Неделя холодных отношений

Александр ВИН

«Духа не угашайте, пророчества не уничижайте, всё испытывайте, доброго держитесь, сторонитесь всякого зла»

Апостол Павел

Et vidit quod esset bonum

«И увидел, что сделанное им было хорошо»

Книга Бытия

© Александр ВИН, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Человек, которого с таким вниманием слушали присяжные заседатели, упрямо опустил голову и замолчал. Решившись продолжать, он опять коснулся аккуратными, ухоженными ладонями поверхности деревянного барьера.

Небольшие морщинки вокруг лучистых, очень голубых глаз, короткая стрижка с проседью, сильная шея…

Глухо и медленно свидетель снова начал говорить, всё так же, с такой же уверенностью, как и в самом начале судебного заседания, разделяя чёткие слова.

– И тогда, ваша честь, мы решили ждать…

Прямое лезвие пело шершавую песню.

Небольшой блестящий нож с готовностью и тонко, не первый час, сверкал в вечернем свете домашнего абажура, а его руки всё ещё никак не могли отпустить тёплое наточенное жало, продолжая раз за разом, прикасаться металлом к бархатно хрустящему наждачному камню.

Мысли тоже давно стали острыми, как сталь…

«Не должно быть никакой клоунады, ни записок, ни истерики.

Ведь это нужно только мне, так?

Никаких следов, ни глупых отпечатков, ни последующих угрызений совести, раскаяния и трагических признаний. Зачем? Ведь вокруг совсем нет людей, мнение которых по этому поводу интересовало бы меня настолько, чтобы можно заранее признаваться в содеянном.

Он заслужил эту смерть! И он её получит.

Многим без него станет гораздо лучше; хорошие, достойные люди смогут тогда легче дышать, свободно делать добрые и нужные дела. И я.… Ведь и я тоже смогу продолжать жить, только убрав из моей жизни этот кошмар. А кричать, убив, что это сделано мной, совершенно не нужно! Зачем в этой ситуации ещё и второстепенные жертвы?! Почему же мне нужно карать ещё и себя?! Зачем с благородным лицом признаваться и каяться, сентиментально рассчитывая на какое-то крохотное казённое снисхождение и на глупые перекрёстки неумелых законов.…

Поэтому всё должно быть правильно и логично.

Интересно, а о чём всё-таки думают умные люди, выбирая из множества ножей один, в особенности, если они решают делать кому-то такой ужасный подарок…?».

Мысли, различные с текущими делами, бывают опасны.

Немного забытое лезвие легко, как что-то доброе, скользнуло по пальцам – мгновенно проступила полоска крови.

«…Он должен сдохнуть! Я хочу видеть, как он будет валяться под моими ногами, непременно визжа о прощении, умоляя; запоротый ножом, как тупой и вонючий поросёнок! Хочу видеть его кровь! Я сделаю это!

…Со всеми женщинами он обращается, как с животными. Как он только мог! Как мог… Я больше не хочу каждую секунду вспоминать об этом! Пусть перед глазами у меня всю оставшуюся жизнь будет что-нибудь в сто раз страшнее, но только не то, что уже случилось и что поправить никак нельзя!».

Так было заведено с самого начала – в этом просторном кабинете никто и никогда не курил. Даже в самые напряжённые моменты скандальных рабочих совещаний или долгими вечерами при обсуждении срочных заказов, всегда находился тот, кто первым не выдерживал такой пытки и, комкая в кулаке сигаретную пачку с зажигалкой, выскакивал в коридор.

В других помещениях и кабинетах сотрудники привыкли пользоваться разрешёнными пепельницами. Но здесь – нет.

Естественно, так было и в этот раз.

Тепло и уютно.

Ковры.

Света ни много, и не мало. На каждом месте – ровно по необходимости.

Капитан Глеб Никитин с любопытством и настоящим вниманием оглядывался по сторонам, рассматривая новые плакаты и большие фотографии, развешанные по стенам. За несколько последних месяцев изменились многие картинки и красивые нарисованные лица. Живые люди, их смех, голоса и слова оставались прежними.

– Основной шрифт абсолютно не в тему! Почему здесь совершенно нет агрессии, текст весь какой-то бледный и жалкий? И это твой наглый призыв к действию?! Скажи честно – эти слова у тебя рассчитаны на дистрофиков? Это горячее предложение для богатых и здоровых людей или же ты делал недвусмысленное объявление для какого-нибудь зачуханного дома престарелых?!

– А мне нравится!

Нервный разговор, напряжение которого росло с каждой минутой, отвлёк капитана Глеба от неспешного осмотра разноцветья полиграфических шедевров.

В углу кабинета, у демонстрационного компьютера, спорили трое. Парень и девушка были очень юны, а голос молодого мужчины наполнял пространство в дальней части кабинета какой-то непонятной угрозой.

И отличался он от своих собеседников не только громкими фразами.

Вадим Лукин был начинающе лыс.

Обритость его крупной головы вроде бы и вполне соответствовала недавней моде, но он всё ещё оставался брюнетом, и такое обстоятельство лишь значительней демонстрировало его трагедию. Тёмные глаза Вадима, стремительные в этом споре, маленькие и круглые всегда, особенно в повседневной жизни, удивляли сейчас неожиданной трезвостью.

Другие спорщики, парень и девушка, поразительно были похожи на брата и сестру. Оба стройные, высокие.

Ева – тоненькая, кареглазая; светлые, растрёпанные волосы Сашки оставались пока ещё лёгкими и свободными; короткие же каштановые кудри Евы вились, лишь немного не касаясь её худеньких плеч.

Не вставая из уютного кресла, капитан Глеб с улыбкой просто смотрел, но вмешиваться в спор творческих людей не считал пока необходимым. К ним подошёл другой представитель старшего поколения.

– Что вы так раскричались-то?

Полноватый мужчина в строгом чёрном пиджаке встал перед экраном компьютера – объектом спора.

– Нормальная работа, наша заказчица в восторге. Если дословно, то она считает, что это «просто прелесть»!

– Вот! И Ефим Николаевич меня поддерживает! Сашка – тоже. А ты…, ты просто злишься!

Ева даже не взглянула на Вадима.

– Зачем мне злиться? Дама, я удивлён вашим опрометчивым заявлением! Иметь собственное, заметьте, объективное, мнение – это, по-вашему, злиться? Чушь! Здесь полностью отсутствует драйв, напряжение и агрессия! По этому поводу я всё сказал! Давайте-ка лучше выпьем.

Теперь уже Сашка встал перед Вадимом.

– Нет! Ты уж объясняй всё до конца! Почему ты вчера и позавчера, и в самом начале работы ничего такого мне не говорил, только согласно кивал головой, а сейчас… Что случилось? За последний день я сошёл с ума, и всё сумел здесь испортить?! Или мы обсуждаем разные работы, а?

Упрямый взгляд своего сына капитан Глеб Никитин знал очень хорошо. Но иногда, даже не имея возможности внимательно рассмотреть лицо Сашки, он мог чувствовать и по его голосу, что тот упрямится.

– Да не расстраивайся ты так!

Девушка легонько стукнула Сашку ладошкой по плечу, потом ласково приобняла.

– Дети мои! Не ссорьтесь сегодня! Не забывайте о главном!

Это уже Ефим Николаевич вышел на середину кабинета.

– У кого из присутствующих имеются ещё какие-либо приличные желания?!

За вечер в этом гостеприимном помещении было сказано уже немало.

Начиналось мероприятие, как и полагается, с шампанского.

Основные официальные слова были произнесены быстро и просто, все присутствующие знали тему отмечаемого события, поэтому в первые же минуты после приватного доклада было предложено перейти к напиткам.

А случилось сегодня то, что за две недели до Нового года руководители агентства «Новый Альбион» окончательно и весьма успешно оформили в администрации продление договоров на размещение своих рекламных щитов в городе на весь следующий сезон.

Именно по этому поводу совладелец агентства господин Ефим Маркович Лукин и его партнер Николай Татаринов и собрали в конторе своих основных сотрудников. Все – близкие, давно знакомые люди.

– Николай! А ты что там притих за своим столом?! Присоединяйся к нам! Ты хочешь ещё чего-нибудь вкусненького?

– Погоди. Осталось немного. Всего пару бумаг.

Обширный стол хозяина кабинета был расположен в дальнем, правом от двери, углу. Некоторый сумрак, возникавший там из-за выключенной над столом большой стеклянной люстры, плавно уменьшала уютная зелёная настольная лампа.

– Сейчас, Ефим. Серьёзно, мне тут совсем немного осталось. Погоди пару минут…

Грузный, похожий на классического Мегрэ, пожилой человек на краткое мгновенье показал из-за монитора компьютера большое внимательное лицо в массивных очках. Его объяснение перебил звонкий девчоночий голос.

– Хочу пиццу!

Ева захлопала в ладоши.

– Я хочу пиццу с грибами, с креветками и твёрдым сыром! Немедленно!

– Мне точно такую же, но кетчупа побольше!

– Кто будет звонить в пиццерию? И так, чтобы нам всё это привезли очень быстро!

– Как показывает практика, самый решительный и агрессивный из нас он.

Вадим, прищурившись, ткнул пальцем в Сашку.

Тот вспыхнул, в очередной раз опустив голову.

– Ладно, позвоню.… Давайте только определитесь точно, кому что надо.

Девушка, загибая пальцы, нетерпеливо оглядела всех.

– Глеб, а ты что закажешь? Ты пиццу будешь? Какую?

Ответить Глеб не успел. Даже засмеяться не получилось. Из того же затемнённого угла, где стоял рабочий стол Николая Татаринова, и куда были отставлены ради простора все лишние мягкие кресла, донёсся женский голос.

– «Мафия». Наш Глеб будет именно её. Больше острых специй во всём, а сверху – целый жгучий перчик. Правильно? Я угадала?

Обладательница красивого голоса плавно поднялась, не выпуская из рук бокала с красным вином, и остановилась около Глеба Никитина. Слегка тронула его за шею.

– Я ничего не забыла?

– Почти. Сашка! – Глеб резко качнул головой, освобождаясь.

Окликнул сына и, для того, чтобы убедиться, что услышан, поднял ладонь.

– Мне «Мафию», среднюю.

Ефим Маркович поаплодировал.

– Удивительная Софья Алексеевна, почему же вы так долго молчали! Скажите своим задорным коллегам что-нибудь соответствующее!

– Вы это по поводу эскизов?

Женщина скривила пухлые губы.

– С детства не любила рисовать! И ничего в этом не понимаю и сейчас. Больше всего мне нравилось помогать нашему директору в музыкальном устройстве школьных праздников. Это было так забавно!

Нахмурив брови, просматривая свои записи на квадратном бумажном листочке, Сашка вопросительно посмотрел на девушку. Та догадалась сразу же.

– Кирилл! А ты так и не сказал, какую пиццу заказывать для тебя? Давай быстрей выбирай, пошевеливайся!

– Нет, мерси, спасибо большое! Пощадите. Без ваших фешенебельных деликатесов я рассчитываю прожить на этом свете значительно дольше.

Ещё один молодой мужчина, финансовый директор агентства Кирилл Воронов, так же, как и капитан Глеб, расположившийся в кресле у окон, слегка приподнял бокал с коньяком.

– Мне достаточно этого.

– Кирилл сегодня не с коллективом! Он же неправ! Смотрите, как он очень скоро будет пускать слюнки, подглядывая за нами! А мы, такие все злобные и жадные, станем прямо у него на глазах пожирать наши вкусные горячие пиццы! Кирюш, ну, может, ты всё-таки передумаешь?

Девушка с трагической грацией опустилась перед креслом Кирилла на колени.

– Ну, кусочек, а? Самый маленький, самый безвредный?! Ну?

Парень расхохотался.

– Искусительница! Тащи мою любимую – с тунцом и помидорами!

Сразу же после этого Кирилла позвал за свой стол Николай Татаринов, и они начали там о чём-то негромко говорить, затем, повысив голоса, – спорить. По отдельным словам Глеб догадывался, что речь идёт о каких-то запутанных отношениях с рекламщиками-конкурентами.

Вадим опять настойчиво оттащил Еву и взъерошенного Сашку к большому компьютеру. Та же самая тема, о никчёмности выполненной Сашкой работы, не давала лысому забияке покоя.

– Капитан!

Сладкие глаза Софьи Алексеевны были очень близки и блестящи.

– Капитан Глеб Никитин, вы так и не открыли мне страшную тайну вашего великолепного декабрьского загара! Вы на кого-то охотились последнее время в Аргентине? Или надзирали за невольницами в каких-нибудь раскалённых пустынях? А, может, ты просто-напросто валялся целыми неделями на примитивном тунисском пляже?!

– Ненавижу пляжи.

– Почему такие сильные чувства?

– Не выношу, когда через меня, раздетого, перешагивают.

– Фу, какой капитан у нас неженка! Только подумайте! Я бы, например, сейчас с удовольствием разделась. Только там, где гораздо жарче, не в этой комнатке.…

Отвечать Глеб не стал. Сделал вид, что сильно увлечён хорошим коньяком.

Причина его появления на вечеринке была и сугубо личной, и одновременно прочно связанной с делами этой фирмы. Среди людей, приглашённых в этот вечер в кабинет генерального директора, Глеб Никитин был единственным, кто не работал в рекламном агентстве «Новый Альбион».

Полгода назад Глеб обратился к Лукину-старшему с просьбой попробовать в настоящем деле его сына.

Он понимал, что у Сашки в этом направлении совсем неплохие перспективы, тот великолепно за последнее время познакомился с компьютером, знал уже язык, имел вкус к графике, так что отец с лёгкой душой принял решение рекомендовать подрастающего сына старым знакомым.

Ефима Марковича Лукина он знал ещё по морским делам.

Хозяин агентства был немного старше его; в ту пору, когда Глеб Никитин только начинал свою яркую капитанскую карьеру, Ефим уже вовсю служил начальником промрайона в Юго-Восточной Атлантике.

Несколько дней назад, сразу же по возвращению в город Глеб первым делом набрал его номер.

– Как там мой труженик? Не обижаете? А сами не обижаетесь?

В телефонной трубке ответный голос Ефима казался довольным и уверенным.

– Тоже мне – друг! Звонишь раз в полгода! Приходи сегодня к нам, поговорим, выпьем, посмотришь сам на всё происходящее отцовскими глазами! Что бы я сейчас тебе не сказал, всё равно ты подумаешь, что я перехваливаю твоего чудесного мальчишку! Жду в семь.

Улыбаясь своим мыслям, Глеб действительно с удовольствием задержал во рту значительный глоток коньяка.

– Николай! В конце-то концов! Ты что, действительно весь вечер собираешься просидеть за своим дурацким компьютером?! Только, пожалуйста, не говори мне, что у тебя именно сейчас возникла масса неотложных дел! Ты никогда не умел отдыхать! Развлекайся же, кому говорю!

Николай Татаринов остро взглянул на жену из-под очков, но ответил, перебирая бумаги на своём столе, опять рассеянно.

– Сейчас, сейчас, Сонечка, ещё совсем недолго осталось…

Очень низко наклонившись к сидящей женщине, капитан Глеб негромко, но неожиданно для неё, произнёс:

– Не угнетай человека.

Софья Алексеевна вздрогнула и тут же возмутилась.

– Но так же невозможно, Глеб! Ладно, хоть здесь-то все свои! А представь, что это он так себя на каком-нибудь официальном приёме выставлять бы начал?! Не пойму я его!

Взяв с подноса ещё один бокал с коньяком, Глеб подошёл к Николаю и присел на небольшой стульчик сбоку его стола. Не отвлекаясь от шахматной задачи на экране компьютера, Татаринов задумчиво перебирал одной рукой крохотные мясные бутерброды в своей большой тарелке.

– О чем грустишь? Держи напиток.

– Да, так, знаешь, суета-то она никуда, брат мой, не уходит… Различное. Многие мысли не дают, как следует, сосредоточиться.

– И всё-таки? Надеюсь, твои проблемы не связаны с нашей прелестной девочкой?

– Тьфу, тьфу, на тебя! Сглазишь ещё!

– Не передумал её за Вадима-то выдавать?

– Нет, ты что!

Николай сначала спрятал глаза за блеском очков, потом всё-таки нашёл в себе силы улыбнуться.

– Официальный этап переговоров на уровне отцов-основателей уже позади. Ефим вовсю занимается квартирными делами будущих молодожёнов, а я – силюсь до конца сформировать у Евы обширный положительный баланс её замужества.

– Где же этот счастливчик? Где господин Лукин-младший?!

Глеб воскликнул это негромко, не для всех, а как их отдельную, с Николаем, застольную здравицу, но главный критик в «творческой» группе всё же его услышал, недоумённо обернулся, не до конца разобрав что-то сказанное про себя.

– Всё нормально, Вадим! Мы это про перспективы!

– Вот такие дела у нас здесь творятся…

Татаринов вздохнул, поднял брови.

– Вот так… А ты-то с какой стати моей дочкой интересуешься, а?! Не-ет, даже и не думай!

Большой человек с шутливой укоризной покачал пальцем перед весьма невозмутимым лицом Глеба.

– Да, брат, приходится выдавать дочурку за Вадима. Твой-то, Ромео, вроде не очень и настаивает… Робок он у тебя, нежности пока ещё в парне многовато.

Очень внимательно посмотрев прямо в глаза Николаю Татаринову, капитан Глеб не увидел в отсвете его толстых очков ничего, кроме мерцания шахматной доски на экране компьютера.

Пицца после хорошего коньяка – это всегда по́шло.

Но ребята веселились в своём углу уж очень заразительно и громко, и звали старших к своему вкусному столику.

– Предлагаю начинать эти гигантские новогодние праздники со снегоходов! Я организую для всех хорошую турбазу на Рыбинском водохранилище, там сейчас снегу навалило уже по пояс, не то, что у нас…! Машины там классные, «Бомбардье», «Ямаха», все новые! Слетаем, покатаемся и по лесу, и по реке погоняемся!

Азартные глазки Вадима горели, фрагменты пиццы, куском которой он размахивал, уговаривая коллег, разлетались по сторонам.

– Ева, ты должна меня поддержать! Я приказываю тебе слушаться меня с сегодняшнего дня! Кто за снегоходы?! Ну, решайтесь! Числа с двадцать второго, на недельку! Баньку там роскошную заделаем, рыбалку зимнюю! А?!

Слушали его с интересом.

Пицца ещё не остыла, и поэтому никто особо не спешил отвечать Вадиму. Первым доел свой небольшой кусок Кирилл.

– Ты знаешь, все эти плебейские развлечения, красные рожи, тупые крики посреди тайги, полное отсутствие нормальной связи…. Как-то не то.

Я предлагаю спокойно нам собраться и на католическое рождество всем поехать в Прагу. Знакомые ресторанчики, прелесть какие гостиницы! А еда! Всё будет совершенно достойно и без пьяных рвотных масс по углам. Я «за» цивилизацию. Кто поддерживает меня?

Коллектив продолжал думать, на что у каждого из его членов были свои, особые, причины.

Подняла по-отцовски задумчиво брови Ева.

Усмехнулся про себя Глеб, посмотрела на него сквозь остатки вина в своём бокале Софья Алексеевна.

Постепенно пересекая грань, отделяющую его растерянность и смущение от ярости, начал заметно психовать Сашка. Ничего подобного, интересного и «эксклюзивного», он придумать и организовать пока ещё не мог, поэтому предложения старших коллег его явно не устраивали. Зато вовсю веселился, наблюдая за ним с непроницаемым лицом, Глеб.

«А мальчик-то весь в папу…! Папе нужно срочно придумать что-то сильное, к чему эти офисные ребятишки совсем не имеют привычки, и тем самым выручить своего славного сынишку».

С учётом предыдущих творческих споров ситуация начинала быть неприятной.

Сашка действительно очень сильно побледнел.

И в этот момент Глеб подмигнул ему.

Не сразу минуя уже набранную по инерции злость, сын что-то внезапно понял. Ещё раз, уже более внимательно посмотрел в лицо отца. Тот опять кратко и серьёзно подмигнул ему.

Можно было не волноваться.

С самого Сашкиного детства такое выражение глаз его отца означало только одно: «Всё в порядке – я рядом. Иду на помощь».

Первый раз он сознательно и отчётливо понял это, когда после второго класса во что бы то ни стало решил научиться кататься на водных лыжах.

Отец со своими друзьями почти все летние выходные проводили на заливе, по очереди мчались за катером, управляли им, загорали. И он захотел быть таким же. Отец толково объяснил, как стартовать, как правильно держать тело на волнах. Он торопливо кивал головой, торопясь пронестись вдоль берега так же, как и они, взрослые. На первом же небольшом вираже какая-то неведомая сила выкинула его из воды, одна лыжа отлетела в сторону, вторая криво поднимала правую ногу вверх. Он испугался. Противная вода во рту, невозможность плыть, какой-то гул в голове…. И никого рядом. Только широкая, пустая гладь залива. Катер-буксировщик куда-то исчез. Он закричал. Потом ещё раз, громче, потом ещё раз, ещё…. В панике он даже не успел заметить, как отец заложил вираж и плавно подвёл катер к нему, испуганному и плачущему.

«Эй!» – негромко сказал тогда отец, спокойно, надёжно подмигнул и протянул ему крепкую руку.

И на уколы в поликлинику его всегда водил отец.

Каждый раз, как только был назначен срок, а ему в те годы исполнилось уже что-то около двух лет, они шли по улице к участковому педиатру не спеша, держась за руки, спокойно обсуждая при этом варианты, когда мужчине возможно плакать.

«Давай договоримся так – плакать, конечно, ты будешь, но только если тебе при этом будет очень больно. Или очень обидно. Пойдёт?».

И они, в солидном согласии, хлопали друг друга по ладоням. Поэтому-то так и запомнилось Сашке лицо отца, когда в процедурном кабинете тот весело смотрел ему в глаза и надёжно подмигивал, в то время как коварная медсестра подкрадывалась к Сашке сзади, прыская что-то в воздух из своего острого шприца.

Последний раз отец так вёл себя по отношению к нему в девятом классе. Сашка запомнил это точно! В девятом!

Он прибежал тогда из школы, зная, что родителей в это время гарантированно нет дома, и принялся красить волосы в зелёный цвет. В моду уже вошли цветные гели, а в тот вечер у них намечалась такая классная дискотека!

Сашка промучился тогда целый час, постоянно получалась какая-то чепуха, он израсходовал тогда целый баллончик; уже зашли за ним пацаны из класса и, сидя толпой на кухонных стульях, они все уныло смотрели на его примитивные старания. Обещанной звезды для их дискотеки не получалось. Он в отчаянии ринулся в душ, потом едва успел вытереться, как входная дверь знакомо распахнулась.

Скрыть даже что-то менее явное от его отца было невозможно. Вся их банда и он сам, мокрый и опечаленный, молча стояли перед ним, ожидая справедливого скандала.

– Ещё краска есть?

Сначала никто из них не мог этого понять, а потом в это же самое и поверить. Покачав в руке аэрозольный баллончик, отец взял его за плечо и усадил напротив себя на маленький кухонный стул.

– Как нужно?

– Вот здесь и здесь….

– Тогда держись.

И отец подмигнул.

За неполные двадцать минут роскошные ярко-зелёные шевелюры имела уже вся мужская половина их девятого «А»…. И ведь какая же тогда получилась дискотека!

Пока Сашка привыкал к тому, что нужно непременно успокоиться, капитан Глеб подошёл вплотную к спорящим персонам.

Пицца была действительно хороша, и Глеб очень непосредственно облизывал на ходу уже вытертые салфеткой чистые пальцы.

– Извините, что немного нечаянно подслушал…. Ребята, все ваши предложения не для моего Сашки. Его белый танец в эти дни уже обещан мне. Так что, ещё раз примите искренние извинения.

– Вы едете с ним на Новый год куда-то за границу?

Фыркать по-дамски она ещё совсем не научилась, но и в этот раз её гримаска была чрезвычайно выразительной. Ева презрительно взглянула в сторону совсем растерявшегося Сашки.

– Ну и пусть! Мог бы и раньше мне обо всём сказать!

– Я и сам ничего…

Вадим Лукин и Кирилл с одинаковым пристальным вниманием уставились на капитана Глеба Никитина.

Путешественник, авантюрист, свободный в своих поступках, при деньгах….

– Не за границу. Ни в какой не в Куршавель. Успокойтесь. И Сашка действительно до этой минуты ничего точно не знал. Уверен, он сейчас будет удивлён не меньше вашего.

– Ты помнишь тот наш разговор, про лес?

Глеб повернулся, разговаривая только со своим сыном.

– У меня есть немного времени, несколько дней. Я иду послезавтра. Хочешь со мной?

Потребовалось мгновение, чтобы Сашка понял отца. Потом ещё несколько нерешительных секунд – чтобы он понял его по-настоящему.

И то, что отец в очередной раз протягивает ему свою надёжную руку, и то, что неожиданные слова его – чистой воды экспромт, и то, что кто-то, наконец, почувствовал, как грустно ему здесь сегодня…

– Согласен! Только с ножами?!

– Ножи – и больше ничего.

– Класс!

– Эй, эй, господа! Ми-ну-точку! Вы же здесь не одни, вы находитесь в приличной компании, прошу срочно пояснить присутствующим суть ваших таинственных переговоров!

Не выпуская из руки недопитый стакан, Вадим попытался по-свойски навалиться на Глеба Никитина и взять его за рукав пиджака.

– А вот это, приятель, лишнее. После кушанья пиццы прогрессивные молодые люди обычно моют руки…

– Нет, Глеб, правда! О чём это вы так загадочно говорили? Про лес, про ножи какие-то?!

Ева оттолкнула от себя покачнувшегося Лукина-младшего, и сама встала очень близко к Глебу и Сашке.

– Ценю подход. Объясняю.

Слаб человек! Приятно оказаться в центре внимания, совершая при этом благое дело, да ещё и в таком симпатичном ему окружении.

Кирилл стоял напротив, слегка нахмурившись, упрямо опустив аккуратную голову; Сашка просто сиял радостными глазами; девушка крепко держала капитана Глеба под руку, а Вадик Лукин скептически улыбался ему в лицо сбоку, скаля при этом крупные редкие зубы.

– Всё просто. Мы с сыном давно планировали выбрать достойное время и тихо, без особого шума, на недельку отлучиться в лес. Пожить там, посидеть у костра, помечтать. Немного поговорить о разных интересных вещах…. Вот именно ради этого мы с Сашкой и решили на днях покинуть ваше замечательное общество. Ну-ну, не гневайтесь же так сразу!

Глеб шутя, но жёстко, не выпускал из своей руки тёплую ладошку Евы.

– Отпустите! Пусти меня! Не ври! Сейчас зима, в лесу холодина, и никуда вы с ним не пойдёте!

– Это же всего лишь на семь небольших деньков.

– Враньё!

– Правильно, Евка! Тебя разводят как пацанку!

И Вадим снова жадно глотнул из своего стакана.

Капитан Глеб Никитин продолжал.

– …Через несколько дней – зимнее солнцестояние. Перелом судьбы, возможность решить для себя что-то серьёзное.

Кирилл засмеялся, вытирая слёзы.

– Философия в валенках!

– …Никаких палаток, с пустыми карманами, в обычной одежде. Без еды.

Девушка замерла и, уже не вырывая свою руку и, не мигая, уставилась карими глазищами в холодные глаза капитана Глеба Никитина.

– …Спать на земле. Добывать огонь. Убивать из-за голода. С собой – только ножи.

Вокруг него стало тихо.

– …Семь дней.

– Ты сумасшедший!

Он не заметил, как сзади к нему подошла Софья Алексеевна.

– Сдохнешь сам и сына своего там заморозишь.

– Если вы будете всё время вспоминать нас такими горячими словами…

Теперь хохотал уже Глеб, наслаждаясь растерянностью всех и, особенно, благодарным взглядом Сашки.

– Слабо́! Только болтовня! Невозможно прожить неделю на морозе!

– Я не буду с тобой спорить, Вадим. Не хочу. В эту субботу, то есть послезавтра, мы с Сашкой уходим; через семь дней, в полдень следующей субботы, возвращаемся. Всё просто. Твои сомнения могут оказаться справедливыми.

– А если будет сильный, очень сильный холод?!

«Как же славно некоторые девушки умеют волноваться!».

– Матч состоится в любую погоду.

– Капитан, ты действительно там тронулся, на своей проклятой заграничной жаре?!

Глеб Никитин обернулся.

– Тем более необходимо немного остудить мои фантазии…

Первой завизжала, закружилась и принялась хлопать в восторге ладошками Ева. Тут же, словно нечаянно, она прикоснулась рукой к Сашке и чмокнула его в щёку.

– Мужчина! Настоящий мужчина! Как Маугли!

Кирилл кисло выговорил девушке.

– Маугли был ребёнком…

– Сначала – да, маленький, а зато потом каким он оказался!

Немного поразмышляв в ближайшем же мягком кресле, Вадим Лукин негромко заметил вслух.

– Ничего особенного.

Поморщив брови, крикнул уже на весь кабинет.

– И я могу так же! И на холодной земле…! Да.

– А где вас искать-то, если что?

– Искать не надо – обратную дорогу сами найдём. Место? Без особых выдумок – там, куда вы в прошлом году ездили юбилей вашей конторы отмечать. В лесу, чуть дальше двадцать третьего квартала, там прелестный вид на залив и сосны высокие. Зимой там никого не бывает.

– Точно, на том самом месте? Нарисуй, пожалуйста, напомни.

То, как финансовый гений рекламного бизнеса Кирилл отнёсся к вопросу безопасности их личной, семейной авантюры, радовало и забавляло капитана Глеба Никитина одновременно.

– Давай блокнот. Это вот дорога, это – берег залива… Холм. Примерно здесь, где вы были в прошлый раз.

– А чем питаться там будете?

– Ёжиками, как раненые лётчики.

По лицу Кирилла было видно, что плохо прожаренных ёжиков он недолюбливает.

Рядом с ними Ева серьёзно и настойчиво допрашивала смущённого Сашку.

– И ни спичек, ни зажигалок? А как же костёр…?!

– Способов много, отец мне показывал.

– Ты, если что-нибудь такое, ну, неприятное, с вами там случится, сразу же по мобильнику мне звякни – я организую экспедицию! Приеду, спасу тебя!

– Мы договорились без телефонов. Только нож у каждого.

– А палатка?

– Ну, ты что, Ева, в самом-то деле…

И всё равно, настоящим героям до совершения ими славных дел приходится много, очень много говорить и, правда, в основном по мелочам, долго убеждать остальных людей.

Чтобы им поверили другие и, что самое главное, с целью заставить убедиться в неизбежности своего подвига наиболее юных представителей коллектива, опытные авантюристы просто обязаны оперировать цифрами.

Заранее, чтобы никто не устал и дослушал его до конца, капитан Глеб наполнил разнообразные бокалы и рассадил всех вокруг себя.

– Зима. Но морской канал всё равно разбит буксирами. Из города до посёлка ходят два парома – грузовой и пассажирский. Каждый из них делает два рейса в сутки. В субботу, девятнадцатого, мы с Сашкой переправляемся на пассажирском пароме, он уходит утром первым – в восемь ноль ноль. Это именно то, что нужно нам. Грузовой, с машинами, отправляется позже, в девять ноль ноль, и движется гораздо медленнее, в этом случае мы немного не укладываемся в свой график.

От посёлка идём пешком три с половиной часа по берегу, к полудню мы уже будем на месте. Это начальная точка отсчёта.

Глеб Никитин с чувством поклонился.

Большинство слушателей были поражено точностью плана.

Удивился даже Сашка.

«Он не лжёт! Он это точно знает! Он что, действительно готовился к этому походу?!».

– Мы должны продержаться там до двенадцати часов дня субботы, двадцать шестого декабря нынешнего года. Возвращаемся в цивилизацию на вечернем катере, который отходит из посёлка в город в шестнадцать ноль ноль. Шампанским встречать нас не надо – оно холодное. Лучше приготовьте к этому времени героям негустой куриный бульончик. Искренне ваш…, примите самые наипочтеннейшие наши уверения, и прочая, и прочая….

– Уважаемый Глеб! – Голос Софьи Алексеевны был патетически твёрд. – Если вы когда-нибудь будете претендовать на самые высшие посты нашего государства, то знайте – один преданный избиратель у вас уже есть!

И добавила уже буднично.

– Предлагаю выпить за этих убедительных безумцев. Кстати, дорогой, ты что, действительно хочешь добывать там огонь этим самым, как его…, трением?

– Рассматриваю как вариант. Если до наступления первой ночи в лесу нам не удастся развести огонь, то утром мы уныло покинем место нашего поражения, побежим с поля боя как паршивые собаки и все, с ног до головы, покрытые несмываемым позором, предстанем перед вами.

– Я не жду вас так рано.

Это уже с упрямством и назло мачехе вставила своё веское слово Ева.

Тщательный и пунктуальный Кирилл продолжал расспрашивать окрылённого таким вниманием Сашку о деталях похода.

Софья отвела Глеба Никитина к окну.

– Ну, и зачем тебе это надо? Летал бы по своим жарким странами – там ведь всё гораздо проще и приятней – тёплый песочек, зонтики, пальмы, а? Не бил бы себя в грудь, красуясь перед неразумными пацанами…

– Я хочу увидеть снегирей. Колибри для меня слишком суетливые птички.

– А если так, герой, – женщина прекрасно контролировала свои точные взгляды и прикосновения, – возьми лучше в лес меня. Отведи куда-нибудь в чащу. Или хотя бы отвези в гостиницу, как в тот раз…

– За последние несколько лет ты очень изменилась, и я могу начать сильно нервничать в твоём обществе. Особенно в диком лесу. Тем более что ты уже замужем.

– Х-ха! Надеюсь, что такой загар продержится на тебе всю эту неделю. После твоего приключения я хочу видеть подробности.

– Милая Соня…!

– Не хами.

Их разговор прервали крики.

Сашка отталкивал Вадима, а тот, хватая его за рубашку пьяными руками, пытался добиться ответа на свой вопрос.

– Отпусти его! Сейчас же! Отпусти, идиот! Боже, какой же ты идиот…

Зарыдав, девушка закрыла лицо руками.

Сашка всё же смог толкнуть, почти ударить Лукина-младшего и тот невредимо шлёпнулся задом прямо в упругое кресло.

– Вы с папашей должны взять меня с собой! Я пойду с вами! Никаких делов, так нечестно… Я тоже буду героем. Фактически.

Не решаясь сильно обнять плачущую Еву, Сашка только прикасался к тоненьким вздрагивающим плечам и настойчиво отворачивал её лицо от всех остальных. Не отнимая ладоней от зарёванных глаз, она сама прижалась к его груди.

На звуки неправильного и совсем непраздничного скандального шума из своего кабинета в общую комнату вернулся Ефим Маркович. По-прежнему улыбаясь, налил себе коньяка, сложил модные маленькие очки в нагрудный карман пиджака.

– Что такое, молодежь?!

Ситуацию прояснила Софья Алексеевна. Плавно поводив незажжённой сигаретой перед носом Ефима, она добавила:

– …Мальчики хотят быть в лесу вдвоём. А твой Вадимка кого-то из них ревнует.

– Какой лес? Вы что?! Скоро уже салаты нужно будет строгать на Новый год, а вы, мои родные, какие-то пикники на природе вздумали организовывать!

Дожидавшийся Ефима Марковича в коридоре и успевший там вволю накуриться его личный водитель и охранник Анатолий тоже улыбнулся такой нелепой выдумке. Нет, цепкие глаза этого рослого мужчины по-прежнему оставались внимательными и серьёзными, просто их уголки на мгновение спрятались в лёгких весёлых морщинках.

Не желая своему боссу неприятных переживаний, почти все присутствующие принялись объяснять Ефиму Марковичу суть затеи капитана Глеба и связанные с ней некоторые сомнения.

– Куда говоришь?! На залив, в те самые сосны? Сейчас, без продуктов?! Ну, ты действительно Мюнхгаузен!

– Отпустишь сотрудника, Ефим Маркович? На неделю, за свой счёт?

– За твой, за твой счёт, капитан!

Ефим обнял Глеба за плечи и, по-прежнему не веря только что услышанному, всё повторял и повторял, начиная при этом сильно, в голос, смеяться.

– Ну и авантюрист, ну.… Каким ты был двадцать лет назад…! Так же вот он и в морях нахрапом всех на промысле брал!

И, когда его попытка расцеловать мужественного сослуживца не увенчалась полным успехом, Ефим быстрыми шагами направился в угол к Татаринову.

– Брось ты свои дела, Дмитрич! Выпить срочно надо! Мужики вот в лес зимовать собрались!

Тот поднял от компьютера сощуренные глаза, пробормотал в ответ машинально:

– В лес? Это хорошо, это просто замечательно.… Какой лес?! Сейчас же зима! Чего вы меня сбиваете! Мне всего ход остался до правильного решения! Лес! Тоже мне.… Сейчас освобожусь и подойду. Лесники нашлись…

И опять уткнулся в монитор.

Пока мужчины выпивали и произносили по очереди какую-то нелепицу про безумство храбрых и про всё такое прочее, Софья Алексеевна принялась утешать всхлипывающую Еву.

– Привыкай, но никогда не давай возможности себя обсуждать…

По-хорошему бодрый финансовый директор предложил своим хозяевам выпить за успехи наступающего года. И Ефим Маркович, и, внимательный на этот раз, Николай Татаринов согласились с Кириллом; Ефим, дурачась, толкнул Глеба в плечо.

– Давай, за наши с вашими успехи!

Охладил их восторги водитель Анатолий, опять заглянувший в кабинет после очередного своего перекура.

– Ефим Маркович, там.… Там Вадим ваш и этот, парень…, компьютерщик.… Дерутся.

Говорил-то Анатолий так медленно нарочно, внимательно наблюдая за реакцией Глеба Никитина, поэтому и выскочил в коридор, опережая его.

У ближней стенки валялись на полу двое прежних бойцов.

Нижний, Вадим, рычал и матерился, отбиваясь от свирепо вцепившегося в его плечи Сашки. Тот тоже пытался громко пыхтеть что-то оскорбительное, но слёзы душили парня, и враг никак не мог узнать о себе всю истинную правду.

– А ну…

Капитан Глеб Никитин действовал решительнее остальных, как и положено любящему отцу. Схватив сына одной рукой за плечо, а другой – за пояс джинсов, он отшвырнул его к противоположной коридорной стене. Водитель, в свою очередь, прижал Вадима коленом к полу до выяснения всех обстоятельств.

– Брэк.

Глеб отряхнул немного пыльные собственные брюки и улыбнулся Соне.

– Ты что-то говорила недавно о ревности?

Прогуляться по холодку было полезно обоим.

Сашка шёл, насупившись, молча; сначала с распахнутой курткой и не завязанным шарфом; потом, минут через десять, он застегнулся, похлопал себя перчатками по щекам и поднял невысокий ворот.

Отец был чуть впереди его, на полшага, на взмах руки.

Движения и горестные Сашкины вздохи не вызывали никаких ответных и, уж тем более, сочувственных слов со стороны отца.

Тот смотрел в ночное зимнее небо. Потом остановился, взглянул удивлённо на своего унылого попутчика, словно не ожидая его увидеть рядом с собой, и внезапно спросил.

– Сколько сейчас времени?

Сашка потянулся в карман за телефоном.

– Слабак. А если без помощи техники?

Не дожидаясь ответа, капитан Глеб ещё раз поднял голову к ясному звёздному небу и уверенно произнес:

– Уже завтра. Десять минут первого.

Этот ритуал за годы их сознательных родственных отношений был отработан до мелочей. Теперь уже Сашке, в свою очередь, следовало посмотреть на свои часы и убедиться, что отец не ошибся.

– Одиннадцать. Минут.

– Перед выходом проверь – они у тебя, кажется, немного спешат.

Пришло время улыбнуться друг другу. Они остановились, радуясь совместным пристальным взглядам.

– Из-за чего случилась такая неэффективная драка?

Отвечать на этот вопрос, глядя отцу прямо в глаза, Сашка не смог. Он опустил голову, рассматривая свои ботинки.

– Он про Еву…, всякие гадости, ну, в общем, нехорошо…, я не выдержал, извини.

– Конкретней.

Что-что, а уж приближение слёз у своего сына капитан Глеб Никитин мог угадать, даже не заглядывая в его лицо.

– Он говорил, что её…, что всё равно он…, что в любом случае он будет у неё первым… Приблизительно так.

– Тогда ты неправ. В таких случаях, да за такие слова.…

Желваки на жёстких скулах капитана Глеба заходили незнакомо и страшно.

– А вот в таких ситуациях, приятель, не нужно с человеком толкаться вдоль стенок, а полезно сразу же бить его в зубы, чтобы несколько штук напрочь! Или мгновенно за горло подонка брать, да так, чтобы до кровавого хрипа, до его размазанных по всему лицу соплей…

С яростью выдохнув, Глеб посмотрел на сына.

– И ты извини меня за несдержанность.

– Проехали.

Такси по взаимной договорённости они брать не стали. Прошли ещё метров триста по набережной, Сашка немного поспрашивал отца про его последнюю работу, тот – сына – про рекламные дела, потом начали разговор о предстоящей экспедиции.

Пришло время Сашке честно сконфузиться.

– А я нож, который ты мне на день-то рождения подарил, потерял. Нечаянно, поверь…. Мы даже пива тогда не пили! В октябре ездили всей фирмой на острова, за грибами, на теплоходе, целый день там с ребятами веселились! Так что вот так.… Не будешь ругаться?

Сколько ещё ему предстояло потерь и разочарований! Какие горести настигнут его в наступающей взрослой жизни?! Как этому парню удастся справиться со всем тем, что у его отца уже позади?

Капитан Глеб шёл, слушал и украдкой внимательно рассматривал размахивающего нескладными руками, увлечённого рассказом сына.

«Париж ещё узнает Д'Артаньяна…!».

Расстались они у подъезда давно знакомого им дома.

– Ну, пока. Встречаемся завтра. Передавай привет маме.

Чувствуя, что сейчас нужно будет отвечать на один неприятный вопрос, отец хлопнул сына по плечу.

– Не грусти, приятель, у меня всё в порядке,

Широкими и, как ему самому казалось, бодрыми шагами капитан Глеб направился в другую сторону.

Одному ему было легче.

И размышлять, и идти по этой ночной дороге, и просто жить.

Капитан Глеб Никитин давно уже научился ценить особую прелесть своего осознанного одиночества. Когда вокруг тебя мало людей, то гораздо реже приходится в чём-то разочаровываться. Все решения и поступки – это твои поступки, твоя ответственность.

Когда-то, он даже и не помнил точно когда, вместе с объективным знанием своих возможностей, к нему пришла привычка тщательно обдумывать действия. Глеб разучился сожалеть о сделанном и сказанном им.

Вот и сейчас…

Он усмехнулся.

Любой из припозднившихся обывателей, кто случайно мог оказаться в этот ночной декабрьский час напротив детского сада №52, поспешил бы перейти на другую сторону улицы.

Мужчина в коротком тёмном пальто, с поднятым воротником, без шапки, коротко стриженый и тёмный загорелым лицом, белозубо хохотал уже не первую минуту, разбегаясь и скользя взад и вперёд по узкой и продолжительной полоске блестящего льда, накатанной ещё днём замечательной дошкольной малышнёй.

Решение принято. Как же славно – иногда что-то совершать для других!

Капитан Глеб смеялся, прекрасно зная, что это не минутная слабость, не порыв, вызванный трепетной заботой о сыне; не крепкий коньяк и даже не взгляд когда-то загадочной женщины…

Он прав и он сделает это!

За последние годы Глеб отвык от сытых семейных застолий, от туповатых, почти всегда одинаковых «корпоративов» и жадных деловых вечеринок, от пьяных и сопливых восторгов нечаянно встреченных в пути старых знакомых. И без того, и без этих непременных атрибутов, его жизнь была сочна, упруга и приятна.

В офис рекламного агентства «Новый Альбион» он сегодня заглянул, интересуясь исключительно делами своего Сашки. Так ведь? Объективно? Да, вроде…

Сейчас у парня душа напряжена. По-щенячьи ещё, по-неумелому, но всё равно, нельзя допустить, чтобы кто-то из посторонних, возможно и не со зла, а так, ради забавы или пустой спеси, чересчур сильно тронул эту маленькую, юную душу…

Для этого на свете и есть он – отец.

Начало положено. Он сказал «а». Малыш в присутствии своей девчонки немного отряхнул помятые пёрышки. Теперь им вместе с сыном только и осталось, что проговорить весь этот тяжкий и непосильный для многих алфавит до самого конца. Как? Включайте голову, папаша, время у вас ещё есть…

То, что Сашка достойно справляется со своими обязанностями в фирме, Глеба Никитина убедил в первые же минуты их встречи в офисе Ефим. Общее направление компьютерного макетирования, подготовка документации для согласования в мэрии, разработка отдельных целевых рекламных программ для заказчиков – со всем этим, в общих чертах, Сашка был уже знаком до прихода в «Новый Альбион». Поэтому быстро стал незаменимым и здесь.

Ефим ещё успел шепнуть тогда Глебу, что они с Николаем Татариновым подумывают о том, чтобы поручить его сыну руководство всем отделом наружной рекламы, кроме, разумеется, – тут Ефим приложил руку к сердцу, – кроме инженерных дел и размещения рекламных щитов на улицах.

