Валентин Гринер

ВЫШЕ ПОЛЯРНОГО КРУГА

Повесть, очерки

И ШАЛЬ С КАЙМОЮ

(Повесть)

В составе механизированного звена лесорубов Володя Сидельников занимал должность вальщика. С бензомоторной пилой «Дружба» Володя состоял в хороших отношениях. Можно сказать, любил свой инструмент. «Дружба» пела на разных тонах, зависящих от степени твердости древесных пород и некоторых других показателей технологического процесса, именуемого лесоповалом. Кроме способности ласкать слух, «Дружба» была по душе Сидельникову еще и потому, что приносила высокие заработки, стабильные премии и периодические награды морального плана.

Короче говоря, Володя Сидельников был доволен жизнью. Тайгу он пилил хорошо, талантливо, с размахом. Он мог и хотел делать это еще лучше, но время от времени его подводила все та же «Дружба». Случалось, возьмет она высокую ноту, перейдет на фальцет и вдруг… порвется главная струна, именуемая пильной цепью.

По закону подлости цепи чаще всего рвутся: а) во второй половине рабочего дня, когда еще не сделана сменная норма; б) в конце месяца, когда не хватает каких-то ничтожных кубов до премиальной высоты; в) в конце квартала, когда подходит время итожить результаты соревнования между звеньями, бригадами и участками; г) в конце зимнего сезона, когда снег превращается в холодец, и на пути механизированного лесоруба возникает множество трудностей, опять же ставящих под угрозу срыва…

Последний срыв произошел у Володи Сидельникова в самый разгар лесной страды, когда только вали да вали, да изредка коси глазом в сторону: не вырвался бы вперед сосед, не захватил бы сосед позицию ведущего.

И вот в такой ответственный момент порвалась цепь бензомоторной «Дружбы» Володи Сидельникова. Заменить ее и продолжать дело в прежнем ритме — пять минут времени. Но не оказалось под рукой замены. Эта деталька портила нервы не только Сидельникову — другим «дружбистам» тоже, поскольку она, эта деталька, отвоевала себе прочное место в ряду жизненно необходимых предметов, именуемых у снабженцев «дефицитом»…

Итак, струна лопнула. Володя в сердцах бросил «Дружбу» в снег, взял палку, подпер палкой елку, чтобы под воздействием стихийных сил подпиленная елка не завалилась, куда не положено по технике безопасности, сказал несколько непечатных словосочетаний в ничейный адрес, запрыгнул в кабину подвернувшегося лесовоза и взял курс на контору участка.

Он резко распахнул дверь кабинета начальника участка товарища Козюбина и некоторое время картинно стоял в проеме, дожидаясь приглашения войти или предложения выйти. Но, встретив приветливый взгляд Козюбина, двинулся вперед, небрежно подбрасывая на ладони порванную цепь, свернувшуюся змейкой.

— Степан Петрович, до каких же пор будем мы терпеть эту свистопляску?

С грубой ладони Сидельникова на стол начальника сползла клепаная-переклепаная, точеная-переточеная цепочка.

Козюбин даже не глянул на нее, отвернулся.

— Сядь, — велел он рабочему. Сидельников сел. Степан Петрович зачем-то сунул палец в левое ухо и долго ковырялся там, затем еще дольше сосредоточенно разглядывал этот палец, сведя к переносице клочковатые брови. — Нету, — произнес он наконец.

— А на других участках люди работают нормально. Достают, — компетентно и укоризненно сообщил Сидельников.

— А ты что же не достанешь? — Изрытое оспою лицо начальника участка застыло в болезненной гримасе.

— Это не мое дело, — отрезал Сидельников. — Вы мне предоставьте исправный инструмент, а потом спрашивайте кубики.

— У тебя, помнится, мотоцикл есть? — проговорил Козюбин после паузы.

— Имеется на вооружении.

— Где ты достаешь для него дефицитные запчасти? — Козюбин выжидательно сощурил один глаз.

— Где придется, там и достаю. А что?

— Без лимита, значит, обходишься. Так, так… Без лимита… А у меня, товарищ Сидельников Владимир, все по плану. Кончился квартальный лимит по данной позиции — жди следующего квартала. И никаких цепей…

— Значит, будем стоять?! — зло выпалил Сидельников. Поднялся, хотел уходить. — А кубики с вас спросят. Как пить дать— спросят, Степан Петрович. Тогда быстренько найдете цепи. Да будет поздно…

— Зачем же стоять? Двигаться надо, Сидельников… Шевелиться… Как говорят, безвыходных положений не бывает. Вперед ногами — тоже выход. Верно я говорю? — Козюбин грустно улыбнулся и уставился на Володю хитроватыми глазами.

— Вот я и говорю: двигаться! Шевелиться! — ершился Сидельников, убежденный в своей правоте. — А вы торчите в конторе пнями. Ждете у моря погоды…

— Это с твоей колокольни так видится, — помотал головой начальник, даже не обидевшись. — Думаешь, один ты такой нуждающийся в дефиците? Запчасти к тракторам нужны? Нужны! Резина лесовозам нужна? Нужна! Троса трелевочные… Подшипники… — Степан Петрович с силой загибал волосатые пальцы. — А у меня всего два снабженца… Мотаются, как спутники по орбите: сегодня Украина, завтра Сибирь, послезавтра — Средняя Азия…

— Люди поближе достают, — сказал Сидельников уже не так зло. Характер у него был отходчивый.

— Вот и достань!

— И достану!

А что, хорошо бы утереть нос всем этим деятелям, которые строят из себя сильно озабоченных людей, знающих такие тайны жизни, какие ему, работяге, и не приснятся.

— Я тебе командировку выпишу, куда скажешь, — говорил Козюбин неторопливо, вроде шутя. — И премиальный фонд порушу во имя общего дела… Мотнись в «Облснаб» в «Лесоснаб», постучись к начальнику Центробазы… А если что — запишись на прием к секретарю обкома, явись к нему, как передовик производства, скажи: так, мол, и так, товарищ секретарь, моя фотография побывала в областной газете, обязательства у меня высокие на решающий год, а вот такие шпильки… И выложи ему эти шпильки на тарелочку, как есть…

Сидельников задумался. Ему уже представлялось, как он входит в кабинет секретаря, как тот узнает передовика лесного производства, жмет ему руку, усаживает в кресло, ласково улыбается, внимательно выслушивает, возмущается, тут же поднимает телефонную трубку и всыпает по первое число кому-то там, на другом конце провода, кто виноват в простое лесозаготовительных бригад из-за каких-то копеечных запчастей…

— Ты пойми меня правильно, Сидельников, — Степан Петрович задумчиво побарабанил толстыми пальцами по столу, — я не имею права командировать рабочего по такому вопросу… Но если по собственному желанию…

В другое время осторожный Козюбин не стал бы преступать закона, склонять рабочего на незаконную командировку. Но теперь положение было в самом деле безвыходным. Бывает же так: мурлычешь какую-то песенку, беззвучно, в голове мурлычешь, а тут подходит к тебе посторонний человек и напевает эту песенку вслух.

Степан Петрович как раз думал о цепях. В этот день Сидельников был уже четвертым посетителем по тому же вопросу, и начальник участка понял, что дело обстоит серьезно, надо кого-то срочно командировать на поиски злополучных цепей. Но отправить было решительно некого: снабженцы мотались по другим городам с более важными заданиями. Лишь бы кого тоже не пошлешь, не всякому можно доверить такое дело, да и не каждый справится. Сидельников справится. Этот напористый. И болтать лишнего не будет, поскольку парень толковый, порядочный и почти не пьет…

— Когда ехать-то? — спросил Сидельников. Он уже решился, оставалось выяснить детали.

— Хоть сейчас, — радостно засуетился Степан Петрович, глянув на часы. — К скорому поспеешь, если соберешься по-быстрому. Я тебе своего «козла» дам до станции.

Сидельников тоже деловито посмотрел на часы, отвернув рукав грубой спецовки:

— Управлюсь. Чего долго собираться. Не на свадьбу.

— Тогда подожди… — Козюбин нажал под столом кнопочку, вызвал главбуха. Тот скоро вкатился в кабинет, как колобок: пухленький, в лоснящемся шевиотовом костюме и валенках с голенищами выше колен.

— Слушаю, Степан Петрович. — Глаза у главбуха были красными, губы — сухими и белыми. Должно быть, накануне погулял в гостях, принял лишнюю дозу.

— Вот и хорошо, что слушаешь. — Козюбин сделал паузу, снова зачем-то поковырялся в ухе. — Надо товарища Сидельникова снарядить в командировку. В Савероград. Выпиши ему удостоверение и… — Начальник снова помолчал.

— И месячный?.. — услужливо и вместе с тем недовольно подсказал бухгалтер.

— Месячным, пожалуй, не обойтись… Дело серьезное. Давай — двух…

Финансовый контроль озабоченно мотнул головой, но возражать распорядителю кредитов не посмел.

— Зайдешь к вечеру, — сказал он, коротко глянув на Сидельникова.

— Какой к вечеру?! Ему к скорому поезду надо поспеть. Чтоб через полчаса все было в ажуре!

Может, в другой раз бухгалтер стал бы артачиться, показывать свои права, но сегодня он чувствовал себя не очень уверенно. Да и, видимо, болела голова, говорить не хотелось.

— Ясно… Зайдешь через полчаса, — велел он Володе и выкатился из кабинета.

Сидельников, польщенный оперативностью и настойчивостью Козюбина, тихо торжествовал: так-то, бюрократы! В таком ритме надо решать вопросы, а то — «к вечеру».

— Так я пошел собираться, — сказал он Степану Петровичу.

— Валяй… Пойдешь мимо — пошли ко мне Ивана. Кемарит, наверно, в машине. Перед отъездом загляни, проинструктирую… Насчет секретаря обкома я, конечно, пошутил. Сам понимаешь. Не вздумай! — Степан Петрович пригрозил пальцем.

— Соображаю, — понятливо улыбнулся Сидельников и толкнул ногой дверь.

Козюбинский шофер Иван, прозванный в поселке «Буратино» за свой непомерно длинный и острый нос, действительно сладко спал, развалившись на сиденье. Двигатель работал, в машине было тепло. Володя распахнул дверцу, потянул водителя за ворот полушубка:

— Приехали. Подъ-ём! Начальник тебя требует. Повезешь меня на станцию. Горючки хватит?

— Чево? — недовольно буркнул тот, разлепив красные глаза.

— Тово! — передразнил Сидельников. — Поступаешь в мое непосредственное распоряжение. — Горючки, спрашиваю, хватит? — у Володи вдруг проснулось хорошее настроение, он ощутил какую-то свою значительность в текущем моменте. Тут же вспомнил, что года полтора не был в области. Зинка обрадуется, когда узнает про командировку, выдаст полный чемодан наказов. Он будет отнекиваться. Не за тем едет, чтобы бегать по магазинам, искать разные там кримплены и японские зонтики. Цепи надо добывать.

Жена, однако же, не обрадовалась так сильно, как предполагал Володя. Она вовсе не обрадовалась. Зинка лепила пельмени, укладывала их на фанерки от посылочных ящиков, чтобы потом вынести во двор, заморозить, наготовить впрок. Зина работала медсестрой в здравпункте. Сегодня ей заступать во вторую, с четырех. Она через кухонное окно заметила мужа.

— Чего так рано? — удивилась Зина, когда Володя возник на пороге и принялся стаскивать валенки, чтобы не наследить.

— А у тебя что — в шкафу кто сидит? — грубо пошутил Володя. — Во дает! Не успел муж отбыть в командировку, следы еще тепленькие, а она уже пригласила…

— Дурак, — незло и привычно огрызнулась Зина. — Язык без костей, мелешь…

— Ладно. Некогда мне. Говори быстренько, чего надеть, — деловито шумел Володя из комнаты.

— Ты про что?

— Говорю же: в командировку еду. Срочно!..

— В какую командировку? Что придумал?

— Не я придумал. Начальство. Посылают в область по важному делу. — Володя не хотел признаваться жене, что сам, можно сказать, напросился. Зина была наслышана про всякие командировки, относилась к ним неодобрительно, даже предвзято. Было не так давно дельце в Кусинске, прорабатывали снабженца Вальку Осинина, который до того закомандировался, что и ребеночка приобрел в далекой чужой стороне. Приобрел, конечно, тайно от родной семьи и общественности. Но тайное всегда становится явным. Погорел Валька, влип на двадцать пять процентов, да еще угодил под перекрестный обстрел товарищеского суда и поселкового женсовета.

— Выпил, что ли? — все больше настораживалась Зина.

Она оставила пельмени и теперь стояла у двери, держа на весу перепачканные в муке руки, внимательно приглядывалась к мужу: дурака валяет или взаправду собирается в командировку? Никогда ведь не ездил. Ни разу.

Володя не выдержал строгого взгляда жены, как-то виновато хихикнул:

— Ну, неверующая, помоги быстрее собраться… Машина ждет. Козюбин свой лимузин выделил до станции…

Сообщение о козюбинской машине заставило Зину поверить. Все в Кусинске знали, что начальник свой транспорт — хоть умри — не даст никому. Однажды даже на рабочем собрании лесорубы прорабатывали Степана Петровича за непомерно жадную привязанность к «козлу», хотя по положению он не персональный, «козел», а общественный, служебный.

— А чего это вдруг? — упавшим голосом спросила Зина. — На какой-нибудь слет передовиков?

— Ну да! — обрадовался Володя подсказке жены. — В президиуме место пустует, срочно требуют Сидельникова. Правительственную телеграмму прислали. — Он достал из шифоньера и внимательно разглядывал свой любимый костюм. Французский, с красненькой этикеточкой на внутреннем кармане: «Бидерман. Париж.» — За цепями еду. — Неожиданно объявил Володя. Он не умел врать Зине, не умел врать долго. Любил жену. И она знала, что Володька любит ее, хотя обращается иногда грубовато…

— За какими еще цепями?

— Для «Дружбы». Работать стало нечем. Елку сегодня не мог допилить… Последняя цепь полетела.

— Ты-то при чем?

— Начни разбираться — кто при чем да что почем — полмесяца потеряешь. А время зарплаты подойдет — получишь два рубля по рублю, остальное мелочью. — Володя скинул спецовку, бросил ее на пол у кровати. — Ну, какой костюм надевать? Некогда же мне, понимаешь?!

— Если за цепями, то какой же костюм, — резонно заключила Зина.

— Чудачка, мне ж придется в инстанции обращаться, к начальству! Заявлюсь шаромыгой в спецовке — никто говорить не станет. Ведь по одежке-то встречают…

— Бери новый, кримпленовый, сказала Зина.

— Ты что? — Володя удивленно глянул на жену. — Он же ни разу не ношен!

— Вот и обносишь. Кримплен нисколько не мнется — хоть спи в нем. А другой в поезде изжмакаешь, потом будешь по городу ходить…

— Это верно, — согласился Володя. Он снял с вешалки новенький кримпленовый костюм, купленный недавно в поселковом магазине, а «Бидерман. Париж.» повесил на место.

— Ну и порядочки, — возмущалась Зина из кухни. — Значит, явится ко мне больной укол делать, а я ему: подожди, мол, милый человек, у меня игла сломалась. Вот смотаюсь в область, привезу иглу — тогда приходи… Или еще лучше — его же самого за этой иглой в область отправлю.

— Сравнила! — огрызнулся Володя. Огрызнулся, но почувствовал, что жена сказала какую-то обидную правду. Подумал: может, зря напросился в эту командировку? Его ли это дело? Сидел бы, ждал цепей, как положено по закону и коллективному договору… Нет, правильно сделал. Если все станут ждать, сложа руки, что тогда получится? А где личная инициатива и эта… творческая находчивость каждого труженика?! Нет, надо ехать. Все верно.

— Обедать будешь? — спросила Зина недовольным тоном. — Пельмени сейчас запущу…

— Некогда мне. В поезде пообедаю. В ресторане. — Володя уже зашнуровывал ботинки. Встал, покачался с носка на пятку: все ладно, в самый раз. Посмотрелся в зеркало. Улыбнулся своему отражению. Жених! Крикнул на кухню: — Чего хоть привезти из города?

— Сам явись в целости, — отозвалась жена. Помолчав, добавила, однако: — «Луноходы» купи Генке. Весной грязь месить. В спортивных магазинах бывают. Деньги на полочке.

— Номер какой? — поинтересовался Володя, ковыряясь в узкой части шифоньера, где постоянно хранился расхожий семейный бюджет. В этой части приятно пахло свежим бельем и духами всех названий, какие перебывали за двенадцать лет совместной их жизни.

— Тридцать шестой. Возьми лучше тридцать седьмой. С шерстяным носком — в самый раз.

— Бу зе! — заверил Володя.

— Не бузекай! — властно крикнула Зина. — Сколько раз говорить!

Тут Володя промолчал. Не так давно это «бу зе» привез из южного отпуска тракторист Гришка Ширяев и быстро распространил его среди лесозаготовителей Кусинска. Теперь «бузекала» добрая половина жителей поселка, включая местное начальство. Этим обстоятельством была крайне озабочена и возмущена Маргарита Харлампиевна — учительница литературы кусинской средней школы. Маргарита регулярно читала «Литературную газету», досконально прорабатывала статьи о чистоте русского языка и несколько раз делала в клубе доклады на эту тему. Она справедливо и страстно бичевала сквернословов, распространителей всякого рода жаргонизмов, приносящих большой ущерб подрастающему поколению. В качестве одного из примеров Маргарита Харлампиевна привела «бу зе», что в переводе на русский означает «будет сделано». Сидельниковы присутствовали на том докладе, после чего Зина частенько обрывала Володьку, когда он привозил из лесу какую-нибудь словесную мишуру и употреблял ее, особенно в присутствии Генки — любимого ученика Маргариты Харлампиевны.

— А тебе ничего не надо? — Володе нужно было смягчить обстановку — уж очень не хотелось оставлять Зину в плохом настроении. — Решай быстрее. Времени у меня нет.

— Зайди в «Культтовары». Может, пластинки какие есть хорошие. Купи.

— Бу… — Володя поперхнулся, быстро поправился: — Ладно, зайду.

Он достал из шкафа светлый чемоданчик натуральной кожи, удобный, новенький. Купленный, помнится, перед самым новым годом, когда в поселковом магазине не дотягивали годовой план и потому неожиданно выбросили на открытый прилавок все, что долго хранилось в дальних торговых сусеках и продавалось «по особому распоряжению».

Володя щелкнул латунным замком: чемоданчик развалился на две одинаковые части. Достал из шифоньера и аккуратно уложил в одну половину несколько хорошо отглаженных рубах, в другую, под специальные ремешки, пристроил полотенце и электробритву. Пошел на кухню за умывальными принадлежностями, и на пороге столкнулся с осуждающим взглядом жены.

— Зачем рубашек столько набрал?

— Я ж говорю: может, придется по инстанциям…

— В городе «инстанций» хватает, — ревниво обронила Зина — Им бы побольше денег и послаще вина…

— Ну и даешь ты! — расхохотался Сидельников. — У меня и в мыслях нет…

— У всех нет, а потом оказывается…

— Перестань! — притворно возмутился Володя. Он снял с вешалки новый полушубок, по-хозяйски оглядел его, отряхнул выпавшие шерстинки. — Генке на вечерние сеансы не разрешай. Пускай лучше телевизор смотрит. А то вон Голованова пацан начудил в клубе, теперь милиция разбирается…

— Все? Других указаний не будет?

— Будут… Смотри мне тут, — шутя пригрозил Володя и обнял жену.

— Смотри мне там… — вдруг обмякла Зина. Прижалась к мужу, поправила на нем неумело повязанный галстук. — Когда вернешься?

— Если дело сладится, дня через два-три буду дома. Большой интерес валяться на гостиничных койках. Работать надо. План выполнять…

— И я про то же. — В голосе Зины прозвучало примирение. И Володе сразу стало легко.

— Давай присядем, — сказал он. — На дорожку. Как положено.

Посидели на кухонных табуреточках. Посмотрели друг другу в глаза. Хорошо посмотрели. Открыто. Володя еще раз притиснул к себе жену, чмокнул ее в темя, которым она как раз доставала до его губ, подхватил с пола модный чемоданчик, шагнул за порог. Он знал, что Зина наблюдает за ним в окно и, не поворачиваясь, помахал ей рукою.

Володя Сидельников шел вдоль кривых поселковых заборов по узкой тропке, вытоптанной за долгую зиму поверх деревянных тротуаров и пешеходных мостков на сваях. Теперь тротуары никак не угадывались. И не так-то скоро угадаются. До весны еще далеко, хотя январское солнце уже заявляло о себе, слепило и радовало отдаленной надеждой.

Мороз держал в меру, весело скрипел под легкими ботинками, слишком легкими, казалось, после неуклюжих рабочих валенок, какие всю зиму верно служат лесорубу. И кримпленовые брюки не ощущались на теле, будто не было их вовсе, потому морозец вкруговую охватывал ноги. Но в общем и целом было тепло. Спасал полушубок.

Володе всегда нравилось это необычное сочетание одежды: парадная легкость, компенсированная грубым овчинным теплом. Одеваясь так, он чувствовал себя книжным барином, могущим в любую минуту скинуть с себя соболью шубу и оказаться средь шумного бала в парадном фраке. Шумным балом теперь ему представлялись ресторан скорого поезда, где он будет обедать, городская гостиница, где он станет жить, широкие лестницы руководящих учреждений, по которым придется бегать, подписывая документы на выдачу пильных цепей Кусинскому лесоучастку… Потом, когда успешно завершится главное командировочное дело, он зайдет в магазин с кроваво-яркой вывеской «Рубин», небрежно запустит руку в карман грубого полушубка, достанет все оставшиеся деньги и купит Зине какую-нибудь дорогую побрякушку. Ему для жены ничего не жалко. Подумаешь, скромница, пластинки заказала. Это, конечно, само собой. Но разве рублевая пластинка подарок для жены лесоруба, который за свою однодневную зарплату может купить двадцать, а может и тридцать пластинок?! Особенно, если будут цепи и, следовательно, — кубики деловой древесины…

На высоких соснах у конторы шумно галдело воронье. У крыльца по-прежнему пыхтел бензиновым дымом козюбинский «газик». Ивана в машине не было.

Шофер встретил Сидельникова в коридоре, тут же высунул из рукава истертого полушубка часы на широком браслете, осуждающе помотал головой:

— Долго чешешься, начальник. Учти, мне к восемнадцати ноль-ноль надо быть дома. Это хоть в узел завяжись…

— Смотри, какой ты точный, — усмехнулся Сидельников. — Боишься опоздать на свидание с английской королевой? Так она баба не гордая — подождет такого красавца…

— Имел я в виду королеву. Сегодня ж хоккей!

— Н-у-у?! — притворно удивился Сидельников. Он не любил хоккей. Иногда смотрел ледяные баталии из солидарности с сыном Генкой, считал и самую игру и частое смотрение ее по телевизору пустой тратой времени… Субъективно, что и говорить, относился к хоккею лесоруб Владимир Сидельников, передовик производства, обладатель многих трудовых наград, любитель охоты, рыбалки, мототранспорта, умных книг, героических кинофильмов и хорошей музыки.

— С канадцами! — радостно, не почувствовав иронии, сообщил Иван, когда Сидельников взялся за ручку козюбинской двери. — Давай по-быстрому…

— Если с канадцами — тогда я мигом, — дурачился Володя, зная, что никуда шофер не денется, раз получил указание Степана Петровича, будет материться и ждать, сколько надо, хоть до самой ночи, пусть даже по телевизору станут показывать матч нашей сборной с командой марсиан. Участку нужны цепи.

Степан Петрович тоже торопил Сидельникова. Командировочное удостоверение уже лежало на его столе, подписанное и скрепленное гербовой печатью. Володя прочитал документ и ухмыльнулся. Там, в графе «должность», было на машинке отпечатано «агент по снабжению».

— Это ты спрячь на нужный случай, — сказал Козюбин. — В гостинице предъявишь, иначе туда не пропишут… Но лишь бы зря не козыряй. Понял?

— Все ясно, — сказал Володя, пряча документ.

— Быстренько получи в кассе — и жми на станцию. Кассирша у себя ждет… Если что срочное — звони из города по телефону. Сюда или домой. В любое время дня и ночи звони… Основной курс держи на «Лесоснаб». Там люди толковые, помогут, подскажут… На всякий случай загляни в хозяйственный магазин. Там, кто-то мне врал, продают разные запчасти за наличный расчет…

— А как же это… потом… Бухгалтерия отчет спросит, — несмело спросил Володя.

— Это не твой вопрос. Ты получаешь премию. А за нее, за премию, отчитываются только перед родной женой. — Степан Петрович стыдливо отвел в сторону глаза. Но вдруг воспрянул, видимо, вспомнив, ради какой цели идет он на незаконные действия, и твердо сказал: — Цепи вези. Они окупят… Двадцать кубов древесины — и вся любовь до копейки.

Володя понимающе кивнул, а под полушубком почему-то пробежал холодок. Ощущение было такое, как много лет назад, когда он, деревенский пацан, лез через заборный пролом в соседские парники за огурцами. Муторное было ощущение, противное…

Деньги он получил без проволочек. Когда расписывался в ордере, заметил, что кассирша смотрит на него с ехидной ухмылочкой: премия, мол, премией, а денежки-то незаконные, не твои… Володя сердито сунул купюры в карман, поторопился на улицу.

Иван Буратино сидел в машине, поглядывал в мутное окошко, нетерпеливо прогазовывал, как поезд, пробующий тормоза.

— Давай, Ваня, втыкай четвертую, — сказал Володя, усаживаясь. — Теперь чем скорей, тем лучше.

— Ну да, — проворчал шофер, трогая с места. — То тянут сами резину, а то скорей…

— Ладно, не ворчи, — добродушно сказал Володя. Его уже одолевали заботы предстоящей командировки. — Главное нам с тобой — на поезд успеть. Билет еще взять надо… — Он помолчал, раздумывая. — Скорый в Савероград поздно приходит. Говорят, в гостиницу трудно устроиться…

— Устроишься, — заверил Буратино со знанием дела. — Только красненькую не пожалей.

— Чего? Чего не пожалеть?

— Десятку, чего. — Буратино уже перестал злиться, оживился. — Подходишь к окошку: там человек двадцать-тридцать ждут. Ты прямичком вперед. Без лишних вопросов протягиваешь администраторше паспорт, говоришь: «У меня бронь министерства. Гляньте, пожалуйста, будьте добры». Она смотрит и все дела.

— Куда смотрит? — не понял Володя.

— На луну! — Буратино сплюнул в окошко. — Из паспорта красный уголок торчит. На него и смотрит.

— А если она паспорт в рожу бросит? Честная баба попадется — и бросит. Или милицию позовет. Не все ж на свете сволочи и взяточники…

— Хе! Тогда скажешь: «Прошу прощения, у меня в паспорте просто лежали деньги».

— А как же бронь министерская?

— Возмутись! Бюрократы, мол! Вызвали на совещание человека за тысячу верст, а гостиницу не заказали, не позаботились.

— Но в области-то министерств нету.

— Тютя ты, Сидельников, — с удовольствием подытожил Иван. — Посылают же таких в командировку! Нету министерств — есть другие руководящие организации. Ты ж в какую-то едешь. На нее и вали!

— Деловой ты мужик, Ваня, — отметил Володя снисходительно.

— Деловой не деловой, а тертый, это да. Хочешь жить — умей вертеться…

Машина быстро проскочила поселок, вырулила на зимник: широченный зимник, отлично укатанный и приглаженный, но крученый, как гадюка на плесе. По обе стороны дороги тянулись отвесно срезанные снежные увалы, точь-в-точь повторяя конфигурацию зимника. Будут они тянуться, эти увалы, до самой станции, без малого сто километров. В конце апреля, когда по-настоящему шумнет весна, дорога раскиснет, пойдет на слом, а сугробы, наворочанные за зиму косорылыми грейдерами, будут убывать потихоньку, считай, до самого июля. Уже и деревья распустятся, и трава пробьется из волглой земли, а сугробы все еще будут дотаивать, как свечи. И человек, промышляющий в летней тайге, измученный неподвижной духотой чащобы, слепнями и гнусом, с наслаждением сунет разгоряченные руки в рыхлый снег, бывший не так давно обочиной работящей дороги. А летних путей из Кусинска станет два: речной и вертолетный. Теперь они бездействовали. В ходу была снежная магистраль, по которой Володя Сидельников мчался в ответственную командировку.

Навстречу «газику» часто попадались лесовозы. Исходя черным дизельным дымом, они надрывно тащили к нижнему складу огромные пачки двадцатиметровых, искореженных техникой хлыстов. Если лесовоз встречался на вираже, приходилось Ивану сбавлять скорость, а то и совсем останавливаться, чтобы неповоротливый, как бронтозавр, лесовоз не причесал крышу козюбинского транспорта вершинами мертвых деревьев. Лица у водителей лесовозов были сосредоточенными и усталыми. Крутить баранку многотонного КрАЗа на вертлявом зимнике — это не то, что играться бубликом «козелка»…

А солнышко садилось все ниже. А лесовозы попадались все реже, поскольку основные лесосечные делянки и нижние склады, на которых готовили к сплаву древесину, оставались теперь позади. И потому Ваня Буратино давил на железку так, что «козелка» иногда опасно заносило. Но, что ни говори, шофера Козюбин подобрал себе надежного, можно сказать, виртуоза. Сидельников ехал с ним впервые.

Они как раз проскочили лесную полянку, где стоял кордон лесника. От этого кордона до станции оставалось меньше сорока километров. Даже по зимнику — час езды, от силы. Володя глянул на часы.

— Значит, поезд в шестнадцать пятьдесят, — сказал он. — А теперь только четырнадцать тридцать пять… Успеем. Даже пообедать успеем… Кажется, перерыв в вагон-ресторане с трех до пяти. Не помнишь, Ваня, когда там перерыв?

— Не помню, — спокойно ответил водитель. — Давно не ездил в поездах… А ты чего в город навострился? Это удивительно, чтоб Степан Петрович машину дал, — добавил он ревниво, понимая: по важному делу едет бензомоторщик, иначе бы добирался до станции на попутных.

— Кое-какие дефициты добыть надо, — небрежно обронил Сидельников. — Для пользы дела, как говорят.

— У тебя там блат, что ли?

— Некоторые деловые связи имеются, — соврал Володя, но показалось мало, и он добавил: — Дядька мой начальником базы трудится в «Потребсоюзе».

— Понятно, — сказал Иван с ехидной ухмылкой. — Но что-то он хреново старается, твой дядя.

— С чего это ты взял?

— А с того. В магазин зайдешь — товару битком. Полки трещат. Глаза разбегаются. А детально станешь изучать — ничего нужного.

— Нужное всем нужно, — философски заметил Володя. — А что, к примеру, тебе требуется в данный момент?

— Иглу мне надо. Может, достанешь?

— Какую иглу?

— Для «Эстонии». Стерео. Шесть рублей стоит. Вместе с головкой — шесть рублей… Вышла, понимаешь, из строя последняя иголка, пластинки дерет. Три письма на завод написал: человек, мол, в глухом лесу живет, нуждается в культурном развитии, четыреста семьдесят отвалил за вашу музыку, а она медведем воет из-за какой-то паршивой иголки. Бесполезно, так и не прислали.

— А ты давно «Эстонию» купил? — поинтересовался Володя. Не слышал он в Кусинске разговоров, чтобы холостяк Иван Буратино приобрел такую шикарную музыку.

— Не моя, Нинки Овчинниковой. Нормировщицы…

— A-а… У тебя с ней этот… роман, ага?

— Н-е-е, не роман, — шмыгнул носом Буратино. — Повесть. Так дешевле обходится. При повести иглой можно обойтись, а при романе не обойдешься…

— Ладно, — пообещал Сидельников. — Постараюсь добыть. Вообще-то, жениться тебе надо, Ваня…

— Да ну? — Иван с иронией взглянул на собеседника. — Вы вот переженились, а толку что? Одни заботы и расходы: то надо, другое купи. Не-ет, я погожу пока. Не созрел еще…

Машина выскочила на взгорок, за которым открывалось снежное поле, а дальше чернели малочисленные домики станции с водонапорной башней в центре поселочка. Башня была крыта оцинкованным железом, и солнце, садясь за дальним лесом, отражалось от белой крыши, зеркально ослепляя окрестность.

Иван подвез Сидельникова к деревянному домику, обсаженному с трех сторон березами, голыми в эту пору, тоскливыми. С четвертой стороны угадывался низенький перрон и тускло поблескивали четыре железные нитки, убегающие в одну сторону — на Москву, в другую — дальше на север. Володе надо было в сторону столицы. Там, на выходе, светилась, будто подвешенная к воздуху, кругляшка семафора.

— Ну, будь здоров! Привет Кусинску! — Володя взял свой чемоданчик, выпрыгнул из «козла», громко хлопнув дверцей; помахал водителю и направился в зданьице вокзала.

Иван приоткрыл свою дверь, крикнул ему вдогонку:

— Ты ж про иглу не забудь! Ладно? — И, круто развернувшись, резко взял с места.

В крохотном зальце было холодно, видимо, он не отапливался вовсе, и не было там ни души. Окошко под вывеской «Касса» было задраено наглухо, вроде и не открывали его сто лет.

Володя присел на холодную лавку, посмотрел на часы, вновь шагнул к окошку, легонько постучал в него согнутым пальцем, потом побарабанил кулаком — никто не отозвался.

За противоположной стенкой периодически раздавался сильно приглушенный треск какого-то аппарата. Времени до прихода поезда оставалось мало. Сидельников вдруг забеспокоился, пошел выяснять обстановку. Там, за перегородкой, была какая-то жизнь.

Теплое и уютное помещеньице с торца вокзальчика оказалось операторской, где на пульте мигали разноцветные лампочки. Даже не верилось, что в этой глуши существует такая тонкая техника, управляющая движением поездов. Дежурный, молодой, аскетического вида человек, повернувшись на звук шагов, строго смотрел на вошедшего Володю пронзительно-голубыми глазами.

— Товарищ начальник, — Володя почувствовал себя неловко под этим взглядом. — До скорого осталось пятнадцать минут, а кассира нету. Ведь не успею взять билет.

Дежурный устало вздохнул, отвернулся, переключил что-то на своем пульте…

— Заказ был? — спросил он после паузы.

— Разве заказывать надо?

— Конечно.

— Как же теперь, — забеспокоился Володя. — У меня срочное дело в Северограде. Любыми путями надо уехать.

— Путь один, — сказал дежурный с большим значением. — Он неторопливо прошелся по комнате, заложив в карманы руки. — По телеграмме, что ли? На похороны?

— Еще хуже… Надо что-то придумать, — Володя просительно смотрел на железнодорожника. — Я — из Кусинска… Опаздываю на областной хозактив, — сорвал он.

— За орденом едешь?

— За медалью…

Дежурный подошел к пульту, поднял телефонную трубку, набрал номер. Ему не ответили. Набрал другой. Подождал.

— Ал-ле! — зазвенел разухабистый женский голосок.

— Варвара у тебя, нет? — спросил дежурный.

— Тута, — услышал Сидельников, будто разговаривали совсем рядом. — Андрей, ты?

— Нет, принц Уэльский! Болтаете там, понимаешь, в рабочее время… — Он метнул взгляд на электрические стенные часы. — Гони быстро Варьку…

— Соскучился, — хихикнула женщина. — Гляди, Светке доложу. Она тебе мигом сделает профилактику аппаратуры…

— Прекрати немедленно, — повысил голос дежурный, понимая, что пассажир слышит весь разговор. — Чтоб через минуту здесь была. — И Володе: — Сейчас явится. Не знаю только…

— Надо что-то придумать… — других просительных слов Володя подобрать не мог, волновался. — У меня важное дело, товарищ начальник.

— Начальник, начальник… дает мне пакет… Срочное дело. У всех дела, и у всех важные… на первый взгляд. А посмотришь… с холодным вниманием вокруг… — Он глянул в окошко, впервые улыбнулся: — Плывет, расписная…

Через минуту в операторскую впорхнула молодуха в железнодорожной шинели. Ома мельком взглянула на Сидельникова и тут же повернулась к дежурному. — Андрей, апельсины нужны? У Маши — продавщицы — от нового года остались в «заначке». Надо, говорит, отдать своим, а то сгниют.

— Апельсины… — пренебрежительно протянул Андрей. — Чего с пассажиром будем делать? Скорый на подходе.

— А что с ним делать? — Она равнодушно посмотрела на Володю. — Предварительного заказа у меня нет. Запроса я не делала.

— Выпиши ему безымянку, — сказал дежурный. — У человека важное дело в городе.

— Деловые все до чего! А я нарушать не собираюсь…

— Выпиши безымянку, — повелительно перебил Андрей.

— Давай письменное распоряжение, — улыбнулась кассирша. — Толкаешь меня, начальник, на незаконные действия и нарушение Устава.

— Устав от суетных забот, я ухожу в другое царство… Варвара! Быстро выпиши билет. Осталось три минуты. — В голосе Андрея прозвучала по-настоящему начальственная нота. Варвара, должно быть, наняла, что дальше выступать не стоит и вразвалочку пошла к выходу. Володя двинулся следом, услужливо поддерживая ее за локоть, чтоб не поскользнулась, не упала, не повредила руку, которой надо выписывать билет.

Он хотел войти в кассу, но она отослала его к окошку.

— Не положено! У меня материальные ценности и документы, а у тебя, может, в кармане наган…

В другой раз Володя подхватил бы шутку, но сейчас не до-того было — вот-вот подойдет поезд. Он быстро обежал вкруговую, через зал ожидания. Там по-прежнему никого не было, и касса была наглухо закрыта, но он услыхал, как стукнул штемпельный аппарат, потом загремел засов, и из бойницы кассы на затертую полочку выскользнул билет до Северограда. Это был «безымянный» билет, без номера вагона и места.

— Чего тебе привезти из города? — благодарно спросил Володя у кассирши, пытаясь заглянуть в окошко кассы.

— Смотри, Шурка тебе привезет. У него плечи в два раза ширше твоих. — Она засмеялась там, внутри, потом посоветовала добродушно: — Беги. Поезд на подходе. — И с грохотом захлопнула окошко.

— Ладно. Свои люди — сочтемся, — крикнул Володя и поспешил на перрон.

Подошел голубой экспресс «Северное Сияние», но ни в одном вагоне не открылась дверь. Володя метнулся вперед, будто мог удержать тепловоз, пока ему отопрут дверь и впустят. Андрей в красной фуражке стоял на перроне.

— Бригадир в седьмом! — крикнул он Сидельникову. — Сейчас мы его потревожим. — Он подошел к седьмому вагонку, неторопливо ступая по очищенным от снега шпалам. Дежурный не суетился, понимал: поезд не уйдет, пока он, хозяин маленькой станции, не даст разрешения машинисту. Сознавая это свое великое преимущество, Андрей настойчиво постучал жезлом в стенку штабного вагона. Изнутри скоро отозвалась и открыла дверь проводница. Это была пожилая женщина в форменке и меховой шапке с опущенными ушами.

— Бригадир на месте? — властно спросил дежурный.

— Ушел в хвост. С ревизором, — сообщила проводница простуженным голосом. — А чего мы стоим?

— Этого начальника надо посадить. Давай, начальник!

Володя мигом оказался в тамбуре.

— Спасибо, друг! — крикнул он дежурному и сцепил ладони над головой. — Всего тебе!

Андрей молча кивнул, поднял жезл. Мимо поплыла станция. По низенькому перрону шагала, заложив руки в карманы шинели, кассирша Варвара. Володя и ей помахал было, но она даже не взглянула на поезд, а окликнуть он не решился…

— Ну, мамаша, местечко найдется? — бодро спросил он, когда из тамбура прошла в свое купе проводница.

— Давай, папаша, свой билетик, — в тон ему ответила женщина. Она надела очки. — А ты какой начальник, когда билет у тебя не служебный.

— Начальник я липовый, — признался Володя. — Срочно ехать понадобилось… на слет передовиков лесной промышленности. — Он уже начинал привыкать к этой версии. — Вызвали по телефону, а билет загодя не заказали. У нас же промежуточная станция, сведений не дают. Ладно, дежурный старым другом оказался, посадил. Иначе бы опоздал я в президиум.

— Прямо уж, — махнула рукой проводница. — Без тебя там никак не обойдутся. Президент…

— Билет-то у тебя в общий вагон, а в нашем поезде общих не бывает. Придется, милый, доплачивать…

— Какой вопрос! — воскликнул Сидельников и, на секунду задумавшись, полез в «казенный» карман за деньгами. Еще дома, собираясь, свои деньги сунул он в правый карман, левый оставил для козюбинских, и теперь зорко следил, как бы не перепутать…

— Ты что?! — испугалась проводница. — Придет бригадир, тогда и доплатишь. У него квитанции на этот случай имеются. — И вдруг стала жаловаться: — Дался мне этот штабной вагон! Все на мою голову. Чуть что — Никифорова, все Никифорова. Если кто запил, не явился в рейс — меня зовут, нарочного присылают. На доску Почета повесили. Велика радость! Мне отдохнуть охота от колес, от вас, вечных пассажиров, от туалетной тряпки… Двадцать семь лет катаюсь…

Сидельников уважительно поддакнул и залился краской, вспомнив, что две минуты назад собирался сунуть в эти красные руки десятирублевую бумажку. Как же легко можно обидеть честного человека!

— Вот я и говорю, — продолжала проводница, — кто больше везет, на того и валют. Как приличный бригадир попадется — давай ему Никифорову. Понятное дело: в штабном хоть должен порядок быть. Сюда все начальство садится: и с отделений дороги, и ревизоры, и с удовольствием, и с большими звездами… Один ты у меня без звезды оказался… Куда же тебя пристроить?.. — Она немного подумала. — Раз ехать тебе не так далеко — посажу в четвертое купе. Постель нужна?

— К чему она мне? Шесть часов ехать. Вот пообедать бы — это да. Весь день не ел. Ночью приеду в город — опять все закрыто, до утра не перекусишь. Ресторан у вас работает?

— Работает, — недовольно сказала Никифорова. — Через один вагон. Мне от этого одно мучение. Всю грязь с утра до ночи через меня волокут. Подтирать за ними не успеваю. Котел вот-вот расплавится. Шурую, как морской кочегар. Все тепло за день вынесут. Двери — туда-сюда, туда-сюда. А то вовсе оставят открытыми. Разве уследишь за каждым алкоголиком? Он зенки залил — ему жарко. А ты топи и стой на дверях швейцаром. Умные проводники на сочинском направлении ездят. Я ж — всю жизнь по Северу. Только и бегаю с клизмой, отогреваю туалеты. Нет. Это точно!.. Последний год — и уйду на пенсию. Не нужна мне доска Почета… Пойдем…

Она отвела Сидельникова в четвертое купе, где только одно место было занято, остальные пустовали. На нижней полке справа кто-то спал, натянув на себя простыню, как саван. На хромированной перекладине висело цветастое платье, а на вешалке— модная дубленка заграничного производства, с костяными пуговицами и белоснежной подбивкой из — какого-то длинношерстого меха, вроде козьего. В купе тонко пахло дорогими духами. И Володя, еще не зная, кто там спит, вдруг пожалел, что ехать ему всего шесть часов. Пожалел не потому, что там чего-то, а просто так…

Он поставил на полку чемодан, повесил на крючок полушубок, глядя в дверное зеркало, собрал ворсинки с кримпленового пиджака, прошелся расческой по волосам, «отцентровал» галстук. В зеркало увидел, как над головой спящей женщины чуть-чуть приспустилась простыня и показались большие глаза, подведенные голубыми тенями. Ню пока он поворачивался, чтобы из приличия поздороваться с соседкой, глаза вновь исчезли под простыней. Володя тихонько отворил дверь, вышел, и так же тихонько притворил, даже замок не щелкнул.

— Я пошел, — доложил он проводнице, задержавшись у служебного купе.

— Соседка спит? — как-то загадочно спросила Никифорова. Используя свободные минуты, она вязала носок. Спицы так и мелькали в ее огрубелых руках.

— Придуривается, — улыбнулся Володя.

— Тебе б ее придурь — волком бы завыл. — Проводница тяжело, по-бабьи, вздохнула. — Все вы, мужики, сволочи. Больше, меньше, а все равно сволочи.

— Может, хоть через одного? — добродушно поинтересовался Володя.

— Это надо у твоей жены спросить. И то полной правды не узнаешь. Мы ведь дуры: терпим, скрываем, сор из избы не несем…

— А что с ней? — Володя кивнул в сторону четвертого купе. — Беда, что ли, какая?

— Вторые сутки девка лежит. Даже чаю не пьет. Я уж стараюсь никого не подселять к ней. Тебя пустила, поскольку ехать недолго. А ночью подхожу, прислушиваюсь: живая ли, не сделала чего над собой?

— Обокрали, ага?

— Обокрали. — Проводница отложила в сторону вязание, внимательно глянула на нового пассажира, видимо, раздумывая, стоит ли рассказывать ему о чужом горе. Решила воздержаться. Снова взялась за спицы, с материнской строгостью сказала: — Иди обедай. И не вздумай к ней приставать. Высажу!

— Еще чего!

— Все вы порядочные, насмотрелась. Ладно, иди.

— С тобой, мать, не соскучишься.

Володя двинулся дальше, и пока шел, размышлял об этой своей соседке. Дубленка, шикарные духи… Странно, что у такой женщины могут быть какие-то неприятности. Вообще, он считал неестественным, когда у состоятельных людей случалось горе.

Это представление укоренилось в нем с детства, с послевоенного, голодного, оборванного детства, с мечты о целой буханке хлеба, которую можно съесть сразу, в один присест. Это была недосягаемая мечта маленького Володьки Сидельникова, сына вятских колхозников, получавших за свой тяжелый труд на земле одни только символические палочки в трудоденной ведомости. «Горе в опорках ходит» — любила говаривать его мать, и, побывав в городе, с восторженной завистью рассказывала, какие там благополучные бабы: «Ходят в дорогих польтах, с чернобурками, с накрашенными губами». А Володькина мать, сколько он ее помнил, ходила в стоптанных армейских ботинках, старенькой юбчонке и ватнике, насквозь пропахшем коровьим молоком, прелым сеном и навозом. Так и ушла она, молодая еще, из жизни, не испытав на своих плечах прелести дорогого пальто с чернобуркой. Теперь, будь она жива, как Володька разодел бы ее! Во все лучшее, что можно достать в магазинах! Он тяжело и больно жалел о том, что не в силах этого сделать. И чем больший достаток входил в его дом, тем чаще и надсаднее ныло сердце, когда он думал о матери. Хоть бы одним глазком глянула, порадовалась цветному телевизору (она и черно-белого-то никогда не видала), просторному холодильнику, мотоциклу с коляской, полному шкафу всякого добра, коврам и прочим достаткам семьи рядового лесоруба и медицинской сестры.

Обо всем этом часто думал Володя Сидельников, вспоминая прожитые годы, свою вятскую деревеньку и тоскливую, сирую в ней жизнь после войны. Взрослея, он понимал, конечно, что никакие блага не могут застраховать человека от случайных бед. Но давно и прочно укоренившееся в нем деревенское представление о человеческом горе, которое «ходит в опорках», нет-нет и выказывало себя…

Зал вагона-ресторана был почти пуст, что очень Володю удивило и обрадовало — обычно, когда едешь в отпуск, не пробиться сюда. В январе, оказывается, совсем другое дело — не сезон…

Он жестом подозвал официанта.

— Водкой не торгуем, — отчеканил парень. — Не положено.

И может именно поэтому ему вдруг захотелось водки, как, может, никогда в жизни не хотелось.

— Принеси бутылку. Сделай, приятель, — жалобно попросил Володя и сам удивился, откуда взялся у него такой тон. — Вот уж чего никогда не приходилось лесорубу Сидельникову, так это унижаться. Однако вырвалось, и, самое удивительное — подействовало.

— Выясню у директора, — пообещал официант, удаляясь.

— Белой нет, — тихо сообщил официант через минуту, наклоняясь к Сидельникову. — Нашли бутылку коньяка. Но дорогой… У нас большая наценка.

— Какой разговор?! — Володя хлопнул себя по боковым карманам. — Тащи!

Официант поставил на стол бутылку, накрытую салфеткой, заботливо сдвинул оконную занавеску и удалился.

…Вскоре он принес счет и сказал, что ресторан закрывается.

— Как закрывается? — Володя удивился. — Еще только без пятнадцати девять…

— В девять закрывается. Мы ведь тоже люди. С пяти утра на ногах, — пожаловался парень заученно.

— Время как пролетело…

Володя полез в карман за деньгами.

Вдруг он вспомнил свою таинственную соседку, попросил:

— Можно бутылку вина? — тихо спросил Володя.

— На вынос не торгуем. — Парень вновь был строг и недоступен. — И вообще: вам на сегодня достаточно.

— Ну что ты, друг! — засмеялся Володя. — Мне ведра мало, а тут — бутылка!

— Ничего не знаю. Просите у директора. Володя хотел было попросить еще, но вдруг не стал. Вот не стал, и все. Володя пошел к директору. Тот, не отрываясь от дела, выслушал, молча поднялся и снял с витрины бутылку хорошего марочного вина.

— И пять шоколадок.

Директор отсчитал пять шоколадок.

— Вот это деловой разговор. — Володе был симпатичен директор. — А то базарят по мелочам: положено, не положено. Все положено, что положено. Верно я говорю?

— Верно, как в церкви, — снисходительно улыбнулся директор. — Приходи утром поправлять здоровье.

— Я здоров, — слегка обиделся Володя. — А утром буду далеко. Мне через два часа — на выход с вещами.

— Успеха. — И задвигал костяшками счет.

— Наобедался? — спросила проводница, когда он возник на пороге ее служебки. Задубевшие, в ссадинах и порезах, пальцы ее по-прежнему перебирали спицы: она довязывала носок.

— Ну и даешь ты, мать! — удивился Володя такой производительности. Он выставил на стол бутылку, положил шоколадки. — Угощайся. Как хоть тебя звать-величать?

— Татьяной Архиповной, — ответила проводница, бросив мимолетный взгляд на угощенья. — А тебя как?

— Владимиром.

— Забирай-ка, Володенька, свои харчи, — велела Татьяна Архиповна, чуть помедлив. Голос ее был тихим, но властным. — Я ведь тебе сказала, что Никифорова взяток не берет.

— Я ж от души, — смутился Володя.

— От души — да не греши. Убирай! Бригадир зайдет… Да еще с ревизором…

— Не приходил еще? Мне ведь доплатить надо.

— Задерживается, — сказала Никифорова с иронией. — Может, наподобие тебя обедает с ревизором. — Она перекусила зубами нитку, собрала в горсть спицы, расправила готовый носок так и этак, сунула его под подушку. Снова бросила взгляд на угощенья, уже совсем строго велела: — Убирай! Пойди-ка лучше угости свою соседку. Может, ослабнет у нее тоска от дорогого вина. Поди, марочное… А вот один «Золотой якорь», пожалуй, конфискую. Внучке на гостинец. — Она взяла плитку шоколада и положила ее в выдвижной ящичек столика. Остальное собрала в кучу и сунула Володе на колени. — Сходи, угости девку. Только не приставай.

— Что ж я, пьяный, чтоб приставать?

— Пьяный не пьяный, а заметно выпивши. За столько-то часов нагрузился все-таки.

— Ладно. Чего там с девкой? Давай, говори, я ее быстро развеселю.

— Вот-вот, быстро. От быстроты вашей все и идет, подумать вам некогда. Она тоже — быстро… Недельку походила с парнем — замуж выскочила. И что?!

— Ну? — спросил Володя.

— Курит всю ночь да в пустое окошко глядит.

— Бывает, мать. Сильно грамотная, ага?

— Консерваторию кончила. На рояле играет. Отец какой-то большой начальник в Москве, мать — профессор по медицине. Девчонка кончила учебу, родители ей тут же путевочку в зубы: покатайся, мол, на пароходике по Черному морю. Четыре сотни одна путевка стоит. Люкс какой-то. Ну вот. Оказался там один молодой-неженатый из города Полярска. С б-о-о-льшой валютой. Тоже один у папы с мамой. Познакомились на палубе, посидели в ресторанчике. В общем, домой уже мужем и женой возвращались. Свадьбу в Москве богатую сыграли. Правда, его родители не приехали, больными сказались…

— Брехня это, — возразил Сидельников. — Надо подать заявление и три месяца ждать, пока распишут.

— Эх, тайга! — проводница покрутила пальцем у виска. — Давай мне вазу хрустальную, колечко золотое или еще что-нибудь— завтра же и распишу тебя без трех месяцев.

— Я давно окольцован, — улыбнулся Володя. — Между прочим, трех месяцев не ждал. В тайге это скоро делается. Пошли в поселковый Совет — и готово дело… Ну-ну… значит, сыграли свадьбу, а дальше что?

— Привез ее молодой муженек в Полярск… — В коридоре послышались голоса. Проводница выглянула посмотреть, что там происходит. Ничего такого не обнаружила, продолжала рассказывать, таинственно понизив голос: — Привез к родителям в Полярск. Но, как бывает, знаешь — не заладилось у них что-то. Не приглянулась. Тут бы шумнуть ему, сказать: жена, мол, и все, мне жить, не вам. Нет, пошел у стариков на веревочке. Три дня назад говорит ей: давай, мол, уедем от этих дремучих предков. Мотнем к твоим, в столицу нашей Родины. Я горняк, работу найду в «Метрострое». Она, понятно, с радостью. Взяли билеты. Сели в вагон. Перед отходом поезда он вышел в тамбур покурить. И вот… — Никифорова достала клеенчатую папку, показала Володе билет. — Понял?! Сиганул, гаденыш, на ходу. Я даже перепугалась, чуть не выронила фонарь. Площадка поднята, я стою на краешке, провожаю станцию, а он у меня из-под руки и выпорхнул. Надо же! Мне-то еще ничего не ясно. Вхожу в вагон, жалуюсь пассажирам, что вот такие провожающие: напьются, прыгают на ходу, потом за них отвечай. Скользота, долго ли под колесами оказаться? Потом гляжу, барышня эта из четвертого купе что-то мечется, говорит, наверно, муж отстал от поезда. А я ей и ляпнула: не отстал он, дезертировал от тебя, милая… Тут она все и поняла. Всю ночь простояла у окна, курила. Я к ней ласково, по-матерински. Она и открылась. Все рассказала от души… Вот такие дела, дружок, — вздохнула Никифорова.

— Может, пошутил? — Володе не верилось, что можно так подло убежать от женщины, с которой только начал жизнь. — Никуда не денется, вернется.

— Жди, вернется! За такие штуки надо… Знаешь…

Володя кивнул. Помолчали.

— У нас, в Кусинске, ему бы это не прошло, — сказал он. — У нас бабы друг за дружку — будь здоров! Женсовет соберут, мужика вызовут, а то силой притащат, и раскряжуют от комля до вершины… — Он хотел рассказать про снабженца Вальку Осинина, но дверь из тамбура распахнулась, и грузный пожилой человек в железнодорожной форме заглянул в служебное купе, весело спросил:

— Все в норме, Никифорова?

— А то как же!

— Готовь сведения Северограду. — Бригадир глянул на Сидельникова. — Кавалера себе завела? Гляди мне… любовь крутить на рабочем месте…

— Иди отдыхать, Сергеич, — дружески посоветовала Никифорова. Видимо, она была с бригадиром на короткой ноге по праву возраста и стажа работы на транспорте. — Укатал тебя ревизор, даже глаза побелели.

— Частично было, — сознался бригадир и пошел в свое купе, шумно сопя под тяжестью грузного тела.

— Я тоже пошел, — сказал Володя. — Может, вздремну часика полтора. Намотался сегодня…

— Чего там дремать-то осталось. Развесели лучше девку, — посоветовала проводница.

— Как зовут хоть ее? Знаешь?

— Лидой зовут. Открой бутылочку, вежливо пригласи за компанию выпить… Только не вздумай болтать, про что я тебе говорила. Она мне как ребенок открылась, а я, видишь, проболталась. — Проводница вдруг пристально посмотрела Сидельникову в глаза. — Но, вижу, парень ты ничего. Сколько людей прошло через мою жизнь на транспорте… Господи, миллионы! Мне бы теперь работать следователем по особо важным делам: мигом определю — кто про что думает. Честно! Пять минут поговорю с человекам — и он у меня просвечен рентгеном.

— Это хорошо, — вяло проговорил Володя. Ему вдруг стало грустно. Хмель проходил. Подумалось о жене, о сыне… Володя представил лицо Зины в минуту прощания, увидел ее на дежурстве в комнатке участковой санчасти, где пахнет хлоркой и разными лекарствами; увидел Генку, одиноко сидящего на диване перед телевизором… И захотелось домой. К черту бы эту командировку! Был бы сейчас дома, среди родных людей, и не выпил бы в ресторане, и ничего бы не знал об этой Лиде, от которой убежал молодой муж, и не было бы так муторно на душе от того, что много еще на земле всякого гадства, и от тебя так мало зависит, чтобы что-то поправить…

Он молча поднялся и пошел к себе в купе. С полпути вернулся, сказал проводнице:

— Мне ж доплатить надо. Бригадир пришел.

