лестнице, я не спускаю глаз с трещины в потолке. Она отвлекает меня от жутких картин в моей голове. Вон проходит мимо меня, и поначалу я думаю, что он не понимает, что я здесь, но, не оглядываясь на меня, он говорит:

- Садитесь все в машину.

Дверь захлопывается за ним. Я слышу скрип паркетной доски и когда добираюсь до основания лестницы, я вижу Сесилию на верхней ступеньке. Слишком темно чтобы видеть ее лицо. Я вижу блеск в ее глазах, которые смотрят сквозь меня. У нее сумочка цвета фуксии на плече и чемодан Линдена в руках. Мы привезли одежду и припасы с нами, когда ездили в Южную Каролину. Но такие вещи, как смесь для Боуэна и эскизы Линдена останутся здесь.

- Пора? – говорит она.

Это первые слова, которые она говорит мне за эту ночь. Первые слова, которые она говорит с тех пор, как стала четырнадцатилетней вдовой.

- Да – говорю я.

- Элди – зовет она, не повышая голоса, не оглядываясь назад, чтобы посмотреть спускается ли она.

Мы не говорим Риду «Прощай», но я смотрю через плечо и вижу его на кухне. Это не его вина. Я хочу ему сказать это. Хочется верить, что я забуду, что могла быть на его месте, тот кто должен был сидеть на месте второго пилота и кровь на лобовом стекле должна была быть моей. Сесилия молчит, когда мы идем к лимузину. Она была тихой весь вечер, не причитала, не рыдала. Но потом смотрит на ожидавшую машину и видит кожаные сиденья, где трое из нас сидели за несколько часов до этого, на обратном пути из Южной Каролины. В машине пахнет как в особняке. Пахнет прошедшим годом нашей жизни. Она поворачивается ко мне, как бы спрашивая, как я справляюсь с этим кошмаром. Она совсем не плакала, и я не знаю нормально ли это, но я тоже не плакала. Она открывает рот, чтобы заговорить, но издает лишь слабый каркающий звук. Элли и Вон ждут позади нас.

- Садись – говорю я ей тихо – Я следом за тобой.

Она кивает и садится на кресло возле окна. Я следую за ней. Потом Элли со спящим ребенком. Сесилия смотрит на него.

- Что с нами будет? – спрашивает она, затаив дыхание. – Я дала Линдену все, что у меня было.

- Не будь дурой Сесилия – говорит Вон – Тебе нечего дать. У тебя не было ничего тогда, и сейчас ничего нет.

Он закрывает за собой дверь. «Не смей верить, чтобы тебе не говорили», я бы сказала, если бы осмелилась говорить. Она сжимает челюсти, подтягивает сумку, и смотрит из своего окна.

Я не вижу Роуэна когда мы возвращаемся в особняк, и я не настолько глупа, чтобы спрашивать о Габриэле, что, несомненно, разбудит новый гнев Вона. Я боюсь, что он убьет Габриэля, просто, чтобы причинить мне боль. В любом случае, Вон уже исчезает к тому времени, когда слуга открывает для нас дверь лимузина. Мы идем через кухню, которая пуста и чиста, хотя ощущается легкий запах еды. Мне кажется, Вон уже готовиться к семейному ужину. Когда мы добираемся до лифта, слуга протягивает мне пластиковую карту-ключ, висящую на серебряной цепочке. Такую же дал мне когда-то Линден, когда решил сделать меня первой женой.

- Распорядитель Вон просил, чтобы вы пошли со мной – говорит слуга Элли, пока она не ушла.

Есть только одно место в мире, которое осталось для нас, куда мы можем пойти. Я вставляю ключ-карту, и двери лифта открываются, когда мы заходим, я нажимаю на кнопку, которая приведет нас на этаж жен.

В течении часа я сижу в библиотеке и слушаю жуткие вопли Сесилии. Она наконец то нашла то, что искала, чтобы горевать, но всякий раз, когда я стучу в дверь или зову ее, она замолкает и ждет, что я оставлю ее в покое. Я прохаживаюсь по пустым залам, надушенные ладаном. В конце концов, заползаю на мою старую кровать, и закрываю глаза от света ночника на прикроватном столике. Что-то глубоко внутри меня не может дать волю горю. Мне снится Линден, на мокром Гавайском песке, серый, глаза закрыты. Изображение приближается, будто щелкает затвор фотоаппарата. Сто фотографий мальчика без жизни. Со стоном я открываю глаза. Я слышу шорох в дверях, а когда поворачиваюсь, вижу Сесилию в дверях. Она с красным лицом и заламывает руки. Мокрые волосы липнут к щекам, будто медные костлявые пальцы тянут ее назад. Она открывает рот, хочет что-то сказать, но губы дрожат и слезы льются с новой силой.

- Иди сюда – говорю я. Мой голос охрип. Она медленно подходит, и я отдергиваю одеяло, чтобы мы обе могли им укрыться.

После очень долгого времени она говорит «мы все, что осталось». А потом она опять ломается, я прижимаю ее к себе, говоря «я знаю» и «я здесь», потому что если я пойду по той же дороге, не будет никого, кто утешит нас. Есть темное место, которое зовет меня, но я пока не пойду туда. Я знаю, что могу не вернуться оттуда. В конце концов, она исчерпывает себя и впадает в такой чуткий сон, что я бужу ее своим дыханием. Глубокая ночь. Нет никого, кто включил бы свет в зале. Никто не принес нам ужин. Никто не держит нас в ловушке в этой комнате, и кажется невозможным, что я, когда-то сама хотела этого. Я просыпаюсь от того что Сесилия спит на моей половине кровати прижавшись спиной. Ее дыхание, такое же тяжелое, как дождь, что идет снаружи. Она вплетает пальцы в мои волосы. Она думает, что я сплю, и не хочет разбудить меня. Ей всего лишь нужно касаться моих волос, заплетать и расплетать маленькие косы, чтобы перестали трястись руки. Ей только не хочется оставаться одной. И я спокойна, потому что мне, это тоже нужно. В прошлом году я лежала в этой постели в полудреме, когда Линден забрался ко мне и лег рядом. Он был теплый, от него пахло алкоголем и шоколадными эклерами, которые мы привезли с собой домой. Тогда он просил меня не оставлять его. Я думала, что у меня все получилось. Я бы сбежала. Я прошла все сценарии, которые могла придумать. Но я никогда не думала, что это он оставит меня. Я никогда не думала, что без него может быть так больно. Я сжимаюсь. С прерывистым рыданием я с удивлением слышу его имя из своих уст. Сесилия тоже плачет. Мы издаем ужасные звуки, как эхо друг друга. Я не знаю, как долго это продолжается, пока она не слезает с кровати. В ванной включается свет, но она закрывает дверь, оставляя только полоску света. Вода льется в течении долгого времени. Я слышу ее рыдания, периодически прерываемые кашлем и высмаркиванием. Она открывает дверь несколько минут спустя. С ее волос и рук капает вода.

- Расскажи мне про близнецов – просит она.

- Что?

- Ты и твой брат – говорит она – Когда умерли твои родители, что ты сделала? Как ты попала в это место? Расскажи мне. Расскажи мне, потому что это чувство убивает меня.

В прошлый раз я рассказала ей о близнецах, но она предала мое доверие. Но она была такой несколько месяцев назад, Вон легко ей манипулировал, обещая, что мы будем одной большой дружной семьей. Теперь она стала мудрее.

- Это чувство не убьет тебя – говорю я – Близнецы думали точно так же, как и ты, но оба все еще живы.

- Как?

Я иду к ней и хочу снова уложить ее в постель, но она говорит, что ей нужен воздух и ведет меня в коридор, а затем в лифт. Мы проходим по лабиринту коридоров, через кухню. Выходим в сад с розами. Мне кажется, она хотела здесь что-то найти, но этого нет.

- Я не могу дышать – говорит она, вцепившись в перила нашей свадебной беседки. Ее слова очень быстрые и четкие.

Я стою рядом с ней с сочувствием и чувством вины, вспоминая тот день, когда думала, что этот требовательный ребенок, в виде невесты, не способен на чувства.

- Ты дышишь – говорю я ей. Она качает головой. – Я знаю, что ты чувствуешь.

- Нет, ты не знаешь.

Она скользит по перилам, пока ее голова не ложится на поручень. Ее спину разрывает от частого дыхания. Все вокруг нас пахнет влажной весной, все еще мокрой от недавнего дождя. Она говорит шепотом:

- Ты не знаешь.

Я не прикасаюсь к ней. Я сожалею о потере. Возможно единственная вещь, которая может быть хуже того, что она испытывает - это заново все пережить, посмотреть со стороны, все эти ужасные этапы, как хор, который должен быть спет. Пройдет какое-то время, прежде чем она поймет, что ее легкие, сердце и кровь, будут продолжать работать. Ничто их не остановит. Нет ощущения, что человечество исчезнет, иначе вирус вряд ли был бы нашей самой большой угрозой. Я сижу на мокрой ступеньке и жду ее, пытаюсь держать себя в руках. Меня трясет от собственных вздохов, голова плывет. Я пытаюсь найти созвездия, только сегодня они не имеют смысла. Я не могу вспомнить, что они означают. На короткое время все кажется еще нереальней. У меня возникает мысль о том, что будет утром. Я заправлю постель, а потом, что? Когда Сесилия садится рядом со мной, мы тихо сидим, прижимаясь к друг дружке, и я рассказываю ей заключительную часть истории о близнецах. Про того, чье горе заставило сжечь полстраны. И про ту, которая нашла способ любить своего похитителя.