Объём работы в агентстве был большой, но Сашка ещё со школы умел отлично концентрироваться на главном, никогда не тратя на домашние задания больше часа.

Да и люди, окружавшие его на работе, были достаточно внятными и грамотными.

Как знал Глеб Никитин, большей частью акций «Нового Альбиона» владел Ефим Лукин. В самом начале девяностых, когда они с Николаем Дмитриевичем Татариновым ещё только начинали организовывать свой совместный бизнес, жёсткий и расчётливый Ефим поставил перед партнёром условие – он хочет иметь шестьдесят процентов. И он имел их все эти успешные годы.

Время шло, тигры старели, и чуть больше полугода назад Ефим настоял на том, чтобы располовинить свою долю. Общие тридцать процентов отошли его единственному сыну – Вадиму. Луке-младшему…

Ефима никто не мог назвать жадным, просто ещё с коммунистических времён он хорошо умел считать деньги. Когда флотская система стала трещать по всем швам, и на смену государственному управлению пришли многочисленные директора, акционеры, президенты правлений и прочая столичная береговая шушера, Ефим Маркович Лукин умудрился стать одним из таких персонажей, но только, в отличие от них, он владел точным знанием флотской специфики и особенностей каждого промыслового судна, маленького или большого, без исключения. Плавбазы и транспорта, траулеры и танкера успешно уходили из Союза через уверенные и умелые руки Ефима. Он не был полноправным хозяином, но правильно советовал другим, как с теми кораблями поступать и всегда имел свои куски от многих возникавших в то время миллионов.

Потом всё закончилось. Пароходы уплыли за границу, а жилистая инерция к хорошей работе осталась.

Остались и друзья, и хорошие, нужные связи.

Слово «реклама» в те годы было ещё каким-то капиталистическим, ярким и не очень серьёзным, не приносящим осязаемые деньги, но уважаемый бизнесмен Ефим Маркович сказал себе, что это не совсем так.

Собственные деньги, полученные в результате небольшого и краткого участия в продаже на металлолом в Индию предпоследней плавбазы, он вложил в Николая Дмитриевича Татаринова, который служил в те смутные времена начальником городского коммунального подразделения «Разнобыт».

Татаринов имел в своём активе трёх подчинённых мужиков пенсионного возраста, унылый грузовичок ГАЗ-52 и сорок шесть бетонных рекламных тумб, разбросанных по всему городу. На круглых тумбах гражданам за двадцать копеек разрешалось клеить объявления о продаже детских колясок, свадебных платьев и швейных машинок. Местная филармония с этих же самых тумб призывала население посещать концерты ВИА «Орера», а отдел здравоохранения горисполкома – сдавать бесплатную донорскую кровь.

Николай был полезен Ефиму связями и должностью. На том они тогда и порешили: шестьдесят процентов на сорок. Уютно при таком раскладе было обоим.

Со временем их фирма стала крупнейшим рекламным агентством города; бо́льшая часть огромных уличных щитов на магистралях принадлежала Ефиму и Николаю Дмитриевичу.

Росли дети.

Тридцатилетний Вадим Лукин, вращаясь в спокойных орбитах успешного отца, успел поработать и в филиале столичного банка, и в таможне, и поруководил небольшой провинциальной страховой компанией. Многие люди говорили Ефиму о характере и слабостях его сына, он до поры до времени спокойно контролировал ситуацию, но потом поставил резкое условие Вадиму – работать только под ним. Иначе никаких спасений больше не будет…

Татаринов же в одиночестве растил дочку, Еву.

Прелестное, не в папашу бойкое существо, незаметно и весело окончившее год назад гимназию, тоже, уступая своему родителю, стало трудиться в его фирме. С заказчиками, которым посчастливилось общаться с Евушкой, а именно так её на людях постоянно и методично называл Николай Дмитриевич, другим сотрудникам агентства было вести дела уже гораздо проще. Обаяние девушки обширно распространялось на весь их бизнес.

Совладельцы «Нового Альбиона» который уже год успешно уважали друг друга, а их дети.…

Все вроде были не против свадьбы. Вадим с некоторых пор старался слушаться отца; подруги Евы прожужжали ей все уши рассказами о том, как здорово быть замужем за обеспеченным человеком…

В общем, крепкий дружеский бизнес должен был в самом скором времени стать ещё и семейным. Ещё более крепким.

Это было очень кстати, тем более что безмятежное монопольное существование рекламного агентства «Новый Альбион» в их городе плавно подходило к концу.

Связи Татаринова потихоньку умирали, уходили на пенсию, становились не очень полезными. Он ясно понимал, что их бизнес стремительно дешевеет. Молодая жена и его замечательная дочка не должны были терпеть из-за этого какие-либо лишения…

С приходом в мэрию новых людей на городскую рекламу обратили внимание и бандиты.

Начав три года назад почти на пустом месте, к этому времени они уже перехватили у Ефима и Татаринова почти треть мест для своих рекламных щитов и билбордов. Скоро могло стать и ещё хуже. Конечно, необходимая работа, рассчитанная на перспективу, руководством «Нового Альбиона» велась, как и в любом другом серьёзном бизнесе. Но.… До Глеба доходили слухи, что к выстроенным отношениям двух друзей уже принюхиваются и столичные люди.

Совсем скоро, весной, в марте, в городе были намечены выборы мэра. Их старый боевой товарищ, тоже флотский, имел все шансы остаться на своём посту, но мог, уступая некоторому давлению сверху, и уйти. Многие московские структуры хотели вкладывать деньги в этот приморский город, но для гарантий им нужно было иметь во главе своего человека.

Настойчивые предложения о продаже хорошего бизнеса постоянно поступали с обеих сторон – и от хулиганов, и из глубин златоглавой, но Лукин-старший и Николай Дмитриевич Татаринов, совместно обсуждая все новые варианты, каждый раз отклоняли их, рассчитывая на то, что весной успешно сохранит за собой пост старый мэр, их любезный друг. С их, разумеется, рекламной, помощью.

Глеб потёр перчатками уши. Не от холода, а так, скорее, по детской привычке…

Своего сына он никому в обиду не даст.

Все эти внутренние и внешние отношения в агентстве «Новый Альбион» никак не должны отражаться на Сашке. Никто не должен мешать ему хорошо делать свою работу, учиться и иметь возможность смотреть честными глазами на свою ненаглядную Еву…

Ещё не было и восьми, когда позвонил Ефим.

Смеясь, хитрый лис длинно и запутанно поинтересовался здоровьем Глеба, вежливо пригласил собеседника в офис на утренний кофе и, только убедившись, что его ритуальный танец не вызывает у зрителей серьёзной изжоги, сразу же, не мешкая, извинился за своего сына.

– Не держи зла, Глеб, он же, в принципе-то неплохой у меня парень, только вот как поддаст, так с бабами всякие пакости может вытворять, особенно не подумав.… Нет, нет! Я не о том! Это отдельный разговор, тут так сразу и не разберёшься между ними. Конечно, конечно! Понимаю, что с Евой он шутит как-то нехорошо! Я переговорю с ним по этому поводу обязательно, не сомневайся! Да, конечно.… Тут вот что ещё.… Это я к тебе по-приятельски обращаюсь: знаю, что ты здраво всегда в этих вопросах всё решаешь. Штука такая… Вадим сейчас протрезвел, да, совсем; рядом со мной уже, на работе.… Да. Он просится с вами, в лес, говорит, что проветриться бы ему немного нужно, полоса какая-то в его делах пошла неприятная, а с тобой он… Я бы хотел, чтобы ты его немного там, ну, сам понимаешь.… У тебя и характер что надо, да и рука твоя таких разболтанных ребят дисциплинирует….

Так много лишних слов Ефим говорил специально для сына.

Капитан Глеб всегда понимал его без длинных объяснений, а вот эта смущённая просьба Ефима Марковича выглядела немного странной и не очень уверенной.

Полотенце после душа так и осталось лежать на спинке коричневого кресла.

Бриться Глеб решил после небольшой прогулки в киоск за утренними газетами.

– Отказ. Прямо так и скажи, Ефим, ссылайся на меня. Объясни честно, что это именно я не хочу видеть его рядом с собой.

Они пообедали вместе, в ресторане, в здании мэрии, немного раньше всей привычной к режиму чиновничьей братии.

Сашка явился на штабное заседание с большим блокнотом и двумя авторучками.

– Говори. Я всё подробно буду записывать.

Состроив значительное и напряжённое лицо, капитан Глеб Никитин решительно приказал сыну.

– Пиши. Во-первых, не брать с собой никаких часов и мобильников.

– Ну, это-то ясно! – Сашка свободно откинулся на спинку стула. – Чего тут ещё запоминать-то!

– Второе. Только семь сигарет.

Сашка засмущался, не зная как правильно отреагировать.

– Так я же…

– Ты куришь ещё со школы, и я это знал всегда. Но, будучи ребёнком с тонкой душевной организацией, ты ещё в те далёкие годы решил не расстраивать грозного папу свидетельствами своих дурных привычек. Так ведь? Так. Мне говорили, что без сигарет у завзятых курильщиков портится настроение. Мне же ты нужен в лесу жизнерадостным. Поэтому бери с собой семь сигарет – по одной на каждый день. Согласен?

Обладатель, по крайней мере, одной вредной привычки отчаянно покраснел.

– Да…

– Подстриги ногти. Особенно на ногах.

– Зачем?

– Затем. В лесу узнаешь.

И эти слова Сашка посчитал какими-то несерьёзными, не очень достойными записи в таком шикарном блокноте.

В ожидании главной пищи начальник экспедиции отламывал маленькие кусочки хлеба и неторопливо жевал их, поглядывая по сторонам.

– Сделай сегодня у себя в конторе копии наших паспортов. На, возьми мой…

– Для чего?

– Негоже в наш просвещённый век бегать по диким лесам без документов. Почему копии? Ну, мало ли что с нашей одеждой там может приключиться.

Блокнот всё ещё оставался пустым, когда им подали горячее.

– А ты уверен, что всё получится? Мы же даже и не тренировались, ничего толком не готовили?

Глядя в спокойное лицо отца, Сашка налёг подбородком на сложенные руки.

– Готовиться было бы скучно. Весь интерес в том, что мы с тобой моделируем внезапную, неожиданную ситуацию. Катастрофа, крушение… Обычная одежда, никаких припасов. Мы отрезаны свирепыми льдами от большой Земли. Нужно продержаться семь дней до подхода спасателей… Примерно так. Единственная натяжка здесь – ножи. Но в этом и есть главный «романтизьм» нашего дела!

– А огонь? А есть мы чего там будем?

– Ты же в детстве прочитал много книжек. Я старался, чтобы среди них были и умные. Вспоминай…. Времени в лесу хватит, чтобы придумать чего-нибудь подходящее.

Сашка пристукнул кулаком по скатерти.

– И если мы быстро не добудем огонь, то сразу же – домой? С позором?!

– Ну, не совсем так…

Кофе в заведении был такой, какого капитан Глеб совсем не ожидал. Горячий, крепкий и совсем не сладкий.

– Одну-то ночь нам всё равно придётся там провести, при любом раскладе. Последний пассажирский паром уходит в город вечером в четыре, а грузовой – ещё раньше, засветло, в три часа. Даже если неудача и настигнет нас или мы, – Глеб грустно посмотрел на сына, – или мы струсим, увидав страшный ночной лес, то возвратиться оттуда к паромам в этот же день мы никак не успеем.

– Прогноз погоды на ближайшие дни я посмотрю в Интернете сам. Нам будет приятен небольшой мороз, лёд и совсем не нужна тёплая слякоть.

Окончание дня радовало.

Сквозь далёкие, немного осевшие за горизонт окраинные многоэтажные дома мчались вверх последние лучи красного зимнего солнца.

У чистого, сознательно всё ещё не заслонённого никакими шторами и занавесками, широкого окна стоял большой стол.

Он был почти пуст. На нём не было ничего значительного, бытового, домашнего.

Кроме двух ножей.

Капитан Глеб специально оставил их на просторе стола так, чтобы, заканчивая свои недолгие сборы, обязательно ещё раз обратить внимание на самое главное.

Два ножа.

Один – старый, потёртый, очень знакомый. Его «Отшельник».

Второй нож не был Глебу другом, ведь друзей и боевых товарищей не выбирают в магазинах и обычно не платят за них никому никаких денег.

Сын потерял его подарок.… Улыбнувшись, извинился. Немного, всего на какую-то секунду стало неприятно, но потом удалось понимающе засмеяться и самому́. Ну, потерял и потерял, что ж тут такого…. Жаль, конечно. Тот клинок ковал старый кузнец на украинском судоремонтном заводе; рукоятку Глеб сделал в рейсе сам из крупных акульих позвонков. Он хранил его много лет специально для того, чтобы подарить сыну на совершеннолетие; просто хранил, не пользовался тем ножом никогда сам, не показывал никому другому до срока. Жаль, хороший был нож.…

Ладно, всё, позабыли.

Напарник его «Отшельника», лежащий на столе справа, был молод и строен телом.

На мощную стать чёрного «Центуриона» капитан Глеб Никитин обратил внимание сразу, первым же взглядом окинув витрину лучшего в городе оружейного магазина.

Сплошная резкая сталь – от опасно мерцающей острой точки в начале лезвия до массивного торца рукоятки.

Никаких заклёпок, склеек, пластмассы.

Только металл и жёсткий витой шнур, лишь слегка делающий приятной хватку руки.

Два ножа.

Очень разных своими судьбами, назначением и обликом, но одинаково предназначенных решать одну и ту же задачу. Какой-то из них может и не выдержать… «Отшельник» не должен подвести, он проверен и испытан; свеженький магазинный «Центурион» может рассчитывать на его старую сталь, мягкую и совсем не злобную, а, скорее, спасительную, по своей сути…

И очень здорово, что в этом деле участвуют такие разные вещи.

То, что они с сыном вместе могут многое, уже не вызывало никаких сомнений капитана Глеба. Так будет и в этот раз. Они обязательно справятся, выдержат свой строгий график, победят и вернутся домой. Только какой ценой?

Неправ был тот, кто ничего не зная, обвинял его в легкомыслии. Каждую минуту любого предстоящего дня из этих семи Глеб обдумывал за последние годы не однажды. Он ждал такой встречи давно, несколько раз останавливал себя, трезво оценивая имеющиеся силы, но не свои, нет, а силы и характер собственного сына! И ждал. В этот раз совпали все нужные звёзды.

Ножи на столе.

Всё остальное, необходимое для решительного поступка, у каждого из них присутствовало при себе всегда. И это было не тёплое европейское бельё с начёсом, не жирные куски вкусного мяса, и даже не фляжка со спасительным спиртом…

Глеб легко подкинул в руке чёрного «Центуриона». Подмигнул ножу.

«Ничего особенного. Мы же с сыном будем там вместе. А я – всегда рядом с ним».

Начало

Спустя час капитан Глеб во второй раз оглянулся.

Шагалось легко, с этим он угадал. Их следы, неглубокие, лишь слегка тревожащие поверхность твёрдого после ночного морозца песка, тянулись вдоль берега ровной далёкой цепочкой.

Безветренный прибрежный воздух с утра был ещё вкусен и свеж. Но и он сам, и Сашка уже больше молчали, изредка обращая внимание друг друга только на очень уж какие-нибудь привлекательные и сильные впечатления или мысли.

Понапрасну и ежеминутно назидать сыну Глебу не хотелось; первые же порывы Сашки, отмечающие непривычно лёгкую для него свободу, сами собой исчезли после пяти-семи пешеходных километров.

Сначала он то лихо взбегал на песчаный обрыв, заметив там, в колючих кустах облепихи, огромную хищную птицу; то уклонялся, наоборот, к воде, к са́мому заливному берегу, бросая на стылую прозрачную поверхность мелкие камешки. Потом притих, шагал рядом с отцом уже ровно, правильно ставя на песок ребристые подошвы грубых солдатских башмаков.

Когда Глеб оглядывался на их пройденный путь первоначально, то за ними тянулась безобразно кривая, поражавшая дисциплину его штурманского глаза рваными пунктирами отдельных юношеских взбрыков.

Сейчас же всё было ровно, как после прохода в парадном строю двух эскадренных миноносцев.

«Вот так умные люди без посторонней помощи и начинают понимать, что значит эффективно экономить собственные силы…».

Иногда Сашка начинал немного сопеть, готовясь спросить его о чём-то.

– Может, я куртку пока сниму, а то как-то жарко, а?

– Раньше нужно было, сейчас ты потный, поясницу ветром быстро протянет. Не советую.

– Ладно…

Каждый из них, отнюдь не новичок в пеших походах и странствиях, выбирал себе одежду для этого сумасшедшего предприятия сообразно своим представлениям. Правда, у капитана Глеба ещё присутствовали при этом гораздо больший опыт и умение ответственно моделировать различные жизненные ситуации.

С ним сейчас было только то, что он давно испытал и до сих пор с преданностью уважал. Куртка голландского спецназа, полностью повторяющая американскую армейскую модель М-65, только тёмно-синяя; старый, по-рыбацкому плотный и грубый, свитер; спортивный зимний комбинезон, горные ботинки и немного растрёпанная океанскими ветрами бейсболка. С этой скромной, совсем не фирменной, небольшой и уютной кепочкой капитан Глеб Никитин пропутешествовал за последние годы уже почти полсвета.

В самом начале их пути заботливый сынок ехидно поинтересовался у папы.

– А тебе морозец ушки не щиплет?

Кулак Глеба в замшевой лыжной перчатке был убедительным и достойным ответом провокатору.

Сашка ещё совсем недавно числился ребёнком. Поэтому и его горнолыжная куртка, и такой же комбинезон отличались чрезвычайно яркими и блестящими пластмассовыми кнопками и застёжками-«молниями». Башмаки же, напротив, были сверхнадёжны, но, при этом, очень грубы и тяжелы. Да и тесная, крупновязаная шапка могла быть полезной только при лютых морозах.

Иногда редкие порывы ветра сдували с прибрежного обрыва лёгкие облачка сухого инея, и тогда воздух вокруг них на краткое мгновение становился искрящимся и туманным…

– Носки ты, надеюсь, надел правильные?

– А то! Не сомневайся! Всё по науке: на каждую мою замечательную ногу – по два простых, хэбэшных, носка и один шерстяной, тёплый. Всё как учили! Правильно же?!

– Почти. Для того чтобы много ходить по снегу, – да, достаточно; для выживания на морозе – набор не совсем удачный.

– Почему это?

Отец неразумного юноши был мудр и краток.

– Скоро поймёшь.

Следующий примерно километр они опять молчали, ловя лучи ласкового послеполуденного солнца левыми щеками. Потом Глеб не выдержал и расхохотался, заметив, как в очередной, двадцатый, наверно, уже раз Сашка склонился над своей брутальной обувью.

– Да завяжи ты шнурки правильно! Один раз и навсегда!

– Я и так… Правильно же? Вот, посмотри сам.

– Не делай никаких бантиков! Затяни потуже – и на мёртвый узел! Всё.

– Так ведь неудобно же! А как развязывать?!

Всё ещё веселясь, Глеб хмыкнул.

– Развязывать их на этой неделе тебе придется редко.

Постояли, осмотрелись, Сашка старательно перевязал шнурки по новому рецепту. И они опять двинулись отмеривать ровные шаги по приятно-хрусткому песку.

Хороший шаг и спокойное дыхание – старинное правило для всех юных гимназисток, желавших когда-то иметь розовые щёки.

– …А знаешь, в тот четверг, в агентстве-то, ну, почти ещё в самом начале, Ева меня, оказывается, на свой телефон незаметно фотографировала! Вчера показывала – я там такой рассерженный, смешной!

Он даже сам не понимал, как был честен и этим дорог некоторым людям.

– Стоп.

Нахмурив серьёзную бровь, капитан Глеб обернулся и через голову сына посмотрел на их следы. Человеческая тень и повреждения на песке от их башмаков идеально совпали.

– Приступаем!

– Чего?

– Пришло оно, наше время, товарищ! С этой минуты начинаем жить по легенде! Мы только что выброшены стихией на неизвестный скалистый берег и должны теперь прилагать неимоверные усилия, чтобы дождаться прибытия благородных спасателей!

– А какие усилия нам сейчас нужно прилагать?

– Мы ищем место для лагеря и собираем на пустынном берегу различные полезные вещи, которые, несомненно, помогут нам выжить на этом жестоком патагонском морозе! Вот, смотри, какая чудесная веревочка прямо у тебя под ногами валяется.… Пригодится!

Чересчур резко остановленный, Сашка вздумал было протестовать.

– Но это же нечестно! Ведь если мы на необитаемом острове, то никаких верёвочек там не может быть! Договаривались же, что всё будет по-настоящему!

– Ну и что? Цивилизация давит на нас по всем фронтам, приятель. Однажды на диком кораллово-розовом пляже Барбуды я лично видел неизвестно откуда выброшенную волнами крышку литовского холодильника «Снайге», а в океане около намибийских берегов у борта нашего траулера, лежащего в дрейфе, долго плавала большая деревянная катушка из-под ярославского кабеля. И это ещё не самые вопиющие факты, заметьте, сэр!

– Ладно, уговорил. А банки алюминиевые из-под пива брать?

В парне начал просыпаться инстинкт добытчика, да и, кроме того, просто так шагать ему уже надоело.

В поисках они разбрелись по всей ширине прибрежного песка, продолжая продвигаться всё дальше и дальше к намеченной цели.

Сашка крикнул издалека.

– Па! А помнишь, мы недавно проходили мимо кастрюли?! Нужно было и её взять!

– Вот именно такой поступок и был бы нечестным. Я тоже заметил её, но кастрюля была ещё там, в другой жизни, не на нашем необитаемом острове.

– Согласен.

Через минут двадцать, когда они одновременно стали узнавать знакомые лесные места, от их бравого внешнего вида не осталось практически ничего.

Капитан Глеб тащил в руках почти целый оранжевый капроновый мешок из-под овощей, неопрятный мокрый моток унылых верёвок и две пустые пластмассовые бутылки.

Его сыну шагалось значительно веселее. Все свои находки, с десяток пивных банок разнообразной ёмкости и большой кусок пенопласта, он нанизал на кусок ржавой проволоки, перекинул этот патронташ наискосок через плечо и поэтому прыгал через упавшие с откоса к воде деревья с некоторым музыкальным сопровождением.

Всё шло по плану. Глеб был очень рад, что Сашка так веселится.

– А вода, интересно, сейчас в заливе теплая?

– Попробуй.

Прямо от высокого обрыва Сашка опрометчиво резво сбежал к самой воде. Тяжёлые ботинки несли его сами по себе, а полуденное солнце продолжало ещё очень ярко слепить глаза. Морозец, мелкая прибрежная волна и прохладный низовой ветерок сделали своё дело – прозрачная тончайшая наледь ждала героя.

Нелепо взмахнув руками и банками на своей проволочке, Сашка с алюминиевым звоном грохнулся на лёд всего лишь в метре от зимней воды.

Первый раз с начала их приключения он выглядел так смешно и растерянно, в спешке на четвереньках отползая от холодной и мокрой опасности.

– Осторожней! Помни, что обратный путь – это двадцать километров! Боливар не выдержит двоих – здорового и инвалида!

И, протянув сыну руку, помогая подняться, капитан Глеб не сдержался и захохотал.

– Всё, приехали.

Он бросил собранный мусор себе под ноги.

– Богатство наше пока оставляем здесь…

Сашка тоже громыхнул на песок свои банки, с удовольствием расправив плечи.

– Теперь как действуем? Зажигаем костёр?

– Не суетись. Сейчас расходимся по лесу, ищем место для лежбища. Самый лучший для нас вариант – большой упавший ствол, но только обязательно такой, чтобы плотно лежал на земле.

– Почему?

– Чтобы из-под него лишний ветер к костровищу не пробивался. Нужны стволы, похожие на стенку. Или пни, толстые, высокие. Ещё обращай внимание на другие поваленные деревья вокруг, их потом можно будет использовать как дрова. И не таскай сухие ветки за собой, а просто запоминай, где есть запасы и какие.

Нетерпеливо поглядывая по сторонам, словно опасаясь, что все лучшие места кто-то нехороший уведёт у него внезапно и прямо сейчас, Сашка пинал носком башмака песок.

– А почему ты не хочешь сделать лагерь прямо там, ну, на том самом месте, где мы летом-то со всеми были? Там же сосны такие красивые, у самого берега!

– Не забывай, что тогда мы приезжали на ваш культурный пикник на автобусе, с комфортом, с дамами, с большим брезентовым навесом и с бензопилой. А сейчас…

– Да и ветер, – Глеб остановился, уже безо всякой улыбки повернулся к сыну, – по прогнозу в эти дни дуть будет с востока. То сосновое место как раз на ветру. Нам будет неуютно в таком пейзаже.

– Ладно, нечего время терять. Примерно через час встречаемся именно там, на знакомом обрыве. Обсудим впечатления – и окончательно выберем место стоянки.

– А как узнаем, что прошёл уже час?

Капитан Глеб укоризненно покачал головой.

– Считай до трёх тысяч шестисот.

– Не, я ведь серьёзно!

– Я тоже.

Не показывая своего очень похожего нетерпения, Глеб стянул с рук перчатки, сунул их за отворот куртки.

– Помнишь ещё, не забыл?

Он сложил ладони «лодочкой», поднёс к губам и сильно, один раз, дунул. Гулкий свист прокатился по пустынному берегу и затих в кустах над обрывом.

– Вяхирь!

Теперь уже Сашка расплылся в доброй улыбке.

– Ясно, понял! Будем обмениваться сигналами. Как только будет чего-нибудь сверхинтересное – я свистну тебе так три раза!

Стоило им только на несколько минут остановиться для планирования дальнейших своих дел, как вокруг резко потемнело. Небо как будто кто-то большой накрыл серым, вдоль берегового песка и низко над водой потянуло суматошным ветром.

Поправляя поднятый внезапным порывом капюшон куртки, Сашка воскликнул, восхищаясь стихией.

– Ого!

– Да, коллега, погода портится. Всё в соответствии с прогнозом. Думаю, что долго нам теперь солнышка-то не видать. Ничего, не заблудимся…. Поехали! Я, чур, направо!

Вначале, после первых же лесных шагов, Глеб часто останавливался, чтобы прислушаться к удаляющемуся Сашке: в первые минуты хруст мёрзлых веток под его ногами был ещё слышен, но потом всё плавно затихло.

Наступила настоящая зимняя тишина.

На склонах оврагов, обращённых в сторону закрытого неожиданной мглой солнца, земля оставалась мягкой; на ветру, на мелких холмах мох и стылые листья поддавались подошвам действительно твёрдо, трескаясь льдом внутри; промежутки между большими деревьями, похожие на тропинки, за эти последние солнечные дни протаяли и почернели влагой.

Красновато-седые малинники стояли густой шершавой стеной, почти не качаясь на ветерке, подставляя иногда для особо крепких и настойчивых его порывов отдельные задорные прутики.

Две сосны, высокие, взрослые, с плоскими зелёными кронами, метров по пятнадцать в высоту каждая, сильно наклонились от залива в сторону большого леса. Вид их голых корней вызывал сожаление.

«Не жильцы…».

Меж круглых лесных холмиков прояснилась небольшая замёрзшая болотина, сплошь покрытая очень низкой и согнутой сухой осокой.

Волшебные, покрытые густым неожиданным снегом деревья перебивали друг у друга тусклый солнечный свет.

Без потерянного берегового простора здесь было немного неуютно, но капитан Глеб Никитин всё равно шагал по спускам и подъёмам знакомого леска с удовольствием.

Загрохотал где-то поблизости по сухому морозному дереву дятел.

Поглаживая на ходу гладкие желто-коричневые стволы вязов, Глеб спустился с высоты обрыва к заливу. На холодной воде изобильно шевелился пустой камыш, а у самой песчаной кромки трепетала седыми и густыми стебельками сухая крапива. На согнутых зеленовато-серых вершинках всё ещё оставалось немного сморщенных листиков.

«Каким же ветром и когда её сюда занесло?».

Внезапно сквозь далёкую тугую пелену вырвалось на краткий миг к земле солнце. Глеб как раз поравнялся с большим деревом, и на широком стволе отпечаталась его неожиданная тень. Таким случаям нельзя позволять пропадать просто так, поэтому пришлось остановиться, немного привести себя в порядок. Поглядывая на собственную симпатичную тень на ровной коре дерева, как в зеркало, Глеб поправил согнутый козырёк кепки, приосанился.

«Вот теперь гораздо лучше…!».

Пару-тройку подходящих мест для устройства их лагеря он нашёл довольно-таки быстро. Одно, под роскошным, высоченным, вставшим на дыбы корневищем упавшей чёрной ольхи, ему глянулось больше остальных. Да и дров поблизости было предостаточно.

В небольшой дубовой рощице неподалёку от выбранного места Глеб несколько раз, для верности, повернулся на месте, запоминая изобильное желудёвое месторождение.

Он ещё и ещё раз, улыбаясь и внимательно поглядывая по сторонам, представлял себе, как сможет в эти дни удивлять сына интересными наблюдениями и открытиями; как обязательно получится сейчас у них развести горяченный светлый костёр, а потом, завтра, изобретательно и хитро они вместе наловят в заливе рыбы, и будут говорить вечерами, прислонившись спина к спине, сохраняя общее тепло своих тел и вглядываясь в чёрное звёздное небо…

Примерно в километре от него три раза подряд раздался знакомый и правильный свист.

«Замечтался! Парень-то верно намекает, что час уже почти прошёл…».

Он ответил, тоже троекратно.

По тонкому бархатному снегу бежалось приятно.

Пелена мягких и густых снежинок набирала силу, но ничуть не мешала ему ориентироваться. Судя по всему, Сашка был уже рядом с местом назначенного сбора, в их привычных соснах.

На ходу капитан Глеб громко окликнул сына, через минуту – ещё раз. Снимать перчатки и свистеть не было никакой необходимости, и он опять крикнул, не особенно сильно.

Под мокрыми листьями и свежим снегом часто попадались старые, скользкие на стылой земле, толстые ветки. Он старался не вступать на них твёрдыми подошвами ботинок, укорачивая для этого шаг или иногда прыгая на бегу чуть в сторону.

Метров через двести Глеб ещё раз остановился, унял дыхание и снова крикнул. То, что донеслось до него в ответ, встревожило.

Рядом, за маленьким, заросшим осинками бугорком, раздался сначала очень неправильный, суетливый какой-то, «их» свист. Три раза. Потом сразу же, безо всякого перерыва, ещё раз, ещё.… Два, один.… Это уже было не густое угуканье лесного голубя, так похоже подражать которому он смог научить сына в детстве, а какое-то жалобное, прерывистое, очень непонятное сопение.… Через мгновение капитан Глеб услышал и знакомый голос, срывающийся в страшный крик.

– Па-ап…! Па-ап…!

– Я здесь!

Обозначить, что ты рядом – и мчаться, мчаться на помощь! Что-то случилось с его сыном. Что?! Пока неважно… Быстрей! Быстрей!!!

Среди всех жёстких тонких веток, хлеставших его по лицу, он мгновенно угадывал и откидывал ударами ладоней только те, которые метили ему прямо в глаза. На остальные Глеб не обращал внимания, сминая плечами в стороны незначительные деревца и сучья редких, ломких кустов.

Его бег по притихшему лесу был жесток и шумен.

– Ты где?!

– Я здесь! Здесь…

От кромки обрыва навстречу к нему рванулся Сашка.

– Жив?

– Да! Да, это не я, не со мной.… Сюда, сюда, быстрей!

– Что такое?

Глеб наконец-то плотно сжал плечо сына.

– Что случилось? Почему ты так кричишь?

Вязаная шапка сбилась низко и криво на лоб Сашки, из-под неё блестели круглые, застывшие в непонятном ужасе мальчишечьи глаза.

– Там…, вон там…, на берегу, под обрывом…

Он схватил отца за руку, торопливо подталкивая его вперёд, и, с хрипом глотая воздух, всё повторял и повторял:

– Там…, лежит…, лежит! Посмотри сам…, внизу. Я как увидел, так тебе… Ты ведь молчал! А он…, он там!

– Кто?!

Одним рывком капитан Глеб Никитин развернул сына лицом к себе.

– Замолчи!

Его громкий крик, почти рычанье, мгновенно прекратил истерику Сашки. Тот, не мигая, обмяк, уставившись в лицо отца.

– Вот так-то уже лучше. Где и кто?

– Пап, я же и говорю.… На берегу человек! Мёртвый.

И снова, не отпуская рукава куртки Глеба, нерешительно двинул его впереди себя.

Сквозь деревья, по мелкому ущелью песчаного обрыва, к воде проникала незначительная, узкая, но ровная лесная дорога. Её, летнюю, наезженную не одним поколением рыбаков и отдыхающих, Глеб Никитин знал тоже давно, догадывался о ней даже и сейчас, когда пушистый снег успел ровно закрыть мелкую колею.

На береговой поляне, среди остатков старого, осеннего ещё костра, действительно лежал человек.

Вниз лицом…, неприятно, как в криминальной хронике, раскинув в стороны руки. Вывернутая левая нога в красивом меховом сапоге.

– Пап, он же мертвый! Точно! А там.… В спине.… Видишь, там нож!

– Назад!

Он сделал это одновременно: заорал и отшвырнул назад, за свои плечи, сына, уже было поспешно шагнувшего к мёртвому человеку.

– Не подходи! Я сам.

– Я же…

– На-зад! Кому сказано – не двигайся с места!

Внимание к неожиданным деталям всегда было полезным и не раз выручало его в трудных ситуациях. В отличие от перепуганного Сашки капитан Глеб Никитин мгновенно заметил и понял многое.

Их, живых, и того человека разделяли несколько метров и тысячи медленно падающих крупных снежинок. Никаких следов на свежем снегу уже не было.

Стараясь ощущать подошвами ботинок все значительные неровности на земле, Глеб подошёл к лежащему, опустился рядом с ним на колено, внимательно оглядывая его одежду. Сразу тело переворачивать не стал, просто медленно приподнял неудобную голову.

– Вадим!

С обрыва вскрикнул и понёсся вниз, к убитому, Сашка.

Капитан Глеб вскочил навстречу, расставил руки, стремясь вовремя перехватить мальчишку, и опять на десяток шагов оттащил его от тела.

– Да не топчи ты здесь всё вокруг!

– А ты?!

– Мне можно.

– Па, но это же Вадим!

– Вижу. И твой нож у него в спине.

После таких спокойных и негромких слов отца Сашка попятился, не отводя взгляда от знакомой белой рукоятки и неловко спотыкаясь о незаметные под снегом мёрзлые ветки.

Кожа на шее была ещё тёплой и мягкой, но пульса, как ни старался Глеб, найти ему не удалось….

«Не больше получаса… Мы в это время только ещё подходили к северному краю леса».

На длинной куртке Вадима и на его чистых непромокаемых штанах снег лежал тонкими полосками, понемногу скапливаясь в углублениях неровных складок.

Глеб снял с лица убитого прилипший чёрный лист, тщательно обмахнул с подбородка несколько мокрых травинок. Снежинки по очереди таяли, опускаясь на бледную щёку Вадима…

Удар ножом в спину не был единственным. Заметны были ещё следы и от других – суматошных и слабых, только поре́завших по-разному камуфляжную ткань новенькой охотничьей куртки. Для последнего удара, после которого нож остался торчать, забитый в тело по самую рукоятку, убийца, вероятно, навалился на сбитого с ног Вадима уже сверху. Да, именно так, а сначала его ударили ножом в грудь. Или в живот…

Из-под упавшего по снегу проступала яркая кровь.

Детали, детали….

И куртка, и тёплые сапоги, и специальный походный комбинезон – вся верхняя одежда убитого – странно новая, не стиранная, ни разу в непогоду не намокавшая. И сейчас мелкие талые капли просто скатывались по поверхностям складок, а новые снежинки скользили, не задерживаясь на остывающей гладкой ткани.

Всё так же, не переворачивая, капитан Глеб стремительно и деловито обыскал Вадима. Вслух удивился, что ни в одном из многочисленных карманов не нашлось никаких документов, ни ключей, ни мобильного телефона.

– Ты видел на нём такую куртку раньше? А комбинезон? Шапку?

– Нет, ни разу…

С растерянностью и молчаливым ужасом Сашка смотрел на то, как отец сноровисто приподнимал мёртвое тело, и изредка морщился, когда там, в спине, шевелился знакомый нож.

– Пока всё…

Глеб обтёр руки чистым снегом, в два прыжка поднялся на обрывчик к сыну, который с внезапной усталостью привалился к берёзе и жадно мял пальцами и зубами незажжённую сигарету.

– Без спичек скучно?

Глеб ухмыльнулся.

Прогулочный румянец исчез с бледного лица Сашки, а вот глаза, наоборот, устало потемнели, прикрытые большими ресницами.

– Почему у…, у него мой нож? Зачем ты его не взял?

Ещё раз, подняв сведёнными пригоршнями от подножия берёзки много пушистого снега, капитан Глеб Никитин опустил в холод разгорячённое лицо, а потом и провёл мокрыми ладонями по своей горячей шее. Фыркнул, глубоко вздохнул и пристально посмотрел на сына пронзительными голубыми глазами.

– Хуже всего то, что кроме нашего с тобой старого ножа, который торчит у Вадима в спине, есть ещё один, у него на ремне, в ножнах. Чистенький весь такой, почти в смазке, только что из магазина…

Сашка помотал головой, не в силах понимать в эти минуты сложных рассуждений отца. А тот и не стал ничего подробно ему пояснять.

– Ты как?

– Устал. Задумался вот немного.

– О Еве?

– И о ней тоже.

Первый раз в жизни Глеб смотрел, как его сын разговаривает с ним, совсем не смущаясь остатком смятой сигареты, и жалел о своих многих, многих давно и неправильно прожитых днях…

– Подойди к обрыву.

– Зачем? – Сашка нахмурился недоумённо.

Так же жестко, как и пять минут назад, когда он останавливал истерику сына, Глеб взял его за плечо.

– Подойди и посмотри туда. Запомни подробно. Пригодится.

С обрыва, из-под деревьев, под которыми они стояли, снег на широком берегу казался гораздо более сильным и быстрым.

Сквозь белесую дневную пелену тело убитого уже напоминало мягкий снежный холмик, на поверхности которого ещё темнели полосы не до конца спрятанной метелью одежды.

– Что делать? – Капитан Глеб не отнимал руку от плеча сына. – Давай-ка, мы с тобой для начала костёр всё-таки разведём.

– Какой ещё костёр?! Ты что, здесь, рядом с ним…! Нужно быстрей сообщить…, чтобы полиция приехала! Может они ещё здесь, в лесу?!

– Кто это «они»?

– Ну, те, кто…, эти, кто Вадима убил…

– Помолчи, а?

В беспокойные и громкие слова сына капитан Глеб Никитин почти не вслушивался, пристально рассматривая какую-то только ему ведомую важную точку на мутно-снежном пространстве широкого залива. Сашка обиженно замолчал, переступил нетерпеливо ногами, снял со своего плеча и опустил руку отца. Ещё раз хотел сказать ему что-то решительное, но передумал. Несколько минут прошли в тишине, сквозь которую далёким эхом несколько раз прошумели в высоких соснах случайные порывы ветра.

Глеб словно очнулся.

– Не «они». Убийца был здесь один. Подобные вещи – это результат размышлений умного одиночки. Он спланировал всё. Зрелище явно рассчитано на нас с тобой. Он точно знал, что мы будем идти сюда берегом. Переправился на автомобильном пароме после нашего, пассажирского; приехал на машине, чтобы опередить нас, привёз с собой Вадима. Прямо около машины и убил.…

Это был свой, с кем Вадим мог бы поехать в лес запросто. Судя по тому, как одет Вадим, он примчался сюда, чтобы присоединиться к нашей экспедиции. В четверг ты чётко дал ему понять, что его присутствие здесь нежелательно… Ты действительно точно так и сказал? Конкретно? И сослался на меня, да?

Не мигая, Глеб пристально посмотрел в лицо сыну и был рад, что тот не отвёл серьёзных глаз.

– Не сомневайся. Мы поначалу-то и поссорились с ним тогда в офисе из-за этого. Я специально в ответ нагрубил ему, сказал, что мы с тобой не любим посторонних неприятных запахов. А он….

– Значит, – Глеб опять нахмурился, размышляя. – Значит, тот, кто его сюда привез, убедил парня, что мы его простили и зовем к себе в компанию. Убийца не дал время Вадиму на сборы, не дал и возможности сообщить кому-либо об их поездке. Очевидно, бедняга так обрадовался, что обязательно станет героем, что уже не обращал внимания на разные мелочи….

Сашка продолжил, стараясь упростить.

– А, может, они с Вадимом просто здесь, нечаянно, поссорились…

– Нет, это не так, но очень жаль, что ты неправ. Это убийство подготовлено, и твой нож здесь присутствует не случайно. В ином случае Вадим бы защищался. Впрочем, губа у него действительно сильно разбита.

– А теперь о том, как же нам с тобой в этой ситуации поступать… Ты веришь мне сейчас? Скажи. Только тщательно подумай, я ведь это на полном серьёзе.

Взгляд капитана Глеба, действительно, не выглядел в эти мгновенья ни насмешливым, каким почти всегда бывал в их коротких случайных разговорах; ни истерическим, ни гениально проницательным.

– Ну, конечно…

Он ясно видел, что сын его всё ещё не понимает.

– Па, ну чего ты со мной так?!

Неловко ткнув размокшей сигаретой в самый низ близкого берёзового ствола, Сашка взмолился, стараясь пристально рассмотреть выражение лица отца.

– Нам нужно сегодня остаться здесь.

– Ка-ак?! Зачем? Рядом с ним…. А сообщать?!

– Не всё так просто, малыш. Твой нож сильно побеспокоил не только несчастного Вадима, но и меня тоже. Прежде чем действовать и что-то предпринимать, нам необходимо немного подумать. Одна ночь в этом деле ничего не решает, а у нас с тобой появляется шанс принять грамотное и взвешенное решение. К тому же возможностей ни у нас переправиться в город, ни у полицейских сюда из города раньше утра никаких нет.

– Спрашивать же будут, почему мы не сразу…

Крепко вытерев лицо изнанкой кепки от неприятно высохшей снежной влаги, капитан Глеб повернулся к сыну.

– А мы и не будем никому лгать. Просто я считаю, что над нашими ответами на такие вопросы лучше подольше поразмышлять. Ну что, согласен?

– Тебе видней…

– Слабоватое мнение. Но на первый раз сойдёт. Пошли, я, кажется, успел всё-таки найти хорошее место для сегодняшней ночёвки.

И опять, закончив такой принципиальный разговор с сыном, Глеб Никитин усмехнулся, заметив, с каким облегчением тот ринулся в лесную чащу, стремясь скорее расстаться с впечатлениями проклятого обрыва.

Всё остальное они обсуждали уже на ходу.

– Про следы ты не думал? Пригодятся же ведь для следствия?

– Ты прав – следы преступника всегда интересны. Отпечатки колёс машины, скорей всего, ещё остались на дороге в том, в старом осиннике. Там и грунт помягче, и деревья погуще растут; думаю, что там-то их снегом не успело ещё до конца засы́пать. Но через полчаса ничего уже не будет видно.…

– Давай, накроем их прямо сейчас чем-нибудь! Курткой моей!

– Не надо…

– Но это же важная улика! А мы сохраним!

– Во-первых, человек, который всё это натворил, уже этим вечером полностью поменяет резину на своей машине. А во-вторых, такая тёплая и прочная куртка тебе ещё здесь очень пригодится, поверь.

С началом снегопада в лесу немного потеплело, песок сразу же отмяк и проваливался под их ногами гораздо глубже, чем ранним утром.

– Ева сильно обижалась на Вадима?

– Ага, очень. И на отца своего тоже…

Деревья и земля незнакомо побелели, но Сашка, неожиданно став серьёзным и лицом, и движениями, ориентировался в эти минуты хорошо. С основной лесной дороги, по которой летом ездили и ходили грибники и рыбаки, к их береговым соснам вёл неприметный километровый отворот, о котором знали немногие. Зимой же даже лесники и егеря не имели никакой надобности заглядывать в эти скудные края.

Вывороченное ольховое корневище находилось примерно в десяти минутах неспешной ходьбы от того обрывчика, под которым остался лежать Вадим.

Капитан Глеб плотно шагнул на нетронутый снег и велел Сашке встать рядом.

– Зачем?

– Не шевели пока башмаками.… Так, а теперь аккуратно скакни в сторону. Какой у тебя чёткий след-то получился! Получше даже, чем мой. Запоминай. Это наши следы. Встретишь поблизости какие-нибудь другие – будь очень осторожен, зови сразу же меня.

Трухлявый ствол старой, прямой и длинной ольхи плотно лежал на земле, а плоская стена её мелких и узловатых корней, забитых землей, перепревшим мхом и сухой травой, при падении дерева очень удачно встала торчком, почти вертикально.

Подобрав невдалеке короткую палку, Глеб несильно обстучал ей шершавую земляную стену и гостеприимным жестом пригласил сына к себе, в неглубокую, но просторную, метра два на три по площади, плоскую ямку.

– Вот здесь мы сегодня и будем жить.

– А зачем ты стучал по корням?

– Чтобы нам почва за воротники не сыпалась, когда подсохнет от огня.