— Министры сочтутся, — махнула рукой проводница, — Ты ведь и не ехал тут, в ресторане сидел. А в ресторан из любого вагона пускают…

— Под штраф меня подведешь, мать.

— Шагай, — отмахнулась она.

В четвертом купе неярко горел плафон малого света. Соседка сидела спиной к двери, прикрыв ноги одеялом, и смотрела в непроглядную черноту за окном. Отраженное в стекле лицо показалось Володе красивым; длинные волосы в завитушках спадали на узкие плечи и покачивались в такт движению.

— Добрый вечер, — сказал он. Ему уже не хотелось почему-то разговаривать с этой женщиной, как хотелось еще полчаса назад. Он поставил на столик бутылку, положил рядом шоколадки, присел на свободную полку, где сиротливо стоял его чемоданчик.

Соседка испуганно глянула вначале на бутылку, потом на попутчика, нервно сказала:

— Это место занято. На него куплен билет. Если не верите, спросите y проводницы.

— Верю, — безразлично обронил Володя. — Но зачем одному человеку два места? И оба нижних к тому же…

— Мне так нравится. Иногда оплачивают целое купе, чтобы ехать в одиночестве. Понимаете?

— Что ж вы не купили остальные? — сказал Володя, поднимая и защелкивая верхнюю полку со своей стороны. — Для одиночества. — Он сел за столик, посмотрел на нее.

— Денег не хватило, потому и не купила. — Она обиженно скривила губы, повернув к Володе лицо, которое и в самом деле было очень красивым. Он не выдержал взгляда, начал бессмысленно вертеть на столе бутылку. — Вы будете пить? — проговорила она испуганно.

— Только вместе с вами, — заявил Володя, вдруг почувствовав, что в нем умирает минутной давности хандра, вновь уступая место доброму настроению.

— Спасибо. Я не пью.

— А я пью, — сказал он запальчиво, даже с некоторой бравадой.

— Это заметно, — грустно усмехнулась она.

— Под настроение пью… Случается такое настроение, что никак нельзя обойтись без внутреннего подогрева.

— И часто?

— Что?

— Часто подогреваетесь?

— Неужели я похож на пьяницу?

— Вы, может быть, нет, но они на вас — да.

Это уже было дерзостью, которую Володя не простил бы никому, и на языке его вертелись нужные на этот случай слова, но он вдруг подумал, что дерзит она от обиды своей, от горечи, и мягко сказал:

— Никогда бы не подумал, что вы… такая женщина… можете запросто оскорбить человека.

— Какая женщина? — насторожилась она.

— Хорошая.

На пороге купе появилась проводница с двумя стаканами чая.

— Побалуйтесь чайком, — предложила Никифорова и, не дожидаясь ответа, поставила стаканы на столик. Уходя, она заговорщически глянула на Володю и подмигнула ему.

— Пейте чай, — предложил он после затяжной паузы. Хотелось завязать толковый разговор, но он не знал, о чем говорить, да и захочет ли говорить эта обиженная женщина с незнакомым выпившим мужчиной. А что он выпил, она, конечно, заметила, иначе бы не кольнула его.

Лида поднялась с полки, ловко оправила халатик, достала из кармана своей красивой дубленки сигарету и спички, вышла в коридор и закурила там, стоя спиной к открытой двери.

Володя нехотя отхлебывал чай маленькими глотками, поглядывал в коридор, исподтишка любуясь фигурой своей соседки. Он снова пытался и не мог представить себе идиота, который выпрыгнул из вагона, оставив ее, вот такую…

Под потолком купе зашипел репродуктор. Бригадир велел проводникам нести в штабной вагон сведения о наличии мест. За объявлением зазвучала музыка. Это была любимая Володина мелодия, которая имелась у него дома в трех экземплярах, но в разных исполнениях, на разных языках, и просто без слов. Исполнение без слов нравилось Володе больше других — слова мешали думать о чем-то своем, сокровенном. Это была «История любви» Френсиса Лэя. Сидельников не смог бы объяснить, почему ему давно и упорно нравилась эта мелодия. Другая понравится, полюбится, но быстро надоест. А эта — нет. Иногда, в воскресенье или просто по вечерам, Володя заводил радиолу и слушал, слушал, слушал «Историю любви». Обычно, когда бывал один. И каждый раз, как иголка адаптера приближалась к последним аккордам, Володя думал о том, что надо поставить сначала. Еще разочек, еще последний разок…

И вот теперь, как по заказу, толстый добряк бригадир закрутил пленку. Ту самую, без слов…

Володя оставил чай, прислонился головой к стенке вагона и слушал, досадуя на шум поезда, который портил, заглушал знакомую мелодию.

В купе вошла Лида. Она села на свою полку и, прикрыв глаза, тоже слушала.

— Что вам представляется под эту музыку? — вдруг спросил Володя.

Лида открыла глаза и посмотрела на него с интересом и удивлением.

— Это… — она помедлила. — Это мелодия двоих.

— Ага, и мне так думается, — обрадовался Володя. — Когда я слушаю «Историю любви», мне видится… — он вдруг смутился. — Знаете… Поле в ромашках. Я вроде иду босиком, а впереди — солнце. Рано утром — поднимается, бьет в глаза, а идти хочется все равно, и идешь, идешь… Кому-то навстречу. Смешно, да?

— Ну, почему же! А я вот под эту музыку всегда вхожу в ночное море, — задумчиво проговорила Лида. — Именно в ночное…

— Одна?

— Нет, вдвоем…

— Второй, конечно, не я, — с безобидной наглостью ляпнул Володя, и опять смутился.

— Нет, не вы. — Она улыбнулась, мотнула белыми кудряшками. — Вы строитель? — спросила она после паузы.

— С чего вы взяли?

— Не знаю… На Севере все строители ходят в таких овчинках, — она перевела взгляд на крючок, где висел его полушубок. — И потом… лицо у вас… как пишут в газетах, овеяно таежными ветрами…

— В тайге ветры бывают редко, — возразил Володя. — Это больше в тундре. А у нас морозы…

— Тогда обожжено морозом, — как пишут в тех же газетах. — Она тихонько рассмеялась, блеснув золотинкой в левом уголке рта. Володя терпеть не мог вставных зубов у женщин, если они были спереди. Но когда женщина вдруг белозубо улыбалась, а где-то в самом конце улыбки неожиданно обнажалась золотиночка, ему это нравилось.

— Мало ли что пишут, — махнул рукой Володя и, помолчав, похвастался: — Про меня писали раз пять, не меньше. И все по-разному. А однажды в областной газете поместили снимок: стою я по пояс в снегу под елкой, каска на затылке, улыбка до ушей, на плече «Дружба». Красиво!..

— Что на плече? — не поняла Лида.

— «Дружба». Бензомоторная пила. Кормилица. Я ведь работаю вальщиком леса.

— Дровосеком?

— Лесорубом. Это в старые времена: «В лесу раздавался топор дровосека…» Теперь только сучья топором обрубают. И то не везде. Уже изобрели специальные машины для этого дела.

— Неужели вы просто лесоруб? — внимательно глядя на Володю, спросила Лида.

— Просто. А что?

— Натурально рядовой? В смысле — без диплома?

— Рядовой. А вообще-то у нас есть инженеры с дипломами, а тоже — просто лесорубы.

— Да-да, стало модно примазываться к рабочему классу, — сказала сна раздумчиво, вдруг помрачнев.

— Не модно, а выгодно, — заметил Володя.

— Пожалуй… В Полярске у меня есть знакомый… инженер… Работает обыкновенным горнорабочим. Он утверждает, что хочет быть непосредственным производителем материальных благ, находиться, так сказать, на переднем крае. Но мне кажется, что он просто трус, боится ответственности. А тут отмахал смену — и никаких проблем: начальство за тебя все решит…

Вот черт, подумал Володя. Уже было отвлек ее, повеселела, а теперь снова этот… знакомый.

— Точно, вы правы! — бодро сказал он. — С этими дипломированными инженерами другой раз одно расстройство, ей-богу! Лет пять назад был у нас такой случай. В общем, решили заменить начальника участка. Вроде вышел приказ поснимать с руководящих должностей всех практиков и назначить людей с дипломами. А у нашего начальника, Степана Петровича Козюбина, образование было всего шесть или семь сентябрей. Маловато, конечно, по нынешним временам. Но он всю жизнь в лесу провел, еще лучковой пилой работал. Всегда в передовиках ходил. Наградили орденом. Назначили бригадиром. Потом в мастера произвели. Короче говоря, вырос до руководителя участка. Хозяйственный мужик. Деньги считать умеет, хотя всякие там финансовые мудрости для него — тайга непролазная. И красиво говорить не умеет. Это тоже, можно сказать, минус для начальника. Зато план всегда перевыполняли, люди были довольны заработками и премиями… Ну вот… Прислали на место Козюбина одного инженера. Не пацан уже, лет тридцать пять, наверно, было. Красивый такой мужик, по фамилии Харченко, рослый, черноглазый, шевелюра слегка седая. А жена у него врач, тоже симпатичная вообще-то, заведующей здравпунктом назначили. В общем, уступил Степан Петрович руководящий пост без разговоров, а сам ушел работать десятником нижнего склада. Ну, этот Харченко, значит, сразу забрал круто: начал с собраний, с инструкций, приказами задавил, хотя большой нужды в них не было — участок крутился нормально. А люди не здорово любят, когда им часто приказывают. Инструкции в тайге — дело тоже… как бы это сказать… десятое… сами понимаете… Короче, работяга любит, когда с ним начальник говорит без бумажки. Это закон! Пускай и матюгнет по делу, но с глазу на глаз, от души. А вот Харченко этого не понял. План перестали выполнять, попали из передовых в отстающие. Жалобы полетели в инстанции, дисциплина начисто пропала. А Харченко приказы шпарит. Д-а-а, каждый день по приказу. Вою стену залепил в конторе. Только пользы — никакой. Наоборот… Приехала комиссия, разбирались, делали выводы. Выводы правильные, а «кубиков» по-прежнему мало. И так целый год канителились… Летом новый начальник укатил с женой в отпуск. Недели через две прислал телеграмму в леспромхоз: прошу освободить от занимаемой должности по состоянию здоровья.

Сидельников оборвал рассказ, достал папиросу, стал разминать.

— Курите здесь, — сказала Лида и потянулась к карману дубленки, где лежали ее сигареты. — И я покурю с вами за компанию.

— Не стоит дымить в купе. Вам же здесь спать, — заботливо проговорил Володя.

— И вам тоже.

— Нет, — ом посмотрел на часы. — Мне через сорок минут— на выход.

— Как? — удивилась она.

— Очень просто. Я только до Северограда.

— А я думала, до Москвы, — сказала она с откровенным сожалением. — С вами, знаете, очень интересно…

— Ну вот, — засмеялся Володя, — то глядеть не хотели в мою сторону, а теперь интересно стало.

— Бывает. — Она улыбнулась. — Было плохое настроение, вы мне его развеяли. Спасибо. И вообще… хорошо ошибаться в людях вот так… как с вами. Наоборот — ужасно!..

— Всяко бывает, — поспешил перебить Володя. — Всю жизнь можно прожить с человеком и не понять… Не углядеть нутра. И наоборот тоже… — Он чиркнул спичкой, дал Лиде прикурить и прикурил сам. Они вышли в коридор и неспешно дымили, усевшись друг против друга на откидных скамеечках. Володя понимал, что снова упустил ее внимание, и мучился, не находя нужных слов. Но Лида сама помогла ему.

— Чем же кончилась история с Харченко? — спросила она.

— Вам интересно? — обрадовался Володя.

— Естественно. Все же человеческая судьба…

— Сбежал. Тонка кишка оказалась.

— И после него назначили вас? — спросила она, глубоко затягиваясь дымом.

— Вы правда не верите, что я рядовой лесоруб? — Володя никак не мог понять, всерьез сомневается она или так… подшучивает над ним.

— Не верю.

— Почему же?

— Вы слишком… ну, скажем — слишком много знаете. Для рядового.

— Много не много, а одиннадцать классов вечорки одолел. Между прочим, тот же Козюбин заставил ходить в школу. На него давили сверху за повышение технического и прочего уровня подчиненных, а он на нас давил. Но, знаете, умело, без перегибов, всякие льготы выдумывал. Одному ковер даст без очереди, другому — холодильник, когда они еще были в дефиците… Но некоторые и на дефицит не поддавались. Был в четвертой бригаде Женька Синцов. «Упорный» у него кличка. Так тот, помню, ни в какую! В восьмой класс зиму отходил, а перед самыми экзаменами вдруг заартачился: не буду сдавать — и все! Учителя в панике, им процент нужен. Прибежали жаловаться начальнику. Степан Петрович вызвал Женьку в кабинет: и топором тесал его, и фуганком гладил — бесполезно. Тогда он говорит: «Если, Синцов, сдашь экзамены, предоставлю тебе отпуск летом. И премию выпишу». Летом насчет отпусков туго, все рвутся на юг, кто как может. Даже туфтовые телеграммы от родичей организовывают. Да! Как лето подходит, так начинается — болеет и мрет родня на юге. У многих. Ну, Женька подумал и согласился. Сдал экзамены, в июле отпуск отгулял, а осенью разохотился — поступил в девятый. Так и одиннадцатый закруглил. Потом поступил в автодорожный техникум. Нынче, по-моему, кончает. Уже года два завгаром работает…

— Оригиналом был ваш Степан Петрович, — сказала Лида. — Мне нравятся такие неожиданные люди.

— Почему был? И теперь есть.

— Его же сняли.

Сидельников хитро прищурился:

— Спилили ствол, а корни оставили. Корни в людей вросли. Их не вдруг вырвешь. Не придумана еще такая механизация… Когда Харченко «по состоянию здоровья» телеграмму прислал, замельтешились леспромхозовские руководители, стали срочно подыскивать человека. А где его сразу найдешь? Многие инженеры отказались. Кому охота пялить на шею разболтанный хомут? Приехал к нам директор леспромхоза, созвал общее собрание участка. И тут мужики наши зашумели, как колхозники: верните Козюбина! Он хотя и без диплома, а жили мы при нем нормально. Верните и все! Степан Петрович на то собрание не пришел, дома отсиживался. Все же, видимо, таил обиду. Послали за ним человека — не явился. Радикулит, мол, замучил, как раз змеиным ядом натерся, на улицу нельзя выходить. Пришлось директору самому к Козюбину в гости идти. Там и заночевал… А утром Степан Петрович сел в свое прежнее кресло. По сегодняшний день сидит. И дела идут хорошо. Шли бы еще лучше, но мешают всякие мелочи.

Володя закурил новую папиросу, прикинул: не рассказать ли о цели своей командировки? Будет ей интересно? Нет, решил, вряд ли. Не стоит. И добавил:

— Знаете, что самое смешное в этой истории? Как заступил Козюбин в должность, так сразу и подал документы на первый курс лесотехникума. Правда, его без экзаменов зачислили. А было ему тогда лет сорок пять, не меньше. В прошлом году диплом получил. Теперь под приказ о замене практиков его не подведешь. Конечно, диплом ума не прибавил и характера не изменил, но, как говорится, проформа… Характер у нашего начальника сложный, мы частенько с ним цапаемся по делу…

— Наверное, в сложности характера и есть прелесть человека, — задумчиво проговорила Лида.

— Может быть. — Володя помолчал и, чувствуя, что прерывается нить разговора, спросил: — А вы, если не секрет, чем занимаетесь в жизни?

— Я пианистка, — тихо ответила она, глядя мимо Сидельникова в конец коридора. — Работаю аккомпаниатором в «Госконцерте».

— Мне так и подумалось, — слукавил он. — Как глянул на ваши руки, так и решил: пианистка или скрипачка.

— Вы хороший психолог, — снисходительно улыбнулась она и стала как-то нехотя разглядывать свои руки.

— Работаете в Полярске? — Володя разглядывал потухшую папиросу.

— Нет, в Москве. А в Полярске была на гастролях…

— Понравилось?

— Как вам сказать… На Севере интересно… Необычно…

— Люди у нас хорошие, — убежденно сказал он.

— Не все…

— Все не могут быть хорошими и одинаковыми, иначе бы получился муравейник — все на одно лицо… — Володя скомкал папиросу, взглянул ей в глаза. — Вот вы приезжайте к нам в Кусинск. Работать. Насовсем.

— Спасибо, — вздохнула она, потягиваясь. — Но что я там буду делать? Играть белым медведям?

— У нас белых нет, только бурые встречаются. А играть будете людям. Лесные люди очень любят музыку. Вот Иван Буратино, шофер начальника, подбрасывал меня до станции и попросил достать иголку для «Эстонии» — стерео. Без иглы, говорит, не возвращайся, поскольку жить без музыки не могу… Между прочим, в прошлом году у нас открылась в поселке музыкальная школа для детей и для взрослых. Многие учатся. Жаль, преподавателей нехватка. Вот бы вам было работы — на три ставки. — Володя говорил все это с жаром, глядя на свою собеседницу, и не мог представить ее, тонкую, модную, среди деревянных домов, двухметровых сугробов, грубых мужских разговоров лесорубов и понимал, что весь его запальный призыв уходит в «свисток». Но он приглашал искренне, как искренне приглашают в дом редкого гостя, зная наверняка, что он никогда не придет.

Лида долго молчала, все так же безучастно разглядывая кисти рук с тонкими, идеально ухоженными пальцами. Потом неожиданно глянула на Володю и смущенно сказала:

— Давайте выпьем вашего вина.

— Правда?! — Он вскочил так резко, что стульчик громко хлопнул о стенку вагона. Через полминуты он принес из проводницкого купе два чистых стакана, откупорил бутылку и налил понемногу вина. Наливая, он помнил, что перед ним интеллигентная москвичка, потому стаканы нельзя наполнять до последней кромочки. Пока он делал это, Лида внимательно наблюдала за ним, забившись в угол своей полки и по-домашнему подобрав под себя ноги. Третий, освободившийся от чая стакан, Володя наполнил почти до края.

— Я сейчас, — сказал он и, захватив стакан в подстаканнике, отправился к бригадиру. Тот, в рубахе и подтяжках, еще более грузный без форменного кителя, сосредоточенно заполнял какой-то бланк. Сидельников поставил перед ним «чай без ложечки», взмолился: — Батя, крутни «Историю любви». Во как нужно!..

— Какую историю? — не понял бригадир.

— Френсиса Лэя. Она у тебя первой на пленке записана.

— А-а-а… эту, — бригадир покосился на часы, потом на стакан с вином. — Время отбоя приближается, не положено вроде…

— Только одну вещь, — просил Володя. — До отбоя еще двадцать минут. Перемотай… Момент дела…

— Что тебе так приспичило?

— Надо! Судьба решается!

— Судьба? — Бригадир глянул на Сидельникова с понимающей ухмылкой. — Если судьба — тогда ладно, — и нажал клавишу обратной перемотки. — В четвертом купе судьба-то? Гляди…

Сидельников подумал о том, что бригадир все знает о пассажирке из четвертого купе, и это почему-то ему не понравилось. Он не ответил, стоял, как на иголках, и ждал, пока открутится пленка. Когда она открутилась, бригадир нажал толстым пальцем нужную клавишу и тут же щелкнул тумблером «трансляция». По вагону поплыла «История любви». Володя метнулся в свое купе с таким чувством, будто совершил лучший в жизни поступок.

— Ваша работа? — спросила Лида. — Заказали… как в ресторане…

— Мне через десять минут выходить. Давайте выпьем, — попросил он. — Очень хочется выпить с вами под эту музыку. — Он поднял стакан и потянулся чокаться.

— За что же мы будем пить? — спросила она грустно. — За бездарно прожитый день?

— Давайте лучше за наступающий. — Сидельников легонько коснулся ее стакана своим и сразу выпил. А женщина слегка пригубила вино и, скрестив на груди руки, держала стакан у рта, не то смакуя, не то раздумывая: пить ли ей до конца?

За окном мелькнули первые огоньки городской окраины. Поезд рвался из таежной темноты навстречу острову света, затерянному в далеком далеке от мировых столиц. С каждой секундой этот свет все ближе подступал к вагонному окну, слепил его тысячами больших и малых, далеких и близких электрических лучиков, преломлявшимся и причудливо преломлявших друг друга.

Над головой звучали последние аккорды «Истории любви». Володя знал, что это последние, и уже не отмотать пленку, не прокрутить заново еще разок, как он это делал у себя дома.

Поезд притормаживал у станции. Сидельников снял с крючка полушубок и одним отработанным движением надел его на себя.

— Уже… приехали, — проговорила Лида будто со сна. и торопливо спросила: — Как вас зовут?

— Какая разница, — сказал Володя. — Если вспомните, называйте как хотите. Ведь мы никогда не встретимся… Лида.

Она пораженно глянула на него и поднялась с полки.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я все знаю. — Володя торопливо застегивал пуговицы. — Умею угадывать мысли на расстоянии и предсказываю, что все у вас будет хорошо. Желаю вам счастья… Большого, большого. — Он уже стоял в проходе и раскинул руки, пытаясь показать, каким огромным должно быть это счастье, и зацепил кого-то в коридоре. Это оказалась Никифорова.

— Чего размахался, как ветряк? — незло проговорила проводница. — Торопись… Билетик возьми. Пригодится к авансовому отчету.

— Отчитаемся, — небрежно обронил Сидельников, сунув билет в карман. Он никогда не ездил в служебные командировки и не знал, что все билеты и квитанции надо хранить для бухгалтерии, иначе не оплатят расходы. Да если бы и знал — было не до того…

— Давай, давай, леший, — по-матерински бубнила проводница, шагая к выходу впереди Володи и размахивая фонарем. — Развеселил девку-то… Развеселил… Оклемалась немного… Красивая, чертяка…

— Частично есть, — согласился Володя. Он обернулся. Лида стояла у двери своего купе и смотрела ему вслед. У Володи защемило внутри, запрыгало где-то под ребрами. Захотелось вернуться, сказать Лиде какие-то важные слова. Но он не знал, что надо сказать или сделать, да и возвращаться было поздно: стоянка поезда всего пять минут. Много ли скажешь за это время…

Он поднял руку, приветливо помахал ей. И она ответила тем же, как-то грустно и рассеянно улыбаясь.

Проводница уже открыла дверь и протирала тряпкой поручни. К вагону торопились новые пассажиры. Среди них Володя увидел высокого молодого человека спортивного вида. Он был в модном пальто с шалевым воротником и в такого же меха шапке с козыречком.

— Этого в четвертое не пускай, — шепнул Володя проводнице. — Поняла? Ни в коем случае…

Никифорова опытным взглядом окинула новых пассажиров и сразу догадалась о ком шла речь.

— Ревнуешь?

— Частично есть…

— Ишь ты, ревнитель какой… Раз, два — и в дамках…

— Прошу, — настаивал Володя, чувствуя потенциального соперника в этом, в шапке с козырьком, который показал свой билет и неторопливо, с чувством достоинства, вошел в тамбур.

— Место укажу потом, — крикнула ему вслед проводница и метнула в Сидельнкова насмешливый взгляд: издевалась.

— Смотри, мать, — шутливо пригрозил Володя. — Если что, в другой раз высажу тебя с поезда на ходу… — Он направился по высокой платформе к четвертому купе. Лида стояла у окна, упираясь длинными руками в столик и, кажется, ждала его появления. Они посмотрели друг на друга через окно, улыбнулись. Дверь в коридор была открыта. Володя увидел, как подошел и остановился напротив купе тот спортивный, в шапке с козырьком.

Поезд тронулся и поплыл, поплыл — в темноту…

* * *

Предсказания Ивана Буратино не сбылись. Сидельников приехал на такси в гостиницу «Центральная» и не обнаружил там никакой толпы. Ни в вестибюле, уставленном модными креслами, ни у окна администратора не оказалось никого. Правда, на стойке красовалась табличка «Мест нет». Симпатичная такая табличка, обрамленная северным орнаментом, похожим на оленьи рога. Но Сидельников не поверил написанному и обратился к пожилой женщине, неторопливо попивавшей из большой чашки чай с баранками.

— Вам надолго? — спросила дежурная, отхлебнув из чашки.

— Дня на два-три.

— Могу предложить только люкс. Пять рублей в сутки…

— Какой разговор! Всю жизнь мечтал пожить в люксе!

Люкс оказался двухкомнатным: одна комнатка совсем маленькая, другая побольше. Из крохотной прихожей открывалась дверь в совмещенный санузел. Сидельников разделся, по-хозяйски осмотрел все помещения, для порядка опробовал краны: холодная и горячая вода лилась исправно, сливной бачок унитаза журчал вполне напористо.

На тумбочке, рядом с деревянной кроватью, стоял телефон. Володя вдруг пожалел, что нет у него в этом городе ни одного знакомого, кому можно было бы позвонить. И все-таки он из любопытства поднял трубку и поднес ее к уху, надеясь услышать протяжные гудки. Но вместо гудков женский голос сказал: «Четвертая слушает». Сидельников не отозвался, легонько опустил трубку на аппарат, отошел в угол и сел в глубокое кресло, выбросив вперед ноги, как это часто делают герои кинофильмов, особенно заграничных. Он устало прикрыл глаза и подумал о том, что второпях не разузнал толком у Козюбина, в какие организации надо обращаться прежде всего и где эти организации находятся. Ладно, разберемся, решил он. Главное, устроился в гостинице запросто, да еще в «люксе». А Буратино… «бронь министерства», «десятку в паспорт»… Трепло. Но про иголку все-таки надо не забыть… Музыка — дело святое… И вдруг вспомнилась «История любви», поезд, соседка в купе. Володя отчетливо представил Лиду и напротив нее за столиком — симпатичного высокого мужчину, наверняка заслуженного мастера спорта. Они сидели, мило беседовали и допивали Володькино марочное вино…

Володя рынком вскочил с кресла, пошел в ватную, попрыгал там под холодным душем и окончательно пришел в себя после дорожного хмеля…

Засыпая, он с удовольствием думал о том, что ездить в командировки не так уж плохо. Даже, можно сказать, хорошо. Новые места, новые знакомые, свежие впечатления. Не то, что в Кусинске, где каждый день одни и те же дела, одни и те же лица, разговоры, заботы… Потом ему мерещились цепи, много цепей, новеньких, в масле и пергаментной бумаге; виделись какие-то учреждения, люди с расплывчатыми физиономиями и невнятными голосами. Люди, которых он никогда не видел…

Утром он проснулся непривычно поздно для себя, когда из репродуктора, стоявшего на окне в маленькой комнате, неслись уже позывные «Пионерской зорьки». Он хотел вскочить, как иногда вскакивал дома, боясь опоздать к автобусу, возившему в лес бригады, но тут же, не открывая глаз, вспомнил, что находится в командировке и особо торопиться пет смысла, поскольку здесь все конторы начинают работать с девяти. А теперь только восемь. Он блаженно покрутился, понежился на широкой и мягкой гостиничной кровати, подумал лениво, с какого конца начинать поиск. Решил в первую очередь отыскать справочное бюро, где все толково разъяснят и выпишут на бумажку нужные адреса.

Наспех позавтракав в гостиничном буфете бутербродами с сыром и двумя стаканами кофе, Сидельников вышел на улицу. Там кипела городская жизнь: непрерывным потоком шли машины, торопились на работу служащие, медленно ползли натрамбованные до отказа автобусы. Володя впервые увидел убористые автобусы с прицепами и сразу прикинул, что в такой «вагон» человек сто пятьдесят входит, а то и все двести. Жила в Сидельникове неистребимая слабость: увидев новое, сразу определять коэффициент полезного действия.

Было тепло и безветренно, шел тихий снежок. Сразу за углом гостиницы стоял, паруя, железный прилавок, за которым неопределенных лет продавщица в белом халате поверх пальто продавала горячие пирожки. В кирпичную стену дома была вмонтирована розетка, от которой шел кабель к этому лихому сооружению на колесиках; где-то в утробе прилавка урчала кипящая вода, отдавая свое тепло пирожкам с ливером.

Сидельников спросил у продавщицы, не знает ли она, где находится справочное бюро.

— Знаю, — мигом ответила продавщица. — Я все тут знаю. А в нагрузку за справку — бери пять пирожков.

— Только поел, — засмеялся Володя. — На обратном пути возьму десять. Так где справка-то?

— Подругу детства потерял?

— Точно!

— Где работает?

— В каком-то «снабе».

— В городе «снабов», милый… Тебе по какой части?

— По лесной…

— Если «Облснаб», то на Кручинихе, километров пять будет. «Лесоснаб» — рядом, на Победе, две остановки автобусом. Садись на восьмерку — на площади Победы выходи, увидишь по левую руку большой дом с колоннами… Там еще этот был, как его… совнархоз. В том доме у меня подружка работает.

— Начальником каким-нибудь? — с тайной надеждой спросил Володя.

— Ну да! Стаканы моет в буфете. Ты только с начальством знаешься? Сам-то велик ли начальник?

— Не похож разве?

— Шофер или тракторист, — уверенно заявила продавщица.

— Все за начальника принимают, а ты — тракторист.

— Пускай принимают. Меня не проведешь…

— Может, я начальник снабжения!

— Уморил, — рассмеялась женщина. — Начальник снабжения, самый захудалый, все ходы и выходы знает, в темноте без свечки любую дырку найдет. А ты справочное ищешь.

— Все правильно, — сдался Володя. — Глаз — ватерпас.

— А ты думал! Двадцать лет, считай, на этом углу стою. Миллионов пять пирожков продала, не меньше. А пирожки люди в руки берут. По рукам-то все и узнаю, как цыганка… Чего хоть тебе доставать надо, если «снабом» интересуешься?..

Из железного прилавка вдруг поперла наружу горячая вода, заволакивая густым паром торговую точку. Продавщица мигом выдернула из розетки кабель, незлобно выругалась.

— Кое-какие части надо к бензомоторной пиле, — признался Володя, отгоняя рукой паровое облачко.

— А зачем тебе «снаб»? Езжай в магазин промышленного оборудования, там любых железяк навалом.

— Это где ж такой магазин?

— В Париже.

— Где?

— Ты что, первый раз в город приехал, про Париж не слыхал?

— Не слыхал.

— Поселок такой. Пленных французов после войны с Наполеоном сюда завезли. Поселились они на берегу речки, поженились на наших бабах. Оттуда и пошел Париж. Садись на тройку и ехай почти до конца. Там спросишь…

— Если только достану нужное — с меня причитается, — пообещал Сидельников.

— Ну-ну, поглядим… Вон как раз тройка идет…

Володя ехал до североградского Парижа минут сорок. Оказалось — деревня деревней. Если бы слева на фоне пасмурного неба не маячил своим хозяйством большой город, можно было бы считать, что попал он в глухое таежное село, куда изредка ходит рейсовый автобус. Только нужный Володе магазин выглядел величественно и нарушал гармонию бревенчатой застройки. Красного кирпича, поднятый на высокий цоколь, большеоконный, с широкой бетонной лестницей, этот магазин мог претендовать на законное место в самом центре города. С тыловой части была выгорожена высоким забором порядочная территория и, заглянув в щель, Володя увидел во дворе множество всяких предметов из железа, нераспакованных ящиков, контейнеров, и понял, почему этот нужный магазин не отвоевал себе место рядом с центральной гостиницей: слишком громоздким был его товар. Неужели среди всего этого богатства не найдется пильных цепей?

Сидельников поднялся на высокое крыльцо, стал заглядывать в oкна. На бетонном полу торгового зала стояли разные механизмы, моторы, шестерни диаметром в человеческий рост, прочие железные изделия, о назначении которых Володя не знал.

В дальнем углу за прилавком уже появились продавцы. Они что-то двигали с места на место, распаковывали товар, выставляли его на полки. «Был бы тут хоть один знакомый продавец, — размышлял Володя, — мигом бы достал нужное. Если на прилавке его и нет, нужного, то где-то в подсобке все равно найдется. Эго точно! В кусинском универмаге никакой дефицит не лежит, а черканет Козюбин записочку — нужное появится мигом. Так, наверное, и здесь. И везде…»

Ближе к десяти у магазина стали собираться покупатели — одни мужчины. Понятно, магазин промышленного оборудования — не «Пассаж»…

— Чего здесь бывает, в основном? — поинтересовался Володя у пожилого мужика в замусоленном полушубке, с прилипшей к губе и давно потухшей сигаретой «прима».

— Неликвидка всякая, — ответил мужик простуженным голосом. — Иногда кое-чего подходящее попадается, как в магазине уцененных товаров.

— Это как понимать «неликвидка»?

— Ну, где что некомплектное осталось, или списали за ненадобностью, или просто лишнее — все сюда волокут, может, кому-то сгодится.

— Молодцы. Додумались… — похвалил Сидельников. — Зачем же выбрасывать, лучше продать.

— Это точно, — охотно поддержал мужик, сплюнув окурок. — Я тут для своей фирмы порядком разного добра откопал…

— Не слыхал, к бензомоторным пилам бывают запчасти? — с трепетной надеждой спросил Володя.

— Навалом, — обронил рядом стоящий мужчина. — Даже шатуны к паровозам имеются…

Наконец, открыли, и Володя сразу ринулся к стеллажам, где была выложена всякая мелочовка. Среди изделий неизвестного назначения он обнаружил множество знакомых, можно сказать, родных сердцу и глазу запчастей для «Дружбы». Были здесь моторчики в сборе и вразброс, бензобачки, тросики, свечи зажигания, направляющие цепей… И только самих цепей нигде не было. Он еще и еще осматривал полки, не решаясь спросить у продавщицы. Но делать было нечего, он спросил.

— За два года случайно завозили один раз. И те с дефектом, — сказала продавщица. — Это ж строго фондированный товар. А мы торгуем неликвидами. — И пояснила: — Цепи можно достать только в «Лесоснабе». По наряду.

— А если у меня, к примеру, собственная пила имеется, а цепь износилась. Где взять новую? Украсть, значит, если в продажной сети ее нет?..

— В торговой сети, — ревниво поправила продавщица, метнув в Сидельникова недовольный взгляд. — И где это вы, молодой человек, могли взять пилу для частного пользования?

— У вас купил.

— У нас не продаются.

— А это что? — Володя указал на полку с запасными частями.

— Это только детали…

— За наличные они продаются?

— Продаются, конечно…

— А если так, то за полчаса я вам пилу соберу.

Володя не стал усугублять разговор, вовремя спохватился. Злить ее сейчас ни к чему. Надо как-то подъехать с другой стороны… Раз назвался груздем, нужно теперь лезть в кузов или… Нет, никаких «или» быть не может, без цепей возвращаться ему нельзя.

Он собрался с духом и, чувствуя, как приливает к лицу краска, тихонько сказал продавщице:

— Может, все-таки договоримся?

— О чем договариваться? — строго спросила она.

— Насчет бракованных цепей… А вдруг где-то завалялись?

— У нас ничего не валяется… Нет и не ожидаем.

— Нет так нет, — проговорил Володя, утирая с лица испарину. Да, не такое уж легкое дело эти командировки, гори они огнем!..

И выскочил из магазина.

На базу «Лесоснаба» он добрался только к полудню. Большая площадь у ворот сплошь уставлена грузовыми машинами. Двигатели, как водится на севере в зимнее время, добросовестно жгли бензин, водители дремали на своих местах, чего-то ждали. Территория базы была огорожена высоким забором, а поверх досок колючая проволока в несколько рядов. Народное добро охранялось надежно, не украдешь.

Володя, глядя на все это, не понимал, каким образом можно получить здесь цепи, когда нет ни законного наряда, ни хоть какого-то захудалого знакомого. Вид неприступного забора и грозного охранника на проходной заставили его усомниться в достоверности разговоров о том, что на базах достают дефициты «левым» путем. Иначе — что бы было? Сплошное воровство? Зачем тогда этот забор и этот охранник, дотошно проверяющий машины, выезжающие из ворот?.. Нет, все это пустой треп. Надо искать закатные пути. Поговорить, к примеру, с начальником базы, объяснить ему положение. Любого здесь не поставят, факт, мужик должен быть умный, коммунист. А раз так — поймет и поможет. Не каждый же день приезжают к нему прямо из тайги по такому делу…

Володя решительно открыл дверь проходной. Усатый старик — охранник с наганом на боку остановил его у турникета.

— Вам куда, молодой человек?

Голос у охранника был интеллигентный, но строгий.

— На базу.

— Это понятно. К кому вы направляетесь?

— К начальнику.

— К какому именно?

— К самому главному.

— К товарищу Головину? Вы с ним договаривались о приеме?

— Нет, не договаривался. Я его ни разу в глаза не видал.

— Надо договориться по телефону. Он позвонит в бюро пропусков, закажет вам разовый пропуск и тогда я пропущу вас. Конечно, при наличии соответствующего документа, удостоверяющего вашу личность.

— Смотри, как строго, — мотнул головой Сидельников. — У вас тут что, склад атомных ракет? Я ж, папаша, не шпион и не вор. Мне с начальником потолковать надо.

— Здесь, дорогой товарищ, хранятся материальные ценности на многие миллионы рублей, — терпеливо пояснил интеллигентный охранник. — И посторонним делать на территории базы абсолютно нечего. К тому же у начальника приемные дни по вторникам и пятницам, а сегодня, если мне не отказывает память, мы переживаем среду.

— Да, среду, — упавшим голосом подтвердил Володя. — Все ясно. С тобой, отец, сучки не обрубишь.

— Наверно, нет, — хитровато ухмыльнулся охранник. — Ты что хотел, по личному делу?

— По какому личному?! По общественному. Для общей пользы…

— Все равно в такой день не примет. Он человек пунктуальный.

— А выше его есть в городе?

— Выше — сколько хочешь. Езжай на площадь Победы. Там все высокое начальство по части материально-технического снабжения лесопромышленной отрасли…

— Там и запчасти выписывают?

— Только там и выписывают, а здесь получают. Видишь, сколько машин стоит? Все за получением.

— Спасибо, отец, на добром слове. Поеду на Победу.

— Доброго пути…

В просторном вестибюле трехэтажного дома с колоннами, о котором еще утром говорила Володе продавщица пирожков, царили тишина и порядок. Когда он вошел, навстречу поднялась из-за столика дежурная и спросила, кого ему нужно. Он объяснил.

— Все начальство на втором этаже. Только раздеться надо. Она указала на раздевалку. — А вон — расписание, кто когда принимает.

На стене висела большая доска с указанием кабинетов и часов приема.

Володя ознакомился с доской и понял, что ему надо в кабинет № 24. На второй этаж вела широкая мраморная лестница с дубовыми перилами и ковровой дорожкой, закрепленной к ступенькам специальными прутьями из начищенной меди.

Володя поднялся по лестнице, нашел нужную дверь. На двери, обитой черным дерматином, красовалась вывеска «Секретарь». Он тщательно вытер ноги о подстилку из какого-то мягкого, как губка, материала, вошел в приемную. Комната была большой и светлой, застланной огромным ковром. Пахло духами и сигаретным дымом. За полированным столиком у самого окна сидела немолодая уже женщина с прической-копной и быстро печатала на машинке. Это была секретарша самого главного начальника.

— Вы что хотели, товарищ? — спросила она, не отрываясь от дела.

— Я к начальнику, — сказал Володя. — К товарищу Дроздову. Внизу написано, что у него сегодня приемный день.

— Его нет. — Секретарша выдернула из машинки исписанную страницу. В комнате стало тихо, как в зимнем лесу. — Он уехал в круиз.

— А после обеда будет?

Секретарша снисходительно улыбнулась, чуть повернулась вместе с вертящимся креслом, достала с полочки пачку сигарет, закурила и только тогда сказала:

— Товарищ Дроздов уехал в круиз по Средиземному морю. И вернется недели через две. Он в отпуске.

Володя густо покраснел.

— Тогда, может, вы пустите меня к заместителю? — спросил он, пряча глаза от насмешливого взгляда секретарши.

— Заместителя тоже нет. Он на хозактиве города… А какой у вас вопрос?

Володя торопливо изложил суть своего дела.

— Все понятно, — сказала она неожиданно мягко, когда он закончил. — Вам не обязательно обращаться к первым лицам. Пройдите, пожалуйста, в комнату номер шесть. Это отдел запасный частей и вспомогательных материалов. Обратитесь к Евгению Алексеевичу. К товарищу Петрову. Он вам все объяснит…

Володя поблагодарил секретаршу, без труда нашел дверь под шестым номером, но Евгения Алексеевича Петрова на месте не оказалось. Он уехал на базу, где в это время как раз проводилась инвентаризация. Это сообщила ему тощая девица в джинсах и красном свитере грубой вязки. Ее стол находился слева от пустующего стола начальника. Справа был стол другого сотрудника отдела — молодого, с озабоченным лицом, в очках.

Володя разочарованно подумал о том, что, видимо, отсутствующий Евгений Алексеевич — двадцатая спица в колесе учреждения и ничего он не решит, если у него не только ковровой приемной и секретарши, но даже отдельного кабинета не имеется. А эти двое, девица и очкарик, тем более ничего не могут, кроме как перекладывать бумаги. Так уж представлял себе лесоруб Сидельников всех конторских работников. Вот этот Петров, заведующий отделом запасных частей и вспомогательных материалов, убрался на какую-то проверку — и все, глухо. Разве девчонка эта решит что-нибудь? Даст она цепи, без которых стоят вальщики в Кусинском лесоучастке, а вместе с ними стоят тракторы, лесовозы, разделочные эстакады и прочее. Что-то она тут пишет, распределяет запчасти… лec-то хоть она видала? Может, конечно, и видала, когда ездила на пикник за десять километров от города. Но сосну от елки вряд ли отличит…

Так думал Володя Сидельников, глядя на девицу в иностранных джинсах и на очкастого сотрудника справа. Однако спросил вежливо:

— А когда будет Евгений Алексеевич?

— Я же сказала: он уехал на годовую ин-вен-та-ри-за-цию, — с расстановкой проговорила девица, с любопытством глянув на Володю. Личико у нее было симпатичное. Сидельников неожиданно для себя отметил эту деталь и подумал: не пригласить ли в ресторан пообедать? А почему бы не пригласить? Хотя она и знает лесное дело по книжкам, но наверняка в курсе всех здешних ходов и выходов…

И тут, как бы специально, очкарик схватил со стола какую-то бумажку и удалился за дверь, даже не глянув на Володю, вроде его и не было в кабинете.

— Девушка, а вы не поможете мне? — осторожно начал Володя.

— В чем именно вам помочь?

— Да вот, понимаете… — И он повторил, что несколько минут назад говорил секретарше в приемной.

— Очень вас понимаю, но это не мой вопрос. Я занимаюсь только спецодеждой, — сочувственно сказала девица. — И сомневаюсь, что вам поможет сам Евгений Алексеевич, если у леспромхоза использован лимит. Что же касается низовых звеньев— лесоучастков, то мы с ними вообще не имеем прямых связей…

— А где мне найти прямую связь? — двусмысленно спросил Володя, краснея. Была — не была! — Как хоть вас зовут, скажите?

Девушка улыбнулась, охотно сообщила:

— Ольга Викторовна. Старший инженер…

— Владимир Сидельников, — сказал Володя. — Представитель героической армии лесорубов. Передовик производства, между прочим, не просто так…

— Значит, вас направили в качестве пробивной силы, — усмехнулась она с пониманием.

— Сам напросился, — сказал Володя. — Что ж, стоять под елкой и ждать, пока цепочка свалится с неба? У бога нет запчастей, сами понимаете…

— Да, пожалуй, руководство не ошиблось в выборе пробивной силы, — сделала комплимент Ольга Викторовна. — Чувствуется, что вы добьетесь успеха.

Володе это показалось хорошим знаком. Он посмотрел на часы, предложил:

— Не согласитесь ли, Ольга Викторовна, пообедать со мной в ресторане? Время как раз приближается…

— Я?! Пообедать?! С вами?! — поразилась она настолько, будто ей предлагали бог знает что. — Не-ет, — она улыбнулась. — Я обедаю с мужем. Дома… — И, опустив подсиненные веки, добавила: — Мой муж летчик гражданской авиации, командир ТУ-134. А сегодня у него выходной.

— Прошу прощения, — смущенно сказал Володя и почувствовал облегчение от того, что роль ресторанного кавалера при этой девице сама собою отпала. И все-таки… дело-то надо делать! — А этот товарищ?.. — Володя кивнул в сторону пустого стола, откуда пять минут назад выпорхнул очкарик.

— Вадим Дмитриевич?.. Поговорите с ним. Но… — Она задержала дыхание, что-то обдумывая, и как-то доверительно посоветовала: — Но лучше поговорите с ним наедине. Он работает у нас недавно… И человек довольно своеобразный…

— Я понял, — сказал Володя. — Поговорю без свидетелей. Подожду его в коридоре. — И, благодарно кивнув, вышел в коридор, пристроился у окна напротив кабинета номер шесть, закурил, стал караулить очкарика, обдумывая, в какой плоскости повести разговор: убеждать в государственной важности своего дела или же прикинуться этаким битым снабженцем, знающим всю подспудную кухню, и ясно намокнуть на наличные.

Однако при мысли о таком намеке у Володи неприятно екнуло под сердцем. Кто знает, какой человек этот очкарик. Ведь не примут в такую солидную организацию проходимца и взяточника. Эта девица сказала «своеобразный». Как понимать? Ляпнешь насчет благодарности и наличных, а он тебя матом! Хуже того, может позвонить куда надо, шум поднять. Тогда вывезут наружу незаконность командировки и достанется всем: Козюбину, главбуху, ему, Сидельникову. Ведь не маленький, знал, на что соглашался. Заведут дело, даже посадить могут…

Очкарик не шел долго. Володя искурил папиросу, захоронил окурок в ящике, из которого росла по-северному бледная китайская роза, нетерпеливо посмотрел на часы: время приближалось к обеду. Он шагнул к кабинету, приоткрыл дверь, просунул в щель голову. Ольга Викторовна, сидя за столом, подкрашивала губы, видимо, уже собиралась домой кормить своего летчика.

— Не скажете, может, Вадим Дмитриевич ушел совсем? — спросил Володя, чувствуя себя виноватым за то, что помешал женщине заниматься туалетом.

— Придет, — уверенно сказала она, и пошевелила губами, раскатывая только что нанесенную на них помаду. — Обязательно придет. Потерпите…

И тут прокатился звон: высокий, взволнованный, как крик пароходного ревуна. Володя захлопнул дверь, отошел к окну и занял прежнее место под китайской розой. Из кабинетов валом пошел народ, будто сотрудники «Лесоснаба» стояли, как спринтеры, на старте и ждали выстрела, чтобы рвануться вперед за призовыми местами. Некоторые, проходя мимо Сидельникова, роняли на него безразличные взгляды, другие проносились мимо, не повернув головы.

Из кабинета номер шесть вышла Ольга Викторовна. Теперь Володя увидел ее в полный рост и отметил, что она ничего себе, фигуристая и вообще… чем-то неуловимым напоминает Лиду из купированного вагона. Но эта была, конечно, грубее, проще и наверняка не сказала бы, что «История любви» — мелодия двоих, под которую хочется войти в ночное море. Нет, эта до такого не додумается. И любит она, видимо, не Френсиса Лэя, а песни про летчиков, что-нибудь вроде «Там за горизонтом» — или «Не улетай, родной, не улетай»…

Она повернула и оставила в двери ключ, поправила на плече длинный ремешок от замшевой сумочки, висевшей на бедре, и, даже не глянув в Володину сторону, засеменила по коридору. Володя машинально ощупал для чего-то боковые карманы: проверил наличность, свою и государственную. Все было на месте, наличность дожидалась своего звездного часа, а он все не шел, этот час, и неизвестно было, придет ли. «Лесоснаб» в эти минуты казался Сидельникову последней надеждой. Даже не «Лесоснаб», а единственный его заурядный представитель — низкорослый очкарик Вадим Дмитриевич, в которого Володя вдруг смутно поварил…

Он захоронил еще один окурок под китайской розой, и когда вминал его в затвердевший грунт, маскируя образовавшуюся вороночку, в это самое время из бокового коридора стремительно вынырнул Вадим Дмитриевич. Володя, так и не решив окончательно, в какой плоскости вести разговор, шагнул навстречу представителю отдела запасных частей и вспомогательных материалов.

— Вадим Дмитриевич, разрешите обратиться, — по-солдатски выпалил он.

Вадим Дмитриевич остановился, коротко глянул на Володю сквозь толстые стекла своих очков и часто заморгал воспаленными веками, какие бывают у людей, страдающих хронической бессонницей.

— Обращайтесь, — чуть насмешливо разрешил Вадим Дмитриевич, тормозя взгляд на Володином галстуке, съехавшем с оси. Сам ом был одет модно: ботинки на толстой подошве, клетчатые брюки, довольно потертый замшевый пиджак поверх тоненького свитера с высоким воротом.

— Говорят, вы заведуете запасными частями, — заискивающе начал Володя, стыдясь собственного голоса, таким он был приниженным, просящим.

— Говорят, — все с той же насмешливой снисходительностью согласился Вадим Дмитриевич. — Вы что, не верите?

— Верю. Потому и хотел обратиться… так сказать по вопросу…

— А вы, простите, кто такой и откуда?

— Я — Сидельников. Владимир… Агент Кусинского лесоучастка. — Он суетливо достал свое командировочное удостоверение, протянул его инженеру.

— Понятно, агент Сидельников. Хотите купить славянский шкаф?

— Что? — не понял Володя.

— Шкаф продан. Есть никелированная кровать. С тумбочкой. — Вадим Дмитриевич направился к своей двери, держа в руке Володино удостоверение в развернутом виде. — Это я шучу, — сказал он, поворачивая ключ. — Нам шутка строить и жить помогает. Особенно в обеденный перерыв.

— Точно, — поддакнул сбитый с толку Сидельников. Но ему начинал нравиться этот веселый очкарик, который с первого взгляда показался сильно деловым и замкнутым.

В кабинете Вадим Дмитриевич присел на край своего стола и прочитал командировочное удостоверение.

— А где находится этот Кусинский участок? — спросил он тоном следователя.

— В Кусинске.

— Я понимаю, что не в штате Колорадо. Какой леспромхоз?

— Заозерский.

— Есть такая точка на карте. И что?

— Знаете, какое дело…

— Пока не знаю. И предпочел бы узнать после обеденного перерыва.

— Давайте пообедаем вместе, а заодно потолкуем, — обрадовался Володя. Возможность завести более тесное знакомство сама шла к нему в руки.

— Вербуете, агент Сидельников? — Вадим Дмитриевич часто заморгал воспаленными веками.

— Я человек прямой, без подвоха, — .сказал Володя. — Вы не думайте…

— А что вам, собственно говоря, от меня надо? — вдруг серьезно и строго спросил инженер.

— Цепи нужны, — выпалил Володя. — Пильные цепи для «Дружбы».

— Наряд есть?

— В том-то и дело…

— Тогда какой же вопрос?

— Затем и приехал…

— В леспромхоз обращались?

— Обращались. Лимит, говорят, забран на год вперед.

— А я тут при чем? — развел руками Вадим Дмитриевич. И Володя вдруг окончательно понял, что инженер замкнул круг официального поиска. Но в голосе его Сидельников уловил нечто вроде: «Я-то могу, но без перчаток меня не возьмешь».

— Уж вы-то можете, — льстиво сказал он. — Сейчас для нашего участка это вопрос жизни и смерти. Стоят бригады из-за такой ерунды…

— Это не ерунда, дружище Сидельников. Это совсем не ерунда, — наставительно проговорил Вадим Дмитриевич, и вернул Володе его удостоверение. — Если бы это была ерунда — то была бы ерунда, а так — проблема. Ты же сам понимаешь, не первый день работаешь в снабжении. — Он неожиданно перешел на «ты», и Сидельников уловил в этой фамильярности тоненькую нить надежды.

— Надо сделать, Вадим Дмитриевич, — осторожно наступал Володя. — Как в песне поется: «мы за ценой не постоим…» Можем за наличные…

Инженер внимательно посмотрел на него поверх стекол и спрыгнул со стола.

— За наличные покупают в магазине. А у нас не магазин. — Он шумно задвинул ящик и начал энергично застегивать пуговицы своего потертого замшевого пиджака. Володя напряженно ждал. — Понимаю, надо помочь участку в выполнении плана и социалистических обязательств, — высокопарно произнес инженер. — Но без лимита не могу. Это преступление.

— Какое же преступление, когда для пользы дела, — возразил Володя.

— Попробуй поговорить с нашим начальством, — посоветовал Вадим Дмитриевич. — Авось…

— Вашего начальства с огнем не найдешь. Один в заграничных морях плавает, другой где-то заседает, третий ревизию делает. Руководит, одним словом.

— Для того и начальство, чтобы руководить, — хихикнул инженер. — Твой начальник поруководил, отослал тебя в командировку… и шаль с каймою… — Он запустил руки в карманы пиджака, кожа на плечах натянулась. — В какой ресторан вы приглашали меня, агент Сидельников?

— В любой! — обрадовался Володя. — В какой хотите.

— Тогда ладно. — Вадим Дмитриевич взял лист бумаги, на котором красным карандашом крупно написал: — «После обеда буду на базе. В. Д.)», и положил листок на стол Ольги Викторовны. — На взлет!..

Володя почувствовал: дело клеится. Надо только осторожно натягивать вожжи, чтобы не спугнуть инженера…

— Такси можно вызвать по телефону? — спросил он, полагая, что это понравится Вадиму Дмитриевичу. Но тому не понравилось.

— К чему, старик, эти провинциальные купеческие штучки, — пожурил инженер. — Мы рядовые служащие. Нас вполне устраивает автобус. Верно я говорю?

— Точно, — немедленно согласился Володя. — Купеческие нам ни к чему… Я думал, чтоб быстрее…

— Тише едешь — дальше будешь… от того места, куда едешь… Но вообще-то есть одна контора, где люди достают за наличные всякий железный хлам.

— Магазин промышленного оборудования? — догадался Володя. — В Париже?

— Ну, — Вадим Дмитриевич снисходительно улыбнулся. — Кто ж продает такие вещи в парижском магазине? Есть солидная фирма. Когда-то я знал там одного деятеля. Работает ли он теперь?

Они уже шли по коридору к раздевалке.

— Может, по пути подскочим? — тут же предложил Володя.

— Попробуем состыковаться более современным способом, — сказал инженер. — Для чего нам с тобой ненужные публикации…

— Это да…

— Что «да»?

— Не стоит… — неуверенно пробормотал Володя. Ему было тяжело говорить с инженером, поскольку не всегда понятно: говорит он серьезно или шутит.

— Давно в снабжении? — спросил Вадим Дмитриевич, когда они вышли на улицу.

— Как вам сказать…

— Как есть — так и говори. Недели две-три?

— Как вы узнали? смутился Володя.

— Глаза у тебя наивные. У снабженцев таких не бывает. На повышение двинули?

— Вроде того…

— В первую командировку приехал или во вторую?

— В первую, — признался Сидельников.

— Я так и подумал… Вон наш трамвай идет. Пятерка.

Они сели в автобус маршрута «Желдорвокзал — Аэропорт» и минут через пятнадцать прибыли на конечную остановку. «Хочет уехать подальше от посторонних глаз, — подумал Володя, когда понял, куда они едут. — Правильно делает. Сейчас время обеда и в городских ресторанах, видимо, полно знакомых. Рюмку выпьет, а сочинят, что выпил графин… Нет, нормальный мужик этот Вадим. Не дурак. Все видит насквозь и понимает, с кем имеет дело. Достанет цепи, пожалуй. Раз поехал в ресторан — значит, нормальный ход. Если все сладится, надо будет купить ему подарочек. А может, лучше его жене?..»

С торца аэровокзала красовалась вывеска ресторана «Полет». Даже днем она светилась голубым неоном — может, специально не гасили ее, а может, кто-то ответственный за это дело забыл повернуть выключатель.

Они заняли столик неподалеку от входа, и Володя принялся читать меню, пододвинутое Вадимом Дмитриевичем.

— Будем пить коньяк? — спросил он, дойдя до последней страницы, где были выписаны столбиком названия алкогольных напитков. Володя знал, что городские начальники уважают коньяк. Сам он не любил его, вчерашний до сих пор неприятно царапал в горле, но от желания доставить удовольствие Вадиму Дмитриевичу он готов был пить что угодно.

— Даже за чужие предпочитаю беленькую, — сказал инженер, чем снова удивил Сидельникова.

— Я тоже терпеть его не могу, — признался Володя.

Вадим Дмитриевич торопливо пробежал глазами небогатое меню, достал из бокового кармана трехцветную ручку, наставил красных галочек против желаемых блюд и передал меню Володе. — Заказывайте, агент Сидельников, а я позвоню супруге, чтоб не ждала обедать. — Он поднялся и торопливо вышел в вестибюль, отделенный от ресторана сплошной стеклянной стенкой. Шторы на этой стенке были во многих местах сдвинуты, и Володя увидел, как Вадим Дмитриевич направился к автомату под стеклянным колпаком и стал кому-то звонить.

У столика появилась официантка в синем фирменном платьице выше колен и с авиационной эмблемой на груди.

— Выбрали? — спросила она, держа наготове блокнот и карандаш.