Глава 26

В библиотеке самый лучший вид на апельсиновую рощу. Серое утро, как фотография в сером мире, где всегда идет дождь. Сесилия и я стоим у окна, и наблюдаем, как Вон капает могилу для своего сына.

- Апельсиновая роща, хорошее место – говорит Сесилия и ее голос срывается. – Роуз встретит его там.

Много смертей произошло в этом доме, но не одно тело не было похоронено. Линден как-то сказал мне, что его отец рассказывал ему, что вирус может быть губительным для почвы, и я не совсем верила в это. Думаю, тела пошли Вону для экспериментов. Но после двадцати лет работы, чтобы спасти его, Вон наконец позволил Линдену обрести покой. Линден завернутый в белую простыню на каталке, и по каким-то причинам, я не могу избавиться от беспокойства, что он будет пропитан этим моросящим дождем. Могила неглубокая, но и этого вполне достаточно. В ней достаточно места для роста корней и для растений, которые вырастут над ней. Когда Вон поднимает тело на каталке, Сесилия хватает меня за рубашку обеими руками. Мои мышцы напряжены. Вон становится на колени у могилы, и сначала мне кажется, он собирается положить своего сына в могилу и покончить с этим, но потом он отодвигает простыню с его лица. Мой разум немеет. Это Линден и не совсем Линден. Он обнимает своего сына, крепко прижимая. Сесилия отворачивается, пряча лицо в моей рубашке, но потом передумывает, и мы смотрим вместе. Мы должны. Он принадлежал нам, мы должны. Он снова накрывает его простыней, опускает в могилу и земля накрывает его тело. Мое сердце похоронено вместе с ним. Много всего произошло, пока я была с Линденом. Много лжи и просто разговоров, что он шептал в темноте моей спальни. Был смех, гнев и просто болтовня ни о чем, а иногда и правда. Но сейчас больше нет слов. Просто шум дождя за окном. Сесилия отворачивается от окна и проводит пальцами по столу, где мы втроем часто пили чай. Я слышу, как она тихо плачет, когда выходит из комнаты.

Остаток утра я остаюсь в библиотеке, свернувшись в кожаном кресле, оно всегда было моим любимым, сидя в нем Дженна любила читать свои любовные романы. Сесилия играет первые ноты песни на клавиатуре, но ее хватает только на несколько секунд, у нее нет сил, сыграть песню до конца. Она была права. Похороны – это не конец. Линден умер, и я видела, как он умер, но все еще есть чувство, что он где-то здесь. Все во мне говорит, чтобы я вышла на улицу и нашла его, вернула его. Снаружи гром. Вспышки молнии. Я стараюсь не думать о Линдене, лежащего под землей. Я пытаюсь читать то, что написано на странице, я уже на середине книги, но я ничего не запомнила ни одного имени, и не знаю о чем эта книга. Слуга пришел за мной. Первого поколения, как и большинство из них. Он стоит в дверях долгое время, не решаясь войти. Может быть, он думает, что я – вдова коменданта, потрескаюсь и разобьюсь, если он приблизится ко мне. Так и идет время, он смотрит на меня, а я смотрю в книгу.

- Что такое? – спрашиваю я, не поднимая глаз.

- Распорядитель Вон просил вас спустится вниз. Меня попросили сопровождать вас.

Я закрываю книгу и кладу на кресло, оставляя отчаянных влюбленных найти дорогу к друг другу, или потерять друг друга навсегда. Дженна говорила, что эти истории всегда заканчивались или счастливо или все умирали. Она говорила, о чем то еще? Иногда я не могу вспомнить, злясь на то, что она оставила меня. Лифт останавливается, и двери открываются, Сесилия выходит из спальни. Она переоделась в ночную сорочку, а волосы в беспорядке. Надеюсь, она немного поспала.

- Куда вы ее везете? – спрашивает она слугу.

Он не знает, как ответить ей, чтобы она не беспокоилась. Она склонна к истерике и Вон безусловно расправится с ней, потому что теперь она ему не нужна.

- Я только съезжу вниз – говорю я ей.

- Ты не можешь ехать – говорит она – Ты не вернешься.

- Конечно, я вернусь – заверяю я.

Она яростно качает головой, лифт не закрывается, ожидая ее.

- Нет – говорит она – Рейн, пожалуйста, нет, нет. Я знаю, что ты не вернешься.

- Сесилия - огрызаюсь я. Я хочу ее утешить, но я слишком устала. Я хочу найти ложь, которая успокоит ее, но у меня она закончилась. В этот момент я могу сказать только одну самую лучшую ложь. - Возвращайся в постель. Все будет хорошо.

Она не двигается.

- Ты не можешь оставить меня одну – плачет она, когда я отодвигаю ее со своего пути. Я не хочу оставлять ее здесь. Я не хочу. Но Вон не предсказуем. Зачем она ему теперь? Она больше не сможет дать ему внуков. Я не позволю ей, дать ему повод, избавится от нее. Я не хочу похоронить и ее. Она пытается встать между дверьми лифта, но когда они начинают закрываться, я отталкиваю ее, она не успевает опомниться, как двери закрываются.

- Спасибо - раздраженно вздыхает слуга. – Все как всегда. Она слишком бурно реагирует.

- Сегодня утром она видела в окно, как ее мужа похоронили – говорю я – Что ты делал сегодня утром?

Он прочищает горло и смотрит прямо перед собой на двери лифта. Когда двери открываются на первом этаже, Роуэн уже ждет меня в коридоре, я вижу его нахмуренное лицо, он приготовился меня жалеть. Я не даю повода.

- Вы выйдете прямо через кухню. Автомобиль будет ждать снаружи. – Говорит нам служащий когда мы отходим от лифта. После того как лифт уезжает, Роуэн говорит:

- Доктор Эшби рассказал мне, что случилось с его сыном, твоим бывшем мужем. Я сожалею, Рейн.

- Линден – говорю я тихо, двигаясь вперед – Его звали Линден.

- У тебя все еще есть чувства к нему, да? – спрашивает Роуэн.

Я говорю то, что сказал мне Джаред:

- Он был мне другом.

Я больше ничего не говорю, и больше не смотрю на него, хотя чувствую на себе его взгляд. Мой брат никогда не был особенно хорош по счету сострадания. Это помогает найти самый быстрый способ преодолеть утрату, и я не совсем готова. Я не уверена, что это возможно. Я иду по коридору, через кухню и на улицу. Вон уже ждет в лимузине, открыв дверь. На его сером костюме практически нет следов дождя. Я не могу заставить себя посмотреть на него, но он кладет руку на мое плечо, чтобы помешать мне сесть в машину. Он говорит Роуэну, чтобы тот садился вперед, а затем закрывает дверь.

- Похоже, что условия сделки изменились – говорит он – Но у меня все еще есть то, что тебе нужно, не так ли?

Он опускает лицо, пока наши глаза не встречаются, он ждет от меня очевидного ответа, будто я ребенок.

- Габриэль – говорю я.

- И у тебя, все еще есть то, что я хочу. Мне все еще нужно твое сотрудничество.

Я не знаю, что еще он хочет от меня. У него уже есть мое ДНК, и анализы моих глаз, и мой брат. У него достаточно топлива, чтобы забрать нас в такое место, где люди идут по жизни, безразличные и не обращающие внимания на наши страдания. Все это больше не спасет его сына.

- Я по-прежнему могу рассчитывать на наше сотрудничество? – спрашивает он.

Его глаза почти добрые. Я должна отвернуться и не смотреть, но я киваю.

- Хорошая девочка – говорит он и открывает дверь. Пока Вон жив, двери всегда будут открыты и там всегда будет ждать что-то ужасное, по другую сторону.

***

За время полета на Гавайи, Вон говорит нам, что сожалеет, что не организовал обед, но наше следующий эксперимент потребует двенадцатичасового голодания. Вместо этого он дает нам таблетки, и я благодарна, когда они заставляют меня почувствовать себя сонной. На каком-то далеком уровне, я чувствую свое тело, свернувшись калачиком на своем сиденье и закрыв глаза. К тому времени, когда мы приземляемся я в полубессознательном состоянии. Я пытаюсь позвать своего брата, но не могу пошевелить языком. Через тьму я вижу восточный ковер, который несется мне навстречу, когда я падаю, но кто-то удерживает меня под руки и сажает в кресло каталку. Мне уютно и тепло. Я слышу все через вакуум, шум города и волны океана, я падаю вниз, вниз, во тьму, все дальше. Хотя тьма не совершенна. Сквозь нее пробивается реальность. Холодный металл стола подо мной. Хирургические инструменты гремят по тележке. Голоса говорят в милях от меня, в месте, где по-прежнему что-то значит быть живым.

Я просыпаюсь, давясь и брызгая слюной. Из моего горла только что вынули трубку, когда мне удается открыть глаза, я вижу, как медсестра ее убирает. В комнате слишком ярко и я не могу видеть лицо медсестры, не могу сказать первого она поколения или нового или может что-то совершенно другое. Она мажет кубиком льда по губам и говорит мне, что я храбрая. Я хочу спросить ее, что происходит, но не могу говорить.

- Сейчас отдохнешь – говорит Вон – Дело сделано, Рейн. Все сделано.

***

Линден во тьме со мной, он пытается говорить. Но что-то не так. Я не слышу его слов. Я не могу понять их.

- Теперь ты должен уйти – говорю я ему, и он уходит. Даже мертвые понимают, что с некоторыми вещами нам придется столкнуться в одиночку.