После простора открытого берега в тени старого пня им обоим казалось, что уже наступили сильные сумерки.

– Давай спешить. Я ищу и готовлю растопку, а ты по-быстрому влезь на эту иву. Смотри: на ней, на чёрной, очень хорошо сейчас видны светлые сухие ветки и сучки. Ломай их все подряд и бросай сюда, к костру.

Сашка выслушал его и, прежде чем исполнить приказ, принялся расчищать ногами снег в углублении под пнём.

– Пустое.… Бросай сушняк прямо на снег, я здесь сам разберусь.

Никто и не сомневался, что он «разберётся» с костром. Только Сашка, уже взобравшись по стволу к первым же трескучим неживым веткам, спросил, внезапно вспомнив:

– А огонь-то как у нас получится?! Тереть будем?

«Эх ты, мой маленький, неопытный робинзончик…».

Ещё час назад, в соснах, он не забыл на ходу подпрыгнуть и тяжестью своего веса обломить со ствола толстый, звонко хрустнувший мёртвый сук. Сашка тогда покосился на него, но ничего не спросил.

Из низовых побегов той же ивы, по которой всё ещё тщательно ползал его сын, Глеб вырубил ножом длинную гибкую палку.

– Готов, обезьяныч?

– Здесь только самые верхние остались… Их тоже ломать?

– Грохнешься. Спускайся.

Не дожидаясь приземления помощника, капитан Глеб начал расстёгивать на себе одежду. Снял и повесил на ветки куртку, опустил на колени верх комбинезона, принялся тщательно рассматривать что-то в своём нижнем белье.

– Ты чего это?!

Поленившись перебирать ногами до самого снега, Сашка спрыгнул не с самых нижних веток.

– Не, в самом деле, па, зачем стриптиз-то?

– Оп-ля!

Не отвечая и поёживаясь, Глеб выдернул из пояса плавок шнурок.

– Вот она, родная!

– А чего из штанов? У тебя же другие верёвки были, ну, на берегу-то которые ты днём собрал?

– Не найти мне их сейчас, поздно, темно…

Шнурка как раз хватило, чтобы согнуть из ивовой палки крепкий лук.

Сашка уже всё понял и без лишних слов начал готовить все остальные огневые приспособления. Из твёрдого, как кость, сухого сучка он выстрогал одну палочку, сделал ножом углубление посередине другой. На собственном обидном опыте он знал, что тереть палку гораздо приятней не ладонями, а тесно захватив её тетивой лука и прижимая сверху поперечной деревяшкой. Сашке с третьего класса довелось изучать подобные скаутские штучки, да и этот фокус они с отцом проделывали на рыбалке не единожды, правда, там никогда не стоял вокруг них сумрачный зимний лес….

Минут двадцать они, жужжа луком острую палочку на толстом обломке сосны, сменяли друг друга. Тонкие, прозрачные плёнки берёзовой коры, несколько клочьев сухого мха, которые капитан Глеб таскал во внутреннем кармане куртки почти с самого начала похода, подымили для приличия немного, посопротивлялись добытчикам, и вспыхнули потом в безветренном воздухе, предусмотрительно и бережно спрятанные в одно из углублений старого пня.

– И это правильно…

Глеб не успел ещё, как следует, закрепить их успех, а Сашка уже убежал за другими, большими дровами.

Поочерёдно, осторожно, по одному, прислонялись к огню сухие ивовые прутики; затем пошёл в дело и кусок сосновой коры; тут же из чащи примчался Сашка и, на всякий случай, мелко ломая, подкинул в их так славно начатый костёр ещё несколько подходящих сучьев.

Теперь можно было оставлять огонь в одиночестве.

Они разбрелись в разные лесные стороны, редко возникая тенями из сумрака и поочерёдно подтаскивая к месту ночлега найденные там дрова. Глеб один раз позвал на помощь Сашку, и они вдвоём, за несколько ходок, перенесли на плечах к огню все мощные куски когда-то рухнувшей неподалёку от ветра старой осины.

Отражаясь от светло-коричневой грунтовой изнанки вывороченного пня, костёр быстро вытаял вокруг себя большое земляное пятно.

– Послушай, нарежь ещё еловых веток, погуще только, охапок пять. Брось их около огня, ближе к стенке. И размети аккуратненько по сторонам оставшийся снег.

– А ты куда собрался?

Успев за работой немного успокоиться, Сашка вновь насторожился.

– Я сейчас.

Капитан Глеб видел, как сын пристально наблюдает за ним, поэтому особо не суетился. Он поднял из костра несколько толстых, до конца не прогоревших веток, обстучал с них оставшийся огонь. В первые минуты ветки ещё светили ему, но потом, покачиваясь в руках в такт шагам, роняли на снег только искры.

….В полной темноте, хорошо видя под ногами светлое, он спустился с обрыва и, почти вслепую обойдя вокруг тела Вадима, одну за другой воткнул сквозь тонкий снег в песок воняющие гарью головешки. Запах огня должен был немного придержать в эту ночь голодные желания хищных лесных обитателей.

Щурясь от яркого пламени, Сашка с тревогой поглядывал в ту сторону, куда уходил отец.

Не говоря ничего, Глеб уселся перед огнём на ворох лапника.

– Он так хотел свой ресторан построить, где-нибудь за городом, на берегу.… И чтобы обязательно свежие грибы и молоко были…

Глеб продолжал молчать.

– А почему ты меня так грубо сегодня гонял там, под обрывом? Ну, там…, где он лежит?

– Извини, но я очень не хотел, чтобы около Вадима оставались твои следы.

– А твои?

– Думаю, что этот сюрприз приготовили именно для твоей персоны. Не очень устал?

Сашка пожал плечами.

Двадцать километров пешего перехода, тяжёлые дрова, шок.…

Да и декабрьский холод, после исчезновения солнца ставший каким-то уж совсем неприятно пронзительным, скоро должен был по-настоящему наброситься на уставших людей.

– Давай ложиться?

– Не-а.… Говорю же – я не хочу спать.

– А мы и не спать, мы отдыхать немного будем. Поднимись-ка.

Ровно, в несколько слоёв, капитан Глеб разостлал еловые ветки между длинным костром и подошвой старого пня. Ветер и снег к ночи уже закончились, мелкие искорки выскакивали из огня прямо вверх, неназойливый дым тоже тянулся туда же, не особо расползаясь по сторонам.

– Ты ближе к огню, я – к твоей спине.

Немного поёрзав на жёстком лежаке, Сашка пробормотал из-под нахлобученного капюшона:

– Поесть бы сейчас…. Картошечки жареной….

По голосу было слышно, что он улыбается. И капитан Глеб усмехнулся. Ему всегда становилось радостно, когда сын шутил так похоже на него.

– Я не усну.

– А ты и не спи, думай.

Лежать спина к спине было, конечно, тепло, но некоторые проклятые ветки всё-таки давили под рёбра. Они то вместе, то по очереди ворочались, пытаясь отыскать каждый себе удобное положение, но уюта для них в эту ночь быть просто не могло. Глеб не закрывал глаза, рассматривая в отсветах близкого костра сухую землю на пне и близкое переплетение различных корешков. Минут через пять он еле сдержал смех, когда Сашка в очередной раз, но как-то уж очень слабо и истомлено, шевельнулся во сне и тут же сладко засопел.

«Кто-то хотел сильно огорчить меня? Абсурд! В этом городе не осталось людей, питающих ко мне столь сильных чувств. Свалить вину за убийство на моего сына? Вероятно. Затеяно всё красиво, исполнено тоже…. И наш нож. Украли его у Сашки ещё осенью, а использовали только сейчас, в декабре. Убийца отличается если не мудростью, то хотя бы завидным терпением. Впрочем.… Ведь затею с нашей экспедицией я придумал буквально за секунды, а это значит, что и тот человек должен иметь хорошую жизненную реакцию. Утром нужно спросить, кто точно был тогда с ними летом на островах, когда нож пропал…».

Потихоньку отодвигаясь в сторону, Глеб приподнялся. Почувствовав шевеление, Сашка дёрнулся, но нарушать своё приятное сонное положение не стал.

– …Ты куда это опять собрался?

– Не волнуйся – здесь, рядом. Спи, я немного займусь костром, потом толкну тебя, сменишь.

– А.., тогда ладно.

Под редкими вздохами ночного ветра угольки в торцах прогоревших головешек на мгновенье вспыхивали и мерцали, как зловещие красные глаза.

Отойдя на шаг от огня, капитан Глеб потянулся, покрутил головой, разминая затёкшую шею. Ещё раз снял куртку, отстегнул тёплую подстежку и укрыл ей ноги сына.

Лица его Глебу не было видно; капюшон, надвинутая шапка и плотная ночная тень надёжно берегли ото всех мирный сон измученного переживаниями юного человека. Стараясь не наступать на ломкие ветки, Глеб понемногу собрал их все вокруг костра, подбросил по очереди в медленный огонь. Длинные палки, перегоревшие уже к тому времени посередине, он тщательно, стараясь не шуметь, передвинул ближе к центру костра.

Постоянный ветер в их логове так и не появлялся, поэтому огонь, притихший без внимания на остатках старых дров, после каждого вмешательства Глеба немного приходил в себя, с тихим шелестом набрасывался на обсохшие до подходящей готовности осиновые обломки, и вновь с силой взмывал вверх, унося белые хлопья пепла в темноту.

Часть еловых веток капитан Глеб собрал в мягкую кучу и сел на неё, оставив огонь перед глазами и опираясь спиной о нагретую изнанку старого пня.

«Сначала, всё-таки, – «зачем»?

Начнём вежливо, по старшинству.

Я в этой истории – персонаж явно лишний или, по крайней мере, второстепенный. Меня отбрасываем…. С удовольствием. Теперь плавно переходим ко второму варианту. Убить человека ради того, чтобы испортить жизнь моему сыну? Нет, при всём отцовском к нему уважении, он на такую роскошную месть ещё не наработал…. «Мы» закончились. Тупик?

Отнюдь. Разведём-ка по-новому все живописные краски для этого пейзажа и скромно поместим нас с Сашкой на задний план. Прелестно! Получается, что страшные вещи творятся не только исключительно из-за нас, сколько с использованием наших маленьких фигурок…

Цель того человека – по каким-то своим серьёзным причинам убить Вадима и убедить всех, что это сделал кто-то из нашей весёлой семейки. Или что мы с сыном погубили этого парня вместе. Отлично. То есть, тьфу….

Теперь – «кто»?

Отталкиваемся, насколько это возможно в данный момент, от Лукина-младшего. В ком он мог вызвать такую лютую ненависть? Какими своими действиями? Финансовые ошибки или личные денежные обязательства? У Вадима никогда не было много денег, он ими не распоряжался, Ефим тщательно следил, чтобы его сын не допускал таких промахов. Из-за женщины? Вполне. Тогда что это за женщина? Кто и за кого мог убить человека? Чей-то муж? Любовник? Соперник?

Кто?

Свой.

Тот, кому верил Вадим. Тот, кто мог убедить его и привезти на этот берег. Неужели Ефим не передал ему мои слова об отказе?! Или объяснил, но неточно? Почему?

Тот, кто так долго берёг мой нож…».

В темноте, по холодным сторонам костра опять закружились снежинки.

Гнев

Зеркало в коридоре успело жарко и влажно запотеть.

На двух конфорках уже почти приготовился ужин, а через неплотно прикрытую дверь ванной раздавался плеск воды и детские крики.

Он взял из шкафа два больших синих полотенца.

– Эй, богатыри! Вы там все живы?!

– Живы, живы! Только Димка в меня мылом кидается!

– А он первый брызгаться начал!

– Так, всё! Давайте заканчивайте, через минуту приду вас ополаскивать.

– Только дождиком, душем, не из ковшика! Дай мне душ! И не толкайся, я лучше умею!

– Пап, а ты мне полотенце с дельфином дашь, да?! А Димке с поздравлением?

– Нет, мне с дельфином, я маленький!

– Всем будут одинаковые, успокойтесь.

Он уже привык к таким субботним вечерам, и ждал их, и начинал готовиться ещё с утра, составляя список того, что нужно будет купить до вечера в магазине.

«Теперь, наверно, что-то изменится…».

– Папа Толя! Ты меня на руках в комнату понесёшь?

Младший из мальчишек, Димон, топорщился мокрым круглым животом, стоя в полный рост в мыльной ванной.

– На руках. Обязательно. Юрка, а ты чего задумался, воду-то не выпускаешь?

– Я! Я! Дай мне пробку!

– Не ссорьтесь! Пусть Юра пока выдернет, а ты первым под душ вставай, делай воду себе погорячее.

– Ой, а она в шланге такая холодная!

– Пусть сойдёт немного, подожди.

Блестя розовыми щеками Юрка, завёрнутый с ног до головы в толстое полотенце, сам прошлёпал из ванной в большую комнату.

– Пап, а мы у телевизора сегодня будем ужинать?

– Конечно, как всегда. Оп-ля!

Лёгонький Димон, счастливо повизгивая, прямо из его рук приземлился на диван.

– Давайте вытирайтесь, я стол пока пододвину. Телевизор вам включить?

– Да, да, обязательно!

Этот мультфильм он ещё не смотрел.

Юрка уже успел самостоятельно освободиться от полотенца и оделся в чистое, в бордовую маечку и спортивные трусы.

– Тебе пюре ещё добавить?

– Да, я хочу быстрей вырасти и стать сильным, как дядя Сергеич из бабушкиного подъезда!

Димон уже не первую минуту пыхтел, пытаясь правильно соединить на своей тарелке вилку и нож. Он устал их перекладывать из руки в руку и начал фантазировать.

– Вот бы взять, связать вместе ножик и вилку. Можно одной рукой резать и колить!

– Ешь быстрей, остынет ведь всё, изобретатель.

Сыновьям он налил в кружки подогретого клюквенного морса из пакета, а себе открыл бутылку «Балтики».

– Папа, а ты почему с нами не кушаешь?

– Не хочется чего-то…

– Папа, а мальчишки в нашем садике говорят, что пиво горькое и полезное, это ведь неправда?

– Для детей оно вредное.

Младший всё ещё размышлял, оставляя на тарелке размазанную добавку пюре.

– А чем собака и кошка похожи на грузовики?

Он растерялся, задумавшись.

– Не знаю.

– Собаки с капотом, а кошки – без капота.

– Не понял…

– Ну, это морды спереди у кошек вот такие…

Димон приплюснул ладошкой свой нос вверх.

– А-а…

Юрка, как всегда, доел первым и сосредоточенно уставился в телевизор.

«Нужно будет завтра туалетной бумаги купить. И порошка стирального… Овсянка тоже у нас кончилась».

– Так, товарищи курсанты, пора вам спать!

– Папа, можно мы ещё немножко! Ну, можно?! Мне же завтра в садик не нужно идти…!

– Всё равно – режим. Юрке тоже с утра нужно будет на понедельник уроки делать. Много задали?

– Пап, ты чего?! У нас же сегодня каникулы начались! Уроков-то никаких и не будет!

– Ладно, тогда просто так на кроватях своих поваляйтесь, книжки почитайте. Марш из-за стола!

И он сделал страшное лицо, закатив глаза и оттопырив себе уши руками. Мальчишки дружно завизжали.

В маленькой комнате было тепло, даже жарко, но младший всё же решился напоследок покапризничать.

– У меня подушка холодная!

– Сейчас погреются тебе носочки на батарее, наденешь их после бани-то. И молока выпей вот, обязательно. Три глоточка.

Закрыв молочным стаканом почти пол-лица, Димон пыхтел и выглядывал из-за него лукавым глазом.

– Папа, а почему у тебя трубочка такая тоненькая?

– Какая?

– Вот, на ухе.

Горячими пальчиками Димон потрогал его за самый краешек уха.

– Ты считаешь, что она у меня тоненькая?

– Да, у дядьки-то в автобусе была то-олстая!

– Всё, давай спи. Завтра гулять пойдём, санки возьмём, на горку сходим.

Младший уютно поворочался на подушке.

– А мама скоро приедет? Почему её так долго с нами нет? Она в командировке в Польше или во Владивостоке?

– Да, в Польше, в Польше….

Из своего угла, из-под света лампы отозвался и Юрка.

– А в школе нам сказали, чтобы у всех мамы пришли на родительское собрание после каникул.

Действительно, батареи жарили вовсю, но его отчего-то знобило…

– Папа, а ты сейчас грустишь?

– Нет, ты что! Просто думаю.

– Ты, папа Толя, не грусти, нам ведь с тобой завтра на горку идти, нужно, чтобы там всем весело было.

….В пустой большой комнате телевизор бормотал что-то про пенсии.

Он собрал тарелки, поставил их на угол стола, залпом, из горлышка, допил своё пиво, опустился на диван и, прикрыв кулаком большой рот, тихо заплакал.

Прав был старик, когда говорил, что морякам со своими женами нужно быть аккуратными. Они тогда в Атлантике механика с мурманского траулера искали, пропал мужик внезапно посреди океана, вышел как-то вечером на палубу покурить и всё, с концами. Только письмо из дома у того механика в каюте, на подушке, осталось, нехорошее такое письмо….

Знал, наверно, ещё и в те времена Ефим Маркович, что именно полезно посоветовать ему, простому мотористу, да вот только он-то его не послушал.

«Не женись!».

А он женился, быстро, не сильно сомневаясь; уж очень им с Катей хотелось той весной жениться-то…

Хрустнула пробка на ледяной бутылке; с размаху, чтобы не передумать, он налил себе целый стакан.

Фотографии он всегда смотрел теперь только на кухне: стены здесь ближе, да и холодильник под рукой. Развернул пачку старых писем в целлофановом пакете, в самом верхнем – строчки о первом ребенке: «…Уже большой, безобразит. Ходит по ванночке, пьёт мыльную воду».

Водка ударила в голову быстро.

Он опомнился, глянул на почти полную ещё бутылку, разбил на сковородку три яйца. Зашкворчало через несколько минут горячее сало. Налил в стакан ещё.

Сегодня – очередная годовщина их знакомства с Катюхой.

Любили ведь они друг друга, хорошо им было вместе-то, потом – с мальчишками…

Ну, конечно, иногда устраивала она ему после рейсов истерики, плакала, что он неинтеллигентный, не умеет совсем обращаться, в рестораны её не водит.… Куда уж тут от этого денешься.

Но ведь и у него сердце разрывалось, когда глядел он на её смешное такое, заплаканное лицо.

«Дети у нас уже растут, большие, а нам всё никак вместе не остаться! Поцеловаться по-настоящему – и то украдкой!».

Да, правда, в коммуналке-то у тёщи много не нацелуешься, особенно, когда после морей они такие жадные друг до друга бывали…

Вот она, Катюха-то, на самой любимой его фотографии…. Ещё до их знакомства – молоденькая такая вся, бойкая. Продавщицей она работала в тот год, в промтоварном отделе.

После первого рейса, который после свадьбы был, он привез ей самодельный бумажный календарик, на котором все шесть месяцев отмечал прожитые без неё дни. Вот они, квадратики, красным карандашом зачириканные.… Как же она ревела тогда, обнимая его за шею, целуя в глаза!

Налил ещё, поковырял без аппетита горячую яичницу. Ломая одну за другой спички, сжёг в пепельнице помятую картонку старого календарика.

Копил же он деньги на квартиру, копил! И не виноват, что всё так с его морями-то неудачно получилось.… Ну, да, было дело, потом, когда таксовал уже на берегу, заезжал вечерком в гараж, брал чекушок, расслаблялся душой. Она ещё больше тогда на него кричала.… Потом условие поставила, говорила, чтобы квартира обязательно была. Иначе…

Старик-то за последние годы круто поднялся, ребята знакомые о нём уважительно говорили, да и все в городе про его рекламные деньги знали.

Последний ведь шанс вроде у него оставался, а как всё хорошо получилось! Старик помог ему и квартиру купить, своих денег добавил, предупредил, правда, что отдать всё равно придётся, и работать у себя водителем предложил.… А через год, да, почти, через одиннадцать с половиной месяцев, они с Катюхой разошлись.

Несколько недель он жил отдельно, у холостого друга. Ну а потом уже, после её смерти, вернулся в их квартиру, к пацанам…

Катюха-то ведь Юрку так в школьной форме ни разу и не видала.

Первую записку, которую она под петлёй-то для всех оставила, в полицию тогда забрали, а вот эту он уже потом, в Юркином свидетельстве о рождении нашёл. Напился…

Никто из знакомых, тёща тоже, ничего не могли тогда толком понять. Тёща в кабинете у следователя всё твердила, что «не обижал он дочку-то мою, не обижал, кровиночку…!». Мужики спрашивали первое время, когда угощали его по-шоферски, всё «почему», да «почему»…

А потом он старшего в школу пошёл оформлять, документы понадобились…

Он-то сам догадывался, видел же всё своими глазами.

«Не надо мстить Вадиму – виновата только я сама…».

Не поверил он тогда своей Катюхе.

И что ему, дураку, в тот вечер на складе-то понадобилось?!

Люди пили, веселились, старый Новый год отмечали. Всех женатых с жёнами тогда Ефим Маркович в офис к ним пригласил.

Чего ему с пьяными-то делать было, вот и пошёл в подсобку, краски хотел взять, с машиной немного в выходные повозиться….

А там – они.

Увидел, отшатнулся сразу же за дверь, бежать хотелось, чтобы не знала она о том, что он уже обо всём в курсе.

И как она с ним, с этим Вадимом…. У него-то с ней даже по ночам никогда такого и не было.

Дома он напился, стал бить её, Катюха ревела… Хорошо хоть, что никто больше их там, на празднике-то, не видел. А он молчал. Даже старику ничего не говорил, в себе всё держал. До сегодняшнего дня…

«Ну и пусть!».

Он махнул в сторону дрожащей рукой, пустая бутылка жалко звякнула с края стола и покатилась по полу в угол. Сковородка блестела белым застывшим жиром.

Ещё раз поднёс к глазам записку, бросил на стол, сжал голову руками.

«Нет, всё это неправильно! Ведь не она, а этот урод должен был тогда умереть! Не Катюха моя во всём виновата, а этот…. Но ничего, я ему отомстил! Я всё сделал, чтобы он сдох! Теперь всё как надо, всё путём…».

В коридоре пьяно ударился спиной о стену, задел плечом вешалку, чуть не упал.

Мальчишки спали, только у Юрки в головах ещё горел свет.

«Ничего, ребята, ничего… Жалко, конечно, вас, но никто ничего не узнает.… Да! Я сделал всё как надо. Я сделал всё правильно, и ни о чём сейчас не жалею. Отомстил за вашу маму. Я же не трус, что так прячусь после всего; у меня же ведь сыновья… Вадим отнял у меня Катюху, но пацанов моих дорогих, пацанов… Никому их не отдам! Хорошо, что нож острый и всё закончилось так быстро.… Так ему и надо!».

День первый

ВОКРЕСЕНЬЕ

Явление света, отделение света от тьмы, дня от ночи

Ночью лесной снег скрипел сильнее.

Сашка даже однажды проснулся от шума его неосторожных шагов, высунул из-под капюшона нос, посмотрел на огонь сонным глазом.

– Что это, пап?

– Слабые ветки на деревьях под тяжёлым снегом ломаются…

– А-а, ну тогда ладно…

Их первый рассвет был чудесен и короток.

Капитан Глеб специально несколько раз, на минуту, на две, отворачивался и не смотрел на восходящее солнце, чтобы затем заметить значительные перемены на розовеющем небе.

Свет над заливом постепенно отделялся от ночной тьмы.

…Всю ночь он не спал, поддерживая огонь и тепло их костра. Да и вряд ли в эти длительные часы Глеб смог бы уснуть, даже если и захотел.

Голос Сашки после холодной ночи был глухим и хриплым. С мальчишеским ужасом на всё ещё помятом лице он промямлил:

– Я что, заболел?!

– С добрым утром, коллега.

– Па, я действительно заболел! В горле дерёт сильно, сказать ничего просто невозможно!

– Паникёров к стенке! Не можешь говорить – не говори. Приступаем к водным процедурам!

– Умываться?! Да ты что, тут такая холодрыга!

Капитан Глеб, только что вернувшийся с берега залива, сверкая каплями на влажном лице и в коротких волосах, стянул с себя тельняшку. Тщательно вытерся её подолом, снова ловко заправил тельник в комбинезон, потопал ботинками по плотному снегу около костра, нагнулся, чтобы перевязать аккуратней тесемку в самом низу штанины.

– Ну, а ты чего сидишь? Подъём!

Сашка действительно продолжал сонно хмуриться, опёршись спиной о нагретую огнём изнанку большого пня, не замечая, что всё ещё накрыт тёплой подстёжкой отцовской куртки.

Глеб забавлялся его видом, натягивая на плечи свитер.

– А для вашего высочества приготовлена тепленькая водичка. Давай полью.

– Где это ты её взял?

– Не спрашивай, а поднимайся. Быстрей, быстрей!

На краю костра, на протаявшей горячей земле стояли две пивные банки, с отрезанным верхом, наполненные водой.

– А горло?

– Забудь про свои выдуманные болячки навсегда. Ты хрипишь оттого, что долго не разговаривал. Сейчас мы поругаемся немного, и вся эта чепуха из тебя мгновенно выйдёт. Гарантирую.

Пошатываясь и позёвывая, сын нехотя подставил ладошки.

– С гуся вода, с нашего Сашки худоба!

На загорелом лице Глеба белозубая улыбка казалась немного неуместной…

– Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красавица?!

Сашка, уже в охотку засучив рукава куртки, плескал себе в лицо тонкие брызги горячей и солоноватой заливной воды.

– Хорошо ведь, скажи!

– Ну, да…

В те же самые приспособленные пивные банки Глеб велел сыну плотно набить чистого снега.

– Будет таять – добавляй понемногу.

В свитере, подтянутый и ловкий, всё ещё с улыбкой на смуглом лице, капитан Глеб несколько раз принёс к костру большие охапки толстых сосновых веток.

Потом снял с удобного сучка на ближней сосенке свою куртку, бережно выгреб из её карманов две пригоршни тёмных, почти чёрных ягод.

– Готово там у тебя?

Сашка посмотрел на кипящую в закопчённых банках воду.

– Да, вроде…

Он чувствовал, как во рту копится неприятно тягучая, горькая слюна; что вроде бы уже настала пора задавать вопросы о том, что же они будут делать дальше, как поступят с Вадимом…, с его телом, но медлил, ожидая первых правильных решений отца.

Глеб тоже молчал, тщательно очищая от сухих травинок сморщенные, подмороженные ягоды шиповника. Разделил их в своей кепке на две равные части и аккуратно высыпал в кипяток. Обернулся к стенке пня и снял с небольшой земляной полочки пучок серых, неровно наломанных по вершинкам веток.

– Это прошлогодняя малина. Ягоды ещё на некоторых остались.

Действительно, на тощих изогнутых прутиках висели какие-то крохотные неровные комочки.

И ветки Глеб, мелко поломав, засунул в наполненные водой банки.

– Смотри, что я ещё в нашей низине нашёл, пока ты спал!

Как фокусник, он протянул Сашке маленькую, немного помятую, гроздь алой калины.

Они ещё минут двадцать молчали, Сашка тоже встал, сходил по следам отца за дровами, плотнее заправил майку и свитер в комбинезон, сразу же нетерпеливо натянул скинутую на время куртку, достал из карманов рукавицы.

– Ну, вот, горячий чай готов! Джем, бекон и сдобные булочки будут немного позже.

Голой рукой капитан Глеб Никитин поднял от огня одну блестящую чёрной копотью банку и протянул её сыну.

– Прутья выбрось, только аккуратней, и не взбаламуть разваренный шиповник.

– Почему?

– Когда твоё нежное горлышко будет драть как напильником, тогда ты получишь ответ на этот, в общем-то, справедливый вопрос.

И опять – молчание…

Горячая тёмная вода оказалась такой вкусной! Кисло-сладкая, она приятно согревала и пощипывала язык.

Сашка, прищурившись на взбодрённый новыми дровами огонь костра, прихлёбывал из банки и краем глаза наблюдал за отцом.

Глеб опять шагнул к своей висящей на коренастом деревце куртке и вытащил из внутреннего кармана несколько длинно сложенных газет.

– Не хочешь ничего почитать?

В великом изумлении, не в силах сглотнуть нечаянно большой горячий глоток ягодного чая, Сашка отрицательно замотал головой.

– Ну, как знаешь… Я их, пока ты за билетами на паром бегал, купил. Вчера не получилось прочитать, сегодня в самый раз. Извини, привык перед завтраком со свежей прессой знакомиться.

Голос отца был ровным, безо всяких намёков и трагического подтекста, но Сашка слишком хорошо знал этого человека, чтобы изумляться или пытаться его перебивать собственными словами.

– Кроссворды мы оставим на потом, хорошо? Без авторучки и карандаша как-то непривычно ими заниматься.

Красивый, полный робким солнечным теплом, рассвет закончился.

Небо опять затянуло серым, к их лицам раз за разом начали прикасаться слабые порывы неприятного ветерка. Даже каждый глоток поначалу горячего чая был холодней предыдущего. Правильно, холодно, зима же…

«Чего он тянет! Нужно же действовать, а он.… Как будто дома, на диване!».

– А кто это сделал, пап, как ты думаешь?

Стараясь не казаться взволнованным, Сашка слегка поправлял прутиком мелкие перегоревшие веточки на краю костра, напряжённо ожидая ответа отца.

– Не мешай. Сейчас про Лигу чемпионов дочитаю…

– А если сюда полиция внезапно приедет? Что с нами будет? Мы же вроде как главные подозреваемые, да…? Что говорить будем? Это же всё очень серьёзно, понимаешь!

По-мальчишески упрямо он говорил громко, почти кричал в сторону молчавшего отца, поэтому капитан Глеб тоже решил крикнуть. Всё-таки вокруг лес, чего сдерживаться-то…

– Ты прав!

Отбросив раскрытый и недочитанный «Спорт-Экспресс» в сторону, Глеб поспешно и чересчур нервно вскочил на ноги.

– В самом деле, что ж я так! Как же можно пить чай в такое сложное время?! Неужели всё пропало, ох, как же так-то…

Паника его была явно дурашливой, комедиантской, но Сашка не позволил себе улыбнуться.

Внезапно Глеб остановился, широко потянулся руками и пристально посмотрел прямо в глаза сына.

– Ты что, действительно испугался?! Не заметил. Просто я не совсем закончил обдумывать план наших дальнейших действий. Ещё раз извини, газеты сегодня были явно лишними. Давай, если так, начинать мыслить вместе.

Накинув на плечи куртку, он захватил поближе к костру небольшой пенёк, удобно сел на него, почти коснувшись коленями ног сидящего на еловых ветках Сашки.

– Предлагаю начать с воспоминаний, а потом понемногу приблизиться к сегодняшней суровой действительности.

И опять Сашка признался себе, что зря сорвался, не выдержал, раньше времени начал психовать. Рядом с ним был не кто-нибудь, а его отец. Значит, всё будет нормально. Нужно просто слушать, слушаться и ждать…

– Спокойно, подробно, совершенно необязательно чтобы в алфавитном порядке, перечисли-ка мне, дружок, кто был тогда на том острове, куда вы корпоративно ездили летом за подберёзовиками? Я имею в виду тот случай, когда твой нож пропал.

– Да я уже понял… – По всему суровому облику Сашки было видно, что парень передумал паниковать и дисциплинированно принялся за умственную работу. – Сейчас, сейчас…

– Так. Всего нас там было семь человек. Я только ещё начал работать у них, они меня с собой первый раз тогда пригласили…. Микроавтобус был восьмиместный, точно, мне поручили его в транспортной фирме заказывать, одно сиденье пустое было.… На этом кресле ещё Ефим…, Ефим Николаевич один сидел. Да! Точно, он один был!

– Кто ещё?

– Да все наши, никого из посторонних они тогда и не собирались брать! Просились девчонки две, подружки Евы, но потом передумали чего-то. Не знаю….

– Семь? Ну-ка, попробуй поимённо, а то что-то в твоей арифметике мне не нравится.

Сашка нахмурился, загибая пальцы.

– Всё правильно! Ева, я, Кирилл, Вадим…, ну, Ефим Николаевич, водитель его, Анатолий. Софья Алексеевна ещё. Просто Николая Дмитриевича с нами тогда не было! У него какая-то болезнь тогда случилась, что-то с желудком, вот он и не поехал! Говорю же – семь человек!

– Ладно, с этим закончили.

Поймав на ладонь случайную снежинку, капитан Глеб тревожно посмотрел на небо и пододвинулся ещё ближе к сыну.

– Теперь постарайся быть предельно внимательным. У тебя в последнее время какие-нибудь серьёзные неприятности в конторе были? Ни с кем ты там принципиально не ссорился, не конфликтовал?

Даже не размышляя, Сашка мотал головой, выслушивая очередной вопрос.

– А никто со стороны не спрашивал тебя о делах агентства, не предлагали кое-что сообщить, рассказать о работе «Нового Альбиона», денег за это не обещали?

Не то, чтобы слёзы, но что-то на них похожее…

– Извини, это был достаточно дурацкий протокольный вопрос. Ритуал такой есть у всех прославленных детективов – сначала оскорбить недоверием хорошего человека, а потом усиленно перед ним извиняться. Всё, всё, понял, не говори больше ничего на эту тему.

– И всё-таки… – Капитан Глеб поднялся, принялся расхаживать в близости от тёплого кострового марева, – я продолжаю быть уверенным в том, что это убийство было задумано и исполнено в расчёте на нас с тобой, на наши мысли и действия.

– Убийца уверен, что очень хорошо знает и тебя, и меня. Поэтому рассчитывает получить от нас вполне предсказуемую реакцию. Он из своих…

Из-под капюшона Сашка буркнул:

– Почему – «он»? Может, это сделала «она»?

– Да, ты возможно прав; судя по тому, как суматошно порезана куртка на Вадиме, рука нетяжелая. Могла и она.… Но, чтобы нам не запутаться в словах и эмоциях, предлагаю пока называть убийцу «он». Так проще. И не отвлекает.

– Ладно.

В глазах Сашки читалась готовность не только слушать, но и действовать. Он уже окончательно проснулся и поэтому был нетерпелив.

– Ну и хорошо, что ладно.

В этом капитан Глеб легко согласился с сыном.

– Все знают, что мы с тобой должны возвращаться домой двадцать шестого. Убийца очень рассчитывает на то, что мы вернёмся гораздо раньше. Он просто не допускает, что это приключение пройдёт точно по намеченному нами плану. В этом есть резон – он сделал многое, чтобы сломать наши с тобой стройные предварительные размышления.

Я уверен, что он просчитал несколько вариантов…

И опять, внезапно, без всякой многозначительной паузы, Глеб улыбнулся и подмигнул сыну.

– Расслабься. Не волнуйся. Я понимаю, что ты очень переживаешь и хочешь прямо сейчас, немедленно, делать что-то героическое, куда-то бежать, сообщать добрым людям важные сведения и прочее. Потерпи. Некоторое время тебе придётся просто сидеть и внимательно слушать. Иногда кивать твоей грустной головой. Терпи, я постараюсь закончить свои негромкие размышления как можно быстрее. О́кей?

– Я в норме, продолжай…

– Продолжаю.

Капитан Глеб чувствовал, как важно именно сейчас разложить всё по полочкам, быть убедительным и правдивым. Решение должно быть их общим, а не грубым и волевым отцовским приказом…

– Варианты развития событий делятся на естественные, самые подходящие для убийцы, на которые он больше всего и рассчитывает; и на неестественные, о которых мы поговорим немного позже.

Все естественные варианты основываются на том, что мы с тобой обязательно должны прийти на место, которое публично определили в самом начале нашего приключения. И поэтому обязаны найти здесь тело Вадима.

Мы видим его, замечаем в первые же минуты нашего пребывания на этом берегу. Почти как сейчас это с нами и произошло.

Итак, вариант А.

Мы с тобой, как все приличные люди, моментально паникуем, пускаем взволнованные сопли, не думая ни о какой логике; оставляем тело, как оно лежит, и мчимся в город, в родную полицию. Там всё рассказываем.

Убийца просто заочно наблюдает за развитием событий и сочувствует нам.

Какие могут быть в этом случае последствия такой нашей стремительности?

Мы становимся единственными реальными подозреваемыми в совершении тяжкого преступления. Все наши рассказы о случайности неприятной находки выглядят убого и глупо. Слишком неправдоподобное совпадение – два идиота ушли зимой в лес ночевать и именно в эти минуты на месте их предполагаемого лагеря возникает мертвый человек с ножом в спине.

– С твоим, между прочим, ножом. – Глеб помолчал и продолжил. – И натыкаются они не на случайно замёрзшего бомжа, а на одного человека, очень близко знакомого младшему из этих идиотов.

В конце варианта А для каждого из нас вырисовывается приличный срок – это если наш адвокат будет плохим; или позор на всю жизнь, в результате которого о тебе должны будут забыть все знакомые и сломана твоя юная биография – если адвоката мы возьмем себе хорошего. Выбор небогатый…

Капитан Глеб Никитин говорил медленно, ровно, глядя только в огонь; все эти слова и аргументы он не по одному разу комбинировал этой бессонной ночью, останавливая себя, беспощадно прерывая возникающие эмоции, с негодованием отвергая собственные же малодушные выводы. Поэтому в том, что ему приходилось сейчас говорить сыну, он был полностью уверен. Осталось убедить во всём этом Сашку.

– Теперь перейдём к варианту Б. Он очень похож на первый – приходим, видим, находим, трусим, немедленно прибегаем в город. Небольшая разница – мы молчим. Да, да, ничего никому не рассказываем. Молчим. Просто ничего не видели, не слышали. И в кругу близких знакомых папка с сынком отбрехиваются, что мол, они слабаки, не смогли даже развести огонь, не выдержали испытаний и прочее, и прочее.

Но Вадима в скором времени будут обязательно искать, с каждым днём всё тщательнее и взволнованнее. Подключится и полиция. «Он» сразу же даст следствию какую-нибудь зацепку, не бросая тень на себя: упомянет, что, вроде как, Вадим хотел идти с нами, а про то, что он собирался, слышали остальные.…

И плавненько направит розыск именно сюда. Нас с тобой, конечно же, немного вежливо попрессуют, посмотрят тщательно в твои совершенно непроницаемые и честные глаза, короче, тело найдут.

Перспективы для нас грядут почти же самые. Но основанные на гораздо больши́х подозрениях. Квалификация адвоката в этом случае большой роли играть не будет.

Глеб откашлялся.

Изредка, когда солнце нехотя и ненадолго выглядывало из-за плотных облаков, становилось теплее, но потом между деревьев опять начинало тянуть влажным и неприятным морозным ветром.

Сашка нахохлился, каждый раз провожая взглядом отца, когда тот вставал и подбрасывал в костёр приготовленные дрова.

Глеб протянул к огню покрасневшие ладони.

– А теперь, коллега, предлагаю рассмотреть вариант В. Самый мужественный, но, одновременно, и самый глупый. Следите за мыслью. Сначала всё привычно: приходим, находим тело. Но мы, суровые и немногословные мужчины-родезийцы, не очень-то в этом случае и паникуем, на минутку садимся рядышком на бревнышко, курим и прекрасно понимаем грозящие нам последствия вариантов А и Б.

Вышерассмотренных перспектив мы с тобой не хотим.

Поэтому не бежим со всех ног в родную полицию, а решаем скрыть следы чужого преступления – закапываем труп, хоть это, на первый взгляд, и сложно: зимний грунт, отсутствие нормальных инструментов и прочее. Или же, на выбор, просто оттаскиваем его на километр, два в сторону, будто бы не понимая, что это не решает нашей проблемы. А скорей всего, рубим где-нибудь поблизости в заливе прорубь – и туда его…

Ну, естественно, после этого нервы даже у нас, таких суровых и непреклонных, ни к черту, какие уж тут дальнейшие путешествия! И мы, опять же, в молчаливых соплях и с понурыми головами в этот же день возвращаемся домой. То есть всё, как в предыдущих сериях.

«Он» постарается быть главным свидетелем того, как мы здорово нервничали по возвращении. Потом будут такие же поиски Вадима сначала в городе, последует незаметно и невинно фраза о том, что он, вроде бы хотел с нами….

Тело Вадима всё равно найдут. Два, три, пять дней. Пусть неделя. И закопанное, и утопленное, особой разницы в этом случае не будет. Профессионалам зимой искать не сложно – трудно скрыть и промерзлую яму в земле, и большую прорубь на воде.

Сомневаюсь, что тогда у меня останется хоть малейший шанс дожить до свободы и до прелестей честной трудовой пенсии…

– Во-от. Такие вот у нас, дружок, имеются естественные варианты развития событий.

Не вставая с удобного пенька, капитан Глеб потянулся к своей банке, бережно, не взбалтывая содержимого, сделал несколько больших глотков.

– Тёпленькая. Хорошо!

Сашка тоже, прежде чем спрашивать отца, поднял от костра банку с густым ягодным взваром.

– А неестественные? Ну, ещё-то какие-нибудь варианты у нас ведь есть?

– Вот это в саму точку! О-от у меня какой парень, о-от молодец! Всегда всё самое важное поперёд батьки наскрозь видит! Горжусь!

Первая, обязательная, часть программы была успешно откатана.

Капитан Глеб справился с поставленной перед самим собой трудной задачей, и именно поэтому счёл возможным немножко повеселиться.

– Конечно, наш недоброжелатель уверен в том, что сделал всё, чтобы мы обязательно обнаружили Вадима. Но умный человек, каким я его и считаю, должен учитывать в своих злодействах и непредвиденные обстоятельства. Самый неестественный для него вариант – мы с тобой просто не находим Вадима. Без всякого умысла или хитрости – не нашли и всё! Допустим, мы – лентяи и не захотели много шагать, не дошли по этой причине километр-другой до намеченного места. Устали или разленились…

Разбили свой лагерь немного поближе и, в счастливом неведении, в полное своё удовольствие робинзоним здесь целую неделю, как и планировали. Но всего в километре от первоначального места! И нет у нас никакой особой надобности сюда, к обрыву, заглядывать.

А тело? Что тело.… За зиму и весну, до тех пор, пока здесь появятся первые люди и обнаружат его, убитого съедят звери, растащат по костям лисы и вороны. Опознать его будет трудно, да и кто из случайных рыбаков или грибников обратит внимание на случайную кость или череп – много кого здесь полегло в войну. Неспециалист и не отличит тех костей от недавних, годовалых. В таком случае «его» затея не срабатывает.

Убийца должен понимать, что если мы ничего о Вадиме не будем знать, по своему графику через неделю уйдем отсюда и в счастливом неведении вернёмся в цивилизацию, то у него не будет никаких разумных причин направлять поиски именно в эти места. Если же «он» будет настойчив, то неминуемо привлечет к своей персоне ненужное внимание, крупно шагнёт под полицейские прожектора из своей удобной и спасительной тени…

Представляешь ситуацию – мы герои и мы свободны!!! Славное приключение благополучно закончено, с нами ничего не случилось, все окружающие счастливы и гордятся нами. А Вадим.… Ну, Вадим просто где-то пропал. Мы-то здесь при чём?!

Поэтому-то в таком, разгильдяйском с нашей стороны, варианте, убийца, предполагая, что мы здесь остались беззаботно развлекаться, должен обязательно приехать сюда, в лес, до нашего планового исхода, обязательно! До полудня в субботу. Чтобы отыскать нас в этих зарослях, с ностальгическими воспоминаниями о летних корпоративных забавах проводить нас к вашему традиционному шашлычному месту и, как бы нечаянно, в нашей же замечательной компании, натолкнуться на труп. Затем он должен будет с огорчением ахнуть, нехорошо посмотреть на нас с тобой и, сразу же, – в полицию!

Повод для такой лесной прогулки у него будет к тому времени очень хороший – беспокойство о нашем драгоценном здоровье; настало намеченное время, спор выигран, чего уж дальше-то тянуть, мучить наши организмы – вот и он решил подвезти домой ослабевших героев! Он даже может устроить так, что будет выполнять чью-то заботливую просьбу…

За час, за полчаса, за десять минут до полудня в субботу, но убийца будет здесь!

Сашка, очень внимательно слушавший размышления отца, не отрываясь от горячего чая, смахнул с губы крошку кроваво-красной мякоти шиповника.

– А почему не раньше? Мы же можем уйти отсюда и раньше? Его планы тогда тоже могут рухнуть.

– «Он» знает нас. Я в этом уверен. «Он» понимает, что если мы с тобой выдержали шесть холодных ночей, то уж до полной победы в споре мы уж как-нибудь продержимся и оставшиеся часы.

– А почему ты уверен, что он в первые же дни сразу не направит сюда полицию? Вроде как все знают, что Вадим, хоть и по пьяне, но хотел идти вместе с нами? Отличный повод! Его нигде нет, пропал, может здесь поискать? Этот гад приедет сюда не один, а с операми, может быть даже и со свидетелями?! И всё, нам конец.

Капитан Глеб покачал перед носом несознательного сына укоризненным пальцем.

– Ни в коем случае! Ты только представь, что мы на самом деле не нашли убитого. Расположились практически рядом, но не было необходимости выходить на берег в этом самом месте. А «он» вдруг поднимает на ноги полицейских, приглашает свидетелей, и вот вся эта тревожная свита по его наводке вываливается именно в ту точку, где лежит Вадим. Они видят его тело, но не находят при этом поблизости ни наших следов, ни нас самих! Начинается серьёзный поиск, нас, конечно же, обнаруживают, через полчаса или ранее, но при этом абсолютно счастливых, радостных, ни сном, ни духом! Ты жаришь пойманных пескарей на прутиках, я играю на балалайке, и мы оба краснощекие – от мороза и от чистой совести!