Володя продиктовал все, что отмстил в меню Вадим Дмитриевич и бодро добавил:

— В двух экземплярах. — Когда-то насмешила его эта фраза, сейчас пригодилась. — И, само собой, бутылку водки. В одном экземпляре. Для начала.

— Только сто грамм на человека, — небрежно сообщила официантка.

— Как сто грамм?!

— Очень просто. Вы что, не знакомы с постановлением?

— Не знаком. Не слыхал даже… От ста грамм у нас с товарищем и разговор не склеится…

— А мне за вас выговор вклеят…

— Не вклеят, ручаюсь, — безответственно заявил Володя. — Мы вам благодарность напишем.

— Не нужны мне благодарности, прожить бы без выговоров.

— Она сунула в карман свой блокнот и ушла, покачивал подвижными бедрами.

«Ну и порядочки, — подумал Володя. — В кусинской чайной — хоть ведро бери, слова никто не скажет, наоборот, похвалят: план помог выполнить. А тут…»

Возвратился Вадим Дмитриевич, и Володя пожаловался ему на жесткие действия официантки.

— Все правильно, — сказал инженер, опять не то шутя, не то серьезно. — В рабочее время надо работать, а не водку пить. Это у вас там, в лесу, не знают ни дня, ни ночи. А здесь дисциплина. Борьба с пережитком прошлого…

— Это вы зря, — возразил Володя. — У нас уж если пьют— так пьют, а если работают — так работают.

— Эх, работа, ты меня не бойся, — запел себе под нос инженер, и вдруг поинтересовался: — Как теперь в лесу получают?

— Нормально, — сказал Володя. — Хватает на все. Машины многие покупают, мотоциклы, катера… На заработки не жалуемся. Можно бы, правда, побольше, но неувязочки всякие тормозят… Вроде цепей…

— Ах, вы цепи, цепи грустные… — опять промурлыкал Вадим Дмитриевич. — Сотни три в месяц выходит на круг?

— Даже побольше, — гордо сообщил Володя. — Это кто как упирается… Филонов тоже еще хватает: поменьше сработать, побольше получить.

— А у нас, сколько ни упирайся, — сто пятьдесят… И шаль с каймою…

— Не густо, прямо скажем, — посочувствовал Володя. — Зато в городе живете. Тут вам все удовольствия…

— На удовольствия требуются тити-мити…

Официантка принесла хлеб, холодную закуску и половину графинчика водки, разложила, как положено, вилки, ложки, ножи.

— Сразу, или?.. — Володя поднял графинчик и держал его, не зная: наливать в рюмки или в фужеры.

— Давай, чего уж там… — ободрил Вадим Дмитриевич. — Принесет еще, никуда не денется. Все равно я после обеда пойду в Госплан, в минфин и по другим магазинам.

Володя разлил водку в фужеры, приготовил закуску.

— Ну! — скомандовал инженер. — И шаль с каймою. — Он приложился к фужеру и долго цедил водку, прикрыв глаза. Вадим пил свои сто граммов так долго и противно, что Володю даже передернуло, по телу пошли мурашки. Но он никак не выказал своего состояния, шумно выдохнул и осушил фужер одним глотком.

Вадим Дмитриевич ел медленно, как-то нехотя, изредка поворачивался и смотрел на дверь, будто кого-то опасался или ждал.

Официантка принесла чашки с бульоном и пирожки.

— Мы на самолет не опаздываем, — недовольно заметил инженер.

— Унести? — виновато спросила она.

— Не надо… Лучше принесите. — И он подал ей пустой графинчик.

Женщина чуть поколебалась, но графинчик взяла и ушла с ним на кухню.

— Выдумывают хреновину, — проворчал Вадим. — Создают рядовому советскому человеку дополнительные трудности для самоотверженной борьбы… Будто этот человек не может пойти за угол и купить в магазине сто бутылок.

Где-то в середине обеда, когда было пропущено еще по фужеру и съеден бульон, в ресторан вошел грузный человек с лицом кирпичного цвета. Он неторопливо двигался между столиками, шарил вокруг глазами: не то выбирал место поудобнее, не то кого-то искал. Володя, сидя лицом к двери, заметил его сразу, Вадим — чуть попозже.

— О-о-о, Горик! — воскликнул юн, и помахал пришельцу. — Тыщу лет не видались…

— Привет, старик, — сказал Горик, присаживаясь к столу. — Ты чего сюда залетел?

— Встретил вот приятеля… Знакомься.

— Гавриил Тихонович, — назвался гость. — Можно — Горик, Егор, Гаврила, на худой конец.

Володя Сидельников представился и пожал протянутую Гориком руку. Рука была большой, пухлой и скользкой. И вообще, Гавриил Тихонович с первого взгляда не понравился Володе. Лицо круглое и одутловатое, будто с непроходящего похмелья, глаза маленькие, сверлящие, волосы жиденькие, уши торчком, как пепельницы из морских раковин.

— Обедать будешь? — оживленно спросил Вадим.

— Естественно… Кто тут сегодня обслуживает?

— Какая-то новенькая. Только по сто капель на нос отпускает. Вон плывет.

— По сто, говоришь, — ухмыльнулся Горик. Он поманил пальцем официантку. Та, видимо, знала его, заулыбалась, быстро подошла, поздоровалась.

— Приветик, новенькая Лариса. Что ж ты своих обижаешь? — пожурил ее Горик. — Это — Вадик, лесной складик… А это тоже свой парень: Володя.

— А я откуда знаю: свои, не свои. Может, они из торгового отдела или из народного контроля… Мне на той неделе вкатили выговор с предупреждением.

— Кто посмел? Разберемся!.. Неси чего-нибудь пожевать и выпить. Горячего не надо, только салатик и второе…

— Коньячок, конечно? — уточнила официантка.

— Умница. И ребятам добавь… — Он глянул на часы. — Только в темпе, у меня времени под завязку.

— Ты где трудишься? — спросил Вадим после недолгой паузы.

— Все там же. А что?

— Дело есть.

— Лет на пять?

— Поменьше.

— Выкладывай, если поменьше. Все равно скоро амнистия…

— Надо достать агенту по снабжению Володе кое-какой извечный дефицит.

— А откуда он, этот агент? — Горик стрельнул глазами в Володю и дружески подмигнул ему.

— Из Заозерского Леспромхоза, — торопливо сообщил Володя.

— И чем же агент интересуется?

— Пильные цепи нужны, — сказал Вадим. — Аварийное положение, остановилось производство.

— Требуется его подтолкнуть?

— И возможно побыстрее.

— Так это ж, Вадик, твой родной вопрос.

— Ну да, — напустил строгости инженер. — Ты ж знаешь: без лимита родному отцу не выпишу.

— Молодец. Так и надо охранять социалистическую собственность, — проговорил Горик с откровенной иронией. — А я иногда грешу. Разве при нашей бюрократической неповоротливости достигнешь нужных успехов? Вот и приходится помогать людям в трудный момент. Взаимопомощь и выручка! — это записано в моральном кодексе. — Гавриил Тихонович внимательно осмотрел Володю маленькими пронзительными глазками, сказал: — Посмотрим на его поведение.

— Поведение гарантирую, — двусмысленно заверил Вадим.

Официантка принесла еще полграфинчика водки, столько же коньяку для Гавриила Тихоновича, закуску.

Горик налил себе в фужер, взглядом пригласил Володю сделать то же самое, подождал, пока тот разлил водку, призывно обронил:

— Поехали!

— И шаль с каймою… — энергично поддержал инженер. Он снова долго и некрасиво цедил свои сто граммов, до неузнаваемости искривив лицо.

Далее обед шел быстро и молча, будто Вадим и Горик вспомнили о чем-то важном и теперь торопились. Володя едва поспевал за ними.

Гавриил Тихонович вытер пальцы и толстогубый рот белоснежной салфеткой, бросил ее в тарелку с недоеденным гуляшом, чем сильно смутил Володю, который свою салфетку так и оставил свернутой кулечком, пожалел крахмальную ее красоту…

— Ну, я готов, — сказал Горик, отвалясь в шатком кресле. — Где она там?.. Слушай, Вера, позови Ларису, — велел он официантке, убиравшей соседний стол.

Та немедленно пошла «за кулисы» и привела Ларису. И Вадим, и Горик полезли за кошельками, но Володя тут же пресек их показное желание, расплатился из «своего» кармана, щедро оставил официантке чаевые: демонстрировал «поведение».

Они взяли такси и быстро приехали в центр города. Сидя рядом с водителем, Володя слышал, как Горик и Вадим шушукались за его спиной. Ему показалось, что Вадим о чем-то упрашивал Гавриила Тихоновича, а тот выставлял ему какие-то свои требования.

— Где живет агент Володя? — спросил Горик, прощаясь.

— В пятьдесят пятом номере гостиницы «Центральная», — отрапортовал Сидельников. — Там и телефон есть. Вот только номера не знаю. Можно позвонить в справочное…

— Люкс? — уточнил Горик. — На третьем этаже? Угловой?

— Ага, — поразился Володя такой осведомленности и подумал о том, что этот человек не только все знает, но и, должно быть, все может. — Очень вас прошу, — добавил он. — Обижены не будете. — И глянул на Вадима, прося у него поддержки.

— Горик трепаться не любит, — сказал Вадим. Он слегка опьянел и воспаленные веки за толстыми стеклами еще больше покраснели.

— Жди моего звонка, — многообещающе изрек Горик.

— Когда?

— Завтра до обеда. — Немного помолчав, предупредил: — Но чтобы об этом — ни одна душа…

— Какой разговор, — убежденно пообещал Володя.

Они попрощались и разошлись в разные стороны.

На углу возле гостиницы Володя купил кипу свежих газет, последние номера журналов «Смена» и «Огонек», чтобы можно было почитать, помараковать над кроссвордами. Он любил разгадывать кроссворды, но только терпеть не мог, когда там встречались персонажи из опер, острова в иноземных морях и названия созвездий…

* * *

Раньше Володя Сидельников не представлял, что телефон — это не только большое удобство, но и жуткая нервотрепка. Ожидание нужного звонка может довести до того, что станешь психом в расцвете лет. Если не отвлекать себя, конечно, не думать о постороннем.

Но ни о чем другом, кроме звонка Гавриила Тихоновича и цепей, которые должны появиться за этим звонком, Володя думать не мог. Он перечитал все газеты, тут же забывая прочитанное. Кроссворд застопорился на вопросе «Звезда первой величины в созвездии Большого Пса». Ответ давал возможность развязать целый угол, а за него пятью клетками цеплялся другой, но Сидельников не дружил с астрономией.

Он швырнул журнал на подоконник, завалился, не раздеваясь, на кровать, прикрыл глаза и стал думать. О чем? Так, о жизни, Всего двое суток прошло с момента, когда полетела на «Дружбе» цепь и он мотнулся в контору участка, чтобы вправить мозги Козюбину. Двое суток! А сколько всякого и всяких повидал он за это время… За два года иной раз такого не насмотришься. А ведь это только начало, цепей не видать пока, только чуть-чуть замаячило с этим Гаврилой. Скорей бы звонил, что ли…

И звонок раздался.

— Здравствуй, котик, — пропищал в трубке тонкий голосок.

— Здравствуй, кошечка, — ответил Володя.

— Почему вчера не пришел? Мы жутко ждали.

— Кто ждал?

— Я, во-первых. Инка тоже была. Потом явился Сергей Иванович. Как всегда, конечно, поддатый. И еще приволок две бутылки. Он получил премию за соревнование.

— Молодец! А с кем он соревновался?

— Понятия не имею. Наверно, с тобой… Ха-ха! Все было на высшем уровне. Не хватало только вас, маэстро…

— Обошлись кое-как, не померли. — Володя с удовольствием втягивался в неожиданную телефонную игру.

— Коть, у тебя голос какой-то странный. Простыл?

— Нет, не простыл. Нарушил горло…

— Пил холодное пиво?

— В хоре пел. Перестарался малость.

— Не валяй дурака, певец, — рассмеялась женщина. — Ты что, всерьез обиделся на меня?

— Не очень всерьез, но основательно…

— Ну, котик, ты же понимаешь… я была не в форме… Боже мой, какая чушь… Когда ты улетаешь?

— Улетел бы сегодня, но цепи держат.

— Какие цепи?!.. Ха-ха-ха!.. По-моему, цепи у тебя там, дома, а здесь казацкая вольница… Приедешь сегодня?

— Куда ехать-то?

— Я не узнаю тебя, котик.

— А я тебя знать не знаю, кошечка.

— В какой номер я попала?

— В цирковой, — расхохотался Сидельников, не выдержав.

— Мне нужен Константин Борисович, — серьезно сказала женщина на другом конце провода. — Из пятьдесят пятого номера.

— А мне нужен Гаврила, — так же серьезно сказал Володя. — Из треста «шарашмонтаж».

— Дурак! Идиот! — женщина бросила трубку.

Володя постоял еще у телефона, слушая короткие гудки и улыбаясь. Вот так и живут… с «кошечками»… Он снова завалился на кровать (так удобнее ждать звонка), прикрыл глаза и попытался представить себе человека, который до него занимал этот номер, и всех этих, вокруг него, поддатых и неподдатых. Например, так: приезжает в Североград начальник снабжения по имени Константин Борисович добывать запчасти для своего производства. Красивый такой мужичок, на Вальку Осинина похожий, на кусинского снабженца, который докомандировался в свое время до алиментов на все тридцать три процента. Ну, достал этот друг, что надо, а вечером пригласил в ресторан… начальника отдела запасных частей и вспомогательных материалов Сергея Ивановича — того, что всегда «поддатый». Зашли они, значит, вечером в ресторан «Северный», а там по случаю субботы — муравейник. Однако, тертый Сергей Иванович углядел в уголке четырехместный столик с двумя кошечками — сидят за пузырьком шампанского, «подруг» дожидаются. То, что надо! Ах, ах, что вы, что вы, то-се, придут подруги — уступим… Старая песня. Короче, заказ на четверых, танцы-шманцы, никаких подруг, потом расчет (платит, конечно, Константин Борисыч из «казенных»), такси — оказывается, у этой… одной из них — отдельная двухкомнатная хата в новом районе. С мужем разошлась, дочь — у бабушки в другом городе. В хате уютно и модно, поскольку бывший муж (тут Володя вспомнил Ольгу Викторовну из «Лесоснаба») передовик гражданской авиации, командир корабля, совершает регулярные рейсы в другие страны… А у этого Константина Борисыча, между прочим, хорошая жена дома… детишки папашу дожидаются…

Ну, вошли, значит, разделись, хозяйка прямиком на кухню— соображать, а вторая, которая Инка, включает «Эстонию» — стерео и в комнате звучит «История любви». Однако плохо звучит, хрипло, поскольку никак невозможно достать новую иголку. И тут…

И тут снова зазвонил телефон. Володя одним прыжком достиг аппарата и схватил трубку, надеясь услышать долгожданного Гаврилу Тихоновича. Но где-то совсем рядом телефонистка торопливо сказала:

— Ответьте Москве.

Володя ответил.

— Костя ты? — спросил женский голос из Москвы.

— Я, — сказал Володя по инерции.

— Слава богу, — отчетливо услышал он. И громче: — Когда ты собираешься домой?

— Не знаю. Когда управлюсь с делами.

— А что тебя там еще держит?

— Цепи…

— Что-что?.. Я не поняла. Плохо слышно… Понимаешь, в чем дело… Ты должен срочно лететь в Ленинград. Алло! Ты понял? Позвонил Вершинин и сказал, что тебе надо срочно лететь в Ленинград! На послезавтра — слышишь меня? — на послезавтра назначено рассмотрение твоего проекта при участии экспертов Госстроя. Алло! Ты меня слышишь?..

— Слышу, — сказал Володя, поняв, что это серьезно и больше шутить не стоит. — Но вы, гражданочка, ошиблись адресом. Здесь живет другой человек.

— Что? Какой человек?

— Обыкновенный. Сидельников Владимир.

— А какой у вас номер?

— Пятьдесят пятый.

— Пригласите, пожалуйста, инженера Самохина Константина Борисовича. Это его жена звонит.

— Понятно, но я тут один живу. Это люкс одноместный. Наверно, ваш муж жил здесь раньше, до меня.

— Господи, как же так… — женщина там явно растерялась. — А когда… как давно он выехал?

— Я здесь с позавчерашнего вечера.

— А куда? Не знаете куда? В Москву или в Ленинград?

— Не знаю, я его никогда не видел…

Володя положил трубку и подумал о том, что представленная им картинка слегка распадается. Не так уж его ждет там эта жена… Да и сам он никакой не снабженец. Инженер, может даже — крупный. Ишь — проект сочинил, эксперты интересуются. Еще, выходит, веселей история получается. Приехал, значит из Москвы крупный инженер в областной центр помочь местным строителям. Солидный такой мужик, от науки. Но — с гнильцой в личном плане. Местный Сергей Иваныч, ему коньячок, кошечек, а тот ему, значит, — мудрые мысли, то-се. Но бог, как говорится, шельму метит, и женушка его в это время…

В это время бесшумно открылась дверь и вошел Гавриил Тихонович. Володя обрадовался, ринулся навстречу.

— А я от телефона — ни на шаг… Даже не завтракал. Боялся прозевать звонок.

— Это не телефонный разговор, — деловито заметил Гавриил Тихонович. Он неторопливо и важно стащил перчатки на белой цигейковой подкладке, протянул Сидельникову вялую руку. Щеки гостя были ярко-розовыми, почти алыми и гладкими, как пасхальные крашенки.

— Точно. Не телефонный, — тут же согласился Володя шепотом. — На коммутаторе девки могут подслушать. Садитесь, Гавриил Тихонович.

— Ладно тебе. Просто — Горик. — Он заглянул в соседнюю комнату, убедился, что там никого нет, и только тогда, неторопливо расстегнув костяные пуговицы коричневой на белом меху дубленки, уселся в глубокое кресло, скрестил ноги в тяжелых ботинках. Сидельников присел чуть поодаль на стул, ждал, чем обрадует его долгожданный гость.

— Старик, я могу на тебя положиться как на делового человека? — опросил Горик и уставился в Володю сверлящим взглядом. — Учти, я в этом деле пятое колесо. Просто хочу помочь тебе по просьбе Вадима, без дураков… А товар принадлежит другим людям. Я вроде посредника, что ли. Понял? И потом, ты же грамотный мужик… Указ знаешь: кто дает, кто берет, кто продает, кто покупает…

— Все ясно, не маленький, — заверил Сидельников. — Не первый год замужем, — солидно добавил он.

— Смотри. — Горик качнул круглой головой. — Я шутить не люблю. — В его голосе прозвучала угроза. — Привык, когда на добро отвечают добром, без дураков…

— Обижаете, — скривился Володя. Ему было трудно сохранять с этим… Гавриком подобострастный тон, но он понимал: надо… Хоть умри, а без цепей домой нельзя… А хорошо бы врезать промеж глаз… и эта самая… шаль с каймою. До чего противно…

— Ладно, — сказал Горик. Он, видимо, что-то почувствовал, как ни прятал это Володя. Решил перейти к делу. — Сколько требуется цепочек?

— Побольше!

— Не понял: ящик? два? три?

— А сколько в ящике?

— Семьдесят штук.

— Семьдесят?! — Володя даже приподнялся со стула. Он моментально прикинул, что такого количества цепей ему и его товарищам по участку хватит надолго. — А сколько стоит ящик?

— Считай: семь по семьдесят… Четыреста девяносто… Учти, это по твердой цене. Понял? Как в магазине…

— Все ясно. Беру ящик.

— Дело хозяйское, — равнодушно обронил Горик. — Ящик — так ящик. Два — так два.

— На два денег не хватит, — с сожалением проговорил Володя. — Если только еще россыпью рублей на двести, а?

— Россыпью фирма не торгует, — ухмыльнулся Гавриил Тихонович. — Фирма оптовая: ящик, контейнер, вагон… Без дураков… Давай по петухам. — Он протянул Сидельникову руку и все смотрел ему в глаза: изучал.

— Куда мне приехать? — спросил Володя, готовый бежать, куда прикажут.

— Никуда не приезжать, — по-деловому ответил гость. — Сами доставим в лучшем виде. Фирма работает только так: с доставкой по указанному адресу. Уровень!

— А когда? — Володя уже понимал, что сделка состоялась и хвост синей птицы у него в руках.

Гавриил Тихонович деловито глянул на часы:

— Где-то к шести. Может, в начале седьмого. Это ж старик, не так просто…

— Ясно, — радостно рассмеялся Володя. — Буду ждать у центрального входа.

— Не надо у центрального. Жди здесь, в номере. Все, договорились. Без дураков…

* * *

Никогда для Володи Сидельникова так мучительно не тянулось время. На работе, известное дело, приехал в лес, повалял деревья, перекурил, сидя на свежем пеньке, побазарил с ребятами по поводу событий внутреннего и мирового масштаба, опять покричал «берегись», еще перекурил с удовольствием, — глядишь, время обеда. Приговорил «сидорок», упакованный женой в полиэтиленовую торбочку, попил кофейку из термоса, еще покурил, и еще попилил. Быстро же, черт возьми, день утекает. Особенно зимой, когда рано темнеет. Не успел от одной темноты глаз отдохнуть — вторая на пороге. Значит, конец смены. Есть план! Есть и сверх плана! Порядок! Опять перекур в ожидании автобуса, который привезет из лесу домой, в поселок. Приехал, помылся, переоделся в чистое, поел горячий обед, перекурил, теперь уже вытянувшись на удобном диване, почитал газету или посмотрел телевизор, с Зиной, с Генкой перебросился словечками — все! Ночь. Пора на отдых. Утром — та же карусель. Времени никак не хватает, чтоб дельную книжку лишний раз прочитать или хорошую музыку послушать.

А тут?!

Удалился Гавриил Тихонович, Горик, Егор, попросту говоря, проворачивать важное мероприятие, и Володе стало никак невозможно найти себе занятие в своем пятирублевом люксе. Он оделся, ушел скитаться по городу.

Володя вздрогнул и открыл глаза. Сердце колотилось, как после долгой пробежки. Репродуктор в соседней комнате подавал сигналы точного времени.

В дверь стучали.

Он рывком вскочил с кровати, метнулся открывать. На пороге стоял Горик с большим продолговатым ящиком на плечах. Ящик был обернут рыжей бумагой.

— А я грешным делом подумал, что прикупил ты меня, — Сказал Горик недовольно. — Должна быть зеленая улица, а тут стопор… Хотел давать задний ход… Никого нет? — Он кивнул на дверь.

— Кто же может быть? — удавился Володя.

— Мало ли… Может, подруга. А может, приятели из отдела борьбы с расхитителями социалистической собственности. Мы ж тебе на слово поверили…

Горик вошел в спальную комнату, сгрузил на пол ящик.

— Простите, закемарил нечаянно.

Володе было неловко, что заставил Горика ждать за дверью. И правда ведь, мог уйти. Вот был бы фокус!

— С меня за это причитается, — сказал Володя.

— Ладно тебе… — Горик плюхнулся в кресло, устало вытер ладонью мокрый лоб. — За такую работу надо ордена выдавать. За вредность… Характер, понимаешь, дурной: привык помогать людям…

— Родина вас не забудет.

— Это точно, — согласился Горик с кислой улыбочкой. — Пересчитывать будем? — Он рванул край оберточной бумаги, оголил ящик: новенький, с клеймами по бокам, вкруговую окантованный жестяными полосками.

— Чего их пересчитывать! Упаковка-то заводская. — Сидельников просунул палец в щель между верхними дощечками и под промасленной лощеной бумагой ощутил острые цепные зубья. С трудом сдерживая почти мальчишеский восторг, Володя подошел к столу, оторвал край областной газеты «Рабочая правда» и вытер обрывком испачканный в масле палец. — Здорово вы меня выручили, Гаврила Тихоныч, — сказал он с широкой улыбкой, которую сдержать не мог, и полез в боковой карман, где в полной сохранности лежали «государственные». Вот и дождались они своего звездного часа.

Он отсчитал пятьдесят красных бумажек (вместо оговоренных сорока девяти), протянул деньги Горшку. Тот внимательно следивший за отсчетом, пристально глянул Володе в глаза, прикрыл деньги своей ручищей с растопыренными пальцами.

— Не мечены? — спросил.

— Что?

— Так, ничего… Это я для профилактики. — Он сунул купюры в брючный карман и поднялся. — Убери, — указал на ящик.

Володя попытался засунуть товар под кровать, но тот не проходил по габариту. Пришлось оставить его между кроватью и тумбочкой.

— Хоть газетой прикрой, — посоветовал Горик. — Тут горничные убирают. Сам понимаешь…

— Понятно, — согласился Володя, хотя вовсе не понимал, какое дело горничным до багажа клиентов. — Утром я на скорый поезд — и ту-ту…

— Дома тоже особенно не трепись, — строго предупредил Горик. — Достал, мол, в магазине промышленного оборудования. Есть такой магазин в Париже, без дураков… И вообще, если что — мы с тобой знать не знаем друг друга. Никогда не встречались. Понял?

— Но сегодня-то положено, — все еще улыбался Володя. — Давайте спустимся в ресторан поужинаем. Надо, Гаврила Тихоныч, замочить цепочки, чтоб не рвались.

Горик глянул на часы, вроде куда-то опаздывал, нехотя согласился:

— Ладно. Часок угробим на непроизводительный труд. Нужна когда-то и передышка… Внизу как раз перерыв кончился…

Они спустились в вестибюль, откуда открывалась широкая дверь в ресторан «Центральный». Пока Горик сдавал в гардероб одежду, Володя метнулся в противоположный конец вестибюля, где помещалось почтовое отделение. Он быстро составил две телеграммы в Кусинск. Одну жене: «Прибываю завтра скорым зпт готовь пельмени», вторую Козюбину: «Командировку завершил успешно зпт завтра скорому высылайте козла».

— Может, козочку? — рассмеялась девушка, принимавшая телеграммы.

— Можно и козочку, — подмигнул Володя с явным намеком. Сейчас он ощущал за спиной крылья. Волнение, овладевшее им при виде ящика с драгоценными цепями, теперь превратилось в торжественную легкость, от которой хочется не ходить по земле, а парить в воздухе. И он пошел на штурм: — Так как?

— Все так, — понятливо и чуть смущенно отозвалась девушка, быстро пересчитывая количество слов в Володиных телеграммах.

— Приглашаю на «североградскую» фирменную котлету… из козьей свежатины. Главное — ездить далеко не надо. — Он кивнул в сторону ресторана. — Можно сказать, не отходя от кассы. Когда у вас конец смены?

— В вашем Кусинске все такие шустрые? — насмешливо проговорила девушка.

— Ага, все, как один. Так когда? В девятнадцать ноль-ноль?

— Я не одна, — неожиданно быстро сдалась девушка. Володя даже удивился, что так легко получилось.

— С мужем? — спросил он.

— Нет, не с мужем. С подругой.

— А я с другом.

В это время Горик приближался к почтовому отделению, на ходу прилизывая свои жиденькие волосы.

— Я где-то видела вашего друга, — сказала девушка.

— А я видел короля Камбоджи, — сострил Горик. — По телевизору. Вас это устраивает?

— Вполне…

— Вот и добро, — подхватил Володя. — Приглашаю девочек поужинать, — пояснил он Горику.

— Девочек? Я вижу — кадр в одном экземпляре, — пожал округлыми плечами Горик. — Другие что — пока отсутствуют в наличии?..

В это время из-за тонкой перегородки, откуда минуту назад доносился треск телеграфного аппарата, появился «второй экземпляр». У этого экземпляра были длинные распущенные волосы, которые закрывали почти все лицо: глаза и нос только слегка угадывались…

— Тань, есть там что-нибудь? — спросила длинноволосая. Видимо, она слышала весь разговор и вышла спросить только для того, чтобы доказать «присутствие наличия». Манерно мотнув головой, телеграфистка на мгновение оголила лицо, и мужчины увидели, что лицо это было молодым и красивым.

— Две телеграммы, — сказала Таня.

— Которые надо отослать немедленно, — добавил Володя.

— Это мы посмотрим, — кокетливо проговорила телеграфистка и, прихватив телеграммы, направилась за свою перегородку.

— Люся, еще есть приглашение, — обронила ей вслед Таня. — На «североградскую» фирменную… Как смотришь?

— Положительно, — обернулась Люся. — Так жрать хочется — прямо зубы стучат. — Теперь она свободной рукой придерживала волосы у правого виска, глянула на часы: — Еще сорок минут. Умереть можно… А кто приглашает, эти?

Володю все больше смущало то, что он затеял, но отступать было поздно.

— Зачем же умирать? — бодро сказал он. — Надо роскошно жить и по журналам одеваться.

— Вопрос исчерпан, — властно резюмировал Горик. — Девочки согласны. Мы ждем их в девятнадцать с небольшими копейками…

— Ага, ждем, — поддакнул Сидельников. — Сразу и приходите.

Таня неопределенно кивнула, но Володя почувствовал, что девчата придут. И опять ему стало слегка не по себе от всей этой затеи, ведь никогда прежде не ходил он по ресторанам с чужими женщинами. Верно говорил Иван Буратино: в командировках без этого не обходится. Но, окрыленный успехом сегодняшнего дня, Володя подумал, что ничего зазорного тут нет и ничего плохого по отношению к Зине он не допустит. Это точно.

Уж он-то себя знает. А что кто-то увидит в ресторане с девочками, так Североград не Кусинск, обойдется…

Зал был длинным, узким, и столики располагались всего в два ряда. В дальнем конце высоко над уровнем пола поднималась эстрада, на которой стояли зачехленные инструменты и усилительная аппаратура. Свет в зале был мягким, ласкающим глаз. Володя обнаружил, что свет льется вроде прямо из стан, отделанных грубыми нашлепками из бетонного или алебастрового раствора. Модно оформлен ресторан, что там говорить…

Посетителей после перерыва было пока мало. Официанты собрались у замаскированного фигурной дощечкой входа на кухню и о чем-то оживленно беседовали. Проходя мимо, Горик поздоровался с официантами, и они ему дружно ответили. Володя почувствовал даже некоторую гордость от того, что пришел с человеком, которого все знают…

Они заняли столик в середине зала, у окна, зашторенного грубой тканью, хорошо гармонировавшей с отделкой стен. Через минуту к ним подошел официант — молоденький парнишка в черном костюме, с «бабочкой» под горлом, в туфлях на высоких, почти женских каблуках.

— Знаешь, старик, — сказал ему Горик, небрежно отодвигая меню, — сообрази нам быстренько «Северное сияние», а остальное — по своему вкусу.

— Понятно, — кивнул парень. — Вас двое?

— Четверо, — торопливо сообщил Володя.

— Дамы задерживаются, — обронил Горик. — Они еще в ванной…

Официант легко крутнулся на своих высоких каблуках, ушел.

— Это что такое, «Северное сияние»? — спросил Володя.

— Напиток богов. Сейчас узнаешь.

— Марочное?

— Нет, фирменное.

Наступило молчание. Говорить больше было не о чем. Володя курил, ежесекундно тыкал папиросой без надобности в хрустальную пепельницу и никак не мог придумать, что бы такое сказать Горику, который, вольно развалясь в кресле, смотрел куда-то далеко и мурлыкал под нос песенку…

— Ну, Гаврила Тихоныч, прямо не знаю, как вас благодарить, — нарушил Володя затянувшуюся паузу, Он с удовольствием подумал о ящике, который стоял между кроватью и тумбочкой. Вольно или невольно все в Кусинске будут знать, кто обеспечил успешную работу во время ударных зимне-весенних месяцев лесной страды. Что там ни говори, сколько ни скромничай, а чувство собственной заслуги — крылатое чувство…

— Благодари бога, что не перевелись еще в мире деловые люди, — сказал Горик буднично и устало, по-прежнему глядя отсутствующим взглядом мимо Сидельникова. — Но с каждым днем, учти, этим людям все труднее работать.

— А где вы работаете, если не секрет?

— Я художник. Человек свободной профессии. Кончил академию художеств… Хотя по своей внутренней конституции, складу характера и ума мне надо работать генеральным директором крупной торговой фирмы, а может, и министром финансов… Точно тебе говорю… Бывает, еду в автобусе, а сам представляю себя в салоне какого-нибудь «Эрфранса». А в суровой действительности?! Прирожденный коммерсант и финансист хромает в свою убогую мастерскую рисовать плакаты к очередному празднику трудящихся… Ирония судьбы… Парадокс. Но ничего не попишешь…

— Почему ж вы не пошли учиться по торговой части? — резонно спросил Володя. — В Москве есть институт торговли. Даже международной торговли есть…

— Милый ты мой, — вздохнул Горик, — по моим неполным данным, в наше тревожное время на каждого зверька приходится три охотника с ружьями, капканами и клетками… Вот и покрутись тут, чтоб шкурку не сняли…

— Понятное дело, за воровство наказывают. А если человек честно торгует, чего ему бояться?

— Честно торгует! — расхохотался Горик. — Ты вот себя честным считаешь?

— Вроде да…

— Что ж ты тогда спутался с темной личностью? Ты хотя и сидишь со мной за столом, и пить собираешься, а считаешь жуликом. Ты думаешь, я не понимаю? Что же ты, честный советский гражданин, не купил товар в магазине, а стал искать левые пути, а?

— Так случилось… в магазине не было… — смутился Володя. — Кто ж виноват… Шлют товары, где они не нужны, а где нужны — с огнем не найдешь…

— И я про то же, старик! — Горик вознес кверху палец. — У нас так было, так есть и так всегда будет…

Володя покачал головой:

— Нет, Гаврила Тихоныч, так не будет, — сказал он убежденно. — Это временно.

— Что есть торговля в идеале? Не знаешь?

— Как это в идеале?

— Ну, скажем, в самом лучшем случае.

— Когда все есть…

— Мелко мыслишь, старик. Торговля — это полет мысли художника и глубокий расчет экономиста! Что есть в действительности? Плакатная кустарщина и никакого полета мысли. Вместо экономического расчета — плаванье на дрейфующей льдине. Льдина хоть и большая и толстая, но дрейфующая и может невзначай подтаять, а то и треснуть…

— Не треснет! — убежденно сказал Володя. Его начинал раздражать этот странный разговор. Он чувствовал, что может не выдержать, сорваться, и перевел на другое: — Как думаете, девчата придут?

— Куда ж они денутся.

— Надо было Вадима Дмитриевича пригласить, — вспомнил Володя. — Нехорошо получается: человек помог…

— Вадима? — Горик безнадежно махнул рукой. — Он после шести — на мертвом якоре. Супруга там… не позавидуешь.

— А сам — спокойный мужик, — посочувствовал Володя.

— Ангел во плоти. Святая невинность, — проговорил Горик с заметной иронией. — Только крыльев ему и не хватает…

Официант поставил на стол бутылку коньяка и бутылку шампанского. Потом стал освобождать поднос, загруженный в два этажа: осетринка, нарезанная тонкими ломтиками; заливное мясо с хреном; лимоны с сахаром; какие-то салаты, украшенные петрушкой; в натуральном виде свежие огурцы и помидоры… Володя удивился огурцам и помидорам — январь за окном. В Кусинск эти дары природы попадут только к концу лета. Вот тебе опять достоинства городской жизни! Хотя и в ресторане, и дорого, но можно купить, если сильно захочется или важный случай подвернется, как сегодня…

Володя глянул на дверь, потом на часы: было без пяти семь. Ему хотелось, чтобы скорее пришли девчата и увидели все это богатство еще не початым. Но Гавриил Тихонович уже взялся за коньячную бутылку, однако тут же отставил ее.

— А что, армянского нет?

Официант неопределенно пожал плечами:

— Точно сказать не могу…

— Отнеси этот обратно и скажи Алевтине Павловне, чтоб заменила. Скажи: «Живописец» просит.

Официант унес бутылку и через минуту возвратился с другой. Горик глянул на этикетку, самодовольно произнес:

— Это другой коленкор…

— Шампанское открыть? — заботливо спросил официант.

— Сами откроем. Спасибо, старик. У тебя хороший вкус, — Гавриил Тихонович подразумевал подбор закусок. — Пока свободен. За нами не заржавеет…

Парень понятливо и смущенно кивнул. Даже слегка, показалось Володе, зарумянился. Он был еще очень молод, этот мальчишка в черном костюме с «бабочкой». Видимо, только после учебы. Еще умел стесняться и краснеть. И Володя с грустью подумал о том, что со временем парнишка утратит все это…

Горик налил в фужеры коньяку, затем мастерски — только чуть пшикнуло — открыл шампанское и долил фужеры до верху. При мягком свете, идущем прямо от стен (Володя так и не понял, откуда исходил этот хитрый свет), в бокалах заиграли многоцветные радуги.

— Это и есть «Северное сияние», — пояснил «живописец». — Напиток богов! Давай, чтоб дома не грустили, без дураков. — Он приложился к фужеру и выпил жадно, как лимонад.

Володе тоже понравился напиток, который как-то легко и приятно ударил в голову. Ударил сразу, но не сильно.

— Ничего «сияние», — похвалил он, вдруг ощутив новый прилив хорошего настроения, неудержимого желания делать и говорить что-то хорошее.

На высокой эстраде появились музыканты и стали настраивать аппаратуру. Они были одинаково одеты: черные брюки, светлые жилеты и красные рубахи с отложными воротниками. Ровно в семь эстрада вспыхнула разноцветными огнями, загремел знаменитый «Выходной марш» Дунаевского. Володя любил этот марш, который даже без вина отлично поднимает настроение.

Высокий парень, стоявший впереди всех с электрогитарой, объявил через микрофон, что вокально-инструментальный ансамбль «Чародеи» приветствует гостей, желает им хорошего настроения и приятного отдыха. И сразу загремела поп-музыка, которую Володя, честно говоря, терпеть не мог…

— Пойди встреть работников связи, — сказал Горик. — За дверью стоят, стесняются, святые невинности…

Володя торопливо направился к выходу. Девчата действительно стояли за дверью, прихорашивались у зеркала, или делали вид, что прихорашиваются.

— Пойдемте, девочки, — вежливо пригласил Володя, храбро беря их под руки. — Значит, вы Таня, а вы Люся, — уточнил он.

— А вы Володя, — оказала длинноволосая Люся. — Володя Сидельников. Житель тайги…

— Вы что, успели заглянуть в мое личное дело?

— Нет, в обратный адрес на телеграмме…

— Понятно… Ну, пошли. — Он провел подруг через зал, удивляясь этой своей ловкости. Почти все столики уже были заняты и Володе казалось, что все смотрят на него.

А Горик тем временем сотворил, оказывается, еще четыре «сияния» и тут же предложил выпить за союз рабочего класса с трудящейся интеллигенцией.

— Вы рабочий класс? — очень искренне удивилась Таня.

— Нет, мы интеллигенция… Молодая творческая интеллигенция. Как говорит один мой друг — и шаль с каймою…

Он поднял бокал. Девчата отпили немного и стали энергично закусывать.

— Какая вкуснятина рыба, — проговорила Люся. Она заложила волосы за уши, чтоб не падали в тарелку, и выглядела совсем юно, десятиклассницей выглядела.

— Нравится? — опросил Горик, выкладывая на край тарелки шкурку от лимона. — Смотрите, детки, что ели ваши предки.

— Почему предки? Мы тоже едим, — сказала Таня.

— Оно, конечно, ежели что… — ухмыльнулся Горик.

Таня перестала жевать, задумалась, глянула на подругу. Наступила напряженная пауза. Володе показалось, что «живописец» сказал что-то обидное для девчат и, пытаясь разрядить обстановку, проговорил:

— Потанцевать бы. Но ведь дрянь играют…

— Идейное содержание и художественное воплощение в наших руках, — высокопарно произнес Горик. — Но, друг Володя, за высоту, за красоту — надо платить…

— Какой разговор! — Рука Володи нырнула в «свой» карман и выложила на край стола «красненькую». Второй фужер «сияния» раздобрил его основательно. Он даже с Гавриилом Тихоновичем перешел неожиданно на «ты». — Попроси, — велел он, — чтобы сыграли мою любимую «Историю любви» английского композитора Френсиса Лэя…

Хорошая вещь, — поддержала Таня. — У меня пластика. Магомаев поет…

— Только так! — отрезал Володя с некоторым самодовольством. — Угадываю ваши желания.

— Вы телепат? — рассмеялась Люся, аппетитно уничтожая салат.

— А кто это?

— Любитель теле-патриотических передач, — со скрытой издевкой оказал Горик, апеллируя к дамам. Однако отыскал глазами официанта, пощелкал ему пальцами. Тот моментально вырос у стола. Горик почти незаметно сунул ему в карман десятку. — Володя из Кусинска посылает девушкам Тане и Люсе музыкальный привет «Историю любви»… с первого взгляда.

— Все ясно.

— С первого взгляда я добавил от себя, — пояснил Горик.

— Я догадался.

— Молодец. Далеко пойдешь.

— Если вовремя не остановят, — добавила Таня.

Как раз закончилась поп-музыка, официант подошел к эстраде, переговорил с гитаристом и вернулся к заказчикам.

«Историю любви» они не поют, — сообщил парень. — Предлагают заменить песней «Прощай».

— Тоже ничего, — сказала Таня. — Мне правится.

— Если нравится — тогда давай, — согласился Володя.

— По просьбе нашего гостя из Кусинска Владимира исполняется лирическая песня «Прощай» для девушек Люси и Тани, — объявил гитарист. Он тут же ударил по струнам и запел в микрофон:

Прощай, со всех вокзалов поезда

Уходят в дальние края-а-а.

Прощай. Мы расстаемся навсегда

Под белым небом января-а-а…

— Ничего мотив, — одобрил Володя, развязно подмигнув Люсе. — Пойдем станцуем?

Люся мгновение поколебалась, поправила волосы, вернее, «зашторила» ими лицо, и поднялась. Места в проходе между столиками было мало, а танцующих много, и Володе приходилось бдительно оберегать локтями свою партнершу. Она была низкорослой, доставала ему только до плеча, и Володя танцевал в смешной позе, далеко отставив зад.

— Все? — удивился он, когда гитарист с надрывом закончил песню. Он взял Люсю под руку, повел к столу. — Хорошая песня, но короткая, — сказал Горику. — Придется повторить…

— Давай сначала повторим пройденное. У девочек — ни в одном глазу, они у нас трезвые как дуры…

— Что значит «как дуры»?! — возмутилась Таня всерьез.

— Это такая поговорка, — успокоил ее Горик. — У-у-у, в бутылке дно горит. — Он опять подозвал официанта, велел принести еще «пузырек» армянского.

— Я «сияния» больше не хочу, — сказал Володя. После танца его слегка подташнивало. — Что-то не в жилу… Лучше бы чистенькой водки.

— От этих коктейлей на второй день потолок валится, — поддержала Таня.

— Дело привычки, ребята. — Горик подкатил под лоб глаза. — Если общество желает — будет так, как желает общество, без дураков…

Официант принес коньяк и Горик тут же отослал его за водкой.

— Дамам коньячку или шампанского? — спросил он.

— Шампанского, — сказала Таня.

— А я уже ничего не хочу, — вздохнула Люся. — Голова закружилась.

— Ах, как кружится голова. Как голова кружится… — Горик наполнил фужеры девчат шампанским. — Это головокружение от успехов, — произнес он с намеком.

— От каких успехов? — незло возмутилась Таня. Чувствовалось, что «живописец» ей не нравится.

— От общих, — бросил Горик. — Вы имеете явный успех у Володи из Кусинска. Правда, Володя?

Оркестр снова завел какой-то прыгающий мотивчик. Вместо ответа Володя сказал:

— Такую муру выдают. Кому это нравится?!

— Многим, — вступилась Люся за музыкантов. — По-вашему, надо играть танго моей бабушки?

— Почему бабушки?.. Мало ли хороших песен на свете… Хотя бы та же «Прощай». Приятно слушать и танцевать. Давай. Горик, еще раз закажем.

— Пятьсот порций при любой погоде, — сказал Горик. — Но ведь, старик, за высоту, за красоту…

Володя удивленно глянул на него:

— Я ж заплатил!

— И хотел, чтоб за десятку они дули весь вечер по твоему желанию? — У них клиентов — полный зал. Теперь бедных нету, старичок, все Рокфеллеры.

— Но ведь за такие деньги лесоруб целый день пашет в тайге, — возмутился Володя.

— Так то в тайге, старик. Там свежий воздух, целебный запах хвои… А тут вредное производство… Табачный дым, винные пары… Это, друг Володя, сильно влияет на функции нервной системы организма…

— Не платите им больше из принципа, — сказала Таня. — Они зарплату получают за свою работу. Мне, например, никто не платит сверх положенного. И ничего, живу…

— Су-ще-ствуешь, — процедил Горик с какой-то злостью. — Жить и существовать — не одно и то же…

— А вы живете? — задиралась Таня.

— Стремлюсь…

Мимо столика прошмыгнул официант, Володя окликнул его.

— Нести горячее? — справился парень.

— Это само собой… Закажи еще разок «Прощай»… По просьбе Володи из Кусинска специально для девушки Тани. — Он выложил на край стола десятку.

Таня заметно смутилась. У Сидельникова заходили желваки на щеках.

— По просьбе Володи из Кусинска…

Оркестр заиграл «Прощай». Володя сразу же пригласил Таню. Она покорно встала и положила руку на его плечо.

— У вас сегодня какое-то событие? — спросила Таня.

— Вроде этого…

— Не могу вспомнить, где я встречала вашего друга…

— Его тут многие знают. Он этот… живописец. Говорит, кончил академию художеств.

— Интересно, каких художеств… — загадочно обронила Таня. — Он такое мне говорил, пока вы танцевали с Люсей. Вы его давно знаете?

— Второй день… А что?

— Так… Просто он мне не нравится…

— Мне тоже, — признался Володя.

— Зачем же вы с ним пьете?

— Так вышло… Теперь буду пить только с вами… и за вас… И еще за Люсю…

— Может, вообще больше не надо?

— Чего не надо?

— Пить. Вы уже и так прилично…

— Слону дробина!.. Могу выпить ведро, если надо! — Володя увидел развалившегося за столом Горика, сощурился. — Денег не жалко… Не они нас — мы их зарабатываем… Хочешь, Таня, эти трубачи всю ночь будут шпарить по моему указанию? А? Могу закупить их с потрохами, чтоб при мне — никаких этих… Хочешь?

— И что вы этим кому-нибудь докажете?

— А ничего не докажу… Просто — и все… Может человек раз в жизни… Может, а? Может!

Закончился танец. Володя проводил Таню к столику, а сам, исподлобья взглянув на Горика и пытаясь держать равновесие, направился к музыкантам…

С этого момента в течение всего вечера высокий гитарист через раз объявлял:

— По просьбе Володи из Кусинска…

И каждое такое объявление гости ресторана встречали аплодисментами, дружным смехом и одобрительными возгласами. Видимо, им правился репертуар, который Володя писал на салфетках и переправлял на эстраду через официанта, все чаще путая карманы…

— Володя из Кусинска посылает музыкальный привет…

Его приглашали за соседние столики выпить. Он танцевал с женщинами из других компаний. Он стал центром внимания всего ресторана…

— Для нашего уважаемого гостя из Кусинска…

Аплодисменты.

Володя отяжелел, едва держался. Таню и Люсю уже приглашали другие. Горик не танцевал совсем. Он только сидел, отвалясь на спинку кресла, и покровительственно смотрел на все окружающее.

— Старик, — сказал он Володе. — Пора рубить концы…

— А где девчата? — Володя обнаружил, что после очередного танца Таня и Люся не вернулись.

Горик прикрыл один глаз, всмотрелся в циферблат:

— Мы сидим почти четыре часа… Мало ли куда понадобилось девочкам. И вообще, запомни, старичок: женщин из ресторана любит не тот, кто угощает, а тот, кто уводит. Это закон цивилизованного мира…

— Песню «Кони привередливые» оркестр исполняет по желанию нашего гостя Володи из Кусинска…

Девчата не возвращались…

— Кони привередливые… — в пьяной задумчивости проговорил Володя. — Значит, говоришь… закон…

Горик подозвал официанта.

— Старик, подведи наш посмертный баланс, — велел он парню.

В зале мигнул свет.

— Это что? — поднял голову Володя.

— Это предисловие к финалу, старичок… Баиньки пора…

— Баиньки?! Пить будем… гулять будем… а смерть придет…

— Не надо, — насмешливо обронил Горик. — Без меня…

— Оркестр исполняет прощальный вальс, — объявил гитарист.

На прощальный вальс Володя пригласил женщину из-за соседнего столика, которая сидела с двумя пожилыми военными. Она поколебалась, глядя то на военных, то на «любимца вечера», но все же пошла. Однако после нескольких Володиных «па» женщина остановилась и мягко посоветовала:

— Отдохните лучше, Володя из Кусинска… Вы очень устали. Она покинула его среди зала и отправилась к военным.

Толпа танцующих оттеснила Володю к его столу, за которым уже никого не было; только среди грязных тарелок лежал счет и рядом стоял официант в выжидательной позе.

— Мы закругляемся, — сказал официант. — Мне надо сдавать в кассу деньги. Прошу рассчитаться.

— А где мой Горик? — спросил Володя, запуская руку в карман (это был «государственный»).

— Не знаю… Он сказал, что вы рассчитаетесь.

— Это точно… Я рассчитаюсь… Я за все рассчитаюсь… За все, понял?..

Музыканты доиграли прощальный вальс и погасили на эстраде светильники.

— Понял, — сказал официант бесстрастно. — С вас девяносто шесть рублей тридцать восемь копеек.

И пододвинул Володе счет.

— Так мало?! Сядь, парень…

— Нам сидеть не положено.

— Ерунда… Не положено. Все положено… Мы хозяева жизни! Верно я говорю?.. Верно!.. Давай выпьем…

— Я не пью.

— Как? Вообще?

— Ни грамма.

— Молодец, мальчик… А я еще выпью… — Он взял со стола первый попавшийся фужер с каким-то питьем и, не отрываясь, осушил его.

— Давайте рассчитаемся, — терпеливо напомнил официант.

— Это — сколько угодно… — Сидельников достал деньги и сосредоточенно отсчитал десять бумажек, потом приложил еще одну. — Попроси этих… — он кивнул на музыкантов, — чтоб последний раз сыграли мне «Прощай»…

— Они уже кончили работу. Складывают инструменты.

— Разложи!.. Скажи: Володя из Кусинска просит…

Официант взял деньги и пошел к эстраде. Зал быстро пустел. Светящиеся стены повлекли; только в двух местах под потолком горели тусклые светильники.

— Не могут, — сказал официант, возвращая Володе десятку.

— Почему не могут?! — Володе вдруг показалось, что его кровно обидели. — Все время могли, а теперь не могут… — Он тяжело поднялся и, покачиваясь, отправился к музыкантам.

Высокий гитарист стоял спиной к залу: укладывал в футляр свою гитару.

— Друг, я Володя из Кусинска… «Прощай»…

— Прощай, прощай, Володя, — весело отозвался гитарист под общий смешок своих товарищей. — Время кончилось, ресторан закрыт. Приходи завтра… поздороваемся…

К Володе подошла пожилая женщина в черном платье — администраторша.

— Гражданин, прошу освободить зал, — строго сказала женщина высоким, хорошо поставленным голосом руководителя учреждения.

— Да?! — уставился на нее Володя.

— Да! И немедленно…

— А если я желаю послушать… Он перегнулся через эстраду, пальцем подцепил снизу широкую штанину гитариста, который никак не мог закрыть футляр. — Друг… Слышь! Я желаю…

Гитарист отдернул ногу и шов на его штанине разлетелся до колена. И тогда оголенной этой ногой музыкант нервно лягнул Володю. Толчок в плечо был неожидан и силен. Володя попятился назад, услышал за спиной звон разбитой посуды, чей-то визг, увидел возмущенное лицо администраторши и почувствовал, что окончательно теряет равновесие…

* * *

Володя Сидельников очнулся от нестерпимой жажды, пошарил вокруг руками, нащупал холодный пол, открыл глаза и понял, что это не его люкс. Справа было зарешеченное окно, сквозь которое в комнату проникал свет уличного фонаря и высвечивал еще три кровати. Слева чернела дверь с окошком, похожим на папиросную коробку. Раздетый до трусов, Володя лежал на низенькой койке, прикрытый легким фланелевым одеялом. Голова гудела, во рту было гадко. С соседних коек слышалось храпение и бормотание.

Володя встал, босиком прошелся по стылому полу к окну, глянул на руку, чтобы узнать время, но часов не было. Тогда он направился к двери, толкнул ее плечом: бесполезно. Постучал в исцарапанное плексигласовое окошко. В коридоре послышались тяжелые шаги. Грюкнул засов, дверь открылась: на пороге стоял рослый сержант милиции.

— А, Чародей! — весело проговорил сержант. Что скажешь?

— По делу надо, — с трудом прошевелил Сидельников непослушным языком.

— Это можно. Топай за мной. — Сержант выпустил Володю, проводил его в самый конец коридора и указал на нужную дверь.

— Прошу!..

Помимо прочего, там была раковина и кран с холодной водой. Стоя босиком на бетонном полу, Володя приложился к крану и пил с жадностью верблюда, пересекшего пустыню.

— Похмеляешься, — сказал сержант, приоткрыв дверь. Все правильно. Ведро воды заменяет сто граммов водки. Поплыли, морская душа…

Володя поплелся за сержантом мимо длинного ряда обитых железом дверей, с малюсенькими окошками, тяжелыми засовами и крупно означенными номерами.

— Товарищ начальник, — жалобно позвал кто-то за дверью номер восемь. — Дорогой товарищ начальник…

Милиционер остановился, открыл дверь.

— Что ты бродишь всю ночь одиноко? Что товарищам спать не даешь?.. — Веселым малым был этот сержант.

— Ты меня закрыл, а дома жена ждет, — взмолился низкорослый крепыш с орлом во всю грудь и в светлых шортах.

— Подождет еще малость, — весело сказал сержант. — Поспи, десантник… Напрыгался вчера…

— Выпусти, товарищ! — молил «десантник». Лицо его было в слезах. — Жена ждет… Я живу рядом… Она меня убьет…

— Прошлый раз ты пел то же самое, — напомнил сержант. — И не убила, живой остался… к сожалению. — Он захлопнул дверь, за которой тут же посыпалась отборная ругань.

Володю Сидельникова вдруг одолела дрожь. Добравшись до своей койки, он накрылся с головой, свернулся, как мог, но трясучка не проходила. Мысли были отрывочными. Ясно одно: он попал в вытрезвитель. Попытки последовательно восстановить в памяти события вчерашнего вечера стопорились на том моменте, когда он потянул за штанину гитариста, получил пинок в плечо и услышал звон посуды.

Дальше была пустота.

Во всем виновато, конечно, «сияние». Пил бы нормальную водку — ничего бы не случилось. В праздники, бывало, и употреблял побольше, и закуска была похуже, а сознания никогда не терял.

Насилуя память, Володя трезвел, а мысли становились все мрачнее. На соседней койке громко выругался какой-то мужик. Он разбудил остальных. Они стали материться вместе, глупо, бессвязно поносили кого-то, грозились подпалить вытрезвитель… Володя не подавал голоса, не шевелился.

Через некоторое время грюкнул снаружи засов, послышался голос того же сержанта:

— Ну, клиенты, отдохнули, очухались? Пора заступать на трудовую вахту. Под-ъем!

Володя отбросил одеяло, сел на кровати, опустил голову.

Сержант внимательно оглядел бесштанных «клиентов», видимо, решил, что они в достаточной степени проспались, скомандовал:

— В колонну по одному становись!

Володя пристроился последним, но сержант сказал ему:

— А ты, Чародей, поспи еще.

— Почему? — растерялся Володя.

— Потому, что кончается на «у».

— Я уже… проспался. Мне надо ехать! Поезд уйдет!

— Поезда приходят и уходят, рельсы — остаются. Придется подождать.

— А сколько ждать? — потерянно спросил Володя.

— По усмотрению начальства…

Сержант увел «клиентов», а Володю запер одного, отчего он еще больше растревожился, путаясь в догадках. «Может, они проверили люкс, нашли ящик, вскрыли его и теперь хотят дознаться, где я добыл цепи, — думал он, холодея от этого предположения. — Что говорить? Как выкручиваться? Сказать: получил по наряду. Спросят: где накладная? Купил в магазине за наличные? Откуда наличные? И вот вам, дорогой товарищ, справочка: за последние два года в розничную торговлю не поступали… Приобрел у частного лица за свои кровные… У какого лица? Кто продает дефицитные запчасти ящиками? В каком месте произошла сделка?.. И пошло-поехало… Милиция знает, какие задавать вопросы и как запутывать преступников… И потом: почему сержант обозвал „Чародеем“? Ой, худо! Чего-то здесь не так…»

Часа через два дверь распахнулась.

— Ну, гражданин Сидельников, пошли подводить итоги, — сказал сержант.

Он привел Володю в комнату, где за столом сидел и что-то писал молодой лейтенант кавказского происхождения: смуглое лицо, крючковатый нос, густая черная шевелюра.

— Садитесь, гражданин, — сказал лейтенант с сильным акцентом и кивнул на длинную скамью напротив своего стола.