***

Когда я снова открываю глаза, я лежу в белой комнате на матрасе.

- Рейн? – зовет Роуэн. И сразу же отходит от окна к моей кровати. Он одет во все белое, как и стены, и шторы, и одеяло, которым я укрыта. Есть еще одна кровать, на другой стороне комнаты, ее одеяла в беспорядке. Похоже, Роуэн восстановился быстрее меня. Он берет меня за руку. Странно, он никогда не был особенно ласков. Я нахожу в себе силы взять его руку. Сон отступает. Я стараюсь сказать:

- Что с нами происходит?

Он улыбается…, я такое редко видела, с тех пор как мы были детьми, когда мы были еще достаточно глупы, чтобы думать о том, что происходит в мире.

- Доктор Эшби сделал это – говорит Роуэн – Он модифицировал существующую формулу для излечения. Он представил ее на презентации президенту Гилтри сегодня утром. Мы оба должны были присутствовать, но ты спала, и я хотел быть здесь, когда ты проснешься. Я хотел быть единственным, кто скажет тебе, что нас вылечили.

Должно быть, я все-таки слаба, потому, что у меня проблемы с пониманием.

- Я думала, что ни одно лечение не является универсальным.

Он сжимает мою руку.

- Мы так думали – говорит он – Но на этой неделе он провел на нас тестирование и сравнил с другими тестами. Он проверил наши гормоны и наши клетки, и не один метод лечения, не сравнился с этим.

Все, что я понимаю, это слово «неделя». Линден мертв уже неделю.

- Рейн? – зовет Роуэн. Я слышу, он садится рядом, и комната расплывается от прилива слез. – В чем дело? – спрашивает он и вытирает слезы манжетой своего рукава.

Неделя. Габриэль остается под наркозом и не знает, что происходит и я единственный козырь, который может его спасти. Сесилия все это время была одна.

- Разве может что-то случится? – говорит Роуэн – Ты ведь понимаешь, да? Мы здоровы!

- Мне плевать – говорю я, после того как слезы дают мне возможность говорить.

«Вылечен» - это одно из самых ценных слов в английском языке. Это короткое слово. Чистое и простое слово. Но это не так просто, как кажется. Существуют вопросы: как это повлияет на нас через десять лет? Двадцать? Что будут делать наши дети? Как мне сказали, наша иммунная система страдает. У нас могут развиваться опухоли. Мы будем более уязвимы к токсинам в воздухе. Легкие простуды рискуют перерасти в респираторные заболевания. Роуэну и мне были установлены следящие устройства, которые так же будут отслеживать наши жизненные показатели, которые будут контролироваться круглосуточно. В настоящее время ученые надеются, что для женской репродуктивной системы последствий не предвидится. Уже есть исследования, которые проверят результаты нового поколения зачатия с партнером, что не родился с этим вирусом. Это не конец, а только начало, искра. Мы будем проходить ежемесячный медицинский осмотр. И тогда возникает вопрос. Проявится ли вирус после моего двадцатого дня рождения и двадцать пятого Роуэна. Есть пятьдесят других участников исследования, которые различаются по возрасту, но нам всем придется пережить тот роковой год, прежде, чем делать выводы. Надежда на то, что будут привлечено большее количество пациентов, в ежегодное исследование, зависит от того, как первоначальные субъекты будут реагировать на лечение. Все это конечно предполагает, что формула лекарства, измененная Воном, будет делать то, что ей положено, и не все мы умрем ужасной смертью, как некоторые испытуемые в других исследованиях. И в силу деликатности и конфиденциальности всего этого, нам не разрешено вернутся в общество. У президента нет средств, чтобы держать нас всех здесь, так что, мы вернемся в штаты, где будем находиться под наблюдением врача, присвоенного нам - Вона, поскольку Роуэн и я обеспокоены.

Я вернусь к привычной для себя роли заключенной, только на этот раз незамужней. По крайней мере, у Роуэна не будет столько свободы, чтобы уничтожать лаборатории. Ему придется забыть своих друзей, но он даже не упоминает о них. Может быть, поэтому Би смотрела на меня с таким презрением – она знала, что ради меня Роуэн отказался бы от любой жизни, которую он строил в другом месте. Роуэн – это тот, кто говорит мне все это. Он говорит негромко, терпеливо, когда я сижу на подоконнике и смотрю на лодки с разноцветными парусниками в океане. Я не притронулась к ужину, который давно остыл на моей тумбочке. Я не задаю никаких вопросов и не даю понять, что слышу, что он мне говорит. Я смотрю на несовершенных людей несколькими этажами ниже, которые живут несовершенной жизнью, и думаю о том, сколько десятилетий пройдет, пока весь мир восстановится. Я думаю о том, сколько десятилетий пройдет, прежде чем у кого-то появится еще одна идея сделать мир совершенным и уничтожит его полностью.

- Рейн, пожалуйста – просит Роуэн. Он сидит на стуле рядом со мной. – Ты должна заботиться о себе. Однажды утром, после смерти наших родителей, он запретил мне кукситься, отбросив мои одеяла подальше от меня. Холодный воздух заставил меня вздрогнуть. « Я не буду кормить тебя с ложечки» сказал он. Но мне кажется это то что он делает сейчас – заставив меня принять эту новость в надежде, что он вылечит это неизлечимое горе, которое я чувствую. Это не похоже на него слово «пожалуйста».

Я замыкаюсь в себе на некоторое время, а затем говорю:

- Ты помнишь, когда мы были детьми, мы смотрели на небо и притворялись, что можем увидеть планеты? Ты говорил, что Венера - женщина, с огненными волосами. Я говорила, что по Марсу ползают черви.

- Помню – говорит он.

Я смотрю на небо голубое и безоблачное. Оно не кажется столь-же безграничным, как раньше.

- Я не видела Венеру и Марс очень долго. Я думаю, что они мертвы.

Я падаю набок и кладу голову на его плечо.

- Для тебя это действительно больно, смерть Линдена – говорит он, обняв меня и нежно теребя мои волосы – Но твоя жизнь не закончилась. Ты должна идти дальше.

- Ты можешь пойти дальше и сказать мне, что я слишком чувствительна. Я знаю, что ты думаешь!

- То о чем я думаю – говорит он – Заключается в том, что ты повзрослела, пока мы были врозь, но может быть, не так сильно изменилась.

- Я все еще слаба. Ты это имеешь в виду.

- Ты никогда не была слабой – говорит он – Просто сопереживающей. Я всегда беспокоился о тебе. Это опасно привязываться в этом мире к кому-либо. Кому-то доверять.

- Я не знаю, что ты можешь сделать – говорю я.

- Я ненавижу видеть тебя такой – говорит он – Разве я ничем не могу помочь?

Ты мог бы убить Вона. Ты мог бы освободить Габриэля. Ты мог бы помочь возместить ущерб который нанес нашему дому. Ты.

Эта комната, безусловно, все записала, хотя все, что я говорю:

- Нет.

Он наклоняется до моего подбородка, а затем складывает руки вокруг моего уха и шепчет:

- Я не верю тебе.

Я смотрю на него и вижу тот же взгляд в его глазах, как в то утро, когда сказала ему, что собираюсь привезти Линдена домой. Вон может быть Роуэну благодарен, а я его сестра близнец. Даже после времени, что мы провели в разлуке, он может видеть меня. Он знает не хуже меня, что у стен есть уши. Он знает, что есть что-то, что я не могу сказать. И если я знаю моего брата, то он найдет способ это выяснить.

Глава 27

Мы возвращаемся в особняк днем, воздух влажный как в душной ванне. Вон обновил мои карты-ключи, так что в дополнении к первому этажу и этажу жен, я буду иметь доступ к гостевому уровню, где остановится Роуэн. Я даже не знала, что у нас был гостевой уровень, но, по словам Вона, он на этаж ниже этажа жен. Но у нас еще будет время с Роуэном, чтобы осмотреть его новое жилье. Сейчас Вон попросил меня показать Роуэну сады, бассейн с голограммами, если захочу. До пяти часов вечера мы должны быть к ужину. Мне кажется, что мой бывший свекр просто хочет избавиться от нас на время, и хотя я не тороплюсь в эти стены, так или иначе, я должна кое-что решить.

- Подожди здесь – прошу я Роуэна, и бегу на кухню следом за Воном.

Вон останавливается в коридоре. И стоя спиной ко мне он говорит:

- Как мило дорогая, что мальчик, с которым ты сбежала, все еще жив.

Мое сердце отдается в горле.

- Габриэль не имеет ничего общего со всем этим – говорю я – Я сделала все, как вы просили.

- Да - говорит он – Так и есть. Хотя ты могла бы на какое-то время притвориться, что горюешь, перед тем, как заменить моего сына, на слугу.

Слово «притвориться» бьет меня в грудь. Вон конечно не может видеть, что моя боль настоящая. Раньше я была зла на Вона, но сейчас мне хочется хорошенько ему врезать, и я действительно думаю, что могу. Но момент удовлетворения не стоил бы последствий.

- Габриэль не замена – говорю я размеренным тоном – Он человек, и он не сделал ничего, чтобы заслужить то, что вы делаете с ним сейчас.

Плечи Вона напряжены. Я жду, что он повернется ко мне, но он не поворачивается.

- Не очень мудро с твоей стороны злить меня сейчас – говорит Вон – Я выполню свою часть сделки, но есть определенный этикет в этом вопросе.

Двери лифта открываются, и он заходит внутрь.

- Этикет – бурчу я себе под нос.

Я возвращаюсь к брату, злая, печальная и опустошенная.