Кто убил человека? Так мы же не знаем!

«Он» этот вариант тоже держит в голове. Так что рано, до срока, безо всяких резонных на то оснований, «он» сюда не сунется.

Закончив говорить, Глеб с сожалением посмотрел вглубь своей чайной банки. Волшебный напиток закончился не совсем в нужный момент.

– Ах да, я позабыл про последствия и этого варианта! Грядут долгие разборки, неминуемые подозрения. И, хотя мы будем честны и невинны, с пеной у рта будем доказывать, что никого не убивали, опять возможны немалые сроки.

Вот так, товарищ сын. Печальные времена наступили в здешних лесах, убийца переиграет, вернее, уже переиграл нас во всех перечисленных мною вариантах…

– И что – у нас нет никакого нормального выхода? И вариантов больше нет?

– Нет.… Кроме одного. – Глеб опять подмигнул. – Совершенно неожиданного.

– Ну, чего же ты! Говори быстрее!

Блестя глазами, мальчишка наклонился к отцу.

«Клиент созрел!».

Капитан Глеб Никитин часто проделывал такие вещи и с другими, абсолютно посторонними для него людьми.

Для сына он готов был стараться ещё и не так.

– Как ты думаешь, чего «он» от нас не ожидает?

Не получив так сразу долгожданный спасительный рецепт Сашка закусил губу в раздумье. Отец помог ему.

– Мы нашли Вадима и сознательно остаёмся в лесу на эти семь дней.

– Зачем?!

– У тебя есть лучшее решение? Или ты слушал мои басни совсем невнимательно?!

Глеб уже не был улыбчивым и легко многословным, не щадил плавными выражениями нервы сына.

– Струсил? Боишься?!

– Ну, нет…

– Вот именно! Этого «он» от нас и не ожидает! Мы должны, просто обязаны испугаться, растеряться; как честные люди мы захотим немедленно про убийство всем всё рассказать. А мы с тобой почему-то молчим…

Малыш, это наша с тобой игра на опережение! На кону не только смерть Вадима, но и наши приличные жизни. Убийца не может и предположить, что у нас выдержат нервы, и мы сознательно решимся на такое!

Нас нет в городе два, три, шесть дней! Единственно разумное объяснение – ничего страшного не увидели, держимся в лесу героями, выигрываем наше трудное пари. Или уже убежали в Канаду.

Поэтому «он» и приедет в субботу. С заботой о нас. За час до полудня.

– Ну, приедет и приедет.… А как мы докажем, что это он убил?

Бессонная ночь – не самый лучший полигон для отработки стратегических решений. Глеб несколько раз устало моргнул, потёр ладонью лоб.

«Держаться!».

– На второй, третий день «он» начнет сильно психовать. Его планы рушатся – нас всё ещё нет в городе! Мы не прибежали домой, не рыдаем на груди у самого главного прокурора. Знаем ли мы что-нибудь или не знаем о Вадиме? Что делаем – греемся у костра и любуемся на звезды или же готовим какие-то хитрые и коварные планы? В эти дни «он» обязательно начнет допускать ошибки, спешить, совершать такие нелепые поступки, которые потом, применительно к нему, приехавшему к нам сюда в последний день, будет легко вычислить. Нам не нужно будет искать убийцу среди множества наших знакомых. Это «он»! Мы и только мы с тобой будем знать об этом! И найдем возможность его наказать! Пусть даже будет официальное расследование, на нас будут коситься, допрашивать и оскорблять. Пустяки! Самое главное – мы тоже будем иметь возможность обвинять человека, который приедет сюда, в лес! Проверяйте, господа полицейские, и его алиби, и его телефонные переговоры, и все вчерашние его перемещения!

– Зачем ему тогда самому сюда ехать? Мы вернёмся, а через несколько дней «он» как-нибудь осторожно намекнёт и направит сюда следаков?

– Убийца не должен допустить, чтобы мы вернулись героями. У кого хватит решимости голословно обвинять славных челюскинцев, почти папанинцев, а?! Нужно ждать. Он будет здесь!

– Ну и что? Не признается же ведь! Просто приехал нас проведать, подбросить до города!

Сашка никогда ещё не видел своего отца небритым.

Глаза Глеба тоже непривычно и устало блестели в тёмных полукружиях. Но улыбнулся он по-прежнему белоснежно и по-волчьему хищно.

– Посмотрим на его поведение. Мы здесь одни. И он тоже. Рядом с замороженным телом немногие выдержат дружескую беседу в таких условиях. Кроме того, мы объясним товарищу, что прятать одно или два трупа в здешних лесах – для нас, таких закоренелых душегубов с большими ножиками, – не принципиальная разница. Справишься?

Сашка молчал, ковыряя носком ботинка снег и отбивая рифлёной подошвой небольшие льдинки от травяных корней.

– Это единственный выход. Не полагаться на случай, не быть опороченными и опозоренными, а выдержать и самим довести дело до конца. Найти и отомстить. В кинофильмах говорят, что месть – блюдо, которое нужно подавать холодным. У нас оно получится холоднее некуда…

Никто ещё не выдерживал такого напора и таких атак капитана Глеба Никитина. А этот, юный…

– Ну, я же в здравом уме был, когда соглашался идти с тобой…

– Был-то ты тогда в здравом, а вот если неделю придётся спать в лесу рядом с этим.…

Глеб махнул рукой в сторону берега.

– Я готов.

Отец отважного юноши Сашки улыбнулся, сразу же потеряв во взгляде почти все напряжение последних минут.

– Вот и порядок. Я рад. А то работать без подручных и скучно, и грустно. Но знай – мы сами себе набрасываем петли на шеи. Если мой расчет даже слегка неверен, и кто-то приедет сюда раньше, то все наши объяснения будут выглядеть смешными и нелепыми. Натоптано вокруг Вадима уже немало, а мы всё ещё на месте преступления – тут уже не оправдаешься незнанием.

Дело было сделано.

Глеб Никитин немного похвалил себя за удачный психологический дебют и тут же, не расслабляясь, переключил организм на другое. Решение принято единогласно, теперь его было нужно грамотно, без ошибок выполнить. И не то, чтобы он сомневался в своих силах – ещё и не такие эпизоды случались в кочевой жизни капитана Глеба, но этот случай был уникальным. Без полной уверенности, что они с сыном выдержат эти семь дней в зимнем лесу, Глеб ни за что бы изначально не стал ввязываться в такую авантюру. Теперь же ситуация невероятно усложнилась и его практические действия должны стать гораздо ответственнее. Он легко бы подправил хмурое настроение сына в обычной обстановке, но как Сашка поведёт себя завтра, послезавтра, ежедневно, ежеминутно и нервно ожидая развязки этой трагедии? Как справится со своими воспоминаниями о живом и громком Вадиме, каждый раз засыпая голодным и холодным совсем рядом с его телом, у ночного костра? Как будет чувствовать себя все эти дни, ожидая неминуемых обвинений в убийстве?

– Пошли, прогуляемся немного.

Глеб хлопнул сидящего сына по плечу.

– Сия жизнь – один час, а потому употребим его на дела.

К началу настоящего дня похолодало очень заметно, уже и не приходилось ожидать того весёлого нулевого морозца и солнышка, что сопровождали их на всём беззаботном пути сюда.

– Кажется, синоптики опять нас огорчили. Придется зимовать в гораздо худших условиях.

Сашка тоже, очень по-отцовски, на ходу потянулся, глубоко вздохнул.

– А если бы у нас огонь трением не получился?

– В первый же солнечный день познакомлю тебя с резервными способами.… Но это всё потом. С чего, как ты думаешь, нам необходимо начать готовиться к зимовке?

– Ну, огонь у нас уже есть… Еды бы добыть какой-нибудь неплохо. Правильно?

– Еда – это хорошо. Но думать нужно на перспективу. Светлое время суток скоро будет заканчиваться, всё-таки зимнее солнцестояние на нашем носу, так что правильнее будет озаботиться удобствами ночлега. Ты сегодня не замёрз?

– Ого, ещё как! Один раз даже проснулся оттого, что зубами колочусь!

– Вот видишь, факт имел место. Важнее всего для нас – это остаться здоровыми и, уже потом, по возможности, стараться быть сытыми. Но этого, извини, в полной мере обещать не могу. Будем худеть.

– Пока толстый сохнет, тощий сдохнет!

– Пораженческие настроения. У нас же с тобой есть ножи и две головы, полные умных мыслей, так что без провианта мы никак не останемся. Кстати, уже пришли…

Они остановились на плоском, песчаном, густо заросшем золотистым сухим камышом, участке берега.

– Извини, но командовать именно этим парадом буду всё-таки я.… Режь камыш под самый корень, ближе к воде, складывай в охапки, в такие, чтобы за один раз можно было унести, и таскай их наверх, к нашему логову. А я…

– А ты куда?

Глеб оставался непроницаем командирским лицом, хоть и вовсю улыбался внутри своего отцовского характера.

«Пока ещё робеет оставаться в одиночестве…».

– Я схожу за веревками, мы их бросили там вчера в беспорядке. Пригодятся они нам сейчас.

В уютных, почти домашних заботах прошёл почти час.

Раз за разом, пыхтя и подметая окружающий снег длинными метёлками камыша, Сашка приносил с берега к костру огромные шуршащие букеты. Сам же капитан Глеб устроился поближе к огню и занялся кропотливым распутыванием мокрой оранжевой сетки из-под картошки.

– А зачем тебе так много веревок?

– Богатств много не бывает, богатства у людей всегда обязательно почему-то в дефиците. Смотри.

Прихватив обеими руками охапку камыша за толстые комли, Глеб примерился к ним и с десяток лишних стеблей отбросил в сторону.

– Теперь держи, перехватывай у меня.

Грязно-оранжевой капроновой верёвкой Глеб аккуратно и туго обвязал пучок почти у самых корней. Другим обрезком так же прочно перехватил камышовую охапку примерно в метре от первой стяжки.

– Ферштейн?

– Не-а…

Сын был искренен в своём изумлении, поэтому Глеб деликатно пояснил.

– Теперь обрезай эту конструкцию сантиметрах в пяти от второго жгута. Та-ак, правильно. Эй, транжира, чего это ты вздумал такие роскошные обрезки совать в костёр?! Это не наш метод – они пригодятся нам как черновой материал, бросай их на ельник, всё мягче будет почивать.

– Ну и что это такое у нас получилось?

Сашка скептически вертел в руках и осматривал лёгкий, длинный, толщиной с хорошую варёную колбасу, камышовый валик, перевязанный с двух концов.

– Давай я его прихвачу ещё и посередине, для прочности. Так-с! Готово! Теперь-то, надеюсь, тебе понятен мой грандиозный замысел?

– И теперь нет.

– Совершенно не фантазёр, не в папу, нет.

Хитро посматривая на сына, Глеб начал отмерять в руках и точно так же перевязывать вторую охапку сухого камыша.

– Сделай, пожалуйста, пятьдесят таких очаровательных колбасок.

– Зачем так много-то?

– Для здорового и безмятежного сна. Вяжи, вяжи, попозже объясню гениальность твоей работы подробней.

Поправляя сына в производстве его первых камышовых изделий, Глеб, не теряя времени, распустил ножом пивную банку на ровный алюминиевый листик, почти лопаточку.

– А это что такое?

– Лопаточка.

И капитан Глеб ничуть не лукавил.

Первый раз в жизни ему приходилось предавать мертвого человека не земле, как обычно; не воде, как было однажды на одной яхте посреди Гвинейского залива, а снегу…

Он методично набрасывал снег на тело Вадима, тщательно прихлопывал и выравнивал каждый пушистый слой импровизированной лопаткой, потом опять бросал поверх растущего прямоугольного сугроба снег, снова плотно трамбовал его, стараясь не задевать то место, где остался торчать нож…

Всё получилось прочно и даже немного красиво. Горелые ветки он оставил торчать по периметру белоснежного саркофага.

«Пока так приятель, потом посмотрим…».

На обратном пути к костру он захватил с собой двухлитровую жестяную банку из-под томатов, толстую и ребристую, которая приметно торчала в тонком льду у самого берега.

– Промой хорошенько, пусть стоит здесь, возле самого огня, набери в неё воду из залива и понемногу доливай, когда будет выкипать.

– Зачем это?

– Потом узнаешь.

Растительные колбаски у Сашки получались уже профессионально и промышленно ровными, некоторые были даже изящными.

– Ты же не против, если я немного подремлю?

Капитан Глеб удобно присел на ворох обрезков камыша, поднял повыше воротник, засунул руки в карманы кутки.

Прислонился спиной к нагретой близким костром вываленной стене высокого корневища…

Закрыл глаза.

– Пойдёшь за дровами – помни про наши и чужие следы.

Прищурившись от лёгкого дымка, Сашка хотел было ответить, но его отец уже спал.

Весь приготовленный камыш удалось перевязать примерно за час.

С опаской, держа наготове нож, Сашка ещё два раза сходил за ближний овраг, наломал и притащил оттуда к огню две огромные охапки сухих сосновых веток.

Когда он, разгорячённый хорошей и полезной добычей, вернулся с дровами в третий раз, отец уже проснулся и сидел у костра, со снятым башмаком, внимательно изучая собственный белый носок.

– Это ещё зачем?

– Думаю о том, как мы вскоре окуньков обманывать будем.

– А серьёзно?

– Этот носок – синтетика, распущу его в свободное от основной работы время на нитки, пригодятся, когда рыбачить соберемся.

– А-а…!

– Спасибо, что понял.

И в первый раз за множество этих странных часов Сашка легко улыбнулся.

Действительно, светлый день заканчивался стремительно, но тени от сосен, хоть и протянулись уже далеко по снегу, к оврагу, всё ещё различались чётким количеством.

– Давай, я ещё дров потаскаю?

– Конечно. Только подожди немного….

Не вставая с кучи набросанных камышовых остатков, Глеб выбрал из нескольких пивных жестянок, аккуратно сложенных рядом, за корневищем, одну, яркую, сильным движением ножа вырезал у неё верх, отогнул и привязал к крышке круговую веревочку.

– Держи.

– Зачем?

– Хватает же у некоторых людей воздуху на неразумные вопросы…

Капитан Глеб вскочил на ноги, надел верёвочку сыну на шею. Полюбовался произведением инженерной мысли.

– Пока будешь дрова носить – собирай между делом в банку старый шиповник. Пригодится.

Пока Сашка приходил к костру, бросал охапки сухих сучьев, и уходил, гремя пищевой банкой по нагрудным металлическим кнопкам своей красивой куртки, капитан Глеб аккуратно, в одинаковый размер подрезал все камышовые валики, заготовленные сыном. Не спеша, совсем не отодвигаясь лицом от сильного жара огня, он до конца распустил капроновый овощной мешок на несколько клубков оранжевых пластмассовых ниток.

Перчатки – на груди, в проёме немного расстёгнутой куртки. Работать с тонким материалом Глеб привык голыми руками.

Через час у него получились две симпатичные, в рост человека, толстенькие циновки из сложенных вплотную друг к другу и прочно перевязанных камышовых заготовок.

– Вот, лежбище котиков становится всё комфортабельней!

Капитан Глеб Никитин отряхнул комбинезон от сухой пыли и подмигнул Сашке.

– Снизу – тепло. Справа – костёр, слева – стена корневища. Сверху…

– Ангелы плюются, глядя на это наше безобразие!

Отец и сын согласно захохотали.

На землю, под коврики, лёг весь лапник, все остатки камыша. На корнях вывороченного пня Глеб заботливо и практично устроил несколько полочек для будущих припасов.

– Давай-ка, сын, употребим ещё немного горячительного.

Приметные для каждого из них личные банки с ягодным кипятком давно уже стояли на привычных местах с краю костра.

Сашка держал банку перчаткой, нетерпеливо, обжигая губы, часто отхлёбывал и уворачивался лицом от лёгкого соснового дымка. Капитан Глеб поставил свою банку в снег.

– Допьём, и пока ещё солнце есть, сходим, прогуляемся за желудями. Считаю, что джентльменам навроде нас негоже коротать долгие зимние вечера без кофе у камина. Согласен?

Сашка кивнул, вытер нос рукавом.

После долгого снегопада деревья и на обрыве, и в оврагах стояли мокрые и тёмные с одной, с восточной, стороны.

Дюжина старых дубов тихо шелестела в высоте не опавшими вовремя, осенью, жестяными листьями. Снега под дубами нападало не так уж и много.

Сначала они раскидывали старые листья ногами, потом стали искать жёлуди наощупь. Сашка первым поднял две штуки, в азарте встал под одним из могучих деревьев на колени. Некоторые жёлуди были вроде как раздавлены, их чёрные шапочки валялись отдельно, на многих топорщилась коричневая отмокшая скорлупа.

«Хорошо хоть, что немного подмёрзли, не такие уж будут и противные поначалу…».

Капитан Глеб знал, что на третий-четвёртый день эти почти гнилые жёлуди будут казаться им лакомством.

– Всё, хорош! Половину рощи мы уже подмели, успели. Остальное соберём завтра с утра.

– А я ещё каштаны видел на просеке! Два или три дерева! Давай завтра и там пройдёмся! Будем, как в Париже!

– Каштаны очень горькие в наших лесах.

– Я всё равно попробую.

– Угостишь?

– Нет, я их под одеялом в одиночку сжую! Весь килограмм!

Сашка повторно и весело шмыгнул носом.

И опять, когда они вернулись к зимовью, капитану Глебу не пришлось длинно объяснять сыну, зачем он ещё днём принёс от берега и уложил с края костра, почти в огонь, несколько больших плоских камней.

Очищенные и вымытые жёлуди сначала резко шипели на раскалённых камнях, потом от них запахло тёплым кофе.

– Терпи. Напиток готовим серьёзный, требующий времени. Напоминай только мне, что продукт нужно пошевеливать, чтобы совсем уж сильно не пригорел.

– И это мы будем.… Без сахара?

Сашка сморщился.

– И без серебряных ложечек, без свежих сливок, без покашливания возле наших кресел седовласого дворецкого.

Глеб Никитин сидел в привычной уже, удобной позе, опираясь плечами на высокое корневище, подбрасывая мелкие прутики в огонь костра.

– …Когда я был немного помельче, чем ты сейчас, из тюрьмы отпустили брата моей мамы, твоей бабушки. Мне Алик приходился, естественно, родным дядькой, и было ему тогда.… Да, лет тридцать, не больше. Времена тогда, когда он сел, были лихие, говорили, что срок ему дали фраерский, за драку, за стволы вроде.… Но не важно, не об этом сейчас хочу говорить.

Ну вот, отсидел Алик семь лет, но вышел с прежним ещё характером, смешливым и справедливым. Учил нас, пацанов, родную кровь, понятиям правильной жизни, сёстрам своим помогал по хозяйству, чем мог….

Главное, что меня поразило тогда в дядьке Алике – после тюрьмы он ел только белый хлеб и постоянно таскал в карманах конфеты! Жили-то всеми близкими семьями бедновато, по-рабочему, роскоши такой конфетной никогда даже мы, ребятня, не знали. А тут взрослый, зэк, конфетками постоянно хрустит! Попробовал как-то я сопли пустить перед своей мамой, выпрашивая лишнюю конфету, на Алика тогда по-наглому кивнул, мол, чего, он-то жрёт сладкое, и мне тоже хочется, да и нам, всем мальчишкам…

Капитан Глеб Никитин отмахнулся от злого дыма, случайным ветром брошенного ему в лицо, отвернулся, потёр глаза.

– Ну?

– Гну.

Глеб бросил ещё ветку в костёр.

– Ну и получил от матушки такого, что до сих пор помню. Мне наподдавала, потом сама разревелась. Объяснила, как они с сёстрами все эти семь лет собирали передачки Алику в тюрьму…. Раз в полгода, кроме самой дешёвой махорки, носков самовязанных, куска сала, добавляли ещё в посылку обязательно и по две-три карамельки, которые от нас, от своих пацанов, наши матери отнимали. Для сладости, для братишки своего непутёвого…. Любовь-то, да уважение, они, знаешь ли, особо не разбирают, кому женщина добра в этот момент желает…. Вот так.

– И что Алик?

Капитан Глеб сквозь дым остро взглянул на сына.

– Молчал, посмеивался, когда возился в гостях с нами, с пацанятами. А в городе нас, его племянников, ни одна сволочь тёмная так ни разу, пока мы после школьных дней по институтам не поразъехались, и не тронула, знали блатные, чья родня… Ладно, хорош ностальгировать, лучше отодвинь вот тот камень с желудями чуток от углей.

– А чего ты про это вспомнил?

– Иллюстрация. В обычной жизни предпочитаю хороший кофе без сахара, но сейчас начинаю опасаться, что после таких чудовищных вкусовых экспериментов, разочаруюсь в горьких напитках.

– Давай-ка…

Капитан Глеб Никитин вскочил на ноги.

– Давай приведём наши запасы в порядок. Дров на ночь, думаю, хватит, но упорядочить их нужно.

– Зачем? Бери из кучи, да бросай…

Не выпуская из рук в очередной раз подогретой банки с ягодным напитком, Сашка негромко бурчал из-под надвинутого капюшона.

– Подъём! Порядок должен быть у человеков и в душе, и в одежде, и в мыслях!

Глеб сломал через колено сосновую ветку.

– Смотри. Делаем так – если получаются сравнительно прямые палки, длиной примерно с локоть, складываем их вот здесь, справа, в одну аккуратную поленницу. И сейчас, и все эти дни. Хлам, кривые корни, прутья сразу же бросаем в огонь, очищаем плацдарм.

– И всё-таки, зачем такие сложности?

Сашка продолжал лениво упрямиться, не особо желая подниматься с нагретого места, слегка испытывая отца на терпение.

– Так удобней подбрасывать топливо при необходимости в нужное место костра. Начнёт где-то сбоку огонь слабеть, прогорит где, или ветер немного изменится – взял, не глядя парочку удобных палочек – и восстановил справедливость. К тому же ночью, спросонок, не нужно ничего ломать, рубить, искать по сторонам. Знаешь, где что лежит, встал, да и подбросил в огонь.

– Убедил.

– То-то же.

Глеб готовил дрова привычными движениями, то хрустя ветками через колено, то наступая на длинные толстые сучья тяжёлым башмаком. Аккуратная груда росла, огонь костра часто вспыхивал в наступающей темноте, когда кто-то из них бросал туда охапки ненужных лёгких сосновых веток и хвои.

– Ты вот тут нечаянно сказал, что Вадима могла убить и женщина…

Сашка застыл с не доломанной чёрной веткой в руках.

– Да-а, а что? Он же слабый был.

– Не о нём речь. О женщине. Вспомнил я свои первые впечатления…

Глеб присел на циновку.

– Антракт, отдохни.

– Судя по суматошным ударам, по кривым порезам куртки, это был или слабый, неуверенный в своих физических возможностях мужик, или, действительно, сильная, подготовленная женщина. Спортсменка. Кто-то из ваших рекламщиц спортзал посещает?

– Не знаю…

Сашка потёр перчаткой лоб.

– Ева только. Да ты что, с ума сошёл?!

– Я – ничего. Сядь, и никогда не вскакивай возмущённо в ходе процессуально-розыскных мероприятий…. Сядь, я сказал!

Опустив от лица кружку-банку, парящую кипятком, капитан Глеб напомнил сыну о силе своего взгляда.

– Вот так, успокойся. Мы же пока не прокуроры, не никого обвиняем, мы просто мыслим. Ладно, если уж на ногах…. Пошли к воде, прогуляемся перед сном.

– Куда идти-то, темнота, ничего не видно…

– Оценим обстановку, наши перспективы на завтра. Давай, давай, вперёд! Демагогов нам тут ещё только и не хватает!

Мелкая и мрачная вода залива чётко отделялась от белизны берегового снега и в ночной слепоте окружающего их пространства.

Глеб проверил осторожными шагами – лёд на воде хрустел уже в нескольких метрах от берега.

– Это хорошо. Это к богатству!

– Почему?

Они шли вдоль ровных камышовых зарослей, разговаривали, смотрели на ясные крупные звёзды.

– При такой динамике температур залив скоро встанет. Нам нужна толщина льда в пять-восемь сантиметров, тогда и начнём рыбачить.

– А мы сами раньше не встанем от такого-то дубака?

– Ну, это каждому по желанию. У меня, например, более забавные жизненные планы. Не стони попусту – оптимизма не добавляет.

Глеб топнул по очередной тёмной луже на песчаном берегу. Лёд не треснул.

– Ого! И ещё…. Не забывай горячего больше пить! Остатки шиповника не выбрасывай из банки, добавляй снегу понемногу, кипяти.

– Почему не выбрасывать? Как-то грязно это получается, не очень опрятно…

– Если ставишь перед собой задачу выжить – грязи в пище не бывает. Навар гуще, питательней, да вываренные семена нам с тобой скоро пригодятся.

Сашка шёл по твёрдому береговому песку, пришаркивая тяжёлыми башмаками.

– Приманка для охоты? А на кого охотиться будем?

За несколько минут зрение каждого из них остыло от яркого света костра, стали ещё чётче видны над горизонтом большие звёзды.

– Да лося какого-нибудь средненького завтра завалим в лесу и сожрём.

И на полном серьезе, прищурившись взглядом на сына, капитан Глеб Никитин попробовал на ногте большого пальца лезвие своего ножа.

Когда возвратились, пространство в близком круге привычного костра уже показалось им по-домашнему теплым и уютным.

Глеб и Сашка, поочерёдно подняв за концы, положили в ласковый близкий огонь два тяжеленных, приготовленных ещё с утра, ольховых бревна.

– Давай уж ночевать. Завтра трудно просыпаться будет, так что не расстраивайся особенно, если утром ноги поначалу тебя держать не будут…

Толстые камышовые циновки сухо похрустывали, нагретые за день постоянным костровым теплом.

– Ух ты! Как на перине! А в это время Бонапарт переходил границу!

Капитан Глеб весело ворочался, Сашка молчал.

Хорошая доза оптимизма перед тяжёлым и холодным сном была явно для парня необходима, его впечатления прошедшего дня также нуждались в плавном и, по возможности, приятном аккомпанементе забвения.

Заботливый отец начал сознательно неторопливую, нейтральную по словам и ассоциациям, приготовленную им заранее колыбельную болтовню.

– …Ты даже не представляешь, как иногда бывают полезны случайные, не умышленные, и не приобретаемые специально знания. Среднестатистический человек ведь обычно не в состоянии оценить богатство того, что он когда-то услышал, увидел, но не обратил никакого внимания на эту мелкую, даже незначительную, на первый взгляд, информацию. Ну, так вот…

Капитан Глеб нарочито громко, в расчёте на внимание Сашки, покряхтел, с удовольствием, якобы ещё уютней, устраиваясь на своей циновке.

– Послала меня однажды Родина повышать её обороноспособность. Ты был тогда ещё крохотным человечком, практически младенцем, а я – старшим лейтенантом военно-морского запаса. В той местности, где наша семья тогда проживала, редкую воинскую специальность дивизионного минёра имел только я, твой славный отец. К несчастью. Это я в смысле специальности…. Ну так вот, партия, Родина и военкомат выбрали именно меня и послали в далёкий город Кронштадт на переподготовку, «партизанить», на целый месяц. Сопротивление было бесполезным.

Переодели нас там, солидных семейных мужиков, в музейные, сталинских ещё времён, кителя морских офицеров, расселили в старом форте по казармам, и начали учить современному военному делу настоящим образом.

Через день, два нам всем стало скучно.

Правда, кто-то из коллег для развлечения вызвался помочь крышу казармы перекрыть, какого-то умельца по его собственной просьбе определили отопительные котлы в кочегарке перебирать, к осени форты готовить. Остальные, в том числе и я, строем ходили с тетрадками на занятия. Бред….

И вот, на одной из лекций заместитель командира этих самых офицерских курсов, роскошный, седовласый и длинноусый капитан первого ранга, демонстрируя нам, двум сотням собранных в одной просторной аудитории гражданских штурманов и капитанов, свою прогрессивность и расположенность, предложил угадать одну дату. Красную дату, в календаре. Правда перед этим он страшно укорял нас всех, оптом, что мы, мол, ленивые и нелюбопытные, что ничего мы уже не знаем из изученных нами ранее общественных наук, ничего не запоминаем и из обыденной жизни. Так вот он и сказал: «Кто за пять секунд отгадает, что за событие празднует мировая общественность ежегодно 25 мая, того я признаю полностью готовым боевым офицером и своим приказом немедленно отпущу домой. Сегодня же. Ну?».

Зал ахнул.

Ангел в погонах дарил три недели свободы!

Но сразу же по рядам прокатился шикарный вздох разочарования. Никто действительно ничего не знал про эту дату. Почти никто….

Своего-то папку ты изучил уже, уверен, что папка-то твой кое-что кумекает в этой жизни…

Пять секунд, тишина, муха жужжит под потолком.

И тут я поднимаю руку.

Господа офицеры остолбеневают. От невозможности, от зависти, от предчувствия возможного скорого обретения долгожданной свободы одним из их сокамерников.

Бросил на меня заинтересованный взгляд и капитан первого ранга.

«Коллега, а вы уверены?».

Тут уж я расправляю плечи и чеканю в замершее пространство.

– Ежегодно, 25 мая, всё прогрессивное человечество нашей планеты отмечает День освобождения Африки!

Седоусый и седовласый командир в восхищении разводит руками, признавая мою победу.

Зал взвывает от восторга!

Мадонна, Леди Гага, Стинг, не считая Элтона Джона, в сумме, никогда не слышали в своей мелкой эстрадной деятельности таких бурных и продолжительных аплодисментов!

Военный преподаватель сдержал своё слово и через день я уже уезжал и Кронштадта домой, к тебе, проштамповав командировочное удостоверение.

На прощанье капраз, не смирив всё-таки любопытства, вроде как между делом поинтересовался, занеся авторучку для подписи, по какой такой причине я знаю тонкие подробности про данную занудную международную дату.

Я ответил ему честно, как всегда, ну, ты же знаешь…

Что, мол, им спрошено про 25 мая, а так как я был рождён 24-го этого же месяца, то с детских лет имел привычку заглядывать в настенный календарик-численник, изучая следующие после моего дня рождения, счастливые для прочего человечества дни. Первой же следующей и была там всегда эта самая освобождённая Африка…

Вот такая вот польза бывает от наших случайных, несистемных знаний.

Ты спишь?

– Почти…

– Это хорошо. Продолжаем сеанс ностальгического гипноза.

Капитан Глеб ничем не мог помочь в эти минуты своему юному сыну: ни лишним теплом, ни сытной пищей, ни окончательным решением; ничем, кроме одного – быть рядом с ним, изо всех сил казаться мальчишке уверенным и сильным.

– … Или вот, раз уж у нас о музыке речь-то зашла. Уверен, ты и не знаешь, что милашку Оззи Осборна по-настоящему с детства Джонни кличут. Это он потом, когда повзрослел, в Оззи трансформировался.

– А почему?

Сашка с любопытством высунул нос из-под скомканного было сонным желанием капюшона куртки.

«Перестарался…».

– А такая у Джонни Осборна любимая книга была в детском саду – «Волшебник страны Оз». Вот он и назвался потом в её память…

– Круто!

«Точно, лишка интереса ты взял, папаня…».

– А вообще, сумма наших жизненных впечатлений – это как блестящий шар из разноцветных стеклышек и осколков зеркал, собранных нами когда-то в жизни. Одни случайные впечатления, события, знания ярче, другие – таинственней, третьи имеют незаметную, на первый взгляд, практическую ценность.

– Или вот ещё….

«Дожимать клиента, доводить его до полной и приятной истомы!».

– Не знаю уж и откуда что взялось, но в моём учебнике алгебры, кажется в девятом классе, на внутренней обложке, я собственноручно сделал грандиозную надпись: «Ошибаться может каждый, но упорствовать в своем заблуждении может только глупец». Помню, как девчонки-одноклассницы замирали от такой взрослой философии, почтительно интересовались все, как одна, авторством справедливых слов. Ну, я, естественно, небрежничал. В зависимости от обстоятельств говорил, что это Еврипид, что Цицерон…

– А помнишь, как ты сам-то снежинки «свежинками» в три года называл?

Глеб помолчал, ожидая ответа.

Не дождавшись, улыбнулся.

Помедлив для верности несколько неподвижных минут, капитан Глеб Никитин чрезвычайно медленно, плавно и аккуратно поднялся с их совместного лежака.

«Холодина-то какая! Но зато комаров нет…».

Глеб удобно устроился на бревне под свет костра.

Он, как и обещал сыну, собирался не спеша распустить на нитки свой почти белоснежный носок.

Утром они с Сашкой обязательно должны будут поймать рыбу. Или птицу. И съесть их. Чтобы жить.

Гордыня

Родители приставали к ней с самого утра.

– Никуда я не пойду, у меня болит голова. Отстаньте.

Особенно старался отец, всё трогал её за плечо, пытался заглядывать в глаза.

– Евушка, скажи мне честно – что с тобой?

Она цедила сквозь зубы:

– Ничего. Просто болит голова.

Наконец-то отец с Софьей уехали.

В гости, к своим ненаглядным Парфёновым.

Она отчётливо видела, как за окном комнаты воздух медленно потемнел, и духота плотных домашних штор вскоре стала совсем невыносимой.

– Ненавижу!

Истерика настигала, перехватывала горло, больно сжимала губы.

Она очень быстро оделась, собралась.

Брезгливо сдерживая взволнованное дыхание, скользнула в отцовский кабинет. Где лежат его ежедневные деньги, она знала давно. Не считая, взяла немного, сунула в карман джинсов.

И, уже убегая, сильно ударила ладошкой по шахматной доске на рабочем столе отца. Все фигурки дружно подпрыгнули, две крайние свалились на пол.

«Ну и пусть…!».

Город был тесен и глуп.

Девчонки в этот вечер её уже совсем не ждали и поэтому очень обрадовались.

– Ой, Ева! Куда ты так пропала-то?! Я и вчера тебя целый набирала, и сегодня, хотела спросить, как ты, пойдёшь на фитнес или нет…

– И я, Евочка, тоже тебе звонила, всё без толку. Ну, ты, подруга, даёшь! Если уж пропадаешь куда, так напрочь!

В кафе спортивного центра было привычно шумно, светло, через двери доносился металлический звон из зала тренажеров и влажный запах бассейна.

– Настроения в эти дни никакого не было. Извините.

И она по очереди поцеловала Юльку, Моль и Гаянку.

– Ты, Ева, как раз приехала, мы тут всё обсуждаем, что нам с её фигурой делать.

Пухленькая, раскрасневшаяся Юлька кивнула на Моль.

– Она же длинная, как жердь, и тощая! Меня аж бесит, что она постоянно по этому поводу стонет, а с собой ничего делать не хочет. Даже жрать, как следует, и то не научилась! Моль, ты мужикам хочешь нравиться?! Признавайся! Хочешь, я это точно знаю! Вот и предпринимай чего-нибудь сама или людей, которые тебе добра желают, слушай.

– Мне Максик сегодня на занятии сказал, что при моей фигуре нужно просто немного подкачать ноги и спину. Для этого, как бы, лучше всего на тренажеры походить, чем аэробикой сейчас заниматься, но только немножко, чтобы в кобылу не превратиться.

– Уже.

– Чего?

– Уже превращаешься, дорогая. Да, да! Со своими дурацкими диетами и советами твоего ненаглядного Максика ты стремительно становишься нормальной, некрасивой, рабочей лошадью.

– Ешь вот. – Юлька двинула по столу тарелку с шоколадным тортиком. – Ешь, кому говорят!

– Ну, как же есть, если мне сладкого-то ни капельки не хочется…

– Тогда мясо начинай дома трескать, курочку вари себе и на обед, и на ужин! Или креветок употребляй. О, я знаю! Салатик попробуй из них делать! Класс получается! Возьми капусту пекинскую, мелко порежь, половинку перчика сладкого покроши, полей всю эту травку оливковым маслицем и тёпленьких очищенных креветочек туда ещё упаковку целую бабахни. Вкуснотища! Жаль, что мне нельзя. Я пробовала – эффект был потрясающий, точно. Тебе должно обязательно помочь.

– Ну, хорошо, я попробую…

– Ева, а ты-то чего молчишь! Скажи хоть ты ей!

Внимание подруг сразу же переключилось на неё.

– Ты сегодня вся бледная такая! Просто ужас! И глаза у тебя какие-то заплаканные, странно… Чего хоть произошло-то, а, Евочка?

– Ничего, не беспокойтесь. Просто немного устала.

– Ну-ну, прекращай тут нам дуться! С женихом своим, небось, всю субботу забавлялась?! А где вы были?! Рассказывай, рассказывай! Не обижайся только – нам про это можно, мы же свои.

– Да, Ева, расскажи чего-нибудь, пожалуйста, про женихов, у тебя ведь их так много. Я тебе прям завидую…

– Х-ха! Кроме своего лысого, официального, она ещё и Кирилла, ну, этого, финансиста из агентства, который весь из себя, аккуратненький такой, за собой водит! Допрыгаешься, подруга, со своей немеряной гордостью-то, разбегутся скоро все мужики-то от тебя!

– Ева, а у вас в фирме мальчик один ещё есть, милый такой?! Он кто?

– Знаю, знаю! Кудрявенький, хорошенький! Как в фильме «Голубая лагуна», ну, про остров где, необитаемый. Он там ещё с девчонкой маленькой остался, потом они через несколько лет выросли. Закачаешься! Твоему бы мальчику ещё глазки синенькие приделать, совсем всё как у артиста было бы.

Она в ответ слабо улыбнулась, вспомнив знакомого человека с такими пронзительными голубыми глазами….

– У нас никого подходящего нет, а у неё аж целых трое! Было бы у меня так, я бы ими вертела.… Ух!

«Теперь уже двое… Вы ещё ничего, ничего, милые мои подружки, не знаете».

– Ева, а почему у тебя волосы такие густые?! Чего ты с ними такого делаешь – всё прут они у тебя и прут! А у нас.… Представляешь! Моль всю жизнь красится, и я тоже – толку никакого. А ты что, в самом деле, ни разу ни красилась?! Кудри у тебя, совсем как у твоего мальчика, ну, у компьютерщика, про которого говорили-то сейчас!

Самая скромная из сидящих за столом девчонок, смугленькая и черноволосая Гаяне, начала собираться.

– Мне пора. Завтра зачет по современной Азии. Нужно готовиться.

– Куда ты?! Успеешь ещё про свой Китай начитаться! Включи вечером телик, там про всех этих казахов в новостях так тебе подробно наговорят, что никаких научных книжек не понадобится!

– Нет, что вы! Мне очень нужно завтра всё сдать!

– Зачем?! Чтобы по-китайски свои яблоки выращивать? Усмешила! Сиди уж. Давай ещё сочку выпьем. Садись, садись.

– Гаяночка, а ты на самом деле в Германии на тракторе сама ездила? Не верю я тебе!

– Да, когда на практике мы в садах работали, яблоки убирали.

Пошевелив пальцами свои длинные, не до конца ещё просохшие волосы, Юлька бойко прокомментировала.

– Да я бы чокнулась, если бы меня заставили, как доярку какую-нибудь, на тракторе по Германии рассекать!

– Неправда, нас не заставляли!

– Гаяночка, ты хоть здесь очки снимай! Папаши-то твоего нет поблизости!

Юлька и Моль дружно захохотали.

– В самом деле! Я в шоке от твоей оправы! А чего ты линзы не носишь, удобней же?

– Папа не разрешает, говорит, что линзы пока ещё вредно для меня выписывать. И ещё говорит, что в университете преподаватели будут лучше ко мне относиться, если я на занятиях буду присутствовать в очках…

– Евочка, может, ты мороженое будешь?

– Да, немножко….

Когда принесли их новый заказ: сок, мороженое и ещё кофе для Моли, внимательная Юлька опять удивилась.

– А чего это у тебя пальцы-то пластырем заклеены? И рука вся дрожит, а? Порезалась где-нибудь?

– Нет. Не говори ерунды. Просто… Багажник открывала, оцарапалась.

– Багажник, говоришь…. За картошкой, что ли, ездила?

Юлька разглядывала своё шоколадное мороженое, но ждала ответа.

Пришлось врать равнодушным голосом.

Вроде удалось…

– Ездила в субботу в сервис, зимнюю резину ставила. Снег ведь так внезапно выпал…

– Ты ездила менять резину?! Сама!? А чего так-то, мужиков нет под боком, что ли?! Водителя бы отцовского заставила, кого другого.

– Выходной был, не беспокоить же людей по пустякам.

– Правильно, Ева! Я тоже хочу на свою нормальную резину поставить, всё никак не успеваю. А ты где меняла, в каком сервисе, на Серебровской?

Она замялась.

– Не помню точно, где-то на окружной дороге, там синие такие ворота, металлические. Показать могу, а так…. Нет, не помню уже.

– Ой, девчонки! Я же ведь совсем позабыла рассказать-то вам! – Юлька решительно отняла из-под рук у Моли её недоеденный торт. – Гарик вчера похвастался, что друг его пригласил весной перегонять какую-то сумасшедшую яхту из Италии! Сама она, ну, яхта-то эта, без парусов, моторная, называется «Принцесса». Сделана в Англии, сто́ит четыреста тысяч!

– А что это за друг такой у твоего Гарика объявился, богатенький?

– А-а, не знаю.… У мужика какой-то завод в Краснодаре, кирпичи он там, что ли, какие-то делает. В общем, не знаю.… Самое главное, знаете, на этой яхте три отдельные каюты! Красное дерево и бархат!

Гаянка поправила очки.

– А туалет там какой? А то мы были в прошлом году у Мезенцева на его катере, так там всё время нужно было ручку дергать, чтобы воду смыть. Ужас просто! Меня, например, это раздражает.… И каюта там всего одна была.

– Но большая же ведь! Она ещё обижается! Всей компанией хорошо так тогда посидели, весело было, купались! Анджеле нашей плохо стало, так она….

– Укачало?

– Это она так всем говорила! Просто никто тогда ещё не знал про её любовь-то страстную с этим рыжим спортсменом, гандболист он или кто там?!

Их учёная подружка покраснела.

– Послушайте, девочки, а у меня в последние дни, когда занимаюсь на беговой дорожке, через некоторое время после начала занятий начинает сводить мышцы икр. Что это такое, как вы думаете?

– Меньше читай этих своих дурацких китайских учебников, а вот творожку больше кушай, там полезный для твоих ног и мозгов кальций есть. И растягивай получше ножки-то перед занятиями, спазмов тогда точно не будет.

– Гаяночка, – высокая Моль перегнулась через столик. – Не слушай ты её такую противную, она тебе тут наговорит! Ты это просто перетренировалась, точно… Мне Максик всегда советует отдыхать, если я много занимаюсь. Он же такой внимательный! Из всей группы он только мне так хорошо советует. А ты-то ведь, дорогая, каждый день на дорожке по целому часу прыгаешь! Нехорошо это. Да и режим на дорожке сделай поменьше.

– Только не перекачайся, а то станешь сильной, как Ева – она ведь у нас, если что, одной левой убьёт любого!

– А вы где будете Новый год справлять?

Мгновенно очнувшись, она вздрогнула от слов «снег» и «ёлка». Передёрнула зябко плечами.

«А там сейчас темный, мертвый лес вокруг….».

– В Тунис можно в начале января мотануться на недельку, погреться, там сейчас жарко!

– На Канарских островах зимой лучше отдыхать…

– Ты в своем уме?! Туда же сутки целые лететь!

– Совсем нет. Когда мы с мамой в прошлом году в Санта-Крус через Париж летели, то всего за восемь, нет, за восемь с половиной часов долетели.

– А мы с Максиком на Сан-Мартине…

– Сравнила – вы же летом там были, в июне!

Но Моль упрямо продолжала.

– На этих Карибских островах не хуже, чем в Амстердаме! Все негры в шапках в этих, дурацких вязаных, в разноцветных ходят и траву курят на каждом углу! Я, вся такая, попросила у одного белого, вроде приличного, затянуться для интереса, потом еле от него отвязалась, Максик с ним разбираться ещё хотел…

– Евусик! Эй! Чего ты всё время задумчивая такая сидишь? Жаль, что ты вчера недоступная была. Говорю же – мы тебе звонили, звонили. Вечеринка классная намечалась. Нас продюсер Гаянкин всех приглашал, там какие-то французы на премьеру в его клуб приезжают.

– Не продюсер, а арт-директор!

– Ладно, пусть будет директор! Не помню, он этой осенью шведов сюда привозил? Нудный такой фильм, три часам почти шёл.

– Зато настоящий пианист в зале играл!

– Не, мне французы лучше. Режиссёр приезжает какой-то настоящий, Жан? Жак? Не помню уже. И мультики будут.

– И кино совсем новое – «Нет секса – нет денег!».

– А, правильно! Продюсер…, нет, этот арт-директор рассказывал нам, что жена главного героя весь фильм там шмотки покупает, в бутиках его состояние тратит. А муж, чтобы добиться от неё нормального, ну, человеческого секса, ворует у неё кредитки и наличку. Ну, после этого они ругаются, потом опять любовь. Да, ещё с ними артист приезжает, ну, который ещё генерала этого, тупого, в «Такси-2» играл! Классно!