Володя сел, скрестил на груди руки. Для сидения в трусиках воздух в кабинете показался ему чересчур свежим, он подрагивал. Однако вскоре сержант принес его одежду: рубаху, галстук, костюм, полушубок, шапку… «Откуда у них полушубок и шапка, они же остались в люксе? — опять затревожился Володя. — Значит, забрали и ящик. А может, не забрали. Не заметили. О ящике надо молчать. Черт с ним, пускай лучше пропадет вовсе, чем попадет в руки милиции…»

— Одевайтесь, гражданин Сидельников, — велел лейтенант, продолжая писать.

Володя быстро оделся, пошарил по карманам, отыскивая расческу, но карманы были совершенно пустыми: ни документов, ни денег — ничего.

— Не беспокойтесь, — сказал лейтенант, — все ваше имущество в целости и сохранности. — Он усмехнулся в коротенькие усики.

Невидящими глазами Сидельников пролистал протокол, состоящий из трех страниц, и в конце дрожащей рукой поставил свою подпись.

— Вы невнимательно прочитали, — заметил лейтенант.

— Что там читать, все равно ничего не помню…

— Когда не помнят своих действий в состоянии алкогольного опьянения — это отягчающее обстоятельство, — прищелкнул языком лейтенант и поднял телефонную трубку. — Товарищ полковник, докладывает лейтенант Гогия… За истекшие сутки в вытрезвителе побывали двадцать семь человек. Особых происшествий не приключилось. Имеется один мелкий хулиган… Так точно… Составил. Слушаюсь… Сейчас будет…

Лейтенант положил трубку, сказал сержанту:

— Веди его к начальнику.

Сержант прихватил со стола акт и повел Володю по длинному коридору, заполненному работниками милиции. Были здесь рядовые, сержанты, лейтенанты, капитаны и даже майоры. Володя подумал, что здесь есть кому бороться с преступниками, не то, что в Кусинске, где один старшина на сто верст окрест.

В самом конце коридора Володин страж открыл дверь с табличкой «Начальник ГОВД полковник Шаров И. В.».

Лысоватый полковник Шаров водрузил на нос очки в ажурной оправе, прочитал акт, потом сиял очки и глянул на гражданина Синельникова, застывшего у двери.

— Что ж вы, молодой человек, приехали в областной город гастролировать? У нас своих артистов хватает…

— Да я ничего такого, — пролепетал Володя.

— Как же «ничего», когда «чего», — покачал головой полковник. — С актом ознакомились?

— Ознакомился…

— Ну вот… Придется вас наказать, чтобы вы рассказали своим товарищам… в этом самом… в Кусинске, как не надо вести себя в областном центре. — Полковник немного подумал и черкнул на акте резолюцию. — Силкин, — сказал он сержанту, — оформляйте в суд…

Сержант привел Сидельникова в дежурную часть — огромную комнату, посреди которой стоял пульт с множеством сигнальных ламп. За пультом сидел грузный старшина. Володя не сразу заметил в левом углу зарешеченную выгородку, куда через минуту этот старшина его и закрыл.

— На скамейку не ложиться, глупостей на стенке не писать, — предупредил старшина. — Он вынул из решетчатой двери хитрую конусообразную ручку и положил ее к себе на пульт.

Володя забился в дальний угол выгородки, повернулся спиной к пульту, чтобы его меньше видели работники милиции, которые то и дело заходили в дежурную часть.

Время тянулось мучительно медленно. Только часа через три явился угрюмый милиционер в черном полушубке без погон и сказал, что пришел за арестованным Сидельниковым. Он показал дежурному какие-то документы, после чего старшина открыл Володю и передал с рук на руки этому угрюмому человеку. Он без единого слова вывел арестованного на улицу, распахнул заднюю дверцу крытой машины, запустил Володю в будку и захлопнул дверь. Машина тронулась.

Минут через двадцать милиционер все так же молча выпустил Сидельникова и повел в новенькое пятиэтажное здание в вывеской «Дом юстиции». В здании было чисто, светло и пугающе торжественно. Эту торжественность придавали высокие дубовые двери с медными ручками под старину…

У одной из дверей с табличкой «Народный судья т. Мелентьев А. В.» милиционер сказал Володе:

— Подожди здесь. — Внимательно оглядел его, вроде шутя добавил: — Не убежишь?

— От себя не убежишь, — кисло улыбнулся Володя.

— Не можешь пить водку — пей кислое молоко, — вроде сочувственно обронил милиционер и толкнул дверь в кабинет народного судьи Мелентьева.

Он не возвращался долго. А Володя одиноко сидел в восьмикресельной секции, какие бывают в кинотеатрах, и думал: «Как же это сразу суд? Без следствия, без доказательств вины, без свидетелей, без адвоката… И за что, собственно говоря, судить, если ничего такого вроде бы и не сделал?..»

На этот вопрос ответил судья Мелентьев — молодой, подтянутый, в белой сорочке с модным галстуком. По обе стороны от него занимали высокие кресла народные заседатели, сбоку пристроилась за маленьким столиком молоденькая девчонка — секретарь. Милиционер, так и не раздеваясь, занял место в первом ряду. Больше в зале никого не было.

Судья попросил Володю назвать фамилию, имя и отчество, год рождения, место жительства и работы, должность, семейное положение…

— По какому делу вы приехали в Североград? — спросил судья.

Сидельникову этот вопрос показался провокационным, и он ответил обтекаемо:

— По производственным делам приехал…

— Значит, вас послали за делом, а вы занялись пьянством и нарушением правопорядка в нетрезвом состоянии, — буднично резюмировал судья.

— Я ж в нерабочее время, — пролепетал Володя, не узнавая собственного голоса, таким он был жалким и самому себе отвратительным. — А что я такое нарушил?

— Вы даже не знаете?

— Не помню…

— Вы что, алкоголик с большим стажем?

— Нет. Можно сказать, не пью вообще. А тут так получилось…

Судья и заседатели заулыбались. Видимо, эту отговорку им уже приходилось слышать тысячи раз.

— Так получилось… Так получилось… — повторил судья, листая лежавшие перед ним бумага. — А получилась, гражданин Сидельников, вот какая некрасивая история…

И судья зачитал, что двадцать второго января посетитель ресторана «Центральный» Сидельников Владимир Никанорович, будучи в стадии сильного алкогольного опьянения, учинил дерзкий скандал, который выразился в неподчинении администрации ресторана, требовавшей, чтобы вышеупомянутый Сидельников покинул зал, поскольку ресторан закончил работу и все гости разошлись. Однако гражданин Сидельников отказался выполнить эту просьбу и требовал, чтобы оркестр играл для него лично всю ночь…

— Вы что, меломан? — спросил судья, отрываясь от чтения протокола. — Болезненно любите музыку?

— Нормально люблю, когда трезвый, — сказал Володя.

На помощь администратору, продолжал судья, пришли музыканты из вокально-инструментального ансамбля «Чародеи», которые пытались унять пьяного Сидельникова, но последний обрушился на них с кулаками и нецензурной бранью, опрокинул стол с посудой, а солиста Курносова ударил кулаком по голове и порвал на нем брюки. Администрация ресторана вынуждена была вызвать наряд милиции, чтобы силой обуздать пьяного дебошира. Однако Сидельников угрожал работникам милиции при исполнении ими служебных обязанностей и тоже нецензурно выражался в их адрес.

Будучи доставленным в медицинский вытрезвитель, задержанный Сидельников и там вел себя агрессивно, отказывался раздеться и кричал о каком-то ящике, который якобы дороже всех «чародеев», вместе с их барабанами, гитарами и порванными штанами…

При упоминании о ящике Володю бросило в жар. Он уже не сомневался, что ящик попал в руки милиции и теперь начнется дознание. Дальше он не слушал судью, который продолжал описывать его художества в медвытрезвителе. Он только очнулся, когда судья сказал:

— Вам все понятно, гражданин Сидельников?

Володя кивнул.

— Понятно или нет? — повысил голос судья.

— Может, и так. Многого я не помню…

— Мы предоставим вам время для воспоминаний, — пообещал судья. — Вы получите информацию к размышлению. — И он тут же объявил, что городской народный суд Северограда определяет гражданину Сидельникову наказание за мелкое хулиганство в виде десяти суток административного ареста с использованием его на принудительных работах… Решение окончательное и обжалованию не подлежит…

Тот же милиционер на той же машине привез Володю и спецприемник, расположенный на окраине огорода. За высоким забором стоял приземистый домик с маленькими окошками. Милиционер нажал сигнальную кнопку и вскоре за дверью послышались шаги, потом прогремели запоры. Пожилой старшина с повязкой дежурного и пистолетом на животе открыл тяжелую дверь, а решетчатую открыл только после того, как проверил документы. Он пропустил прибывших вперед, а сам шел сзади и захлопывал со звоном решетчатые двери, разделявшие коридор на отдельные секции. В средней части здания располагалась ниша с нормальным, но тоже зарешеченным окном. Там стоял письменный стол с портативным коммутатором. В противоположном углу, навострив уши, сидела громадная овчарка.

Старшина и конвойный обыскали Сидельникова, но не нашли у него решительно ничего, только отобрали галстук в крупный горошек. Володя почему-то вспомнил, что этот галстук недавно подарила ему Зина…

— Первый раз? — спросил старшина.

— Первый.

— А что сотворил?

— Поскандалил в ресторане с «чародеями».

— Кто такие? — улыбнулся дежурный.

— Музыканты из оркестра, — подсказал конвойный. — Из «Центрального». Один тут у тебя отдыхал пятнадцать суток. Помнишь, усатый такой, с круглой мордой?

— Барабанщик. Помню… Тещу, кажется, побарабанил…

— Точно. Я его и привозил.

— Товарищ старшина, мне бы где-нибудь рублевку одолжить на телеграмму домой. Там ведь ничего не знают, — обратился Володя к дежурному. — Подумают: пропал человек…

— Будь спокоен. Все сообщат без тебя. Бесплатно. За государственный счет. На это статья расходов имеется… А про «товарища» на время забудь. Здесь только граждане и начальники… Пошли, Чародей. — Старшина взял огромную связку ключей и отвел Володю в камеру № 4.

Впервые Сидельников оказался в неволе. Камера была полутемной. Сквозь крохотное, затянутое решеткой и наледью окошко под самым потолком свет едва проникал в помещение, где тошнотворно пахло хлоркой и мочой. Володя постоял несколько минут у двери, осмотрелся. Возле наружной стены были расположены нары, рядом — бачок с водой и шесть пластмассовых кружек. Слева от входа — унитаз на высоком помосте. Вместо сливного бачка — обыкновенный водопроводный кран…

В камере было тихо и мрачно. «Интересно, — подумал Володя, — одному мне здесь сидеть?» Ему хотелось быть одному, чтобы ни с кем не говорить, никому ничего не рассказывать. Он знал: приличные люди попадают сюда очень редко, по случайному недоразумению, а провести десять суток в обществе шаромыг и алкашей казалось невыносимым.

Он снял полушубок, бросил его на край замусоленных нар, прилег, закрыл глаза и посмотрел на себя как бы со стороны, как бы с экрана, где цветные кадры сменялись черно-белыми и проектор памяти прокручивал его жизнь в таких деталях, о которых прежде он не задумывался.

Прошло всего лишь три дня с момента, когда он вошел в кабинет Козюбина, и неожиданно закрутилась вся эта карусель с командировкой. Собственно говоря, для чего ему надо было переться к начальству? Доложил бы мастеру: нечем работать — и все. Пускай бы заботились те, кому положено по долгу службы… Зина, как чувствовала, не хотела, чтоб он ехал, горькие шуточки шутила, а вышло-то все по ее… Ненадежным человеком оказался Владимир Сидельников, ненастоящим. Вчера в это время философствовал в люксе, по телефону игрался с «кошечкой», фантазии всякие придумывал про других, а получилось — про самого себя… Снабженец, доставальщик… Такими деятелями улицы подметают, гражданин Сидельников…

— Гражданин Сидельников, на выход… без вещей. — Это старшина грюкнул кованой дверью, прервал грустные размышления. — Отдохнул?

— Отдохнул…

— И хорошо, — сказал старшина. — Теперь самое время поразмяться, чтоб пролежней не было и костюмчик модный не мялся.

Сидельников поднялся, пошел к двери. Старшина привел его в дежурку, вручил помойное ведро и швабру. Овчарка в углу смотрела на него с подозрением.

— Не укусит? — спросил Володя. Он с детства боялся собак.

— Своих не трогает, — улыбнулся старшина, и пояснил задачу: — Пока твои коллеги занимаются общественно полезным трудом, тебе прядется навести порядок в семейном общежитии… Значит, так: от первой камеры до десятой. Тут немного. Примерно три сотых гектара… Откуда начнешь?

— Откуда угодно. — Володя отвернулся. Его душили слезы. Он, заслуженный лесоруб, должен мыть вонючие камеры. Легче, пожалуй, удавиться. Но что делать, надо мыть. Это не на участке, где можно поспорить с любым начальником, покачать права. Тут не покачаешь…

Давно, со времен военной службы, не занимался Сидельников этим грязным делом. Да и в армии — только на первом году. Потом кончил полковую школу, стал младшим сержантом и сам руководил уборкой помещений…

Полы в камерах были бетонными, шершавыми, тряпка скользила плохо, да и события минувшей ночи порядком истощили физические и духовные силы: таким вялым и раздавленным Володя себя не помнил. Сцепив зубы, он принялся драить и омывать из крана замызганный унитаз, возвышавшийся в углу камеры…

К десятой камере он добрался, когда бельмо маленького окошка уже не подавало уличный свет. Старшина зажег электрический. Пристроенная под потолком лампочка в металлической оплетке походила на поблекший от дорожной пыли цветок одуванчика; не то от этого грязного света, не то от напряжения и похмельной тошноты у Володи Сидельникова рябило в глазах.

Володя вымыл ведро, швабру, долго полоскал руки (ему все казалось, что они недобро пахнут) и объявил дежурному, что задание выполнено.

— Полегчало? — иронически улыбнулся старшина, и пояснил: — С похмелья, гражданин Сидельников, надо потрудиться до седьмого пота. Пот выгонит из организма все отработанные шлаки, всю дрянь, какая попала в кровь с водкой… Почему, скажем, интеллигенция мучается с похмелья сильнее? Да потому, что за письменным столом много не попотеешь… Теперь отдохни до ужина. Потом посмотришь кино… с коллегами. — Старшина проводил Володю в четвертую камеру и запер на ключ.

Сидельников упал на нары, спрятал голову в полушубок и тут же задремал. Очнулся он от стука в двери и громких голосов.

— С пополненьицем, братва, — сказал кто-то над его головой. — Рабочий класс или прослойка?.. Сразу видно, воспитанный человек: занял местечко с краю…

Володя поднялся, сел на нарах, свесив отяжелевшие ноги, вяло оглядел «коллег». Их было пятеро. Они принесли с одеждой свежего воздуха, отчего, казалось, стало легче дышать.

— Судя по костюмчику, придурок, — проговорил плюгавый мужик в ватнике и непомерно больших валенках.

— Тебе какое дело до моего костюма? — зло зыркнул на него Володя. — Может, дать поносить?

— Давай, — по-лошадиному заржал плюгавый.

— Я одному дал — до сих пор горбатым ходит, — с угрозой сказал Володя. «Коллеги» как-то сразу притихли. Сидельников встал и важно прошелся по камере, разминая ноги. Он не раз слыхал от бывалых людей, что в подобных заведениях надо вести себя дерзко даже с самыми сильными и наглыми, только тогда тебя будут уважать. Он окинул взглядом присутствующих и убедился, что среди них не было не только сильных, но даже сколько-нибудь равных ему; все, как на подбор, дохлые, замызганные, видимо, как заметил судья, алкоголики с большим стажем, истощенные бочками и цистернами выпитого за свою жизнь.

— Тимоха пошутил, — примирительно произнес тот, что первым поинтересовался социальным положением Сидельникова. Это был сравнительно молодой альбинос с дебильным лицом и выпученными глазами.

— А ты, Холостяк, почисть новичку ботиночки, — обиженно сказал Тимоха. — Они у него запылились… вот и почисть…

— Замолкни, — цикнул Холостяк. — У человека плохое настроение. Человек попал в неволю на… сколько суток? — Он смотрел на Сидельникова в ожидании ответа.

Володя снова прилег на свой полушубок, ответил с некоторой небрежностью:

— Червонец…

— Десять суток — не десять лет, — успокоил его Холостяк. — Пролетят — не заметишь… А за что?

— «Чародеям» поддал в ресторане…

— Это кто такие? — поинтересовался степенный мужик солидного возраста. Он, как только пришел, лег, не раздеваясь, на нары и лежал молча, неподвижно глядя в серый потолок…

— Музыканты из ресторана «Центральный»…

— Их всех, падлов, передавить надо, — зло обронил Тимоха. — И на хрена ты в ресторан поперся? Негде разве выпить?! Там же семь шкур дерут. В магазине взял два «фауст-портвейна» — трешка. Это, считай, полных полтора литра. Вещь! В ресторане за такие деньги и сто пятьдесят не выйдет… Да. Ресторан для фраеров и дураков…

— Я дома пил, все одно тут оказался, — сказал Холостяк.

— Ты ж сам старался, — напомнил степенный мужик.

— Верно, старался… Давно мечтал холостяком быть… Нарежусь, бывает, до упора, явлюсь домой, начинаю Машке права качать. Молчит, дура. Или, хуже того, ублажает: «Васенька, миленький, ложись поотдохни. Ты ведь у меня умненький. Умный проспится, дурак — никогда…». Я ей пару пачек отпущу. Скривится — и опять же не пикнет. Хоть бы, думаю, паразитка, заорала, милицию вызвала, заявление написала депутату или в суд. Так нет! Всем хвалится: мы, мол, с Васенькой живем голубями, из одной тарелочки едим… А мне это — во! — поперек горла стоит. Но уйти не могу: причины нету. Без причины совесть не позволяет… — Он, видно, рассказывал эту историю не один раз, все знали се назубок, оттого и прозвали альбиноса «Холостяком».

— Все ж своего добился, — сказал Тимоха. — Упекла она тебя…

— Ну! Теперь выскочу вольной птицей. Жениться больше не буду. Кому они нужны, бабы? С ними одни неприятности. Сам живи себе по усмотрению и желанию… Верно я говорю, Чародей?

— Тебе точно бабы не нужны, — отозвался Володя. — Ты, видать, не бабник. Ты алкоголик… с большим стажем…

На нарах дружно смеялись. Чувствовалось, что «коллеги» проникались к новичку уважением. Володю это не очень радовало, но он понимал: иначе здесь нельзя.

Дверь отворилась: в камеру подали еду. «Клиенты» быстро разобрали миски с каким-то непонятным варевом. Володя к своей пайке даже не притронулся.

— Брезгуешь, что ли? — поинтересовался Тимоха, выждав некоторое время.

— Ешь, — разрешил Володя. — Закусывай впрок. На воле ведь «фауст-портвейны» мануфактурой загрызаешь…

На нарах опять засмеялись. А Володя накрылся полушубком и отвернулся, чтобы не видеть «клиентов», не слышать ничего, переживать свой позор в одиночку…

И потянулись для Володи Сидельникова долгие, серые, мучительные дни, почти ничем не отличающиеся один от другого: в шесть подъем, утренний туалет, хлеб и кружка чая с двумя кусочками рафинада, построение в зоне, распределение на работу, долгий и нудный день, возвращение в камеру, вечерние щи и каша, осточертевшая болтовня «коллег» об одном и том же в разных вариациях, неглубокий сон на жестких нарах в одежде, которая, казалось, уже срослась с телом.

Обитатели четвертой камеры, прозванные после появления Володи «чародеями», изо дня в день получали наряд на очистку снега и льда, как правило, в центре города. «Хорошо, что меня здесь никто не знает, — думал Володя. — Если бы кто знакомый увидел — погибай от стыда». Ему все же казалось, что любопытные прохожие смотрят на него не так, как на остальных «коллег». Кримпленовый костюм его нисколько не помялся. Правильно говорила Зина: хоть спи в нем — ничего не сделается. Вот и проспал Сидельников в костюме уже восемь суток, а стрелки на брюках как были, так и остались чин-чинарем.

Девятый день своего срока Володя трудился вблизи родной руководящей организации: команда «чародеев» получила наряд расчищать площадку и скверик у старинного двухэтажного особняка с вывеской «Саверлеспром». Площадкой у здания начинался сквер, рассеченный тремя радиальными аллеями. С осени аллеи никто не чистил и угадывались они по рядам деревьев, фонарным столбам и кое-где проглядывающим из-под снега садовым скамейкам.

Конвойный разбил команду на три звена: по два человека на аллею. Сидельникову в напарники достался Холостяк, который много рассуждал, но мало делал. Приходилось фактически работать за двоих.

Пока сержант объяснял задачу, Володя смотрел на старинный особняк и думал: «Сюда, дурило, надо было обращаться в первую очередь. Зайти к самому главному начальнику, назваться, поговорить по душам, честно и открыто, а не прикидываться снабженцем. Наверное, понял бы начальник, помог. Или подсказал, кому надо. Нет, полез на брюхе в подворотню, с черного хода. Вот и вымарался по самые уши. Тьфу!»

К зданию подкатывали легковушки, из них выходили солидные люди — руководящие работники лесной промышленности области. «Интересно, бывали они в Кусинске? Может, кто и бывал. Может, и меня видел. Может, даже за руку здоровался с передовиком Сидельниковым… А теперь кто бы поздоровался с арестантом, отбывающим десять суток за мелкое хулиганство?..»

Он не начинал работать, стоял, опершись на лопату и раздумывал о превратностях судьбы.

— Эй, Сидельников, ты что размечтался? — окликнул его милиционер. — Учти, если норму не сделаешь, вечером лишу пайки…

— А какая она, норма? — огрызнулся Володя.

— Я ж тебе показал: от начала аллейки до стенда передовиков. Дойдешь до хороших людей на доске Почета — это и будет твой план.

— Лучше бы дельное занятие придумали, хоть бы с пользой потеть, — укоризненно проговорил Сидельников. — Здесь все равно зимой никто не ходит.

— Не ходят, потому как не расчищено. Расчистите — будут ходить, — пояснил милиционер.

— Да, другие команды работают на пивзаводе, в «Плодовоще» яблоки перебирают… А тут вторую неделю — снег, — встрял в разговор Холостяк.

— Зато на свежем воздухе. Это для здоровья полезно, — рассмеялся конвойный.

— Нужен мне этот воздух! Витаминами бы пополнить организм… Вот ты домой придешь, гражданин начальник, тебе жена все свеженькое подаст, с витаминами. А обо мне кто позаботится, когда я холостяк?

— Вернешься домой, никуда не денешься, — уверенно сказал милиционер. — Видали мы таких холостяков…

— Давай, — сказал Володя Холостяку. — Все равно придется делать, на сторону свою работу не сдашь. — Он воткнул в снег «карагандинку» размером сорок на пятьдесят. И пошел, пошел ворочать, как грейдер, как бульдозер, забирая от самого асфальта. Встречались на пути скамейки — он и скамейки очищал добросовестно, даже подметал их рукавицами.

— Ну, чокнутый! — время от времени поругивал его Холостяк, у которого не было сил и желания держать Володин ритм. — Чего опять воткнул четвертую? Дорвался. На доску Почета тебя повесят. Силы побереги… Завтра ж освобождаешься… Перед женой нечем будет похвастаться…

— Может, и повесят, — спокойно и насмешливо отвечал Володя. — Передовики бывают во всех организациях, даже в тюрьме…

— Схожу к ребятам, покурить раздобуду, — сказал Холостяк и ушел надолго.

Володя всегда радовался, когда оставался один. Можно было работать и думать, не слушая болтовню напарника-филона.

До обеда он очистил большую часть аллеи. Сел на скамейку, запрокинул голову, посмотрел в небо, которое высоко проглядывало сквозь кисею голых березовых веток. «Елки-палки, как хорошо, как легко дышится, — думал он. — До чего здорово видеть небо над головой! Просто небо…»

Ему вдруг невыносимо захотелось домой, к своим ребятам, в лес. Лес поможет. Почему-то люди, когда им плохо, уходят в лес. Значит, помогает! Иначе бы не ходили…

Он увидел зимнюю тайгу, больничной белизны снег, следы зверюшек на нем, ощутил запах хвои, сосновой смолы, бьющий в ноздри из-под пилы, услышал шум падающих с треском деревьев…

Он любил начинать новые делянки, когда массив еще не тронут техникой, когда он стоит еще величественно и гордо, не зная, что обречен. Об этой обреченности Володя задумался однажды, прочитав в журнале стихи, которые захотелось выучить на память. И он выучил. Поэт так писал о спиленной сосне:

…Ей теперь предстояло быть крышей людской,

Корабельною мачтой, кормой и причалом,

Половою доской и доской гробовой —

Миллионами судеб ей быть предстояло…

На землю опускались сумерки, когда арестант Сидельников подбирался к финишу, оставив за собой метров пятьдесят добросовестно расчищенной аллеи. Он посмотрел назад, оценил сделанное и даже тихо порадовался: на самом деле, теперь люди смогут здесь прогуливаться, дышать свежим воздухом, любоваться деревьями, на которых месяца через два проснутся и станут созревать бурые почки. Да и на доску Почета глянет любопытный человек. Теперь любопытных, конечно, не находилось, поскольку никому не охота черпать ботинками снег. А вот Володя Сидельников подошел к ней совсем близко и захотел посмотреть, кто же вывешен под большими медными буквами «Передовики лесной промышленности». Может, кто-нибудь из Заозерского леспромхоза случайно сюда затесался?

Он прочистил пока узенькую — на ширину лопаты — тропочку, приблизился к Доске, стал разглядывать фотографии. Их было много, штук пятьдесят. Главное, отметил Володя, и это ему очень поправилось, люди были сняты, естественно, на своих рабочих местах: кто у пилорамы, кто с багром на плоту, кто в кабине трелевочного трактора или лесовоза, кто на разделочной эстакаде…

Дойдя примерно до середины, Володя обмер: он увидел себя. Это была та самая фотография, которую прошлой зимой напечатала областная газета: он стоит под елкой по пояс в снегу, каска съехала на затылок, улыбка до ушей, на плече «Дружба». Под фотографией подпись: «Передовой рабочий Кусинского участка Заозерского леспромхоза Владимир Сидельников. Стабильно выполняет нормы выработки на 130–140 процентов».

У Володи зашлось сердце. Смотри-ка, а он и не знал, что портрет его давно красуется в центре Северограда. Видимо, летом, когда тепло и в сквере полно гуляющих, сюда приходят люди, смотрят на его физиономию, может, даже завидуют, может, говорят своим детям или внукам: «Глядите, ребята, какой симпатичный лесоруб товарищ Сидельников. И вам желаем быть такими знаменитыми, чтоб портреты ваши висели в центре города на самом виду у народа…»

Подумав об этом, Сидельников воровато огляделся. Боже упаси, если кто-то из «чародеев» подойдет сюда, станет от нечего делать разглядывать стенд и увидит его портрет — тогда издевок не оберешься. Хорошо, что Холостяк давно ушел в крайнюю аллею и базарит там с приятелями, ждет не дождется прихода машины, которая доставит в неволю…

За спиной послышались шаги. Володя тревожно обернулся. По аллее неторопливо шел милиционер. Он приближался вразвалочку, заложив за спину руки. Володя машинально сделал несколько шагов навстречу и стал посреди аллеи, опершись на лопату.

— Как дела, Сидельников? — спросил сержант.

— Нормальный ход, гражданин начальник, — неестественно живо ответил Володя.

— Жизнерадостный ты сегодня, — удивился милиционер.

— Завтра выхожу из вашего подчинения… Вот и радуюсь…

— А Холостяк все гуляет. Не исправил ты его личным примером.

— Могила его исправит… Пускай гуляет. Толку от него все равно никакого. Доходяга. Филон.

Сержант прошел мимо Володи, оценивающе оглядел нерасчищенный участок перед самым стендом, скользнул взглядом по Доске передовиков.

— Молодец, Сидельников, — похвалил он. — На работе, видимо, тоже не любишь воздух пинать.

— Стараюсь, гражданин начальник…

Конвойный поднял голову, лениво глянул в сереющее небо.

— Давай, Сидельников закругляй. Скоро машина придет. Хорошенько почисть около самой Доски. Из-за нее руководители «Леспрома» и дали заявку на рабочую силу… Так что постарайся. — Сержант сделал несколько шагов к Доске по узенькой, уже прочищенной, дорожке, потом резко повернулся, как по команде «кругом», и так же медленно пошел обратно по аллее.

Володя успокоился. Сержант фотографию не заметил. Да и, пожалуй, не мог разглядеть с такого расстояния, сумерки уже сгущались. На фасаде особняка вспыхнул фонарь. В сквере огни не зажигались. Это хорошо.

Володя яростно разбрасывал снег, подбирался упорно к заветной цели. Когда Доска оказалась над его головой, он подошел и, зыркнув вокруг, положил руку на свою фотографию. Она была под стеклом, в рамке из широких деревянных штапиков. Володя попробовал оторвать штапики, но они были пристроены крепко. Он порылся по карманам— ничего железного. Оставалось одно: разбить стекло. Но как разбить без звука? В сквере стояла спокойная тишина, городские шумы сюда почти не долетали.

И тогда он снял шапку, приложил ее к портрету и сильно стукнул кулаком. На стенде только слегка захрустело, осколки стекла беззвучно посыпались в снег. Володя выдрал фотографию, сунул ее за пазуху и отошел в сторону.

— Чародей! — крикнул кто-то из средней аллеи. — Глуши мотор! Машина пришла!

— Кончаю, — отозвался Володя дрожащим голосом. — Сейчас иду. Он достал из-под полушубка снимок, разорвал его на мелкие кусочки и затоптал в снег. И только после этого успокоился, будто камень с души упал. Теперь все справедливо…

— Сидельников! — Это уже был голос сержанта.

— Иду! — Володя прихватил лопату и потащился к первой аллее, где уже дожидалась машина. Только сейчас он ощутил смертельную усталость, которая как-то вдруг и полностью охватила все тело…

* * *

Утром последнего дня Сидельникова не повели на работу, оставили в зоне расчищать дорожки: ночью был снегопад. Володя махал лопатой без передыху, гнал минуты и часы, зная, что только безоглядное расходование сил быстро пожирает время.

Всю ночь он не спал, будоражил себя раздумьями о предстоящем дне и о том, что последует дальше. Как он заявится домой, что будет объяснять Зине, товарищам по бригаде, начальству? Милиция, конечно, сообщила по всем правилам и, должно быть, редкий кусинский житель не знал теперь о его похождениях в Северограде. Подобные новости в деревнях и поселках не ржавеют, они приобретают крылья, обрастают такими подробностями, что потом самому трудно отделить истину от вранья. Как жить после этого в Кусинске? Как смотреть людям в глаза? Наверное, в школе тоже знают о городских художествах отца Генки Сидельникова и пацаны подначивают сына. Каково ему, Генке? А Зина? Да она там с ума сходит. Или уже плюнула на него, на позорника. Прикидывался, мол, порядочным, непьющим…

Нет, выход один: уезжать из поселка. Заявиться тихонечко ночью, собрать барахло, уговорить жену, если только она согласится (а не согласится — права будет) — и мотать в другой леспромхоз, в другую область, только бы подальше от знакомых людей, от бригады, от золотого мужика Козюбина… Нашел кому доверить такое дело…

Утром Володя не стал завтракать, сонно посидел над овсяной кашей и отодвинул ее.

— Что, Чародей, объявил голодовку? — спросил Тимохин.

— Кто ж перед демобилизацией ест? — сказал Холостяк. — У него с вечера чемоданное настроение…

Володя слушал привычную уже болтовню «коллег», пытаясь проглотить тошнотворный комок, застрявший в горле. Господи, какое счастье, что через несколько часов он уйдет отсюда! Навсегда! И навсегда запомнит этот урок, чтобы уж никогда больше, до окончания дней, не попадать в этот вонючий омут…

После завтрака, как обычно, осужденных построили, объявили наряд на работы, погрузили в машины, крытые брезентом, и увезли в город. Сидельникову было велено оставаться в зоне.

Он лопатил рыхлый снег, чувствуя с каждой минутой нарастание какой-то тревоги. Это была тревога близкого часа освобождения, радостного, но и горького в своей перспективе.

Ровно, в полдень из барака вышел дежурный и громко позвал его. Он утер со лба пот, взял на плечо лопату, медленно поплелся к бараку.

— Пошевеливайся, Сидельников, — незло прикрикнул дежурный. — Или не рад? Жаль расставаться с нашей фирмой?

— Век бы ее не видать, — грустно обронил Володя.

— Тебя сюда пряником не манили. Сам напросился… Пошли в контору, там, говорят, тесть за тобой приехал.

— Какой еще тесть?

— Тебе лучше знать. На чьей дочери женился — тот и тесть.

Володю даже в жар бросило. Неужели правда каким-то чудом оказался здесь Александр Иванович, Зинин отец? А что, может, приехал в Кусинск погостить, узнал про художества зятя и решил лично убедиться. Он мужик крутой и своенравный. Примотал сюда, чтоб сообщить, что Зину с Генкой уже отправил домой, в Вологду, а ему, Володьке, привез ключи от квартиры и письмо от жены, в котором она пишет, что уже подала на развод…

Следом за дежурным Володя вошел в зданьице конторы, вынесенное за зону. В конце длинного и плохо освещенного коридора он увидел одиноко сидящего человека, не смог сразу разглядеть его, но по мере приближения Володины ноги становились непослушными, ватными, будто ступал он по зыбкой палубе корабля, попавшего в шторм…

— Принимайте, папаша, зятька, — сказал дежурный, открывая дверь с табличкой «Начальник спецприемника капитан Сидоров». Напротив этой двери понуро сидел Степан Петрович Козюбин. Не поднимаясь с длинной скамьи, он вяло оглядел Володю и нехотя протянул ему руку.

— Погулял, значит, — проговорил Козюбин с тяжелым вздохом, — А я-то столько лет считал тебя образцово-показательным… Садись, рассказывай толком, чего хоть сотворил.

— Такой случай случился, — пробормотал Володя.

— Не случаи нас ищут, мы их, — поднял палец Степан Петрович. — Поехал, выходит, в седле, а оказался в земле…

— Чего уж теперь говорить…

— Говорить, правда, нечего, а договориться надо…

— С кем договориться?

— Нам с тобой. Насчет твоей болезни.

Сидельников удивленно глянул на Козюбина.

— Какой болезни?

— От которой ты десять дней страдал в городе. — Козюбин усмехнулся. — Употребил в пищу некачественный продукт — колбасу вареную — и угодил в больницу с острым отравлением. Собрался к поезду, приехал на вокзал, телеграммы отослал, чтобы встречали, а оно и прихватило тебя, отравление. На «скорой» увезли. Соображаешь?

— Соображаю… Но как же…

— Остальное не твой вопрос. Зина каждый день прибегала ко мне, отпрашивалась ехать в город. Я не отпускал. Сказал, что звонил в больницу, говорил с тобой. Все нормально, дело идет на поправку, скоро явишься…

— Но ведь бумага из милиции…

— Из суда, — уточнил Степан Петрович. — Бумага была и уплыла. Читали ее двое: начальник и секретарь. Все! Считай, что ее не было…

У Володи разом отлегло от сердца. Ну, Козюбин! Ну, мужик!.. Значит, в поселке никто ничего не знает!

Козюбин достал пачку «Беломора».

— Закуривай, — пригласил. — Здесь, наверно, не давали.

— Спасибо. Бросил.

— Как бросил? Насовсем?!

— Насовсем, до скончания дней.

— Молодец. Себе, что ли, напроситься сюда на недельку, — горько улыбнулся Степан Петрович. — С кем хоть пил?

— С тем самым, который цепи принес. Замачивали в ресторане. Но он тут ни при чем. Я сам ввязался…

— Цепи-то где? — оживился Козюбин.

— Все у них, — Володя кивнул на дверь. — Даже бритву отобрали. — Он потрогал лицо, поросшее рыжей щетиной и сильно похожее на круглый кактус.

— Сколько штук достал?

— Семьдесят.

— Хоть не зря отсидел….

— Как там дела дома?

— Крутимся кое-как. Одолжились у черноборцев. Взяли десяток под честное слово. Требуют уже. Ладно, не с пустыми руками приедем…

Из кабинета начальника вышел дежурный и велел Сидельникову заходить. Вместе с «тестем».

Они вошли. Степан Петрович присел в уголке, а Сидельникову капитан Сидоров велел занять место напротив своего стола.

— Значит, освобождаетесь, Сидельников, — проговорил капитан. — Срок вашего наказания истекает… — он глянул на часы, — через двадцать минут. За это время мы успеем с вами рассчитаться… Получите, гражданин Сидельников, ваше имущество. — И капитан стал зачитывать протокол: — Деньги в сумме сто четырнадцать рублей тридцать восемь копеек… Минус пятнадцать рублей за услуги медицинского вытрезвителя…

— В фонд мира, — ляпнул Козюбин.

— Пересчитайте, — велел капитан и пододвинул деньги к краю стола, где понуро сидел Володя.

— Чего там считать. Я милиции верю, — пролепетал Сидельников, поражаясь, как много промотал он в тот вечер. Домашних было сотни три, да и от казенных кое-что оставалось… Ладно, черт с ними, с деньгами. Жалко, конечно, но не в деньгах счастье. Поднажмем, рассчитаемся — и с женой, и с государством. Это уже десятый вопрос…

— Гражданин, пересчитайте, — строго повторил капитан.

— Делай, как говорят, — по-начальственному шумнул Козюбин.

Володя нехотя пошевелил купюры грязными пальцами, небрежно сунул в карман.

— Все правильно.

— Идем дальше, — сказал капитан, углубляясь в бумажку. — Паспорт на имя Сидельникова Владимира Никаноровича… командировочное удостоверение… часы наручные… браслет анодированный… ручка шариковая… ремень брючной… галстук кримпленовый…

Володя плохо слушал. На душе было противно.

Капитан бросил взгляд в угол комнаты, где стоял ящик, из-за которого, в сущности, все и случилось. Володя тоже глянул туда — две верхние планки были оторваны от ящика и лежали сверху, поблескивая остриями гвоздей.

— Идем дальше, — буднично продолжал капитан. — Ящик с метизами, обнаруженный в номере гостиницы, где проживал арестованный Сидельников. При вскрытии в ящике оказалось: целей режущих для бензомоторной пилы «Дружба» — десять штук; гвоздей — около тридцати килограммов…

— Каких гвоздей? — вырвалось у Володи.

Козюбин непонимающе таращил глаза, переводя взгляд то на Сидельникова, то на капитана.

— Это вам, гражданин Сидельников, лучше знать, каких… По-моему, есть «сотка», есть «восьмидесятка», даже «двухсотка» попадается. Мы их не сортировали, не взвешивали, определили на глазок…

— Понятно, — процедил Володя, скрипнув зубами.

— Что понятно? — насторожился капитан. — Вы с чем-то не согласны? Претензии выкладывайте сразу.

— Согласен, — Володя отвел взгляд. Впервые за много лет ему захотелось разреветься как маленькому.

— Ты говори, говори, если что не так, — посоветовал Козюбин, уловив неладное. Но, взглянув на Володю, осекся, не стал настаивать.

— Тогда все, — сказал капитан, вставая. — Забирайте свое имущество. Мы с вами в расчете. Здесь поставьте подпись. — Официальная часть была закончена, и потому, видимо, милиционер позволил себе дать Володе частный совет, дружеский. Он даже перешел на «ты». — Постарайся, товарищ Сидельников, встречаться с работниками нашего учреждения только на праздничных вечерах по случаю Дня милиции…

Володя промолчал. Он повернул вниз гвоздями оторванные от ящика планки и пристукнул их каблуками сильно поблекших югославских ботинок, взвалил ящик на плечо, пошел к выходу. Козюбин следом нес его чемодан.

— Давай в машину, — недовольно буркнул Степан Петрович. — Я ж за тобой на такси приехал, как за порядочным…

Таксист выскочил из машины, суетливо открыл багажник, помог уложить вещи. Чувствовалось, что Степан Петрович его не обидел или обещал не обидеть.

— Куда? — весь внимание, поинтересовался таксист, заглядывая Козюбину в глаза.

— Дуй в гостиницу…

— В «Лесоснаб» вези, — твердо сказал Володя Сидельников. — Знаешь, где находится? На улице Победы.

— Ты что придумал? — Степан Петрович тревожно повернулся, заскрипел расшатанным сидением.

— Рассчитаться надо с людьми. Нехорошо уезжать без расчета. В другой раз не поймут…

Козюбин пристально смотрел ему в глаза, пытался разгадать смысл сказанного. Кажется, уловил, предупреждающе поднял палец и пригрозил:

— Мало тебе десяти суток, добавки захотел?

— В «Лесоснаб», — почти закричал Сидельников. — Не повезете, я и пешком дойду. Вам же хуже будет… таскаться с моими шмотками… Ну!

— Вези, — нехотя сдался Козюбин. Он знал: если Сидельников что-то задумал, то отговаривать его бесполезно. — Но предупреждаю: никаких! Понял!

Володя угрюмо сдвинул брови, под небритыми щеками бегали тугие шарики.

Машина неслась по улицам, теперь уже хорошо знакомым Сидельникову центральным улицам областного города. На многих из них он поработал, очищал тротуары от снега и льда, чтобы не оскальзывались, не били носы и не ломали конечности горожане. Он старался, не филонил, как другие. Он все привык делать на совесть, не жалея себя. И тротуары теперь были чистыми, не то что в Кусинске, где даже плохонького вытрезвителя не завели, не говоря уже о спецприемнике для осужденных по Указу…

У здания с колоннами машина остановилась.

— Я быстро, — пообещал Володя, выпрыгивая на тротуар. — Пять минут дела…

Он вихрем влетел в просторный вестибюль, ринулся на второй этаж. С каждой ступенькой кулаки его обретали металлическую твердость.

— Гражданин, надо раздеться, — окликнула его вахтерша. Это была не та вахтерша, что в первый раз. Ту, вежливую и обходительную, Володя запомнил хорошо.

— Я на минуту, — отозвался он на ходу.

— Все равно. Вернитесь, гражданин…

— Я — товарищ, — крикнул он, не останавливаясь.

Штат сотрудников комнаты номер шесть был в полном комплекте. Евгений Алексеевич Петров уже закончил, должно быть, годовую инвентаризацию и теперь чинно восседал на своем месте. Маленький и худой, он виднелся из-за стола одной только головкой с седеющей шевелюрой.

— Вы снова к нам? — вроде бы даже обрадовалась Ольга Викторовна, узнав Володю, хотя узнать его было довольно трудно.

— Как видите, — сказал Сидельников и остановил тяжелый взгляд на Вадиме Дмитриевиче. Тот как-то мгновенно сник, съежился. — Где твой Гаврик? — грозно спросил Сидельников.

Инженер переводил растерянный взгляд с него на своего начальника, будто искал у того защиты.

— Вам что нужно? — спросил Вадим Дмитриевич, пытаясь придать своему голосу независимую значительность.

— Гаврика нужно… Гвоздь ему хочу забить… «Двухсотку»… А тебе, должно быть, и «сотки» хватит? — Сидельников приблизился к его столу и положил тяжелую руку на арифмометр «Феликс». — Где, спрашиваю, твой дружок?

— Он пьян! — возмутился Вадим Дмитриевич; за стеклами очков часто и беспомощно запрыгали красные веки.

— Товарищ, вы в нетрезвом состоянии? — вежливо поинтересовался Евгений Алексеевич Петров. Голос у него был тоненьким, сиплым, вроде хронически простуженным.

— Сейчас похмелимся, — угрожающе обронил Володя, и перевел взгляд на Ольгу Викторовну. — Как у вас звонят в милицию?

Жена летчика гражданской авиации улыбалась какой-то внутренней, довольной улыбкой. Она даже поднялась с места.

— По-моему, во всех городах унифицированный номер: 0–2,— сказала она со скрытым значением.

Сидельников кивнул, важно подошел к столу начальника отдела запасных частей и вспомогательных материалов, без разрешения Евгения Алексеевича поднял телефонную трубку, дважды покрутил диск и сделал срочный вызов по соответствующему адресу.

— Вот так! — резюмировал он, глядя в упор на испуганного инженера. — И шаль с каймою…

УГОЛЬНЫЙ ФРОНТ

(Очерки)

ПОБЕЖДЕННАЯ РОВГА

Всякий раз мой город возникает под крылом самолета вдруг, как мираж, со своими копрами, терриконами, улицами, домами, кровинками маячных огней, разноцветными дымами, дорисовывающими пейзаж. Грубоватая и суровая мощь характерна для моего города, сотканного на голом месте из железа, камня, бетона и человеческого мужества.

Город этот без церквей и старинных памятников, без частных домов, садиков-огородиков и скамеечек для вечерних посиделок. Это город с круглосуточным движением рабочих смен, неумолкающей симфонией шахтных вентиляторов, город, где сто двадцать дней в году свирепствуют жестокие ветры, где летом нет ночи, а зимой не бывает дня, где среднегодовая температура — минус шесть градусов. Здесь трудно воевать с природой и легко ладить с людьми…

С этим городом я познакомился однажды и поверил в существование «северной болезни».

Когда я впервые ступил на воркутинскую землю и поселился в шестиметровой каморке, когда затрачивал многие сотни калорий, чтобы по пути в редакцию преодолеть сопротивление ветра, когда с трудом доставал и бережно нес в варежке свежее яйцо больному сыну, — в ту зиму я сказал жене: «Доживем до весны и уедем. Ведь мы еще не были в Сибири, на Дальнем Востоке, мы еще плохо знаем центральную часть страны…» «Да, да, — охотно соглашалась жена. — Терпеть лишения только во имя идеи освоения Заполярья, конечно, глупо…»

Дело в том, что моя работа на Крайнем Севере не стимулировалась даже материально, поскольку по существовавшим тогда законам льготами Заполярья пользовались все, кроме партийных работников и газетчиков. Только много лет спустя эта несправедливость была установлена.

А в ту первую пору зимы я решил дожить до весны и не мог представить, что встречу в Воркуте не только вторую, но и двадцатую весну, что меня уже станут заносить в списки ветеранов города.

Неужели так незаметно промелькнули два десятилетия? Ведь вроде все это начиналось вчера…

Вторые сутки за окном вагона тянулась тайга. Вначале она была осенней, с золотом и проседью в вечнозеленой своей шевелюре, с застывшими колдобинами и причудливыми выворотнями, с едва приметными тропками, убегающими в неизвестные и тревожные дали. Утром третьего дня мы увидели тайгу, уже окутанную белой пряжей.

Поезд стоял на станции Сивая Маска. До Воркуты оставалось полтораста километров. Два дня назад в Москве еще гуляли в костюмах и легких плащах. А здесь уже давно и прочно лежала зима: глубокая, задумчивая, какая-то очень грустная, безразличная ко всему, совсем не похожая на русские зимы.

На соседних путях стояли заметенные снегом угольные составы. В нашем вагоне было тихо, как в склепе. Да и во всем поезде едва насчитывалась сотня пассажиров. Время летних отпусков закончилось, и теперь поездам предстояло до весны бегать почти порожняком.

Состав нехотя тронулся, прополз мимо угрюмой станции и аккуратных, но тоже угрюмых двухэтажных домишек, и вскоре лесотундра оборвалась так неожиданно и сразу, будто ее обрубили. Одинокие деревца с искореженными стволами пытались кое-где взбежать на холмы, но замерли, обессиленные, на полдороге.

— Это тундра, граждане, извечная тоска, — патетически объявил Алексей Иванович и, побарабанив пальцем, безучастно добавил: — Собирай закусь, мать. В ресторан нынче не пойдем. Там, должно, перед концом пути одни ошметки остались.

Обращение «граждане» было адресовано нам. Соседи по купе — супруги Алексей Иванович и Евдокия Михайловна — ехали по этой дороге не впервые, и им доставляло заметное удовольствие быть гидами. Кроме достопримечательностей пути, о которых старики знали много, но очень поверхностно и неточно, они успели за двое суток рассказать в деталях свою долгую жизнь, биографии своих детей и внуков. Старики почти ежегодно, после того как соберут урожай в своем саду, отправляются зимовать в Воркуту «к старшому». Это были люди из той категории крестьян, которые в свое время много и тяжело работали, жили расчетливо, скупо, «тянули» детей. Теперь дети «вытянулись», а родители постарели. Но благодарные дети ценят родительские усилия, хорошо помогают. Да и сами старики все еще не сидят сложа руки, кое-что поделывают, живут безбедно, не отказывают себе ни в чем, кроме того, прибирают лишнюю копейку на «черный день». Всякое в жизни бывает. Хотя дети живут в Воркуте богато, но, может случиться, надо будет выделить кому-то лежалый рубль…

В единственной воркутинской гостинице мест не оказалось.

— Любочка, — сказала администраторша полной круглолицей женщине, своей напарнице, — тут вот люди с ребятами, а селить их негде. Что будем делать?

— Люкс ведь пустой, — подняла брови Любочка. — Или они не согласны?

— Люкс просили оставить для каких-то начальников…

— Начальники без места не останутся… А тут дети. — Любочка просунула голову в окошко. — Согласны в люкс? Сорок рублей в сутки.

Деваться было некуда. Мы переглянулись с женой и согласились. Конечно, сорок (даже дореформенных) рублей для нас были большими деньгами, но что поделаешь…

Забегая на многие годы вперед, хочу рассказать об одной встрече, которая произошла несколько лет назад. Меня пригласили на литературный вечер в городскую библиотеку имени Пушкина. В конце вечера ко мне подошла солидная женщина пенсионного возраста, протянула книжку моих стихов и попросила автограф.

— Вы меня, конечно, не помните, — сказала она. — Лет прошло много, да и я порядком поистерлась. А ведь я была вашей первой знакомой в Воркуте. Меня зовут Любовь Ивановна. Тогда я работала администратором в гостинице. Вы же только приехали. Жалкие такие. С двумя мальчишками. А запомнила я вас потому, что, когда вы поднимались в люкс, я с болью в сердце думала: «Боже мой, сорок рублей в сутки, а у людей, видимо, туго с деньгами». Это ведь сразу видно, у кого как… Два года я уже не работаю, вожусь с внуками. Но все это время внимательно слежу за вашим творчеством…

С деньгами действительно было туго. Мы заняли двухкомнатный люкс, устланный коврами, и пересчитали свою наличность. Оказалось 254 рубля. Было ясно, что долго задерживаться в этом уютном номере нам не придется. Перед оном устроили жеребьевку. Жена вытащила спичку с головкой. Это значило, что утром мне оставаться с детьми, а ей отправляться на поиски работы.

К обеду она возвратилась сияющая и гордая. Ей предложили место в школе-интернате. На полторы ставки! А если хочет — могут дать две. Она уже познакомилась с коллективом и школой. Школа новенькая, ее только сдали в эксплуатацию. Учителя — добрейшие люди. Они поразились, что в такую погоду новая учительница пришла в туфельках, и моментально раздобыли для нее валенки. Черные, очень аккуратные и теплые. Вот!

Все складывалось отлично. Жена сменила меня, осталась с ребятами, а я оделся и вышел из гостиницы. На противоположной стороне улицы Московской рабочие готовили ямы под осветительные опоры. Именно «готовили», хотя это и не строительный термин. Но сказать, что они бурили, копали, долбили — неправильно. Их землеройными инструментами были тяжелый молот и массивное зубило на длинной ручке. Один ставил зубило, другой бил по нему молотом. От земли отлетали сколы величиной в спичечный коробок. Я остановился рядом, смотрел на этот египетский труд и думал: «Сколько же понадобилось силы, упорства и мужества, чтобы построить глубокие шахты и город, если каждый сантиметр земли дается ценой таких усилий?»

— Желаешь в помощники? — сказал мне рабочий постарше, который подставлял зубило. — Работка не пыльная и денежная.

— Боюсь, не справлюсь, — отшутился я. Уж больно жесткая тут земля.

— Это, брат, не земля. Это ровга.

Я не знал слова «ровга». Но оно мне понравилось какой-то своей неожиданностью и загадочностью. Потом я прочитал у В. Даля: «Ровга — арх. — вечно мерзлый пласт, который никогда не оттаивает…» Видимо, рабочий был архангелогородцем.

Двое суток назад я сошел на какой-то станции за свежими газетами и в киоске Союзпечати купил книжку стихов Вячеслава Кузнецова «У высоких широт», свеженькую, только что выпущенную Коми книжным издательством. В первые дни пребывания «у высоких широт» книга Кузнецова помогла мне понять и осмыслить многое.

…Есть на свете лед — острей стекла,

Есть земля, что камня каменистей,

Есть на свете трудные дела,

Но и есть на свете — коммунисты…

Книга была своеобразным поэтическим путеводителем по Воркуте и всей Арктике. Из стихотворения «Улица Ленина» я узнал, что на этой улице есть редакция городской газеты «Заполярье». Я без труда нашел ее и полчаса беседовал с редактором — Егором Николаевичем Терентьевым. Он внимательно расспрашивал меня обо всем, особо поинтересовался моими склонностями к производственной теме, заметно скривился, когда речь зашла о стихах.

— Вы нам подходите, — сказал он в заключение. — Но учтите, у нас низкие ставки. К тому же на работников редакции не распространяются многие существующие льготы. Работаем на романтическом энтузиазме. А требования высокие. Так что — подумайте и решайте. Определю вас в промышленный отдел. Работы много. Ведь началось второе рождение бассейна. Полная реконструкция шахт. Город живет углем. Уголь — его сегодняшний и завтрашний день. Сотруднику промышленного отдела надо знать об угле все… Одним словом, подумайте…

Раздумывать я не стал.

В гостиницу возвращался в состоянии гордой приподнятости. В голове вертелись слова редактора: «Второе рождение бассейна». Это звучало патетически, но абстрактно. Я еще ничего не знал о существе этих слов. И прежде чем узнать о втором рождении, следовало хорошенько вникнуть в историю «первородства».

Никакой серьезной литературы по этому вопросу не существовало. История возникновения и строительства Печорского угольного бассейна жила пока в памяти тех, кто ее создавал. А таких людей в городе еще оставалось немало. Люди, выстрадавшие Воркуту, настоящие борцы, коммунисты ленинской закваски, не торопились расставаться со своим детищем.

В те времена я встречался с очень многими из них — крупными инженерами, учеными, руководителями высокого ранга и малозаметными людьми. Все они по-разному относились к прожитому и пережитому. Но единственное, что их объединяло — это безупречная вера в торжество правды.

Редакция направила меня в качестве специального корреспондента на шахту «Юнь-Яга». Строительство одной из крупнейших шахт бассейна долгое время служило примером бесхозяйственности, образцом того, как не надо вести дело. Достаточно сказать, что за двенадцать лет строительства сменилось одиннадцать начальников и еще больше главных инженеров. Естественно, что при таком положении не могло быть и речи о какой-то разумной технической политике.

В состоянии глубочайшей запущенности принял стройку Николай Петрович Волков. Двенадцатому начальнику было около шестидесяти лет, когда он впрягся в эту трудную «телегу». Я поселился в одной с ним комнате и не переставал удивляться энергии этого немолодого человека, который не покидал строительную площадку по двенадцать и четырнадцать часов в сутки. Поздно вечером он приходил домой, просматривал газеты, готовил ужин. Потом начинались ночные звонки, поскольку строители работали в три смены. Однажды я выбрал самую рядовую неделю и посчитал количество ночных звонков. Минимально их было четыре, максимально — одиннадцать.

Как-то мы провели с Николаем Петровичем целый день под землей, преодолели многие километры крутых выработок. Я дотащился к стволу, выбрался на поверхность и с трудом нашел в себе силы помыться в бане. И когда Волков предложил мне поехать в город, в театр, я не выдержал:

— Вы что, железный?..

Он улыбнулся:

— Когда я был в твоем возрасте и работал горнорабочим на проходке ствола шахты «Капитальная», то на спор поднимал восемнадцать пудов. Воркутинская закваска!

По профессии Волков был авиастроителем, занимал солидную должность на московском авиазаводе, строил первые советские самолеты. Осенью 1935 года он оказался в Воркуте. Был рядовым проходчиком. Потом переквалифицировался, стал горным специалистом, долгое время работал главным инженером крупного шахтоуправления. Когда XX съезд партии все расставил на свои места, Николай Петрович ушел на пенсию и уехал в Москву. А через пять лет ему предложили строить «Юнь-Ягу», и он обрадовался этому предложению.

В одной из откровенных бесед я спросил:

— Николай Петрович, почему вам не живется в столице? Ведь у вас прекрасная квартира, взрослые и благополучные дети, внуков полно… Что же вас тянет в эти неуютные дали?

— А ты не понял?.. Люди! Люди тянут меня сюда… Ты приглядывайся к ним повнимательнее. Это же личности! Начиная от первооткрывателя бассейна до рядового рабочего, который не всегда может понять, какие силы держат его здесь, на краю земли…

Рядовых рабочих, влюбленных в Север и отдающих ему лучшие годы жизни, я встречал ежедневно, а вот увидеться и поговорить с первооткрывателем Воркутинского месторождения было крайне интересно и, пожалуй, необходимо. И мне повезло. Такая встреча с Георгием Александровичем Черновым состоялась в первые месяцы моей работы в газете «Заполярье».