- Тебе нехорошо? – спрашивает Роуэн – Твои глаза блестят.

- Давай я устрою тебе экскурсию – говорю я.

Деревья шумят в саду. Наверно, Роуз и Линден нашли друг друга в апельсиновой роще, все оранжевое, листья шуршат, опадают с веток и падают на землю, и катятся, будто играют друг с другом. Один прилипает к моему ботинку.

- Привет – говорю я.

- С кем ты разговариваешь? – спрашивает Линден.

- Я не знаю…, пойдем, я покажу тебе поле для гольфа.

Я веду моего брата через самые красивые места моей тюрьмы, которая теперь будет и его. Кажется, глупо было надеяться, что я позволяла себе думать, что буду свободной. Если это лекарство действительно помогает, возможно, я переживу Вона. Может быть тогда, я буду свободной. И что будет с Габриэлем? Сколько еще он будет оставаться в таком состоянии, пока не наступит его двадцать пятый день рождения? Когда мы добираемся до бассейна, я включаю голограмму. В стоячей воде оживаю рыбки гуппи, с тревогой передвигаясь среди кораллов. Мы сидим у самой кромки и наблюдаем за ними.

- Они, как настоящие – говорит Роуэн.

Я пытаюсь представить себе, как двое из нас, будут выглядеть с самолета Рида, две маленькие фигурки со светлыми волосами. Цвет наших глаз не имеет значения. Не имеет значения, что именно вложил в нашу кровь Вон. Все это не имеет значения. Я бы снова хотела летать. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить то головокружительное мгновение невесомости, когда я впервые почувствовала, что лечу над землей. Какое то время мы сидим тихо, но затем Роуэн говорит:

- Мы можем поговорить сейчас. Мы одни здесь. Стен нет.

- Всегда есть стены – отвечаю я.

Незадолго перед обедом, Роуэн использует свой собственный ключ-карту для доступа к лифту. Как только он добирается до гостевого этажа, я еду одна на свой этаж.

- Сесилия? – зову я, когда выхожу из лифта.

Света нет. Ее спальня пуста, одна из бутылочек Боуэна лежит на неубранной постели. Мерзкое чувство зарождается у меня в животе. Я бегу по коридору и проверяю все двери, библиотеку и гостиную. Клавиатура включена, клавиши освещены, будто ждут руки, чтобы воспроизвести мелодию. Я проверяю комнату Дженны, которая остается девственной и нетронутой. Когда я открываю дверь в свою комнату, я ощущаю знакомый запах детской присыпки, и нахожу Сесилию спящей на моей кровати. Боуэн дремлет рядом с ней. Она надела одну из рубашек Линдена, застегнула она ее неправильно, ворот расстегнут, подол доходит до ее колен.

- Сесилия – шепчу я, и сажусь на край кровати.

Она вздрагивает и открывает глаза.

- Рейн? – голос у нее скрипучий – Рейн! – она садится - Где ты была? Никто ничего не мог мне сказать. Они даже не хотели разговаривать со мной.

- Мы можем поговорить об этом внизу, за ужином.

Я хмурюсь и убираю спутанные волосы с ее лица. Она не очень хорошо выглядит. Если бы сейчас я не нашла ее спящей в моей постели, я бы подумала, что она не спала вообще, после того, как я ее оставила.

- Ужин? – говорит она – Внизу? - У нее такое выражение лица, будто она съела что-то кислое. – Тогда, это значит, что распорядитель Вон вернулся?

- Вставай – говорю я, поднимая ее с кровати – Давай приведем тебя в порядок. Мы же не хотим, чтобы Вон увидел тебя в одежде Линдена?

Я не знаю как это возможно, но она пахнет Линденом, Дженной и Боуэном, но не самой собой. Она спотыкается, когда я веду ее в свою ванную. Она садится на край ванны, смотрит сквозь меня, пока я смачиваю полотенце теплой водой и подношу к ее лицу. Она, кажется, не возражает, когда я распутываю ее волосы и расчесываю одну прядь за другой.

- Как ты хочешь, чтобы волосы были подняты вверх или оставить их распущенными?

- Он очень зол на меня?

- Кто?

- Распорядитель Вон? Винит ли он меня, за то, что случилось?

Я скручиваю ее волосы резинкой с моей руки.

- Я думаю, он винит Рида и самого себя.

- Он должен винить меня – говорит она.

- Тсс, – я завязываю ее волосы в пучок – Скоро уже ужин. Нам нужно придумать, что тебе надеть.

Она кивает, но слезы стоят в ее глазах, я не знаю, как мне выпихнуть ее за дверь.

- Ты можешь надеть одно из моих платьев, если хочешь – предлагаю я.

- Я слишком худая – говорит она – Я хочу мое желтое платье. С кружевными рукавами.

- Посмотри, что можно надеть Боуэну, а я пока найду твое платье.

Мы помогаем друг другу с молниями, я продеваю шелковый цветок в ее волосы, чтобы придать немного цвета. Она смотрит в полудреме, и когда я приглаживаю свои брови пальцами, она делает над собой усилие и улыбается.

- Готова идти вниз? – спрашиваю я.

Она задерживает дыхание на пару минут, кивает и разглаживает свое платье. Она надевала его на вечеринку в апельсиновой роще, в ночь, когда Линден украл у нее девственность. Она короче и слишком туго на груди и на талии. Она выросла из него. Мы выходим. Я ловлю свое отражение на двери лифта по пути вниз: шелковый сарафан, волосы прямые, прямой взгляд. Мы сильнее, чем думаем на самом деле. Мы были потерпевшими и свидетелями. Мы уже прощались с жизнью. Она держит Боуэна на некотором расстоянии, чтобы он не цеплялся за цветок в ее волосах.

- Ты познакомишься с моим братом – говорю я.

- Какой он? – спрашивает она.

- В основном, снисходительный.

Я хотела немного ее рассмешить, но она резко вздыхает и кладет голову мне на плечо.

- Я люблю тебя, Рейн – говорит она.

- Я знаю – говорю я – Я тоже тебя люблю.

К тому времени, пока мы добираемся до столовой, Роуэн и Вон уже сидят за столом. Глаза Вона оживляются, как только он видит нас, он не выходит из-за стола, но раскрывает руки, чтобы взять Боуэна у Сесилии. Я вижу, какое-то время она сопротивляется, прежде чем отдает Боуэна в его руки. Вон держит Боуэна на коленях в течении первых двух блюд, удивляясь как он может сидеть прямо без помощи рук, перед ним яблочное пюре и процеженный сок из моркови, каждый раз когда он ест, Вон хлопает в ладоши. Сесилия ничего не говорит, но уши у нее пунцовые.

- Сесилия – говорит Вон, когда у нас забирают тарелки с едой, к которой мы практически не притронулись – Тебе обязательно надо было одеваться так ярко к обеденному столу?

Он хочет, чтобы она чувствовала себя некомфортно. Она поднимает голову впервые за весь ужин и мило улыбается ему.

- В ближайшее время Боуэн начнет ползать – говорит она.

- Будешь? – спрашивает Вон у Боуэна – Не сомневаюсь, что ты начнешь ходить прежде чем мы об этом узнаем.

- Я научу его ходить – бормочет Сесилия себе под нос – Далеко, далеко от вас.

- Скажи что-нибудь, дорогая? – просит Вон.

- Мне интересно, что за повод – говорит она – Давно у нас не было семейного ужина.

Слово «семья» в нашей ситуации, слишком ущербно, чтобы описать все это.

- Ты так считаешь? – говорит Вон – Я хотел поговорить с тобой на прошлой неделе, но некоторые обстоятельства, случившиеся тем вечером, пошли не так, как я планировал.

Он имеет в виду, смерть Линдена.

- Я хотел сообщить, что вместе со своими уважаемыми коллегами, разработал лекарство.

- Лекарство? – говорит Сесилия.

- От вируса – говорит он – Рейн и Роуэн одни из первых участников. Оно еще экспериментальное, но я уверен, что все пойдет как надо.

Она смотрит на меня, не понимая.

- Вы здоровы? – спрашивает она – Прямо сейчас?

- Кажется – говорю я. Возможно мой брат прав, в том что я слишком чувствительная и грустная, чтобы ценить это, потому что я не испытываю ни капли волнения. Я до сих пор не решила, верю ли я в это. Вон что-то вроде мастера на скрытые мотивы и уловки.

- Доктор Эшби трудился над ним весь прошлый год – говорит Роуэн. Он пытается помочь; я не знаю что Вон рассказал ему о моей сестре по мужу, и упоминал ли о ней вообще, но думаю что Роуэн чувствует себя виноватым перед ней. Сесилия смотрит на него как на странное существо, который, каким-то чудом, забрел в ее дом. И я предполагаю, кем он может являться для нее. Незнакомец, который выглядит, как я.

- Это слишком сложно для нашей Сесилии – говорит Вон, – Она никогда не была слишком сообразительной.

Сесилия смотрит на шоколадный торт, с разочарованием. Она ничего не ела за весь вечер. Я вижу, что у нее куча вопросов, но она боится их произнести. Она все еще находится в толще горя, где даже обещание о лечении, ничего не значат для нее. Мужа, который ласково говорил с ней, больше нет, она осталась на попечении свекра, который не делает тайны из того, что она ему противна.

- Тогда, как долго ты останешься здесь? – спрашивает она меня – Как долго?

Вон смеется, держа Боуэна близко к своему лицу.