Невнятно где-то зажужжал телефон и они все, втроём, как по команде, принялись копаться в своих сумках.

– Это он! Потише, пожалуйста, девочки! – Гаяне отвернулась, прикрывая телефон рукой.

Поглядывая на подружку, занятую разговором, Юлька смахнула полотенцем капельки пота с круглого лица и таинственно наклонилась над столом.

– Знаете, почему у неё телефон такой громадный?

Моль захихикала.

– Почему?!

– Ей это папаша купил. Говорит, что телефон очень функциональный. – Юлька смешно изобразила густой и нудный мужской голос. – И, что с Интернетом удобно работать и тексты набирать хорошо.

– Вот она, – Юлька кивнула в сторону Гаяне, – и таскает с собой везде это чудовище, чтобы с папашей не ссориться, а тот телефон, со стразами, что ей продюсер-то подарил, в шкафу своём прячет от родителей, в белье….

– Этот киношник ей ещё жениться не предлагал?

– Ну, ты придумаешь тоже!

Юлька скептически оглядела пустые тарелки и чашки на столе.

– А вот у Евочки нашей всё по-серьёзному уже! Нет, подруга, действительно! Чего тебе от нас-то скрывать! Давай, колись! Ты платье себе выбрала? А жить вы где с ним будете? Он квартиру тебе покупает? Или отец? А в свадебное путешествие куда закатитесь?

Всё, что копилось в её страшно уставшей душе в эти последние дни, вырвалось, наконец, громким и жутким криком.

– Да отстаньте же вы от меня! Все! Все отстаньте! Никакой свадьбы у меня никогда не будет!

И, упав лицом в смятые ладони, она разрыдалась.

Подруги её умыли, успокоили, ни в какую не хотели даже отпускать одну на машине. Она пробовала всем им улыбаться сжатыми губами, обещала даже, что позвонит каждой, когда приедет домой.

Огни отдыхающего ночного города, тепло в салоне, какая-то музыка…

«Как он только мог!».

В тот вечер, в пятницу, они остались в офисе одни.

Она хотела перед выходными закончить некоторые свои дела, а Вадим долго трепался с кем-то по телефону, пил виски из представительского бара. Предлагал ей. Потом он долго и слюняво её целовал.… Пьяно смеясь, повёл по пустым коридорам.

В кабинете её отца Вадим привычно обнял, словно собираясь танцевать, пару раз даже шагнул с ней из стороны в сторону, потом подтолкнул к большому, обитому зелёным сукном, рабочему столу и, смахнув рукой с него кучу каких-то бумаг, стал, тяжело и хрипло дыша, задирать ей платье…

«Стыдно-то как, стыдно…!».

Даже сейчас было мерзко вспоминать, как это всё получилось….

Вадим потным лбом упирался ей в подбородок, жадно шарил руками между ними, а она в эти секунды с ужасом вспоминала другое.

Тот же самый кабинет.

Тоже вечер.

Она тогда уже ушла, но, вспомнив, что с утра нужно будет ехать к заказчику, вернулась в офис за бумагами.

На этом же столе и так же…

Вадим что-то рычал, стонал и вскидывал иногда вверх блестящую от пота голову.

Она поначалу отпрянула от приоткрытой двери, но потом, глубоко вдохнув, вновь приникла к узкой дверной щёлке. Всё подробно: и он, и женщина…

А в эту пятницу.…

Сначала она его ударила. Сильно, прямо, в лицо. Вадим остолбенел, поднявшись с пола, потом заорал, размахивая перед ней длинными руками. Пытался извиняться. Потом было всё остальное.

«Мерзко, действительно мерзко…».

Когда она после него добралась домой и, рыдая, поставила в гараж машину, то долго ещё не хотела подниматься наверх, тёрла мылом руки, подставляла под струю холодной воды лицо…

«Так ему и надо! Заслужил!».

День второй

ПОНЕДЕЛЬНИК

Разделение верхних и нижних вод, создание небесной тверди

Были часы долгого холода – и за ночь залив встал.

Тусклое зимнее солнце медленно пробиралось над утренним горизонтом.

Ближний лес начинал звенеть пронзительными птичьими голосами, ярко вспыхивали крохотными искрами мохнатые от морозного инея колючие стебли низкого прибрежного шиповника.

Капитан Глеб уверенно шёл по утреннему, уже светлому лесу.

Под ногами шелестел неглубокий снег, и редкие порывы ветра стряхивали пушистые снежные комки с высоких еловых веток ему на плечи.

Одна из просторных полянок подходила для предстоящей операции по всем параметрам.

Глеб остановился заранее с краю, специально, чтобы не оставлять лишних следов, ещё раз пристально оценил так удачно выбранное место.

Устроившись за кустами, он начал с того, что вырезал тонкий, очень длинный прутик, очистил его от лишних, способных помешать дальнейшим точным процедурам, веток и листьев. Воткнул рядом с собой в снег.

Так же расчётливо, предварительно и за долгие ночные часы продуманно капитан Глеб размотал маленький клубок белых ниток, приготовил петлю размером с ладонь и, не выходя на ровный снег полянки, орудуя прутиком как указкой, разостлал петлю по нетронутому снегу.

Оставшийся конец нитки прочно привязал к основанию куста.

Полюбовался.

Одобрительно кивнул головой.

Затем капитан Глеб достал из кармана куртки пригоршню спитых, добела вываренных ягодных семян, которые он ещё с вечера запасливо вытряхнул из их с Сашкой банок-чашек.

Прицелился, одним точным размахом бросил семена на снег, в самый центр петли.

«Такое милое угощение должно понравиться многим местным птичкам…».

Возвращаясь к костру, капитан Глеб Никитин продолжал думать о сыне.

Из-под капюшона на него смотрел усталый неподвижный глаз.

Не вставая и не поворачивая лица от огня, Сашка тихо спросил:

– Па, может зря мы это всё? Может и не надо всё так сложно-то делать? Объясним людям, не поймут они, что ли? Не выдержим же мы здесь, а?

Глеб тоже помедлил, так же негромко отвечая.

– Выдержим. Это первое. Что-то за ночь в нашем раскладе изменилось? Ничего. Это второе. Если есть какие-нибудь существенные соображения – говори, с вниманием тебя выслушаю.

Потом они опять хохотали.

Капитан Глеб приготовил для себя и для сына роскошный утренний кофе.

Желуди прожарились удивительно ровно, на массивных камнях они за несколько часов обсохли, протомились, некоторые рассыпались в коричневый порошок прямо в ладони.

Из кружек пахло удивительно не по-лесному.

– Всю ночь колбаса жарилась! Честное слово – лежу и слышу, как масло на сковородке шкворчит. Прислушался – сухие листья вот на этом дубе шелестят! Первый раз в жизни галлюцинации от голода испытывал!

Сашка рассказывал, размахивая рукой, торопливо отхлёбывая горькую ароматную густоту.

– А ты чего хотел, третий день живём без супа?! Это тебе не мелочь по карманам тырить!

– Небритым, сынок, ты становишься ещё забавнее!

– А сам-то…

Капитан Глеб провел рукой по своему подбородку.

– Действительно.

– И седина у тебя уже на подбородке, вон там, по бокам….

Сашкины руки дрожали. Он заметил это раньше отца, испугался, старался быть плавным в движениях, незаметным своей слабостью, но, всё равно дважды нечаянно понемногу выплеснул питьё себе на колени.

– Это от голода. Не смущайся.

– Просто руки как-то сами по себе дёргаются…

Сашка сделал ещё один большой глоток. Задумчиво нахмурил брови.

– Па, а ты откуда воду для кофе брал?

– Из снега, из-под сосен на холме. А что такое?

– Какой-то химией пахнет…. Ацетоном? Может жёлуди?

Глеб продолжал неторопливо остругивать короткий прутик.

Значительно помолчал, вздохнул с печальной скорбью, но тут же не выдержал и расхохотался.

– Ацетон – это ты точно определил. Но не из кружки им пахнет, а от тебя. И от меня, наверно, тоже. Скверное дыхание пошло от нас, коллега, это наши организмы, лишенные привычной изобильной пищи, начали по собственной инициативе перерабатывать наши же внутренние ресурсы. Движение требует энергии, с этой целью природа разлагает внутри нас пока ещё лишний жир, а в качестве побочного продукта получается немного того, что пахнет ацетоном…

– И долго это будет…?

– Чего?

– Ну, разлагаться-то мы будем?

– Надеюсь, что нет. Ну вот, и готово…

Капитан Глеб Никитин полюбовался на ту самую сосновую веточку, кончик которой в последние минуты разговора он настойчиво продолжал легкими ударами обушка ножа разбивать на прикостровом камне.

Получилась забавная маленькая кисточка.

– Держи предмет личной гигиены.

– Для чего?

– Дурашка. Это же зубная щётка – избавляйся от неприятного запаха изо рта, уважай чувства окружающих тебя медведей.

– А как…?

– Ладно, смотри.

Так же, всё ещё сидя на циновке, Глеб приготовил, взял в одну руку запасную банку с тёплой талой водой. Деревянную зубную щётку он аккуратно макнул в серую пыль пепла с краю костра.

Дальше было совсем как дома.

Капитан Глеб Никитин привычными движениями бодро чистил кисточкой зубы, громко, с удовольствием, прополаскивал рот.

– …Заметь, с запахом свежей хвои! Никаких искусственных ароматизаторов и консервантов! Минздрав рекомендует!

– А мне?

– Приготовленным от всей души подарком ты не воспользовался – поэтому строгай щётку себе сам. Банные принадлежности повесь потом на отдельный сучок, чтобы личную пищевую посуду в дальнейшем не перепутать с гигиенической.

Капитан Глеб Никитин знал, как вовремя сказанные ясные слова, и сделанные простые движения приводят любого человека в нормальное рабочее состояние.

– А я пока ещё нам кофейку приготовлю. Хотя….

Глеб потянулся всем телом.

– Без утренних газет даже самый волшебный кофе – только питательный напиток. Страдаю за идею.

– Слушай….

Сашка постарался изо всех сил честно распахнуть на отца свои искренние глаза.

– Ты же не против, если я покурю? Тошно чего-то всё время, даже слюна не глотается…

– Покурить?

Глеб знал, что, конечно, согласится, но случай упустить не мог.

– Я часто стараюсь упрощать ситуации и слова, это помогает, но сейчас давай попробуем сделать чуть наоборот.

Покурить?

А вот попробуй сказать примерно так: «Отец, ты же не будешь против, если я вставлю себе в рот свернутую в трубочку бумажку, набитую высушенной травой; подожгу её и буду вдыхать в себя вонючий дым этой травы, делая при этом убедительный вид, что это вкусно, красиво или жизненно необходимо!».

Скажи так вслух и поймёшь весь абсурд твоего курения.

Сашка мялся, смущенный, поправляя прутом угольки костра.

Капитан Глеб махнул рукой.

– Ну что ж, вставляй, поджигай и дыши. То есть, кури. Сейчас я не против.

И, громко смеясь, хлопнул сына по плечу.

– Не сердись – эта речь для профилактики. Не могу же я равнодушно проходить мимо случаев нездорового образа жизни, в которых участвует мой сын. Или могу?

– Да ну тебя…

Улыбаясь, Сашка торопливо прикуривал.

– А-а, признаёшь правоту папки! Признаёшь?!

– Отстань, мне уже хорошо!

Лес с каждой минутой морозного светлого утра наполнялся жизнью.

Пробежался уже который раз по вершинам сосен верховой ветер, начинали всё гуще звенеть в прибрежных кустах синицы. Ровно шелестел стеной камыш.

Солнце уходило вправо.

Даже капля крови на порезанном пять минут назад пальце выглядела как украшение.

– Давай-ка, сходи ещё разок, принеси воды в широкую банку. Ты забываешь, что нужно выпаривать как можно больше воды из залива.

– А зачем зря греть пустую воду?

– Потом объясню. Залей воду, потом не спеша прогуляемся на залив, посмотрим, может лёд по-настоящему окреп. Ходить, да и просто двигаться, нам сейчас нужно только с какими-то практическими намерениями, каждый раз хоть с небольшой, но с пользой. Энергию мы должны беречь…

Тонкий снег хрустел под их прочными башмаками.

Действительно, даже небольшой пригорок или подъём из овражка заставляли неприятно туго биться сердце. Ноги поднимались трудно, делали шаги мягко и медленно.

Капитан Глеб укоризненно качнул головой.

«Рановато такие признаки…».

Позвякивая нашейными баночками, они собрали по пути по десятку сухих, почерневших ягод малины, Глеб ковырнул под одной ёлкой грядку брусничных листьев. Вместе оборвали все зелёные веточки-прутики, меж которых попадались и сморщенные, и свежие красно-розовые брусничинки.

Капитан Глеб заставил сына набить карманы шелестящими от старости, случайно не облетевшими в сезон, смородиновыми листьями.

У густых, высоких кустов шиповника они остановились почти на час.

– Плодовитое дерево нам досталось!

– Не дерево, а куст…

– Главное, что плодовитое!

Глеб с усмешкой наблюдал за каждым случаем недовольного, усталого Сашкиного бурчания. Пусть…

А вот оптимистично густая куртина орешника была бесполезно пуста.

Вдвоём они исследовали, нагибали и упрямо обпрыгали все кусты.

– Белки мира с сегодняшнего дня – мои враги! Па, а давай разыщем их дупло, да и ограбим их!

– Тебе сейчас даже средненькую сосну обнять трудно, не то, что карабкаться по ней ввысь. Будь ближе к почве, сосредоточься лучше на земных, на примитивных движениях.

Сашка улыбнулся.

– Хорошо, давай тогда завернём в тот овраг, я в первый день видел там какие-то грибы на дереве. Желтые такие, темноватые…

– Зимние опята, в дуплах они обычно бывают. Это хорошо, но всё-таки лучше нам потерпеть с деликатесами, с голодухи с грибами возможны торопливые ошибки и, как следствие, медленная смерть….

– Тьфу на тебя!

– Не на меня – на неизвестные грибы. Нас спасет вода – и рыба! Небо – и птицы!

– Земля – и мамонты…

– Паникёров – к стенке! Кстати, сын, ты вовремя напомнил мне, что в приличном доме должны быть и мясные закуски. Пошли…

Первое время Сашка старался идти рядом с отцом, быстро вспотел, раздвигая по сторонам от себя жёсткие прутья кустов, устал и, шумно вздыхая, принял решение идти за Глебом, точно вступая в его следы.

– Тише!

Отец жаждал охотничьего триумфа, сын – ни в коем случае не должен был до срока догадаться о ждущем его на полянке сюрпризе.

Никто его там и не ждал.

Разбросанные по взрыхлённому насту рыжевато-серые, с частыми бурыми полосами перья, оборванная белая нитка, стряхнутый с высокого куста тяжёлый снег, крохотные капли крови…

Следы.

– Кто это тут бегал?

Сашка с любопытством выглянул из-за плеча отца.

– Наш обед.

– А вот те, большие отпечатки?

– Конкурирующая фирма…

– Лиса, что ли?

– Похоже…

«Извини, сын, за временное лукавство, но нашего рябчика скушала отнюдь не лисичка…».

– Так. Голодные и доверчивые птицы здесь есть. Это факт. Хитрые и прожорливые твари, которые крадут у нас пищу из-под носа, тоже имеются. Что делать? Как быть? Как не упустить своего жизненно важного шанса?

Рассуждая, капитан Глеб приготовил маленький белый клубок ниток.

– Ты же не прочь применить имеющиеся у нас обширные инженерные знания, да и обмануть соперника?

– Я есть хочу.

– Следовательно, к обману готов?

– Да-а-а!

– Тише ты!

Капитан Глеб с удовольствием, объясняя Сашке технологию, в педагогических целях медленно, повторил утреннюю процедуру по устройству на соседней заснеженной полянке ловчей петли.

Новая конструкция отличалась тем, что Глеб, подпрыгнув, пригнул вниз упругую берёзовую ветку, привязал к ней свободный конец нитки и зацепил приготовленную насторожку за другой, низовой прутик.

– Вот, смотри, невнимательная птичка рыпнется, кустик дёрнется, веточка выпрямится и вознесёт нашу потенциальную пельменину в высь, недоступную для других голодных хищников.

Капитан Глеб тщательно порылся в кармане куртки и высыпал оставшуюся приманку в снег, в круг петли. Встал с колена, выпрямился.

– Всё.

Когда они окончательно вышли из подлеска на береговой простор, Сашка заметно повеселел.

Низкое солнце уже вовсю полировало свежий лёд, отдельные крупные пластины на воде прочно смерзлись в единую поверхность и по рисунку напоминали панцирь гигантской белоснежной черепахи.

– Стой ты, осторожней!

Разбежавшись, Сашка оттолкнулся от песка и скользнул по мгновенно скрипнувшему льду от берега.

– Па! Смотри, у камышей ведро вмёрзло! Пригодится нам в хозяйстве?

– Не суетись, провалишься.

– Не, тут прочно!

Мелко перебирая ногами по блестящей поверхности, Сашка азартно продвинулся ещё с десяток метров от берега, схватился одной рукой за охапку ближнего камыша, другой потянулся за красным пожарным ведром.

Первый лёд прочен только на просторе, замерзая же вокруг травы и прочих водных растений, он ленив и хрупок.

Капитан Глеб Никитин немного опоздал с подобной познавательной лекцией.

С треском и уханьем Сашка завалился набок, в полынью.

Его грандиозные башмаки торчали вверх, как космические зенитные орудия, голова и плечи разом окунулись в неглубокое крошево воды и льда.

– У-ух!

Глеб даже не успел прийти сыну на помощь.

Прижимая к груди банку с собранными ягодами, Сашка стремительно выскочил на берег и, даже не пытаясь никого обвинять в случившейся катастрофе, молча помчался мимо него, за дюны, к дальнему спасительному костру.

Капитан Глеб не спеша двинулся по берегу, хохоча вдогонку.

– Мальчик, твой халат и банное полотенце со слониками висят справа, около зеркала!

На бегу Сашка развернулся, вновь промчался мимо отца, прогрохотал уже совсем без опаски башмаками по знакомому льду, шагнул в мелкую полынью, дотопал по воде до камышей и решительно, с хрустом, выломал вмерзшее ведро.

С ведром в руке и умчался вдаль. Эхом донеслось:

– Чтобы не зря…

Когда Глеб вернулся на базу, красивая туристическая куртка, распяленная на длинных ветках, уже сохла над огнём. Сашка, с собственными варежками на ногах, сидел по-турецки, сушил вручную обувь.

– Кофе или витаминные напитки?

Из банок ветерком относило в сторону слабый пар.

– Штаны не промокли?

– Нет, только куртка. За ворот тоже немного воды попало, свитер высох уже.

– Мокрая одежда зимой – это всегда скверно. Сейчас бы нам водочки литровочку поиметь…

– С рыжиками, да в баньку потом…

– Тебе пить нельзя.

– Почему это? А если в целях профилактики?

В очередной раз Сашка заботливо расправил тяжелую куртку над огнём.

– Твой голос в телефоне даже после одной бутылки пива становится смешным. Извини.

– Тогда не буду.

– Тогда не будь. Но литровочка сейчас для растирки нам явно не помешала бы! Пойду-ка я ещё за дровами прогуляюсь…

– Зачем?! Вон ведь какую кучу мы уже наломали!

– Пока могучих сил ещё в избытке – нужно напрягаться. Потом будет труднее.

– А давай, пока я тут всё равно без дела сижу, лук сделаю! Помнишь ту утку в камышах – завтра пошли бы охотиться?!

– Не ерунди.

Сашка упрямо и азартно настаивал, размахивая руками.

– Посмотришь! Сам же учил, как правильно оружие делать!

– Посмотрю обязательно. Не сомневаюсь, что лук ты сделаешь боевой. А потом по моей просьбе ты попробуешь попасть вот в эту сосну с десяти шагов. Смутился? В беззащитное неподвижное дерево ты дрожащими руками не попадёшь ни разу, уверен…. Ну, а надо-то в утку, или – в прыгающую синицу. Шагов с тридцати, пятидесяти…

Упрямство обычно признак глупости, болезни или усталости.

Сашка явно устал.

– Ладно, сохни. Потом научу, как охотничьи наконечники для стрел из пивных банок делать. И ещё…

Оставшись в свитере, капитан Глеб заботливо накинул свою куртку на сына.

– Или лучше поспи.

Он уже сделал несколько шагов от костра, оглянулся.

– Па, как ты думаешь, Вадима уже ищут? А если они сегодня сюда приедут? Прямо сейчас?

Внимательно, с уверенным спокойствием Глеб посмотрел сыну прямо в глаза.

– Будь реалистом – тогда мы имеем очень большие неприятности.

Не спеша, демонстративно лениво капитан Глеб Никитин отошёл от костра.

За первыми же частыми осинками он свернул в сторону и побежал.

За двадцать минут он проверил все заснеженные тропинки, которые вели от пустынной дороги к мёртвому обрыву.

Пусто. Снег. Свежих следов нет.

Сорока, пятясь, пыталась втянуть в густоту ёлки длинную соломинку.

«Для своего гнезда. Как и мы».

Сосны, закончившие свою жизнь на песчаных обрывах, несомненно, облегчают жизнь многим путешественникам, радуя их изобилием сухих веток.

Капитан Глеб неторопливо ломал и складывал в стороне короткие дрова.

Взвалил на плечо огромную охапку, присел, подобрал в ладонь ещё пару особо симпатичных ему толстых сучьев и потопал домой.

К сожалению, настроение Глеба было слишком хорошим.

«Ни ложбиночки пологой, ни тропиночки убогой…».

Его сын не кричал, не нервничал, не ругался.

Улыбаясь чумазым лицом в тёплое солнечное пространство, Сашка мирно спал.

А его роскошная, совершенно высохшая куртка валялась в костре.

В огне.

Ближний дым, поднимающийся ввысь от сгоревшей одежды, был противен и вонюч.

Капитан Глеб Никитин успел вовремя и спас куртку сына.

Почти всю.

Левый рукав сгорел дотла.

Глеб сильно ожёг ладонь жижей расплавленной синтетики, торопливо стараясь запихнуть тлеющий край одежды в снег.

Человечество вовремя и совсем не зря создало себе культ ножа.

Уютно устроившись на своём краю циновки, капитан Глеб с неторопливым тщанием орудовал своим «Отшельником». Как шилом протыкал ножом края курточной раны, ловко отрезал лишние концы оранжевых ниток-веревочек.

Через полчаса разлохмаченный аварией остаток рукава был аккуратно подшит: и верхний слой ткани, и синтепон были плотно обмётаны в единый прочный валик.

Сашка проснулся не скоро, но таким же, как и засыпал: счастливым и голодным.

– Кофейку, сын?

Потом пришло время им поспорить.

– Бери мою куртку. Мне удобней будет передвигаться в твоей, в инвалидской…

– Нет, не беспокойся.

– Ладно, не разводи соплей. Я лучше тебя приспособлен к холоду, а ты, кроме всего прочего, ещё и промок. Так что бери мою куртку и не благородствуй.

– Не возьму.

Не глядя в глаза отцу Сашка упрямо строгал в банку смородиновые прутики.

«Дети могут удивлять – к этому нужно быть постоянно готовым».

– Точно?

– Точно.

– А аргументы?

– Сам проспал, сам неправильно укрепил на палках куртку, сам покалечил одежду – вот мне и отвечать…

Отблески кострового огня, смешавшись с низкими солнечными лучами, метались по их лицам.

Пытаясь делать это незаметно, Сашка старательно поворачивался к жаркому костру оборванным плечом.

Разложив сушиться на горячих камнях очередную порцию скользких холодных желудей, капитан Глеб Никитин протянул сыну банку с ягодным отваром.

– …Многим хорошим, но менее организованным людям пристрастие к деталям кажется занудством. А на самом деле почти всегда помогает избегать неприятностей и трагедий. Иногда спасает от разочарований.

В раннем детстве я хотел иметь не собаку, как все мальчишки, а медвежонка-коалу. Очень хотел.

Но затем многочисленные энциклопедии и научно-популярные книжки ясно дали понять, что заполучить забавного австралийского зверька в личное домашнее пользование мне, с моим-то упрямством, вполне возможно, хоть и сопряжено это будет с большими трудностями, а вот листья эвкалиптового дерева в той среднерусской местности, где я в то время предавался мечтаниям, оказались в страшном дефиците.

Когда я уточнил, что коалы питаются исключительно листьями эвкалипта, то быстро прекратил свои вожделения.

Вот так, благодаря вниманию к деталям, были спасены и младая психика и, как минимум, один экземпляр диковинного животного.

– Ну, да… Конечно.

– А ещё меня в детстве очень интересовал принцип поворота подсолнуха к солнцу. В учебниках и школьных книжках этим явлением восхищались, но никто подробно не упоминал, как и почему это происходит.

– Сейчас-то ты знаешь почему?

– С возрастом разобрался.

– А о чём ещё не знаешь?

– Про смену календарных дат в России…

– Всего-то?!

Капитан Глеб понимал, что пришла пора свёртывать тему собственной бытовой беспомощности, но не очень резко, чтобы не насторожить испытуемого.

– Ещё меня смущает моя некоторая неграмотность в вопросах холодного оружия. До сих пор не могу запомнить основные различия шпаги, рапиры и сабли. Сколько, у какого клинка граней, размеры и устройство гарды.

Потом отец с сыном долго молчали.

Их костёр был прочен, кроме него в их жизни не могло быть сейчас ничего другого, не получалось пока сделать им и многого из необходимого.

Только круг огня, и ещё больший круг вытоптанного за эти дни мягкого песка.

Солнце, обнадёжив с утра, пропало.

В высоких прибрежных соснах шумел мрачный верховой ветер. Судя по чёрным пятнам надвигавшихся рваных туч, к ночи собирался снег.

Птицы давно замолкли.

Лёд предал людей слабостью, и теперь им нужно было дожидаться мороза.

Капитан Глеб Никитин усмехнулся, пнул обратно в огонь самовольно выкатившийся оттуда уголёк, весело дёрнул козырёк своей кепки.

– Ты чего?

Сын смотрел на него сонными, слабыми глазами.

– Случайно вспомнил…. Куртка твоя напомнила мне одну давнюю историю.

– Рассказывай.

– Это и делаю. Слушай.

– Как ни странно, но раньше, без коммерческих хозяев, без разных там менеджеров и компьютерных технологий, порядка на флоте было больше.

Для целесообразности океанического рыболовного промысла начальство придумало подмены – это когда судно, отработавшее где-нибудь шестимесячный рейс в Центральной Атлантике или, для примера, в Перу, не гнали каждый раз долгим пустым путём в родную страну, а оставляли на короткое время в чужом порту. Экипаж улетал домой, примерно через месяц на судно возвращались новые люди, а в этом промежутке делами на пароходе занималась специальная подменная команда, тоже наши ребята, только не промысловики, а ремонтники.

Такое бывало очень часто и повсеместно.

Ну, так вот, однажды…

В такой вот подменке, в порту Лас-Пальмас, что на Канарских островах, от случайной электросварочной искры сгорел наш малый рыболовный траулер. Без жертв, не утонул, но на длительное время стал непригодным для эксплуатации.

Мой сейнер в то время тоже стоял у причала в Лас-Пальмасе.

Экипаж погорельцев отправляли на самолёте в Союз, ребята перебирались через наш борт на катер, чтобы на нём добраться до берега, а там – в аэропорт. Нашлись общие знакомые. Разговорились. В том числе и о пожаре. Выяснили, что выгорели почти все жилые помещения, испорчены документы, личные вещи.

Одеты парни были кто в чём.

Их радист, молоденький паренёк, залатал прожжённую на спине, новую, в этом же рейсе купленную за валюту джинсовую куртку, куском синего рабочего комбинезона, чёрными сетевыми нитками, да так, чтобы угадать почти под цвет; на обгорелый бок своего рыжего кожаного чемодана механик приладил аккуратно выпиленную фанерку.…

Мы-то, естественно, поделились с бедолагами кто, чем может, брюками, рубашками, другим подручным барахлом. Только вот на матроса-камбузника, на здоровенного бобруйского дядьку, не нашлось ни у кого из наших ничего подходящего, поэтому и экипировали его всем миром со смехом, да с подколками.

Получился этот богатырь одетым в черные сатиновые рабочие штаны, на голое обширное пузо он натянул казенную майку, ну, представляешь, такую голубенькую, с лямочками, из набора стандартного нижнего белья; ещё кепочку шлёпнул на лысую макушку, летнюю, с пластмассовым козырьком и надписью сбоку – «Паланга».

В руках этот добродушный моряк загранзаплыва смущённо теребил самодельную авоську из капроновых ниток, а в ней болталась буханка черного хлеба, выпрошенная на всякий случай у коллег.

Лететь этим чудакам предстояло на роскошном испанском «Боинге», через Париж.…

Вот.

Капитан Глеб замолчал, выжидая для приличия и создания необходимого бодрого эффекта паузу.

– Ну и что?

Сашка по-прежнему смотрел на него тяжело и тускло.

– К чему ты эту историю…

– К тебе. Ты сейчас со своей прожжённой курткой очень мне того радиста молодого напоминаешь.

– Только и всего?

Сашка с шумом перевернулся на спину, уставившись в высокие, пока ещё различимые над костром, сосновые ветки.

– Па, ты не очень старайся меня развлекать, я же всё понимаю…. Ты вот свои старые истории рассказываешь, а я про нас постоянно думаю….

Снова шумнув комбинезоном по камышовой циновке Сашка присел, посмотрел на отца.

– Если наша схема не сработает, то ведь очень многое изменится, да? И в твоей жизни, и в моей…. Тебе уже не будет так легко и свободно, а я, меня.… Со мной… Мне трудно, наверно, будет, уже общаться с Евой…. Как ей всё это объяснять, даже если и по закону всё неправильно получится? Ну? Как?!

– Захочет – поймёт.

– А если не захочет?

– Тогда – позабудь. Если речь идёт о судьбе, а близкий тебе человек всего лишь чего-то не хочет…. Забывай. Мгновенно. Вырывай из сердца. Выбрасывай. Так легче – разделяет не пропасть, а разница уровней.

Не замечая себя, взволнованный внезапно возникшей темой разговора, капитан Глеб Никитин твёрдо стоял у огня и жёстко отвечал сыну.

Тот тоже вскинулся на него взглядом.

– Ты всегда так поступаешь?

– Да.

– И с мамой?

– Да….

– Но ведь вам обоим, наверно, тогда было плохо?

«Плохо…. Что он об этом знает….».

– Я не говорил ей, что хочу быть один, я только сказал, чтобы меня оставили в покое.

– А когда ты её в последний раз видел?

– Года два назад. А что?

– И не подошёл, не поговорили ни о чём?

– О чём?

– А другие?

– Что – «другие»?

– Кто-то же у тебя ещё после…, после всего этого, был? Ну, так, чтобы серьезно?

Отец отметил редкую, среди туч, звезду. Посмотрел в глаза сыну. Улыбнулся.

– Как-то я подарил одной чудесной женщине глобус звёздного неба, но она так и не научилась им пользоваться….

Вокруг костра стемнело уже по-настоящему, но многое в их жизни начинало становиться всё более ясным.

Капитан Глеб Никитин долго ждал такого разговора с сыном, почти все ответы у него были готовы уже давно. Странно только, что свои домашние дела они вдруг взялись обсуждать в такой обстановке, при таких тревожных обстоятельствах….

Но говорить было необходимо.

Глеб присел, обнял Сашку.

– Я привык трудными темами под кофе заниматься. Ты как, не против?

– С тобой – хоть керосин.

Трещали в ровном, привычном огне новые ветки.

Дрова они подкидывали по очереди, без лишних слов вставая к изобильным запасам.

– Когда-нибудь я приглашу тебя в мое логово….

– А где ты постоянно живёшь?

– На берегу этого же моря, километров триста отсюда. У меня там есть свой Дом, рядом с ним – старый парк, покажу обязательно.

– И ты там всегда один?

– Жду, пока ты вырастешь.

– Нет, я не про это…

– В этом отношении я старомоден, как ботфорт на палубе ракетоносца.

– Сам формулировку придумал?

– Нет. Поэт Поженян. Мы в чём-то похожи. А если тебя, уважаемый сын, в данный момент волнуют больше всего отношения мужчины и женщины, и твои личные перспективы в этом плане, то…., цитирую: «Потребности души рождают дружбу, потребность ума – уважение, потребности тела – желание. Все три вместе рождают любовь».

– Тоже этот поэт?

– Нет, журнал «Работница», рубрика для незамужних.

– Мы тогда с мамой купили в Дании, на острове Борнхольм, два стеклянных кольца. Приобрели их во время экскурсии на местную стеклодувную фабрику, спрятали в расселину прибрежной скалы – думали, что скоро вернёмся….

– У тебя по всему миру есть знакомые места.

– Почти…

– Может быть, я когда-нибудь тебя пойму.

«Слишком торопливо, малыш, слишком удобно….».

– Меня никогда никто не спрашивал, и я стал задавать себе вопросы.

– А почему ты так часто в разговорах упоминаешь кладбища, могилы маленьких девочек?

– У тебя ведь была сестра. Просто она не успела родиться…

– И вообще, если бы это касалось бы меня… Если бы кто при мне такое сказал о Еве.… Убил бы на месте.

– Я тоже…

Капитан Глеб усмехнулся, услышав долгожданный ответ.

Желая сохранить с таким трудом восстановленный жизненный тонус сына, Глеб заставил Сашку аккуратно перестелить их лежбище, подкинуть вниз, под циновки, нарезанного, приготовленного с утра камыша и все остатки мелкого хвойного мусора.

– Всё мягче спать будет. А я за водой на залив…

Уверенность в том, что хорошая колыбельная иногда может заменить вечерний бифштекс, была для отца с сыном весьма малокалорийным решением, но…

– …Мальчишки каким-то образом разведали, что в порту стоит старое, списанное судно, которое завтра на буксире потащат в Ригу.

Это был шанс!

Через дырку в дальнем заборе они проникли в порт, пробрались к причалу.

«Жертва» стояла третьими корпусом, вплотную к двум другим, живым пока ещё, действующим траулерам. Выклянчили у вахтенного первого борта разрешение посмотреть старый корабль, мол, никогда не были, не видели, интересно.…

Получилось.

Погуляли по пустому пароходу, полазали по трюмам, посмотрели; демонстративно, в расчёте на внимание доброго вахтенного, вышли на причал, поблагодарили и, выждав, пока дядька уберется с палубы в каюту спать, снова пробрались по швартовым, по ютам, на старое судно.

Шмыгнули вглубь, в железные внутренности.

Ждали долго, смеялись, выдумывали, вспоминали разные истории. Заскучали, стали по очереди играть в маленькие карманные шахматы. Внезапно загрохотали по ободранной палубе, по трапам кованые сапоги.

Матросы закрепили буксирный трос и ушли.

Солнечный лучик поник через дырку в проржавевшем борту, у подволока, пробежал по трюму.

«Поехали!»

Цель-то ставили такую: прокатиться чуть-чуть вдоль берега, выскочить на палубу, крикнуть на буксир: «Мы здесь!» и всё….

Объяснить, что гуляли, что заблудились, испугались чужих людей и всё такое, прочее.

Берег окончательно скрылся из виду только к вечеру.

«Ну, пора!».

На палубе принялись орать, махать руками.… Впустую.

В сумерках на деловито пыхтящем впереди буксире их стараний никто не замечал. Мальчишки испугались.

На трюм был наварен квадратный лист толстого железа, уголки, отрезанные сваркой, валялись рядом. Вот этими-то кусками и замолотили в шесть рук по гулкой крышке трюма, продолжали при этом истошно орать.

На буксире вскоре заходили вокруг рубки люди, светанули к ним маленьким ручным прожектором, что-то проговорили в мегафон. Но не остановились.

Стемнело. Холодная палуба покрылась росой. Стало действительно страшно…

Принялись искать ночлег. Аккумуляторы временных ходовых огней были укрыты ветошью и рваным брезентом. Мальчишки стащили всё тряпьё в одну кучу, зарылись общим клубком, для теплоты, в уголке палубы. Всё равно бил озноб: перепугались, да и вместо привычных домашних простыней оказались стальные корабельные листы. Ещё раз обшарили все закоулки старого парохода. Нашли в машинном отделении замызганную деревянную решетку. Улеглись на ней, стало теплее.

Наступило утро, взошло солнце, но почему-то не с той стороны.

Впереди по-прежнему пыхтел буксир.

Молчали, тоскливо выглядывали из тряпок, смотрели по сторонам.

Что-то стукнулось о борт, потом снова раздался гулкий удар.

Из причалившего военного катера к ним на палубу выскочили пограничники с автоматами наизготовку, офицеры с пистолетами.

Пришлось немного заплакать и поднять руки вверх.

Когда руководство разобралось с родителями, те, в свою очередь, рассказали им, мальчишкам, подробности. Оказывается, с буксира передали на берег по радио, что на буксируемом судне находятся посторонние лица, а услышав их гулкие удары металлом по трюму, тревожно добавили, что эти «лица» возможно вооружены, потом буксир плавно, очень незаметно развернулся…

Особо сильных репрессий по итогам не последовало, ни дома, ни в школе, но краем уха, среди разговоров взрослых, кто-то из мальчишек всё-таки уловил, что старое судно вроде бы тогда тащили не в Ригу, а в район артиллерийских стрельб боевого военно-морского флота. В качестве мишени…

Бывший капитан и, в настоящее время, заботливый отец Глеб Никитин опять выжидательно замолчал, ожидая реакции своей аудитории.

– И ты там был?

– Что же меня выдало?

– Восторг, с которым ты всё это рассказывал.

– Опять ты прав, малыш. В педагогическом подтексте – история про выбор каждого человека. Я через несколько лет после того случая стал моряком, остальных, насколько я знаю, до сих пор тошнит от вида воды за кормой.

– А почему ты бросил море?

– Хотел быть рядом с тобой с самых первых твоих дней.

К окончательной темноте установилась отличная видимость.

Через залив дрожали на нижней кромке невидимого неба слабые огни далёкого города.

«Легко узнавать в иллюминатор самолёта ночной Лондон. Освещённая хаосом своих всегда неожиданных улиц Москва с высоты не такая, она – далёкая….».

Вместе вышли на берег.

– Смотри, как прояснилось небо, завтра обязательно будет солнце!

– Если доживем…

– К чертям «если»! Кто первый просыпается – тот готовит яичницу с салом!

И уже потом, у костра, ими были сказаны друг другу последние, усталые слова перед сном.

– А в этом лесу хищники есть?

– О чём это ты?

– Ну, волки какие-нибудь…, медведи?

– Самые страшные сегодня здесь – это мы с тобой. Голодные, и с ножами.

Уныние

Только на третьем, кажется, городском перекрёстке он обратил внимание на то, что они оба молчат. Почему так?

Обычно по дороге на работу они всегда успевали перекинуться в машине парочкой лёгких фраз, замечаниями о погоде, о футболе. Ну, ладно, это у него сейчас собственных трудных мыслей хватает, а с водителем-то что?

Он глянул в зеркало.

Анатолий, серый лицом, сгорбленный как-то непривычно, напряжённый…. Глазами старается показывать, что всё его внимание на дороге, даже не усмехнётся в ответ на его вопросительный взгляд.

– Толик, ты чего молчишь? Не захворал, случаем, за выходные? Мальчишки-то твои как?

– Нормально, Ефим Маркович. Каникулы у них сегодня.

– А чего тогда сам смурной такой?

– Настроения нет чего-то…

– Ясно.

Темнота зимнего рабочего утра тоже была неприятной, тоскливой. В свете многочисленных нечистых фар, под жёлтыми городскими фонарями всё вокруг казалось грязным и уродливым: серые машины, чёрные унылые пешеходы, холодные здания….

Он проводил рассеянным взглядом случайную, перелетевшую канал, бело-ярко сверкнувшую в мутном рассвете чайку. Птица долго и прямо планировала над пятиэтажными домами набережной, затем внезапно, попав в высокий дым школьной кочегарки, смятенно захлопала крыльями, резко и беспорядочно стала падать в оставшуюся позади их машины темноту.

«…Ведь всё у него было, всё! Я же старался, всё для него делал! А он…. За моей же спиной и такого натворил! То, как он с бабами-то себя вёл всё это время, вроде как понять можно – молодой, упёртый. Хотя…. Грязищи вокруг себя он этим своим скотством чересчур много устроил, людям гадостей понаделал».

Он поморщился.

«Ладно, бабы…. Они посторонние. Но как он мог решиться о наше семейное дело свои поганые ноги вытирать?!».

Так же молча, не сказав водителю ни слова, он вышел из машины, оглянулся на него рассеянно, словно что-то припоминая, но потом слабо махнул рукой и пошёл к подъезду.

Анатолий дёрнулся из-за руля, забежал навстречу.

– Ефим Маркович, поедем сейчас куда?

В приёмной навстречу ему вскочила секретарша.

– Доброе утро, Ефим Маркович! Вот почта, за выходные накопилось-то сколько! Чайку вам сделать?

– Потом, попозже.

Он не успел ещё снять увесистое пальто, как девушка снова приоткрыла дверь.

– Ефим Маркович, а Вадим сегодня будет в офисе? Ему звонили из мэрии, нужно подъехать насчёт согласований по установке….

– Не знаю.

– Ага, поняла!

– Ну и прекрасно…

По привычке он подошёл к зеркалу, достал расчёску, поправил галстук.

«Ну что?! Каково это – глаза в глаза?».

Тонкие губы вроде стали ещё острей, незаметней.

«Какие же глупые бывают люди! Или это я стал уже таким раздражительным?».

В дверь осторожно постучали.

– Ефим Маркович, ну так как? Поедем?

– Чего ты всё суетишься?! Заладил, тоже мне, – поедем, не поедем…

Анатолий виновато пожал плечами.

– Так беспокоюсь же…

– Беспокоиться должен я, а ты просто дисциплинированно выполняй свою работу. И мне не мешай работать!

– Понял.

– Понял он.… Через десять минут будь готов, едем в администрацию.

Дверь кабинета за водителем тихо закрылась.

К половине одиннадцатого в городе стало немного приятней.

Из машины он много звонил, громко разговаривал, иногда даже шутил.

Позвонили и ему.

Знакомый майор говорил так путано, словно сам был виноват в произошедшем.

– Что? Где?! А кто там? Ладно, как освобожусь сейчас из администрации, приеду…. Долго ты там будешь оформлять-то? Ну, хорошо, хорошо, занимайся…

Он не сдержался и грубо выругался.

Помолчав, Анатолий обернулся.

– Что-нибудь серьёзное, Ефим Маркович?

– Полиция нашла «Мерседес» Вадима. В заводском посёлке, разбитый полностью. В столбе торчит, на повороте с трассы.

– А… А сам-то он как…?

– Машина пустая; говорят, что на левой стойке и на руле очень много крови.

Он с силой ударил кулаком по подлокотнику на дверце.

Так же резко, почти одновременно, Анатолий притормозил у тротуара, обернулся.

– Не беспокойтесь вы особо-то, Ефим Маркович! Всякое бывает. Может, Вадим в шоке из машины выскочил, может он в больнице сейчас где; довезти мог его кто-нибудь из очевидцев. Обзванивать нужно! Разрешите, пока вы сейчас по делам пойдёте, я быстро мотанусь к нам в офис, чтобы девчонки всех на ноги подняли, чтобы искали его по больницам! Ладно?

Глядя на суету водителя, он размышлял. Ответил холодно:

– Не надо ничего. Это не его кровь.

– Как?! А чья же тогда? Откуда вы знаете?!

Анатолий опустил широко расставленные руки…

Чая он попил у мэра.

До заседания архитектурной комиссии оставалось ещё немного времени и они, подшучивая, по старой дружбе, друг над дружкой, присели за маленький столик.

– Ефим, послушай, ты бы освободил на недельку какой свой рекламный щит, ну, из тех, которые у тебя по дороге в аэропорт стоят, а? Или лучше два, сможешь? Министр к нам приезжает – давай уж, помогай мне. Хочу, чтобы он внимание обратил, чтобы крупно так было, по сторонам шоссе, социальные итоги года разместить или призыв партийный какой-нибудь, например, забабахать. А, как ты считаешь?

– Готовь текст призыва, всё устрою. Когда твой начальник планирует появиться?

– В конце следующей недели, четверг, пятница.

– Сделаем.

– Лады!

Мэр взглянул на часы, поднялся из-за стола.

– Ты какой-то скучный, Ефим. Давай, что ли, соберёмся, пивка в выходные попьём в баньке? Подъезжай, там наши будут. Панкрат с гитарой обещал. Ну, как?

– Уговорил.

По одному стали подходить члены комиссии.

Кивнул ему знакомо через стол и улыбнулся заскочивший в кабинет последним главный архитектор города.

Обсуждали вопросы для вынесения на градостроительный совет. Мэр обещал ему, что соберёт совет сразу же после Нового года, числа двадцатого. Он хотел решить вопрос по установке щитов на новой трассе к оптовому рынку, которую областные дорожники сдали ещё в ноябре.

«Готовь документы. До марта успеем утвердить».

Докладывал какой-то малознакомый клерк.