Будучи в Сыктывкаре, я вошел в здание Коми филиала Академии наук СССР с мальчишеским трепетом. Еще бы! Предстояло увидеть человека, который благодаря своему счастливому, но не случайному открытию собрал за Полярным кругом столько людей.

Я написал «не случайному» потому, что такие находки нельзя приравнивать к счастливым находкам драгоценных камней или самородков золота. Открытие Георгия Александровича было научно обосновано и подготовлено долгой жизнью и трудом другого человека — его отца, Александра Александровича Чернова, профессора, доктора геолого-минералогических наук, Героя Социалистического Труда, неутомимого исследователя Печорского Севера, который определил перспективу промышленного развития края на многие десятилетия вперед.

В то время Александр Александрович был еще жив и работал где-то под крышей двухэтажного академического особняка. В газетах и книгах я видел фотографии Чернова-отца, сухощавого длиннобородого старика, вызывающего откровенную симпатию.

Чернов-сын представлялся мне почему-то этаким академическим педантом, холеным и надменным. Ему было чем гордиться: в двадцать с небольшим лет человек открыл крупнейшее месторождение.

На самом деле Георгий Александрович оказался очень простым человеком, какого, встретив на улице, не отличишь от других. Он был крепко сложен. В его манере говорить чувствовалась безусловная уверенность и непреклонная убежденность. Было ему не более пятидесяти, и я вдруг удивился тому, как давно он сделал свое открытие. Это был первый вопрос, заданный ученому.

Он чуть заметно улыбнулся, ответил:

— 1930 год для меня остался самым незабываемым на всю жизнь. В один год столько событий: окончание университета, начало самостоятельной работы и, наконец, открытие высококачественных углей на Воркуте! Признаться, в те молодые годы я не мог по-настоящему оценить это открытие. Вряд ли, думалось мне тогда, оно заинтересует угольную промышленность. Я совершенно не понимал, как в такой труднодоступной местности можно начать не только добычу, но даже и разведочные работы…

Несколько лет спустя Георгий Александрович написал то же самое в одной из своих книг.

А тогда молодого геолога терзали сомнения, в Москве подтвердили высокую ценность открытых им угольных пластов. Ровно через год по следам Георгия Чернова на Воркуту двинулся отряд из сорока трех человек. Руководил отрядом инженер А. А. Волошановский. В кармане у него лежало правительственное предписание: провести разведочные работы на правом берегу реки, заложить шахту и за зиму 1931–1932 гг. добыть 60000 пудов угля (тогда еще воркутинский уголь исчислялся пудами).

Отряд выступил из Ухты 20 мая, а на Воркуту прибыл 2 августа. Об этом беспримерном переходе в условиях тайги и тундры, полнейшего бездорожья и обмелевших рек написал в своих воспоминаниях геолог отряда Н. Н. Инкин.

«…2 августа 1931 года мы прибыли к месту будущего рудника. Поставили флаг и палатку, ознакомились с местностью, донецкие шахтеры Правиков и Андреев прошли трехметровый шурф за три часа и вскрыли первый пласт. На следующий день были вскрыты еще три угольных пласта прекрасного качества.

День был солнечный, веселый. Кругом девственная тундра. Ничто не тронуто рукой человека. Широкая излучина реки представляла живой ковер из цветов и трав. Крутой левый берег нависал над рекой, как балкон.

Шестого августа на четвертый пласт была заложена первая штольня. Этим мы положили начало эксплуатационных работ на Воркуте.

За осень удалось выполнить программу угледобычи, но порожистая река была препятствием к переброске грузов. Леса для строительства жилья не хватало, и люди стали закапываться в землю. Выкопают котлован, а сверху обложат его дерном — землянка готова. К наступлению холодов нас уже было 350 человек.

Зима 1931 года была исключительно морозной и пуржистой. Люди боялись отходить от территории рудника. Через реку к штольне был перекинут канат, держась за который ходили во время работы.

27 ноября забурилась первая разведочная скважина. С технической точки зрения она не выдерживала критики. Из-за недостатка строительных материалов первая буровая состояла из трех игл копра и нескольких стоек, покрытых оленьими шкурами, брезентом, горбылем, мешками и большими снежными кирпичами. Обогревали буровую при помощи факелов из консервных банок. Вода в шурфе и штангах замерзала. Морозы доходили до 50 градусов. Жгли костры, но это не помогало…»

Вот оно начало! Вот оно перворождение!

Прочитав эти строки, я увидел горстку отчаянных людей, которые пришли на берег Воркуты, ценой нечеловеческих усилий открыли чистую, как тундровый снег, страницу и вписали первые строки своей истории Этими строками были: и первый флаг на плохо оструганном древке, и первая палатка среди абсолютного безлюдья на сотни километров вокруг, и первый шурф, и первая разведочная скважина, и первая тонна «промышленного» угля, и первая радиограмма на Большую землю, и первая зимовка в промозглых землянках при мазутном каганце, и первые думы о будущем богатейшего угольного бассейна… И тогда, и значительно позже это будущее представлялось туманным, потому что добытые в. ту зиму 60000 пудов прекрасного коксующегося угля лежали мертвым грузом и никто не представлял себе, каким образом этот уголь получит выход в центр страны.

Добывать уголь на Шпицбергене или на Новой Земле значительно удобнее. В период навигации его можно увезти в трюмах океанских кораблей. По реке Воркуте способны двигаться небольшие лодочники, да и то в короткий период паводка. Затем река быстро мелеет и грозно обнажает свои каменистые пороги. От устья до места, где была заложена первая шахта, таких порогов — сто один. Природа будто специально вздыбила этот каскад на пути тех, кто мыслил взять ее богатства. Но взять их было необходимо.

Транспортных вариантов существовало множество. Вначале предлагался водный путь — по рекам Воркуте, Усе и Печоре — к Нарьян-Мару и Архангельску. Однако этот путь решительно перечеркивали воркутинские пороги. Вслед за этим последовал второй, комбинированный вариант: железнодорожный путь до побережья Карского моря, а далее — морской транспорт через Югорский Шар. Потом третий, тоже комбинированный — железная дорога до Оби через хребты Полярного Урала. (Кстати, этим труднейшим двухсоткилометровым путем от поселка Лабытнанги, через Урал, по топям тундры было доставлено волоком оборудование для первой эксплуатационной шахты).

Осуществлен был четвертый вариант — шестидесятикилометровая узкоколейка от поселка Рудник до пристани Воркута-Вом на реке Усе, притоке Печоры.

Это была первая попытка советских людей построить железную дорогу в условиях вечной мерзлоты. Опыта такого строительства в мировой практике не существовало, поэтому возведенное зимой полотно весной выглядело печально. Дорога в одних местах выпирала мощными буграми, в других уходила далеко от проектных отметок. В торфяных топях тонули паровозы и вагоны. Но уже через год после начала строительства первый поезд с материалами и продовольствием прибыл с берега Усы на станцию Рудник. Обратным рейсом ушел первый состав с углем в адрес Архангельского морского порта и Печорского пароходства.

И хотя воркутинский уголь пробился слабым ручейком в промышленные районы Северо-Запада страны, путь его был чрезмерно дорогим, трудным и ненадежным. Период навигации на реке Усе не превышал трех-четырех месяцев. В летнее время Уса сильно мелеет и становится недоступной для большегрузных барж и катеров. Кроме того, при существовавшей тогда технике борьба с заносами железной дороги была практически невозможной. А ведь организация работ на первой воркутинской шахте заключалась в том, что в течение зимы люди добывали уголь и вывозили его к пристани, а с началом навигации добычные работы полностью останавливались — все отправлялись на погрузку речных транспортов, переброску материалов, механизмов, продовольствия.

Это была сложная эпопея. Например, всю зиму 1939 года тысячи людей боролись со снежной стихией, но наладить движение поездов с углем так и не удалось до весны…

Помня завет Ленина о необходимости искать уголь и нефть на Печоре, Совнарком СССР 28 октября 1937 года принял решение о строительстве железнодорожной магистрали Коноша— Воркута через населенные пункты Котлас, Княжпогост, Ухта и Кожва. С открытием движения по Северо-Печорской магистрали отпадала необходимость возить донецкий уголь и бакинскую нефть в северные и северо-западные районы страны, в порты Балтийского, Белого и Баренцева морей.

Само по себе сооружение дороги было задачей чрезвычайной сложности. Строителям предстояло уложить более двух тысяч километров стального пути. Если учесть, что путь этот пролегал через дремучую тайгу, через непролазные болота и бурные реки, если вспомнить, что значительную часть года столбик термометра в этих краях опускается ниже сорока градусов, то километры эти можно смело утроить.

Ввод Северо-Печорской магистрали в эксплуатацию по всей ее протяженности намечался в 1945 году. Но грянула Великая Отечественная война, которая опрокинула все реальные сроки и поставила новые, казалось, фантастические задачи.

Гитлеровцы захватили Донбасс, страна лишилась главного поставщика твердого топлива. Крупнейший промышленный центр Северо-Запада — Ленинград — оказался в кольце блокады, но заводы его продолжали работать, им нужен был уголь. И тогда на далекой северной стройке родился лозунг: «Два километра готового пути в день!» Даже теперь, при наличии самой современной техники, ни одна транспортная стройка мира не знает таких темпов.

Два километра! И это, когда не хватало рельсов и шпал, машин и механизмов, болтов, подкладок, костылей. Особые трудности испытывали мостостроители. Им предстояло навести мосты через Вычегду, Печору, Малую Северную Двину, Синью, Косью, Кожим, Кочмес, Усу, Сейду, Воркуту и многие десятки малых рек. Общая протяженность мостовых переходов составляла свыше десяти километров.

Сооружение мостов в условиях военного времени представляло труднейшую задачу не только по объему и технической сложности, но и потому, что стройка не получала необходимого количества заводских металлоконструкций. Пришлось прибегнуть к изготовлению ферм из местных материалов. Было принято смелое техническое решение: возводить комбинированные мосты, где металл использовался только для опор и перекрытия главных пролетов.

Руководил стройкой Василий Арсентьевич Барабанов. Черты этого незаурядного человека мы находим в романе Алексея Маленького «Покорители тундры» и в знаменитом романе Василия Ажаева «Далеко от Москвы».

Да, от Москвы было действительно далеко. Но столица, отражавшая у своих ворот яростные натиски фашистов, столица, которая экономила каждый килограмм металла, нашла возможность помочь северной стройке. Постановлением правительства было решено в двухмесячный срок демонтировать металлоконструкции высотной части второй очереди строительства Дворца Советов и использовать этот металл для мостов Северо-Печорской магистрали. Этим же решением отдельным московским заводам было поручено изготовить четыре тысячи тонн мостовых пролетных строений. Кроме того, был демонтирован один из мостов через канал Москва-Волга, а также стотридцатиметровая ферма через реку Шексну.

Магистраль предстояло снабдить элементарными средствами связи. Проводов не было. Тогда правительство разрешило снять два провода на Дальнем Востоке с участка Хабаровск-Барановская и один провод на участке Хабаровск-Свободный.

Строительство Северо-Печорской магистрали началось осенью 1937 года, а 18 ноября 1943 года газета «Правда» писала, что дорога, построенная в основном в годы войны «… это повесть о героизме, самоотверженности, трудовой доблести советских людей».

Мы знаем тех, кто писал эту трудную повесть. Правда, история сохранила не все имена, многие герои ушли из жизни безымянными, но теперь, десятилетия спустя, мы низко склоняем голову перед людьми, сотворившими это чудо…

28 декабря 1941 года строители Северо-Печорской магистрали вместе с горняками Воркуты праздновали свою великую победу. В этот день тундру оглушил торжественный гудок паровоза. Это было не просто знаменательное событие. Гудок подвел черту под прошлым богатейшего края и открыл новую страницу в его судьбе.

Участники торжественного митинга отгрузили и отправили Ленинграду первый эшелон угля. Дорогой жизни, через Ладогу, под обстрелом вражеских самолетов, шел заполярный уголь к осажденному городу.

«Уголь Ленинграду!» Это был главный лозунг Воркуты военных лет. В 1943 году ленинградцы получили из Воркуты 72 процента твердого топлива из всего, что получил город. Один за другим объявлялись фронтовые месячники. Люди добровольно отказывались от выходных дней, спускались в забои целыми семьями, под землей в свободное от основной деятельности время трудились учителя и старшеклассники, врачи и конторские работники. Все понимали, что каждая тонна воркутинского угля завтра станет металлом, танками, пушками, снарядами, которые нужны для победы.

Выполнение горняками норм выработок в годы войны достигало фантастических цифр. В предмайском соревновании 1943 года мастер угля Лазарько выполнил сменную норму на 770 процентов, проходчик Андреев на бурении шпуров дал 1079 процентов, а мастер угля Белял— 1412 процентов.

Воркуте везло на талантливых руководителей. В марте 1943 года Государственный Комитет Обороны отозвал в Москву начальника строительства укрепрайона Брянского фронта генерал-майора технических войск Михаила Митрофановича Мальцева и назначил его начальником «Воркутстроя».

С Героем Социалистического Труда, лауреатом Государственной премии, генералом в отставке М. М. Мальцевым я встретился в ноябре 1968 года во время торжеств по случаю 25-летия со дня преобразования поселка Воркуты в город республиканского подчинения. Бывший начальник «Воркутстроя» не узнал свое детище.

— Но тогда, в сорок третьем, я верил, что Воркута, довольно условно наименованная городом, станет именно такой, — убежденно сказал пожилой генерал. — Когда заместитель наркома Аврамий Павлович Завенягин сказал, что меня отозвали с фронта, чтобы направить в Воркуту, я огорчился: «Значит, в глубокий тыл?!» — «Нет, — ответил заместитель наркома. — На фронт! Но только на угольный!» Потом я понял, что он был прав. В годы войны Воркута была самым настоящим передним краем…

Покорители Заполярья одерживали одну победу за другой. Вступали в строй новые шахты, сдавались в эксплуатацию цехи механического завода, наращивала мощность энергетика, тундру рассекали железные и автомобильные ветки, возводились школы, детские сады, больницы, поднимались первые благоустроенные дома, уступая место засыпным баракам.

В день, когда вышел Указ о преобразовании рабочего поселка в город, в нем существовало три школы, два детских сада и ясли, три магазина с девятью продавцами, две столовые, три медицинских пункта, две бани и две парикмахерские, жилой фонд города составлял всего лишь 29 тысяч квадратных метров. А нужны были сотни тысяч!

Самым коварным врагом строителей была вечная мерзлота. В первые годы освоения Печорского бассейна в Воркуте была создана научно-исследовательская мерзлотная станция института мерзлотоведения имени Обручева. Возглавлял ее доктор геологоминералогических наук, выдающийся советский мерзлотовед Владимир Константинович Яновский. Под его началом работали известные ученые — Фивейский, Водолазкин, Редозубов, Горчаков, Братцев… Станция не только вела наблюдения, но и выполняла все геологические и гидротехнические изыскания для проектирования и строительства.

Однако вечная мерзлота преподносила дерзкие сюрпризы.

В 1937 году началось наступление на левый берег Воркуты, где нынче красуется многоэтажный город. А тогда люди поставили палатки и поселились в них. Однако хлеб в палатке не испечешь. Возникла необходимость строительства «горячего цеха»— пекарни. Заложили на полутораметровую глубину фундамент, а на нем возвели двухъярусную двухрядную печь, что давало возможность выпекать хлеб сразу на четырех подах. Печь строилась в аварийном порядке, без всяких предварительных изысканий и мерзлотных исследований (подумаешь, сооружение!). И вечная мерзлота сразу отплатила за легкомыслие. Через месяц печь дала такую осадку, что пришлось выложить третий ярус, а затем и четвертый.

Бывая на старых улицах города, я невольно обращаю внимание на двухэтажные деревянные дома, построенные три-четыре десятилетия назад. Эти дома стоят на оригинальных крестообразных конструкциях, умело «взаимодействующих» с вечной мерзлотой по схеме, которую еще в конце тридцатых годов определил для них инженер Владимир Михайлович Сергеев.

Мне много рассказывали об этом деятельном человеке. Он начал работать в «Воркутстрое» в 1937 году и отдал Заполярью более двух десятилетий своей жизни. Будучи начальником одного из строительных отделов, Владимир Михайлович непосредственно участвовал в решении самых сложных проблем при строительстве шахт, промышленных, гражданских, гидротехнических и других сооружений. Проблем было множество. Собственно говоря, все было проблемой. Общепринятые для обычных климатических условий строительные нормы и правила приходилось ставить с ног на голову.

Когда в архивах краеведческого музея я читал воспоминания В. М. Сергеева, то невольно вспомнил свой первый день жизни в Воркуте и рабочих, которые долбили яму при помощи зубила и молота. Именно таким способом начинали проходку стволов на строительстве шахт, так рыли котлованы под капитальные сооружения. Мерзлота игнорировала лом, кирку, лопату. Она не поддавалась даже кострам, которые жгли круглосуточно. Снисходительно она относилась только к зубилу и молоту. Но люди решили взять ее каленым железом. Новшество состояло в том, что на кострах раскаляли ломы и забивали их в мерзлоту. Образовывались шпуры, которые заряжали аммоналом и взрывали. Этот метод оказался самым производительным и оставался основным на многие годы.

Читая воспоминания первостроителей и первопроходцев, не перестаешь удивляться выдумке, смекалке, изобретательности людей, вступивших в единоборство с полярной стихией, имея на вооружении топор и пилу, лом и кирку, лопату и зубило, носилки и тачку, в качестве подъемных механизмов — канат и укосину, в качестве тяги — руки.

Мне давно хотелось познакомиться с инженером Сергеевым, который оставил Воркуте не только дома на стойких фундаментах, но и прекрасную рукописную память для грядущих поколений. В этой памяти — имена и даты, события и чертежи…

Летом 1973 года я отыскал в Киеве тихий Салютный переулок и, преодолевая волнение, вошел в дом № 8. Дверь открыла пожилая женщина и сообщила, что несколько месяцев назад Владимир Михайлович скончался.

Был август. В буйные шевелюры киевских каштанов уже вплеталась первая седина, вызывающе резали глаза цветы на клумбах, асфальт под ногами был чистым и прочным, как органическое стекло. Я шел по этому прекрасному, отлично благоустроенному городу, сдавленный горьким чувством несостоявшейся встречи. Шел и думал о фундаментах: каменных, бетонных, свайных, деревянных и… человеческих. Фундаментах, на которых стоим мы, сегодняшние. Не всегда благодарные и не всегда хранящие память о тех, кто их строил…

Летом 1961 года в промышленный отдел газеты «Заполярье» влетел взволнованный старик.

— Моя фамилия Боженков. Мы не знакомы… Но, прошу вас, пойдемте со мной… Если хотите, я скажу редактору, он непременно пошлет вас на площадку… Вы понимаете, молодой человек: пошла первая сваи! — Старик восторженно улыбнулся и пристукнул кулаком по моему столу.

Первая железобетонная свая на воркутинской мерзлоте. Ученый-мерзлотовед, кандидат наук, великий энтузиаст Севера Сергей Яковлевич Боженков праздновал победу. Для этого пришлось отдать Воркуте почти двадцать лет жизни, написать десятки научных работ, провести сотни экспериментов, прежде чем была забита уже не опытная, а «промышленная» свая.

Сергей Яковлевич — крупный специалист в области мостостроения и механики грунтов, автор многих книг и учебников. По его проекту построен мост на пневмосваях через реку Бютюк, возведены опоры рамного путепровода в Днепродзержинске, шлюзы на реке Яузе, теплоэлектроцентраль в Бухаре и многие другие сложнейшие объекты.

Позже, когда мы близко познакомились и подружились, я не переставал поражаться энергии этого человека. То он бегал по стройкам и давал указания механизаторам, которые конструировали вибромолот для погружения свай в мерзлотные грунты, то летел в Норильск или Якутск для обмена опытом с коллегами-мерзлотниками, то торопился с докладом в Москву. Он страстно доказывал, что в условиях Заполярья свайным основаниям принадлежит будущее. Помню наш последний разговор. Боженков забежал в редакцию перед отъездом в отпуск.

— У меня родилась идейка, — говорил ученый. — Вот сделаю профилактику двигателю — и за работу!

— На пенсию не собираетесь, Сергей Яковлевич?

Он обиделся. После паузы сказал:

— Здесь мой причал. Здесь хорошо работают мозги… И столько простора!.. Да и лет-то мне всего лишь шестьдесят восемь…

К сожалению, никому не дано было узнать, какая идея зародилась в голове ученого-северянина. Через несколько дней поступило сообщение о том, что Сергей Яковлевич Боженков скоропостижно скончался в Кисловодске. Но вскоре стало понятно, что внедрение свайных фундаментов на воркутинской земле было одной из важных составляющих в реконструкции всего Печорского бассейна, поскольку эта проблема уже стояла перед горняками во весь свой исполинский рост.

Дело в том, что воркутинские шахты строились по нормам военного времени: деревянные стволы, примитивные системы проветривания, минимальные средства механизации… Но страна требовала угля, и Воркута ценой огромных усилий наращивала темпы. В 1941 году было добыто всего 309 тысяч тонн (сегодня такое количество топлива объединение «Воркутауголь» добывает за пять дней). В последний военный год было добыто в двенадцать раз больше. Этот рост продолжался и в годы первых послевоенных пятилеток. В 1959 году комбинат достиг максимальной в своей истории добычи: 12,5 миллиона тонн. Это оказалось тем пределом, который невозможно было переступить без коренной перестройки технологии производства на большинстве предприятий. Почти везде отработаны верхние горизонты, взято все, что можно было по примитивным технологическим схемам, не требовавшим больших капитальных затрат. Теперь с каждым месяцем воркутинский уголь дорожал. В высоких инстанциях стали поговаривать о том, что Печорский бассейн далее развивать не стоит, нужно только реконструировать существующий шахтный фонд, отказавшись от строительства новых предприятий.

Сторонники теории «свертывания», выдвигавшие в качестве основного аргумента дороговизну воркутинского угля, не учитывали одной важной детали. Печорские угли содержат серы всего около 0,7 процента, в то время как донецкие — до трех, а увеличение содержания серы всего на 0,1 процента требует увеличения расхода кокса на два процента. И если для выплавки одной тонны чугуна нужно 600 килограммов кокса, выжженного из углей восточных районов страны, то кокса из печорских углей расходуется на 100 килограммов меньше. Существует и множество других достоинств, свидетельствующих о высокой конкурентоспособности воркутинских углей на внутреннем и международном рынке.

Но все это необходимо было доказать и не допустить умирания уникального угольного бассейна, построенного великими усилиями советских людей.

В 1963 году по инициативе городского комитета партии и хозяйственных органов было созвано крупнейшее совещание с участием выдающихся ученых-угольщиков и экономистов. На нем директор института горного дела имени Скочинского профессор А. В. Докунин сказал: «…сегодня не может быть двух мнений в вопросе развивать или не развивать Печорский бассейн. Мнения и решения должны быть едиными: развивать! Причем развивать наиболее быстрыми темпами!»

И горняки Воркуты принялись за модернизацию своих предприятий, за техническое перевооружение на базе самой современной техники. Не снижая объемов добычи угля, потребность в котором с каждым днем возрастала (поскольку выдвинутая тогда идея перевода всей металлургии на газ оказалась, мягко говоря, несостоятельной), они сумели за три пятилетки преобразить свои предприятия, вдвое увеличив добычу угля.

Преобразились не только шахты, обогатительные фабрики, заводы. За эти годы на месте барачной Воркуты вырос современный многоэтажный город с двухсоттысячным населением. Сегодня Воркута не только мощный поставщик технологического сырья для металлургии, большой химии и экспорта: Воркута — надежный плацдарм для интенсивного наступления в районы Большеземельской тундры и всего европейского побережья Ледовитого океана. Это наступление ведут геологи, нефтяники, строители, вышкомонтажники, газовики, обещая в ближайшие годы превратить район в крупнейшего поставщика жидкого и голубого топлива.

Оглядываясь на прошлое и объективно представляя будущее, можно, не боясь высоких слов, сказать: люди Воркуты сотворили чудо, они покорили вечную мерзлоту.

Каждый, кто участвует в беспримерном переустройстве земли, оставляет свой след, по которому пойдут грядущие поколения. Мы сами создатели и летописцы своей истории. Жаль только, что часто, устанавливая новые вехи для продвижения вперед, мы забываем оставлять памятные надписи на старых. А жизнь быстротечна. И то, что происходит с нами сегодня, — завтра становится историей. Надо успеть запомнить эту историю и оставить память о ней тем, кто придет вслед за ними. Они, грядущие, будут с гордостью произносить имена людей, впервые ступивших на эту неласковую землю. Они будут дивиться делам рук отцов и дедов своих, мужеству, упорству, одержимости первопроходцев и первостроителей Печорского угольного бассейна, как мы сегодня восторгаемся непреклонностью и дерзостью далеких пращуров, которые впервые поднялись к высоким широтам, прошли по морю студеному невероятно трудные мили, оставив вдоль побережья свои форпосты…

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЗАПИСКИ

Поезд подходил к Москве с большим опозданием. Его долго держали в Вологде, потом в Ярославле, потом он пропускал воинские эшелоны, простаивая на запасном пути какой-то маленькой, плохо освещенной станции.

Заместитель начальника «Воркутстроя» Иван Кириллович Мартовицкий смотрел в окно. Там с тяжелым грохотом проносились составы, груженные танками, пушками, «катюшами», и сердце радостно сжималось от мысли, что вся эта мощь летит «по зеленой» на запад, к фронту. Еще два года назад фронт стоял здесь, у Москвы, а теперь откатился к довоенной границе, где сосредоточивались резервы для последнего, решающего удара, для полной и долгожданной Победы. Ее приближением, ее ощутимым дыханием жили миллионы людей, предельно напрягая силы.

По всем законам человеческой природы этим силам пора бы давно истощиться, поскольку шел уже четвертый год жестокой войны, четвертый год неимоверного физического и нервного напряжения, каждодневного недоедания, потерь и утрат. Но силы не истощились. Наоборот! Народ обрел второе дыхание, как это нередко бывает у спортсменов, когда они выходят на финишную прямую и до победы — подать рукой.

Стоял морозный декабрь 1944 года. Было воскресенье, но отчаянно дымили заводские трубы Москвы — рабочий класс столицы забыл о выходных днях, он работал на Победу.

Иван Кириллович подумал о том, что Воркута тоже забыла об отдыхе. Каждая тонна ее угля нужна была заводам, кораблям, электростанциям, паровозам… И чем ближе подходил поезд к Москве, тем длиннее казались километры, тем беспощаднее казнил себя Мартовицкий за вынужденное безделье в течение трех дорожных суток.

Прямо с Ярославского он поехал в Наркомат. Ему предстояло встретиться и решить ряд важнейших для Воркуты вопросов с заместителем наркома А. П. Завенягиным.

В приемной было много людей. Но когда секретарь доложила Завенягину о Мартовицком, Аврамий Павлович пригласил представителя Воркуты немедленно.

Завенягин вышел из-за стола и встретил Мартовицкого посреди кабинета, улыбнулся, крепко пожал руку, проводил к столу, усадил в кресло.

— Когда прибыли? — спросил заместитель наркома.

— Полчаса назад…

— Надо бы, конечно, передохнуть с дороги, но отдыхать, Иван Кириллович, некогда. Вы очень нужны мне. Очень!

Мартовицкий подумал о том, что в непосредственном подчинении этого человека находятся тысячи оборонных предприятий, где трудятся миллионы людей, а он, Завенягин, помнит по имени-отчеству не только крупных руководителей, но и рядового работника, если хоть однажды с ним общался.

Иван Кириллович заметил, что со времени их последней встречи Аврамий Павлович заметно сдал, глаза были усталыми и припухшими, но в них продолжала неизменно гореть искорка интереса к собеседнику, которая сразу располагала, вселяла уверенность в том, что любой вопрос будет решен должным образом.

Завенягин вызвал звонком секретаря, попросил два стакана чаю покрепче и тут же предложил Мартовицкому выкладывать свои дела.

Доклад длился недолго. Вопросы решались сразу. Аврамий Павлович очень хорошо знал состояние дел в Воркуте и Норильске, держал эти важные точки Крайнего Севера под своим неослабным контролем.

Когда был допит крепкий чай и согласованы воркутинские проблемы, Завенягин внимательно посмотрел Мартовицкому в глаза, сказал:

— Иван Кириллович, нам очень нужен воркутинский уголь. Каждая дополнительная тонна — это дополнительный удар по врагу. Угля нам по-прежнему не хватает. Но если исходить из крайних нужд текущего момента, то в большей степени нам недостает сегодня редких металлов, в частности, никеля. Вы понимаете, насколько это важный элемент для оружейника…

Мартовицкий не понимал, почему Завенягин заговорил об этом с ним, прекрасно зная, что никелем Воркута не располагает.

Аврамий Павлович взял со стола указку, подошел к стене, на которой висела огромная карта Союза, утыканная разноцветными флажками, означавшими: нефть, уголь, бокситы, золото…

— Никель, который нужен нам позарез, лежит мертвым грузом в Норильске, — сказал он. — Его надо срочно вывезти. Это задача чрезвычайной государственной важности. Вопрос: как вывезти? До навигации на Енисее — еще добрых пять месяцев. Другого пути из Норильска не существует…

— Существует воздушный, — сказал Мартовицкий.

— Правильно, Иван Кириллович, воздушный! — Заместитель наркома улыбнулся, заговорил с подъемом: — Ближайшая железнодорожная станция от Норильска — Воркута. Расстояние по воздуху — свыше тысячи километров. Значит, нужны транспортные самолеты, способные покрывать это расстояние без посадки. Самолеты типа «Дуглас» мы найдем, оторвем, как говорят, от сердца. Но ведь для них нужна приличная посадочная площадка. В Воркуте такой площадки нет…

Мартовицкий кивнул.

— Площадки нет, Аврамий Павлович. У нас ведь только малая авиация, самолеты ПР-5, ЩА-2, У-2… Летом зимой на лыжах…

— Самолеты типа СИ-47 на лыжи не поставишь, — задумчиво проговорил Завенягин. — Для строительства нормального аэродрома у нас нет времени. В стране, Иван Кириллович, наступил период, когда тыл и фронт накапливают небывалые за всю войну резервы для завершающего удара. Дорог каждый день! Каждый час! Поэтому возникла мысль соорудить временную взлетно-посадочную площадку, выбрав подходящее место в тундре, возле Воркуты. Знаю, вы не специалист в этой области, но хочу предложить вам возглавить эту трудную миссию.

— Спасибо за доверие, — смущенно сказал Мартовицкий, еще плохо представляя, насколько сложной была задача и ответственной миссия.

Проницательный Завенягин, должно быть, почувствовал внутреннее замешательство собеседника, который все довоенные годы занимался колхозным строительством и никогда не строил аэродромов.

— Это, Иван Кириллович, не приказ, — оказал он. — Это — партийное поручение и моя личная просьба. Срочно обсудите вопрос у себя. Если удастся осуществить замысел — вы очень поможете фронту. — Аврамий Павлович поднялся, прошелся по кабинету, что-то обдумывая. Вновь остановился у карты, посмотрел на север, где были четко обозначены Воркута и Норильск. — Присвоим этой операции кодовое название «Мост». Ведь это настоящая боевая операция!

— Каких размеров должна быть площадка? — спросил Мартовицкий.

— Примерно — тысячу на пятьсот метров… Посоветуйтесь на месте с инженерами, они знают технические возможности самолетов типа СИ-47… Желаю удачи, Иван Кириллович. Буду с нетерпением ждать от вас сообщений…

— Какие сроки? — спросил Мартовицкий, вставая.

Завенягин развел руки:

— Мы теперь потеряли представление о каких-то технически обоснованных сроках. Северо-Печорскую магистраль по самым напряженным расчетам должны были закончить в сорок пятом, а первый поезд пришел в Воркуту на четыре года раньше. Стране нужен был воркутинский уголь. Теперь ей нужен норильский металл. Отсюда и сроки…

— Все ясно, Аврамий Павлович. Разрешите идти?

— Разрешаю не только идти, но и ехать, — улыбнулся Завенягин, крепко пожимая руку Мартовицкого.

Через несколько дней Иван Кириллович доложил о задании заместителя наркома начальнику «Воркутстроя» Мальцеву.

— А где найти аэродромщиков? — озабоченно спросил он.

— Будем искать.

— Ищите. И немедленно приступайте к выбору подходящей площадки…

Но как ни искал Иван Кириллович, ни одного специалиста по аэродромному строительству найти не удалось. Пришлось довольствоваться обыкновенными строителями, железнодорожниками и горняками.

Пока подбирали площадку будущего аэродрома, комплектовали бригаду и составляли проект организации работ, из Москвы пришла шифровка о возможности приема самолетов в двухнедельный срок.

Мальцев собрал экстренное совещание инженеров, которые пришли к выводу, что справиться с объемом предстоящих работ за две недели можно. В Москву ответили положительно.

Это было волевое решение, согласованное группой людей, но не согласованное с коварными законами, а скорее всего — с беззакониями полярной тундры.

Мыслилось элементарно просто: разрыхлить наст и укатать снег. Но оказалось, что от долгих и сильных морозов снег под настом «высох», превратился в подобие сахарного песка и никакой укатке не поддавался. Разрыхленный, он легко подхватывался ветром, скорость которого порой достигала 30 метров в секунду, и уносился прочь, обнажая кочковатую тундру.

Тогда было решено огородить полосу щитами снегозадержания. Во все времена для этой цели использовалось дерево. Но где его взять? Лес поступал в Воркуту из верховьев Печоры только летом, на учете было каждое бревно. В памяти воркутинцев еще не сгладились события зимы 1942 года, когда из-за нехватки крепежного леса начали останавливаться угольные забои. Люди понимали, что без воркутинского угля не смогут работать заводы блокированного Ленинграда. И тогда было принято решение разбирать на крепь бревенчатые дома. Горняки собственноручно ломали свои жилища, среди полярной зимы переселялись в палатки, землянки и времянки, а стены в обрывках разноцветных обоев уходили под землю, становились шахтной крепью.

Теперь не было такой необходимости, но не было и леса, чтобы соорудить трехкилометровый снегозащитный барьер. Кто-то предложил изготовить щиты из прутьев полярной ивы. Предложение приняли. Работа оказалась чрезвычайно трудоемкой, тем более, что в окрестностях Воркуты ива не растет сплошными площадями; крохотные островки ее ютятся, как правило, в низинках, по берегам рек, в местах, огражденных от буйства северного ветра.

Сотни людей заготовляли в тундре иву, плели щиты, огораживали ими полосу временного аэродрома, которую круглосуточно утюжили тракторы, оборудованные самодельными рыхлителями и самодельными деревянными катками, заполненными гравием. Весь скудный автомобильный парк «Воркутстроя» и весь гужевой транспорт были заняты подвозкой угольной пыли, которая тут же разравнивалась лопатами, трамбовалась, укатывалась…

Мартовицкий радовался, что угольная пыль оказалась не только хорошим «вяжущим» материалом, но и делала полосу удобной для посадки, поскольку отлично выделялась на фоне снежной равнины.

К исходу десятых суток Иван Кириллович решил, что можно приступать к испытаниям полосы. Колесных самолетов не было. Мартовицкий приказал предельно нагрузить машины с ведущими передними мостами. Машины загрузили породой и в течение нескольких часов они метались по площадке на разных скоростях, резко тормозили и трогались с места, выписывали «восьмерки», виражировали…

Время клонилось к полуночи, когда Мартовицкий добрался до управления комбината. В окнах Мальцева еще горел свет. Иван Кириллович устало вошел в кабинет начальника «Воркутстроя» и доложил:

— Кажется, с заданием справились…

— Почему «кажется»? Справились или нет?

— Справились, Михаил Митрофанович. Можно доложить Завенягину. Пусть присылает специалистов для определения пригодности полосы.

Мальцев вгляделся в измученное бессонными ночами лицо своего заместителя.

— Идите, Иван Кириллович, отдыхать. Я отправлю шифровку заместителю наркома.

Мартовицкий вышел на улицу и направился к своему дому. Было морозно и безветренно. В низком полярном небе висела предновогодняя луна. Только теперь, медленно шагая по узкой заснеженной улочке, Иван Кириллович почувствовал, что ноги у него мелко дрожат. Но состояние было гордым, настроение — приподнятым. Он представил себе лицо Завенягина, который утром, придя в свой кабинет, прочтет шифровку из Воркуты и обрадуется, что оборонные заводы смогут получить норильский никель. Видимо, он доложит об этом наркому, или даже самому Председателю Комитета Обороны. Пусть останутся неизвестными имена людей, которые готовили операцию «Мост»: денно и нощно гладили стылую тундру, перелопатили тысячи кубометров снега, плели из ивовых прутьев щиты, мерзли и недоедали на жестоком полярном ветру, но задание выполнили. Разве там, на фронте, в эти дни было легче? Разве знали поименно всех солдат и командиров, которые шли под пули и умирали безвестными во ими Победы?..

Весь следующий день прошел спокойно. Иван Кириллович сразу окунулся в свои привычные угольные дела. За время, пока он строил аэродром и забегал к себе в кабинет только по какой-нибудь острой необходимости, дел скопилось много. Но теперь они казались ему отдыхом в сравнении с тем напряжением, какое пришлось перенести в течение последних десяти дней.

Во второй половине дня Мальцев улетел на маленьком самолете в Сыктывкар на пленум обкома. Прощаясь с Мартовицким, начальник «Воркутстроя» оказал:

— Вы по-прежнему остаетесь ответственным за операцию «Мост». Ждите шифровку из столицы.

Шифровка поступила утром следующего дня. Ивана Кирилловича разбудил телефонный звонок. Дежурный по комбинату просил его срочно явиться.

Мартовицкий бежал в комбинат и чувствовал, что ранний вызов связан с радиограммой Завенягина.

Так и было.

Иван Кириллович несколько раз перечитал текст экстренного сообщения и помчался на радиостанцию. Опытный радист быстро связался с экипажами вылетевших самолетов.

— Какая у вас температура? — спрашивал воздух.

— Минус сорок.

— Разожгите вдоль посадочной полосы костры…

— В них нет нужды. Стоит ясная погода…

— У вас ведь полярная ночь!

— Кончилась. Показалось солнце. К тому же — площадка хорошо видна. Она черная.

— Почему черная?

— Посыпана угольной пылью…

— Вас понял. Молодцы!

Когда до посадки самолетов оставался один час, Мартовицкий и начальник оперативного отдела Рудоминский помчались на аэродром. Там уже собрались местные летчики во главе с начальником порта. Всем было интересно оказаться свидетелями посадки на воркутинокой земле первых грузовых самолетов.

Люди стояли у края площадки, напряженно вслушивались и пристально вглядывались в ясную даль, которая обещала вот-вот затянуться полярными сумерками. В это время года здесь рассветает всего на несколько часов.

И вот, наконец, с юго-запада показался самолет. Пилот сразу обнаружил полосу, снизился и несколько раз прошел над площадкой, не выпуская шасси. Затем сделал новый крутой разворот и пошел на посадку. Вот колеса коснулись земли, оторвались, вновь коснулись — и машина покатилась по площадке.

С криком «ура» люди побежали к самолету. Начальник аэродрома стал размахивать флажками, указывая пилоту место стоянки. Летчик дал газ, но самолет с места не тронулся. Еще и еще газ. От винтов поднимался столб снега, перемешанного с угольной пылью. Машину трясло крупной дрожью, но с места она не двигалась.

Так продолжалось несколько минут. Потом винты заглохли. Наступила тишина, не сулившая ничего хорошего. Дверь фюзеляжа распахнулась, и на землю спрыгнул командир отряда Трутаев. Лицо его было хмурым, даже злым. Здороваясь с Мартовицким, он сказал:

— Партизаны Ковпака в сложнейших условиях готовили более надежные площадки. Мы летали к ним смело. А тут, за тысячи километров от фронта… Ваша полоса никуда не годится, товарищ Мартовицкий… Второй самолет на подходе, его надо посадить….

Иван Кириллович подавленно молчал. Следом за полковником он поднялся в самолет. Трутаев связался по радио с командиром второй машины — полковником Бухаровым и дал ему указания по посадке. Затем отложил наушники, несколько минут задумчиво помолчал в кресле, спросил:

— Что будем делать, товарищ Мартовицкий?

— Видите ли… — начал Иван Кириллович, но полковник резко оборвал его:

— Вижу, что мы можем покалечить машину и угробить людей, которые, кстати, прошли всю войну… Я вынужден доложить об этом командованию…

— Я не боюсь личной ответственности, — решительно заявил Мартовицкий. — Но может пострадать важное государственное дело…

— Пойдемте, — сказал Трутаев. — Бухаров на подходе.

Второй самолет благополучно произвел посадку, но так же, как и первый, после остановки двинуться с места не мог. Пришлось подогнать трактор и отбуксировать обе машины на стоянку.

Мартовицкий пригласил летчиков пообедать и отдохнуть.

— Согласны, если обед будет на уровне довоенного, — пошутил Трутаев.

— Обещаю, — улыбнулся Иван Кириллович. — Ведь мы обязаны всеми доступными средствами завоевать ваше расположение. И снисхождение…

— Как бы вы поступили на моем месте? — спросил полковник. — Что бы вы доложили начальству?

— Доложил бы, что самолеты благополучно совершили посадку. Но есть некоторые огрехи, которые будут устранены в течение двух суток. После этого можно будет начать регулярные рейсы Воркута — Норильск.

Трутаев удивленно посмотрел на своего собеседника:

— Вы полагаете, что двух суток достаточно?

— Двух суток, двух самолетов для испытания площадки и максимального напряжения сил многих людей. Но при этом я бы просил вашего разрешения сузить площадку хотя бы на сто метров…

Трутаев подумал и согласился.

В течение первых суток полоса была разрыхлена и заново укатана. Командир авиаотряда придирчиво осмотрел ее и назначил пробный вылет в Норильск.

С рассветом машина полковника Бухарова вырулила на старт, заревела винтами, разогналась и оторвалась от земли. Правда, Мартовицкий заметил, что в момент взлета ее сильно тряхнуло, но он не придал этому значения и, радостный, побежал к Трутаеву, который стоял в сотне метров от него, на ходу крикнул:

— Все в порядке, товарищ полковник!

— Нет, не все в порядке, — озабоченно ответил Трутаев. — При взлете у них вырвало заднее колесо, которое зависло на хвосте. При посадке неизбежна авария.

Трутаев заторопился к своему самолету и тут же связался с Бухаровым. Да, экипаж заметил поломку. После короткого совещания было решено лететь в Норильск и совершать посадку из два колеса, а поврежденное предстояло обрубить по дороге.

Во второй половине дня из Норильска поступила радиограмма, что самолет приземлился нормально, экипаж приступил к ремонтным работам.

— Нет, таким способом создать надежную площадку вам не удастся, — разочарованно заявил Трутаев Мартовицкому. — Укатать снег между мерзлыми тундровыми кочками до такой степени, чтобы не проваливались колеса — пустая и опасная затея. Я вынужден доложить Москве…

— Но ведь еще не истекли двое суток, — возразил Иван Кириллович. — И потом, мне кажется, можно смело сократить ширину полосы еще на сто метров. Трехсот вполне достаточно для нормальной работы…

Трутаев неопределенно кивнул. Он не верил, что в течение предстоящих суток можно что-то существенно поправить, а далее рисковать он не мог, не имел права.

Зато Мартовицкого вдруг осенила, казалось, совершенно невероятная идея. Он решил опасные колдобины между тундровыми кочками заполнить водой, заморозить.

Через несколько часов люди, вооруженные металлическими щупами и лопатами, были выставлены во фронт по всей ширине полосы. Им предстояло обнаружить щупами и оконтурить опасные места. Следом за этими «саперами» двигались «водники»: горняки, свободные от смен, домохозяйки, школьники, служащие учреждений, учащиеся ремесленного училища, студенты горного техникума — все, кто услышал клич руководителей комбината и понял, что эта работа очень нужна для Победы.

Воду возили пожарные машины, просто машины, уставленные бочками и баками; воду возили на лошадях, носили в ведрах, таяли снег в котлах. Воды надо было много. Она моментально поглощалась тундрой и на сорокоградусном морозе тут же превращалась в лед.

Сутки взлетная площадка напоминала растревоженный муравейник, которому могли позавидовать самые работящие муравьи.

А когда рассвело, полковник Трутаев легко вырулил свой самолет на старт, дал газ, разогнался, плавно взлетел, сделал над городом крутой вираж и лег курсом на Норильск…

Мартовицкий облегченно вздохнул, пошел на радиостанцию и отправил в Москву шифровку, в которой докладывал о готовности приступить к выполнению операции «Мост». Он сделал это с чувством до конца исполненного долга.

Вскоре на воркутинском аэродроме появилась большая группа самолетов СИ-47, которая в течение двух с половиной месяцев круглосуточно бороздила небо между Норильском и Воркутой. В Воркуте никель перегружали в железнодорожные вагоны и по «зеленой» отправляли на оборонные заводы страны.

Во второй половине марта Трутаев и Мартовицкий вылетели в Москву с докладом о полном и успешном завершении операции. В приемной заместителя наркома они узнали, что Аврамий Павлович неожиданно вылетел на Урал по каким-то срочным делам. Секретарь вручил Ивану Кирилловичу записку:

«Тов. Мартовицкому.

В отношении обеспечения приема самолетов Вы поработали хорошо. Прошу по возвращении передать тов. Мальцеву нашу благодарность за добросовестную помощь делу — перевозку никеля. А. Завенягин. 19.III.1945 г.»

Вскоре, просматривая газеты, в которых публиковались списки награжденных на фронтах Великой Отечественной войны, Иван Кириллович обнаружил свою фамилию. За выполнение важного боевого задания Родина наградила его орденом Красной Звезды.

Через тридцать лет пенсионер Иван Кириллович Мартовицкий, разбирая свой личный архив, нашел записку заместителя наркома. И он увидел усталое лицо этого прекрасного человека, который до последнего дыхания служил делу развития социалистической индустрии, отдал ей все, что можно было отдать, ничего не требуя взамен.

Записка напомнила Ивану Кирилловичу операцию «Мост», месяцы, полные тревог, напряжения всех моральных и физических сил во имя великой Победы.

На дворе стояла сырая московская осень. Пожилой человек подошел к окну, долго смотрел на шумную улицу в центре столицы, где непрерывным потоком двигались машины, люди, где кипела настоящая жизнь. Ради этой жизни стоило недоедать, недосыпать, мерзнуть под полярными ветрами, трудиться и верить…

Записка заместителя наркома, как дорогая реликвия тех незабываемых дней, хранится сейчас в Норильском музее имени А. П. Завенягин а, а ее копия — в Воркутинском краеведческом музее…

СЛАДКАЯ ПОЛЫНЬ

Впервые я поехал с Мартыновым в шахту лет пятнадцать назад. Переодеваясь, я обратил внимание на оригинальные и удобные «шлепанцы», от каких не откажется любая хозяйка на случай мытья полов или домашней стирки.

— Что, Павел Ефимович, спецзаказ?

Директор шахты улыбнулся:

— Нет. Собственное производство. Можем обеспечить этим товаром весь Печорский бассейн. Из обрывков транспортерной ленты изготовляем. Сделали специальное приспособление — и штампуем. Дешево и надежно. Что же добру пропадать?!

В те времена Мартынов только-только принял шахту «Промышленная», которая долгое время находилась в состоянии полной запущенности. И мне показалось странным, что в тех сложных производственных условиях директор думал о таких мелочах, как использование обрывков транспортерной ленты.

Вникая в детали хозяйственной деятельности Мартынова, я стал понимать, из чего складывалось благополучие шахты и кто его складывал. Большие и малые дела Павел Ефимович делал тихо. Поэтому многим показалось странным, что именно скромного Мартынова заметили и достойно оценили его двадцатилетний труд на Крайнем Севере.

Однажды я позвонил в редакцию республиканской газеты «Красное знамя». В конце разговора ответственный секретарь как-то между прочим сказал:

— Да, старик, с тебя причитается.

— За что?

— За Мартынова. Скажи ему, чтобы колол дырку…

— Орден?

— Да. Вместе с Золотой Звездой. Указ уже заверстан.

Листаю старые блокноты. Отыскиваю интересные цифры. С удовольствием перечитываю записи, сделанные при многочисленных встречах с Мартыновым, рабочими, инженерами, партийными работниками шахты. Записей много. Они и составили повесть, предлагаемую читателю.

В одной из бесед Павел Ефимович сказал мне:

— Другой раз до того умаешься, что бросил бы все и пошел на самую рядовую работу. Трудная это должность — директор. Не каждый для нее подходит, и не каждый на нее согласен пойти. Какие преимущества у директора? Власть? Слава? Но ведь существует и оборотная сторона медали: ответственность, многотрудные заботы. Чем это окупается? Материальными благами? Не очень. Моральным удовлетворением? Как сказать! Сознанием гражданского долга? Желанием отдать все, что можешь, ничего не утаив про запас?.. А что взамен? Рабочий день с восьми утра до десяти вечера. Ночные звонки. Ежедневные тревоги за судьбу плана, за жизнь сотен людей, которые под землей не в бирюльки играют… Быть руководителем — значит, всю жизнь пить настойку полыни.

Запись первая

В городской газете опубликован фельетон, в котором Мартынов «разделан под орех». Директор «Промышленной» обвинен в самоуправстве, даже в самодурстве, в увольнении рабочих без согласия шахтного комитета. Более того, председатель шахткома Болгов подвергся травле и нападкам со стороны зарвавшегося руководителя. Автор фельетона выражает уверенность, что народный суд, куда обратились пострадавшие, восстановит справедливость.

Да, плохо начал Павел Ефимович на новом месте. А я собирался поддержать директора в республиканской газете, рассказать читателям о его нововведениях, о настойчивости и справедливом подходе к людям. Статья уже лежит на столе. Надо отправлять в редакцию. Надо ли?.. Как это будет выглядеть по отношению к коллеге из газеты «Заполярье»? Что подумают читатели? Пожалуй, следует поехать на шахту и терпеливо разобраться во всем. Может быть, мои симпатии к Мартынову ложны. Может быть, он в самом деле узурпатор, а его назначение на должность — ошибка.

Подожду несколько дней, пока Мартынов успокоится…

Но он не успокоился; встретил недружелюбно. Не подал руки, не предложил сесть, — кивнул и продолжал разговор с какой-то женщиной.

— Не могу я оставить его в бригаде. Не могу… — Павел Ефимович вышел из-за стола и стал смотреть в окно. — Из-за наплевательского отношения вашего мужа к своим обязанностям могли погибнуть люди. Он не выполнил распоряжение горного мастера, а пострадать могли десятки горняков.

— Он говорит, что это мелочь, — проговорила сквозь слезы женщина. — Всего одну стойку не поставил…

— Мелочей в нашем деле не бывает, — отрезал директор.

— Но ведь у нас четверо детей… Я не работаю. А вы его на три месяца на нижеоплачиваемую должность. Хотя бы на месяц…

— Я очень сочувствую семье, но изменить свое решение не могу. Тем более, что это не первый случай. Пусть призадумается…

Какое-то седьмое или девятое чувство подсказало мне, что женщина не уйдет так просто, что она бросит последний козырь — вспомнит о фельетоне. И она вспомнила. Лицо ее вдруг стало злым.

— Значит, правильно пропесочили вас в «Заполярке». Да жаль — мало! Надо бы больше. Некоторые по неделям пьянствуют— им ничего. А мой какую-то стойку не поставил…

— Идите, — оказал Мартынов сдержанно. — Разговор закончен.

— Выгоняете?! Прав у вас больно много!

Женщина шла к двери, бранясь на ходу.

Мартынов все так же стоял у окна, видимо, пытаясь отключиться от этого неприятного разговора.

— А я до сих пор считал, что газеты и журналы существуют для того, чтобы помогать производству, — сказал он наконец с тяжелым вздохом и сел на свое место.

— У меня на этот счет нет никаких сомнений, — ответил я. — Но бывают недоразумения. Ошибки, наконец. Журналисты тоже могут ошибаться.

— Пять процентов правды, а там шпарь, что душа подскажет?

— Нет, Павел Ефимович. Правда должна быть стопроцентной.

Если случаются какие-то издержки, то они остаются на совести газетчика. Это тяжелый груз. Если вы считаете, что факты искажены, то можно обжаловать. Даже подать в суд.

— Все факты правильны, — ответил Мартынов. — И я не сомневаюсь, что народный суд восстановит уволенных. Я знал об этом, когда подписывал приказ. И подписал. Сознательно нарушил трудовое законодательство, не посчитался с шахтным комитетом. Но ведь кроме народного суда, существует еще суд совести. На этот суд не все согласны отдать себя, когда речь идет об их собственном благополучии.

— Но нельзя же так сразу, под корень, — возразил я.

— Согласен. Нельзя вообще. Но в конкретной обстановке можно. И нужно! В конце концов, здесь не детский сад. И когда составляются планы производства, то никто не предусматривает издержек на недобросовестность исполнителей этих планов. Все рассчитано на идеальный случай. И так должно быть. Один не поставил стойку — завалилась лава. Второй не залил масла в буксу — сгорел двигатель. Третий напился и уснул в вагонетке — его завалили породой. Пятый посчитал возможным подраться с начальником участка только на том основании, что накануне они пили водку в одной компании. Шестой завтра придет и сунет зуботычину директору…

— Мне кажется, вы сгущаете краски, Павел Ефимович.

— Нет, не сгущаю. Люди разболтались окончательно. Я бы хотел знать ваше отношение к человеку, который забыл или не захотел заправить горючим самолет и тем самым подверг смертельной опасности десятки людей. Надо судить такого мерзавца или же воспитывать его? Мол, плохо ты поступил, Вася, в следующий раз так не делай. Я, например, не вижу существенного различия между этим самым Васей-заправщиком и крепильщиком, который поленился поставить необходимую стойку.

Заглянула секретарша:

— Павел Ефимович. Хасамутдинов просится к вам. Пустить его? Фамилия показалась мне знакомой.

— Пусть войдет, если просится, — сказал Мартынов.

Невысокого роста крепыш с лицом монгольского типа нерешительно переступил порог кабинета и остался стоять у двери, глядя в пол виноватыми глазами.

— Что скажешь? — спросил директор после долгого молчания.

Посетитель мельком бросил взгляд в мою сторону, сказал:

— Меня суд восстановил…

— Очень плохо, что восстановил.

— Разве я плохой рабочий?

— Хороший, — ответил директор.

— Тогда зачем увольнял?

— Считаешь себя правым?

— Не считаю. Виноват. Но закон на моей стороне…

— Закон — на твоей. Но лучше скажи, как дальше будем работать?

— Говорить не буду. Сам увидишь. — Он постоял немного молча и вышел. Мартынов сложил в стол бумаги.

— Прошу прощения. Уезжаю в шахту…

— Можно с вами, Павел Ефимович?

Директор неопределенно пожал плечами.

— Подобрать материал для очередного выступления? Для этого ездить не надо. Могу сказать вам в кабинете, что под землей пока полный кавардак. Думаю, этого достаточно, чтобы газета помогла шахте. — На слове «помогла» он сделал ироническое ударение и глянул на меня неожиданно устало и обиженно.

— Все же я поеду.

— Не пусти вас, опять окажешься плохим. Езжайте…

В проходческом забое одиноко стучал топор.

— Кипит работа, — иронически бросил Мартынов.

Трое проходчиков сидели на куче породы и громко спорили о чем-то. Четвертый неторопливо отесывал сосновую стойку. В глубине забоя стоял проходческий комбайн, уныло опустив свою колючую голову на длинной шее.

— Кто председатель? — спросил Павел Ефимович. — Кто выступает? Кто слушает?

— Все слушаем, как порода шелестит, — сообщил один из проходчиков. В полутьме нельзя было разглядеть его лица.

— А где бригадир?

— Спросите, товарищ директор, что-нибудь полегче, — отозвался тот, что тесал стойку. Он с силой воткнул в нее топор, подошел и стал рядом с Мартыновым. Это был большой широкоплечий человек, с усталым, перепачканным угольной пылью лицом, на котором выделялись белки больших глаз. — Бригадир ушел за лесом. Аж на-гора пошел. Сами видите, в хозяйстве одна стойка осталась. А незакрепленного пространства — пять метров. Того и гляди, гуркнет. Вот и загораем.

Мартынов присел рядом с рабочими на куче породы, спросил:

— Давно ушел бригадир?

— Часа два. Пять километров туда, пять обратно. К концу смены явится, — язвительно проговорил кто-то за его спиной. — Ну, добудем десять лесин. Поставим три рамы. А дальше опять посидим да потолкуем, а крепить придется… — И он беззастенчиво выругался.

— На шахте остался один ствол, — напомнил Мартынов. — Еще не успели отработать график выдачи угля и спуска материалов.

— Плохому танцору… — вздохнул один из проходчиков. — Старая песня. Поете ее не первый день.

— Ладно, — сказал директор, сдерживая раздражение. — Эти прибаутки мы знаем давно. У кого есть дельные предложения? Говорите, как бы вы стали поправлять дело? А то все умные, когда хорошо, когда премии и знамена. А когда плохо—> виноваты одни начальники.