- На данный момент проект сверхсекретный. Никто из тех, кто знает о нем, не уедут отсюда. Близнецы, скорее всего, останутся в этих стенах в течение многих лет. Возможно, всю оставшуюся жизнь.

Вон зовет нас близнецами – это как-то по-другому звучит. Может быть, даже хуже. Даже Роуэн бросает недовольный взгляд, когда Вон не смотрит.

- Что насчет Боуэна? – спрашивает Сесилия.

- А что насчет него? – спрашивает Вон. Он играет с кудрями Боуэна. У него кудри как у Линдена, но он блондин и они уже переходят в оттенок волос Сесилии. Мне кажется, он выглядит так, как и должен выглядеть ребенок. Вон, со всей его генетикой, должен думать так же. Конечно, это подпитывает его ненависть к ней.

- Он будет вылечен? – спрашивает Сесилия, словно не верит в это.

- Он еще слишком молод – говорит Вон – Это исследование закрыто для младенцев, но я уверен что оно будет столь-же эффективно, когда он немного подрастет. Не так ли, Боуэн?

Сесилия не спрашивает, что будет с ней. Она уже знает.

Глава 28

- Распорядитель Вон собирается меня убить – говорит Сесилия.

Она отмокала в моей ванне целый час. Я чувствую запах соли и мыла, из ванной, я лежу на кровати, любовный роман Дженны лежит на коленях. Я пытаюсь игнорировать тот факт, что так пахло мыло, когда мы собирались на вечеринку с Линденом. Я больше никогда не возьму его за руку. Я пытаюсь забыть, что он больше никогда не придет домой.

- Никто не собирается убивать тебя – говорю я.

- Ты видела, как он смотрел на Боуэна, словно хочет, чтобы он был только его?

- Вода в ванной должно быть уже остыла – говорю я.

- Я для него только, как инкубатор для внуков – говорит она – Больше он не будет пользоваться мной.

Я слышу, как вода уходит в канализацию, когда она закрывает кран. Пока она сушит волосы, я пытаюсь сосредоточиться на странной истории мужчины и женщины; они не до конца осознают, что любят друг друга. Я не уверена, разберутся ли они со временем. Когда Сесилия падает на кровать рядом со мной, она смотрит в потолок и говорит:

- Линден ничего не знал о своей матери. Она умерла при родах. Это почти тоже, что случилось со мной на второй беременности. Возможно, это могло случиться, во время первой беременности, я была слишком слаба, чтобы думать об этом. Как часто женщины умирают во время беременности в наши дни? Мне было так тяжело рожать Боуэна, и мне было так плохо после. Ты помнишь…

- Сесилия, остановись, – говорю я.

- Ты помнишь как Вон учил меня играть в шахматы во время урагана? – говорит она – Пешка – самая мелкая фигура. Он сказал мне это. Он сидел прямо передо мной, и я видела, что я была его пешкой. А теперь, я даже не знаю, кто я. Меня нет, за исключением, когда я нужна Боуэну.

Я переворачиваюсь так, что ложусь на нее сверху, зажимаю ей рот, и наклоняюсь близко к ее лицу:

- Послушай, – говорю я очень тихо – Есть определенные вещи, которые ты не должна произносить вслух в этом доме. Теперь я здесь, и не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, так что больше ничего не говори. Поняла?

Она смотрит на меня, ее вдох тяжелый и теплый, и такое отчаянье в ее глазах, такая утрата. Но понимает ли она меня или нет, она кивает.

- Хорошо – говорю я – Давай залезай под одеяло. Нам обоим нужно поспать.

После того как мы обе лежим под одеялом, я выключаю лампу.

- Я думала, ты почитаешь мне свою книгу вслух, пока я не усну – говорит она.

Вряд ли бы она сейчас перенесла трагическую историю любви.

- Это не очень хорошая идея – говорю я.

- Мне все равно, что там – говорит она – Я просто не переношу тишины.

Я рассказываю ей собственную историю. О маленькой девочке, по имени Мэдди, которая понимает, что, хотя она всего лишь ребенок, она узнала, что этот мир ничего не может ей предложить. Она нашла способ спрятаться в собственном мире, где всегда есть музыка, мир, по другую сторону океана, где у воды нереальный синий оттенок. В этом мире есть дома и окна и когда народ просыпается и раздвигает шторы, перед ними все, что они когда-либо хотели. Это не идеальное место. Не существует идеальных мест. Но никто не заботится о совершенстве, когда можно строить замки из песка и гонять на яхтах, дети, которые рождаются, стареют и умирают в положенный срок. После она засыпает. Все, что ей нужно, это, чтобы, кто-то лежал с ней рядом, чувство защиты и приятные слова. Я та, кто сейчас не спит, голова полна жутких мыслей. В большинстве своем, на прошлой неделе, мой сон был результатом тяжелых лекарств. А сейчас, вылечили меня или нет, мне не дает покоя последние минуты моего бывшего мужа. Мне так интересно, о чем он думал, прежде чем мы приземлились обратно на землю. Я хочу знать, было ли ему больно в последние секунды, или он уже покинул свое тело, мир становился все дальше и тусклее для него, пока мы не исчезли совсем. Мы смотрели, как он умирает. Мне интересно есть ли хоть доля правды в этом слове - «Бог». Люди вспоминают о нем, только тогда, когда грустят или разочарованны в жизни. Оно подразумевает, что есть что-то, что выше нас. Больше, чем президенты, или короли с королевами, сидящие на троне. Мне нравится думать, что ест что-то большее, чем мы. Мы уничтожаем вещи нашим любопытством. Мы разбиваем их с нашими наилучшими намерениями. Сейчас мы не ближе к совершенству, чем были сто лет назад, или пятьсот. Мне хочется думать, что Линден ушел в то место, где правит Бог, даже если это означает что он просто в апельсиновой роще со своей первой любовью. Надеюсь, Линден услышит, как Боуэн смеется в саду, или, как он играет. Когда наступает глубокая ночь, я уже знаю, что не смогу уснуть. Я чувствую, что сойду с ума, если пролежу неподвижно еще хоть немного. Сесилия едва шевелится, когда я отодвигаюсь от нее и встаю с кровати. Я тихо прокрадываюсь к лифту и жму на кнопку, которая везет меня на первый этаж. Снаружи прекрасная ночь, теплая и звездная. Жужжат и стрекочут насекомые, дав почувствовать, что трава под моими босыми ногами, живая, когда я иду в апельсиновую рощу. Я не знаю, почему я пришла сюда. Я думала, я надеялась, что ночь хоть чем-то, будет отличаться от дня. Я надеялась услышать шепот или узнать секреты мертвых. Я надеялась на что-то высшее. Но когда я слышу шаги позади себя, это не призрак, он говорит:

- Не поздновато для прогулки?

Вон выходит из тени ветвей на лунный свет. Обычно есть что-то грозное в его присутствии, но сегодня, он просто отец, который навещает своего сына у безымянной могилы.

- Я не могла уснуть – говорю я.

- Тебе надо отдохнуть – говорит Вон, – Я распоряжусь, чтобы тебе в комнату принесли снотворного.

- Спасибо – говорю я – Но с меня достаточно лекарств.

Он смеется, и на этот раз, ничего темного в этом нет. Это печаль и поражение.

- Я был приятно удивлен в этот вечер тем, как сильно вырос мой внук – Даже если я вижу редкие черты его отца, есть что-то обнадеживающее в детях. Это счастье, видеть, как они растут. Я скучал по нему.

Он шагает под апельсиновое дерево и протягивает руку, чтобы коснуться ветки, а потом говорит:

- Мне бы хотелось, чтобы моя внучка была здесь. Сейчас она бы уже говорила. Я бы водил ее на прогулки и научил таким вещам, о которых обычные дети даже не знают. Может быть, я рассказал бы ей, как много еще стран по-прежнему существуют. Я бы пообещал ей свозить ее туда, куда она бы захотела, когда подрастет.

Он говорит про единственного ребенка Роуз и Линдена. Самое страшное то, что я ему верю.

- Почему вы просто не оставили его в живых? – спрашиваю я. Нет больше лжи, мы оба знаем, что ребенок родился не мертворожденным. Ветки шуршат, Линден и Роуз ждут его ответа.

- Любопытная вещь, уродливые дети – говорит Вон – Никогда не знаешь проживет он один день или один год. Нет никакой уверенности, что он будет говорить, или, что он с трудом будет писать. Моя внучка не была ребенком своих родителей, о котором они мечтали. Она обречена была быть не более, чем разбитое сердце для них обоих.

- Это было не ваше решение – говорю я – И не ваш ребенок.

- Линден был моим ребенком – огрызается Вон – Все что было связанно с ним меня беспокоило. Если бы он успел влюбиться в этого ребенка, только, чтобы потом его потерять, это бы сломало его.

Возможно, так и есть. Может быть. Но, так или иначе, он был сломлен. Он был так потрясен этой утратой, настолько разбит, что каждая частичка любви Линдена к его сыну, была наполнена чувством вины, что он привел его в этот мир, где ничто не длится столько, сколько должно.

- Существуют различные виды пороков – говорит Вон – У моей внучки был тяжелый порок. Но у твоей старшей сестры по мужу он был незаметен.

- Дженна? – говорю я.

- Да, дорогая.

Маленький кусочек веры моему бывшему свекру тут же исчезает. Должно быть, он очень высокого мнения о моем интеллекте, если надеется, что я что-то такое разглядела в Дженне.

- Дженна не была уродливой – говорю я – Она была идеальной.