«…Раньше надо было мне с Вадимом-то решать, не доводить до такого. Жаль, что он так ничего и не понял. Ведь с самого детства всё было для него: и от рейсов выгодных в моря я никогда не отказывался, и деньги в семье всегда были хорошие, одежда заграничная, питание; да и образование у него вроде как получилось. Вот виделись, действительно, редко. Разговаривали тоже с ним мало….».

– Ефим Маркович!

– Что? А? Извините, задумался.… По дате? Двадцать первого? Да, да, нормально, обязательно, конечно! Успеем! Я распоряжусь, чтобы мои подготовили предложения.

После совещания, на выходе, в дверях, его дёрнул за рукав главный архитектор.

– Пошли, покурим.

У окна они остались одни.

– Ты в курсе, что твой сынок вытворяет?

Он вздрогнул, ожидая чего угодно, но не разговора про собственного сына.

– Вадим?

– А у тебя, что, ещё какой-то наследник имеется?

– Ладно, не до смеха. Чего он там?

Лысоватый и бледный привычным чиновничьим лицом, человек оглянулся по сторонам.

– Ходят слухи, что он пообещал свою долю в твоём бизнесе заводским ребятам продать…

– Слухи или у тебя действительно имеется серьёзная информация?

– Серьёзней не бывает. Так ты знал или нет?

Он ничего не стал отвечать и вместо этого глубоко, с жадностью, затянулся сигаретой.

Раздражение жгло и давило по всей груди.

«И здесь уже об этих его фокусах пронюхали! Нет, всё-таки я вовремя это сделал…

Я столько вложил в бизнес, а он! И из-за такой глупой твари на старость лет оставаться нищим?! Хотел пинком под зад мне, отцу!!! Свадьбу его ещё устраивал, на перспективу старался…».

Когда кто-то из знакомых людей в разговоре, преимущественно на деловые темы, говорил ему, что Вадим не похож на него, ну, в смысле, что хватка не та, не так, мол, его сын пунктуален и честен, он всегда старался побыстрее перевести разговор на другое.

«Не похож… Вам-то какое до этого дело?!».

И матушка первое время после рождения первенца пыталась тактично подсказывать ему, что никак не может быть Вадим похожим на него, ни лицом, ни характером. На рейсы его длинные, многомесячные, намекала, на весёлость и на красоту его первой жены…

«Любыми способами не допущу продажи посторонним!».

Докуривая уже в одиночестве у коридорной урны, он успокаивал себя и настраивался на то, что самое главное для него сейчас – оградить от всех излишних и преждевременных слухов Николая.

«Партнёр-то он партнёр, да, конечно.… Но знать о том, как Вадим обходился с этой…, нет, Николаю это совершенно не нужно!».

Прохожие текли мимо служебной автомобильной стоянки мэрии постоянным тёмным потоком.

В любой другой день, в таком же привычном ожидании старика, Анатолий достал бы авторучку, кроссворд и принялся бы его методично, со вкусом, разгадывать.

Сегодня всё было не так. Он часто шевелился, не отрывая невнимательного взгляда от ветрового стекла, нервно барабанил пальцами по рулю, трогал руками влажный лоб.

Первый густой озноб уже прошёл, уступая место бешеной радости.

«Получилось! У меня получилось! Я сделал это…».

Конечно, старик много старался для него, помог тогда и с квартирой, и с работой. Он по-своему, молчаливо, всегда уважал старика, но сдержаться не мог.

«Классно, всё-таки получилось! Только вот какое-то брезгливое лицо у него, догадывается, что ли, о чём? Да нет, вроде, и голос такой же, как всегда, только молчит как-то странно старик сегодня…».

Анатолий не выдержал, пошарил рукой в кармане на водительской дверце.

«Ну что, дружок…».

Небольшой нож с красной пластмассовой рукояткой весело блеснул в аккуратно сложенном куске ветоши.

«Почему это – „не его кровь“?! Как же так? С подрезанными тормозами, да на такой скорости…. Тут просто выжить совсем никак, не то, чтобы куда-то ещё убежать! Шутишь, старик, всё я сделал как надо, а твой парень всегда гонял на своём „Мерседесе“ по-дурному.… Но ведь эта сволочь и тебе жизнь по-настоящему портила».

– Ефим Маркович, а вы никому не разрешали ваш джип в выходные брать?

– А в чём дело?

– Да так, пустяки.… С утра показалось мне, что ли. В пятницу-то я, вроде, не так его в гараже ставил, плотнее к дальней стене, а сегодня.… Значит, показалось.

Иногда он по нескольку дней подряд проводил у матушки.

Та радовалась таким счастливым наездам, молилась даже тайком, чтобы его Валентина подольше и почаще бывала в своих командировках.

Привычно и спокойно – то, что ему сейчас было нужно.

– Ты руки помыл?

И не очень горячий картофельный суп, и абажур, тот ещё, из детства, и даже радио, потихоньку бормочущее в углу гостиной…

Матушка привычно ухаживала за ним, он изредка отшучивался, поддерживая разговор.

– Вадим же у вас такой ветреный! Кстати, а где он? Почему ты не с ним, ведь я же его тоже приглашала ко мне на ужин?! Вы с ним такие разные… Отцовские знания и характер закладываются в ребёнке ещё в дошкольном возрасте, а ты это время общения тогда так безрассудно упустил… Валентина, надеюсь, будет вместе с нами на Новый год?

– Да, она завтра из Женевы вылетает; заглянет на один день на выставку в Москву, а потом уже – домой.

Он что-то ещё ответил матушке, кажется про рост квартплаты…

Он был брезглив, и похождения Вадима его оскорбляли. Несколько раз он пытался по-серьёзному говорить на эту тему с сыном, но тот только ухмылялся. Вадиму как-то ловко удавалось не доводить свои дела до больших скандалов, но трагедии всё-таки происходили….

– Да, да… Рис? Буду, только немного, мам, и без соуса, пожалуйста…

Никто ему не говорил, но он знал абсолютно точно, что жена Анатолия решилась на самоубийство из-за Вадима. Хороший, всё-таки, у него водитель, спокойный парень, рассудительный. И хорошо, что он так ничего и никогда не узнает о своей жене и о Вадиме.

«И почему Вадиму нравилось гадить именно вокруг себя? Ещё и эта…».

Опять жжёт.

Он украдкой, вытерев пальцы салфеткой, помассировал под рубашкой грудь.

«Зря ты, капитан, не взял с собой в лес моего Вадима, напрасно…. Пожалеешь, ведь, капитан, ох как ещё пожалеешь!».

Та просьба была обоюдной. Вадим хотел на несколько дней позабыть про многие свои проблемы, да и ему самому нужно было выиграть время, удалить сына от тех, других, опасных людей, предпринять чего-нибудь в его отсутствие.

«Суетятся молодые. Без опыта, по-глупому. Наш финансовый Кирюша тоже что-то с москвичами любезничает…».

– Ефим! Ты ужасно невнимателен, – матушка в третий раз переспрашивала его про добавку. – И вдобавок рассеян сегодня. В твоем возрасте уже необходимо заботиться о здоровье. Пожилые мужчины обязательно должны с осени носить тёплое белье. Кстати, ты в этом чудовищному снегу не промочил себе ноги? Шарф я тебе приготовила другой, зимний, завтра наденешь. Вадим не заболел?

– Нет.

– А где же тогда ваш сын в таком случае?

Он устало закрыл глаза и в молчании откинулся на спинку кресла.

«Он там, где и должен сейчас быть, мама…».

День третий

ВТОРНИК

Отделение воды под твердью, появление всходов растений и деревьев плодоносящих.

Тяжело упал с неизвестного дерева замёрзший ещё мокрым лист.

Опустился к его лицу далёкий запах тёплого дыма.

Показалось?

Будто бы он стал дышать редко-редко, слышать и чувствовать тонко и тщательно.

Глеб прочно встал у обрыва.

Из-за кромки дальнего леса над заливом приподнялось узким краем густое в морозном воздухе солнце.

Днём это небо станет чистым, а пока позади солнца, как необязательная временная декорация, продолжала висеть полоса задержавшихся ночных туч.

И вот оно….

Глеб ждал этого всё утро.

Солнце ещё не выглянуло и на половину своего красного диска, а от него вверх, ложась на высокую серую пелену, как на занавес, плавно и высоко поднялся язык розового пламени. Сначала волшебный свет был узким у основания и совсем острым ближе к своей вершине, но в следующие минуты, пока солнце окончательно не оторвалось от горизонта, эта высокая полоса жёлто-оранжево-розового света упрямо выпрямлялась, стройнела, уходила ввысь, минуя рыхло лежащую полосу некрасивых туч, и становилась похожей на неподвижный вертикальный свет гигантского театрального прожектора.

Ещё через мгновение, когда солнце набрало так необходимую для своего полноценного рождения силу, луч исчез.

Блеск тонких, острых снежинок, прозрачных, ещё не белых, – как будто застывшая хрупкая паутинка беззвучно хрустнула где-то наверху и понеслась к земле короткими блестящими сверкающими иглами.

Капитан Глеб Никитин не ошибся.

За эти дни все его чувства действительно сильно обострились.

Шорох за спиной…

Он обернулся.

Шорох.… И тени.

Чуть впереди и слева, в высокой сухой траве стояла и тихо смотрела на него большая чёрная собака. Не волк, а именно собака.

Совсем близко от первой, уступом, вправо, окружая Глеба и прижимая его к обрыву – ещё одна, и ещё…

Другие собаки шли к нему молча, одинаково жуткими движениями опуская грязные морды к земле.

Без звука, пока без взгляда в его сторону, прямо перед его ногами тропинку пересёк ещё один, огромный серый пёс.

Звери остановились, зная, что нужно делать.

Холод, добыча после голодной ночи…

Серый вожак задрожал губой над клыками.

«Ребята, а у меня ведь сын…».

Не мигая, не отрывая взгляда от жёлтых глаз зверя, Глеб начал отступать к обрыву. Раскрытая левая ладонь спокойным жестом держала на расстоянии преследователей; правая – плавно дёрнула из чехла нож.

Часто ступая назад, капитан Глеб продолжал спускаться.

Проявившийся из-под снега песок скатывался на его ботинки, трава обрыва шевелилась уже почти на уровне глаз.

Прыжок сверху каждой из диких собак мог бы достать его горло.

Не мигая – в жёлтые глаза!

Ещё несколько шажков назад…

Глеб точно знал, где он сейчас стоит и что должно сейчас оказаться в его отведенной за спину ладони. Вместе с ножом – одна из здоровенных недогорелых палок, воткнутых им в тот, первый день, в снежную могилу Вадима.

«Ну-с, товарищи собачки, а теперь подходите…».

Один из зверей, рыхлая, с обвисшим брюхом, чёрно-белая сука торопливо скатилась по обрыву и жадно пила талую воду из случайной промоины на краю залива.

Внезапно за кустами раздался троекратный условный свист.

Неумелый, родной, спасительный….

– Я же тебя вечером про волков спрашивал, ты сказал, что их здесь нет…. А это что?

Сашка кивнул на многочисленные торопливые следы по-над обрывом.

– Даже и не знаю. Не видел. Может суслики на рассвете так набезобразничали?

Они возвращались к костру.

Сашка шёл медленно, кривясь на яркое солнце неумытым с утра лицом, Глеб – задумчиво постукивая чёрной палкой по своему башмаку.

– Па, сегодня ведь самая длинная ночь была, правильно?

– Да, теперь с каждым днём природа всё теплее и теплее будет. Скоро восьмое марта.

– И ещё, кстати…

Капитан Глеб внимательно оглядел сына.

– Нож с собой?

– Вот, на ремне, под свитером. А что такое?

– Да так, внеплановая проверка формы одежды. Держи своего «Центуриона» всегда при себе. Всегда. Даже когда идёшь недалеко за водой или за дровами. Понял?

– Ну, понял… Чего-то серьёзное намечается?

– Это если вдруг данные суслики войной на нас двинутся…. Ты что-нибудь с утра пил?

– Не, проснулся, тебя ждал, потом решил поискать поблизости.

– Спасибо, что нашёл.

Капитан Глеб угостил сына густым желудёвым кофе.

– Спасибо, папа.

– Не стоит благодарностей, сын.

Вместе помолчали, наслаждаясь горячим.

– Дровишки-то наши заканчиваются…

– Да-а…. И в ближнем лесу почти ничего существенного не осталось.

– Оно конечно…. Придумать что-то нужно.

– Обязательно.

Капитан Глеб Никитин вкусно выдохнул, отставил в сторону свою питьевую банку.

– Дед мне рассказывал. А я – тебе. По случаю. После войны в его степном селе хорошего топлива было маловато. Кругом дубовые леса, но сухостой-то уже весь жители повыпиливали за прошедшие годы, а деловую древесину нельзя было брать из кварталов под страхом расстрела.

Мальчишки кололи на дрова дубовые пни.

Корчевали пень длинной жердиной, тоже дубовой, вагой она в их краях называлась, а если не поддавался – загоняли сверху клинья. Сколько клиньев стальных они тогда поразбивали, ого! Дед ругался, когда рассказывал: если промахивался кто кувалдой по центру клина, то зарубка от кувалды-то такая здоровенная на металле на раз оставалась…

А когда ходили за дровами в дальний лес, то придумывали каждому брать с собой по длинной жерди, на конце которой примотан крюк из толстой проволоки. Нижних-то сучьев на деревьях тоже уже совсем не осталось, а до верхних никак было не добраться, не влезть даже самому ловкому из пацанов на толстенное, голое снизу дерево!

Забрасывали на сухой дубовый сук поочерёдно свои приспособления, потом всей компанией тянули за веревку, привязанную к жерди.

Сучья ломались с треском, как кости. Еле успевали мальчишки из-под них, падающих, отскакивать! В охапку дров навязывали – и на спину, да ещё по снегу несколько палок волочатся, гудят, отдаются в хребет. Дед говорил, что пока из лесу до села они добычу вытаскивали – всю спину дровишки-то успевали им отгудеть.…

А на санках было нельзя! Вроде как использование техники, транспорт. Лесничий если видел, догонял – рубил санки-то. В те времена с инструментишком-то на селе было туговато. Долото, сверло какое приходилось по соседям искать.… Вот.

Глеб с сожалением наклонил над костром пустую кружку.

– Нет больше кофия.

Окончательно разбуженный и собственноручно умытый Сашка улыбался, потягиваясь.

– Мораль понял – немедленно иду за дровами.

– Не спеши сынок, подожди папку-то. Кстати, анекдот в тему хочешь?

– Приличный?

– Конечно! Не сомневайся!

Капитан Глеб Никитин сосредоточенно нахмурился.

– …Две женщины отсидели десять лет в одной камере. Вышли и ещё три часа болтали у тюремных ворот.

– Всё?

– Всё.

– Это ты про нас, что ли?

– Типа…

Отец хитро, сквозь лёгкий дым костра улыбнулся сыну.

– И, так как у нас нет в домашнем хозяйстве ни длинных дубовых жердей, ни гнутых крюков, то держи…

Глеб снял с пояса свой ремень с тяжёлой металлической пряжкой.

– Держи. Почти два метра. Захлёстывай за сухую ветку, какая понравится, дёргай и отбегай в сторону. Пригодится на деревозаготовках. А я пока ещё раз к обрыву прогуляюсь.

– Это зачем?

Сашка насторожился.

– Новая забота у нас появилась. Попозже расскажу.

За камышами, на тонком льду кругами ходила большая ворона.

Птица не удалялась от приметного места, сосредоточенно долбила хрустящий лёд в одной точке.

Капитан Глеб Никитин был любопытен не менее её.

Ворона обиженно вскаркнула-вскрикнула и тяжёлыми взмахами улетела на обрыв, в сторону береговых сосен.

Глеб наклонился, внимательного рассматривая вмёрзшего под лёд в мелкой травяной воде огромного тухлого судака.

«Не карпаччо, конечно, не лангуст, но…».

Быстрей, чем это получалось у обиженной им птицы, капитан Глеб выдолбил ножом и выволок на лёд судака.

«То, что надо!».

К костру Глеб и Сашка подошли одновременно. Оба – с дровами.

Свежий ягодный взвар приготовился практически мгновенно, с добавленными брусничными листьями и запах, и цвет напитка приятно изменились.

– Вкусно?

– А то!

– О, сколько нам открытий чудных…

Не обращая никакого внимания на неудобство своего отрезанного рукава, Сашка вольно развалился в костровом тепле, на хрустящей циновке, и через полчаса уже начал посапывать, кивая склонённой головой.

– Маленькие дети, ни за что на свете не ходите в Африку гулять!

– Сейчас бы на пляж…

– Ладно, спящий курортник, кончай чаёвничать! Пошли.

– Ку-уда ещё?!

– Дело есть. Мстить будем.

Когда лес достаточно прояснился, расступаясь деревьями в очевидной близости обрыва, капитан Глеб остановился.

– Запомни вон ту сваленную ольху. И просьба – не броди по окрестным кустам без надобности, старайся ступать прямо за мной.

К первому бревну, ровно лежащему на краю большой поляны, они, задыхаясь, вдвоём подтащили ещё одно, тяжёлое, мокрое, и положили его в длину, поверх.

– Так, не спеши.… Теперь точная работа начинается.

Один конец верхнего бревна, командуя сыном, Глеб укрепил меж сучьев нижнего. Свободный же конец с надрывом и хрипом приподнял сам и, кивая сбившимся набок козырьком кепки, указал Сашке, куда и как правильно поставить между брёвен корявую, заранее приготовленную им палку.

– Не качается? Давай-ка перекурим…. В смысле передохнём.

Капитан Глеб обтёр ладонью густо испачканный мокрой древесной гнилью рукав куртки, с удовольствием осмотрел конструкцию.

– Примерно так. Эта палочка временная. Сейчас мы её заменим.

– Ты опять уходишь?

– На минуту, я до воды рядышком спущусь. Если что – свисти.

Ещё десять минут потребовалось капитану Глебу Никитину, чтобы напрягая дрожащие ноги, втащить на обрыв воняющего судачину.

– Я его есть не буду!

– А если Родина скажет «надо»? А если наш президент тебя об этом попросит?!

Сашка с ужасом и гримасой смотрел на жёлто-чёрные бока рыбы, в некоторых местах давно уже проткнутые перебитыми рёбрами.

– Нет. Даже если президент…

– Ладно, остынь. Этот деликатес не для нас, гурманов. Подержи-ка лучше повыше…

Глеб продел сквозь судака аккуратную тонкую палку и взгромоздил приманку под приподнятый конец верхней ольхи.

– Теперь плавненько, очень тихо пускай…. Классно!

Придерживая плечом громадный, обледеневший конец настороженного бревна капитан Глеб слегка покачал смертельное устройство.

– Запоминай: сверху – гнёт, палочка – сторожок. Вся эта штука называется кулёма. Предназначена убивать крупных вражеских зверей, запросто ломая при этом их совсем не субтильные позвоночники.

– Ты же сам сказал, что медведей здесь нет?

– А суслики? Ежли они внезапно взбунтуются, да соберутся походом на наше-то становище….

– Пошли, пожалуйста, быстрей от этой вони!

– Ну, это как ты скажешь.

Утреннее солнце пропало, и дальнейший день постепенно становился серым.

Под мраком надвигающихся с востока снежных туч огонь привычного костра с каждой минутой казался им всё увереннее и сильнее.

– …На советском телевидении как-то рассказывали о способах капиталистической журналистики. Приводили пример добровольного погружения одного американского репортёра в низы общества, в абсолютную нищету. Ради шокирующего материала отчаянный парень на два месяца отказался от своего привычного образа жизни, для чистоты эксперимента полностью ушёл на улицу, в гетто. Спал на асфальте, одевался в хламьё, питался помоями. Кто он такой, в каком году о нём говорили – не помню. В голове застряла только одна его фраза: «Я ел всегда, когда была возможность, ел много, про запас, потому что не знал, когда придётся есть ещё…».

– А мы пьём…

– Согласен, пока мы только пьём. Покушаем позже. Обещаю.

– Ты так много вспоминаешь из прежних времён…

– Не грех, если есть что вспомнить. В молодости впечатления любого человека всегда резче. Это сейчас, в ваши пластмассовые времена, многое можно запросто и тупо купить в магазине, подсмотреть в интернете, а раньше нам приходилось постоянно что-то придумывать, выкручиваться. Вот особо интересные ситуации и запоминались.

Капитан Глеб огляделся.

Имелась полнейшая уверенность, что запаса дров должно было хватить им до утра.

Он поднял от углей свою банку с горячим ягодным отваром.

– В городе моего детства любимой забавой был хоккей. В разном виде: с шайбой, с мячом, на дворовых коробках, в валенках, на реке. Пацаны играли в хоккей безо всяких условий и претензий. Формы у нас ни у кого не было, об инвентаре сегодняшнем и слыхом мы не слыхивали, даже и не мечтали, клюшки сами себе из шестислойной фанеры выпиливали.

На простенькие, футбольные, пластмассовые щитки наклеивали по несколько тонких слоев обыкновенного войлока, обрезков от голенищ старых валенок. Получалась такая классная хоккейная защита! Потом кто-то придумал, что нужно ещё такие специальные чашечки на колени, к этим щиткам в дополнение обязательно пришивать. Ну, и где же их взять?

За забором нашего двора размещалась кукольная фабрика. Однажды днём, чтобы не выглядеть законченными злодеями и не попасть под солёные выстрелы сторожей, мы пролезли по-тихому через дыру в заборе на территорию заводского склада, а там продукция – заготовки для пластмассовых кукол! По десятку кукольных голов украл каждый, во дворе резали их потом пополам, приделывали к своим хоккейным щиткам. Головы-то мягкие, гнулись как надо!

А ещё раньше соседские мужики из молочных сепараторов себе шлемы мотоциклетные делали. Это когда новые правила ввели, что без шлемов на мотоциклах ездить было нельзя, а в продаже они были в дефиците…

Деревья вокруг костра почти уже сомкнулись в густом сумраке наступавшего вечера.

Капитан Глеб Никитин не спеша поднялся, встал у огня в полный рост, потянулся, с улыбкой зевая.

– В магазин за пряниками не сбегаешь?

– Деньги внезапно кончились….

– Ну, раз так…

Глеб опять опустился на свою циновку, удобно опёрся спиной о высокую стену спутанных корней.

– Времена проходят, вспоминаешь тех, прежних мальчишек, своих одноклассников, иногда приходят в голову мысли, что с возрастом тяжелей, да нет, скорее тягостней слушать разные анекдоты, небыли про кладбище. Ведь там уже лежат когда-то бывшие близкими тебе люди…

После долгого молчания пришёл черёд Сашке походить вокруг костра.

Вернувшись из-за ближнего чёрного дерева к огню он поправил штаны, отряхнул куртку и так же шумно вздохнув, как и отец, прочно опустился на своё привычное камышовое место.

Шевельнул длинной палочкой откатившиеся угли, поморщился от дыма.

– А ты ведь никогда по-серьёзному и не говорил, почему стал моряком, правда? Рассказывал только, что город, где ты родился, сухопутный вроде, да?

– Из-за корысти, сынок, из-за неё, проклятой. Вбил себе в голову в юности, что лучший способ помочь бедным – это не стать одним из них, вот и позарился твой папка на большую морскую зарплату….

Капитан Глеб говорил тихо, проникновенно, глядя только в огонь, но плечи его сильно вздрагивали от еле сдерживаемого хохота.

– Да ну тебя! Я же действительно серьёзно!

Сашка с досады хлестнул прутом ближнюю головешку.

– Ладно, не обижайся.

Глеб вытер рукавом нечаянно выбежавшую на лицо смешливую слезу, не заметив, что заодно растёр по небритой щеке пылинку свежего серого пепла. Приобнял сына.

– Только романтика. Клянусь! Не могло в те годы быть в моей голове ничего другого, кроме этого замечательного слова. Романтика! Даже и морскую профессию я выбирал себе из дурацких непрактических соображений. Быть только штурманом! Только он, этот прекрасный специалист, единственный из всего экипажа, управляет на своей вахте гордым кораблём, стоит всегда на мостике, на свежем воздухе, среди штормовых брызг, громовым голосом командует рулевому: «Право руля! Кар-р-рамба!».

Это потом я узнал, что такое для штурманов рейсовый отчёт, списание пустой тары из-под картошки и макарон, подготовка нуднейших финансовых и промысловых документов…

– Но ведь интересно же было?

– Ко-онечно!

Капитан Глеб Никитин мечтательно сложил руки на затылке.

– Да, бывало… Я помню хруст винтовой водочной пробки на запотевшей бутылке, когда случалось угощать турецкого лоцмана на фоне минаретов Айя-Софии в проливе Босфор; запомнил махину пропыхтевшего мимо нас супертанкера «Салем» за сутки до того, как его оранжевая туша глухо лопнула на скалах у необитаемого африканского берега; по причине собственного разгильдяйства я попадал в территориальных водах Туниса под ракетный обстрел; вместе с командой своего тунцеловного сейнера сутки непрерывно блевал, уходя неправильным курсом к Корсике от дикого урагана. И если кто-то мне скажет, что это только из-за денег.… Впрочем, большинство хотело тогда от моря только денег.

– А у меня был азарт. Однажды мы, группа курсачей, возвращались с моря, с рабочей практики. Наша плавбаза после шестимесячного рейса заходила на рейд, уже был виден знакомый берег и тут нашему капитану передают по радио, что, мол, навстречу вам выходит из порта в такой же рейс другая плавбаза и что на ней недокомплект экипажа, просьба объявить, может, кто из ваших пересядет к ним на борт.

Наш кэп объявил по громкой связи по всем помещениям, весь народ хохотал, но я на полном серьёзе примчался на мостик и попросил отправить меня немедленно ещё в один рейс. Мне было интересно!

– Полгода и сразу же ещё полгода?!

– Ни усталости, ни комплексов по этому поводу у меня тогда не было. Кому-то спаренные рейсы были выгодны из-за денег, кое-кто чуял хорошего капитана и, следовательно, выгодный рейс с гарантированными заходами в загранпорты. Другим это нужно было для должности, для получения плавательного ценза. Некоторые, особо ушлые, кроили таким образом свои семейные обстоятельства, чтобы не оставаться в неподходящий момент дома или отпуск взять летом.

А я…! Молодость, свобода!

– Жалеешь?

– О чём?

– О свободе-то?

– Когда ты уже начал получаться, я никогда сверх необходимого в море не задерживался.

– Тогда предлагаю…

Сашка лениво, не вставая с нагретого места, протянул к отцу банку с ягодным варевом.

– Давай, за море?

– За море!

И они чокнулись. Роскошными мужскими движениями, но без особого хрустального звона.

– А какие самые сильные твои впечатления о морях?

– Красивых было много, а вот самое, самое…. Пожалуй, фотография сбитого мёртвого летчика, выставленная в витрине какого-то сувенирного магазинчика в Луанде. Ангольцы в те времена много воевали, постоянно гордились своими победами. Представляешь, вокруг нас, отпускных, прогуливающихся и беззаботных, – тропический рай, пальмы, ананасы, и вдруг, прямо в глаза, крупно так, высокохудожественно, мёртвый молодой парень, европеец, красивый, в военной форме, и с разорванными кишками…

С моря обязательно приходят. Устало, опустошённо. Приезжать или прилетать из рейса – уже не то….

Дикий, пронзительный, внезапно и гулко возникший где-то в дальней чаще, утробный звериный вой прокатился мимо их костра по тёмному зимнему лесу и глухо пропал в еловых посадках.

Сашка вздрогнул, открыв рот, придвинулся ближе к огню.

– Па, что это?!

– Наша первая месть, парень…

– Ловушка сработала?

– Да, скорее всего.

– А кто там?

– Не сегодня.… Ждём рассвета.

Сон из круглых Сашкиных глаз пропал, казалось, навсегда.

Он как вскочил на ноги, услышав рёв умирающего вдалеке зверя, так и продолжал стоя суетиться в светлом круге огня, то подбрасывая в костёр излишние пока дрова, то с особым вниманием спрашивал отца о разном, раньше ему неинтересном.

Глеб, наоборот, сидел, опираясь о нагретые корни умиротворённо, изредка посматривая в окружающую их мир темноту, спокойно и задумчиво потягивал из банки горячую ягодную воду.

– …И вообще, ни один человек с чувством юмора не был основателем религии.

Ему было приятно наблюдать за безопасной и безобидной суетой своего взбудораженного опасностью сына.

– Как отнести человека к той или иной религии? Или узнать о глубине его религиозных чувств? Достаточно задать ему только один вопрос: «Как ты хочешь, чтобы тебя завтра похоронили? Ответь, только честно». Уверен, многие из нас сильно засмущаются выбрать тот конкретный вариант, который предлагают его боги и на котором сильно настаивают земные служители этих богов. Кому из тёплых, живых, весёлых людей захочется завтра быть сожжённым, кремированным, закопанным в мокрой глине в деревянном гробу, стать выпотрошенной мумией, с чесноком в пустой башке, или попросту разлететься молекулами собственного праха над холодным морем?

– А ты сам?

– Я просто живу. Верю не в идолов и не в придуманные чужие погремушки, а в солнце, в доброту, в тебя…. Горжусь только одним богом.

– Каким же это?

Сын с любопытством и в ожидании присел на корточки перед отцом.

– Тем, что на скале в Рио-да-Жанейро. Да и то, я горжусь им исключительно по причине того, что он – творение рук человеческих.

Дрова для такого пристального ночного разговора попались неплохие. Обломки толстых сухих сосновых сучьев горели жарко, неторопливо и уверенно.

Сашка ещё раз вздрогнул от какого-то случайного лесного шума, но потом окончательно успокоился.

– Па, может кофейку замутим?

– Нет, на ночь кофе вредно. Не уснёшь, утром в школу опоздаешь.

– Жадина.

Капитан Глеб легко стругал прямую палочку, не зная пока даже зачем, стараясь попадать мелкими завитками сухих стружек прямо в огонь.

– …Иногда казалось, что я неправ. Проходило время – и я опять возвращался к своим, и только своим мыслям. Читал много разных книг, отмечал в них только то, что подходило по характеру. Когда-то давно мне, да и ещё многим людям, говорил один человек: «Если вы отвергли одну веру, не отвергайте веры вообще. Всегда есть другая вера взамен той, которую мы теряем. А может, это всё та же вера в другом обличье?». Правда, этот парень был негром. И коммунистом. Но слова его я запомнил.

– И вообще, сын, если откровенно…

Глеб посмотрел готовую палочку на свет, перевёл взгляд на враз посерьёзневшего, внимательного Сашку.

– Встречал я в своей жизни настоящих святых. Двух, нет, трёх, кажется…. Один из них был сантехником.

Накопившаяся за день где-то наверху, в переплетении густых еловых ветвей, шапка лёгкого снега с шумом рухнула в тёмные кусты прямо за их спинами.

Сашка испуганно дёрнулся, но сразу же с облегчением рассмеялся, глядя на отца.

– Сейчас бы нашего Пэла сюда! Помнишь, как он в снегу ночевал?! С ним сейчас так тепло было бы спать!

«Я помню всё, малыш…».

– А когда он на балкон выходил зимой?! Через час целый сугроб из него получался, настоящая куча снега, а в ней только три дырочки – чёрные глаза и нос.

Горел огонь, шумел лес, говорил сын…

Капитан Глеб Никитин понял, что очень устал.

Однажды знакомый лесник позвал его помочь стоговать сено. Любая физическая работа была в те времена по плечу и в радость Глебу, но тогда, на сенокосе, он неожиданно, мучительно устал. Жара, сухая пыль, непривычные движения…

Ему было стыдно за минуты той слабости.

Впервые за эти дни капитан Глеб заснул раньше своего сына.

Обжорство

– Хорошая грудинка, сочная. Мне её тот фермер до сих пор поставляет, помнишь, к которому мы Юрика в прошлом году лечиться возили?

– Нет, не хочу…

Не стесняясь ничем, Николай Дмитриевич шумно сопел, в правильной очередности рассматривая мясные продукты, аппетитно разложенные перед ним на просторном подносе.

– А буженинки?

– Ну, что ты в самом-то деле! Пристал со своим салом!

Изображая весёлый смех, Татаринов тихо хрюкнул.

– Не боец ты, однозначно, нет!

Зелень и уже очищенные зубчики чеснока приютились на самом краю подноса, рядом с ломтиками мягкого сыра.

– И что – он так и не появлялся? С выходных? И не звонил?

Ефим Маркович отрицательно покачал головой.

– А дома он был?

– Нет.

Они смогли встретиться только под вечер.

Ефим Лукин доехал из центра и сразу же зашёл в кабинет к Николаю.

У окна ему стоять было приятно, через тонкие шторы хорошо и прозрачно виднелись жёлтые огни большого жилого дома напротив. По тёмно-белой улице шли с работы многочисленные одинаковые люди. Он сам открыл форточку – от запаха чеснока и тёплой жирной пищи его всегда мутило.

– Где же этот стервец бегает-то?

Николай тщательно вытер блестящие пальцы и губы недоеденным куском чёрного хлеба.

– А почему ты думаешь, что это не он разбил машину?

Не поворачиваясь от подоконника, Лукин начал говорить.

– Да я ключи у него отнял от «Мерседеса», в пятницу, когда он здесь нажрался и драться-то начал! Запретил вообще тогда машину брать.

– Ну?

– Чего «ну»?! В полиции говорят, что замок на двери взломан и сигнализация отключена.

– Так может это он? С пьяных глаз чего не выдумаешь…. Ты майора-то нашего этим делом озадачил? Чего он планирует делать?

– А-а… – Ефим Маркович расстроено махнул рукой. – Какие-то отпечатки они там уже сделали, на экспертизу отослали, теперь свидетелей ищут. Вроде кто-то из моих соседей пацанов молодых около машины видел…. Не знаю, мне сейчас не до этого.

Ефим так стремительно шагнул к столу, что Татаринов даже прекратил жевать.

– Ты чего?

– Короче, Николай, я решил!

На этот раз Николай Дмитриевич был действительно внимателен.

– Знаешь, что он заявил мне в пятницу?! Ты не представляешь! Этот маленький ублюдок уже пообещал продать свою долю в агентстве заводским бандитам, ну, этим, братьям Утюжниковым. А сам на их деньги хочет открыть модный ресторан. Со средиземноморской кухней!

Ефим с неприятной гримасой повторил слова сына.

– Ну и ты…?

– Ну, я и решил, что пора ставить парня на место! Совсем зарвался сынуля!

Не очень-то и взволновавшись услышанным, Николай Дмитриевич опять принялся неспешно раздвигать пальцами разложенные по всему подносу куски разного мяса. Выбрал ломтик сырокопчёного, положил на него полоску белого несолёного сыра.

– Не расстраивайся. Ещё древние фараоны утверждали, что времена меняются, что всё люди говорят только о своём, а дети наши никак не хотят слушаться своих родителей.

– Да пойми же ты! Последние полгода мы с тобой только и делали, что нянчились с моим сыном: «Вадик то, Вадик сё…». А он.… Как нарочно, как издевался! Мы-то понадеялись, что они смогут нас подменить, по-резвому, по-молодому, с образованием! С нашей-то помощью…

– Ты понадеялся.

Татаринов остро взглянул на партнёра маленькими внимательными глазками.

– Это ты решил подарить ему кусок нашего общего дела. Разве я неправ?

– Ладно тебе…

– Николай. – Ефим Маркович вплотную пододвинул стул к столу и трудно опустился на него. – Я предлагаю нам с тобой прямо сейчас определить день свадьбы наших детей. Не откладывая. Только не перебивай меня, прошу! Я всё продумал. Назначаем сами дату, не ждём, пока эта размазня набегается где-то и примет решение! Когда известен срок – это всегда дисциплинирует. Во-первых.

Сидеть, имея под самым носом столько мяса и отчего-то упрямого партнёра, было свыше сил Лукина. Он опять вскочил и принялся расхаживать по кабинету.

– Вадим весь этот год получал прибыль со ста сорока рекламных щитов в Октябрьском районе и в Заречье. И ты прекрасно знаешь, что это весьма приличные деньги. Так? Так. А какую практическую пользу он принёс нашему с тобой агентству? Ноль! Я предлагаю его наказать.

Ефим Маркович опёрся обеими руками на то место на столе, откуда Николай по собственной инициативе, но очень нехотя убрал свой изобильный поднос.

– Как?

– С января ему – никакой прибыли! И он обязан возвратить мою долю. То есть мы приводим всё в первоначальный вид, как было до его появления здесь. Ты был тогда прав, извини. Плохо, конечно, что я тебя тогда не послушался, думал, что всё-таки сын, что сразу же почувствует ответственность за своё собственное дело.… Во-вторых, одновременно с внесением изменений в документы, предупреждаем его, что совсем выгоним из фирмы, если к свадьбе не образумится.

Ковыряясь спичкой в зубах, Татаринов возражал Ефиму вяло и негромко.

– Ты – папаша, тебе, конечно, видней. Хотя…. То есть ты хочешь ему по ушам по полной схеме проехать, правильно я тебя понял?

– Конечно! Чего тянуть-то?!

Всё своё свободное время Николай Дмитриевич Татаринов заполнял вкусной едой и любимыми шахматами.

Играл он преимущественно сам с собой, иногда – с компьютером, ещё реже – разбирал задачи и этюды в специализированных шахматных журналах. Ефим Маркович, наоборот, терпеть не мог такого нудного уединения, но его, тоже талантливого игрока, с признанным уважением приглашали поиграть в покер очень сильные и сведущие в этом деле городские люди.

Думать и считать партнёры умели.

Не верить друг другу они научились за долгие годы ведения совместного бизнеса.

Каждый из них и сейчас вёл свою игру.

Татаринов и Лукин привыкли всегда защищать свои деловые интересы вместе. Это было оправданно и логично. По-дружески. Женить детей – тоже решение общее. Мощное дополнительное усиление существующих бизнес-позиций, да и просто отцовская забота о судьбе своих детей, в конце-то концов. Но, независимо от их почти ежедневных разговоров на эту тему, каждый чувствовал, что в этот раз у них что-то не получается.

Их время уходило.

Бороться с новыми обстоятельствами плечом к плечу становилось бессмысленным и неперспективным.

Они думали всегда одинаково. И поэтому решения приняли такие схожие и одновременные. Ведь каждый умирает в одиночку…

Информацию они теперь собирали поспешно и много, но вот делились ею в последнее время не очень охотно.

Ефима уже не раз предупреждали, что Кирилл, финансовый директор агентства «Новый Альбион», начал довольно-таки часто встречаться с представителями их потенциальных конкурентов. И это их славный Кирюша, которого они взяли к себе прямо со студенческой скамьи и за пять лет работы упаковали парня и опытом, и знаниями, и связями…!

Знал про суету Кирилла и Татаринов. Но пока молча ждал.

Выборы мэра решали многое. Расклад мог измениться мгновенно. Каждый из них готовился к предстоящим событиям по-своему.

А теперь вот вздумал мешаться под ногами ещё и Вадим со своими провинциальными гангстерами…

– Послушай, ты был вчера в мэрии, как Юрик-то там настроен?

– Нормально, вроде без особых истерик. Говорит, что поддержка ему обещана и в правительстве, и по партийной линии. Готовится. Думаю, что не мешало бы нам встретиться с ним в ближайшее время. Ты как?

– Как пионер. Для любимого мэра – всегда готов!

Со скрипом Николай Дмитриевич развернул своё кресло к окну. Задумчиво поморщился, не глядя на Лукина.

– А как внешне он?

– Ты это про остаточные явления?

– Да, да.… Про пьянки его.

– Излишеств пока нет, чаем зелёным балуется на публике-то. А так.… Не знаю.

– Я к тому, что нужно бы нам с ним как-то поплотнее на эту тему пообщаться. Ну, на предмет гарантий…

– Каких?

Страшно хотелось курить, но выйти в эти минуты из кабинета Татаринова было бы ошибкой. Ефим понимал, что такой разговор нужно доводить до конца.

– Каких, каких.… Таких. Финансовых, разумеется. Сейчас он просит денег на свои выборы, а потом запьёт в очередной раз, и узнавать нас с тобой на какое-го время перестанет…. Это не очень правильно. Нехорошо, я бы сказал.

– Давай, заострим. Полечим его, если что, как тогда. На полгода хватит. Никто ни о чём не догадается, а мы хоть какую-то уверенность будем иметь. На выходные в бане определимся, как и что, а потом вытащим его куда-нибудь на разговор. Так, чтобы наедине.

– Хорошо.

В одиночестве думать всегда лучше.

Не нужно отвлекаться на слова другого человека, говорить ему что-то совсем необязательное. Выстроил свои нужные мысли по порядку, посмотрел на то, что получилось, со стороны; потом, если что-то не так, не нравится, взял, да и передумал их по-новому. Никто и не мешает.

Николай взглянул на шахматную доску, даже взялся за пешку на правом фланге, но, немного помедлив, встал с кресла. Прошёлся от стены до стены, сходил к холодильнику, поставил туда всё то, что не успел доесть за столом. Покачал головой, налил и выпил рюмку водки.

Без закуски, просто так, для духа.

«Ефим хорош. Сам накосячил, всегда орёт, что только он решения принимает…, потом стонет.… И младший его, тоже был неправ. Только бандитов мне здесь и не хватает.

Да и Кирилл, конечно, паренёк способный, мыслит по-новому, ему легче с теми из молодых, кто всё больше сейчас наружную рекламу-то заказывает, разговаривать. Правда, и он смешной, глупый пока…. Суетится, думает, что делает свои дела от нас незаметно… Лет пять бы назад ему за такие фокусы ноги запросто переломали, а сейчас нет, нельзя, сейчас мы просто наблюдаем…. Перспективы у него, конечно, есть, да и конкретные подходы к этим, москвичам, через него вполне возможны. Но ведь и Кириллу нужны советы опытного человека…».

В пустом коридоре раздался звонкий и острый стук тоненьких каблуков.

Сначала возникла мгновенная досада оттого, что ему помешали, но через мгновение он уже улыбался.

– Проходи, чего там-то стоишь!

– Нет, папа! Привет! Я к тебе только на маленькую минуточку. А ты чего сегодня так долго?

Ева смущённо переминалась на пороге, не вынимая рук из карманов маленькой, отделанной мехом розовой курточки.

– Ты соскучилась, что ли?

– Ага, соскучилась! По твоему маленькому симпатичному кошелёчку скучаю! Пап! Мы тут с девчонками собрались сейчас на одно мероприятие, а у меня деньги внезапно так кончились. Вот я по пути и заглянула к тебе. Хорошо, что застала!

– А чего не позвонила?

– Опыт, папочка, огромный жизненный опыт! Ты сказал бы мне тогда что-нибудь такое важное и сложное, про мои ужасно большие потребности и про возраст; что уже уезжаешь из офиса куда-нибудь на важную встречу, но денег бы точно не дал! А так… Я вот, я здесь, и ты не посмеешь мне, твоему любимому человеку, прямо так, жестоко отказать!

Дочка улыбалась, сияя тёмными глазами на румяном лице.

– Ладно, лисичка.… Умеешь ты разговаривать на нужные тебе темы.

Николай Дмитриевич открыл большой шкаф, достал из кармана пальто портмоне.

– Сколько же тебе дать-то, а? На вот, держи.

– Ой, папуля, спасибо тебе большое! Выручил в трудную минуту! Всё, пока-пока! Убегаю.

– Постой, на секундочку задержись.

Громоздкий фигурой даже в своём обширном кабинете, Татаринов помялся, исподлобья поглядывая на красивую дочку.

– Ты, это…. Про замуж-то свой что думаешь?

– А ничего не думаю!

Она легко махнула в сторону рукой.

– Нет у меня больше жениха. Понимаешь, нет его вообще, нет….!

– Как это?!

Посверкивая поверх стёкол очков крохотными медвежьими глазками, Николай Дмитриевич удивлённо уставился на Еву.

– Нет его больше в моей жизни! И не уговаривай меня, ничего у нас с этим Вадимом не получится!

– Дочка, так ведь я же тебя и не уговариваю…

– Знал бы ты, как он ко мне относится!

Теперь она была уже не такой.

Рассерженная, обиженная, усталая…

Вечерняя зимняя свежесть, сохранившаяся на какие-то минуты после улицы, понемногу исчезала с её щёк.

– А что он вытворяет с другими! И вы все, все…. И ты тоже! Вы всё знали и заставляли меня с ним…

– Евушка, ты толком-то хоть можешь мне объяснить, что произошло?!

Как невесомую он держал её за тонкие плечи, за прохладную розовую курточку.

– Не буду. Я ударила его и убежала! Вот он какой, ваш любимый Вадим! Гуляет сейчас где-то…

Но слёз пока ещё не было видно.

Не замечая ничего перед собой, Татаринов всё крепче и крепче сжимал её плечи. Ева поморщилась, пытаясь освободиться.

– И что же это ты…? Почему так скоро всё надумала?

– А я совсем не скоро, я давно!

– Чего же тогда мне ничего не говорила? Не посоветовалась, ничего.… Как-то, даже странно, понимаешь, всё у нас с тобой получается.

– Ничего и не странно!

Он прошёлся по кабинету, поправил невнимательно шахматные фигурки.

– Паренёк-то твой из леса сигналов не подаёт? Живы они там?

– И не мой он совсем…. Не знаю.

– А Кирилл тебе не звонил?

– Нет, а чего такое?

– Позвонила бы ты ему, погуляли бы, человек-то он серьезный вроде…

– Да брось ты, папа! Прекращай заботиться о моём замужестве! Хватит твоих глупых сценариев! Я теперь буду справляться с этим сама! Ну, всё! Я побежала! Целую!