Наступила тишина. Только слышались потрескивание и шуршание пород да монотонные удары капели о почву.

— Что, предложений нет? Так и запишем. — Мартынов поднялся. — Болтать все здоровы, а когда надо подумать, рогом пошевелить — в кусты.

— Вы бы почистили лесоспускную скважину. Вот и были бы мы с лесом, — громко крикнул нам вслед один из проходчиков. — Такие гроши угрохали на эту дырку, а потом затрамбовали бревнами…

— Вот это уже дело. Скважину будем восстанавливать. Но ведь за день ее в порядок не приведешь. Нужно договариваться с буровиками. А у них свой план. Может, у вас есть знакомые ребята? Обещаю хорошо заплатить.

— Чего там искать? — сказал тот, что тесал лесину. — Вон Валька лет десять буравил тундру. Договаривайтесь с ним. Слышь, Валь, договаривайся с начальником. — И он ткнул рукой в одного из проходчиков.

— Аккордный наряд — и все будет по науке, — отозвался тот.

— Согласен, — сказал Мартынов. — Зайди после смены. Договоримся.

— Только так, чтобы деньги на бочку, — поставил условие бывший буровик. — Я тебе эту скважину за пять дней расшурую.

— Хоть за день, хоть за час, — сказал директор, не веря, что за пять дней можно восстановить лесоспускную скважину.

Пятикилометровый путь от дальнего участка до ствола прошли молча. Мартынов шагал широко, шурша брезентовой робой. Я с непривычки едва поспевал за ним. Выехали на-гора и направились в баню.

— Вот тебе и суп с фрикадельками, — сказал Мартынов, с трудом стягивая резиновые сапоги. За долгий день в шахте портянки отсырели, сапоги не хотели сниматься. Видимо, директор решил, что этот день нас достаточно сблизил, и потому он перешел на «ты». Павел Ефимович уже сидел на лавке, обнаженный до пояса, и задумчиво водил рукой по груди. Потом встал под душ и пустил мощную струю.

— Не жалеете, Павел Ефимович, что сели в директорское кресло?

— Чего теперь жалеть? Теперь надо вкалывать, — ответил он, отфыркиваясь.

Мы долго и с наслаждением мылись. Потом сидели в удобных креслах, курили.

— Пива хочешь? — спросил Мартынов. Он приподнялся, щелкнул замком холодильника. Там стояло десятка два бутылок с пивом. Так было заведено прежними руководителями, и Павел Ефимович решил эту традицию не менять. Что в этом крамольного? После трудного дня в шахте пиво вещь незаменимая.

В приемной Мартынова дожидался проходчик. Он был розовым и свежим после бани. Клетчатая ковбойка — нараспашку.

— Я насчет скважины, — сказал он, поднимаясь навстречу директору.

Павел Ефимович внимательно посмотрел на него:

— В забое ты показался — мне каким-то другим. Несерьезным показался. Думал, не придешь.

— А я и есть несерьезный, — согласился рабочий. — Был бы серьезный, давно бы сбежал на другую шахту, где люди деньги зарабатывают. А у нас, товарищ директор, частенько получки не хватает, чтобы расплатиться за аванс.

— У тебя что — большая семья? — поинтересовался Мартынов.

— Сам-один. Плачу «южные». («Южными» горняки называли алименты).

— Ушел или от тебя ушли?

— Когда в тундре работал, жена спуталась с другим.

— Пил, наверное?

— Было маленько…

— А теперь как?

Валька пожал округлыми плечами:

— Не на что, товарищ директор. Вот сорву у вас халтуру — погудим с ребятами. Один я не могу. Совесть не позволяет.

— И сколько же ты мыслишь сорвать? — прищурил глаз Мартынов.

— Думаю, тыщонку. Что, много?

— Не знаю. Может, много. А может, мало. Надо посмотреть по нормам.

— По нормам работать не стану, — решительно заявил буровик. — По нормам можно месяц резину тянуть. Без норм сделаю быстро.

Мартынов молчал.

— Думаешь, много луплю? — продолжал торговаться Валька. — Считай сам: троих помощников мне надо? Надо! Неделю, не меньше, проплюхаемся. И не по семь часов. По пятнадцать! Это значит, не четверо, а восемь человек будут работать. Цельная бригада. Восемь помножь на неделю — пятьдесят шесть выходов. Теперь тыщу подели на пятьдесят шесть — получится полтора червонца упряжка. Много разве? Без всяких северных…

— А ты математик, — сказал директор.

— Теперь тупых нет.

— Но все же наряд надо составить, — настаивал Павел Ефимович. — Все должно быть законно.

— Пиши, что хочешь, — бросил проходчик, — но мне чистыми тысяча. Без всяких алиментов и вычетов. И сразу после работы. А не желаешь — позовешь людей из буровой конторы, они с вас тысяч пять возьмут по нормам, а то и все десять. Одних накладных расходов накрутят двести процентов. А я — без накладных.

— Договорились. Но помни, твои товарищи сидят в забое без леса. Чем быстрее пустим скважину, тем лучше для них и для тебя тоже…

Утром следующего дня мы с Мартыновым зашли на лесной склад. У скважины кипела работа. Был установлен копер — три бревна с двумя балками и канатами.

Чуть в сторонке были свалены штанги, молотки, всевозможные ключи и зажимы, какие-то приспособления.

— Где ты добыл все это? — поинтересовался директор, здороваясь.

— Мой вопрос! — живо ответил буровик. Он был возбужден и сосредоточен, глаза увлеченно горели. Он так красиво и быстро работал, что Павел Ефимович невольно им залюбовался.

— Вась, мотнись в мехцех, принеси солидольчика. Шестерни надо смазать.

Маленький Васька, немолодой человек с морщинистым лицом и оттопыренными ушами, взял консервную банку и пошел исполнять приказание.

— Где отыскал такого Поддубного? — спросил Мартынов. Тот рассмеялся:

— Для этого дела лучшего кадра не сыщешь. Тут дурная сила не нужна. А в скважину не вдруг протиснешься.

— А ты собираешься спускаться в скважину? — удивился директор.

— Не я, Васька полезет. Он по таким вопросам большой мастер. У него и права на это дело имеются. Не переживай, будет все по науке!

— Ты же говорил, что надо троих помощников, а взял одного. Справишься?

— Мой вопрос! — отрезал буровик и понимающе улыбнулся. — Боишься, что много заработаю? Не боись! Шахта не обеднеет…

В течение дня и на следующий день Павел Ефимович несколько раз подходил к окну своего кабинета и наблюдал за работой буровиков. Он видел, как «главный подрядчик» осторожно вертел ручку лебедки, спуская своего напарника в скважину. Через несколько минут Васькина голова вынырнула на-гора, а затем они вдвоем вытаскивали на поверхность очередное бревно. Да, скважина была затрамбована основательно.

И не только скважина. Все хозяйство вспомогательных служб можно было смело демонстрировать как неповторимый образец бесхозяйственности и запущенности. Тысячи кубометров крепежного леса были хаотически свалены в том месте, где, по мнению бывших руководителей шахты значился лесной склад. На самом деле это была свалка машин и оборудования, металлических стоек и моторов, кирпича и сборного железобетона, извести и гравия, труб, досок, шпал, запасных частей, ящиков с метизами — всего, что поступало на шахту по железнодорожной ветке, служившей единственным просветом, по которому можно было пройти и увидеть эти беспорядочные нагромождения ценностей, брошенных под дождем и снегом.

Воскресный день выдался прохладным и солнечным. На лесной склад прибывал народ. Рабочие шли во главе со своими начальниками. В полном составе явились служащие. Новенькие робы, выданные им специально для такого случая, неуклюже топорщились. Оркестр разместился на погрузочной эстакаде и наяривал марши. Подошли два трактора с трелевочными приспособлениями: им предстояло растаскивать горы леса и помогать людям извлекать из-под этих завалов оборудование.

Руководили воскресником Мартынов и парторг Першиков. Они (Собрали пятиминутное совещание начальников участков и служб.

— Кто еще в этом году не был в отпуске? Прошу поднять руки, — предложил директор без всяких вступлений.

Руки подняли почти все.

— Так вот, дорога в отпуск лежит через лесной склад. Положение на шахте вам известно. Все виноваты в этой запущенности, поэтому все должны за нее отвечать и побыстрее наводить порядок. — Павел Ефимович развернул лист ватмана, где была начерчена территория склада, разделенная на районы и закрашенная в разные цвета. — Здесь написано все каждому участку. Делайте, когда найдете нужным. Срок — один месяц. — Он помолчал, глядя, какое впечатление это произвело на собравшихся, и Добавил: — Я знаю, что это не совсем законно. Но иначе поступить не могу. Никакими другими силами такой объем работ нам не поднять. Кто не согласен, может обжаловать мои действия. Я за демократию, за критику руководителей. Но в данном случае я считаю себя правым…

Начался воскресник. Несколько сот человек с жаром взялись за дело. Гремел оркестр, музыканты добросовестно воодушевляли работающих.

К концу дня Мартынов пошел к лесоспускной скважине. Он шел и думал о том, что эта простая дырка, когда-то разумно пробуренная с поверхности на второй горизонт, могла сейчас круто повернуть дело. При одном вертикальном стволе доставка в шахту крепежного леса была тем неумолимым и обидным тормозом, который держал проходчиков и добытчиков, не давал развернуть в полную силу проведение подготовительных и очистных работ.

Буровики сидели на извлеченных из скважин бревнах и курили. Рабочие были перемазаны грязью.

— Умаялись? — спросил директор.

— Маленько есть, — ответил Василий и повертел в уголке губ замусоленный окурок.

— Надо вам взять еще людей, — настоятельно посоветовал Павел Ефимович. — А так прохлюпаетесь до второго пришествия. Видимо, скважина забита до самого низу…

Рабочие странно переглянулись и ничего не ответили.

— Сидим вот и маракуем, — проговорил, наконец, Валька раздумчиво. — Идти к вам или не идти…

— Если по делу, почему же не идти? Случилось что-нибудь?

— А чего случится. Все по науке! Хотели, товарищ директор, просить у вас деньжат. Как-никак, воскресенье сегодня…

— Мы же договорились, что никаких авансов, — напомнил Мартынов.

— А мы не за авансом. За расчетом.

— Шутите! — Павел Ефимович торопливо подошел к скважине и заглянул в нее, но ничего не увидел: дальше пяти метров в трубе было темно.

Тогда буровики поднялись, подтащили к скважине стойку, поставили ее «на попа» и бросили вниз. Через несколько секунд донесся сигнальный звонок: стойка ударилась о почву второго шахтного горизонта.

— Наш вопрос! — гордо выпалил Валька и победоносно посмотрел на директора: мол, знай наших.

Мартынову хотелось обнять и расцеловать этого усталого человека, но он сдержал чувства, сказал:

— Молодцы! Вы сделали великое дело для шахты! Пойдемте искать бухгалтера и кассира.

По дороге в свой кабинет Павел Ефимович заглянул к парторгу. Першиков переодевался за шкафом.

— Хочешь, Николай Степанович, убью тебя наповал? — предложил он, усаживаясь на край стола.

— Валяй, — согласился парторг. — Только дай застегнуть брюки.

— Скважина работает!

— Сказки венского леса.

— Буровики сидят у меня в приемной. Пришли за расчетом.

— И что ты собираешься делать?

— Платить.

— За три дня — тысячу?

— Но ведь каждый день мы теряем десятки тысяч от простоев…

— Посадят, — спокойно сказал парторг, — Завтра станет известно в народном контроле… Ты хоть скажи трудовикам, чтобы какой-нибудь липовый табель написали недели на три.

— Не бойся, в напарники тебя не возьму, — сказал Мартынов и вышел.

Бухгалтер уже ждал его у двери и прошел за ним в кабинет вместе с рабочими.

— Надо людям деньги заплатить по аккордному наряду. Я подписал, — сказал директор.

Высокий мужчина с совершенно седой головой и красивыми голубыми глазами, больше похожий на актера, чем на бухгалтера, вопросительно поднял густые брови.

— Там же большая сумма, — тихо напомнил он.

— Да. Большая. Люди закончили работу досрочно. Надо платить.

Бухгалтер молчал.

— Я подписал документ и буду нести за это ответственность, — решительно сказал Мартынов.

— Я думаю о другом, — проговорил бухгалтер. — В кассе нет ни гроша. На счету — тоже. Вы же знаете, что у нас просрочка в банке. Не представляю, чем будем платить аванс пятнадцатого числа.

Мартынов потер ладонью лоб, посидел молча.

— Ладно, вы свободны. — Павел Ефимович подождал, пока за бухгалтером закрылась дверь, и поднялся. — Не дают в этой кассе, найдем другую. — Он позвонил в гараж и вызвал машину — Поедете со мной или здесь подождете?

— Поедем, если не зря, — согласился Валька.

Они сели в «газик» и поехали в шахтерский поселок. Возле почтового отделения Мартынов приказал шоферу остановиться.

Через несколько минут Павел Ефимович возвратился и протянул буровику пачку купюр.

— Пересчитай. Здесь тысяча.

— Вы что, товарищ директор? — не очень настойчиво протестовал Валька. — Ваши личные не возьму. С книжки сняли?!

— Это не имеет значения. Я обещал. Договор дороже денег. Бери! Я не дарю тебе, а просто одалживаю шахте. У нее сейчас нет. Понимаешь? Нет!

— Если так, тогда ладно, — согласился буровик. Взял деньги, небрежно сунул их в карман и вышел из машины. Следом за ним выскочил Василий.

В понедельник буровик на смену не явился. Не было его во вторник и среду. В забоях, куда валом шел лес, горняки посмеивались, благодарили Вальку и говорили, что человек сделал доброе дело, сорвал хороший куш и пусть теперь погуляет в ресторане.

Вечером в четверг прогульщик ввалился в кабинет директора. Он был в новом костюме, модной куртке и новеньких, но очень грязных ботинках. Человек плохо держался на ногах. Он прислонился к косяку двери.

— Я скотина? Я человек… и у меня есть совесть! Думал, последний человек Валька? Ограбил директора… Я больше работать здесь не могу. Уеду к чертовой матери! Уеду! Мой вопрос. Подпиши заявление. — Шатаясь, он подошел к столу, с трудом достал из кармана мятую бумажку и положил ее перед директором.

— Не пожалеешь? — спросил Павел Ефимович.

— Может, пожалею… Но я не могу, директор, смотреть тебе в глаза. Пиши!

Мартынов посидел молча, слушая, как тяжело сопел Валька над его ухом, потом написал в уголке заявления резолюцию.

— Прости, директор. Будь здоров! — Валька вышел из кабинета и направился в отдел кадров.

— Что, увольняешься, значит? — спросил кадровик, прочитав заявление.

— М-мой вопрос! Увольняюсь… Когда за расчетом?

— Придешь завтра. Но только трезвым. Пьяному расчета не дам.

На следующий день он пришел в отдел кадров помятый, поникший и трезвый. Потоптался у высокой стойки, спросил:

— Что там, готово?

— Ты о чем?

— Расчет!

Кадровик достал из папки заявление и протянул его заявителю. Тот развернул бумажку и в уголке прочитал резолюцию: «Иди проспись».

Мы стояли с Мартыновым в фойе Дворца культуры и о чем-то беседовали. Был День шахтера — самый большой праздник на нашей студеной земле. Горняки приходили во Дворец целыми семьями. Павел Ефимович едва успевал отвечать на приветствия и пожимать руки знакомым. Вдруг к нам подошел мужчина с улыбчивым лицом и очень знакомыми глазами. Рядом с ним стояла низенькая женщина и держала за руку мальчика лет шести.

— С праздником вас, Павел Ефимович, — сказал мужчина. — Приглашаю в буфет на бутылку шампанского. Надо обмыть.

И он бережно притронулся к лацкану пиджака, где сияла новенькая «Шахтерская слава».

— Доволен? — спросил директор.

— Еще бы! — ответила за него жена. — В прежние времена неделю бы обмывал…

— Мой вопрос, — проговорил горняк.

Запись вторая

Однажды я решил провести день с Мартыновым. Хотелось посмотреть, куда уходит рабочее время директора, как он расходует свою энергию, какими делами занимается, о чем говорит с людьми…

Я приехал на «Промышленную» рано утром, вошел в кабинет.

— Можно, Павел Ефимович, посидеть у вас денек?

— Как? — удивился директор. — Сутра до вечера? Без дела? — Ему показалось странным, что человек может просидеть целый день без видимых занятий.

— Просто мне интересно. Устроюсь в уголке, а вы не обращайте на меня внимания, не стесняйтесь.

— Сиди, если времени не жалко. А стесняться мне тебя нечего. Я не барышня, ты не жених…

Мартынов прислушался. На потолке были установлены два ряда люминесцентных ламп, и какая-то из них противно гудела: барахлил дроссель. Павел Ефимович позвонил, вызвал к себе энергетика шахты:

— Послушай, — сказал он вошедшему молодому человеку, — ты часто бываешь у меня в кабинете?

— Каждый день. На планерках.

— И ничего не замечаешь? Нет? Тогда посиди здесь. Поработай за меня. А мы пойдем с товарищем прогуляемся. — Директор взял энергетика за плечи, усадил в свое кресло. Потом кивнул мне, и мы вышли в коридор. — Пойдем. Сейчас как раз утренний наряд.

В нарядной девятого участка было шумно. Человек пятнадцать горняков о чем-то дружно спорили.

— Ну вот, Павел Ефимович, хорошо, что вы пришли. А то я сейчас собирался к вам, — раздраженно выпалил парень, который несколько секунд назад что-то доказывал сидящему за столом начальнику участка.

— А я тебя не узнал, — насмешливо проговорил Мартынов.

— Почему не узнали?

— Усы и бороду ты сбрил, стал совсем другим человеком.

— На охоте мешают, — улыбнулся горняк, остывая от недавнего возбуждения.

— Усы примерзают к курку, получается осечка, — вставил кто-то из сидящих.

Посмеялись.

— Так по какому вопросу ты собирался ко мне?

— Хотел раз и навсегда решить вопрос относительно механика, — с жаром выпалил горняк. — Надо, чтобы механик всегда был под рукой!

— Так ты ж сам комбайнер. Зачем еще механик?

— А затем, что полетит какая-нибудь ерундовинка — и бригада простаивает часами, пока бегают за механиком.

— Да, плохо… У тебя ведь, кажется, автомобиль есть? — вспомнил директор.

— Есть.

— И много наездил?

— Порядочно. Сорок две тысячи…

— И все время возишь с собой механика? Или сам меняешь скаты и подкручиваешь болты?

— Так то машина!

— Комбайн, значит, не машина? Рентгеновский аппарат? Межконтинентальная ракета? Так-так… Между прочим, в должностной инструкции твоя должность называется «комбайнер-механик». И деньги ты получаешь согласно этой записи.

Горняк молчал.

— Так ты машинист комбайна или наездник? — наступал Мартынов. — Есть необходимость идти ко мне по вопросу механика? Или послать тебя в учебный пункт на переэкзаменовку?

— Пожалуй, не стоит…

Директор внимательным взглядом обвел присутствующих, тихо и мягко сказал:

— Не забывайте, что вы теперь не просто горнорабочие. Вы— машинисты механизированных крепей, машинисты комбайнов. А уж если присвоено вам это звание, то и занимайтесь машинами. О няньках забудьте. Навсегда! Есть еще вопросы?

Вопросов не было.

Председатель товарищеского суда, старый рабочий Петр Яковлевич Чехлань, величественно восседал на председательском месте и говорил:

— Пиши, пиши, милок… Умел глотать «косорыловку» и прогуливать из-за этой пакости, умей и отвечать перед товарищами за свои негодные действия. Пиши…

Невысокого роста мужичок с красным и потным лицом, с глубоко спрятанными виноватыми глазами поминутно утирал пот со лба. Перед ним лежала «Книга прогульщиков», куда он в качестве первичной меры взыскания обязан был собственноручно написать свое обещание не прогуливать и не пить.

— Кого ждешь? — настаивал председатель товарищеского суда. — Если директора шахты, то он уже здесь.

Рабочий повернулся, увидел Мартынова, стоящего у двери, смутился еще больше и низко опустил голову.

— Совесть, видимо, не совсем потерял, — заметил Павел Ефимович. — Я думаю, что из него еще получится человек.

— Но это, мы надеемся, в будущем, — вставил председатель. — А потому напиши нам свое обещание, чтобы при следующей встрече, если она случится, ты смог бы нам его прочитать во всеуслышание и не говорить, что к тебе придираются…

— Не знаю я, что писать, — тихо проговорил подсудимый.

Петр Яковлевич встал, прошелся по комнате. Начал диктовать:

— Я, такой-то, работаю там-то, в качестве того-то, совершил злостный прогул в течение трех дней по причине чрезмерного и неоднократного злоупотребления спиртными напитками в недозволенное время и в недозволенных размерах… А дальше напишешь, что ты нам обещаешь, как мы должны будем поступить с тобой в том случае, если подобное нарушение повторится. Короче говоря, что напишешь сегодня, то и сделаем с тобой в следующий раз…

Павел Ефимович улыбнулся и вышел. Он знал почти наверняка, что следующего раза у этого парня не будет. За него крепко взялся товарищеский суд. От приговора этого суда никто еще не уходил, и никто еще не обижался на несправедливость решений, помогающих людям жить трезвой, интересной и честной жизнью…

Когда мы возвратились в кабинет, энергетик стоял на стремянке под потолком й менял дроссель в одной из ламп.

— Ну вот, — сказал директор. — Совсем другое дело. А то устроил ты мне пытку электрошумом… А сколько таких ламп на шахте?..

Помощник начальника пятого участка протянул директору требование на получение материалов. Павел Ефимович прочитал, написал резолюцию в уголке и отдал бумажку посетителю.

Тот направился к двери, на ходу читая резолюцию. Остановился, спросил:

— Вы что, шутите, Павел Ефимович?

— Нет, не шучу.

— Что это вы написали?

— А ты прочитай, чтобы посторонний человек знал.

— «Мехцех. Отпустить два гвоздодера. Мартынов».

— А вот теперь объясни мне, зачем тебе ящик… Ящик гвоздей! Собираешься новый дом построить?

— Нет. Но ведь в лаве надо кое-что прибить.

— Два дня назад был я у вас в лаве. Видел, сколько вы наколотили гвоздей там, где им и быть-то не положено по технике безопасности. Поэтому и написал, чтобы выдали тебе парочку гвоздодеров…

Посетитель помялся, согласился с директором и ушел.

— Еще совсем недавно шахта расходовала в год до трех тонн гвоздей, — пояснил Мартынов. — Меня это поразило. Проверил. И оказалось, что это просто вредное излишество. Привыкли брать ящик, когда нужна горсть. Горсть используют, а остальное бросят в выработке и завалят породой. Кажется, копеечное дел о— гвоздь. Но когда три тонны, то это уже не копейки. Теперь мы расходуем 300 килограммов в год. Хватает. Гвозди — это металл.

Поскольку разговор зашел о металле, то я тут же приведу еще одну запись из самого свежего блокнота.

Общешахтное собрание. На трибуне Мартынов.

— Я хотел обратить ваше внимание на то, что у нас по-прежнему преступно относятся к металлу. Представьте себе такую фантастическую картину: весь ненужный металл, который годами валяется и пропадает в шахте, вдруг по собственной инициативе пробил земную толщу и выполз на поверхность. Скажите, смогли бы мы нормально ходить на работу?

Голос из зала: — Надо было бы вызывать спасательную технику, чтобы расчистила проезды…

Второй голос: — Весь комбинат выполнил бы годовой план по отгрузке металлолома. (Смех в зале).

Мартынов: — А ведь смеемся мы сами над собой. У нас на шахте полторы тысячи рабочих, и если бы каждый, возвращаясь после смены, прихватил по пути только один килограмм металла и оставил его у ствола, то мы бы выдавали ежедневно полторы тонны. Теперь умножайте эти тонны на 25 и на 12…

Павел Ефимович очень любил приводить цифровые сравнения. Они кажутся мне выстрелами, сражающими наповал.

Дверь приоткрылась, и в ней показалась лысая голова заведующего кондвором Якова Голыча. Шахта еще содержит лошадок Для всевозможных мелких работ, для подвозки различных грузов в те места, куда долгой и снежной зимой не всегда возможно пробраться машине и колесному трактору.

— Мне только накладную подписать, — проговорил Яков, показывая бумажку. — Боюсь, как бы мясо не испортилось…

— Заходи, если боишься. Сколько свиней забил?

— Пять штук пока. Общий вес килограммов шестьсот.

— Это хорошо, — улыбнулся Павел Ефимович. — Дней на пятнадцать хватит для столовой.

— Должно хватить…

— Сколько голов осталось?

— Двенадцать взрослых и четырнадцать сосунков…

Мартынов подписал накладную.

Еще совсем недавно из горняцкой столовой выбрасывали ежедневно сотни килограммов отходов или отдавали их бесплатно частным лицам, которые выращивали свиней и продавали шахте мясо втридорога. Мартынов решил завести маленькую свиноферму на кондворе. И вот первые результаты.

Конечно, это не главное, но ведь и немаловажное для шахты дело. Во-первых, до конца используются продукты, во-вторых, шахтеры, получая дешевые и качественные обеды, чувствуют постоянную заботу со стороны руководителей, да и на бюджете это как-то сказывается…

Запись третья

Сенсационная шапка во весь разворот городской газеты:

«НОВЫЙ РЕКОРД ПЕЧОРСКОГО УГОЛЬНОГО БАССЕЙНА.

Республику облетела радостная весть: коллектив добычного участка № 4 шахты „Промышленная“ в июле текущего года комбайном ЛГД-2 добыл 25690 тонн угля. Такой высокой производительности этого типа комбайна еще не знали горняки нашего бассейна…»

Митинг состоялся прямо у ствола. Бригаду Ивана Буковея забросали цветами. Гремел оркестр, говорили речи. Мартынов сказал несколько слов:

— Товарищи, никакой это не рекорд. Просто мы показали, на что способна нынешняя техника. И в этом — вся ценность сегодняшнего торжества…

Запись четвертая

Год был трудным. Очень трудным. В последнем году пятилетки горняки «Промышленной» работали на высоких скоростях, выжали, казалось, все возможное.

Когда Мартынов принял шахту, в ведомости на получение зарплаты расписывались 2700 человек. Эти люди добывали ежесуточно 2500 тонн угля. Вернее, у них был такой план, но они справлялись с ним редко.

Теперь списочный состав работников шахты сократился до 1600 человек, а суточная добыча возросла до 3500 тонн при проектной мощности предприятия три тысячи. Проделав несколько простейших арифметических действий, нетрудно подсчитать, насколько возросла производительность труда горняков и насколько снизилась себестоимость угля.

Но, поднявшись на такую гору, надо суметь на ней закрепиться. Это сложно. Сильно подызносился и требовал капитального ремонта механизированный комплекс на 12-м участке. А ведь на его долю приходится треть добычи предприятия. Восьмой участок попал в сложные геологические условия. На четвертом не хватало свежего воздуха, надо было срочно проходить дополнительные вентиляционные выработки. Это дело долгое, Нужны многие недели и месяцы.

Мартынов поехал в комбинат просить новый комплекс.

— И не жди. Не будет, — сказал начальник комбината, протягивая Павлу Ефимовичу свеженькую министерскую телеграмму, в которой сообщалось, что комбинату «Воркутауголь» отказано в поставке четырех комплексов, предусмотренных планом. — Выкручивайся своими силами. На снижение добычи не рассчитывай. Дополнительное задание — возможно.

Пришлось «выкручиваться своими силами». В механической мастерской шахты создали бригаду по ремонту гидравлических крепей. Непривычное дело, требующее высокой точности и специальных приспособлений. Организовали скоростную проходку горных выработок. Пересмотрели транспортную цепочку…

В конце лета Павел Ефимович решил поехать на юг отдохнуть. Через три недели его отозвали из отпуска. Шахта начала «минусовать» — недодавать уголь.

Он приехал, и шахта с трудом выполнила план до конца года. Но еще предстояло выполнить коллективные обязательства. Последний месяц года оказался чрезвычайно напряженным.

А тут еще «заговорила» старая язва. Она всегда начинает действовать при больших перегрузках. Как-то утром забежал к лечащему врачу. Та глянула на своего подопечного и предложила немедленно ложиться в больницу.

— Только не сейчас, — возразил Мартынов. — Через недельку. Согласен три раза в день ездить на уколы, глотать самые горькие пилюли. Но ложиться в больницу — не могу!

Он ежедневно спускался в шахту, прихватив коробку с таблетками….

29 декабря шахта выполнила государственный план и обязательства. Павел Ефимович с трудом поднялся на-гора и понял, что это было тем пределом, какой он мог выдержать.

Утром приехал врач. Увидев его, Мартынов поднялся с постели и, натянув пижаму, ушел в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собою дверь.

— Что с тобой? — заволновалась Антонина Ивановна. — Врач приехал!

— Ничего. Потом объясню. Пусть уйдет.

Антонина Ивановна заволновалась и стала звонить в поликлинику. Лечащий врач осмотрела больного: помимо обострения язвы обнаружила воспаление легких…

Через несколько дней, когда Мартынову стало легче и он попросил перенести в спальню телевизор, поскольку программа обещала хоккейный матч (хоккей — семейная страсть Мартыновых), Антонина Ивановна осторожно спросила:

— Павел, ты не помнишь, что выставил молодого доктора? Он сказал, что напишет на тебя жалобу за «ложный вызов».

— Пусть пишет. А я пойду в горздрав и скажу, чтобы его лишили диплома. Нельзя таким людям доверять человеческие жизни.

— Объясни, в чем дело…

Мартынов облизал пересыхающие губы.

— Полгода назад в лаве пострадал человек. От забоя отвалилось несколько тонн угля, горняку привалило ноги. В одну минуту завал не разберешь. А человек в сознании, кричит, просит о помощи. Ему надо срочно дать наркоз, чтобы не чувствовал боли, не погиб от шока. Вызвали «скорую». Через несколько минут приехал этот самый, с позволения сказать, доктор. Я дожидался его у ствола, приготовил спецовку, чтобы не тратить времени и сразу нырнуть с ним в шахту. А он посылает сестру, девчушку. Я возмутился, напомнил, что под землей погибает человек, ему нужна квалифицированная врачебная помощь. И что же ты думаешь!? Этот негодяй без тени стеснения заявляет: «В мои обязанности спуск в шахту не входит. Выдадите пострадавшего на-гора — будем помогать. Я даже самолетами не летаю. У меня маленький ребенок…» Хотелось набить ему морду. Теперь отвечай: врач он или подонок?

Антонина Ивановна присела на край кровати, погладила руку мужа, тихо сказала:

— Успокойся. Тебе нельзя нервничать. Какой, по-твоему, сегодня будет счет? Я думаю: три один в пользу «Динамо».

Запись пятая

Совет молодых специалистов шахты решил провести тематический вечер «Поговорим о нашей жизни». Начинающие инженеры и техники попросили директора сделать доклад о настоящем и будущем предприятия.

В конце рабочего дня два десятка человек с новенькими значками на лацканах пиджаков заполнили кабинет Мартынова.

— Павел Ефимович, первым вопросом повестки дня — ваш доклад, — напомнил председатель совета.

— Доклада не будет, — ответил Мартынов. — Когда я говорю с людьми, то ощущаю потребность смотреть им в лица, а не в бумажку. Так что потолкуем с глазу на глаз. Ваши вопросы — мои ответы. Хотите — можно наоборот.

— Первый вариант подходит больше, — торопливо проговорил кто-то из ребят.

— Тогда давайте по первому. Я готов.

ВОПРОС. На многих шахтах увлекаются рекордами. Почему у нас никогда не организуют скоростную проходку или повышенную добычу из лавы? Как вы относитесь к рекордам?

— Отрицательно! Это всегда напоминает мне известную песенку о бегуне на короткую дистанцию, которого заставили бежать на длинную. Как там: «Пробежал всего два круга и упал. А жалко…». Рекорды имели смысл, когда уголь добывался отбойным молотком и рекордная добыча могла быть получена за счет энтузиазма рабочих, их физической выносливости и сноровки. Короче говоря, по нехитрой формуле «бери побольше, кидай подальше». Сегодня эта формула умерла, поскольку берет много и кидает далеко не человеческая рука, а машина. Огромные возможности современных горных машин уже ни у кого не вызывают сомнения. Многократно доказано, что одним механизированным комплексом бригада из сорока человек может добывать в сутки четыре и даже пять тысяч тонн угля. Вдумайтесь в эти цифры. Это ведь суточная производительность крупной шахты! Но я пока не слышал, чтобы в угольной промышленности страны какая-нибудь бригада имела такую стабильную нагрузку на комплекс. Почему? Да потому, что концертный рояль не может нормально звучать в комнате в пять квадратных метров. Ему нужен простор! Для этого необходимо убрать в квартире перегородки, передвинуть всю мебель… Однако же внести в комнату рояль легче, нежели реконструировать всю квартиру. Создать самую мощную горную машину легче, чем реконструировать шахту.

ВОПРОС: Мы часто называем вещи чужими именами. Выдаем за неиспользованные резервы то, что надо отнести к бесхозяйственности. Ведь знаем, например, что комплексом можно добывать в смену тысячу тонн угля, а добываем в лучшем случае пятьсот. Разве это резерв? Это ведь не освоенная проектная мощность машины. Вот если бы мы дали ею больше того, что предусмотрели конструкторы, тогда дело другое. Тогда можно было бы сказать, что использован скрытый резерв…

— Согласен. Могу сказать, что почти каждая, даже самая никудышная бригада может стать рекордсменкой, если ей создать исключительные условия за счет других. Зачастую это так и бывает. Дело доходит до того, что вся шахта работает на рекордсменов. Это обидный, я бы сказал, вредный прием. Надо думать не о рекордах, не о газетной славе и почестях, а постоянно заниматься разумной инженерной работой. Я бы считал рекордом и вершиной любого соревнования тот случай, когда исключительно все звенья предприятия работают ритмично, как часовой механизм.

ВОПРОС: Кого вы считаете на шахте настоящим инженером?

— Многих. Подавляющее большинство. Вы должны были почувствовать, что у нас довольно хорошо слажен инженерный корпус.

ВОПРОС: Вы считаете, что в этом главная заслуга директора?

Мартынов хотел, видимо, отделаться шуткой, но увидел, что ребята ждут искреннего ответа, и оказал:

— В каждом оркестре должен быть дирижер. И должна быть первая скрипка. Я уже говорил, что в нынешних производственных условиях от умения руководителя правильно и добросовестно вести дело зависит очень многое.

ВОПРОС: Вы часто ошибаетесь в назначении людей на руководящие посты?

— Теперь реже.

ВОПРОС: Чем это объяснить?

— Опытом. Даже в век «мыслящих» машин человеческому опыту надо отводить самое почетное место.

ВОПРОС: Вы сказали, что у нас создан хорошо действующий инженерный корпус. Тогда почему во время вашего длительного отсутствия шахта всегда работает хуже? Были случаи, когда вас Досрочно отзывали из отпуска.

— Откровенно говоря, я ожидал этого вопроса. Вопрос справедлив. И должен признаться, что считаю такое положение самым серьезным недостатком в своей работе. Первопричину этой ненормальности надо, по-моему, искать в области человеческой психики.

ВОПРОС: Не кажется ли вам, что вы не вполне доверяете подчиненным и слишком опекаете их, не давая в полной мере развернуться самостоятельности? Может быть, поэтому во время вашего отсутствия люди теряются или боятся принимать серьезные решения? А проще говоря, не хотят брать на себя ответственность…

— Вопрос серьезный. Он звучит, как обвинение. И я затрудняюсь сейчас ответить. Надо подумать. Подумать, чтобы вникнуть в существо дела. Однако скажу, что, по моему пониманию, человек, находясь на своем посту, должен отдаваться работе полностью. Но, видимо, не все так считают.

ВОПРОС: Вы редко «распекаете» подчиненных, иногда предпринимаете меры воздействия, которые не укладываются в общепринятые рамки.

Например, не наказываете людей, заслуживающих строгого наказания, или караете за мелкие проступки. Как это объяснить? Неужели вы разделяете работников на сынков и пасынков?

— Нет, не разделяю. Просто хорошо знаю своих подчиненных и в зависимости от склада их характера определяю степень наказания. Там, где одному достаточно строгого слова, другому нужен строгий выговор. Я поступаю так не только с отдельными людьми, но и с коллективами. Иногда проделываю психологические опыты. Если какой-нибудь участок долгое время работает плохо, я прибегаю к крайней мере: снимаю с него напряженный план и совершенно перестаю спрашивать. Говорю: «Не нужен ваш уголь. Обойдемся без вас». Почти всегда такой эксперимент заканчивается успехом. Людям становится обидно, что на них не обращают внимания, что они будто бы выпали из коллектива. Глядишь, через неделю-другую такой «забытый» участок выравнивается. Люди привыкают, когда их часто «прорабатывают», перестают реагировать. Точно так же, как перестают реагировать на приказы, когда их издается слишком много. Поэтому физическая и психическая разгрузка иногда крайне необходимы. Нельзя все время держать людей в напряжении. Если сильно натянуть струну, она может лопнуть…

ВОПРОС: За последнее время в нашей литературе довольно много пишут о неоправданно раздутых штатах инженерно-технических работников. Приводятся сравнительные данные относительно аналогичных по профилю предприятий передовых капиталистических стран. Эти данные свидетельствуют не в нашу пользу. Считаете ли вы нормальным, что на полторы тысячи рабочих нашей шахты приходится полтораста инженеров и служащих?

— Считаю это вреднейшим расточительством людских ресурсов и государственных средств. Думаю, что сегодня можно было бы сократить штат ИТР как минимум наполовину. От этого сильно выиграло бы живое дело.

ВОПРОС: Почему же вы не решитесь на такой шаг? Ведь существующее штатное расписание в ваших руках.

Мартынов встал и несколько раз прошелся по кабинету, что-то обдумывая. Ребята подбросили ему сложный вопрос и с нетерпением ждали откровенного ответа. Директор передовой шахты, Герой, — не может же он мириться с явным недостатком или жить с каким-то раздвоенным чувством.

— Несколько лет назад я путешествовал по Средней России, — начал Павел Ефимович, останавливаясь у края стола. — В городе Орехово-Зуево зашел в краеведческий музей. Я очень люблю посещать музеи маленьких городов. Там мое внимание привлек отдел истории Морозовской мануфактуры. Особенно заинтересовал меня вопрос постановки бумажного дела. Удивительно, что главное управление человека, который контролировал почти всю текстильную промышленность страны, насчитывало несколько десятков человек. Никаких тебе многолюдных министерств, главков, снабов и прочее. Меня поразили резолюции Морозова, оставленные на деловых бумагах. Например, управляющий какой-то фабрикой писал хозяину, что немцы хотят по две тысячи рублей за станок. Морозов клал резолюцию: «Более полутора тысяч не давать». И точка! Другой просил израсходовать две тысячи. Хозяин писал: «Дозволяю две с половиной».

Конечно, в наше время такой примитивизм и своеволие неприемлемы. Да и масштабы производства не те. Но мне думается, что слишком много мы пишем бесплодных, никому не нужных бумаг. И этим делом в стране заняты миллионы специалистов, которые по идее обязаны заниматься производством материальных ценностей, а не диктовать другим прописные истины о том, как их производить.

Есть у меня институтский товарищ. Толковый инженер. Много лет руководил шахтой. Недавно его пригласили работать в Москву, в министерство, назначили начальником вновь созданного отдела. Пришел он в свой кабинет, сел в кресло — и целый день промаялся без дела. Промаялся и еще два дня. Потом пошел к вышестоящему начальнику и высказал сомнение относительно надобности такого отдела в министерстве. И тут вышестоящий начальник дал ему тему письма, которое следовало написать и направить во все комбинаты и тресты угольной промышленности. Так мой друг и сделал. Через десять дней его стол оказался заваленным ответными письмами и телеграммами. Через месяц мой друг запросил расширение штатов своего отдела. И расширили — прибавилось еще несколько «писарей». Рос ответный поток писем.

Мартынов достал из кармана небольшой блокнот и неторопливо нашел нужную страницу.

— Недавно в комбинате состоялся совет директоров, где как раз стоял вопрос о необходимости сокращения бумажного потока. Я зачитаю вам сейчас несколько цифр. Так вот. За прошлый год комбинат получил около 20000 писем и деловых бумаг. Из них — 536 приказов, постановлений и распоряжений министерства. Полтора приказа в день! Многовато! Своим подведомственным предприятиям и другим организациям комбинат отправил 8230 бумаг. Это не считая оперативной плановой отчетности, различных сводок, анализов производственной деятельности и так далее. Теперь проделайте простейшие арифметические действия и решите: можно ли сократить на шахтах инженерно-технических работников, которые заняты составлением ответных писем…

ВОПРОС: Может быть, поэтому у нас не хватает бумаги для издания хороших книг?

— Видимо, это одна из причин. Но не самая существенная и не самая обидная для всей нашей экономики…

Запись шестая

— Хочешь, познакомлю тебя с интересным человеком? Рядом живет…

— Кто он?

— Ученый!

— Ученый? А где работает?

— В комплексно-механизированной лаве. Горнорабочим. А вообще-то он твой коллега. Языковед. Зайдем!

Не дожидаясь моего согласия, директор свернул в какой-то переулок и через несколько минут мы вошли в подъезд двухэтажного деревянного дома. Видимо, Павел Ефимович бывал здесь не раз, поскольку безошибочно подошел к нужной двери и позвонил.

К нам вышел молодой еще человек невысокого роста, смуглолицый.

— Что же вы не предупредили? — темпераментно прокричал он. — Я бы шашлык приготовил! Входите!

— Шел мимо, решил заглянуть, — сказал Мартынов. — Вот познакомься с товарищем…

Человек протянул мне худую маленькую руку, не похожую на руку горняка, и, дружелюбно улыбаясь, представился:

— Муртаз Магомедов.

Когда мы вошли в комнату, а хозяин побежал за чем-то на кухню, Мартынов показал мне на письменный стол, где лежало несколько десятков ученических тетрадок, какие-то толстые книги, словари…

Муртаз Магомедов появился на «Промышленной» двадцать лет назад. Может быть, он попал бы на другое предприятие, если бы не одна маленькая деталь. Дело в том, что когда Муртаз ступил на северную землю, в кармане у него осталось всего 45 копеек. Две по двадцать и пять.

— Куда везешь за эти деньги? — спросил он, протянув кондуктору автобуса ладонь со всей своей наличностью.

— Как раз довезу до «Промышленной», — ответила девушка, и тут же оторвала полоску голубеньких билетов.

— Между прочим, у меня сегодня день рождения, — добродушно сообщил Муртаз. — Думаешь, зря говорю? Смотри! — Парень достал паспорт и прочитал, что он, представитель малюсенькой кавказской национальности агульцев, Муртаз Магомедов, родился именно этого мартовского числа 1937 года в горах Дагестана. — Бывает же так, что в день рождения начинаешь новую жизнь в незнакомом месте, — закончил он и задумался.

— А откуда сейчас? — поинтересовался какой-то мужчина, вступая в разговор, чтобы как-то скоротать время полуторачасовой езды по кольцевой дороге. — Видимо, с юга. Легковато одет…

— С Кавказа, — охотно ответил Муртаз. — Познакомился с экономической географией и решил приехать сюда поработать…

— Теперь дела у вашего брата пошатнулись, — встряла в разговор немолодая женщина, обнимая огромную кожаную сумку, которая покоилась у нее на коленях. — Вина нынче во всех магазинах — залейся. Годов пять-шесть тому — вот это да! — делали деньги твои земляки.

— Какие земляки? — спросил Муртаз обиженно, поскольку почувствовал, что эта тетя отнеслась к нему пренебрежительно.

— Которые на рынке торгуют. Фрукты продают, вразливную винишко…

— Я не торговец, — сказал Муртаз с негромкой угрозой в голосе. — Нельзя так, тетя… — Он причмокнул языком, недовольно покрутил головой и, не дав разгуляться своему темпераменту, сунул нос в воротник старенького демисезонного пальто, стал смотреть вперед через стекла водительской кабины. Все остальные стекла были сплошняком разрисованы толстым слоем морозной графики.

Муртаз почувствовал, что март здесь отнюдь не кавказский, где в это время уже буйно цветут сады. Ноги в легких сапогах очень скоро основательно замерзли.

Больше он ни с кем не говорил в автобусе: тетя с сумкой испортила настроение. Он мог бы сказать ей «пару ласковых», Но ведь не станешь всем пояснять, какую жизнь прошел. Не будешь плакаться и доказывать, что четырех лет остался круглым сиротой, скитался по горным тропам и забытым селениям, голодал. Потом попал в детский дом, где хорошо кормили, учили и одевали. В шестнадцать стал токарем на машиностроительном заводе имени лейтенанта Шмидта в Баку, год спустя, когда партия начала освоение целинных земель, первым подал заявление в комитет комсомола, в первых эшелонах новоселов прибыл а Казахстан, первыми тракторами добирался к месту, где в снегу торчала табличка с корявой надписью: «Совхоз Родниковский», а сам совхоз существовал только еще в чертежах. Первым ставил палатки в тех местах, был первым заведующим клуба. Клуб тоже располагался в палатке и служил единственным местом развлечения, пока построили клуб из досок, а потом из бревен. Его первым послали учиться в Барнаульский техникум культпросветработников, в котором за четыре года учебы он многое познал и понял из того, что ему следовало знать на будущее. В Барнауле познакомился с финской девушкой — Сайми. У нее была очень похожая, детдомовская судьба. Без долгих раздумий они поженились. Когда должен был появиться третий член семьи, они решили, что надо заехать на родину Муртаза. Тем более, что отыскалось много родственников, которые звали к себе, клялись в любви и преданности. И они действительно предлагали целые особняки, но при одном условии: Муртаз должен отказаться от жены и выбрать себе самую лучшую агульскую девушку. Он остался с Сайми и крайнему югу предпочел Крайний Север…

Пока ожидал приема у дверей директора шахты, познакомился с ребятами. Они тут же пригласили к себе в общежитие, как-то запросто и сразу стали друзьями. Не зря говорят, что на Севере живут очень дружные люди, которые выручат, вытащат из самой горькой беды. Он забыл о тетке из автобуса, которая была, видимо, плохим исключением из хороших правил.

Мартынов внимательно посмотрел документы Муртазова, сложил их стопкой на столе, сказал:

— Ты нам нужен. Но пока можем предложить должность слесаря котельной. Большего ничего нет… До времени…

Новичок согласился работать слесарем. А очень скоро понял, что принимали его, как говорят, «с перспективой». На отчетно-выборном комсомольском собрании Муртаза Магомедова избрали членом комитета, а затем комсомольским вожаком шахты. На этой беспокойной должности проработал три года. Однако он чувствовал себя «не в своей тарелке», когда речь шла о горняцких делах, когда ребята спорили о том, что было для него загадками, и комсомольский вожак не мог ничего подсказать, тем более принять правильное решение. И Муртаз заявил о своем желании пойти в лаву горнорабочим.

А если сказать откровенно, то сделал он это еще и для того, чтобы иметь больше свободного времени для научной работы. Много лет назад Муртаз Магомедов задумал создать агульско-русский словарь и начал кропотливо собирать и изучать все, что для этого необходимо. Прежде всего ему пришлось серьезно подзаняться родным языком. Кроме того, изучить: аварский, лакский, даргинский, табасаранский, лезгинский… — всего двенадцать языков народов Кавказа. В течение многих лет он ведет деятельную переписку с филиалом Академии наук Дагестана, получает оттуда необходимые материалы и ободряющую поддержку со стороны работников национального института языка и литературы.

В словарь Муртаза Магомедова вошло 27 тысяч слов. После нелегкой смены он подсаживается к столу и долго не гасит лампу под голубым абажуром.

Запись седьмая

На щите объявлений была вывешена красочная афиша: «„ПОЛЧАСА ПОЭЗИИ“. Выступает наш поэт, проходчик Н. Дружков. Выступление состоится 14 ноября во время пересменки. Комитет комсомола».

В «антракте» между второй и третьей сменами Коля Дружков смело вошел в переполненный зал общешахтной нарядной. Победным взглядом пробежал по рядам, огромной, как лопата, рукою убрал со лба густую прядь волос.

Несколько дней назад Мартынов остановил проходчика Дружкова на лестнице, с удовольствием заметил:

— Читал твои стихи в «Юности». И портретик видел. Приятно. Хоть и строчек там всего двенадцать, но ведь и журнал знаменитый. Должно быть, сбежишь от нас скоро, как Женька Аксютин. Поступишь в Литературный институт и сбежишь…

— Возможно, — с достоинством ответил Николай. — Поэту нужна литературная среда. Поэтическая школа…

— Понятно. А пока выступил бы перед ребятами. Из Москвы-то тебя не дозовешься…

— Это можно, — охотно согласился Дружков, улыбаясь во все свое скуластое лицо, испещренное множеством синих угольных отметин. — Не буду хвастаться, Павел Ефимович, но люди принимают меня на «бис».

— От скромности ты не умрешь, — улыбнулся директор.

— Скромность благодетель человека, но с ней далеко не уйдешь, — парировал поэт. — Это сказал Сенека…

И вот проходчик Коля Дружков читает своим товарищам очень понятные им стихи:

Из шахты выехав под звезды,

Шагнув на землю из клети,

Я жадно пью морозный воздух

Всей полнотой своей груди.

Потом иду навстречу утру.

Смотрю на голубой рассвет.

Как будто я не видел тундру

Не шесть часов, а много лет.

Как будто жил в разлуке грустной

На каменистых берегах

И долго тосковали чувства

По разутюженным снегам,

По облакам, по ветру жгучему,

По терриконикам крутым,

Где над вершинами и кручами

Курится сизоватый дым.

В туманной мгле восход крадется,

Край неба вспыхнул, как в огне.

Встает над горизонтом солнце,

Лучи протягивая мне…

Поэт читал долго. Он не уложился в обещанные афишей полчаса. И чем громче звучали аплодисменты, тем с большим подъемом и пафосом начинал он новое стихотворение.

А работа, между тем, ждала смену. Об этом стали тактично напоминать начальники участков. Вечер поэзии закончился.

Подошел Мартынов и, пожимая руку проходчика, похвалил:

— Молодец, Николай! Пиши в том же духе. Люди тебя понимают. Только как это у тебя насчет терриконов сказано?

— По облакам, по ветру жгучему, по терриконикам крутым, где над вершинами и кручами курится сизоватый дым… — охотно процитировал себя поэт.

— Вот это мне не понравилось, — покачал головой директор.

— Это же здорово! — запальчиво возразил Дружков. — Красиво.

— Может быть, и красиво. Но вредно. Для здоровья людей нехорошо. А раз так, то и хвалить их не стоит. Я, например, собираюсь вообще ликвидировать этот предмет твоей поэтизации.

— Как ликвидировать? А куда же девать породу?

— Куда-нибудь. Подальше от людей…

Казалось бы, террикон — неотъемлемая, экзотическая, многократно воспетая поэтами принадлежность шахты. На Севере терриконы любовно сравнивали с гигантскими чумами оленеводов, на юге — с постоянно действующими вулканами, которые без устали курят горняцкую трубку. На поверку оказалось, что терриконы, куда вместе с пустой породой вываливается значительное количество угля — явление не такое уж безобидное. Скорее наоборот. Они, не в пример вулканам, извергают непрерывно многие тонны гари и едкого дыма, оседающего на улицы, дома и легкие жителей, насыщают атмосферу огромным количеством газов, образующихся при сгорании угля и породы.

Мартынов прикинул все плюсы и минусы, посоветовался с учеными и пришел к выводу, что породу лучше вывозить в тундру автосамосвалами, хотя по предварительным подсчетам получалось экономически дороже. Выходило, что на отвозке породы должны работать круглосуточно две машины. Вначале так и сделали. Но тут же директор провел наблюдения и установил, что один самосвал большую часть времени возит в поселок незаконно добытый уголь. Там шофер продает уголь желающим и делит «калым» с напарником.

Павел Ефимович ничего не говорил водителям. Он только приказал начальнику погрузки заделать все «течки», через которые утекал и разбазаривался уголь. Как только «течек» не стало, сразу выяснилось, что двум самосвалам работы на вывозке породы явно недостает. Одну машину сократили. Породу теперь успевают вывозить в тундру одним самосвалом в две смены. Это выгодно шахте. Потух романтический «вулкан»…

А Коля Дружков на самом деле уехал в Москву. Двенадцать лет проработал в шахте, а потом собрался в один день и укатил в столицу искать свое трудное поэтическое счастье.

За час до поезда Николай забежал в редакцию проститься и оставил мне стихи, посвященные молодым горнякам «Промышленной».

Лопата жгла мои ладони,

И страх висел над головой.

Казалась шахта преисподней

И адом — угольный забой…

И вот когда набрался роста,

Когда я вышел в горняки,

Садятся в клеть со мной подростки —

Зеленые ученики.

Они поверят очень скоро

В судьбу шахтерскую свою.

Я им забой и белый город

По акту совести сдаю…

Запись восьмая

Очень трудно взрослым людям приезжать в места своего детства. На последних километрах, когда за окном вагона начинают мелькать знакомые дома, колокольни, деревья, вдруг ощущаешь давящую боль в сердце. Там, за окном, твой потерянный мир. Там существуют места и приметы, близкие и понятные тебе одному. Там случайно встретишь девочку, с которой учился в седьмом классе и которой писал трепетные записки: «Я люблю тебя». Теперь эта девочка ведет за руку другую девочку. И уже не дочку, а внучку. А дочку ты не видел никогда, потому что три минувших десятилетия скитался по чужим краям, был силен и молод, не задумывался о том, что уходят годы и ты стареешь. Теперь эта девочка-бабушка вдруг напомнит, что скоро уже и самому уходить на пенсию, что все так молниеносно пролетело и больше не повторится никогда.

Пожилой человек со звездой Героя идет по улице своего детства. Нижние венцы отчего дома совсем подгнили, почернела крыша, истлела и переломилась антенна детекторного приемника, которую ты пристроил когда-то на верхушке тополя; дорожка от дома к колодцу становится все уже, зарастает травой (старику достаточно ведра воды на неделю); сам он, любимый старик, с каждым твоим приездом все больше горбится, все меньше живого блеска остается в его глазах; отца уже не интересуют подробности твоей жизни, для него важен сам факт существования сына, а детали не имеют того значения, какое имели в те времена, когда он считал, что может учить тебя уму-разуму. Теперь он признал твое превосходство. И от сознания этого превосходства грустно…

Здесь, в маленьком городке, выбился из земли твой родничок и потек в неизвестность. Здесь в начале тридцатых годов ты, раскрыв рот, впервые слушал рассказы Алексея Гавриловича Школина о горняцком труде.

Алексей Гаврилович редко появлялся в городе, где жила его семья: он трудился на строительстве Московского метрополитена. А когда приезжал на несколько дней, в его дворе собирались любопытные мальчишки. Они зачарованно слушали рассказы о подземных коридорах и станциях, по которым скоро пойдут поезда.

Школин казался волшебником. Ты верил каждому его слову, но все еще не мог представить, что под огромными домами Москвы могут ходить поезда и двигаться люди, не боясь заблудиться или задохнуться. Как бы там ни было, но ты решил, что сам станешь создателем сказочных городов. Только побыстрее бы закончить семь классов!

Самым близким отправным пунктом оказался Сызранский горносланцевый техникум. В августе 1938 года ты подговорил своего друга отправить документы в Сызрань. Каждый день забегали к Алексею Гавриловичу Школину, приехавшему в отпуск, делились своими тревогами. «Не выйдет из вас горняков, — подтрунивал проходчик. — Туда подбирают знаешь каких ребят! Как в Морфлот! Однако же время еще есть. Подрастете, окрепнете…»

Ты выдержал вступительные экзамены. До начала занятий оставалось еще три недели. Их надо было как-то прожить. Тогда ты прослышал, что многие студенты старших курсов промышляют в порту. Работа там трудная, до седьмого пота, до кровавых подтеков на плечах. Но эта работа помогала жить, учиться, выходить в люди. И ты познакомился с работой портового грузчика, чтобы стать горняком.

И вот первая практика, первая встреча с подземельем. Преподаватель горного дела, старый усатый штайгер Минухин повез студентов на Кашпирские сланцевые шахты. В тот же день ты узнал от своего учителя, что место это историческое, легендарное. Здесь, на высоком берегу Волги, Стенька Разин кашу варил, пир пировал…

Правда, шахта несколько отличалась от тех подземных улиц, о которых рассказывал Школин, но к тому времени ты уже понял, что в жизни все значительно сложнее, чем в сказках и книгах о сокровищах и подземных царствах. Поставили работать крепильщиком ремонтной бригады. Здесь уже нужны были знания, практическое умение запилить зуб, сделать замок крепежной рамы. Это дается не сразу, не с первого часа…

Утром следующего дня в конторке были выписаны мелом на доске заработки рабочих. Все студенты рембригады заработали по 3 рубля 15 копеек. Против твоей фамилии стояла цифра 3—20…

Война застала на преддипломной практике в далекой Средней Азии, на шахтах Кызыл-Кия. Там ты работал помощником врубмашиниста, изучал в действии только что появившиеся качающиеся конвейеры, строил планы относительно своего ближайшего будущего. Но всех практикантов срочно отозвали в техникум, приказали защищать дипломы и распределили в разные места добывать топливо, которое было так необходимо стране, уже потерявшей Донбасс и другие топливные районы европейской части Союза.