- Она была убедительной – говорит Вон – Когда мой сын выбрал ее из многих, моей первой мыслью было, что ее функции будут дополнением к ее красоте, когда у нее появится ребенок. Но эта мысль была недолгой. Перед тем как выйти замуж за моего сына, вы прошли медицинский осмотр, и вот когда я понял, что она совсем не такая идеальная внутри, какой была снаружи.

Я чувствую себя больной. Я не уверена, что хочу это слушать, но все равно слушаю, потому что она была моей сестрой по мужу, и потому что, нет никого, кто рассказал бы мне ее тайны.

- Ее матка была столько репродуктивна, как комок рубцовой ткани. Она никогда не смогла бы родить детей. – Говорит Вон – Я хотел найти ей другое применение. И какое-то время я так и делал, не так ли? Одно из лечений оказалось фатальным. Я, возможно, спас бы ей жизнь, если бы только она не была такой назойливой. Мои усилия сохранились для чего-то более важного.

Как интересно. Оказывается, Дженна была большим секретом. Хотя, я уверена, одним из многих.

- Габриэль был вовлечен в это? – спрашиваю я.

- Не очень – говорит Вон. Он отходит от апельсиновой рощи, и я следую за ним. – Я говорю каждому из моих служащих, необходимые детали для их конкретных задач. Я никогда не отражаю полную картину.

- Тогда, что с ним будет? – спрашиваю я, идя с ним в ногу. – Вы получили от меня то, что хотели. Я сотрудничала.

- Да, я хотел спросить тебя об этом – говорит он – Что ты увидела в нем? Что он дал тебе, чего не мог дать мой сын? Или это было просто романтично, сбежать со слугой?

- Я хотела, чтобы он познал свободу – говорю я – Это не то, что он мог бы дать мне. Это то, что он мог дать только себе.

- Свобода – говорит Вон – У моего сына был один маленький глоточек свободы, не так ли? Перед тем, как он умер? Всю жизнь я держал его в безопасности, и он только взял один, один момент в конце своей жизни. – Я вижу, что он колеблется. Он ужасный человек, но когда его последний сын лежит в земле, он, прежде всего отец. – Свобода – это опасно – заканчивает он.

Конечно это так. Жизнь Роуз с матерью на карнавале могла быть опасной. И живя Сесилия как сирота, и жизнь Дженны с сестрами в алом районе, и моя жизнь в Манхэттене. И Линден был бы до сих пор жив и здоров, если бы оставался на земле, но наша безопасность, сродни животному в клетке. Есть предел тому, сколько людей могут существовать без свободы. Полет в самолете, был большей свободой, чем Линден испытал во всей своей жизни. Хочется верить, что это чего-то стоит. Я верю, что это чего-то стоит. Если Вон и хотел сказать больше, то это затерялось с его резким вдохом. Он останавливается и поворачивается посмотреть на апельсиновую рощу, ее листья серебряные и черные в лунном свете, оранжевый, только мутный обрывок яркости. Тут я понимаю, что это был не просто вдох. Это был всхлип. Может быть это мое личное горе, затуманивает мой рассудок, но я верю что Вон человек. Он больше ничего не говорит, и я думаю, он хочет остаться наедине вместе со своим сыном. После того как я отхожу от него, громкий выстрел в воздухе, заставляет меня подпрыгнуть. Что-то шуршит в апельсиновой роще, и это не призрак. Вон прижимает свою руку к груди, и тогда я вижу темное пятно крови на его рубашке. Еще один миг и он падает на землю, глаза открыты в удивлении, и не мигают. Я слишком испугана, чтобы кричать. Шаги идут ко мне, и когда становятся ближе, я вижу в лунном свете, рыжие волосы моей сестры по мужу. Я вижу открытую сумочку на ее бедре, пистолет в ее руке, ее непоколебимый взгляд, когда она смотрит на то, что сделала. Она ставит пистолет на предохранитель, как ее учили, и опускает его, я вижу на нем поддельные изумруды на ручке, пистолет Мадам. Ее нижняя губа начинает дрожать. Она сжимает губы и смотрит на неподвижное тело Вона, либо чтобы убедиться, что он умер, или может, потому что не может отвести взгляд.

- Сесилия – я кладу руки на ее плечи, и она смотрит на меня. Она пытается что-то сказать, но у нее ничего не выходит. Как она может объяснить? Каких слов было бы достаточно? Та пустота, когда умер ее не рождённый ребенок. Апельсиновая роща, где похоронен ее муж. Мир, который не может ей ничего обещать. И я понимаю. Вону было бы недостаточно, моей крови. Ему было недостаточно того, что Сесилия подарила ему внука и чуть не умерла, чтобы родить второго. Ему было недостаточно, когда Дженна умерла, или, когда Роуз была так больна, что сопротивлялась его попыткам спасти ее. Мы были его одноразовые вещи. Преподнесены ему, как скот. Лишенные того, что делало нас сестрами, дочерями или детьми. У нас не было ничего, что он мог бы взять у нас: наши гены, наши кости, наши матки, чтобы когда-нибудь его удовлетворить. Не было никакого другого способа, чтобы мы были свободными.

Глава 29

Она хотела сделать это очень давно. Но Мадам единственная кто вложил пистолет в ее руку. Мадам смотрела на Сесилию и видела в ней последнюю из жертв Вона. В ее глазах она видела силу. Они шептались в разноцветных палатках. На прощание они обнялись и пожелали друг другу всего хорошего, никто не знал, что скрывает безобидный кошелек цвета фуксии. Она очень долго рассказывает мне о Мадам, она признает, что если бы Линден был еще жив, об убийстве Вона, можно было бы только мечтать; она знает что это не то, что он хотел бы. Она говорит, что когда ее муж был с отцом, он был против насилия и обмана. Он не хотел бы еще одной смерти. Но без Линдена она уверенна Вон собирался убить ее, если бы она ничего не предприняла в ближайшее время, это было бы слишком для нее, если бы Боуэн остался сиротой. Возможно, она недостаточно смела, но она шантажировала слугу, заставив его дать ей ключ-карту, и последовала за мной на улицу. Она только собиралась со мной прогуляться, ей было слишком страшно спать одной наверху. Но потом она увидела Вона и спряталась. Она слышала, что он говорил о Дженне. Мы сидим на батуте в темноте, и она заканчивает словами:

- Я должна была – она дрожит. В лунном свете ее глаза темные и беспокойные.

Я считаю, что она смелая. Я бы никогда бы не поверила, что она на такое способна. За всю ее жизнь, ее никто не слушал. Я кладу руку поверх ее. Утром, ворота лотоса широко открыты. Пистолет с изумрудной ручкой лежит в траве, вытерт начисто от отпечатков пальцев. Известный доктор лежит мертвый в нескольких фунтах от оружия, убившим его. Это имеет смысл. Он стал членом президентской элиты. Не было бы конкуренции. Не было бы ревности. Есть люди, которые сходят с ума в своей горячности в исследованиях, замкнутые и обиженные.

Сесилия и я играем в шахматы в библиотеке: мы не должны об этом знать. Мы ждем завтрак. Ее пальцы дрожат, когда она берет пешку, она гораздо более компетентная в этой игре, чем я, но ни один из нас, не смотрит на шахматную доску.

- Я видела твоего брата в новостях – говорит она – Но увидев его в лицо, я не была готова к тому, как сильно он будет похож на тебя. Это меня потрясло.

Я смотрю, как она ставит одну из пешек в клетку.

- Бьюсь об заклад, ты чувствуешь, что кому-то нужна – говорит она – У меня никогда не было братьев или сестер. Это должно быть приятно.

- У тебя были сестры – говорю я.

Она поднимает голову, не в состоянии даже улыбнуться, у нее не осталось сил, но я знаю, что мои слова дошли до нее. Нервный служащий врывается в комнату, не зная, что делать, как объяснить катастрофу с распорядителем. Без распорядителя и без коменданта, она не знает, как быть. Мы говорим ему, что у Вона есть живой родственник. Брат. Мы говорим, где он живет и как можно с ним связаться. Несколькими этажами ниже нас, лежит Габриэль, медленно приходит в себя после лекарств. Его сознание медленно пробуждается. Элли знает, как ухаживать за больными, и у нее есть доступ в подвал. Когда приезжает Рид, Сесилия и я бежим к кухонной двери, чтобы встретить его. Впервые за десять лет, он, наконец, был приглашен, в реконструированный дом своего отца. Мы не должны объяснять. Он видит в глазах Сесилии, что она причина смерти его брата. Может быть, он уже знал, что она способна на такое, когда он учил ее спускать курок. Когда она обнимает его, она наконец, начинает плакать.

-Все хорошо, малыш - говорит он. На мгновение ее ноги отрываются от земли, она держится крепко – Все будет хорошо.

Глава 30

- Осторожно – говорю я, ставя поднос на тумбочку, когда Габриэль пытается встать. Я снова укрываю его ноги одеялом – Ты не должен вставать.

- Тоже самое, я могу сказать про тебя – говорит он, но принимает поцелуй, который я оставляю на его губах.

- Я в порядке – говорю я – Я сделала чай. И ты … - я тычу ему в грудь, подталкивая его к спинке кровати – Тебе надо это выпить.

Его глаза рассматривают мою шею, а потом он шепчет:

- Хорошо.

Он хочет спросить. Все ли у меня в порядке, но не спрашивает. Это сделает только хуже. Я должна сделать все, чтобы мои глаза оставались сухими. Быть занятой помощью.

- Это ромашка – говорю я - Она поможет тебе уснуть. Мне кажется это как эффект плацебо, хотя все возможно.