«Как же она так не вовремя-то! Эх, дочка, дочка…».

Оставшись в окончательном одиночестве, он привычно шагнул к холодильнику. Икнул, наклоняясь к еде. Прямо там, в холодном электрическом освещении, налил себе стопку водки и выпил. Ещё налил и ещё раз с размаха, не чувствую ледяного холода, опрокинул в рот густую водку.

«Надо же… Я ведь и не предполагал! Впрочем, так ему и надо!».

Пришёл черёд послушных и преданных ему шахмат.

День четвёртый

СРЕДА

Создание Солнца, Луны и Звезд, чтобы правили днём и ночью во славу Божию

И опять, когда в очередной раз всходило долгожданное доброе солнце, погода с утра начинала становиться такой, что хотелось совершить подвиг.

Капитан Глеб сидел в привычной позе, привалившись спиной к нагретой огнём стене корней упавшего дерева, в полной мере пользуясь редкой возможностью с пристальной заботой рассматривать близкое лицо своего сына.

Сашка спал измученным рассветным сном.

…Чёрные круги во впадинах под глазами, светлая неуверенная небритость, полосы грязи от нечаянных костровых порывов, липкие крошки варёных красных ягод в уголках рта, искусанные, обветренные, запекшиеся губы.

Глеб глухо застонал, грохнул кулаком по ближнему утоптанному снегу.

«Я обязан, обязан…».

Прикрыл глаза.

– Да не кручинься ты так. Я же рядом…

Сашка лежал и просто смотрел на него, не шевелясь под криво запахнутой курткой.

– И даже есть уже не очень хочется.

Капитан Глеб восхищённо покачал головой.

– Ну, ты даёшь! Я уж думал, передумал, какую же тебе ещё сказку предложить, чтобы умываться заставить!

– Сказку давай. А умываться не пойду – неохота.

– Ах ты…!

Действительно, голодная слюна уже не была такой горькой, как в прежние дни.

– Сегодня середина нашего срока. Среда – «горбатый» день, неделя пополам. Подремлешь ещё или делами займёмся?

– Какими?

– Пока лёд на заливе для рыбалки не окреп, сходим, проверим силок, привяжем ещё один, из других ниток, покрепче…

– А зверь? Тот, что кричал ночью в кулёме?

– Да, и к нему пройдёмся. Обязательно. Только гулять будем понемногу и потихонечку, согласен?

– Почему это?

– Потому что, милый друг, ты сегодня ужасно слаб и, при необходимости, даже пожилого ёжика догнать не сможешь…

Сашка бросил короткий незаметный взгляд на лицо отца. Опалённые брови, щетина на подбородке.

«Упрямый. То, что надо».

Действительно, даже добрести до поляны, где они вчера насторожили петлю на птиц, было трудней, чем прежде.

Нагнутая веточка торчала нетронутой. Около петли на снегу было много натоптано мелкими крестиками.

– Не судьба…

Капитан Глеб опустился на колено, высыпал поверх недоклёванных семян шиповника новую порцию.

– Прилетят, куда они денутся от такого-то славного угощения! Давай-ка, ещё одну петельку приготовим. Посерьёзнее существующей.

Оранжевые нитки из распущенного овощного мешка выглядели, действительно, прочней, чем белые, носочные.

– А ничего, что они такие заметные, на снегу-то?

– Припорошим чуть-чуть…

Второй силок получился даже краше, чем первый.

Отец и сын одинаково залюбовались сделанной работой.

– Ну, теперь двинулись к нашей засаде.

Капитан Глеб Никитин по давней педагогической привычке хотел было не допускать сына до ужасного зрелища, но опомнился и передумал.

– Это была собака. Дикая.

Между двумя громадными мёрзлыми брёвнами кровавым лоскутом застрял кусок недоеденной чёрно-белой шкуры, снег вокруг был до серой травы жестоко истоптан и залит тёмной кровью. Даже в нескольких шагах от ловушки воняло свежими кишками и старым тухлым судаком.

– Своя стая резвилась. Проголодались.

– Пошли отсюда, па…

Такое молчание сына говорило капитану Глебу только об одном: Сашка очень хотел о чём-то его спросить.

Они шли вдоль просеки уже десять минут.

– Ну, спрашивай.

– Зачем мы так с этой собакой? Для чего? Ведь не для еды же…

Глеб шёл уверенно, зная, куда и зачем им сейчас нужно идти.

– Когда у тебя появляются враги и хотят тебя убить – их нужно уничтожать. Без рассуждений. Это, во-первых. Пришло время поблагодарить тебя за то, что спас меня вчера от крайне негигиенической и унизительной смерти. Собачки пожелали меня коллективно скушать, но тут внезапно появился мой сын, Сашка-великолепный, и своим воинственным свистом спутал все их гастрономические планы. Это, во-вторых…

Капитан Глеб посмотрел по сторонам, определяясь, где бы им поудобней было спускаться к обрыву.

– Стая диких собак, скорее всего, жила здесь с лета. Питались многочисленной снулой и больной рыбой на заливе, птенцами в кустах, мелкой живностью. С морозами они потеряли практически всю кормовую базу, озверели окончательно. А тут мы, чистенькие да упитанные. Желающие непременно здесь недельку в уюте пожить. На одной площадке двум таким смешным коллективам никак было одновременно не станцевать….

Собачки сначала бы со мной расправились, потом тебя употребили, затем непременно раскопали бы Вадима.

Глеб искоса глянул на сына.

– Раз мы с тобой живы, то логичным было мне предположить, что псы очень скоро доберутся до Вадима, оставленного нашим бдительным вниманием. Смотри под ноги!

– Куда? Ничего здесь нет…

– И это славно, малыш! Это практически победа!

Сашка озирался, узнав в большом, ровном сугробе под обрывом снежную могилу Вадима.

– Понял?!

– Чего понял-то?

– Смотри вокруг – ни одного свежего собачьего следа вокруг нет! Вчерашние есть, один пёс прибегал, копать пробовал вот здесь, сбоку, видишь?! Принюхивался, разведчик, наверно.… А сегодня они не приходили, другой добычей, наверно, были сильно увлечены. Дойдём сейчас до костра, передохнём немного, и я пробегусь по округе, посмотрю, может, где ещё собачьи следы есть.

– Не ходи! Вдруг они в засаде лежат…

– Не волнуйся – я с огнём пойду, с факелом, как олимпийский гонец. И быстро. Я жить хочу.

Под горячее питьё капитан Глеб Никитин докладывал сыну о результатах рекогносцировки местности.

– Ушли. К посёлку двинулись наши собачки, к помойкам и курятникам. По теплу-то у них был жизненный выбор, а сейчас, когда голод край как прижал, под местные хозяйские ружья пошли подставляться из-за еды злые пёсики.… Да и мы ещё их своим богатырским посвистом дополнительно испугали.

Отец шумно отхлебнул из банки, хитро посмотрел на сына.

– Залив метров на сто от берега встал. Я пробежался, проверил. Лёд, правда, слабоват пока ещё над ямами.… Но завтра мы обязательно будем рыбачить!

После длительного и возбуждённого движения постепенно подступала усталость. В привычном тепле ноги дрожали, спина намокла тяжело пахнущим потом.

Глеб прикрыл глаза…

– Чем будем рыбу-то ловить?

Сашка появился из-за ближних деревьев как типичный призрак погибшего юного альпиниста: небритый, в прожжённом на колене горном комбинезоне, в куртке с криво оторванным рукавом, с блестящим и влажным, только что умытым снегом улыбающимся лицом.

– Силой воли. Некоторые – силой разума.

– Я, чур, разумом!

– Тогда – в очередь, сэр.

Минуты приятной слабости хватило.

Капитан Глеб поднялся, бросил Сашке в руки мокрый комок пластмассовых верёвок.

– Посмотри, может, удастся распутать.

– Это что?

– Остатки браконьерской сетки. Волной до заморозков на берег выкинуло. Шансов мало, что что-то целое в ней осталось, но, всё равно, попробуй.… И дай, пожалуйста, твой нож.

– А твой где? Потерял?

– Не печалься. Моего «Отшельника» я вряд ли потеряю, разве что когда сильно напьюсь у тебя на свадьбе.

– Значит, никогда!

Сашка решительно рванул застрявший в сетке узелок.

– Ой ли?!

– А я не женюсь! И не проси! И с внуками с твоими тебя в зоопарк в воскресенье никогда не отпущу, даже не думай!

– Да-а, не удалась мне, кажется, почётная и уютная старость…

Им обоим было легко так привычно трепаться и, при случае, с улыбкой смотреть в глаза друг другу. Одному было приятно называться сыном такого отца, а другому – чувствовать под рукой уже вполне уверенное и сильное плечо такого сына.

Новый нож Сашки, «Центурион», был моделью современной, дитём эпохи: такой же жёсткий, непрактично хрупкий, с набором разных выштампованных приспособлений на клинке.

Глеб заранее планировал работу именно с этим ножом.

Из-под воротника своей куртки он отстегнул небольшую булавку. Сашка, опустив рваную сеть на колени, внимательно наблюдал за действиями отца.

– В багаже застигнутых внезапным бедствием путешественников вполне ведь могла быть простая, безобидная булавка, согласен?

– Вполне.

– То есть – по правилам?

– По правилам.

– Тогда продолжаем. Смотри, некоторые булавки бывают сделаны из хрупкого металла и при излишнем изгибе могут сломаться. Рисковать не будем…

Капитан Глеб воткнул булавку в конец тонкого прутика и поднёс к огню.

– Сначала нагреем…. Потом отпустим металл.

Горячая булавка зашипела от прикосновения к снегу.

– Острота жала осталась, но металл стал безопасно гибким. Мы теперь совсем не рискуем нашей единственной булавочкой….

Используя зазубренную спинку «Центуриона» как точное отверстие слесарного верстака Глеб несколькими движениями выгнул на ноже из булавки рыболовный крючок.

– Вот так! Лишнего нам не надо, лишнее мы отламываем, пригодится нам ещё такая хорошая проволочка-то при случае!

– Бородки для гарантированного зацепа рыбок за ротик на нашем изделии нет, так что придётся нам завтра при осуществлении почти промышленного рыболовства всецело полагаться на нашу семейную ловкость и природную сметливость!

– А вдруг, какая большая щука крючок оторвёт?

– А мы с самого начала будем скромничать, примем решение охотиться только на мелкую и не очень могучую рыбу! Ну, а если всё-таки какой бешеный ёрш и утащит в пучину наш изумительный крючок, то тогда…. Ягодки нам светят ещё на три дня. И – никаких рыбных блюд в нашем меню при этом. Пойдёт?

– Не-а. Лучше береги инвентарь.

– Хорошо. План – закон, перевыполнение – честь. Наша цель – только мелкая рыба! А что у нас любят кушать маленькие рыбки?! Правильно, вкусненьких мягоньких червячков! А где у нас в декабре прячутся самые лучшие земляные червячки? Правильно, в тепле, практически в самом центре земного шара! А наш экскаватор, как назло, сегодня сломался…

Капитан Глеб неторопливо говорил, сматывая с клубка на рогульку из сухой ивовой веточки белую синтетическую нитку.

– Поэтому, сын, пошли, поищем вкусных червячков для наших потенциально вкусных и питательных рыбок в другом месте, а не в угрюмом замёрзшем глобусе.

Через полчаса, прогулявшись по камышам и кустам вдоль залива, они вернулись к своему костру с гигантскими комками сухого репейника.

– Ты понял, почему там над нами так много синиц пищало?

– Еду мы у них отнимали.

– Совершенно верно.

Ещё у воды, аккуратно и сноровисто размяв пальцами первые же найденные ими колючие шарики репейника, Глеб показал Сашке крохотных, с чёрными головками, жёлтых червячков, прятавшихся внутри.

– Плотва идёт на них классно! Вот такая бывает!

Рыбак – это диагноз с детства.

Сашка с незаметной усмешкой наблюдал за азартным блеском в глазах отца.

– Ага…. Ты ещё руки разведи пошире.

– Художника может обидеть каждый. Но добрую критику с мест принимаю как должное. Впрочем, пошли трудиться, интриган.

Говорить всегда легче, чем делать.

Сашка примолк, замучившись отделять порванные фрагменты сетки от жёстких стеблей мёрзлой травы.

– Может выбросить её? Получится-то ведь, в лучшем случае, квадратный метр всего, да и то, штопать ещё его замучаемся!

– Трудись, сын, и воздастся.

Капитан Глеб с хрустом откусил белыми зубами лишний кусок нитки от прочно привязанного им рыболовного крючка.

– …Старый матрос, охраняя нерабочие суда в затоне, ловил окуньков такой же примерно сеточкой. Я пренебрежительно, как и ты сейчас, отозвался об его промысловом приспособлении, а он в ответ прочитал мне тогда целую лекцию. «Да ты что, парень! Да я после войны таким кусочком сетки всю нашу семью кормил! Подбирался к казённому пруду ползком на брюхе, ставил сеточку-то совсем близко от берега, в тину, а сам прятался до срока в камышах, спал. Часовой-охранник всегда объезжал часть на лошади,… Один раз меня поймали, хотели в суд, в тюрьму, да пока они на поляне разбирались – тут гроза страшенная подошла, дождь полил, молния. Лошадь у часового молнией-то убило, серая такая была, а я в панике, когда все там кричали, подхватил свою рыбку-то и убежал».

– Примерно так.

Глеб оглядел приготовленную к завтрашнему дню удочку, положил её на полку между корней.

– Давай, что у тебя там не получается?

Почти соприкасаясь коленями, Глеб и Сашка понемногу растянули остатки старой сетки между собой.

– Выстрогай две палки в твой рост, очисти получше, поравняй.

Зацепив сетку одним краем за выступы корешков на стене своего логова, капитан Глеб принялся внимательно, в только ему понятном порядке, перевязывать рваные ячейки нитками.

– Ч-чёрт!

Сашка схватился за лицо, отбросил чёрный нож в сторону.

– Что? Глаз?!

– Нет, щёку только царапнул…

– Не дёргайся, покажи.

Желая выполнить поручение отца качественно и с вдохновением, Сашка последние штрихи на срубленных палках делал особо размашистыми движениями. Тяжёлый нож сорвался с торца палки и с легкостью беззаботного убийцы полоснул его по лицу.

Через бровь, по щеке. Порез тонкий, крови немного.

«Но шрам может остаться надолго…».

– Присядь, не суетись, не трогай пока ничего на лице руками.

Капитан Глеб в три прыжка вымахнул на обрыв, срубил тяжелую зелёную ветку ближайшей живой сосенки, и так же стремительно вернулся к костру.

– Так, дай-ка мне немного синтепончику из твоего разрушенного рукава…

Глеб подцепил острием своего ножа несколько волокон.

– Теперь повернись к свету.

Помазав смоляным пеньком сосновой ветки края пореза на щеке и на брови сына, капитан Глеб приложил к крохотным липким потёкам чистые волокна синтепона.

– Терпи, ещё чуть-чуть…

Прикасаясь чистым сгибом указательного пальца, Глеб бережно прижал импровизированный пластырь к лицу Сашки. Сделал вид, что изумлённо любуется.

– Почти как из магазина. Только руками пока не ничего трогай. И не умывайся.

– Ур-ра! Господин разрешил мне не умываться!

– Трепло. Я выстрогаю тебе деревянный учебный ножик.

«Главное – шрам. Смола очень быстро подсохнет, стянет края раны почти как скобками…. Красавцем был, таким и останется».

Легкораненый отдыхал на циновке у костра и наблюдал, как его отец заканчивает работу с сеткой.

К верхнему и нижнему горизонтальным краям починенной сетки капитан Глеб привязал приготовленные палки. Элегантным движением мулеты встряхнул готовую конструкцию перед лицом сына.

– Полтора на полтора метра – в просвещённых браконьерских кругах такая рыболовная штука называется «телевизор». Завтра включаем! Вы готовы, господин пират?

С грязно-белыми, местами ещё пушистыми заплатами на любопытном лице Сашка, действительно выглядел одновременно и грозным, и забавным.

– Всегда готов. Давай по кофейку?

– Вам в постель?

Сквозь высокую тёмную зелень прямых сосен прямо к костру пробивалось давно обещанное им природой сильное дневное солнце.

– Как-то на днях я обещал тебе показать запасные способы получения огня в странных жизненных обстоятельствах…

Капитан Глеб Никитин выбрал из кучи барахла, собранного ими за эти дни по лесу и на берегу залива, прозрачную пластиковую бутылку.

– Нужно, чтобы бутылка была простая, без всяких там узоров и выштампованных полосок. Затем берём ещё что-нибудь круглое, например, пробку от этой же бутылки, прикладываем её как шаблон к чистому, нежному, слегка изогнутому плечику бутылки и, сильно нажимая, а попросту – процарапывая, обводим шаблон кончиком ножа. Не деревянного, естественно.… Делаем этот чертёж в двух местах – нам нужны две заготовки.

Тем же очень острым ножом вырезаем два выпуклых кружка.

Теперь, давай-ка поработай и ты…

Бери вот эту смолу, раскатай её аккуратно вот на полоске бересты, та-ак…. Добавь в смолу чуть пепла, да, именно так, чтобы твои пальцы не сильно слипались. Сделай из смолы тонкую колбаску, как из пластилина, примерно в две спички толщиной. Класс! Теперь двигайся ближе.

Капитан Глеб Никитин бережно сложил вместе два вырезанных пластиковых кружочка так, чтобы получилась пустая двояковыпуклая линза, и подставил её к Сашке.

– Очень аккуратно, ни в коем случае не пачкая своими смоляными пальцами поверхностей линзы, приложи замазку по окружности, соедини ей кружки. Замечательно! Но не до конца! Вверху оставь небольшую дырочку. Всю остальную смолу аккуратно и прочно укрепи на ребре линзы так, чтобы не было ни малейшего отверстия. Всё! Теперь тащи в банке воду.

Чистыми пальцами Глеб держал хрупкую, только что точно изготовленную ими вещицу.

– Лей аккуратно сверху, в отверстие. Видишь, как линза наполняется, как воздух из неё выходит?! Стоп!

Нежно касаясь двумя пальцами левой руки, капитан Глеб залепил оставленное для воды отверстие на ребре линзы.

– Оп-па! Теперь двигайте, гражданин помощник фокусника, солнце к нам поближе! Ах, оно не хочет…! Тогда мы сами, к нему…

Отец и сын вышли к обрыву, на яркое солнце. Кусок сухой бересты Глеб приготовил и носил во внутреннем кармане своей куртки ещё с прошлого вечера.

– Подставляем под солнечный луч, усиленный нашей линзочкой, самую тёмную сторону топлива…

Капитан Глеб Никитин обращался со своим изобретением ласково, Сашка суетился рядом, едва не касаясь нагревающегося с каждой секундой берестяного лоскутка любопытным носом.

– Загорелось! Па, она загорелась! Ура! Дай мне! Я тоже хочу! Дай мне!

Свой огонь – в своей ладони. Как это славно! Крохотный, мягкий, полезный, совсем не опасный друг.

Они сделали и это.

Восхищаясь взглядом, Сашка протянул отцу липкую ладошку для уважительного сыновьего рукопожатия.

Потом Глеб полил Сашке на руки заранее нагретой на огне воды, заставил того дочиста отмыть пальцы костровой золой.

– И вообще.… Если в смолу понемногу добавлять толчёный древесный уголь, то он будет придавать этой смеси необходимую пластичность и устойчивость. Смола не потечёт никуда, нагреваясь под солнечными лучами. Такую штуку отлично использовать, когда лодку в необитаемых местах проконопатить срочно приходится…

– Откуда ты всё это знаешь?

– В детстве мои друзья мечтали быть космонавтами, шофёрами, пожарными или милиционерами. Я ж с пелёнок желал стать обязательно графом Монте-Кристо. В крайнем случае – Робинзоном. Читал разные умные книжки, готовился…. Впрочем, стоп.

Капитан Глеб Никитин один раз за последние дни уже насладился своим обострившимся слухом.

– Кажется, к нам едут гости…. Боевая тревога, сынок. Но без паники.

Сашка вскочил, растерянно уронил из рук в огонь банку с питьём.

– Говорю же, не дёргайся. И не шуми.

В пронзительно морозном воздухе до них доносилось еле различимое урчание медленного автомобиля. Где он двигался, было не совсем понятно.

– Кажется, недавно свернул с просёлка на лесную дорогу…. Будет ехать к нашему обрыву.

Глеб и Сашка переглянулись.

– Это он?

– А кому другому эти дебри в такой мороз понадобились? И зачем?

– Чего делаем?

– Мирно жарим колбасу и думаем о ситуации. Тихо! Слышишь?

– Не-а….

– И я тоже ничего не слышу.

Глеб привстал, нахмурился.

– Остановился где-то рядом, полкилометра, не больше….

В минуты страшного ожидания каждый из них по-разному, по-своему, но одинаково пронзительно ощутил, как удивительно красиво шумят вверху сосны, как кричат где-то совсем рядом с ними маленькие птицы, как шуршит красными углями уже ставший привычным за эти дни огонь костра.

Грохнул выстрел.

Сашка упал на снег без команды, капитан Глеб рванулся с приготовленным ножом в близкий густой ельник.

Бежать пришлось недолго.

Тёмная тень, то большая, то незначительная в заснеженных кустах, мелькая иногда впереди него в полосах предвечернего неверного света, быстро исчезала в зарослях.

– Стой! Стой, сволочь!

Глеб задохнулся на бегу морозным воздухом, больно ударился коленом о незаметный под снегом еловый корень.

– Стой…

Сердце грохотало под курткой, рот забила откуда-то внезапно взявшаяся противная слюна.

Зарокотал совсем близко двигатель, мощный чёрный автомобиль взревел глушителем. С разворота включились, пересекли ярким светом сумрак подлеска мощные штатные фары и прожекторная люстра на крыше кабины.

Машина рванулась с места по просеке.

Показалось, что прошло всего лишь несколько мгновений, – и никаких технических звуков вокруг Глеба не стало слышно.

Вынужденно пришлось немного посидеть под сосной.

Пять минут – а думалось уже легко, и даже дышалось теперь гораздо лучше.

«Кто это был? И зачем он появился здесь? Стоп, а где же мой Сашка…».

По обратном пути, скорым шагом возвращаясь к костру и к сыну, капитан Глеб Никитин всё-таки остановился у дерева, из-за которого стрелял незнакомец.

Натоптано было немного, человек стоял здесь недолго.

Огонь их костра был, конечно, с этого места виден, но никак не траекторией, пригодной для прицельного выстрела.

«Тогда зачем? Испугать?».

Следы мужские. Обувь новая, специальная, но особо по камням не ношенная…

«Парень хочет казаться охотником».

В снегу, под ногами Глеба, блеснул латунью патрон. Не пустая, стреляная гильза, а именно целый патрон, чёрный с металлическим донышком.

«Вдобавок он ещё и раззява…».

Задумчиво покачав в ладони находку, капитан Глеб решительно направился в сторону костра.

Там сын.

«А здесь – картечь».

Костёр горел мирно.

– Эй, ты где? Живой? Сы-ын, вылезай, отбой воздушной тревоги!

Сашка послушно вылез.

Поднялся с колен, со снега, почти выполз из-за подножия ближней толстой сосны. Комбинезон на животе от долгого лежания мокрый, пальцы на руках без сброшенных впопыхах рукавиц – тонкие и мокро-красные.

– Здравствуйте, сын.

– Привет, а кто это был?

– Мужичок один приезжал к нам в гости. На броневичке…

– А где он сейчас?

– Уехал.

– Это тот, который Вадима…?

– Возможно. Короче, ты жив, здоров, а я – спокоен. Пока бегал за неуловимым мужичком по местным-то лесам, увидал рябину с кучей ягод. Пойду, пособираю.

– Я с тобой.

– Конечно. Без тебя мне такую добычу не унести.

Не столько за ягодами, сколько продышаться, помолчать вдвоём, перевести дух, тщательно подумать.

Но и чёрных, засохших прямо в гроздьях на ветках, рябиновых крупинок Глеб с Сашкой собрали в этот раз столько, что возвращались к костру, радостно обсуждая только почему-то ранее не замеченное ими изобильное дерево.

– Сейчас я буду угощать тебя рябиной на кипятке. Очень полезно и даже совсем недорого, по нынешним-то временам.

Но и к выстрелу они всё равно вернулись разговорами быстро.

– А он не приедет ещё раз? С оружием же, подкрадётся ночью…. Как спать будем, по очереди?

– Очередь нам не поможет, в любом случае. Да и стрелок этот не вернётся.

– Почему ты так думаешь?

Капитан Глеб задумчиво поболтал ножом ягодную взвесь в своей банке.

– Судя по имеющемуся времени суток и по торопливости мужичка-снайпера, он рассчитывал чрезвычайно быстро провернуть свою презентацию, чтобы обязательно успеть на машине на вечерний грузовой паром. Он же не мы – ночевать в сугробе ему здесь явно неприятно….

Тем более что цель, по его мнению, достигнута, – он приехал нас сильно испугать, и считает, что это ему удалось. Испугал ведь он нас с тобой, а?

– Нет, только немного встревожил.

– Ну, не сын, а человек-отвага! Горжусь. Ладно, пока мы с тобой всё равно не спим, да и света в лесу ещё хватает – пошли дровишек потаскаем. Пригодятся.

Мёртвая рябина, заваренная в своём большом количестве, горчила. Но с небольшими добавками отдельных брусничин, крошек засохшей малины и прутиков смородины, была очень даже хороша.

– Почему ты сам в своей банке ножом эту смесь болтаешь, а меня отговаривал?

– Правильно, поначалу-то у нас в рационе только шиповник был, а он, то есть семена его, сильно колючие, жёсткие, ты горло бы себе запросто мог попортить. А сейчас у нас пошли ягодки помягче, поразваристей, их нужно часто помешивать, взмучивать, да и кушать эту гущу с удовольствием, а не только пить отдельную вкусную водичку.

Сашка хмыкнул, попробовав.

– Действительно…

Дрова в свой спокойный вечерний костёр отец и сын подбрасывали по очереди.

Солнце уже давно проткнуло дальний лес своим последним багровым лучом и в беспамятстве упало за неровные заросли на горизонте.

Темнело.

– А мужичок-то наш дурак, дурак…

Сашка, вздрогнув от неожиданности, остро взглянул на отца.

– На потерянном патроне явно будут отпечатки. Его, не его, неважно…. Это, во-первых. В местных охотничьих магазинах тоже легко смогут определить, где и когда продавался такой приметный боеприпас. А по роскошной осветительной аппаратуре, установленной на его внедорожнике, машину явно запомнит кто-нибудь из экипажа парома. Номер и дату рейса мы знаем. Это, во-вторых…

– И что это нам даст?

– Нам? Ничего. Разве что следствию…

Капитан Глеб, остыв от текущих забот и переживаний, уже думал о следующем дне и в очередной раз удобно приспосабливал на короткой рогатой ветке свой рыболовный крючок.

– А почему ты в поход белые носки надел? Специально? Для рыбалки?

– Ну, некоторое предусмотрительность, конечно, в этом поступке имелась…. Но, в целом, это правило.

– Какое?

– Моё, личное. Белые носки – только со спортивной обувью, чёрные – исключительно с деловыми костюмами или на земляные работы.

– Круто.

– Прежде всего – гигиена. Ну, и самодисциплина, конечно.

Говорить уже ни о чём не хотелось.

Отупляющая усталость, слабость и тихий звон в ушах мешали каждому из них, и отцу, и сыну, придумывать какие-то новые, необязательные, посторонние в эти минуты слова.

Только о том, что было перед глазами.

Сашка, надев на два длинных прутика промокшие за день варежки, задумчиво сушил их, удобно устроившись лежать у края костра.

– Ты знаешь, почему они так называются?

– Кто?

– Не кто, а что. Твои варежки.

– Варил их кто в древности, что ли?

– Поверхностное мнение, но весьма технологичное.

Капитан Глеб, не вставая с циновки, каблуком своего мощного ботинка отодвинул тёплый камень с сохнувшими желудями подальше от сильного в этом месте оранжевого огня.

– Я думаю, что это производное от слова «варяжки». Может какой-то элемент скандинавской зимней одежды по-русски так поначалу назывался, может детишки-викинги такие вязаные штучки поначалу носили, а нашим поморам понравилось…. Ласково и точно. Я так думаю.

– Интересно.

– С языком вообще интересно общаться. Такие вещи иногда в голову забавные приходят…. Приходили, особенно на ночных вахтах. Вот, например, как думаешь, откуда произошло слово «шпана»?

– Ну, не знаю….

– До определённого времени и я не знал, не задумывался, а потом как кольнуло…. Английское написание страны Испании помнишь, не забыл?

– Конечно, помню.

– Уверен, что такое слово от наших моряков пошло, ещё со времён Станюковича, Ушакова, Крузенштерна. Часто ведь тогда, в первых-то заграничных, да кругосветных рейсах нашим российским матросам, бывшим крестьянам, которые от природы ребята кровь с молоком, косая сажень и прочие реквизиты, приходилось встречаться в иноземных кабаках с драчливыми, наглыми иностранными матросами; большинство из тех были испанцы, почти владыки морей, мелкие, горячие, с ножами.

Вот и пошло – с насмешкой, неуважительно – «шпана», вроде как драчуны, задиры, бытовые разбойники. У Грина я потом прочитал – «шпанка», в этом же смысле. Потом ещё где-то попалось медицинское, тоже очень старое, – «шпанская муха». Может, пиявки какие-нибудь испанские в виду имелись?

Лежать не хотелось – кружилась голова, в глазах начинали метаться красные круги; от долгого сидения ослабевали ноги, встать так резко, как привык, уже не получалось.

Капитан Глеб Никитин всё же заставлял себя изредка подниматься, ходить понемногу вокруг костра, насмешливо объясняя Сашке, что, мол, он так проявляет свою бдительность, сторожит их совместный покой, что старенький он уже, что спинка у него нехорошо болит….

– Перечитывая в середине своей жизни книги, особенно полюбившиеся и запомнившиеся ещё в детстве, я иногда смутно сомневался, а иногда и разочаровывался. Совсем не такое было впечатление от узнавания прежних героев, событий, историй. Наверно, я ожидал от прочно любимых мною книг чего-то большего. Но потом сосредоточился на чтении других изданий этих же самых книг, на стилях разных переводчиков. И было чудо! Действительно, давно и подробно знакомые книги одного и того же автора становились разными, повторно прочитанные мной в другом издании или переведённые иными людьми. Некоторые хорошие книги я по этим причинам даже невзлюбил.

– А сколько книг за всю жизнь ты вообще прочитал?

– Не считал, наверно несколько тысяч. Может, десять. Помню, в детстве «Лунный камень» проглатывал разом, за два вечера, а в юности – «В августе сорок четвёртого» – за одну ночную вахту, когда в порту у причала стояли.

– Вообще, море и книги, совмещённые в одно время и в одной точке пространства, это очень удивительное явление. Ты можешь представить, каким смыслом, тайным знанием и значением наполнялся для меня «Моонзуд» Пикуля, когда я читал его именно в Моонзунде!

Его крейсера погибали точно в тех же координатах, в которых в эти минуты шёл наш старенький учебный кораблик; морские офицеры, имена которых были напечатаны ясно и четко на определённой странице ощущаемой мной в руке вполне реальной, тяжёлой, тёплой, книги, тонули именно под той волной, которая качала в этот момент в этом проливе и меня….

Дрожь по всему телу!

Наверно, отец был убедителен.

Сашка задумался, лёг на спину, рассматривая высокое тёмное небо. Звёзды проявились и звенели острыми холодными крупинками почему-то только на востоке.

Молча полетел в зените пульсирующий огонёк самолёта.

– Это в Данию, вечерний рейс.

Капитан Глеб Никитин смотрел в ту же самую точку небесного пространства.

– А ты откуда знаешь?

– Летал на нём. В Копенгаген. Два раза…

Потом, после совсем уж вечернего совместного кофепития, Сашка ещё раз потревожил отца вопросами о выстреле.

– Представь, придумали они испугать один раз, завтра захотят ещё, потом ещё…. А вдруг в кого из нас попадут нечаянно? Или чаянно?

– Этот человек рассчитывает на нашу вполне определённую ответную реакцию. Он ждёт, что утром мы с тобой выскочим из леса, как два описавшихся от ужаса зайчика из шляпы жестокого фокусника, прижмём ушки и изо-всех сил поскачем в сторону справедливого прокурорского реагирования…

А мы – не выскочим. А он – окажется в страшном недоумении. Его варианты ужасно неприятно запутываются! Я на его месте, не заметив нас завтра в городе, решил бы, что мы с тобой уже порознь….

– Как это?

– Ну, что я вроде как задушил тебя за постоянное непослушание или ты меня отравил некачественной мясной подливкой…. Короче, что здесь у нас с тобой полная клиника и непонимание. Здоровые люди ведь так после обстрела не поступают, а?

– Согласен с тобой. Особенно насчёт мясной подливки.

Они ведь решили ждать – и ждали.

Всего.

Завтрашнего утра, теплого солнца, прочного льда на заливе, неразумных птичек, непременно запутающихся на рассвете в их силках; ждали своих нечаянных сил, терпения, невероятно радостных новостей, доброго спасения, еды…

Лежать лицом вверх было легче всего, руки сложены на груди – так теплее.

– Я долго думал, целые годы, и поэтому могу точно сказать, что друзей у меня нет. Это правильно и взвешенно. Один мальчишка, одноклассник, встреченный как-то через много, очень много лет, признался, да и то не мне, а моей маме, твоей бабушке, что мы с ним – разные.

Он прав – я и есть разный по отношению к почти всем людям. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт.

Сначала я просто не хотел бы быть незаметным в толпе, существовать всю жизнь в роли одного из многих; потом прочитал, что толпа не бывает гениальной – это удел единиц.

Страшная и неправильная для думающего человека вещь – масса. Это множество людей без особых достоинств, это – средние, заурядные люди.

Философы утверждали, что человек массы – это тот, кто не ощущает в себе никакого особого дара или отличия от всех, хорошего или дурного; кто чувствует, что он точь в точь, как все остальные, и притом нисколько этим не огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя таким же, как и все.

И опять – вынужденно тонкий в эти непростые дни слух капитана Глеба Никитина его не подвёл. Под лесной темнотой, в тишине ночного костра, отвернувшись к корягам старого пня, озабоченный только ему ведомой важной причиной, тихо плакал его замечательный сын.

– Ты не заметил, что по ночам становится как-то понемногу прохладней? Зима, что ли, на дворе?

– Я к утру колочусь на своей лежанке так, что окрестные дятлы скоро от зависти сдохнут.

– Тогда спокойной ночи, сын.

– И тебе спокойной ночи, папа.

Алчность

– И ещё один вопрос к вам, Кирилл Валентинович….

Старший из собеседников аккуратно промокнул губы льняной салфеткой и в очередной раз взглянул на него приятными карими глазами.

– По вашему мнению, кроме того количества рекламных мест, которым «Новый Альбион» оперирует в настоящее время, есть ли ещё реальный резерв для установки в городе новых щитов? Какой дополнительный объём можно принимать в расчёт? Двести, триста мест? Или…?

Не всякий услышавший, как тщательно этот невысокий, со вкусом одетый мужчина выбирал и проговаривал обычные слова, мог догадаться, что он заикается. За короткими точными фразами следовали вполне уместные паузы, в трудных местах он умело улыбался, помогал себе лёгкими взмахами пальцев.

Заставить человека немедленно говорить, подловив его на аппетите, не давая ему возможности как следует прожевать вкусную пищу, – элемент высшего пилотажа переговоров. Ожидая ответа Кирилла, старший снисходительно улыбался.

– В городе – нет…

Кирилл раскраснелся от еды, отдышался, вытер салфеткой пот со лба.

– В самом городе значимого резерва нет. Это точно. А вот когда сейчас решения по прибрежной зоне будут принимать – там, действительно, мест на триста можно будет рассчитывать.

Его спутники переглянулись.

– Ещё нужно учитывать порт, развитие его инфраструктуры. В этом районе много чего возможно сделать. Во втором квартале текущего года к нам от грузооператоров, от стивидорных компаний пошло много заказов. В порт сейчас приходят структуры крупные, значимые, вот они формируют свои рекламные бюджеты на длительные сроки, на перспективу. Платят дисциплинированно. С ними приятно иметь дело.

– И, всё-таки, город – это же основное рекламное пространство. С кем, на ваш взгляд, можно ещё поработать, чтобы иметь возможность предлагать клиентам полный пакет?

– Ну, монополист на уличные перетяжки в городе – трамвайное депо. Размещение рекламных конструкций на столбах, то есть на осветительных опорах, – это «Горсвет», но они в нашем деле полные профаны, работают спустя рукава. С этими договориться будет очень просто.

– Да брось ты, Кира, лечить нас тут! Прописные истины городишь, по ушам дяденькам ездишь?! Ты лучше поподробней о главных конкурентах сказку какую-нибудь хорошую нам расскажи. Ну, есть у тебя что свеженькое на эту тему?

Молодой парень, развалившийся в кресле напротив Кирилла, неожиданно заговорив, даже не взглянул на своего старшего коллегу.

В самом начале их совместного обеда Кирилл с любопытством наблюдал, как его московский ровесник делал заказ. Пробежавшись по страницам меню, тот выбрал для себя салат из тигровых креветок с папайей, дикую азиатскую спаржу и утиную грудку с грибами. Попридержав за руку хорошенькую официантку, потребовал ещё принести суп из шоколада, клубники и маракуйи.

– Как, в вашем городе людям не предлагают шоколадный суп?! Это же просто ужас, катастрофа какая-то. Послушай, Леонидыч, куда нас в этот раз занесло? Едем отсюда, срочно. Здесь люди голодают, я не могу так больше жить…

Вместе с ним и с Леонидычем натужно посмеялся над милой шуткой и Кирилл.

Потом официантка бросилась спрашивать у директора ресторана о наличии у них шампанского «Князь Меттерних».

Парень слушал их беседу и лениво ковырялся крупной очищенной креветкой в розетке с мёдом.

– Расплатишься?

Заметив растерянный взгляд Кирилла, он противно засмеялся.

– Не жмись, Кирюха! Ты ведь скоро свои нечестно заработанные баксы в мешок складывать будешь! Послушай, – парень ещё больше оживился, – давай я тебя для полной конспирации буду называть не Кирюха, а Кирдык?! Классно же звучит – наш Кирдык!

– Прекрати клоунаду!

Старший сверкнул на напарника глазами.

– О деле сейчас говорить надо, трепаться будешь потом, когда результаты привезёшь в контору.

– Не обращайте на него особого внимания, Кирилл Валентинович. Продолжайте.

«Продолжать?».

Кирилл прекрасно знал, что команда его новых московских друзей интересуется в этих краях не только рекламным бизнесом. Гораздо вкуснее для их очень крупной фирмы были земельные участки в прибрежной зоне, промышленная недвижимость, возможность строительства нескольких гостиниц. Наружная реклама являлась всего лишь любопытным эпизодом в их обширных инвестиционных планах.

Но масштабы радовали и обнадёживали.

Ещё при первой встрече переговорщики предложили Кириллу место в их команде. Потенциальные условия его следующей карьерной ступени не только восхищали, но от всего обещанного Кирилла просто бросало в дрожь. Должность руководителя, хороший пакет акций, доля реальной прибыли…. От него требовалось немногое – сдать им агентство «Новый Альбион». Полностью, с потрохами. Со всеми секретами, тайнами, приватной документацией. Тогда же, услыхав про свою возможную долю в бизнесе, Кирилл проявил инициативу и гарантировал коллегам сразу же, как только будут улажены все формальности, переключить основных заказчиков «Нового Альбиона» на них.

Так же легко он обещал москвичам организовать и выкуп доли Вадима.

– …И всё же, Кирилл Валентинович, почему вы считаете, что местные криминальные структуры могут составить для нас реальную конкуренцию? Ведь весовые категории не сопоставимы?

– Дело в том, что вы предлагаете нашим чиновникам только большие московские деньги, а бандиты – гарантируют людям сохранение их собственного здоровья и спокойную пенсионную жизнь. Ну, и деньги, разумеется, тоже.

– Неужели эти ваши братья…, как их там, Устюжниковы? Да, Утюжниковы…. Неужели они настолько готовы к конкуренции? За ними есть кто-то из столицы? Они образованы, умны?

– Один брат умён. Это точно. Со вторым не имел чести.

Младший москвич отпил из стакана и звучно пополоскал рот, прежде чем продолжил участие в разговоре.

– Общаться он может. Но, по сути, является всего лишь провинциальным хамом невысокого полёта. С братишками будет не очень сложно справиться. Гораздо проблемнее основные старики, слышать ничего не хотят…

Вежливая и цивильная обстановка ресторана временами радовала Кирилла. И галстук у него был повязан, как у старшего, и ткань пиджака была ничем не хуже столичной. Он с достоинством отказался от предложенной ему сигары, глотками пил вкусный коньяк и наблюдал за тем, как Леонидыч, не спеша, раскуривает тёмно-красную трубку.

– Да, наш хозяин всегда чувствует опасность.

– Вызывал на разговор? Что-то знает о наших с тобой отношениях?

– Да нет, не думаю…. Просто в воскресенье целый день меня из офиса не выпускал. Всё требовал отчётные документы за последний квартал, намекал на какие-то их сложные отношения с Татариновым. Один раз даже заикнулся про…, – Кирилл густо покраснел, пряча взгляд от холодной усмешки старшего. – Извините… Вернее, спросил меня о новых клиентах, из порта. Как будто чувствовал, что мы с вами про это же самое сегодня будем говорить.

– Он чувствовал или знал?

Вопрос старшего был лёгок и стремителен.

– Нет, что вы! Никто и ничего про наши переговоры не знает, поверьте! Раньше с ним ничего похожего не случалось. Это сейчас, когда его сын пропал, Ефим Маркович такую панику поднял.

– Да, исчез малыш Вадим Ефимович…. Как в воду канул. А ты ничего не знаешь о нём? Где он? С кем? Какие вопросы решает? Или уже не решает?

– Нет. – Кирилл опустил взгляд на салфетку в своей руке. – Лукин и Татаринов были в курсе, что Вадим с Утюжниковыми какие-то разговоры ведёт. Вполне вероятно, что хозяева захотели немного спрятать своего инициативного родственника от всех, кому его доля в бизнесе интересна. От братьев, например…. Что-нибудь старики придумали, может, отправили Вадима куда…

К нему вежливо наклонился молодой.

– Девку его себе прибрать, небось, хочешь? А, коллега?

Ответные презрительные слова были преждевременны.

– Толстяк-то, по некоторым разведданным, не прочь дочку за тебя, Кирдык, выдать. Что ты на это скажешь?

Кирилл и на это ничего не сказал.

– А, может, это ты спрятал его куда подальше.… Вообще очень далеко, навсегда. Лично погубил, или какого знакомого разбойника из местных нанял за пару тысяч, чтобы Вадимка Лукин не путался у тебя под ногами, не портил всю малину?

Тут уж он просто не мог говорить. Побледнел, промолчал….

– Кирюха, так ты, надеюсь, всё-таки заплатишь за наш скромный обед?

Парень весёлыми и наглыми глазами уставился на него.

– Конечно, конечно… Вы же гости.

– Гости? Гости?!

Молодой переговорщик захохотал.

– Представляешь, Леонидыч, он тебя гостем назвал! Если ты гость, то кто он здесь – хозяин?!

И с размаху хлопнул Кирилла по коленке.

– Не заблуждайся – ты в этом деле всего лишь наёмник.… Мелкая продажная тварь. Как, впрочем, и я.

В середине декабря Вадим появился в дверях его кабинета с чашкой кофе в руке.

– Ты не против?

Пришлось приглашать за стол, выслушивать. Впрочем, разговор неожиданно получился очень интересным. Вадим весело и бесцеремонно спросил его о встречах с москвичами. Отпираться было глупо, более того – опасно.

Он тогда попытался свести всё к шутке: мол, встретил однокурсника по университету, тот вон каких высот в бизнесе достиг, в столице процветает, а я, мол, всё ещё числюсь в подающих надежды.

Допивая кофе, Вадим выслушал его бредни с ухмылкой.

– Короче, так. Или ты меня сводишь с этими интересными ребятами или…

Вадим пообещал рассказать о его контактах и отцу, и Утюгам. Всё могло рухнуть в мгновение. Исчезало красивое, перспективное будущее; мрачнело настоящее. Если произойдёт то, на что недвусмысленно намекал ему Вадим, старики с позором выгонят его из своего агентства, а братья обидятся по-своему….

А ведь утром того же дня Николай Дмитриевич придержал на своём столе бумаги, которые он принёс ему на подпись.

– Ты с Евой-то моей как? Не ругаетесь?

Он отшутился, не понимая причин такого неожиданного разговора.

– Ты парень у нас неглупый, так что так.… Подружись с ней как-нибудь получше; думаю, что для дальнейшей работы ваши отношения полезными будут. Ну, и бизнес тогда совместный мне захочется с тобой обсуждать. Понял, надеюсь? Всё. И держи, до поры до времени, свой язык за зубами. Иди, давай, иди….

Вот уже два года он жил отдельно от родителей. Накопил на квартиру Кирилл сам, договориться о рассрочке платежа ему помог Лукин-старший.