Молодого горного техника Мартынова послали на строительство Озинских сланцевых шахт близ Саратова. Там ты, Павел Ефимович, проработал тяжелые годы войны, дошел до горного мастера, до начальника участка, а потом тебя послали на пять долгих лет в Днепропетровский горный институт. Это были трудные, но прекрасные годы. Каждый день приносил новые знания об отечественной и зарубежной технике, которая начала развиваться так же бурно, как и другие отрасли промышленности. Появились первые комбайны, разрабатывались совершенно новые схемы вскрытия шахтных полей, отработки пластов, менялись понятия и представления о трудной и опасной горняцкой профессии.

После окончания института предложили ехать в Заполярье. Согласился, хотя хорошо понимал, что едешь не к теще на блины. Действительность оказалась еще сложнее, чем представлялась.

Назначили главным инженером шахты № 12. Первое знакомство с предприятиями произвело удручающее впечатление. Состояние горных выработок не выдерживало никакой критики, оно могло испугать не только горного инженера, хорошо знающего правила безопасности, но и любого, сколько-нибудь мыслящего человека.

Оставалось засучить рукава и работать. Приходил домой и падал, засыпая, иногда даже не раздеваясь. Жилье, куда поселился с женой и трехлетним сыном, можно было назвать квартирой с большими оговорками — жили на общей кухне. В шесть утра уже надо было быть на ногах всей семье, поскольку многочисленные жильцы начинали утреннюю трапезу. И так целых полгода. Потом простудился в шахте, заболел воспалением легких, врачи временно запретили спускаться под землю. Пошел работать горнотехническим инспектором. Затем предложили должность помощника главного инженера комбината, а вскоре назначили начальником производственного отдела.

Так бы и работал на этой высокой должности, может быть, по сегодняшний день, но вдруг позвали к первому секретарю горкома и послали спасать «Промышленную»…

… А женщина шла навстречу. Шла и вела девочку в коротеньком белом платьице. Они остановились, пожилая женщина и пожилой человек, долго смотрели друг другу в глаза. И девочка смотрела на них, запрокинув русую головку.

— Паша Мартынов? — неуверенно спросила женщина и перевела взгляд на Золотую Звезду.

— Он самый.

— В другом городе встретила бы — не узнала. Лет тридцать не виделись! — Лицо ее вспыхнуло далеким, отраженным светом.

— Около этого…

— В гости к отцу?

— Да. Надо проведать. А ты как живешь?

— Ты хотел спросить: «Как доживаешь?»

— Зачем же? Ты еще в цвету.

— Я ведь и не жила, Паша. Четыре месяца была замужем. Володя ушел в сорок втором… И все… — Она глубоко вздохнула и погладила по голове девочку. — Володя так и не видел свою дочь. А теперь вот внучка.

Мартынову стало жарко. Он торопливо снял пиджак и свернул его. Кверху подкладкой…

Потом долго не мог уснуть в маленькой и душной комнатке. Донимала жара. Даже поздно вечером она, казалось, не стала меньше, а только притаилась. Вдруг подумал о людях своей шахты. Странно, что не может без этого даже в отпуске. Они путешествуют вместе с ним, беседуют, купаются в море, обедают… И вот снова навязывают разговор, не давая уснуть.

Потом мысли возвратились к школьнице, которую он встретил в родном городе через тридцать лет. «Я ведь и не жила, Паша. Четыре месяца была замужем»…

Утром он улетел в Москву. Побродил несколько часов по столице, накупил связку книг и отправился в Домодедово.

Самолет оторвался от московской земли и лег курсом на Север. Четыре летных часа. Всего четыре часа — и будет под крылом совсем другая земля, нисколько не похожая на эту: теплую, зеленую, до конца обжитую.

Всякий раз, возвращаясь из Москвы на Север, Мартынов чувствовал себя солдатом, выступающим на трудное дело. Он, как и тысячи других закаленных северян, не считал себя какой-то жертвой, случайно заброшенной в холодные края по воле рока и прижившейся там только потому, что больше податься некуда. Податься есть куда. Россия большая. Но он уже не представлял себе жизни в другом городе, на другой земле, пусть уютной и теплой, но все же не такой родной, какой стала для него вечная мерзлота Заполярья.

Долгой зимой, когда до чертиков надоедали бесконечные морозы и пурга, когда томила душу полярная ночь, иногда появлялось неудержимое желание уехать куда-нибудь в спокойный городок средней России, устроиться на тихую должность, честно работать и по выходным дням загорать на зеленой лужайке.

Но когда он приезжал на юг и проживал на юге месяц, то — удивительное дело! — какая-то невидимая и невероятно могучая сила начинала тянуть в родные места, в холодные и неуютные дали. Он много раз пытался распознать эту силу и не мог, как не могут это сделать многие другие люди, зараженные «северной болезнью».

Одной из причин привязанности к студеным краям он считал людей. Что там ни говори, а здесь они особенные. Откровенные, не умеющие и не желающие хитрить, обманывать, приспосабливаться к кому-то или перед кем-то выслуживаться. Гордые люди на Севере! Такими их сделала природа. Такими их сделали нелегкие условия жизни. И это очень хорошо! Человек должен быть гордым, знающим себе цену, умеющим уважать себя и других. С этими людьми не так-то легко ладить тому, кто не привык к великому человеческому откровению и большой правде…

— Вы не подскажете, сколько мы пролетим до Сыктывкара? — спросил совсем рядом свежий женский голосок.

Он повернул голову и увидел в соседнем кресле девушку. В ее лице было столько чистоты и детской непосредственности, что он невольно залюбовался.

— Скажу, — охотно ответил Павел Ефимович. — Сыктывкар будет через два часа. А вы туда впервые?

— Впервые…

— К бабушке на каникулы?

— Нет, к дедушке на работу.

— На какую же, если не секрет?

— Я инженер-технолог, — сказала она с гордостью. — Закончила лесотехническую академию.

— А вам еще далеко от Сыктывкара лететь?

— Не очень. Всего полторы тысячи километров. Короче говоря, до конца маршрута этого самолета.

— До конца?!

— Совершенно точно.

— У вас там, наверное, белые медведи ходят, а люди всю жизнь сидят на сухой картошке и болеют цингой.

Мартынов улыбнулся.

— Приезжайте в гости, — сказал он. — У нас теперь уже поспели не только огурцы, но и помидоры. — И он начал с жаром рассказывать обо всем, что есть и что вскоре появится на вечной мерзлоте, у шестьдесят восьмой параллели…

В Сыктывкаре самолет заправлялся. Пассажирам предложили временно покинуть свои места.

— А почему так светло? — удивилась девушка. — Ведь уже одиннадцатый час.

— А разве в краеведческой литературе не сказано, что в Сыктывкаре, как и во многих других местах Севера, бывают белые ночи с незаходящим солнцем?

— Какая красотища! — зачарованно проговорила девушка. — И долго так бывает?

— Долго, — задумчиво ответил Мартынов. — Впрочем, все зависит от человека, который приезжает сюда.

— Вы думаете, я испугалась и улечу? — обиделась попутчица.

— Нет, я так не думаю, — серьезно сказал Павел Ефимович. — Что у вас здесь, московские камни на память? — спросил он, беря ее чемодан с тележки у выхода на летное поле.

— Книги. Знаете, на первых порах могут пригодиться.

Павел Ефимович улыбнулся. «На первых порах!» Наивная девочка, она еще не понимала, что, закончив институт, сделала только первый и не самый важный шаг к инженерной ступени, что еще не раз и не два, может быть, пожалеет, что не стала продавщицей или швеей, что пошла, маленькая и незащищенная, по трудной мужской дороге.

Подошел автобус. Мартынов простился со своей попутчицей, и она помахала ему из окна маленькой рукой с дешевым колечком на указательном пальце.

Самолет заправили. Летевших до конца осталось не так уж много. В это летнее время немыслимо достать билет на юг, поскольку все торопятся к солнцу, чтобы возможно больше захватить его с собой про запас на долгую полярную зиму. Аврал на транспорте в сторону юга начинается в мае и кончается в последних числах августа, когда загорелые северяне с многочисленными корзинками, ведрами с вареньем и «разболтанными» за лето детьми торопятся к началу учебного года.

Но теперь до того аврального времени, до той обратной волны, оставался месяц, самолеты на Север летали полупустыми. Павел Ефимович прошел на свое место, удобно устроился и решил вздремнуть.

… Он засветло улетел из Москвы и «засветло» прилетел домой. Над городом стояла спокойная тишина, нарушаемая только размеренным гулом шахтных вентиляторов. Работала ночная смена. Глубоко под землей шел нескончаемый бой за уголь. И Мартынов отчетливо представил себе людей, которые сейчас делали свое трудное дело.

Погода отличная. Теплый дождик налетами вперемешку с солнцем. Как заботливый дворник: смочит — подсушит. Не везде такое увидишь, чтобы в два часа — ночи — высокое солнце с теплым дождем. Снег ушел весь. Даже в оврагах. Ранняя нынче весна…

НАЙТИ ТАКИЕ ПРОВОДА

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСАНДРА НИКУЛИНА.

«15 октября 1971, пятница».

Сегодня необходимо навести порядок в квартире: пропылесосить, помыть полы, очистить кухню и ванную от ненужных коробок, банок, кульков, которых скопилось множество.

Второй месяц мы хозяйничаем с Вадькой. И это заметно. Мария Вениаминовна несколько раз порывалась на генеральную уборку, но я запрещал. Старый человек, ей хватает дел в своей квартире. К тому же Ада, если узнает, непременно подтрунит: эксплуатируешь несчастную тещу…

Завтра Аду отпустят на два выходных дня. Лечащий врач сказала по телефону, что выписываться Никулиной рано, а вот на субботу и воскресенье можно, пожалуй, отпустить; пусть поменяет обстановку, отдохнет от больничного режима, от таблеток и уколов.

Да, зашпиговали ее основательно.

Кто бы мог подумать, что Ада, всегда здоровая и сильная, неожиданно пожалуется на боли в сердце и ее увезут среди ночи в больницу? Она при случае подсмеивалась надо мной — «хиляком», замученным работой на шахте, учебой в институте, партийными поручениями, женой, сыном и еще — стихами…

К слову, о стихах. Знаю: настоящего поэта из меня никогда не получится. Упущено что-то главное в образовании, воспитании, не нажито в свое время мастерства, без чего не бывает подлинных литераторов.

И не надо. Тысячи людей пишут, потому что не могут не писать. Разве это плохо?..

Альпинист лезет в горы. На кой черт, спрашивается, нужны ему горы? Разве мало спокойных равнин? Нет, лезет! Карабкается в головокружительное поднебесье!..

Изобретатель-самоучка не может не выдумывать. Тратит половину зарплаты на всякие штуковины, не спит ночами, терзает себя, нервирует жену. «А вдруг получится!» Иные доходят до одержимости и даже помешательства.

На днях в БРИЗе шахты мне показали заявление охранника амонального склада. Я переписал его и привожу в дневнике.

«Заявление.

Я, Сидоренков Николай Сергеевич, на основе научных работ Декарта, Ньютона, Эйнштейна, Дирака, Планка и других ученых нашел объяснение скорости света и электромагнитных волн и могу объяснить принципиальное строение заряженной и незаряженной частиц атома.

Прошу вас организовать дискуссию, на которой я объясню и докажу теоретически, что такое свет и что мы называем электромагнитными волнами, внесу свою поправку в теорию потока частиц. Прошу пригласить на дискуссию способных физиков нашего города.

С приветом.

Стрелок амонального склада Сидоренков».

«А он не „с приветом“?» — спросил я инженера БРИЗа.

«Говорят, вполне нормальный человек. Службу несет бдительно. Пользуется уважением в коллективе. Просто одержимый…»

А мне нравятся одержимые!

Конечно, не все альпинисты покоряют новые вершины. Не все изобретатели-самоучки создают действующие ракеты. И это им сходит с рук. Не получилось — ладно. А вот самодеятельных поэтов, пишущих плохие стихи, ругают. И еще как ругают! Поэтому, видимо, я редко отдаю свои опусы на суд читателей. Но не писать не могу.

Вот и вчера… Нет, не вчера. Это родилось года полтора назад. Я пришел домой после смены и застал Аду на кухне; она жарила мои любимые пирожки с капустой. На улице стоял лютый мороз, а в квартире было тепло, чисто, уютно, пахло, свежими пирожками и человеческим счастьем. Почему-то захотелось подхватить жену на руки и закружить. И в ту же секунду где-то под сердцем забилась строчка «Найти такие провода…» Я тут же бросился к письменному столу, но дальше этой строки не пошло, сколько ни бился.

Потом я много раз безуспешно возвращался к этой строке. Часто ловил себя на том, что повторяю ее, как заклинание, как мотив привязавшейся песни. «Найти такие провода…» Какие провода? Для чего провода?.. Нет, это просто профессиональная ассоциация. На шахте я ежедневно вожусь с электрическими проводами, вот и напелось. Провода не могут быть поэзией?! Не могут?! Почему? А как же знаменитая песня «…только ветер гудит в проводах…»?

Подумаем… Подумаем и решим, и докажем, что нет на земле предмета или явления, которые не могли бы стать искусством. Весь вопрос в том, кто и куда этот предмет поставит, каким ракурсом повернет.

Мои провода родились в тот момент, когда я почувствовал прилив благодарности женщине. Значит, и следующие строчки должны быть связаны с женщиной. Они уже есть! Они живут где-то во мне! Но как их добыть из этого неведомого «где-то»?

И вот вчера врачиха оказала, что Аду отпустят на два дня домой. Я сразу представил себе домашнюю жену, ее лицо, глаза, волосы, прикосновение ее губ и рук… И меня вдруг прошила током давнишняя строка. Я положил телефонную трубку и, как ошпаренный, метнулся к столу. Все остальное произошло в какие-то секунды. Рука не поспевала за мыслью. Я боялся, что мысль уйдет, и записывал слова почти стенографически. Это был взрыв, механика которого никогда не будет объяснена никакими научными исследованиями.

На моем столе лежало только что рожденное стихотворение. Я стоял над ним, как гладиатор, одержавший невероятно трудную победу. Стоял и перечитывал десятки раз, до головокружения.

Найти такие провода,

И крепко-накрепко

Концами

Соединить их навсегда

С двумя горячими сердцами,

Чтобы они, струной звеня,

Напоминали бы любимой,

Как бьется сердце у меня,

Когда она проходит мимо…

Я волновался. Во мне трепетало то удивительное, ни с чем не сравнимое чувство, хорошо знакомое только людям, ощутившим, хотя бы однажды, вкус творчества. Я понимал, что создал не шедевр, не образец поэзии. Но это была моя плоть, мое дитя, не похожее ни на какое другое…

АДА НИКУЛИНА.

Накануне мы договорились по телефону, что после утреннего обхода в субботу за мной приедет мама. Лечащий врач согласовала этот вопрос с главным, и я, как говорят, «навострила лыжи». Очень хотелось побыть дома именно семнадцатого. Это наше число, мой с Сашей день, семейный праздник. Мы отмечаем его ежегодно.

Но вечером в вестибюле повесили объявление: в городе эпидемия гриппа, в больнице объявляется карантин, все свидания прекращаются.

Я заволновалась: неужели не отпустят? Ночь спала тревожно, несколько раз ходила к постовой сестре за таблетками — ныло сердце. На уровне окна моей палаты горел уличный фонарь, похожий на голову очковой змеи. Вокруг фонаря, как ночные мотыльки, вились снежные хлопья. Я смотрела на них до помутнения в глазах, вроде засыпала или проваливалась куда-то, а потом в испуге схватывалась. Вокруг фонаря по-прежнему вились белые бабочки.

Под утро я крепко уснула и пробудилась от звона оконного стекла: показалось, будто кто-то единым махом высадил раму. Проснулись и две мои соседки по палате.

«Видимо, ребятишки балуют по пути в школу», — сказала одна соседка.

«Надо же рядом с больницей построить школу. Никакого покоя нет», — сонно возмутилась вторая.

А я почему-то улыбнулась в полутьме комнаты, почувствовав, что никакие это не ребятишки. Это Саша. В вестибюль его, конечно, не пустили — карантин, и он решил вызвать меня таким мальчишеским способом.

Я быстро накинула халат, влезла на высокий подоконник, открыла форточку. На дворе почти рассвело, «о еще горел фонарь. Под ним стоял мой муж и, задрав голову, озорно улыбался.

„Ты что, с ума сошел? — грозно сказала я. — А если бы стекло разбил? Представляешь?“

„Не-е-е, я ж старый артиллерист: метил в переплет. Точное попадание… Как спала? Как себя чувствуешь?“ — Он был в очень хорошем настроении.

Я соврала, что спала хорошо и чувствую себя отлично, спросила о сыне.

„Вадька молодец“, — ответил Саша. — Ниже четверок не носит… Мама приедет за тобой к одиннадцати, на это время заказали такси. Будь готова… Я постараюсь сегодня пораньше. После смены забегу в кондитерский, куплю торт и шампанское, а вы уж там сообразите насчет пирожков с капустой…»

Саша стоял по колено в снегу, ободряюще кивал мне и улыбался.

«Шагай! — строго приказала я. — Ты ж в ботиночках. Только еще не хватало тебе простудиться и схватить воспаление легких. До вечера!» — Я захлопнула форточку, спрыгнула с подоконника, отступила в сумрак палаты, но продолжала наблюдать за Сашей. Мне почему-то не хотелось, чтобы он уходил.

Саша выбрался по своим старым следам на дорогу, пальцем вычерпал из ботинок снег, поднял ворот полушубка и зашагал на шахту. Я посмотрела на часы: до начала смены оставалось двадцать пять минут…

МАРИЯ ВЕНИАМИНОВНА ЦЫГАНОВА.

Из больницы мы приехали на такси. Ночью выпал большой снег, проезды еще не расчистили, и машина остановилась далеко от дома.

«Дальше придется на „одиннадцатом номере“, — сказал таксист. — Горкомхоз не торопится. Критикуют их в газете через День и каждый день, а им это до фонаря…»

«Ничего, — сказала Ада. — Может, и болеем оттого, что редко пользуемся „одиннадцатым номером“. В старые времена богомольцы ходили из Соловецкого монастыря в Киево-Печорскую лавру. Потому и не знали никаких стенокардий…»

Я поддакнула:

«Что там Соловки? Из Сибири ходили в Киев. За десять тысяч верст…»

Мы расплатились с таксистом, пошли по узенькой тропке к дому: я впереди, дочь — следом. У подъезда Ада остановилась, глубоко вздохнула, тяжело перевела дыхание, призналась: «Волнуюсь, будто целый год дома не была».

Я стала хвалить Сашу:

«Чего волноваться? С твоим мужем можно болеть. Он не только порядок в квартире, но и в душе чистоту соблюдает. Всю ночь, наверно, под кроватями ползал. Предлагала помочь — ни в какую. Вадика — и того отправлял ко мне ночевать, чтобы не будить его загодя. Ведь уборку-то начал часа в три ночи…»

Ада сказала:

«Мамочка, завтра ведь семнадцатое октября. Восемнадцать лет со дня нашего знакомства. Саня считает этот день самым большим праздником».

«А ты как считаешь?» — опросила я.

«Точно так же».

Мы постояли еще несколько минут на свежем воздухе и поднялись к себе. В квартире было тепло и уютно. Пока раздевались, я думала о том, какие у Саши золотые руки. Редкая хозяйка расставит вещи так, чтобы служили они не только украшением, но и приносили пользу, какую должны приносить. Я часто удивлялась: откуда это у него, у деревенского парня, который вырос в страшной нужде и спал, как сверчок, за печкой?..

Из коридора я сразу отправилась на кухню. Время близилось к обеду. Вот-вот явится Вадик. После пяти уроков он готов слона съесть — от хобота до хвоста. Понятно, растущий организм требует много калорий, особенно на Крайнем Севере. Ведь мальчик родился и вырос в Заполярье.

Дочь окликнула меня из комнаты:

«Мама, он стихи мне новые посвятил. Послушай…»

И она прочла мне «Найти такие провода…» Я слушала строки, написанные моим зятем, простым шахтером, и думала о том, что моя дочь счастливая, она сделала правильный выбор, не ошиблась. Меня, как мать и старую учительницу, очень страшила ошибка…

Ада кончила читать, отвела от рукописи взгляд и посмотрела в окно. У нее в глазах стояли слезы. Я заметила волнение дочери, напустила на себя строгость:

«Вот это уж лишнее. Скажу врачихе, чтобы больше не отпускала, потому что дома у тебя дополнительные раздражители. А это недопустимо при твоей болезни. Радоваться надо, дочурка.

Повезло тебе в жизни. Простой парень, а какая душа! Недавно говорил, что предлагают ему составить сборничек стихов. Республиканское издательство хочет выпустить книжку поэта-шахтера Александра Никулина. Он отказался. Сырые, говорит, стихи мои. Лопатить их надо еще и просевать на мелкое ситечко. А издавать макулатуру— себя не уважать и людей обманывать».

Дочка вдруг упала на диван и закатила истерику:

«Умирать не хочу…»

Тут я всерьез возмутилась:

«Это уж, милая моя, совсем никуда не годится. Втемяшила себе в голову ересь. Тысячи людей болеют, а умирают единицы. Теперь такие лекарства! Тебе ведь только тридцать четыре года… Жить да жить! До моих лет. А то и дальше…»

Она свое:

«Ничего ты не знаешь, мамочка. В нашем корпусе почти каждую ночь — покойник. И бывают совсем молодые. Это ж сердце! Понимаешь, сердце! Соскочит пружинка — и все! Поправить уже невозможно. А я не хочу уходить от него…»

Я прочитала ей длинную лекцию, велела подумать о сыне, которому мать нужна еще ой как долго. Ведь он только в шестом классе.

Ада понемногу успокоилась и меня стала успокаивать:

«Все, все, мамочка, больше не буду. Это я от избытка чувств. Давно не плакала. Нужна же разрядка. Теперь никогда не буду думать и говорить о смерти…»

Увлекла я дочь на кухню. Стали мы думать, что бы такое неожиданное приготовить к Сашиному приходу, к семейному ужину по случаю восемнадцатой годовщины знакомства Ариадны Цыгановой и Александра Никулина.

С лестничной площадки позвонили.

«Наверное, Вадька», — оказала Ада.

Я поторопилась к двери, крикнула ей на ходу:

«Иди в спальню. Сейчас я его разыграю…»

Это был не внук. На лестничной площадке стояли двое незнакомых мужчин, а рядом с ними — женщина в белом халате поверх меховой шубки. Женщина держала перед собой кислородную подушку.

«Здесь живет Ариадна Васильевна Никулина? — спросил мужчина постарше. — Вы ее мама?»

Я растерялась, начала оправдываться, говорю:

«Дочь пришла домой законно. Ее отпустил главврач…»

«Мы это знаем, — как-то виновато проговорил тот же мужчина, пряча глаза. — Понимаете… мы из шахтного комитета… Нам поручили… Короче говоря, с Александром случилось несчастье…»

Я инстинктивно попятилась в глубь коридора и прижалась спиной к двери, будто хотела или была в силах оградить дочь от недоброй вести, которую принесли эти люди…

АВТОР.

А в это время горнотехнический инспектор сидел в кабинете главного инженера шахты «Капитальная» и неторопливо, как все инспекторы мира, заполнял графы акта о несчастном случае.

«16 октября 1971 года. Город Воркута.

НИКУЛИН АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВИЧ.

38 лет.

Профессия — ГОРНЫЙ ИНЖЕНЕР-ЭЛЕКТРИК.

Общий стаж работы по основной профессии— 14 лет (ЭЛЕКТРОСЛЕСАРЬ).

Стаж работы, при выполнении которой произошел несчастный случай — 26 дней.

Причины несчастного случая — НАРУШЕНИЕ СВЯЗИ СИГНАЛИЗАЦИИ ПРИ ВЕДЕНИИ РЕМОНТНЫХ РАБОТ.

Вид травмы — СМЕРТЕЛЬНАЯ…».

Не наливай в стакан. Постой!

Смотри, как яростен и пылок,

Брусничный сок, лесной настой

С шипеньем рвется из бутылок.

Ему бы ягодой висеть,

На рыжих мхах встречая зорьки.

Ему бы каплею алеть

На чутких крылышках тетерки…

Несу к губам напиток злой,

И чудится: я на покосе

Глушу взахлеб туман густой,

Настоянный на зябких росах…

Он появился в литературном объединении поздней осенью 1960 года. Объединение действовало при редакции газеты «Заполярье» и дважды в месяц собирало обширную аудиторию. Самая большая редакционная комната с трудом вмещала начинающих литераторов, самодеятельных критиков и почитателей местных талантов. Шли горячие споры о литературе, с жаром обсуждались стихи и проза членов объединения, тут же отбирались для рекомендации в печать лучшие произведения. Газета «Заполярье» регулярно выпускала литературные страницы. Вышел в свет коллективный сборник стихов «Под Полярной звездой». Готовилась объемистая книжка воркутинской прозы. Городская студия телевидения осуществляла художественные постановки и снимала документальные фильмы по сценариям местных авторов. Самые способные члены объединения поступили в Литературный институт, самые «пробивные» выпустили свои первые книжки.

Родилась и стала набирать силу правдивая литература о городе с однобокой и не совсем объективной репутацией. Члены литературного объединения поставили перед собой благородную задачу: рассказать людям о суровом и своеобразном крае, привлечь в Заполярье энтузиастов и романтиков, живущих не хлебом единым.

Собственно говоря, такую задачу можно было не ставить. Она родилась сама по себе, была внутренним убеждением и естественной потребностью каждого, кто пробовал здесь свое перо.

Саша Никулин не был исключением.

В течение нескольких занятий он сидел, забившись в угол комнаты, и упорно молчал. Далеко не поэтическая внешность его никак не привлекала внимания спорщиков. Среднего роста, костистый, впалощекий, он явно не вписывался в яркую и шумную среду начинающих литераторов.

Занятия в объединении вели поочередно достаточно опытные литераторы-полупрофессионалы, такие, к примеру, как ленинградский поэт Вячеслав Кузнецов.

На одном из очередных занятий председатель нашего объединения, поэт и преподаватель физики в горном институте Вадим Трусов, сказал:

— Почему-то у нас новый товарищ все время помалкивает. Вы что-нибудь пишете?

Саша Никулин поднялся, заволновался, как школьник, смущенно ответил:

— Пытаюсь писать стихи.

— Давно?

— Первое стихотворение написал в пятом классе.

— А сейчас вы в каком? — поинтересовался кто-то из острословов, каких в объединении было достаточно.

— В девятом, — серьезно ответил Никулин и часто-часто заморгал глазами, густо подсиненными угольной пылью.

— Вы горняк?

— Да. Работаю на «Капитальной». Электрослесарем.

— Почитайте нам что-нибудь, — предложил Трусов. — У нас так принято. Для знакомства. Это, конечно, не обязательно. Но если есть желание…

Никулин помялся в нерешительности, потом достал из бокового кармана вдвое перегнутую ученическую тетрадь и, слегка заикаясь (он всегда слегка заикался, читая стихи), стал громко чеканить слова:

Вот стоит она, иссиня-черная,

Ветром северным иссеченная,

Обойденная высотой,

Обделенная красотой.

Много белых берез в России,

Но любовь свою этой отдам.

Нелегко ей, бедняге, осилить

Заполярные холода.

На неласковой параллели,

Где метель, не смолкая, злится,

Становлюсь перед ней на колени,

Чтобы мужеству поклониться.

В комнате наступила тишина.

— Плохо? — не выдержал автор. — Я понимаю, что теперь такой стиль не в моде. Но мне нравятся нормальные смысловые строки. Дробление мысли ненавижу… А мода — это тучи, которые приходят и уходят, небо остается. — Голос Никулина крепчал, в нем появились задиристые нотки, он готов был спорить и доказывать свою правоту.

— Мне ваши стихи понравились, — сказал председатель. — Почитайте еще.

— Хорошо, — сказал Саша, подумав. — «Первая высота». Это вроде бы про себя писано, автобиографическое.

В речке громко жировала рыба,

Косяком ходила мелюзга…

А под самой кромочкой обрыва

Удочкой рыбачил мальчуган.

А потом он на обрыв взбирался,

И ему недоставало сил:

Лез упорно и опять срывался,

И у друга помощи просил.

Тот сидел спокойно на пригорке,

Гордо вниз смотрел из-под руки

И дразнил: напрасно, мол, «пятерки»

Некоторым ставят физруки.

А мальчонка шел опять на приступ,

Лез и лез по круче над рекой,

Каждую травинку, каждый выступ

Осторожно пробуя рукой.

И взбираясь на отвесный берег,

Взял малыш над первой кручей верх…

Часто так бывает:

Не измерив),

Сил своих не знает человек.

Я спросил:

— Саша, вы печатались где-нибудь?

— Печатался. В шахтерской стенгазете…

Все дружно рассмеялись. Серьезным оставался только Никулин. Казалось, он не понимал, почему его сообщение вызвало такой взрыв веселья.

— А в другие издания не посылали свои стихи? — поинтересовался кто-то.

— Пока не посылал. Рановато, считаю. Но писать научусь. Вот увидите. Я упорный. В ремесленном у меня была кличка «Упорный»…

Позже, когда мы близко познакомились и подружились, Саша дал мне почитать свои первые поэтические тетради. Он относился к ним насмешливо, даже издевательски, но берег, чтобы следить за своим ростом, как он выразился, «в динамике».

Динамика была поразительной. Я не говорю о высоком барьере, который преодолел этот человек на пути познания русской грамматики от первой поэтической пробы до последних тетрадей. Было просто трудно поверить, что это писалось одним человеком. Но в большей степени меня поразило другое: способность преодолеть подражания и откровенные перепевы Есенина и Твардовского, перед которыми Никулин преклонялся. Много лет спустя я узнал, что, спускаясь в шахту, Саша постоянно носил с собой есенинский томик. Это был его талисман. Когда я пишу эти строки, разбухший от угольной пыли томик лежит на моем столе и вызывает щемящее чувство горькой утраты. Книжка была найдена во внутреннем, специально пришитом кармане шахтерской робы Никулина, когда его, мертвого, подняли на-гора…

В тот вечер новичок долго еще читал стихи, хотя его уже об этом не просили. Но он почувствовал, что многим стихи нравились, и шпарил без остановки, как человек, который долго молчал, а потом вдруг получил возможность выговориться до последнего слова.

Домой вы возвращались вместе. Было морозно. Над городом висел густой туман. Круглые фонари на столбах казались маленькими лунами в окружении оранжевых ореолов.

У одного из фонарей Саша остановился.

— Красиво, правда? — сказал он. — Вот так бывает в ночном перед рассветом. Туман над лугами уже поднялся, а луна еще не спряталась и кажется очень низкой — бери рукой… Я давно хотел прийти к вам, да все как-то не выходило. Честно говоря, стеснялся. Даже побаивался…

— Неужели мы такие страшные?

— Не в этом дело. Думалось, что если вы меня раздолбаете, то надолго пропадет охота писать…

— Как-нибудь специально сядем и поговорим обстоятельно о ваших стихах. В них, Саша, много-много несовершенного, — сказал я.

— Это же хорошо! — воскликнул он. — Достижение вершины означает конец поиска. А конец поиска — душевная смерть. Согласны?

— Пожалуй. Но ваша формулировка тоже требует уточнения… Вы действительно учитесь в девятом классе?

— Да. Еще три года школы, а потом институт…

— Конечно, литературный?

— Нет. Только горный… В детстве я мечтал быть врачом. Не вышло. Жизнь внесла поправку. Отец у меня был медиком… коновалом в колхозе. Он погиб на войне…

Оказалось, что мы живем в соседних домах. Это были первые в нашем городе крупнопанельные дома, недавно заселенные, и люди, переехавшие в них, еще не успели узнать друг друга.

— Заглядывайте в гости, — пригласил Никулин. — У меня теперь царские хоромы. На троих — две комнаты.

— А где вы раньше жили? — поинтересовался я.

— На старом поселке. Там была барачная восьмиметровка. Теперь благодать! Жена не может нарадоваться. Пошла работать по специальности.

— Где она трудится?

— На хлебозаводе. Она у меня мастер по калачам и пышкам. А пока жили в бараке, работала кочегаром.

— Тоже на хлебозаводе?

— Нет. Дома. Мы в своем бараке за зиму сжигали восемь самосвалов угля. Надо же было его перешуровать кому-то. Иначе вода в ведре замерзала. А у нас годовалый Вадька… Раз шесть перекладывали печку, кирпичи не выдерживали, рассыпались. Ребята на участке спрашивают: «Саня, у тебя жена кем работает?» Говорю — «кочегаром». Так и пошло… Теперь ванная, туалет, канализация, горячая вода… А главное — свой письменный стол. Роскошь!..

Потянулись полярные ночи.

Потерял я и сои, и покой:

Из отдельных словечек и строчек

Формирую лирический строй.

Под землею крутые уклоны

По законам ведут горняки.

У поэзии — тоже законы,

Обойти их — никак не с руки…

ИЗ АРХИВА АЛЕКСАНДРА НИКУЛИНА.

В Кировской области есть Сунский район, а в районе том имеется Ошецкий сельсовет, а в сельсовете — деревня Осиновцы, где кончается действие всех общественных видов транспорта, которыми надо добираться сюда от железной дороги 230 километров.

Но если еще отшагать две версты по сказочной красоте знаменитых Вятских увалов с обнажениями разноцветной земли, похожей на горку пасхальных крашенок, да в конце этого недолгого пути закатать брюки или подобрать подол и перебрести родниковой прозрачности речуху, то и предстанет перед вами на другом берегу светлая моя деревенька Пилья.

В этой вятской глуши посчастливилось мне родиться в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Мать моя — Ольга Ефимовна — маленькая хрупкая женщина с монгольскими чертами лица, произвела меня на свет совсем еще молодой, тридцатилетней. Это случилось в самом конце августа, в разгар жатвы. В том году жатва была долгожданной, как никогда, потому что тридцать третий год знаменит голодом. Не у всех хватало сил и терпения дождаться созревания хлеба, многие крестьяне подкашивали колоски молочной зрелости, чтобы не умереть и дотянуть до страды.

В уборке урожая участвовали все, кто способен был держать в руках серп, косу, грабли и вилы. И мать моя, будучи на сносях, не могла оставаться дома, ходила со всеми в поле, где и разрешилась в жаркий полдень 29 августа. Процедура эта была ей не в новинку, потому что рожала она меня шестым по счету, а оказался я — первым: пятеро моих сестренок и братишек поумирали от хилости и болезней.

День моего появления на свет был памятен еще одним семейным событием. Привезли роженицу с младенцем в дом, а там — покойник. Приказал долго жить дед Григорий — родитель моего отца. Так что в одночасье и родины и похороны: радость и слезы. Потом уже говорили мне богомольные старушки, что дед Григорий был, видимо, безгрешен, потому как всевышний прибрал его в ту самую минуту, когда вскрикнул внук — будущий кормилец и надежда семейства.

После меня мать родила еще троих, но выжила только самая младшая сестренка — Ирина, появившаяся на свет в 1941 году. В июле того страшного года отец ушел на фронт и дочь свою никогда не видел. И она никогда не видела отца, потому что в сорок втором он погиб под Смоленском, будучи в составе десанта. Не осталось от отца даже фотокарточки — только похоронка да письмо человека, который видел его гибель, но места захоронения не знал: десантники не всегда могут подобрать и предать земле тело погибшего товарища.

Так и остались мы втроем: матери тридцать восемь, мне — восемь, Иринке — восемь месяцев.

…И все на восемь…

А скоро осень,

А скоро зимушка стрельнет,

Скот заревет — кормов запросит.

А с хлебом вышел недород.

Матвей Кузьмич ушел на фронт,

Оставив баб да нас в колхозе…

Это я напишу через много лет, потому что переживу те невыносимые годы. А мог и не выжить. Родился я хилый, болезненный, и как только стал чуть-чуть соображать, видел на себе жалостливые взгляды женщин, которые, не стесняясь, с деревенской непосредственностью, говорили обо мне, как о покойнике: «Смотри-ко, Ольгин парнишка зажился. У ней до таких годов ни одно дите не задерживалась, бог прибирал…».

Слышал я это и решил не ждать божьей милости, поклялся себе выжить, вырасти ловким и сильным, вроде кому-то назло. А уже шла война, есть было нечего, одеваться и обуваться — не во что. Ячменный хлеб наполовину с половой казался медовым пряником, жмых, потихоньку добытый на колхозной ферме, — шоколадной конфетой, подкорка молодой ели — медом, березовый сок — напитком богов… А уж когда сходил снег, утерянные осенью колоски на хлебном поле были моими, «озимая» клюква на мшарниках — моя, дикий лук, щавель, лебеда и крапива, осиновые почки, черемуховый цвет… А уж потом, в разгар лета и до глубокой осени — грибы, ягоды и все прочие дары нашего леса, не считая огородины всякой, помогали мне, как нынче говорят, решать поставленную задачу. И еще помогала коза, любимица и кормилица наша — Мурка.

Зимой учеба в школе, летом работа в колхозе — от зари до зари, наравне с женщинами, стариками и старшими подростками. Но я не отставал, потому что уже чувствовал ловкость и силу. Этому способствовало увлечение спортом под руководством безногого школьного физрука. Лыжи и гимнастика стали моей страстью. На самодельном турнике я делал «скобку» и крутил «солнышко». В сорок пятом занял по лыжам третье место в районе среди ребят своей возрастной группы. А в сорок шестом меня послали на межрайонные соревнования в Уржум, где мне досталось только шестое место по причине, о которой никто не знал, кроме меня.

Дело в том, что перед соревнованиями нам выдавали белые булочки и шоколад. Я видел это чудо впервые с начала войны и решил не есть, а запрятать и привезти в деревню Иринке. Я был ее нянькой, воспитателем и кормильцем, когда мать с темна до темна трудилась в колхозе или в зимние месяцы отрабатывала свою норму на лесозаготовках.

Так я и сделал: припрятал лакомства. Потому, видимо, не хватило сил обойти соперников по лыжне, которым шоколад помог вырвать у меня лидерство. Но я не жалел, что не вошел в состав сильнейших и не получил диплома. Зато какой праздник был в нашем доме, когда Иринка и мама увидели белые булочки и плитку шоколада «Гвардейский». И хотя война уже кончилась, зима сорок шестого была такой же сирой и голодной, как и все военные годы.

Но война кончилась. Уже не носили по домам похоронок, поутихли бабий плач и причитания. Кое-где в избах появились уцелевшие мужики в гимнастерках и медалях. Еще продолжали ждать и надеяться те, у кого сыновья и мужья пропали без вести. И я тайно надеялся, что однажды на рассвете явится отец с вещевым мешком за плечами, подхватит меня и сестренку на руки, подбросит к потолку, угостит сладкой баранкой. И заживем мы счастливо… Ждал я и надеялся, хотя понимал, что ошибки быть не могло: на комоде под скатеркой лежал страшный треугольник — свидетельство очевидца отцовой гибели.

Скоро я понял, что забот о семье никто на себя не возьмет, что я — единственная и главная надежда осунувшейся и сильно постаревшей за войну матери.

Отец мой — Алексей Григорьевич — был уважаемым в селе человеком, ветеринаром. Я помню, как часто поднимали его среди ночи встревоженные голоса: у кого-то «вздуло» корову, у кого-то кабанчик «закатывал глаза», у кого-то кобыла никак не разродится… Отец молча и быстро собирался, натягивал полушубок или брезентовый плащ, брал облупившийся чемоданчик с инструментами и уходил или уезжал в ночь. А я лежал за печкой, слушал тревожные жалобы поздних посетителей, жалел больных коров, кобыл и свиней и размышлял о том, что обязательно стану лекарем, когда вырасту. Но только лечить буду не животину, как отец, а людей.

Однако мечта осталась несбывшейся. Война внесла в нее свою поправку. И надо было скорее кончить семилетку да получить специальность, например, тракториста или шофера, да зарабатывать свой хлеб, да помогать матери растить сестренку…

Ни шофером, ни трактористом я не стал, потому что направили меня учиться в ремесленное училище, зачислили в группу электрослесарей, проучили два года, выдали удостоверение и денег на дорогу до приполярной Инты, где мне предстояло работать на угольной шахте № 2. И трудился я на этой шахте, пока меня призвали в Советскую Армию…

Но до этого было еще одно важное событие, в котором опять-таки оказался виноват спорт. Занимался я им с большой охотой и даже добился ощутимых успехов: получил первый разряд по лыжам и второй по гимнастике. А тренер мой, толковый человек, однажды говорит: «Учиться тебе надо, Никулин. Технические данные есть, а вот семилетки явно маловато для поступления в физкультурный институт…» В физкультурный институт я, конечно, не собирался, но учиться решил. Записался в вечернюю школу, пришел первый раз в восьмой класс и увидел там хрупкую черненькую девочку, похожую на цыганку. Оказалось, что и фамилия у нее — Цыганова. Зачастили мы с нею на каток, в кино, в клуб на танцы. Танцевать я не умел и не любил, а только сидел в уголке и наблюдал, как танцует с другими Ада Цыганова. Был вроде сторожа…

Влюбился я, можно сказать, с первого взгляда. «А вот объясниться не мог», как поется в песне. Не хватало ни слов, ни смелости. Тогда я вспомнил, что еще в пятом классе пробовал писать стихи, и даже помещал их в классной стенгазете. И тут, видимо, от избытка чувств, страсть эта снова проснулась во мне, и решил я объясниться в любви стихами. С тех пор с поэзией не расстаюсь и знаю, что никогда не расстанусь.

Перечитал сейчас стихи, посвященные своей первой любви, и хотел было их привести здесь, но стесняюсь. Тогда, конечно, они казались мне гениальными, не хуже, чем у Пушкина или Есенина, а теперь и стыдно за свою поэтическую беспомощность, и выбросить старую тетрадку не хватает сил. Кроме правды в этой тетрадке ничего нет. Но ведь голая правда еще не литература. Вот разве из более позднего…

Под моим окном капель запела,

Ручейки искрятся на ветру…

И тебя опять в платочке белом

Я увидел рано поутру.

Ты прошла, усталая, с работы.

Рыхлый снег вминая глубоко,

И роняли на дорогу боты

Рубчатые вафли каблуков.

Не боюсь, ни от кого не скрою

Я любви, что сердце обожгла…

Я не знаю, встречусь ли с тобою,

Только знаю, что любовь пришла.

И теперь бы на дорогу сбегал

И открыто, не исподтишка,

Отогрел губами ломтик снега

С вафельным рисунком каблука…

…Встреча с девочкой состоялась. Она верно ждала меня три года и часто-часто получала солдатские письма, фотографии и стихи. Почти пять лет преданной дружбы и любви разделяли день знакомства и свадьбы…

АДА НИКУЛИНА.

Свадьбы у нас не было. Потому не было, что многое в нашей тогдашней жизни начиналось, как шутил Саша, с «не…».

После демобилизации он приехал в Воркуту, поступил работать на шахту «Капитальная» и поселился в общежитии, где жили такие же вчерашние солдаты и матросы. Первое время ребята ходили в армейской форме, только без погон. Было странно видеть, когда по утрам ватага из представителей всех родов войск отправлялась на работу. Особое внимание обращали на себя моряки: пурга, снег выше колен, а они бегут в своих «клешиках» и ленты от бескозырок — по ветру. Постепенно, от получки к получке, внешний вид новой шахтерской армии менялся: появились гражданские костюмы, шапки, пальто, валенки, сорочки, галстуки, модные в то время куртки — «москвички».

У нас с Сашей ничего не было. Зарплата маленькая: у него 1100, у меня 450. Короче говоря, после вычетов оставалось рублей 140 в нынешнем масштабе цен. Значительную часть своей получки он отсылал в деревню матери и сестре, которые жили трудно, потому что мама часто болела.

Жить нам было негде. Нас временно пустила к себе родственница, которая занимала с семьей четырнадцатиметровую комнату. Там ютились: она сама, Виктория, ее муж, двое детей и мать. Да еще мы, можно сказать, на голову…

В общем, устраивать свадьбу было негде и не на что. Когда собрались в загс, муж Виктории натянул на Сашу свое пальтишко. «Неудобно, — сказал он, — на такое торжество в шинельке…».

Мы не знали, что заявление надо подавать заранее, и пошли так, вроде в кино. Молоденькая работница загса стала длинно растолковывать существующий порядок. А пожилая ее сослуживица, видимо, старшая по должности, посмотрела на нас опытным взглядом и сказала: «Распиши их, Рая. Эти будут жить. Я вижу».

И расписали.

Из пятидесяти рублей всей нашей наличности мы уплатит пятнадцать за брачное свидетельство. А по пути домой зашли, счастливые, в магазин и на оставшиеся деньги купили бутылку шампанского за 29 рублей, банку кильки пряного посола за 3-15 (до сих пор не могу понять, почему именно понадобилась к шампанскому килька пряного посола), и буханку хлеба. На том и закончились свадебные приготовления.

Но не это было главным, ни тогда, ни позже. Саша всю жизнь сохранял стойкую неприязнь к собраниям выпивших людей, независимо от повода сборища. Он не умел пить и ненавидел спиртное. Особенно терпеть не мог рестораны. Позже, когда мы жили в достатке, и случались приглашения в ресторан, то ли со стороны друзей и знакомых, то ли приятели по работе или институту звали отметить какое-то событие и было неудобно отказаться, Саша говорил мне: «Я быстренько сбегу». И сбегал. Являлся домой даже без запаха… Никулин первый распечатал холостяцкий мир армейского общежития. Его пример оказался заразительным.

После нашей женитьбы ребята, будто по сговору, решили разделаться с вольной жизнью. Стали входить в моду комсомольские свадьбы, и общежитие почти каждый выходной напоминало растревоженный улей. Были однажды и мы на свадьбе у близкого Сашиного друга — Володи Максимова. Даже в тот день Никулин умудрился остаться трезвым. Потом целую неделю мучился над стихами, которые прочитал мне после многих переделок. Стихи назывались «Комсомольская свадьба».

Длилась свадьба вплоть до самой зорьки.

Вдохновись обычаем седым,

За столом кричали:

— Горько!

— Горько!..

Долгих лет желали молодым.

Ходуном ходили доски пола.

Лихо прядь откинув от виска,

Секретарь горкома комсомола

Выдавал, не чванясь, гопака.

Было все так яростно, так ярко,

Высились подарки у стола..

Но ценнейшим свадебным подарком —

Свадьба комсомольская была!

А медовый месяц у нас прошел очень своеобразно. Мы долго думали: как же нам бывать наедине?.. И додумались: работать только в ночную смену. Нам, конечно, «пошли навстречу». Еще бы!

По утрам хозяева квартиры уходили на работу, дети — в садик. И день был наш. Четырнадцатиметровая квартира казалась нам царским дворцом. В ней было достаточно тепло от батарей центрального отопления, но еще теплее — от мыслей и планов будущей жизни…

Весной нам дали комнату в старом бараке. Лето прожили там прекрасно, радовались своему углу. Но с наступлением холодов стало труднее. Каждые две недели Саша привозил самосвал угля, однако нагреть нашу комнатуху не было никакой возможности, хотя печь не угасала круглосуточно. У меня создавалось впечатление, что мы взялись за непосильную задачу — обогреть улицу.

26 декабря я родила сына. Трудно передать Сашин восторг, когда он узнал об этом, а потом увидел мальчишку через окно палаты. Уж не знаю, где и за какие деньги в разгар лютой воркутинской зимы он достал букет гладиолусов, когда приехал забирать нас из родильного дома…

Все было прекрасно. Огорчала только крайняя ненадежность нашего жилья и постоянная боязнь простудить ребенка. В феврале морозы взялись за сорок. Саша сказал: рисковать здоровьем сына нельзя, надо увозить его к матери. Так и решили — уехать до наступления тепла.

В то время Саша писал много стихов. Кое-что посылал мне, хотя я была плохим критиком и мало разбиралась в поэзии. Он страшно тосковал, не мог дождаться отпуска, чтобы приехать и забрать нас из деревни. За лето он немного утеплил комнату, наружную стену обил толем, изнутри приколотил картонные плиты и обклеил обоями. Стало вроде теплее, но я по-прежнему кочегарила круглосуточно…

Однажды днем ко мне зашли какие-то молодые люди — мужчина и женщина — и попросили разрешения осмотреть наше жилье. Я решила, что это комиссия из шахтного комитета.

— Тепло? — опросил мужчина.

— Жарко! — ответила с раздражением. — Сапоги примерзают к полу, а одеяло — к стене.

Гости переглянулись.

— Да-а-а, вы нас обрадовали, — разочарованно сказал мужчина.

— Чем же я вас так обрадовала?

— Дело в том, что нам дают эту комнату…

— Как дают?!

— Очень просто. Ваш муж получил ордер на квартиру в крупнопанельном доме по Бульвару Пищевиков. Неужели для вас это новость?

Я чуть не выронила Вадьку, готова была расцеловать этого незнакомого человека. Трудно было поверить…

Кое-как дождалась Сашиного прихода, даже обедом его не накормила, атаковала с порога:

— Значит, Александр Алексеевич, можно собирать вещи? Будем новоселье праздновать?

Смеется:

— А ты откуда знаешь?

— Чужие люди сообщили. Ты ведь не нашел нужным поделиться с женой такой радостью… Совесть у тебя есть?

— А вдруг бы не дали. Что тогда? Слезы, разочарование?..

— Но ведь ты говорил, что очередь далеко. Как же так?

— Я сам ничего не знал. Оказывается, ребята с участка ходили в шахтком и в партком, и к директору. А вчера меня вызывают в жилищную комиссию, говорят: вот такое решение, Никулин, — двухкомнатная квартира в новом доме, как демобилизованному воину, одному из первых ударников коммунистического труда на шахте и зубастому комсомольцу…

Пока мы не переехали в квартиру, я не верила никаким ордерам и ключам. В то время, когда город только-только начал вылезать из каркасно-«щелевых» домиков, нам привалило редкое счастье. Мы были согласны на любую крохотную комнатку, пусть с подселением, пусть без всяких удобств, но только бы теплую. А тут отдельная квартира с ванной и горячей водой!

И тогда я, может быть, впервые поняла, что мой муж заслужил это своим трудом. А я, дурочка, дулась, когда он долго задерживался на работе. Мне бы понять тогда, что он всего себя, без остатка, отдавал делу, и чем больше отдавал, тем больше чувствовал в себе сил, и опять отдавал, и этим был счастлив…

Вот и осень.

Потускневшим взглядом

Смотрит небо в зеркало озер.

И сегодня мне бы очень надо

С кем-нибудь затеять разговор.

С настоящим прошлое сверяя,

Вдруг заметишь в жизни перебой,

И она, от края и до края,

Развернется вся перед тобой.

И не станет прежнего покоя

За свои прожитые года;

Ты увидишь издали такое,

Что вблизи не видел никогда…

Этой жизни я иду навстречу,

Чтобы очень многое решить.

И признаюсь:

Мне на эти плечи

Больше бы хотелось положить…

АВТОР.

Саша позвонил мне вечером, спросил разрешения зайти. Если можно, сегодня же. В его голосе звучала не то чтобы тревога, но какая-то крайняя заинтересованность, нетерпение.

Конечно, я согласился встретиться с ним, поскольку прекрасно знал: этот деликатный человек никогда не станет беспокоить, отрывать от работы или отдыха по пустякам.

Никулин появился минут через пятнадцать. Как обычно, снял в прохожей ботинки, остался в шерстяных носках грубой вязки. Эта его привычка разуваться, чтобы не наследить, всегда меня умиляла и шокировала. Я много раз протестовал, уговаривал не снимать обувь, но Саша был непреклонен. «Ноги устали в ботинках, пускай отдохнут» — неизменно лукавил он. Но я-то знал, что это идет от глубинного, давно воспитанного уважения к чужому труду.

Он вошел в комнату, сел на стул, положил на колени руки. Деревенская эта привычка смиренно держать руки на коленях, когда они не заняты никаким видимым делом, вызывала во мне щемящее чувство сострадания. Почему это происходило, я не могу объяснить. Но когда я смотрел на руки Никулина, небольшие, отнюдь не характерные для рабочего человека руки, непременно думал о его трудном деревенском детстве. В такие минуты всегда вспоминались Сашины стихи:

Я помню ячменный с колючками хлеб,

Чуть политый соевым маслом,

Ручонки мои замирали в ответ

На грустные мамины ласки.

Я помню, как рожь убирали серпом,

Как рыли картошку лопатой…

Я больше, чем просто парным молоком,

Обязан козе бородатой…

— Что вы знаете о «северной болезни»? — спросил мой гость без предисловий. Он часто начинал разговоры неожиданными, порой казалось, совершенно отвлеченными вопросами. — Вы сталкивались с этой проблемой?

— Читал у многих литераторов и социологов, пишущих о севере, но всерьез не задумывался, — признался я.

— Вот-вот, — сказал он с некоторой укоризной. — Мы редко задумываемся над чужими проблемами, пока не столкнемся с ними лицом к лицу и не представим, что чужие заботы когда-то непременно станут нашими. — Саша достал из кармана пачку «Беломора», неторопливо помял в пальцах папиросу. — Пойдемте на кухню, покурим и я вам все объясню.

Мы вышли на кухню. Вообще-то, я постоянно курил у себя в комнате, но Никулин, когда приходил, не позволял себе этого. «Пойдемте на кухню». Это тоже была одна из его неистребимых привычек.

— Так вот, вызывает меня на днях секретарь парткома, спрашивает: «Ты знаешь семью Потаповых? Он — проходчик на седьмом участке, она — породовыборщица на обогатительной фабрике». Конечно, говорю, знаю. Давно. Лет десять. Хорошие люди. Недавно двух дочерей замуж отдали. Теперь живут вдвоем, кажется, на Рабочей улице. «Непорядок у них в семье, — говорит секретарь. — Скандалят. Доходят до развода. Вот заявление жены. Сходи, разберись. Поговори по душам. Если что — подготовишь докладную для парткома. Потапов ведь коммунист…».

Ну вот. Пошел я сегодня. Час назад вернулся. Чувствую, не заснуть, если не выговорюсь. Потому и позвонил вам. — Тонкие пальцы его заметно вздрагивали, когда он сосредоточенно стряхивал пепел.

— Беда случилась? — спросил я.

— В том-то и дело, что видимой беды никакой, а проблема жуткая. Бывает же так: вроде бы радоваться надо, но вместо ликования — конфликт.

— Это уже из области драматургии…

— Вот именно. — Саша озабоченно вздохнул, стал подробно рассказывать: — Прихожу к Потаповым, они сидят в разных комнатах, как сычи на своих ветках. Мария Петровна спрашивает, по какому делу я пожаловал. Говорю, партком послал разбирать ее заявление на мужа. Она в слезы. Кричит в истерике: «Выходи, Николай! Выходи, выходи! Покажись, какой ты есть… А то люди думают, что ты самый порядочный, самостоятельный человек… Кодекс соблюдаешь… Ты не поверишь, Саша, что он на меня с кулаками кидался… Храбрый, когда вдвоем…» Не поверю, говорю. Не похоже это на Николая Николаевича…

Тут вышел из соседней комнаты Потапов, нехотя поздоровался, присел на диване, стал смотреть в окно. Чувствую, говорить ему не хочется. Но уж если прислали человека из парткома, то никуда не денешься, надо подчиниться.

«С чего ж у вас все началось?» — спрашиваю. А самому как-то неловко влазить в чужую семейную жизнь. Ведь я этим Потаповым, можно сказать, в сыновья гожусь.

«Началось с того, что он не хочет отсюда уезжать, — затараторила Марья. — Он уже три года горняцкую пенсию получает, но продолжает работать. Мне полтора месяца осталось. Можно вещи паковать, а он и ухом не ведет… Мы ведь, Саша, домик купили в Одесской области. С садиком. И машина там. Жить и радоваться после двадцати лет Воркуты. Нет же, упирается! Потому, Саша, упирается, что тут у него баба!..»

Потапов возмутился:

«Замолчи, дура! Не стыдно тебе при посторонних такую чушь городить?!»

Марья плачет, жалуется:

«Я, Саша, печенью болею. Каждый год в Трускавец езжу. А он без меня всякие безобразия выделывает. Мне люди рассказывают… Прошлый год в Одесской области всех баб перекатал на „Волге“. Люди зря наговаривать не станут. Они видят…»

Николай в контратаку:

«Потому и не хочу ехать в твою Одесскую область, где люди все видят. Ничего они не видят! Отгородились от мира трехметровым забором, на воротах табличек навешали „Осторожно, злая собака!“, и выглядывают в щелки, собирают материал для сплетен. А в щелку, знаешь, сильное искажение фактов получается. Почти тридцать лет мы прожили, Марья, и ты мне не веришь. А соседке в Одесской области, которую и знаешь-то через щель в заборе, поверила…»

Я стал их успокаивать, говорить прописные истины о том, что государство предоставило нам, горнякам, большие льготы, что в квартире у них достаток полный: дорогая мебель, свой домик куплен на юте, «Волга» в гараже, да и на сберкнижке, видимо, есть, что прочитать.