Глаза его сияют, такие яркие и синие, как вода вокруг Гавайского острова, когда я смотрела на него с самолета. Щеки порозовели, я прослеживаю заметную вену на запястье, которая исчезает на полпути до его предплечья. Когда мы живем, жизнь поглощает нас. Но когда мы умираем, все цвета и эмоции уходят так быстро, как будто больше не могут оставаться и тратить на нас время впустую.

- Рейн … – говорит Габриэль, в то же время, что и я говорю – Я хотела спросить тебя…

Мой кулак сжимается под его рукой.

- Иди – говорит он.

- Я хотела спросить тебя, что случилось той ночью, когда Вон нашел меня у Клэр, – говорю я наконец, встречаясь с его глазами – Это хорошо если ты не хочешь об этом говорить, и возможно, это не имеет значения, но я все эти последние месяцы думала, что случилось после моего ухода. Я подумала, было бы не плохо, закрыть хотя бы одну главу.

- Я проснулся, а тебя не было в постели – говорит он – Я пошел искать тебя.

Свободной рукой он берет чашку с чаем, и делает глоток. Пар клубится вокруг ободка чашки, когда он выдыхает.

- А потом Вон без сомнения отключил тебя – говорю я думая о шприце, который он воткнул в мою руку, об ощущении боли, а затем темнота.

- Нет – говорит Габриэль – Распорядитель Вон ждал на тротуаре. Он знал, что я буду тебя искать. Ты была на заднем сидении. Я видел тебя больной, пока мы были у Клэр, но такой никогда. Он сказал мне, что ты бы умерла, если бы он не приехал за тобой.

- И ты поверил ему – говорю я.

- Конечно, я ему поверил. Разве, это не оказалось правдой?

- Но он угрожал тебе? – говорю я – Ты знал многие его секреты, Вон говорил мне. Он сказал тебе, что ты должен вернуться?

- Может, так было бы лучше, если бы я отказался – говорит Габриэль – Но я не отказался.

- Ты поехал – говорю я, и только когда слышу гнев в своем голосе, осознаю, как меня это расстроило. – Охотно. После таких усилий, чтобы сбежать отсюда.

- Я хотел избавиться от него – говорит он, и поднимает палец – Но если только он отпустил бы тебя. Я сел рядом с тобой на сиденье, и ты положила голову мне на колени. Неужели ты думала, что я оставил бы тебя.

- Посмотри, что из этого вышло.

- Чай в постель, и ты здесь передо мной – говорит он – Это было ужасное решение, я признаюсь, но я сделал бы так снова.

Невозможно устоять перед его улыбкой. Однажды после пробуждения от комы он выглядел очень хорошо. Похоже, сильнейшие лекарства Вона отнимают волю к жизни.

- Я еще не прекращала злиться – говорю я, мои слова звучат невнятно, когда он меня целует.

- Прекрати все усугублять – говорит он, и целует меня, снова и снова, пока я не прекращаю сопротивляться, и не падаю в его объятия. Его пальцы движутся вверх по моей шее и по моим волосам, подавляя нервозность, я замираю и перестою дышать. После всех месяцев без него, моя кровать хранит аромат Линдена, я ложусь на его подушку.

- Рейн? – говорит Габриэль.

Я сажусь. У меня болят глаза.

- Я должна приготовить ужин – говорю я – Сесилия и Роуэн наверно, еще не ели, и ты тоже должен поесть нормальной еды. Я уверена, твой желудок с этим справится.

Он собирается что-то сказать, но я уже на ногах, прежде чем он успеет что-либо сказать. Я целую его в лоб и спешу прочь. В зале запах ладана, Сесилия зажгла палочки. Кухня пуста, когда я туда вхожу, но стоит лишь немного пошуметь, шеф- повар хлопает меня деревянной ложной и велит держаться подальше от ее ингредиентов. Она приготовит все, что я захочу, если я уберу свои волосы подальше. Хотя, никто ничего не ест. Роуэн пошел прогуляться по саду, и когда я приносу ужин в комнату Сесилии, она делает вид, что спит. Я ставлю тарелку на ее тумбочку, целую ее в лоб, закрываю дверь и выхожу. Габриэль не давит на меня. Я рассказываю ему о Гавайях, и он прислушивается. Мы не обсуждаем тот факт, что Вон не единственный, и не говорим о том, что случилось с моим братом, или о том, что случилось со мной. Мы говорим только о цветах, о мигающих огнях, и как с высоты выглядит гигантский океан. Мы держимся подальше от таких слов, как «вылечить» или «надежда». Надежда особенно жестока. Когда я закрываю глаза, я вижу, как меняется светофор, и треугольные паруса скользят по воде. Габриэль убирает волосы с моего лба, когда я кладу голову ему на грудь. Так я рассказываю ему об этих прекрасных вещах, и я не заслуживаю ни одного из них.

- Это моя вина, что Линден мертв – говорю я – Он был на моем месте. Я даже не знаю, почему позволила ему, он смотрел на это место с ужасом.

- Если он сел, то это было не твое место – говорит Габриэль – Рейн, посмотри на меня.

Я открываю глаза и наклоняю свое лицо к нему. Мое видение размыто, и я понимаю, что плачу, в горле пряный вкус. Габриэль притягивает меня к себе и крепко обнимает. И я тоже обнимаю его, потому мне это нужно как дыхание. Я все еще жива и не знаю насколько долго и за что. Я вздрагиваю и всхлипываю и чувство вины и боли настолько тяжелы, но не столько, чтобы остановить биение моего сердца. Чувство не может убить тебя. Это то, что я сказала Сесилии. Это то, что я говорила сама себе много раз.

- Он бы не хотел, чтобы ты так страдала – говорит он – Я не очень хорошо его знал, но я в этом уверен.

- Это потому, что он был лучше меня – говорю я – Он никогда бы никого не обидел. Я не хотела причинять ему боль. Я только хотела уехать домой, а вместо этого все перевернула с ног на голову. Я убила его.

- Ты этого не делала – говорит Габриэль. Больше он ничего не говорит, потому что я начинаю рыдать, и он знает, что я не в том состоянии, чтобы слушать его. Он потирает спину и говорит невероятные вещи. Он говорит мне, что я сильная и что я заслуживаю быть здесь. Он говорит мне, что я никогда не останусь одна. Когда день переходит в ночь, я не сплю, мечтая о мире, на который смотрю через окно самолета. Я пытаюсь найти Линдена, но его нет не на переполненном пляже ни в сверкающем океане. Я хочу услышать его голос, но слышу только шепот Габриэля, заполняющий облака они становятся розовыми, когда садится солнце.

- Я люблю тебя с того дня, как украл этот Атлас для тебя – говорит Габриэль, потому что думает, что я сплю.

***

Дверь скрипит и приоткрывается, пробуждая меня ото сна. Сесилия робко заглядывает в проем.

- Я стучала, но ты не отвечала – говорит она – Там внизу человек, хочет поговорить с тобой и твоим братом.

Даже прежде чем мне окончательно проснутся, сердце пускается вскачь.

- Чего он хочет?

- Я не знаю, но он груб – говорит она – Он ничего мне не сказал. Просто требовал поговорить с тобой.

Она бросает взгляд на Габриэля, спящего рядом со мной, но выражение ее лица не меняется.

- Я сейчас спущусь – говорю я.

Как только она уходит, Габриэль не открывая глаз говорит:

- Я слышал, как она ходила по коридору всю прошлую ночь.

- Для нее это самое ужасное время – говорю я.

- А что насчет тебя? – спрашивает Габриэль.

- Меня? Я хорошо спала прошлой ночью.

- Я не это имел в виду.

- Я знаю – говорю я, выбираясь из постели, смотрю на свое отражение в зеркале и собираю свои волосы в хвост. – Я не готова говорить об этом. Ты здесь, я здесь, мой брат и Сесилия и Боуэн здесь. – Я приглаживаю свою рубашку и джинсы – Сейчас я просто хочу быть благодарной за все, что у нас есть, если ты не возражаешь.

Он слабо улыбается.

- Может быть за завтраком, я расскажу тебе, что было до Мадам. Но я гарантирую, что в большинстве своем это не то, что ты хочешь услышать.

Я улыбаюсь ему и выхожу за дверь. Человек, который ждет меня, чтобы поговорить, является официальным лицом ученого доктора Слэша, который был назначен для меня и Роуэна, для прослеживания за прогрессом, и сопровождать нас на ежемесячный медицинский осмотр на Гавайях. Он не будет жить с нами, а будет только следить за жизненно важными органами через наши устройства слежения. Получается, что не было никаких правил для нас, чтобы жить только здесь, это было придумано Воном, чтобы нас удержать. Пока все это конфиденциально, мы, как он выразился, вольны идти куда хоти, при условии, что мы будем здесь, когда придет время для ежемесячного полета. Я бы просто сразу вырезала следящее устройство из моего тела и покончила с этим, но Сесилия выходит из своего укрытия в коридоре и набрасывается с вопросами о том, что она может сделать, чтобы участвовать в исследовании. Она настаивает, что была протеже Вона, что он хотел включить и ее, как только будут набраны новые испытуемые. Хотя это неправда, Роуэн и я охотно соглашаемся. Нет никаких причин подозревать, что доктор Вон не планировал спасти другую свою невестку. После того как мужчина уходит и Сесилия идет к себе на верх, мы с Роуэном сидим за кухонным столом.

- Почему доктор Эшби так сильно ненавидел Сесилию? – спрашивает он.

- Он сказал тебе, что ненавидел ее?