И тут старый проходчик Потапов взорвался:

«В том-то и несчастье, что это единственная книжка, которую она всю жизнь читает. Потому и сама жизнь видится ей размером в сберегательную книжку. Я, дело прошлое, тоже думал когда-то, что в этой книжке счастье. Стоит купить домик, потом машину, получить пенсию 120 — и плевать в потолок. А это, оказывается, самое большое несчастье. Мне скоро пятьдесят три, получаю горняцкую пенсию, а вот с работой расстаться не могу, хотя и трудновато под землей в моем возрасте. Может, не столько работа держит, сколько люди. Ведь с ними прожита вся главная жизнь. И потом опять же — север! Вот ведь зараза какая! И холодный, и темный, и здоровье отбирает, а держит людей клещами. На юг приеду, месяц-полтора отдохну — и начнет ныть сердце. С чего это, думаю, когда на медкомиссии у меня все показатели, как у космонавта. А тут так колет — хоть к доктору беги! Потом додумался: на Север просится сердце… А она мне зарядила: домик, садик, огородик… Да я там через полгода чокнусь, помру…»

Я спрашиваю: какой выход? Ведь это ждет каждого, кто прожил на Крайнем Севере многие годы. Когда-то надо уезжать. Государство предусмотрело всякие льготы. Не хочет Николай Николаевич жить в частном доме — пускай вступает в кооператив, там веселее, и заборов друг от друга не ставят, и есть с кем постучать в «козла» за общим столом…

«В кооператив — это ты верно говоришь, — лукаво соглашается Потапов. — Но туда тоже попадешь не вдруг, набегаешься по разным конторам, подождешь не один год… Я придумал проще и умнее. У меня есть на этот счет доктрина, или как там назвать, не знаю. Короче говоря, дельное предложение. Почему, скажем, тянет меня из отпуска? Думаешь, так сильно нравятся мне морозы или пурга, или голая тундра, где глазу не на чем зацепиться? Нет, Саша. Меня тянут сюда люди. Что там ни говори, а здесь они особенные. Вроде бы такие самые, как в Курске, Львове или той же Одессе, но не такие… Бывает, встретишь на юге земляка — будто родному брату обрадуешься…»

«И сразу бежишь за бутылкой. Или тащить его в ресторан», — перебила Марья.

Потапов отмахнулся, как от мухи:

«Бутылку, Маши, можно выпить с любым: хоть с бродягой, хоть с попом. Не в этом дело. Но с бродягой и попом говорить мне не про что. Стану я им про Воркуту рассказывать, или про свою шахту, или друзей вспоминать? Интересно им это? Знают они моих друзей? Видали они мой город? Да что там говорить…

Вот ты подумай, Никулин. Сам ведь горняк. Скажем, на юге, или в любом другом городе страны, проработал человек всю жизнь и ушел на пенсию. Пускай он больше не работает: сил нету, здоровья нету, желания нету. Зато у него есть возможность хоть каждый день бывать на своем производстве, интересоваться делами своего цеха или участка, станок свой осмотреть — и то великое дело, не говоря про знакомых и близких товарищей. А если человек проработал всю жизнь на Севере, а потом уехал в чужой город — значит, обрубил концы всей прошлой жизни. На новом месте никто его не знает. Заводить новых друзей — возраст не тот, да и трудно выбирать их под старость. И в этом, Никулин, самая главная драма. Тут не поможет ни машина, ни сберкнижка с многими нулями, потому что в душе — круглый ноль…»

Я спросил, что же он предлагает, какую «доктрину»?

И он, понимаете, высказал удивительно дельную вещь.

«Я предлагаю построить город специально для северян. Думаешь, фантазия? Нисколько! Скажем, на берегу Оки, или Волги, или любой безымянной речушки выделить площадь и застроить ее многоэтажными домами за счет тех же северян. Разве мало у нас земли? Разве мало красивых мест, где можно построить город для людей, которые многие годы прожили в суровых краях, не видели деревьев, цветов и времен года? И разве эти люди не достойны под конец жизни наслаждаться прелестями благодатной природы и находиться среди своих старых друзей вместо того, чтобы искать новых? И улицы такого города надо называть: Воркутинская, Норильская, Магаданская, Мурманская, Северодвинская… Любой северянин отдал бы полностью стоимость своей квартиры сразу, без рассрочек, не стал бы покупать домик с высоким забором и отгораживаться от других людей. Вот это было бы по-коммунистически…

Это один вопрос. А сколько пользы мы могли бы еще принести государству?! Наш брат, горняк, уходит на пенсию в пятьдесят лет, работники других профессий — в пятьдесят пять. Можно сказать, в расцвете творческих сил, горы еще могут свернуть. На Севере или в шахте им работать трудно. Но почему бы рядом с городом, о котором говорю, не построить какое-нибудь не очень пыльное производство и не использовать здоровых пенсионеров для создания материальных ценностей? Уверен, редко кто из нашего брата отказался бы работать на таком производстве. Ведь это одно удовольствие! И знакомых — друзей видел бы каждый день. Получали бы свою воркутинскую газетку, читали, узнавали все новости о тех, кто еще трудится на шахте, волновались бы за свои прежние коллективы, жили бы, можно сказать, полноценной жизнью. А что я знаю о людях, которые уехали отсюда под назад? Ничего не знаю! Потому что разметались они по свету, кто куда, как отбившиеся от стада олени, а может, поселились в своих особняках и уже приколотили к воротам таблички с собачьей мордой… А ты, Никулин, пришел разбирать жалобу женщины, у которой мозгов не хватает, чтоб это понять…»

— Мне нечего было возразить Потапову. Я ушел в скверном настроении и по пути продолжал развивать его мысль. Думал о том, что в своей «доктрине» Николай Николаевич не учитывает еще много важных моментов, например, экономических… На недавней сессии горсовета говорилось, что в настоящее время в Воркуте проживают шесть тысяч пенсионеров, которые уже не работают, но занимают квартиры, как правило, наиболее благоустроенные. Эти люди годами ждут окончания строительства кооперативов или какой-то другой возможности, чтобы уехать. А пока семьи молодых горняков, строителей, геологов, у которых маленькие дети и которым еще многие годы трудиться на Севере, нередко живут в деревянных, барачных домах, подлежащих сносу. Впрочем, это одна из причин, по которой люди частенько уезжают в другие края, создают проблему неприживаемости кадров или, как говорят, проблему миграции. Сколько такое движение стоит государству? А ведь за счет переселения пенсионеров в теплые края можно было бы резко сократить жилищное строительство на вечной мерзлоте, где каждый квадратный метр площади обходится примерно в три раза дороже, чем в средней России. Так не лучше ли построить вместо одного дома в Воркуте — три дома в Калуге или Туле? Есть экономический эффект в государственном масштабе, а не в каком-то ведомственном, есть!

Идем дальше. Неработающие пенсионеры — живые люди. Они потребляют значительное количество продуктов, доставляемых на Север дорогостоящими видами транспорта. На этом тоже можно получить немалую экономию государственных средств… Вот потому-то город, о котором говорит Потапов, город, построенный на сбережения северян, может иметь большой моральный и материальный смысл, поскольку в нем станут жить люди с устоявшимися традициями, люди, знающие друг друга многие годы по суровым краям и нелегким делам…

Я слушал Никулина, поражаясь, насколько он, рабочий человек, глубоко и заинтересованно вникал в существо, казалось, несуществующей проблемы. Глаза его азартно блестели и, я думаю, он уже видел город, о котором говорил…

О ТВОРЧЕСТВЕ.

(Записки Александра Никулина, сделанные в общей тетради для конспектов по марксистской философии).

Что оно такое, творчество?

Давно и часто задумывался об этом, подспудно чувствовал, что слово «творчески» имеет отношение не только к искусству, но и ко всем областям человеческой деятельности. Даже стихи писал об этом. Такие, например. О слесаре. Может быть, — о себе.

Над верстаком, зажав в руке штамповку,

Склонился парень в кепке и очках.

И я смотрю, как быстро и как ловко

Рождается деталь в его руках.

Какой порыв мечты и вдохновенья!

Не слесарь — скульптор чувствуется в нем:

Приложит циркуль, глянет с наслажденьем —

И вновь опилки падают дождем.

Сверкает грань, затем блестит другая…

И вот Жар-птицей вспыхнула деталь.

Горит, пылает в ней душа живая

Парнишки,

Оживляющего сталь.

Это я писал, не имея достаточного образования и научного представления о творчестве, как всеобъемлющей духовной ценности, без которой немыслимо воспитание нового человека. Писал и думал, подсознательно чувствуя, что так должно быть, если мы хотим всерьез растить творцов — подлинных, вдохновенных строителей грядущего…

А тут «по ходу пьесы», в процессе изучения основ марксистской философии увлекся чтением литературы о творческом процессе и теперь пытаюсь сделать собственные выводы, как-то обобщить узнанное.

Альберт Эйнштейн сказал: «Недостаточно обучать человека только какой-нибудь узкой специальности, ибо впоследствии он будет только годная для использования машина, больше похож на дрессированную собаку, но не на полноценную личность и гармонически развитое существо. Нужно, чтобы он получил живое чутье к прекрасному и морально хорошему».

Я думаю так: полноценный человек должен удивляться самым открытым «тайнам» жизни. Это главное! Главное, которое не может быть достигнуто без желания и способности учиться. Наварное, Ленин, восклицая свое знаменитое «Учиться, учиться и учиться», подразумевал не только профессиональное обучение, но и глубокое проникновение каждого человека, независимо от его профессии, в тайники прекрасного, созданного природой и разумной деятельностью человека. В этом, по-моему, соль и смысл нашей жизни. Тогда любой труд станет вдохновенным, поскольку воспитанный для творческой работы человек будет владеть особым, ему одному присущим образом действия, который можно назвать оригинальностью. Это значит, что человек развивает способность видеть то, что другие не видят. Он задает вопросы, сам находит ответы, выдвигает проблемы и решает их, но не школьным способом, а своим личным, тем, какой считает правильным. Но это не значит, естественно, что каждый должен изобретать «велосипед». Нет, улучшать уже изобретенное! В этом цель!

Необходимо учить людей творческому анализу, синтезу и абстрактному мышлению. Без этого невозможно восприятие связанности, отличие существующего от несуществующего.

Творческая деятельность, наконец, будет равна нулю без способности человека толково расставлять отдельные части, скрывающие в себе целое, подчиненное внутренним законам и выражающее одновременно собственные чувства, мысли и желания…

Ужас, до чего слепо я жил, не понимая всего этого!..

Как плохо читает Василий Геннадьевич. Ах, как плохо читает! Совсем не творчески. Если бы не эти мои дилетантские раздумья, уснул бы на середине лекции. А он, конечно, думает, что я так усердно конспектирую его бесстрастную жвачку…

Кто-то след заметный проложил.

Кто-то день впустую просудачил,

Тот свершил, а тот еще не начал

И опять на завтра отложил.

Счастлив я, что не прошел,

А прожил,

Этот день устраивая сам,

И в конце — хоть маленькую —

Все же

Собственную строчку написал…

АДА НИКУЛИНА.

Саша обожал путешествия. Если не отдых в деревне, не ежедневные походы в глухие урочища за грибами и ягодами, то обязательно приобретались туристские путевки. В одно лето мы отправились в Закарпатье. Это были прекрасные две недели хорошо организованного маршрута. А когда он закончился в маленьком городке на берегу Тиссы, было решено задержаться еще на несколько дней, прожить «диким» образом, чтобы передохнуть от увлекательных, но трудных походов в горы и половины, осмыслить увиденное и собраться в обратный путь.

Как ни старались мы соблюдать правило «В дальней дороге и игла тяжела», получилось как раз наоборот. Во всем были виноваты книги. Саша начинал осмотр каждого нового места с книжного киоска, раскладки, сельской лавки, где редкие издания порой соседствовали с пряниками, рыбой, обувью… Он набрасывался та книги жадно, и мне с трудом удавалось держать в поле зрения группу, чтобы не отстать, не опоздать к автобусу. Продавцы как-то сразу проникались к нему уважением, пытались удовлетворить просьбы, а нередко разрешали входить за прилавки и копаться в «подсобках».

Короче говоря, в конце туристского маршрута мы незаметно оказались владельцами двухпудового саквояжа.

Я спросила:

— Саня, что же мы будем делать с этим валуном?

— Что будем делать? — переспросил он. — Отправим книги по почте. К нашему приезду посылки будут на месте.

— Представляешь, сколько людей на почте? — сказала я. — Сейчас все отправляют фрукты. К тому же может не оказаться ящиков или еще чего-нибудь.

— Все будет, как в лучших домах, — весело возразил он. — Собирайся, прогуляемся вместе.

Пока я одевалась, Саша расспросил у горничной, где находится почта, затем легко взвалил на плечи саквояж, и мы отправились по булыжной набережной вдоль Тиссы.

Река была мелкой и жалкой. Вспомнился недавний рассказ гида о том, что полноводную Тиссу можно увидеть теперь только на старых кинолентах, а в лучшем случае — в течение нескольких весенних дней, когда в горах происходит обильное снеготаяние. Но и оно уже не в силах исправить ошибку людей, которые вырубили лес по берегам некогда полноводной реки…

Почта размещалась в обыкновенной крестьянской хате с невысокими потолками и небольшими окошками. К моему удивлению, там было безлюдно, приятно пахло свежевымытыми полами и фруктами. За перегородкой сидела очень красивая молодая женщина, каких мы видели прежде в туристских проспектах и киножурналах о Закарпатье — видимо, операторы снимали не все подряд, а в достаточной степени заботились о фотогеничности и привлекательности объектов съемки.

Когда Саша спросил, можно ли отправить посылку, женщина приветливо улыбнулась, огромными глазищами оценила вес саквояжа, оказала, что можно отправить любое количество посылок. В продаже есть почтовые ящики, баулы, корзины с крышками, имеется специальная упаковочная бумага, и вообще, — все будет так, как пожелает отправитель. Она говорила доброжелательно, негромко, тщательно подбирая русские слова, и тут же поправляла себя, если чувствовала, что сказала неверно.

Саша кокетливо посмотрел на почтаршу и открыл саквояж.

— Давайте сюда, на стол, — велела она. — Я здесь упакую.

Саша прошел за барьер и выложил книги на длинный почтовый стол. Женщина глянула на книжную горку все тем же оценивающим глазом.

Вы, наверное, очень любите читать, — сказала она. — Другие туристы гоняются за тряпками, а вы вот…

— Книги — половина моей жизни, — чуть-чуть театрально выпалил Саша. — К тому же — лучшая…

Почтарша стрельнула глазами в мою сторону.

— На месте вашей жены я бы обиделась. — Она взяла несколько листов коричневой бумаги и подошла к столу. — Вы увозите от нас настоящие сокровища: Киплинг, Паустовский, Лидин, Гамзатов… У нас с вами похожие вкусы….

— Вы любите Гамзатова, видимо, потому, что он горец, как и все жители здешних мест, — сказал Саша.

— Нет. Я люблю его потому, что он настоящий поэт. Вот смотрите: открываю томик наугад.

Для чего мне золото и камни,

Что навечно спрятаны в горах?

А звезда на небе не нужна мне,

Коль не светит, прячась в облаках.

Ты хоть много проживи, хоть мало,

Но тебе скажу я, не тая:

Если боль других твоей не стала,

Прожита напрасно жизнь твоя.

На пороге почты выросла раскрасневшаяся девчушка лет десяти. Она с трудам перевела дыхание от быстрого бега и прощебетала тоненьким голоском с характерным гуцульским акцентом:

— Тетю Гизелла, маты передала вам гроши… Ось… — Девочка раскрыла кулачок и показала усеянную мелочью ладонь. Гизелла смотрела на свою маленькую землячку с явным удовольствием.

— Добре. Поклады их на виконце, — велела хозяйка почты.

Девочка приблизилась к окошку, высыпала на стойку влажную от пота мелочь и моментально исчезла.

Я спросила:

— Ваша родственница? Она на вас похожа.

— У нас все люди похожи друг на друга. А если хорошенько поразмыслить, пересмотреть родословную до десятого или сотого колена, то обязательно придешь к выводу, что все люди братья и сестры. — Она немного помолчала и пояснила — Мать девочки отправляла фрукты какому-то очень дальнему родственнику, который служит в Сибири, и у нее не хватило денег уплатить пошлину. Я ей поверила. И вот девочка принесла долг. У нас все доверяют друг другу…

— Хорошо, когда люди живут дружно, — задумчиво сказал Саша. — В нашем городе тоже прекрасный народ, хотя собрались мы из самых разных уголков Союза… Ведь правда, Ада? — Ему хотелось, чтобы я подтвердила. И я подтвердила.

— Пожалуйста, пишите адрес, — оказала Гизелла, пододвинув Саше мастерски увязанный пакет, а сама принялась сооружать следующий. Это получалось у нее быстро, будто сама собой складывалась посылка, мелькал упаковочный шпагат и лепились шоколадного цвета печати.

— У вас красивое имя, — сказал Саша. — Я никогда не встречал. Гизелла! Надо записать. Иначе забуду. Честное слово красиво. — Я знала, что он восторгался искренне.

— Вы живете в Воркуте?! — поразилась Гизелла, прочтя на посылке адрес. Она отложила в сторону карандаш, которым собралась было выписывать квитанцию, и посмотрела на Сашу, потом на меня каким-то сострадальческим взглядом.

— Что в этом странного? — сказала я. — У нас прекрасный город с двухсоттысячным населением и всеми, современными благами.

Гизелла глубоко вздохнула.

— А мне кажется, что там и жизни быть не может, — проговорила она упавшим голосом. — Непролазная тайга, звериный вой. Край света…

Саша рассмеялся:

— Чего у нас действительно нет, так это тайги. Ни одно дерево не растет на вечной мерзлоте, кроме полярной ивы и карликовой березы…

— Как же можно, без леса? — снова изумилась почтарша. — Мне кажется, что я не прожила бы и одной недели. У меня есть знакомые деревца, с которыми я дружу всю жизнь. Я знаю о них буквально все. И они обо мне все знают…

— Я тоже вырос в лесном краю и дружил с деревьями, — подхватил Саша. — Но уже много лет мы живем в Заполярье и видим лес только во время отпуска. Зато часто думаем о нем. — И он, заметно волнуясь, прочитал свои давние стихи о зимнем лесе:

Гулкий, настороженный и мудрый,

Захлебнувшись зимней тишиной,

Он стоит, осыпан снежной пудрой,

Как старик с почтенной сединой.

В нем с утра резвятся стаи птичьи,

Лес живет…

И заворожен ты

Созерцаньем гордого величья

Несравненной этой красоты…

— Кто это написал? — спросила Гизелла.

— Один наш земляк, начинающий поэт, — слукавил Саша.

— Для начинающего слишком профессионально, — не поверила Гизелла и принялась старательно выписывать квитанции, — Приходите еще, — сказала она. — Могу пригласить вас в гости. Я живу совсем недалеко. У нас добротна библиотека. А мой муж учитель русского языка в местной школе. Он очень любит хороших людей…

— А откуда вы знаете, что мы хорошие? — смутился Саша.

— Не знаю… У маня чутье на людей…

— Да это мадонна! — воскликнул Саша, когда мы вышли на улицу. — Я думал, что журналисты выдумывают таких, а они существуют на самом деле.

— Ты, конечно, влюбился…

— Еще бы! Поставь себя на мое место…

Мы иногда устраивали словесные игры с разговорчиками о любви и шутливыми дразнилками. Это была одна из таких игр…

Возвратись в Воркуту, мы окунулись в дела и накрепко забыли о летних походах. До очередного отпуска было еще далеко, а мысли о нем начинают будоражить северян после нового года. Однако на этот раз воспоминания о лете пришли накануне.

Тридцатого декабря я достала из почтового ящика перевод на посылку. Мы долго терялись в догадках, но так и не додумались, кто это мог поздравить нас посылкой. Тем более, что на переводе было означено красным карандашом «Неделимая».

На почту мы пошли вместе. Там нам вручили трехметровой длины пакунок, напоминающий связку лыж. Дома Саша быстро разрезал шпагат и снял несколько слоев толстой бумаги — вдруг на нас пахнуло концентрированным запахом хвои. Зеленые снизу и голубые сверху веточки реликтовой ели были любовно уложены и привязаны к стволу. На срезе выступили янтарные смоляные бусинки. Комната сразу наполнилась головокружительным запахом хвои…

Саша быстро надел пальто, побежал на почту и отправил поздравительную телеграмму Гизелле, фамилию которой мы не знали.

Когда он возвратился домой, елка, казалось, отдохнув с дороги, окончательно расправила свои голубые ветки. Она была поразительной красоты, эта молодая реликтовая ель, проделавшая длинный путь от закарпатских полонии до Заполярья, не уронив при этом ни единой иголочки.

— Вот так должны жить все люди на земле, — задумчиво проговорил Саша и привлек меня к себе. Он тут же взял с полки томик Гамзатова, нашел нужную страницу и прочитал стихи наугад прочитанные Гизеллой…

Следующим летом мы проводили отпуск в Ялте. В санатории. Оттуда нас возили на экскурсию в Севастополь. Стояла страшная жара. Я не хотела ехать, но Саша уговорил меня, сказал, что быть в Крыму и не посетить воинскую святыню — преступление.

Рядом с нами в автобусе оказался мужчина лет пятидесяти. Простоватый такой, разговорчивый. Вою дорогу рассказывал Саше про охоту и рыбалку в Сибири. А потом, когда мы были на Малаховом кургане, мужчина этот ходил от одной братской могилы к другой и перечитывал все фамилии захороненных.

— Ищете знакомых? — спросил его Саша.

— Брата, — ответил он. — Четверть века ищу. Каждый отпуск езжу по тем местам, где шли большие бои. Посещаю братские могилы и воинские кладбища. Прочитал книжку писателя Смирнова про Брестскую крепость и стало мне сниться, что брат мой захоронен там. Поехал в Брест, но ничего не нашел. Уж слишком много там под именем «неизвестный»…

— А вы запросы делали? — заинтересовался Саша.

— Как же! У меня ответов полная шкатулка. И все одинаковые: «В списках убитых и пропавших без вести не числится». А вот здесь нашел похожую фамилию — и сердце зашлась. — Мужчина ткнул пальцем в гранитную стену, где среди множества других фамилий стояло: «Рядовой Павлюченко С. Н.».

Я спросила:

— А ваша как фамилия?

— Моя — Павлючков. Иван Нестерович… Вот и будем знакомы…

Меня будто громом ударило:

— Вашего брата зовут Сергей Нестерович?

Мужчина побледнел:

— Вы откуда знаете? — почти закричал он.

— Знаю, если только не совпадение… Я была девчушкой, когда после войны плотник Сергей Нестерович Павлючков поселился в деревне Осташево, на Ярославщине. Там в сельской школе учительствовала моя мама, и мы рядом жили…

— Неужели он?! — заволновался Иван Нестерович. — Вообще-то мы из Ярославской области родом. Но вскоре после революции переселились в Сибирь. Отец искал родючие земли… Может, брата после войны потянуло в родные края?..

Всю обратную дорогу до Ялты Павлючков уже не говорил о рыбалке и охоте. Он строил вслух всякие догадки, расспрашивал меня о подробностях, несколько раз просил обрисовать Сергея Нестерович а. Прощаясь, мы оставили ему свой воркутинский адрес.

Этот случай сильно взволновал Сашу. Видимо, вспомнил погибшего под Смоленском отца. Весь вечер он был какой-то подавленный, говорил, что на будущий под надо ехать в Смоленск искать могилу. В ту ночь он, кажется, не ложился спать. А утром прочитал мне новые стихи, которые я сразу выучила на-память.

Я гляжу как проплывают птицы

По большой стремительной реке.

Им никак нельзя остановиться —

Чей-то палец стынет на курке…

Вот и заводь.

Отдохнуть пора бы,

Ждет, усталых, тихая вода…

Но сюда сворачивает слабый,

Чтоб не возвратиться никогда.

И пока глаза его смежает

Смерть неумолимою рукой,

Он своих друзей предупреждает:

Не ищите в заводи покой!

И выходят птицы на стремнину.

Пробиваясь к счастью напролом,

Горделиво головы откинув,

Презирая тихий водоем…

Стыдно вспомнить, что до знакомства с Сашей, да и потом еще некоторое время, я не любила поэзию. Просто не понимала, для чего нужны стихи, когда люди прекрасно объясняются не в рифму. Однажды я сказала об этом мужу. Мне казалось, что он обидится, осмеет меня. Но Саша подумал и очень серьезно, даже с какой-то жалостью ко мне, ответил:

— Конечно, можно жить не только без стихов. Можно жить без песен. Можно жить без слов и объясняться на пальцах, как это делают глухонемые, несчастные, ущербные люди. Можно жить без театра, без кино, без книг… Но тогда чем же мы будем отличаться от животных? Был один умный поэт, который сказал, что поэзия есть сознание своей правоты. Понимаешь: сознание правоты!

Постепенно он влюбил меня в поэзию. А потом, буквально с пеленок, влюбил в нее нашего сына. Мы часто устраивали по вечерам семейные чтения. Пушкин, Есенин, Твардовский были нашими частыми гостями в долгие полярные вечера. Мы с Вадикам были первыми слушателями и Сашиных стихов. И довольно часто — единственными, потому что многое из написанного он никому не показывал…

А тогда осенью мы уехали из Ялты и забыли о Павлючкове. Но зимой он напомнил о себе письмом. Вот это письмо.

«Здравствуйте, хорошие люди, Ариадна Васильевна и Александр Алексеевич!

Пишет вам Иван Павлючков из Кемеровской области. Тороплюсь сообщить свою безмерную радость. Вот и не верь в верховные силы, когда на свете случаются такие чудеса. Неделю назад вернулся я из деревни Осташево, где нашел своего родного брата, которого не видал более тридцати лет. Если кому рассказать — не поверят… И надо же было мне поехать в Ялту первый раз в жизни (путевка горела на производстве, меня и вытолкнули). Надо было записаться на экскурсию. (Между прочим, мне достался последний билет в том автобусе). И надо же было встретить вас, дорогие товарищи Никулины…

Брат мой, Сергей Нестерович, живет, как вы и сказали, в селе Осташеве, Ярославской области. Постарел братец так, что я едва признал его. А уж какая была встреча — описывать не берусь. Сами понимаете: было о чем поговорить и за что осушить стаканчик. Помнит он, Ариадна Васильевна, вашу маму Марию Вениаминовну, сельскую учительницу. Многие ее тут помнят, с кем приходилось говорить, и передают ей горячий земляцкий привет. Правда, вы не упоминали, жива ли мать и где находится, если жива.

Сердечное вам спасибо за все.

Вместе с письмом посылаю скромный сибирский гостинец, кедровых орешков. Грызите по вечерам в свободное время и вспоминайте лето в Ялте. А уж я-то вас буду помнить до конца дней своих и детям накажу, чтоб помнили.

Будьте здоровы и живите счастливо многие годы.

Павлючков Иван Нестерович.»

Когда Саша прочитал письмо, то его обуяла такая радость, что передать невозможно. Обычно одержанный, умеющий скрывать свои чувства, тут он дал им полную волю. Будто не случайный наш ялтинский знакомый нашел своего брата, а он, Саша Никулин, отыскал живого отца.

— Ты понимаешь, что значит найти человека?! — говорил оп, потрясая конвертом. — Это все равно, что спасти утопающего…

ЖАЖДА УМНОЙ РАБОТЫ.

((Выступление коммуниста Никулина на партийном собрании, переданное автору бывшим секретарем парткома шахты «Капитальная» В. И. Губановым)

«Вопрос повестки дня нашего собрания мы обсуждаем не впервые. Он ставится ежегодно. Наверное, есть необходимость так часто и много говорить о соревновании. Но считаю своим долгом заметить, что юридическая сторона этого дела всегда выглядит примитивно, казенно, по отработанной колодке, поэтому среди присутствующих коммунистов наблюдается какая-то натяжка, условность, напоминающая детскую игру. Точно так же вычурно и формально проходят рабочие собрания на участках, когда обсуждаются обязательства соревнования. Мне кажется, что людей смущают и, может быть, даже коробят безликие слова, которые звучат с трибун. Я работаю на шахте пятнадцатый год и вижу, что люди у нас трудятся хорошо, с любовью относятся к своему делу. Что же касается существа, то здесь все объяснимо.

Жажда умной работы всегда жила и будет жить в человеке как необходимая потребность, без которой было бы немыслима разумное существование. Надо только, чтобы в нынешних условиях была разумной организация людского труда, чтобы этот пруд приносил созидателю радость, но не физическое и духовное переутомление, как это еще нередко у нас случается.

Стремление человека сделать больше и лучше, чем сделал его сосед или товарищ по работе — есть стремление к совершенству, которое мы называем соревнованием. Это очень естественный и здоровый процесс, существующий, видимо, столько же, сколько существует человечество. В противном случае мы и сегодня жили бы в каменном веке. Только стремление к совершенству, только непрерывное состязание умов и рук сделало нас теми, кто мы есть сегодня. Это закон бытия во всех его проявлениях.

Один писатель резонно заметил, что человек не может жить без кислорода, получаемого из воздуха. Но ведь люди не кричат на всех перекрестках: „Ах, какой кислород! Без него невозможно жить!“ Мы просто дышим, не замечая этого, как зачастую и соревнуемся друг с другом, не оформляя свое соревнование юридически. Если же человеку трудно или невыносимо дышать — значит он болен, или же больна атмосфера вокруг него. Значит, надо лечить человека или же оздоровлять окружающую среду. Третьего решения быть не может. Именно с таких позиций мы обязаны думать о нынешних производственных отношениях и условиях настолько отличающихся от условий двадцати и даже десятилетней давности, что даже трудно представить.

В памяти горняков нашего, еще довольно молодого поколения сохранились времена, когда горняк приходил на производство с лопатой собственной конструкции, так оказать, усовершенствованной лопатой, которая помогала ему выиграть соревнование с теми, кто пользовался такими же орудиями труда, но только массового производства. Это обеспечивало владельцу „дельной“ лопаты более высокий заработок, но не избавляло от однообразного, тяжелого, неинтересного труда.

Теперь под землю пришла техника, способная не только добивать много угля, но н коренным образом меняющая само представление о горняцкой профессии. Эта техника избавляет человека от мускульных перегрузок, делает его труд более интеллектуальным, близким к труду инженерному. Такие разительные, я бы сказал, потрясающие перемены в совершенствовании орудий труда поставили перед сегодняшними руководителями производства сложные задачи.

Если, к примеру, в старые времена у горняка выходил из строя отбойный молоток или ломалась бурильная штанга, то он в течение нескольких минут мог заменить их и продолжать работу. К тому же этот вынужденный простой не приносил ощутимого ущерба самому рабочему, бригаде, участку, шахте. Теперь, когда выходят из строя комбайн, или рвется лента конвейера, или сгорает двигатель, то авария вызывает простой целого участка, имеющего суточный план до полутора тысяч тонн. Это сравнимо с хлебным полем, где ватагу косарей заменил комбайн. Выбыл из цепочки косарь — другие дотянут. Сломался комбайн — поле останется неубранным.

Поэтому там, где нет надежды на добрую организацию труда, исключающую грубые неожиданности, — не следует и говорить о соревновании, чтобы не компрометировать его сущность. Инженер должен помнить: в нынешних условиях усилия большого коллектива могут оказаться тщетными, соревнование формальным или, хуже того, проваленным вовсе, если плохо работает он, инженер, если принимаемые им решения не продуманы до конца.

Всем известно, что наша шахта многие годы считалась флагманом угольного бассейна, и не только потому, что с нее начинался большой воркутинский уголь. „Капитальная“ всегда была кузницей руководящих и рабочих кадров, которые теперь трудятся на многих предприятиях. Однако на нашем флагмане в последние годы наблюдается какой-то сбой. Одни инженеры хотят быть руководителями, но не могут, другие могут, но не хотят, боятся ответственности, позорно прячут свои дипломы, забывая, в какую копейку эти дипломы обошлись государству. А партийная организация шахты и хозяйственные руководители плохо работают с потенциальными инженерами, не знают возможностей людей. Замена начальников участков и горных мастеров осуществляется по принципу „угадай-ка“. Угадали в назначении — хорошо, не угадали— новые поиски замены по тому же принципу. От этого наши многие беды, от этого сильно страдает и дело и, следовательно, соревнование, за которое мы ратуем с трибун.

В каждом оркестре, независимо от его численности, должен быть дирижер, от которого во многом зависит качество исполнения. Без настоящего дирижера не может быть настоящего оркестра.

Я увлекаюсь чтением книг из серии „Жизнь животных“. Кажется, что может быть общего между инстинктивной работой пчелы и разумной деятельностью человека. Но общность существует. Должен сказать, что порой нам не худо бы поучиться у пчел или муравьев, поскольку организация труда некоторых видов животных и насекомых просто поражает. Характерно, что в каждой организации существуют ведущие и ведомые. Видимо, так задумано природой и отказаться от этого немыслимо. Я много думал и пришел к выводу, что животные и насекомые редко ошибаются в выборе вожаков. Они всегда „объективны“. Нам, к сожалению, этого порой недостает.

В качестве примера могу оказать о себе. Второй год после окончания института меня держат на должности сменного инженера обогатительной фабрики, хотя это не профиль моей специальности и я чувствую, что в другом месте мог бы сделать значительно больше. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы инженер, чувствующий, что занимаемая должность не дает ему возможности проявить себя в полную силу, пришел к руководителям и оказал об этом. Ведь когда человек приходит и честно заявляет, что не может справиться с порученным участком работы, мы считаем это естественным, даже похвальным. Почему же обратный процесс должен считаться отрицательным явлением, саморекламой или стремлением к власти. Но я думаю, что такой принцип подбора организаторов производства и, следовательно, организаторов всех видов соревнования был бы ни чем иным, как стремлением инженера к своему совершенству.

Если партком и руководство шахты не пересмотрят свое отношение к выбору надежных вожаков, то наш сегодняшний разговор и решения собрания окажутся бесплодными, а обязательства коллектива будут провалены, как и в прошедшем году.

У меня все».

АВТОР.

Судьбе было угодно, чтобы два восьмиклассника интинской вечерней школы познакомились семнадцатого октября, в день рождения автора. И еще судьбе было угодно, чтобы через восемнадцать лет, накануне этого дня с Никулиным случилось непоправимое. Поэтому ежегодно, прежде чем звать гостей на торжество, Автор отправляется на поминки в дом, где пьют чай из дикорастущих ягод, читают стихи Александра Никулина и вспоминают о нем только хорошее. И не в силу малосостоятельной традиции «О мертвых плохо не говорят», а просто потому, что плохое о Саше можно только выдумать…

Шестнадцатого октября в квартиру на бульваре Пищевиков приходят друзья человека, который смотрит на них со стены открыто и слегка удивленно.

Он любил нелегкий шахтерский труд и поэзию, науку и спорт, книги и путешествия, детей и музыку, фантастику и жгучие проблемы дня… Он хотел ухватить от жизни побольше, чтобы больше ей отдать. Бывалый человек, упорно, честно и трудно пробивавший свою дорогу, он мог в равной степени по-детски удивляться «прилунению» астронавтов и первой осенней снежинке, присевшей на его плечо.

На стекле искристые узоры.

Щедро поработал дед Мороз.

Ты найдешь здесь и леса, и горы,

И букеты белоснежных роз…

И, дивясь искусству невидимки,

Что соткал картину не одну,

Мысленно иду я по тропинке

В сказочную снежную страну…

Кажется, именно в миг удивления перед простым и прекрасным зафиксировал его взгляд объектив провинциального фотографа. Саша не умел позировать ни в жизни, ни перед камерой. Переживать и волноваться до состояния потери речи — да, а вот малейшей способности играть и притворяться был лишен начисто.

Как-то позвонил мне в воскресенье и сказал упавшим голосом:

— У меня неприятность… Вернее, надвигается неприятность часа через два…

— Ты что, пророк? Угадываешь события?

— Угадывать нечего. События объявлены в программе…

Мне все стало ясно. В тот воскресный день ежемесячная телевизионная передача «Полчаса поэзии» была посвящена творчеству поэта-горняка Александра Никулина. Время передачи близилось, и Саша, естественно, волновался. Еще бы! Впервые попасть в павильон, где стоит гробовая тишина, где тебя ослепляют десятки софитов, где один на один с глазом камеры надо говорить только то, что велели режиссер с редактором.

— Это же прекрасно, — сказал я весело, чтобы как-то вдохновить его. — Люди рвутся на экран. Недавно мне рассказывал твой преподаватель Николай Михайлович Третьяков, что у него в лаборатории появилась установка промышленного телевидения. Об этом прослышали институтские технички. Теперь они ходят к нему и просят: «Николай Михайлович, покажите нас по телевизору».

Саша не отреагировал на мою шутку, она не развеселила его, не успокоила. Он гнул свое:

— Вчера была трактовая репетиция… Когда на меня стали наезжать камеры, я чуть в обморок не упал…

— Но ведь не упал же!

— Так то репетиция. Ее смотрят только режиссеры и редакторы. А сегодня будет смотреть весь город — двести тысяч человек. Такая жуткая ответственность…

— А ты не думай об этом. Устреми ясны очи в объектив и считай, что перед тобой никого нет, кроме… любимой женщины. Только ей одной адресованы стихи. Вот и все.

— Вы думаете?

— Не только думаю, но сам всегда так поступаю.

— Да-а-а, попался как кур в ощип, — проговорил он после паузы. — И зачем только согласился?.. Лучше три смены в шахте отпахать без перекура…

— Все пройдет нормально, Саша, Вот увидишь. Я буду смотреть и мысленно вдохновлять тебя…

— Хорошо. Но все же помогите…

— Чем?

— Вы всегда носите с собой успокоительные таблетки. Выделите пару штук. Тяпну для храбрости.

— Ладно, — сказал я. — Забегай.

Но он не зашел. Видимо, постеснялся. А может, и звонил только затем, чтобы заполучить поддержку и вдохновиться, или узнать, что я тоже волнуюсь перед публичными выступлениями и потому ношу с собой успокоительные таблетки…

— А вы помните, как папа волновался, когда выступал по телевизору? — спрашивает Вадик. — На следующий день ребята в школе интересуются: — «Никулин, у тебя отец поэт?» — «Да, — говорю, — он шахтер и поэт.» — «А что, он заикается с рождения?» Я оскорбился, взял этого пацана за прудки: — «Хочешь, я заикой сделаю тебя на всю жизнь?!» Смешно. А тогда я серьезно разозлился… Это же было в пятом классе.

В ту поминальную встречу Вадик был уже десятиклассником. Совсем взрослый. Пожалуй, повыше и покрупнее отца. Пошел в породу Цыгановых. И лицом в маму: смуглый, черноглазый. Во внешности ничего Сашиного, разве только взгляд: пытливый и добрый.

— Вадик, а ты не помнишь, что отец читал тогда на телевидении? — спрашивает поэт Виктор Антонов. Он тоже много лет был столяром, прежде чем стал журналистом и поэтом. Потому жизнь и биография Александра Никулина ему особо близка.

— Конечно, помню. Даже помню, в каких местах он особенно заикался, когда читал стихи о любви. Мама не выдержала, вскочила с дивана и ушла на кухню… Вообще-то мамуля всегда ревновала отца к его стихам о любви… По-моему, она до сих пор не может понять, что поэт…

— Вадик, сын мой, не надо сегодня критики, — тихо говорит Ада. У них давно сложились товарищеские отношения, за которые всегда ратовал Саша. — Почитай лучше что-нибудь из деревенского цикла.

— Давай вместе, — предлагает Вадик.

— Хорошо. Начинай. «За черникой».

ВАДИК:

Солнце краешком смотрит весело

На деревья, на гребни крыш…

Что, любимая, нос повесила,

Не о ягоде ли грустишь?

АДА:

В лесосеках черника вызрела…

Разбуди меня в раннюю рань,

Уведи нас, тропинка быстрая,

На Белавино, в глухомань.

ВАДИК:

Там насмотримся чуда всякого,

Из лесного попьем ключа…

И пойду я, черникой лакомясь,

Песню добрую бормоча.

АДА:

Перейдем через речку Белую,

Где гудит родничок, как шмель.

Здесь черника такая спелая —

В каждой ягоде бродит хмель.

ВАДИК:

Белка цокнет. Еловой шишкой

Озорно по рыжей метну,

Свистну весело, как мальчишка,

И слепую сову спугну…

В ДВА ГОЛОСА:

Мы не в речке ладони вымоем,

А в траву окунем, в росу.

Вкус черники, моя любимая,

На губах твоих принесу…

В комнате тишина. Погашено электричество. Слегка потрескивают и покачиваются от движения воздуха язычки парафиновых свечей. Их пять. Сегодня пятая годовщина Сашиной гибели. Траурный стол накрыт по всем правилам русского поминания. Но никто из пришедших в этот вечер не притронется к спиртному. Мы будем пить только «лесной чай». Это было его любимое лакомство…

АВТОР.

Памяти друга

Из тридцати, кто тер в забое еще не твердые бока, из нас осталось только трое, у остальных — кишка тонка. Расквасились, поплыли к дому, к иным местам, к иным делам… Все это, в общем-то, знакомо и, в общем-то, понятно нам. Судить людей не будем строго, хватать не станем за рукав; дорог на свете очень много, у каждого своя дорога, и, может, каждый в чем-то прав. У одного родитель старый, другого девушка зовет, а третий думал, что в гитаре романтики тягучий мед. Когда же пальцы задубели, и плохо слушалась струна, романтики печально спели: «Прощай, чужая сторона…». Ведь Север — драга, Север — сито, он переборчив, он жесток, он оставляет только слитки, смывая начисто песок…

Во мне рождает беспокойство, когда о подвигах орут, когда возводят в ранг геройства необходимый людям труд. «На сто один процент» — герои! Их имена до потолка… А нас осталось только трое из тридцати, кто тер в забое еще не твердые бока…

Под землю двинулись комбайны. Прочь молотки, лопаты прочь! Здесь прошлогодней «вирой-майной» и грубой силой не помочь. Гидроприемники, моторы, сигнальных ламп цветастый блеск… (А то ли еще будет вскоре!) Что призадумались, шахтеры? Чужое поле? Темный лес?

Ребята чухают затылки: ну и дела, едрена вошь! Премудрость эту без бутылки (а с ней и вовсе) не поймешь. Не просто так, не «галки» ради, не для какой-нибудь Доски, мы порешили: всей бригаде наукой начинять мозги. Наука — не простая штука, когда приедешь на-гора и вдруг почувствуешь, что руки, как два пудовых топора. Скорей под душем поплескаться, пивка в пупырышках глотнуть и отлежаться, отоспаться до новой смены как-нибудь…

… Стою в почетном карауле, до хруста зубы закусил. Ах, Саня, Саня… Ах, Никулин… Что же ты, Никулин, натворил… А был негромок, не приметен, не выступал, не поучал, не думал о своей анкете, но вот прилег на постаменте — и Воркуту к себе собрал. Имел ты редкостное свойство — другому подставлять плечо, не размышляя о геройстве, не рассуждая что-почем…

Я не успел плечо подставить. И вот живой. А мертвый — ты на деревянном пьедестале… Тебе бы памятник из стали поставить в центре Воркуты. Чтобы вперед, навстречу ветру, лицом к грядущему застыл. Поэт, художник, архитектор, ты сам себя таким слепил.

Как не нужны сухие речи, перечисления заслуг при этой, при последней встрече, где говорить не надо вслух. Мы знаем тоньше, знаем больше, чем профсоюз, комсорг, парторг… И потому нам слушать горше о том, что ты умел и мог. Ты мог сказать не по бумажке, не по газетной полюсе: «Долой, ребятушки, тельняшки…» и это было ясно всем. Своим минутам зная цену, но если надо, все поправ, умел ты по четыре смены не подниматься на-гора. Большой, ты в чем-то был мальчишкой: куда б ни шел, ты клал в карман стихов есенинскую книжку — незаменимый талисман. Ты сам стихов писал порядком, боясь отдать на суд людской, и только нам свою тетрадку читал с волненьем и тоской. В ней запах пота и тавота, в ней откровение твое, в ней настоящая работа, но не подобие ее…

«Два берега — и пропасть между ними.

Над пропастью — во весь железный рост,

Увязнув в грунт подошвами стальными,

Повис, ажурной вязки, старый мост.

Его создатель, рядовой строитель,

О славе не мечтавший ни на миг,

Не думая о бронзе и граните,

Себе бессмертный памятник воздвиг…»

Последнее письмо

«Здравствуй, мама!

Письмо твое получили, за что большое спасибо. А за посылку с грибами — тоже. Правда, одна банка разбилась, но ничего страшного. Желательно посылать в полиэтиленовых мешочках. Они стоят 7 коп. штука. Два сложить — один в один — и класть грибы. Дойдет благополучно хоть до Америки.

Ты немножко не поняла меня, потому вношу поправочку: не квартиру я поменял, работу. Теперь тружусь заместителем механика шахты по подземному транспорту. Под землю спускаюсь каждый день. Должность очень хлопотливая, времени совсем нет: ухожу из дому рано, возвращаюсь поздно. Бывает, и ночью поднимут, как солдата по тревоге. Трудно, но интересно. В общем, забот полон рот.

Ада все еще лежит в больнице. Вадик, в основном, живет у Марии Вениаминовны. Зря ты не едешь к нам зимовать. Здесь бы тебя подлечили. У нас в городе хорошие врачи. Алоэ пока не достал. Его нет в свободной продаже. Но мне обещали. Как только добуду — сразу пошлю.

У нас уже зима настоящая, снегу навалило нынче рано.

Пиши о своем здоровье. Какие новости в деревне? Мне все интересно знать.

На днях городская газета напечатала мои новые стихи, посвященные тебе. Посылаю вырезку из „Заполярья“.

До свидания. Саша».

Будто птицей время пролетело…

Ты осталась в хлопотах сама

Почтальона мучить то и дело:

«Нет ли там из Воркуты письма?..»

Помню, как меня ты провожала

В эти неуютные края,

Плакала и тихо причитала:

«Не езжай, кровинушка моя…»

Той осенней утренней порою

Плыл туман над нашею рекой,

Расставался с домом я, с тобою,

Торопился к жизни городской.

С детства любопытством зараженный

И еще не сделавший добра,

Всю бы жизнь под ватником прожженным

Коротал ночное у костра.

Но меня звала к себе работа,

Чтоб с рассветом — тысячи проблем.

Что-то недостроено, и что-то

Все еще не найдено никем.

Прелести домашнего уюта

Не считаю главным никогда;

Лезу круто и срываюсь крута,

По уши в заботах и трудах.

Горечь неисправленных ошибок

Отдает сивухою во рту;

Не считаю шрамов и ушибов,

Счет своим потерям не веду.

Не пойму расчетливых и добрых,

Что идут по жизни не спеша,

К безупречным, ангелоподобным

Что-то не лежит моя душа.

Строгих, неподатливых на ласку,

В ноги не клонившихся рублю,

Злых люблю, напористых, горластых,

Рук не покладающих — люблю!

И таким я навсегда останусь,

И таким я на корню сгорю.

Мама, я тебя за эту завязь

Всем, что есть во мне,

Благодарю!

АВТОР.

Специалисты предполагают, что он мог спастись. Мог, наверное, если так думают знающие люди. Но и специалисты не все способны учесть, смоделировать и сделать единственно верные выводы. Кроме характеристик и обстоятельств технического порядка есть еще более существенные категории — нравственные.

И я знаю наверняка, почему он не спасся. За его спиной были люди, товарищи, рабочие, за которых инженер, человек, коммунист и поэт Никулин нес ответственность перед их женами и детьми, перед государством, перед своей совестью, перед будущим.

И он принял удар на себя.

Он поступил так потому, что до этой трагической минуты прожил сложную жизнь, полную душевного добра, и задолго до смерти опубликовал многотысячным тиражом свое человеческое и гражданское кредо.

Я не считаю, сколько мне лет,

Не ведаю, сколько настукает.

Я меряю жизнь не годами,

Нет!

Я жизнь измеряю поступками.

Я горд за каждый прожитый день,

Пусть годы пугают старостью…

Все, что смогу, я отдам для людей,

Отдам с величайшей радостью…

Теперь мы понимаем, что это была не декларация.

Это была Присяга.

И Саша Никулин исполнил ее до конца…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Прочитанная вами книга — программна для творчества воркутинского поэта, прозаика и журналиста Валентина Гринера.

Само название сборника «Выше полярного круга» символично и нарицательно. В нем заключен смысл не столько географический (хотя и он налицо), сколько автобиографический (для автора) и нравственноэтический (для читателей и, конечно же, для литературных героев книги).

Давайте попробуем разобраться в сказанном и уточнить расставленные в предыдущем абзаце позиции?!

Почему автобиографический для автора? Не только потому, что Валентин Гринер отдал свои лучшие годы Северу республики Коми, городу Воркуте. «Выше полярного круга» — преодоление определенного рубежа в человеческой и творческой биографии автора. Ни одно издание, подписанное Валентином Гринером, не давало возможность в столь полной мере судить не только о манере авторского письма, но и о степени приближения к разрешению той темы, которую писатель (у каждого она своя) считает главной.

Для Валентина Гринера в круг этой темы попадает то, что в последние годы на страницах центральной периодики стало предметом пристального внимания промышленно-хозяйственной публицистики. В этом направлении органично сливается дар писателя-прозаика с дотошной тщательностью анализа (не приведи ошибиться!) матерого газетчика, закаленного в баталиях межведомственных и редакционных полемик.

Валентин Гринер, сталкиваясь с теми или иными недостатками в производстве, будь то заполярная шахта или затерявшийся в коми тайге лесоучасток, задает себе и читателю неизбежные вопросы:

— Почему так происходит?

— Что можно сделать, чтобы преодолеть причину возникающих неполадок?

Пытаясь ответить на эти вопросы, автор анализирует их не в равной мере и с неодинаковой тщательностью.

Задумываясь над тем, почему так происходит, и главные герои книги, и их создатель ограничиваются ссылкой на то, что эти трудности временные, быть их в условиях планового хозяйства не должно, значит их и не будет.

Второй же вопрос, каким образом бороться со злом (в нашем случае с хозяйственным) вызывает к жизни более активный анализ на страницах книги и решительные иногда до крайности поступки героев, которые, благодаря этому, из просто персонажей превращаются в лиц, действующих, причем решительно.

Эта горячность неизбежно вовлекает их в сложные, порой остроконфликтные жизненные ситуации, где каждый участник происходящего обнаруживает присущие ему человеческие качества, все то, из чего складывается характер, и тут кончается журналистика и начинается собственно литература, неизбежно требующая от писателя всегда трудного соответствия правды жизненной правде художественной, вовлекающая в вечный круг вопросов нравственно-этических.

Хороший парень главный герой повести «И шаль с каймою», вальщик механизированного звена лесозаготовителей Володя Сидельников, в силу производственной необходимости оказывается в непривычной роли «толкача-доставалы» в областном центре. Стараясь добыть дефицитные пильные цепи для бензомоторной «Дружбы», он попадается на удочку темных деляг средней руки. В результате Сидельников не только обманут («добытые» им пильные цепи оборачиваются на поверку ненужными лесоучастку скобяными изделиями), но и попадает на 10 суток в изолятор, как мелкий хулиган, не сумев устоять перед соблазнами излишков цивилизации, каковыми кажутся ему, выходцу из глухой, зато девственно чистой тайги, неизбежные атрибуты гостиницы и ресторана в областном центре.

Финал повести как бы обещает читателю, что зло будет наказано, и справедливость восторжествует. Во всяком случае это предполагается авторским замыслом. Но у думающего читателя неизбежно возникает вопрос:

— А что бы произошло, окажись командировка Сидельникова удачной? Попадись на его пути не мелкие «жучки», а по-настоящему «деловые люди» — уголовники-спекулянты со своей уголовной «этикой». За соответствующую мзду они достали бы (в ущерб государству, украденные у государства) пильные цепи в нужном количестве. Володя Сидельников благополучно доставил бы их на лесоучасток, и выполнение квартального плана, благодаря этому, сдвинулось бы с мертвой точки?!

Помогла бы такая тактическая удача решению проблемы в целом? А отсюда: полезна ли подобная личная активность Володи Сидельникова и его начальника Козюбина для народного хозяйства области, отрасли, страны? Думая над этим, невольно вспоминаешь бессмертное положение Энгельса: «Истинные цели достигаются только истинными средствами». И неизбежно приходишь к выводу, что решение даже такой, казалось бы, не самой главной хозяйственной проблемы, как отсутствие пильной цепочки в нужное время и в нужном месте, требует приложения усилий и соответственного анализа на уровне государственном, или, говоря другим языком, на уровне сознания общественного, а не бытового.

Сказанное в большой мере относится и к документальной части книги. В очерке «Сладкая полынь», который по праву можно назвать документальной повестью, мы знакомимся с директором шахты Мартыновым. Обаятелен этот неизменно требовательный к себе и окружающим человек. Привлекательны его бескомпромиссность, иногда кажущаяся излишней резкость, граничащая с производственным максимализмом, неожиданная хозяйственная изобретательность (хотя бы деталь с тапочками, изготовленными из старой транспортерной ленты), подкупают читателя настоящее, а не показное внимание директора к рабочему человеку, к его нуждам и интересам и, конечно же, любовь к Северу, к своему нелегкому делу.

Но и здесь производственные конфликты, болезни роста Печорского угольного бассейна автор часто решает и лечит автономным средством, только в данном случае и в одноразовой ситуации, дающим положительный результат (эпизод с расчисткой скважины для подачи в шахту крепильного леса). Подобное решение было бы безоговорочно оправдано в условиях чрезвычайных, как, например, произошло со строительством снежного аэродрома в очерке «История одной записки». В условиях же научно-технической революции разрешать подобные ситуации рентабельнее иначе.

Все сказанное ни в коей мере не лишает разбираемую часть книги положительного начала. Ведь задача публициста не только решить проблему (тем более, что сделать это до конца одному человеку, журналисту или писателю, просто невозможно), но и поставить эту проблему в глазах общественности и тех организаций и должностных лиц, от которых решение проблемы непосредственно зависит. А это автору удалось. Большая часть документальной прозы книги публиковалась на страницах периодики, и хочется верить, что эти публикации не прошли бесследно.

Что же касается чисто литературной стороны книги, то в ней привлекает прежде всего авторский выбор героя.

Литературный герой Валентина Гринера — рабочий человек — созидатель материальных ценностей, не всегда осознанно, но с постоянной неизбежностью стремящийся к культуре.

В поисках ее он часто бредет наощупь, нередко предметы и явления культуры подлинной по эстетической неопытности подменяются им предметами и явлениями культуры фельетонистической (определение Германа Гессе) или поп-культуры (вспомним того же Володю Сидельникова из повести, открывающей книгу), но первый шаг им уже сделан, и хочется, чтобы идущий как можно реже сбивался с пути.

Особенно ярко эта тенденция в развитии характера героя намечена в заключительном очерке книги «Найти такие провода». Невольно сравниваешь документального героя Александра Никулина с документальными героями других очерков книги, из которых выстраивается колоритная галерея первооткрывателей Воркуты. Для многих из них культура являлась качеством наследственным, генезис ее можно проследить в их дедах и прадедах. Волею судеб оказавшись на берегах Воркуты, они используют ее не всегда по назначению, но она помогает им сохранить стойкость, бодрость духа и веру в торжество справедливости.

Александр Никулин пришел в Воркуту наших дней не случайно, по своей доброй воле. И, благодаря собственной стойкости, бодрости духа и пониманию справедливости, в короткий срок превратился из просто рабочего парня в технического интеллигента не только по признаку инженерского диплома в кармане, но и по объему действительного запаса духовных ценностей, которыми он сумел овладеть.

Накануне своей нелепой, случайной и поэтому выглядящей особенно трагично гибели Саша Никулин таков, каким видится нам сегодня человек коммунистического будущего.

Несомненно композиционная удача автора в том, что очерк «Найти такие провода» заключает прозаический сборник «Выше полярного круга». И если попытаться использовать символику названия книги до конца, стоит пожелать Валентину Гринеру успешного пересечения им самых высоких полярных широт писательского творчества на пути к намеченному полюсу.

Ал. Алшутов

Content

Валентин Гринер
ВЫШЕ ПОЛЯРНОГО КРУГА
Повесть, очерки

И ШАЛЬ С КАЙМОЮ (Повесть)

УГОЛЬНЫЙ ФРОНТ (Очерки)

ПОБЕЖДЕННАЯ РОВГА

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЗАПИСКИ

СЛАДКАЯ ПОЛЫНЬ

Запись первая

Запись вторая

Запись третья

Запись четвертая

Запись пятая

Запись шестая

Запись седьмая

Запись восьмая

НАЙТИ ТАКИЕ ПРОВОДА

ПОСЛЕСЛОВИЕ