- Нет, не говорил. Я предположил это, потому, как он обращался с ней в ту ночь, когда мы все вместе ужинали. И что он никогда не выражал никакого интереса в попытке вылечить ее.

Я смотрю на свой чай, который давно остыл.

- Я думаю, это была ревность – Много яду она натерпелась от Вона, возможно, самое худшее было, притворство, что он любит ее. – Линден наконец-то начал взрослеть. Он принимал решения, которые не имели ничего общего с желаниями его отца, и по большей части, она была причиной. Он выбрал ее вместо отца.

Роуэн кивает и смотрит в чашку. Я не знаю, имеет ли смысл мое объяснение для него. Он знает Вона только, как блестящего врача. Он не знает о всех кровавых делах этой семьи. И часть меня, не хочет запятнать образ героя, потому что дело в том, что все мы живы не благодаря этому человеку.

- Когда-нибудь я расскажу тебе все – говорю я.

- Думаю, мне понравится – говорит он.

- Нет – говорю я – Я уверяю, тебе не понравится.

Глава 31

Почти через год, есть продвижения в исследовании и Сесилия может зарегистрироваться. Габриэль присоединяется к ней. К тому времени эксперименты в подвале Вона закрыты. Мы обыскали каждую комнату, но пока нашли только оборудование, и ни одного тела. Я решаю, пусть будет так, есть вопросы, на которые я не хочу услышать ответы. Рид поработал с системой ключ карты и открыл целые комнаты и уровни дома, которых я не видела прежде. Он заполняет их странными и чудесными вещами. Он превращает целое крыло в подвале, в парник. Сесилия и я остаемся в своих старых спальнях и все еще называем себя сестрами по мужу, а иногда просто сестрами. Сесилия наконец решает, что комната Дженны идеально подойдет для Боуэна. И комната нашей старшей сестры оживает после долгого времени простоя, и выглядит совершенно по-новому. Роуэн понимает, что Сесилия спустила курок. Он ясно дал понять, что он на нашей стороне. Но он по прежнему утверждает, что Вон, не смотря на разорения и разрушения – это тот, кто в конечном счете спас нас. Он прибегал к крайним мерам, потому что считал, что спасает мир. Я все еще не решила, может ли мир быть спасен, но ходят разговоры среди нас, кто участвует в исследовании. Формула Вона для лечения обязана добраться до остальной части страны, если лекарство работает. Габриэль остановил свои попытки понять Вона. Он говорит, что мы должны двигаться дальше и я согласна. Мы больше не говорим о мести или горечи. Мы не забыли наших потерь, но мы перестали их считать. Есть так много интересного, чтобы жить. Нам по-прежнему не разрешается разглашать об исследовании другим странам, но это только пока. Но президент Гилтри, участникам исследования, иногда разрешает посещать его личный Гавайский пляж. Оттуда мы можем слышать движение. Мы можем чувствовать притяжение процветающего мира, что возможно, когда-нибудь, мы к нему присоединимся. Надежда наиболее ощутима именно там, и иногда Габриэль и я отделяемся от других. Мы входим в воду так далеко, как можем, только когда мы одни, мы говорим друг другу о любви, будто это далекий город. Вспомнив адрес детского дома Грейс, я посылаю сообщение Сайласу об исследовании. Он принимает участие в исследовании в этом же году, и чувствует симпатию к моей сестре по мужу. Каждый день она все больше превращается в женщину, становится прекрасной и очаровательной. Она принимает ухаживания Сайласа с досадой, но иногда ему удается вытянуть из нее улыбку или смех.

- Будь осторожен с ней – говорю я ему однажды днем, когда мы прогуливаемся на мелководье – Я знаю, как ты обходишься с девушками.

Он плескает океанской водой в меня.

Сесилия тоже ни в чем не уверена, как и я. Она по-прежнему носит кольцо и считает, что Линден всегда будет ее единственной любовью. Но может быть, однажды, это изменится, ведь все уже начинает меняться вокруг нас. Я до сих пор не определилась. Я до сих пор не верю, что буду жить достаточно долго, чтобы узнать, что значит любить, так как любили мои родители. Утром моего двадцать первого дня рождения, я проснулась с чувством, что все возможно в этом мире. Вот и в то утро Сесилия врывается в мою комнату с альбомом Линдена в руках и рассказывает мне свой грандиозный план. Чтобы была жива память о Линдене, она хочет построить один из его спроектированных домов. Каждый день мы ищем способ оживить Линдена. Это особенно важно сделать для Боуэна, который не помнит его. У Сесилии исключительная память на детали, она может вспомнить даже незначительные моменты. Иногда, сидя у себя в комнате, она записывает воспоминания, так чтобы никогда не забывать. А иногда, поздно ночью, она приходит ко мне, не в состоянии уснуть, опасаясь, что от нее что-то ускользнуло. И мы записываем воспоминания вместе: как он держал блокнот для эскизов под углом, и его короткие расстроенные вздохи, когда он стирал линии, и какими черными были его волосы, но потом солнце делало их яркими. Я помню то, что не может вспомнить она, именно поэтому мы все еще остаемся сестрами, а он по-прежнему остается нашим мужем, это всегда будет связывать нас.

У Рида тоже есть воспоминания. Он рассказывает нам о тихом, любознательном мальчике, который хотел знать, из чего были сделаны вещи, который строил дома из старых книг и башни из карт. Он рассказывает истории, которые заставляют нас смеяться, а еще больше, плакать. Я не думала, что Рид начнет так быстро строительство дома, но в один прекрасный день Рид начал его строить и больше не останавливался. Однажды он нанял подрядчиков, благодаря им он построился так быстро. Я помогаю там, где могу, и Сесилия гарантирует, что сведения являются точными. Пошаговые числа. Пряничная отделка.

- Может, это позволит нам некоторое уединение – говорит Габриэль, и я разрешаю ему меня обнять.

Мы помогаем Боуэну с рисованием, и хотя ему только четыре, он терпеливо выводит линии. Сесилия уверена, он вырастит, чтобы сделать что-то великое, что повлияет на мир. Она не позволит ему тратить ни секунды своего потенциала, потому что иметь возможность расти и жить – это дар. Каждый новый год, каждый новый день, это шанс сделать что-то большее. Я пытаюсь напомнить ей, что она сама еще молода. Мы все, еще молоды. Как только дом будет построен и Боуэн подрастет, мы отправимся в путешествие. Мы увидим все то, что, как мы думали, существовало только в книгах. Мы залезем на гору, и будем прыгать с парашютом с самолета, посетим реку, которая носит мое имя. Роуэн считает, наши родители всегда знали, что мы это увидим, они знали, что когда-нибудь мы ее найдем. Мы будем выжимать каждую секунду из нашей жизни, потому что мы молоды, и у нас есть еще много лет впереди. Мы будем расти, пока не станем смелее. Мы будем расти, пока не состарятся наши кости и не появятся морщины, и наши волосы не поседеют, до тех пор, пока наши сердца не перестанут биться.

КОНЕЦ

Благодарности

Письма благодарности - это, почти так же сложно, как и написание самой книги. Потому, что как я могу отблагодарить людей, которые полностью изменили мою жизнь? Я как то подумала отблагодарить мини дерево «бонсай», чьи цветы напоминали мне о садах окружающие особняк. Я узнала, что эти деревья недолговечны, (вы наверняка об этом знаете) и что слова остаются лучшим способом сказать «спасибо».

Всегда спасибо, моей семье за их бесконечную поддержку, любовь и ободрение. Особенно моих родителей, которые никогда не пытались отбить мои идеи, когда я из всех сил пыталась найти свой путь. Я благодарна детям, которые заставляют меня смеяться, кто останавливается, чтобы подобрать мокрые осенние листья и интересные породы, которые рассказывают мне глупые истории и заставляют меня радоваться и жить. Спасибо так же моему дяде Тони, который рассказал мне про оружие, сигары и другие вещи, которые заставляют Линдена нервничать.

Спасибо Гарри Ламу, профессиональному всезнайке, за чтение этого рассказа по фрагментам, который исправлял и лечил. Спасибо прекрасной и глупой Бет Ревис. И мудрецу Эми Картер, которая знала, как сделать лучше, когда я не могла. Благодарю Тахиру Мафи, чей дух и слова являются просто утонченной музыкой для моей души. Спасибо миллион раз моему редактору Александру Куперу, который в дополнении ко всему, что делают редакторы, развлекался моими телефонными звонками, пока писалась эта книга, и который всегда знает, что сказать. Спасибо Лизи Бромли, экстраординарной личности, всем гениям вокруг меня в красивых обложках. Али Смиту, блестящему фотографу. Спасибо тем, кто регулярно ездит на лифте на этаж, где располагаются Саймон и Шустер. Посетить этот этаж, чтобы понять, как выглядит любовь к истории. Спасибо замечательной Хизер Шапиро и весь коллектив. Спасибо моему агенту Барбаре Пойл.

К счастью слова более долговечны, чем растения в горшках, а так как эта история вошла в мир, и тратит свое время на прилавках магазинов, пусть все узнают, что эта история является продуктом большой любви, множеством телефонных звонков, множеством слез, множеством смеха и азарта. Три года писалась эта история, в жизни каждого человека многое изменилось, демонстрируя нам похороны, свадьбы, дни рождения. Преодоление страха. Моменты жестокого отчаяния. Моменты сияющего солнца. Эта история была с нами постоянно. Это путешествие мне не пришлось преодолевать в одиночку. За это, и за все спасибо.

Content

Лорен Де Стефано
Разрыв

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Благодарности