Гордиться, действительно, было чем.

Двухкомнатная, в элитном доме, на набережной, прямо у подъезда – старый парк. Мебель, бытовую технику, обстановку он выбирал и покупал сам. Даже итальянскую вытяжку на кухню заказывал лично, целую неделю договаривался, чтобы вовремя привезли и правильно установили. Пальму в гостиную тоже он присмотрел. Приходила, правда, к нему несколько раз дизайнер по имени Ирен, советовала какие обои приобретать и как правильно тканевую обивку в спальной комнате делать. Много старше его, крупная, роскошная женщина. Ещё плазменный телевизор с самой современной диагональю они с ней тогда долго смотрели….

«Как они смеют со мной так разговаривать?! Если приехали из Москвы, так и оскорблять человека можно? Думают, что они тут одни у нас суетятся?! Не-ет, господа…. Так не пойдёт! Мы ещё посмотрим, кто круче…».

Размяв на фарфоровой тарелочке пачку творога с малиновым вареньем, Кирилл выбрал номер телефона.

– Ало, привет…. Ты чем сейчас занимаешься? А-а, ну тогда хорошо…. Послушай, Ева, может сходим куда сегодня? В художественной галерее с понедельника выставка китайского фарфора. И повар там, в Доме Актёра, новый. Отварную рыбу божественно готовит…. Погуляем потом, развеемся немного.

С улыбкой он продолжал помешивать творог и ждал ответа.

– Жаль. Просто погода прекрасная. Кстати, Ева, наш отчаянный путешественник не выходил на связь? Они с его безумным отцом не замёрзли ещё там, в лесу-то? Держатся…. А, ну тогда ладно. До завтра.

«Вот же идиот! И кто просил его вмешиваться?! Сам всё затеял, на жизнь свою наплевал. Так ему и надо! Заслужил…».

День пятый

ЧЕТВЕРГ

Создание плавающих и летающих тварей

– Теперь ему нужно отрубить голову. Сможешь?

– Не, ты что?! Я же никогда….

Но этот разговор произошёл немного позже.

Ещё не рассвело, подниматься с нагретого телом камыша не было необходимости, но уже очень хотелось попить привычной тёплой воды.

Капитан Глеб Никитин понимал, что именно сейчас наступают те мгновения, когда в их жизни может решиться многое, если не всё.

Пища. Еда.

Если сегодня им с Сашкой не удастся поймать и съесть что-то живое, то завтра их движения, скорее всего, станут судорожными и слабыми, а решения и действия – растерянными и, с каждой минутой, – безрезультатно угасающими.

– Кофе?

– Не хочу.

– А придётся.

Глеб с силой пнул лежащего Сашку в подошву башмака.

– Поднимайся, не дури. Не время нам раскисать. Сейчас кофейку попьём – и для начала пойдём проверять силки, потом – рыбачить. Дел намечается много, поэтому вставай, вставай….

Сашка молча, не глядя на отца, стал подниматься.

– А кто тогда первый-то попался? Ну, какую птицу тогда лиса в нашей петле сожрала?

– Судя по остаткам пёрышков – рябчика.

– Большой он был?

– Большой. И наверняка вкусный. А сожрали его, как ты ласково выражаешься, совсем не лисички, а наши знакомые собаки…

– И ты не сказал мне об этом?!

– Зачем было понапрасну тебя тревожить?

Сашка отошёл от мутного сна на удивление быстро, два раза мазанул по лицу горстью чистого снега, небрежно обтёрся рукавом свитера.

В приготовленную ему отцом горячую желудёвую жижу он добавил остатки вчерашнего рябинового отвара.

– Так вкуснее.

– Говорю же, гурман….

– Рябчики размером примерно с голубя, телосложением тоже на них похожи. В наших лесах рябчиков больше, а в цивилизованной Европе – голубей, особенно диких. Их там берегут. Поначалу охотники для своих спортивных забав, в стрелковых состязаниях использовали живых голубей, потом засовестились и придумали использовать для этих целей глиняные тарелочки. Но по-прежнему стендовые стрелковые мишени называют «таубе», что с немецкого переводится как «голубь».

– А голубей там едят?

– И голубей. И они там тоже вкусные.

По просеке, сохранившей на себе ещё двухдневной давности пушистый снег, шагалось привычно легко. Триста метров до птичьих ловушек были для них сущим пустяком. По ровной-то тропе.

– Не помню, а ты в детстве голубей на улице на нитку никогда не ловил?

– Ни разу.

– Да ты что! Не может быть! Впрочем, мне стыдно за такое невнимание. О шалостях сына, даже несостоявшихся, примерный папка должен знать в точности…. Извини.

На подходе к поляне, за несколько шагов, капитан Глеб заранее глянул поверх кустов.

«Есть! Есть!!!».

– Поймали! Сашка, мы поймали птицу!

– Где?! Бежим быстрее!

К вздёрнутому прутику они проломились через жёсткие заросли с разных сторон одновременно.

На нитке, прочно привязанной к кончику слегка склонённой ветки, вниз головой качалась мёртвая синица.

Маленькая, с поджатыми проволочными лапками, давно промёрзшая, с редкими снежинками на оттопыренных пёрышках.

Они поймали её!

Сами, для себя, для еды. У них получилось…

– Какая крохотная… Чего тут есть-то….

– Не перебирай юнга рационом, не перебирай…. Скушаем то, что имеется.

Капитан Глеб Никитин смеялся и голосом, и глазами, и душой.

Дело было не в грамме мяса.

Они смогли!

Они смогут.

Птичку с ярко-жёлтым брюшком, с черной галстучной полоской по груди, Глеб аккуратно выпутал из нитки, осторожно положил в карман своей куртки.

– С почином, сын.

– Аналогично.

Не говоря лишних слов, уже привычно они насторожили силок по-новому. Так же, как и прошлый раз, Глеб широким броском рассыпал на полянке поверх ниток горсть вываренных ягодных семян.

– Теперь пошли дальше.

Удача иногда вываливается на хороших людей целыми вагонами.

И во втором силке, сделанном из оранжевых пластмассовых ниток, качалась вздёрнутая тонким сторожевым прутом птичка.

– Опять синица!

– Только тот был дяденька, а эта – тётенька.

– Почему, одинаковые же они вроде?

– Этот экземпляр немного тусклее расцветкой, заметил? Самочки у синиц всегда скромнее перышками выглядят. Помнишь, ты, по-моему, года в два, в три, называл их птичками-серебричками?

– Такие далёкие факты только ты помнишь…

Второй трофей Сашка вызвался нести сам. Глеб не возражал.

– А сколько они весят?

– Граммов по двадцать, если упитанные.

– Как пельмени.

– Ага, синица – пельменина, поползень – чебурек.

– Не трави душу! Побежали быстрее к костру!

– Понимаю, понимаю…. Для тебя сейчас лучше синица в руке, чем свинья в загоне.

Действительно, даже бежать по чистому лесу в эти минуты им удавалось как-то легко, с удовольствием.

Капитан Глеб отметил взглядом, не останавливаясь, небольшую, не вполне промёрзшую болотинку. Вроде летом, как он помнил, в ней росли цветы, похожие на маленькие садовые ирисы.

Почему-то только сейчас стало отчётливо слышно, как в кустах сильно пищат именно синицы. В оврагах и в ельниках раздавался громкий перезвон «ин-чи-ин-чи», а совсем где-то рядом слышалось звонкое «пинь-пинь-чрррж».

«Как прядки и нити капронового каната рвутся…».

– То есть, разделывать бедных птичек ты категорически отказываешься? Или просто не умеешь?

– Не умею. Думай, как хочешь…

– Ладно, с этим я справлюсь сам. Ты пока приготовь нашу широкую банку, в которой вода из залива кипятилась. Только не вздумай её ополаскивать! Оставь литра полтора и ставь на огонь.

– Ты обещал что-то объяснить про эту банку. Ну и зачем мы так долго воду в неё впустую таскали, а?

– Начну с волшебного слова «промилле». Как ты считаешь, почему вода в океане, в морях солёная?

– Соли в ней много.

– Примерно так, но кроме соли там ещё есть много всякой чепухи: натрия, хлора, прочих элементов. В одном морском водоёме вода солоней, в другом – не очень, в третьем – вообще на языке не выдержать, гадость! Это зависит от количества соли, растворённой в определённом, сравнительном количестве воды. Промилле – это, по-простому, – сколько граммов соли содержится в литре воды. В обычном океане – примерно тридцать пять промилле, в Азовском, в Балтийском море – по восемь, десять промилле, там больше пресной воды и холодней, чем тропиках, меньше происходит испарений.

Капитан Глеб подробно, с увлечением, рассказывал сыну про солёность океанов, а сам спокойно, аккуратно, с вниманием ощипывал уже вторую синицу.

– В нашем заливе водичка тоже слегка солёная…

– Так это для супа?!

– Именно для него самого. И чем больше мы её в нашей чудесной кастрюльке выпаривали, тем гуще становился рассол на дне этой самой кастрюльки. Какие-никакие, но пылинки соли там всё время оставались, понял?

– Да понял, понял, давай быстрей дичь варить!

– Сначала птичек ошпаривают….

Глеб взял синичку за лапки и быстро окунул её во вспомогательную банку с приготовленным кипятком.

– Вот так…. Затем ощиплем нашего упитанного гуся дочиста. А теперь…

Положив жалкий мокрый комочек на ближайший же прочный корень, капитан Глеб решительно и точно рубанул ножом маленькую головку.

Сашка сморщился и отвернулся.

– Смотри, запоминай подробно. Пригодится.

Глеб слизнул добытую чужую кровь с пальца.

– Элементарный принцип участия самого простого, самого обыкновенного человека в любой войне – готовность убить, чтобы не дать умереть близкому человеку.

– Опускаем все имеющиеся в нашем распоряжении ингридиенты в кипящую, чуть подсолённую воду…. Ставим на сильный огонь.

– Тебе бы только в телевизоре выступать, в кулинарных передачах.

– Я подумаю над вашим шикарным предложением. Теперь примерно час мы можем посвятить горячительным напиткам. Кофе или рябиновка?

– И пиво тоже.

– Кстати, ты синичкины-то кишочки не выбрасывай никуда особенно далеко. Не побрезгуй, подцепи их чем-нибудь поаккуратней, палочкой или ножиком, и повесь куда-нибудь на веточку, в сторону от костра.

– Зачем? Нам, про запас?! Не буду…!

– Не будешь, не будешь, успокойся…. Это для рыбалки, вроде как червячки. Да и другие синички тоже зимой от падали не отказываются. И пёрышки, которые поярче, не выбрасывай. На блесну, если что, нам пригодятся.

Запах солёного мяса! Что могло быть сейчас чудесней!

Капитан Глеб Никитин поднял с огня через перчатку большую горячую банку, тщательно помешал в ней ножом и разлил содержимое по двум другим жестянкам, пивным, поменьше.

– Бескомплексный обед. Потому что кушать мы его намереваемся без комплексов и предрассудков.

– Не тяни! Дай попробовать…

Обжигаясь губами, Сашка с хлюпаньем отпил бульон, трудно сглотнул.

– Ну как? Противно?

Отец был взволнован.

– Ничего, вкусно и солёненько…

На гребне утренних удач, сытые и умытые, капитан Глеб и его сын быстро собрались сходить ещё и на рыбалку.

– Червяков репейных не забыл?

– Нет. То есть не забыл.

– Кстати, суповую банку не ополаскивай, косточки из неё не выбрасывай. Добавь туда ещё немного промилле – и на огонь.

Снег на берегу залива, в том самом месте, где они собирались выйти на лёд, был истоптан чайками. Следы их лапок, как сотни одинаковых значков-«пацификов», призывали окружающих к миру во всём мире.

Капитан Глеб отколол ножом кусок льда на мелководье.

Нижний край льдинки был весь в пузырьках, середина – прозрачная, верхний слой уже порядочно замусорило ветром кусочками сухой травы, песком и обломками мелких веточек.

У самого берега, под склонёнными ольхами и ивами, лёд, наоборот, был смешно пупырчатым сверху. Наверно день назад, когда чёрные ветки деревьев нагревались на солнце, с них сильно капало на лёд, так и возникали там маленькие, с копейку, кратеры и воронки.

Сейчас лёд уверенно блестел под морозом.

– Стой здесь. Вот мой ремень, держи его наготове.

Капитан Глеб Никитин вступил на белое пространство.

Сделал несколько осторожных шагов от берега, передохнул. Прислушался к звукам широкого льда, шагнул ещё несколько раз.

Под ногами треснуло.

– Па!

– Слышу. Сейчас попробуем половить здесь.

Глеб опустился на колено, ножом осторожно ударил по льду, потом ещё раз, ещё. Из крошева льда булькнула вверх из начала проруби невысокая струйка воды.

– Па, может хватит?!

– Это только начало наших великих промысловых дел, малыш. И вообще, не кричи, ты мне всю рыбу распугаешь…

Так же осторожно капитан Глеб переполз к дальнему от берега мыску, там прорубил вторую лунку.

Громким шёпотом Сашка спросил отца.

– А зачем столько долбить?

– Чтобы там живность успела успокоиться.

Глеб вернулся к первой лунке, уселся около неё, подогнув под себя ногу. Размотал снасти, распушил несколько головок репейника и насадил добытых червячков на крючок. Снял перчатку, намотал нитку на голый палец.

– Приступаем!

…Скучая, Сашка ходил по берегу, терпеливо отсчитывал шаги до правого камышового мыса, возвращался, топал до другого, с левой стороны от места их рыбалки.

Капитан Глеб в сосредоточенном молчании застыл над ближней лункой, лишь изредка приподнимая над водой крючок и проверяя наживку.

Сашка пнул мёрзлый кусок деревяшки, в очередной, примерно в двадцатый раз, стараясь попасть им в ямку в песке, снова посмотрел на отца.

Именно в этот момент тот настороженно привстал над заснеженным льдом.

– Па, что-то есть?

Страшные глаза и слово, сказанное только губами, были ему ответом.

– Что, клюёт?

Капитан Глеб резко дёрнул рогульку-удочку вверх.

– Есть!

Три маха руками и серебристо светясь в ярком дневном солнце, затрепыхалась на заснеженном льду маленькая рыбка.

Сашка рванулся к отцу.

– Стой! Назад! Назад, говорю! Ты что, совсем очумел?! Провалимся же оба!

Бережно поймав в горсть со снега рыбку, Глеб размахнулся и бросил её в сторону Сашки.

– Внесите в список наших побед, коллега.

– Па, а это кто?

– Плотвичка. Прошу не просить у неё исполнения никаких желаний.

…Прошло время, Сашка уже успел раз сто отогнать от пойманной плотвички двух бесцеремонно голодных ворон, ещё раз тридцать запнуть деревяшку точно в береговую ямку, бросить тысячу нетерпеливых взглядов на застывшего совсем неподалёку отца.

– Оп-па!

Знакомый вскрик, капитан Глеб выпрямился в полный рост.

– Поймал?!

– Не спеши…

Скоро перебрав руками, Глеб поднял надо льдом трепыхающегося на конце белой нитки полосато-зелёного, с красными плавниками, окунька.

– Ого, какой!

– Восхищайтесь! И в список.

Улыбаясь, трудно распрямляя при ходьбе застывшие от долгого сидения на льду ноги, капитан Глеб вернулся на берег.

– Ну как?!

– Круто!

– А то! В деле – профессионалы флота рыбной промышленности! Приходилось нам и по сто тонн скумбрии за один замёт поднимать…

– Конечно, миллиметровая плотвичка и прозрачный окунёк…

– Да, сын, к сожалению, реальность заставляет нас быть скромнее. Пошли, что ли, к костру, погреемся. Кстати, анекдот знаешь?

– Только если приличный.

– Наслышан про твои изумительные фольклорные критерии. Ладно…. Вернулся мужик с рыбалки, рассказывает про успехи. У него спрашивают близкие: «Ну а рыба-то, рыба пойманная где?». Мужик и отвечает: «Так я ж мелкую-то выбрасывал, а крупная вот – я её в спичечный коробок складывал».

– Это про тебя?

– Это про мужика. Не угнетай, а то волшебного кофе в моём исполнении больше никогда не получишь…

Через час они вернулись на лёд.

– …Первые лунки у нас на мелководье получились, а там глубина всего около метра. Рыбёшка скудная, совсем не клюёт. Сейчас попробую немного из этого затончика выползти, подальше от камышей половить, у самого ската, вся плотва должна ближе к глубине держаться.

Капитан Глеб азартно рассуждал, комкая большую охапку репейника.

– Ты смотри, осторожней там.

– Осторожней? Не обещаю. Аккуратней – обязуюсь.

Капитан Глеб Никитин успел отползти метров сто от берега, прорубить одну лунку и несколько раз ударить ножом по льду там, где наметил вторую.

Тихо и просто.

Не было ни громкого треска, никаких других шумных действий.

Широкий простор льда вдруг охнул, разом, длинно, прогнулся под его телом, и сразу же фыркнули поверх снега гигантские струи чёрной воды.

…Потом ломались льдины под руками Глеба, он в первый раз ушёл с головой в ледяное крошево, пронзительно кричал на берегу Сашка, Глеб выныривал, снова уходил под воду, хрипло успевал дышать, выплёвывать холодную воду, хватался руками за острые ледяные края, кричал…

Подскочив ближе, Сашка видел только глаза отца.

И непривычно белый лоб над его красным лицом.

Уже шёпот.

– Не подходи…, не достаю дна, сейчас.… Немного передохну…. Оттолкнусь…, не приближайся…, даже не думай…

Глеб улыбался мокрым лицом, еле шевеля тусклыми губами.

– …Глубоко, …ногами никак…

Сумев на какие-то мгновения налечь локтем на пока ещё прочный ледяной угол, капитан Глеб, плеская во все стороны прозрачную воду, выхватил из чехла на поясе нож и сильно, сверху, воткнул его в край льда. Качнулся, немного опустившись, подтянулся по грудь, схватился на спасительный нож уже двумя руками.

Всего лишь мгновенье он смог так смотреть на Сашку.

Лицо Глеба опять опустилось под воду. И левая рука тоже.

Дико.

Белый лёд, чёрная взмученная вода и из неё – только рука отца на ноже.

В ужасе Сашка заорал.

Опять толчком, усилием – глаза Глеба.

Выдохнул, слабо выплюнул воду, губы кривые, белые.

– …Сейчас, …ты не, не надо…, передохну только….

Только рука на ноже. Окровавленные порезами пальцы медленно разжимаются.

Только губы, нос… Глаза закрыты тонкой водой.

– … Уходи, … всем объясни, …маме…

Над заливом нёсся крик обезумевшего мальчишки.

– А-а-а! Папа, папа! Не надо, не надо так! Прошу…!

– Уходи…

Сашка вскочил, в ужасе крутанул во все стороны головой.

Тишина, белый лёд, бледное небо.

Скачут только на берегу две вороны.

По крупицам, по вздоху и улыбке отдавал этот отец когда-то свою жизнь этому сыну. И то, что такие малые прикосновения к мальчишеской душе, к его характеру и светлому человеческому дыханию успели, всё-таки, до его взросления, до сложных семейных времён и до расставания сделать их так счастливо похожими, было очень нужным для каждого – и для отца, и для сына. И очень важным для них обоих сейчас.

Как поступил бы отец?!

…Тонкая, стремительная своей жизненной силой осинка росла под ближним обрывом всего лишь пять последних лет. И то, что она изо-всех сил тянулась все эти годы из густой песчаной тени к солнечному свету, заставило её быть очень прямой и прочной, без лишних веток и сучьев.

Чёрный нож «Центурион» с хрустом рубил у самого основания нежную осиновую сущность.

Его отец знал, какой тяжёлый нож в эту пору нужно выбирать для своего сына….

И Сашка не был бы сыном своего отца, если не оставил бы, словно что-то далёкое уже сейчас почувствовав, на прямом и тонком конце срубленной осинки небольшой пенёк необрубленного сучка.

«Зачем? Не знаю…».

И обратно, через секунды, он нёсся по льду свободно, не ощущая тяжёлых, заботливых отцовских запретов.

Нож.

Рука.

Сашка впервые видел такую слабость в отцовской руке…

Упал на залитый водой лёд совсем рядом, сунул тяжёлую и длинную срубленную палку под себя, ухнул свою руку под воду, перехватил там отцовскую.

Дёрнул вверх, насколько хватило сил, получилось удачно, тихое тело без движений легко поднялось из воды до льда.

Сашка перехватил отца за скользкий ворот куртки, потянул на себя, хрипя сквозь зубы.

Ворот склизанул в неокрепших пальцах, Глеб, с закрытыми по-прежнему глазами, опять опустился под воду.

Сашка упрямо, надвинувшись уже грудью на палку и на вовсю хрустевший под ней край льда, сунул руки вдоль отцовской, от ножа вниз, в воду. Там лицо, мягкие волосы.… Опять дёрнул за какую-то одежду.

И снова – молчаливая голова Глеба, опущенный к шее подбородок, закрытые веки, кривые от холода губы.

Силы из мальчишеских рук, те самые силы, что имелись до этого момента в тех руках соответственно совсем не мужскому возрасту, ушли. Воротник отцовской куртки опять начал выскальзывать из окоченевших Сашкиных пальцев.

Со страшной злостью Сашка бухнул собственную голову в холод воды.

Схватил там зубами воротник, секунды передышки стали для его рук спасением, сразу же удалось просунуть приготовленный ремень прочной петлёй вокруг тела отца, свободный конец Сашка, отпрянув назад, на лёд, и с выдохом выхаркнув воду, высунул наверх.

Ещё две секунды – и получился узел ремня на тонком конце осиновой дубины, ещё мгновение – и Сашка в непонятном своей неосознанностью прыжке назад, от полыньи, отскочил от края льда, от мрачной холодной темноты, и потянул, вцепившись в палку, за собой Глеба.

Голова и безжизненные плечи появились надо льдом.

Упираясь башмаками в надёжную уже всего лишь в нескольких метрах от полыньи снежную поверхность Сашка, ревя и размазывая по лицу горячие слёзы и прилипшие к щекам мелкие хрупкие льдинки, тащил за собой отца.

Куртка Глеба задралась о край сильно окровавленного в том месте льда, его ноги в тяжеленных, намокших башмаках всё никак не поднимались из воды.

Сашка из последних сил дёргал спасительно длинную палку.

– Давай, давай же…!

Выволок.

Лежит, неподвижное лицо в маске множества налипших на ресницы, на веки снежинок.

И опять…. Откуда мог знать он, сын капитана Глеба Никитина, что именно сейчас не стоит бросаться с тоской и сопливыми вскриками на грудь к отцу, а необходимо просто тащить его, в петле на поясе, на верёвке, на неуклюжей осиновой палке, по снегу, мокрого, к берегу, к берегу…?!

Примерно сто метров, под ногами ещё даже не береговой песок.

Рывок за рывком, края башмаков – в твёрдый наст…

Вдруг за спиной стало тяжелее.

Сашка оглянулся.

Весь в снежном крошеве, с закрытыми глазами, страшный мокрыми морозными волосами и безобразно сдвинутой вперёд, на шею, изорванной курткой, капитан Глеб, привязанный к палке, упираясь и скользя по льду скрюченными окровавленными пальцами, молча пытался встать на колени.

Падал и пытался…

– Папа!

Вот когда пригодились объятья и слёзы!

Глеб опять упал лицом в снег, его рвало простой водой, плечи дрожали от судорог.

– Па! Что делать?! Как ты?!

Снежно-кровавой рукой покачал перед глазами сына.

– Туда.… Развяжи…

И снова Глеб скорчился в приступе тяжёлого хриплого кашля.

– Что? Па, поднять тебя, да?

– Сними…, развяжи…

Сашка суетливо, рывком, оправил куртку отца, наугад просовывая руки, раздёрнул там почему-то неудобный ремень, опомнился, метнулся к палке, сломал ноготь, развязал узел и вытащил ремень, уже свободный, из-под Глеба.

– Помоги…

Подставить правильно плечо с первого раза у Сашки не получилось, и Глеб, пытаясь встать с колен, брызгая под себя тяжёлой слюной, опять рухнул в снег.

– Ближе встань…. Да, так.

За шиворот Сашке с отцовского рукава сразу же потекла холодная вода.

– Не спеши….

Первые совместные шаги, хриплое дыхание.

Правая рука – на плече сына.

Через шаг капитан Глеб останавливался и отхаркивал в сторону горькую воду.

На обрыве Сашка протянул отцу ремень.

– Давай, я первый, а ты цепляйся…. Если что – ползи. Так быстрей поднимемся…

– Погоди, не спеши…

После обрыва Глеб не удержался на слабых ногах и ненадолго опустился на колени. Встал.

– Не, руки больше не надо…. Теперь всё в норме…. Пошли.

Сашка медленно брёл рядом, молчал, не понимая, что они будут делать дальше.

У костра капитан Глеб криво улыбнулся огню, протянул вперёд трясущиеся руки.

– Молодец, сын. С меня пиво….

После этих отцовских слов всё вокруг них вдруг стало очень стремительным.

– Раздевайся.

– Зачем?

– Быстро! Не трепись лишка… Нижнее бельё – мне. Носки, майку, свитер. Шапку тоже. Свою куртку и прочее – на себя, и занимайся костром. Прыгай вокруг него, все приготовленные дрова – в огонь.

– Трусы тоже тебе?

– Да! Живо! Моя температура уже минус пятьдесят!

Сашка, суетливо отвернувшись и незаметно счастливо улыбаясь и вытирая слёзы, поочерёдно швырял назад, через плечо, тёплую своим телом одёжку.

С трудом распрямляя закостеневшие пальцы, капитан Глеб скинул с себя мрачно хлюпающие куртку и комбинезон, чавкнувший водой тельник. Присел на широкий корень у самого костра, попробовал было развязывать мокрые, закисшие шнурки, рванул их по очереди ножом, потом, упираясь один в один, сбросил на снег тяжёлые ботинки.

Натянул на себя тесную одежду сына.

– Всё. Я побежал.

– Па, ты куда?! Ты же слабый! Упадёшь же! И босиком?!

– Был слабый…. И не босиком, а в носках. Почисти после всего этого рыбу. Пока мёрзлая, чешуя легко отходит. Сделаешь, крикнешь мне…. Подбери ещё под обрывом палку, на которой ты меня буксировал, приспособь её пониже и покрепче над огнём, развесь на ней мои шмотки. Скоро они понадобятся мне сухими и горячими.

– А…

Сашка попробовал что-то спросить, подняв руку.

Глеб озабоченно перебил сына.

– Балбес. Это я про себя…. Позабыл. На воду ведь всегда нужно с развязанными башмаками идти, чтобы быстрее и удобней скидывать, если что. Ух, я и балбесище…!

Трещали кусты, орал фрагментами патриотические песни, нарезая широкие круги вокруг костра, капитан Глеб.

На пятом круге он свернул ближе, прыгнул на секунду к огню.

– Позабыл – ставь, кипяти питьевую воду во всех банках, какие имеются!

И снова ринулся в удобно протоптанную чащу.

– …Взвейтесь кострами, синие ночи…

Через десять минут капитан Глеб Никитин упал в обморок.

Впервые в жизни.

В считанных сантиметрах от могучего соснового пламени.

А ещё через пятнадцать минут он, в очередной раз возвращённый собственным сыном к своей, интересной во всех отношения, жизни, уже потрошил окунька, а затем – и плотвичку.

– Дай-ка мне, для начала, сын, нашего горячего, полезного и вкусного напитка из шиповника.

Глеб, прочно поставив босые красные ноги на край тёплой камышовой циновки, шевельнул плечами под накинутой на него Сашкой курткой.

Потное лицо, прерывистое дыхание, просторная сыновья шапка криво торчала на его голове.

– Контролируй мои тряпки сам, по мере их готовности – бросай сюда…

Недавно очнувшись, капитан Глеб вернул Сашке все его личные вещи, всё нижнее бельё в целости и сохранности. Тельняшка, плавки и носки Глеба к тому времени уже полностью высохли, с излишком, даже немного попахивали горелым.

– Жаль, кепочку я свою утопил. Раритет. Кстати, кажется, и перчатки тоже…

В заботах наступил вечер.

Густая темнота вокруг костра оставляла все страшные события дня в стороне, за кругом надёжного тёплого света.

Капитан Глеб одну за другой выпивал банки горячего ягодного кипятка, в ряд готовившиеся на углях, уже совсем не выбирая и не разбирая, что глотает.

Сашка принял суровое решение и, даже не обсуждая его с отцом, сделал три ходки в сумрачный лесной овраг, приволок оттуда запас ольховых дров.

Заботливо, не спрашивая Глеба, Сашка время от времени переворачивал остатки его сохнущих вещей, ставил то ближе к огню, то дальше его мокрые до сих пор ботинки.

Выкладывая на виду разные вещицы из карманов отцовской куртки, Сашка долго не мог расстегнуть «молнию» внутреннего кармана. Там что-то было, и Сашка с упрямой педантичностью желал выложить этот предмет на свет костра.

– Па, а это у тебя что, мобильник?!

Наконец-то справившись с застёжкой и освободив насквозь мокрый карман, Сашка растерянно держал в руке увесистый чехол мобильного телефона.

– …Мы же договаривались без телефонов. А как же ты…?!

Капитан Глеб прищурился на сына, смачно хлебнул из банки тёмно-красного кипятка, вытер запястьем пот на лбу, под низко надвинутой шапкой.

– Продолжай движение мысли. Расстегни-ка чехол.

Помедлив, Сашка щёлкнул кнопкой клапана. Там был явно не телефон.

– Это же…. Пэл! Откуда он у тебя здесь?!

Мокрая, блестящая от влаги и чёрная, на ладошке у Сашки покачивалась маленькая деревянная фигурка забавной задумчивой собаки – ньюфаундленда.

– Рановато получилось презентация. Я хотел тебе его по итогам, после окончания всех наших приключений показать.

– Типа амулет?

– Типа.

– И ты его всегда с собой таскаешь?

– Всегда и везде.

– Извини тогда за телефон…

– Твоё возмущение могло быть справедливым.

– Да, кстати, сын…

Капитан Глеб Никитин натянул на ногу ещё один высохший носок, полюбовался им.

– Пора бы нам и ушицы, сын, похлебать.

За едой затихли надолго.

Две крохотных рыбки вдребезги разварились в прежнем, с утра ещё вываренном из птичкиных косточек, жидком бульоне.

Получилось по три банки на персону.

По первой Глеб с Сашкой выхлебали мгновенно, вторые – ели помедленней, третьими – наслаждались.

Капитан Глеб решил начать разговор и лично прикоснуться к неприятной теме.

– …Самое краткое и страшное литературное описание смерти я запомнил ещё со школы. В хрестоматийном произведении советской военной классики, в поэме «Василий Теркин» описывалась переправа войск через зимнюю реку под обстрелом врага. Много чего в той поэме было: и наши, и фашисты, лубочные солдатские атаки, примеры коммунистического героизма…. Но вот строчки: «Люди тёплые, живые, шли на дно, на дно, на дно…» врубились в мой мозг навсегда, на всю оставшуюся жизнь! Подумай только – тёплые люди умирали не от осколков и смертельных ран, а от холода ледяной реки! Понимаешь…?

– Теперь понимаю.

Сашка обеими руками держал банку с едой и немигающе смотрел в огонь костра.

– Да, понимаю, конечно…

Глеб взглянул на сына.

– А вообще, к собственной смерти я впервые прикоснулся тоже в школе, в восьмом классе.

Сашка обернулся к отцу.

– …На уроках труда мы изучали тогда токарные станки, настоящие, заводские, мощные, в масле все, в охлаждающей эмульсии. Что-то точили, отрезали куски от металлических болванок, сверлили. Станков было в нашей мастерской пять или шесть, стояли они по периметру стен, мы работали на них по очереди, по списку учителя.

Однажды я увлёкся, наклонился, наблюдая за своим резцом, за точной спиралью блестящей стальной стружки…. И вдруг – грохот! В оштукатуренную стенку мастерской, прямо перед моими глазами, сантиметрах в десяти от плеча, врезался обломок двадцатимиллиметрового сверла! Как снарядная болванка, с такой же скоростью и силой. Оказалось, что одноклассник, который настойчиво сверлил заготовку на станке у стены напротив, за моей спиной, чересчур сильно нажал на подачу, вот сверло и не выдержало. Как будто обломок металлического лома пролетел тогда мимо моей головы, и в стену на полкирпича вошёл….

Учитель-трудовик побелел, я – нет. Зато тот кусок сверла долго ещё по своим чемоданам таскал, и в мореходке хранил, и в рейсы с собой брал…. Вот так.

Капитан Глеб глухо кашлянул.

– Бывает в жизни и такое.

– Кроме сверла, у тебя что-то ещё подобное было?

– Ага…. Бискай…

Не договорив, Глеб скорчился в приступе мучительного кашля, задыхаясь, сплюнул на снег тяжёлую мокроту.

– Что-то скрипит внутри.

– А ты не заболел?

– Я умею слушать свой организм. Сегодня он говорит, что со мной в ближайшее время всё будет в полном порядке. Так вот, в Бискае…

Даже вынужденно, по обстоятельствам, разговаривая о случайном, капитан Глеб Никитин думал о практических делах в своей жизни и жизни своего сына на много часов вперёд.

– …Шли на промысел. С вечера-то ложились спать при солнышке, при хорошей погоде, а утром надо просыпаться, вставать на штурманскую вахту – а я не могу! Качка прижимает к койке, ноги никак невозможно привычно поставить на палубу каюты!

Кое-как пробрался по коридору наверх.

В рулевой рубке – наш капитан, вахтенный матрос и боцман. Курят, у всех глаза круглые, боцман в непромокаемой рабочей куртке, в таких же оранжевых штанах. Сначала-то я глянул на мужиков, потом уже – на передние иллюминаторы рубки…. То, что вода хлещет, то, что волны грохочут, перекатываясь по палубе, – это ясно, почти привычно. Но то, что почти весь палубный настил вырван штормовыми волнами и шестиметровые, толщиной в два дюйма, доски торчком стоят перед стёклами, криво и косо упираясь в них мощными торцами…

Капитан сказал тогда, что если какая такая дощечка случайно разобьёт иллюминатор, то всего за пять минут и рубку затопит, и машинный телеграф, и приборы, и рацию…. Короче, конец.

Боцманюга выругался, попросил обвязать его за пояс капроновым фалом-десяткой и выскочил на палубу.

За полчаса он все доски, успешно уворачиваясь от громадных волн, проносившихся над палубой, от иллюминаторов убрал, смог даже по привычке к порядку, по-хозяйски под трап их засунуть, раскрепить для уверенности.

К вечеру мы, в тишине океана, уже могли смеяться и над боцманом, и над нашей ободранной до железа палубой…

– Действительно, так страшно было?

Сашка повертел в руках подсыхающий отцовский башмак, стал суетливо копаться в своих карманах.

– Совсем не страшно, по молодости-то. Это потом разобрался в ощущениях…. Чего ты ищешь?

– Сигареты вроде ещё оставались, две, последние…. Вот что получилось.

Сашка печально протянул отцу горстку мокрого табака вперемешку с бумагой.

Капитан Глеб, закашлявшись, расхохотался.

– Хоть кто-то из нас двоих должен сегодня вести здоровый образ жизни! Кстати, обрати внимание на качество нашей обуви. Мои скромные башмаки совсем даже и не пострадали от воды, не размокли пока ещё, держатся, а твои…. Раскисли, швы вон вовсю полезли. Китай родимый?

– Наверно.

– Кофейку не хочешь? А то что-то мы с тобой в делах, да в заботах никак каштанов твоих никак ещё не попробовали! Давай? Вперемешку с желудями, думаю, что-нибудь приличное должно получиться.

Сухие жёлуди и каштаны давно запасливо лежали на крайних горячих костровых камнях.

– Главное в напитке – его температура. Совсем редко важен градус. А вот вкус должен быть изумительным, прежде всего, у закуски….

Хотелось просто лежать, лежать, а потом плавно, надолго уснуть горячим сном.

Капитан Глеб с трудом держал открытыми тяжёлые глаза.

Он опёрся на локоть почти у самых языков пламени, потирая горячий лоб и зябко кутаясь в свою немного не досохшую куртку.

Но надо было ещё малость поработать на публику.

– …А ещё был один такой обидный случай в перечне моих смертельных дел. Слушаешь?

– Да, конечно.

– Весной того самого года, когда ты появился на свет для добрых свершений, я закончил одну важную работу в одном из маленьких приморских городков. Так как я трудился там в одиночестве, отмечать это событие было не с кем, да и незачем, вот и вышел я однажды поутру прогуляться по солнечной местности.

Никого не предупреждал об этой прогулке, никого не ставил в известность.

Через окраины, через последние улочки городка вышел я тогда в лес.

Хорошие сосновые боры соседствовали в тех местах с чёрными неопрятными ольшаниками, в старинных мелиоративных каналах, которые пересекали этот лес во всех перпендикулярных направлениях, сохранилось ещё много паводковой воды.

Пронзительное весеннее солнце, сочный просторный воздух, отличное настроение – работа сделана! – и я неспешно топал по лесным тропинкам.

Видел толстых бобров, в небольшом озерце среди берёз плавали два лебедя, в высоте деревьев кричали приятными голосами различные птицы.

И вот так, в таком-то хорошем состоянии, я за несколько часов благополучно обошёл этот самый лес, добрался до самого его края, перекусил на травке бутербродами, и решил возвращаться домой.

Передо мной была обширная канава, очень похожая на болотину.

Шириной всего метров десять, пятнадцать.

А за ней – уже виднелись за деревьями крыши городка.

Идти назад, огибать канаву, страшно не хотелось.

Решил немного промокнуть и шагнул в эту болотинку. Без палки, без верёвки, безо всего….

Трудно было, жижа почти по пояс чавкала, до твёрдого берега оставалось метра два.

И тут я тихо пошёл вниз.

Любое моё движение – и я ещё на сантиметр опускался в глубину болота. Ног никак не мог вытащить, руками ни до чего было не дотянуться…

Представляешь – обидно! Такое счастливое солнце над головой, синее небо, пушистые облачка, весна.… И тут я, тону в каком-то незначительном провинциальном болоте. Ещё полчаса – и всё. Никто не узнает, где я, что со мной произошло. Кричать бесполезно, кругом лес, наполненный своим шумом, своим ветром.

Нож выручил.

Хорошо, что догадался вовремя, держал его постоянно в руке.

Тихо, очень тихо, без суеты, взял я нож за самый кончик лезвия, протянул руку вверх к листьям, к веточкам недостижимой маленькой берёзки на краю болота.

Почти не дыша просунул черенок ножа в переплетение веточек, зацепился там за какой-то крохотный сучочек, нежно наклонил первую ветку к себе. Уцепился за неё зубами, рукой принялся подтягивать точно так же другую, следующую….

Вот так и миновал я очередную смертельную опасность, получив почти бесплатную возможность стать немного умнее.

Сашка спал, сильно умаявшись за день.

Капитан Глеб усмехнулся, глядя на исхудавшее, с пятнами смолы и костровой нечаянной сажи, лицо своего сына.

«Подремать и мне недолго, что ли? Жалко, что сегодня в полынье такой славный рыболовный крючок потерялся…».

Получилось и в самом деле недолго.

Сашка очнулся от глухого громкого кашля отца.

– Па, ты что?! Как ты?

Капитан Глеб говорил, почти кричал в сонном бреду что-то короткое, тревожное. Кашлял, изгибаясь всем телом; не открывая глаз, бил кулаком по тёплому прикостровому песку. Рыдал, кому-то угрожал, смеялся, сипло дыша…

– Па, проснись…

Вздрогнув от тихого голоса сына, Глеб рывком приподнялся, сел у огня, с удивлением нахмурившись и рассматривая чёрные деревья вокруг себя.

– Что это?! Где мы?

– В лесу. Мы сами пришли, мы ночуем здесь, с ножами…. Вадима убили, ты в воду провалился! Сейчас болеешь.

– Тогда понятно.

Капитан Глеб покачал головой, шумно вздохнул, выдохнул.

– Понятно…. Делаем так.

Оттолкнулся рукой от земли, встал рядом с Сашкой.

– Разваливай костёр на ту сторону.

– Зачем это? Ночь же…!

– Не говори лишних слов. Бери дубину и толкай дрова дальше от этого пня. Метра на два.

Не ожидая ответа, Глеб с силой начал перекидывать горящие сучья, ветки, головни в сторону от накалившейся за все эти дни кучи красных углей.

– Па…! Зачем?!

Сашка с ужасом смотрел на отца, метавшегося в чёрном дыму и в отблесках сверкающего искрами пламени.

– Сын, ты просто трепач или помочь мне хочешь?

Глеб обтёр рукавом мокрый от пота лоб, устало улыбнулся.

– Всё в порядке. Потом подробно объясню. Руби еловые ветки, свежие, холодные! Подметай ими угли в ту сторону, на новое место! Нужно, чтобы здесь чисто стало! Да шевелись же ты, мой изумлённый сын!

– Все дрова – в новый костёр! Кипяти постоянно воду с ягодами! Сегодня у тебя будет тревожная ночь – но завтра обязательно получишь выходной. Я отключаюсь…

Неаккуратно и вынужденно быстро перемещённый на новое место их привычный костёр поначалу страшно дымил и щёлкал свежими влажными дровами.

Прежнюю, глубоко прогретую долгим огнём песчаную площадку капитан Глеб Никитин сам, лично, тщательно и очень быстро подмёл лапником, освободил от остатков углей, разровнял там же в несколько слоёв тот же мелкий лапник и упал на него в одежде, в крупном ознобе укрывшись сразу двумя, своей и Сашкиной, камышовыми циновками.

– Огня, Сашка, огня! Буду рыдать, тряси за ворот, давай горячую водичку! Буду скидывать одеялки, накрывай меня ими насильно, приваливайся сверху сам! Ещё.… Помнишь, где ива у того обрыва…

И Глеб уснул.

Он просыпался в эту ночь, проколотившись плечами по горячему песку перед каждым своим мутным пробуждением, раз десять.

Сашка ждал таких возвращений, ни разу сам не заснув, до самого рассвета.

Капитан Глеб часто, и в потном бреду, и увидев наяву внимательные глаза сына, почему-то всё время хотел сказать ему про иву на обрыве.… Но не успевал.

Один раз Сашка, в очередной раз заботливо укрывая отца откинутой в сторону циновкой, укоризненно посетовал.

– Вот не поленились бы мы с тобой, взяли бы с собой настоящие одеяла, ватные, сейчас они нам пригодились бы…

Имея секунду просветления, капитан Глеб отреагировал быстро.

– Малыш, мы же с тобой числимся в приличном обществе вроде как состоявшиеся, зрелые перфекционисты, а ты тут такое предлагаешь! Я огорчён и расстроен….

Во время следующего пробуждения Глеб, буркнув, обозвал себя «соплезубым тигром»; потом, хрипя дыханием, потребовал у Сашки записать или, на худой конец запомнить, его смертную волю.

– На моем могильном камне прошу сделать надпись: «Он жил среди нас, этот сказочник странный». Золотом по мрамору, и не экономь драгметалла…

Когда звёзды на морозном небе над ними загустели до состояния качественно приготовленного ризотто, капитан Глеб Никитин вздумал было, но не смог до конца подробно рассказать сыну историю про то, как Жак-Ив Кусто постеснялся сходить с трапа своего корабля на белоснежный лёд Антарктиды в немного испачканных рабочих ботинках….

Перед самым рассветом слабый ветерок донёс до них обоих, одновременно, с другого берега залива запах тёплого дрожжевого теста.

– Там хлебозавод, пятнадцать километров всего, если напрямую.… Это тебе, Сашка, подарок от позабытых нами людей, вместо утренних гренок.

Капитан Глеб хрипло рассмеялся в ворот куртки и снова уснул.

Похоть

В их совместную жизнь медленно вступал очередной ненужный вечер….

В тяжёлом свете тёмно-кремового торшера её шаги по коврам комнаты были неслышны, от него же, наоборот, исходило слишком много звуков.

– Где тебя угораздило так простыть-то? Офис – дом, дом – офис. Из физических нагрузок – только твои пешки.

Софья поставила на столик перед мужем очередную тарелку.

Николай Дмитриевич кивнул ей, обозначив признательность, поправил плед на своих коленях и вновь поднял к глазам страницы свежего шахматного журнала.

Он действительно несколько дней назад где-то немного простудился и поэтому ел, сильно чавкая.

У Татаринова всегда была изумительная акустика рта. В первые же их домашние дни, когда он принимался хлебать горячие густые щи или грызть тыквенные семечки, то шумы, исходящие от этих процессов, казались Софье на удивление громкими, сочными и по-поросячьи впечатляющими….

Николай Дмитриевич вытер салфеткой рот и высморкался в клетчатый платок.

– Ева отказывается от свадьбы.

– Чего?!!

– Говорит, что у Вадима есть другие женщины, и она про них знает.

– Кого это она знает?

Трёхходовка с жертвой ладьи была очень интригующей, и Николай Дмитриевич не желать тратить время на посторонние подробные объяснения.

– О деталях не рассказывала…

Со стопкой грязных тарелок в руках Софья присела на мягкий подлокотник бархатного кресла.

«Что она ещё задумала, эта взбалмошная эгоистичная девчонка?!».

Софья и с самого начала была против свадьбы Евы и Вадима, и потом, иногда посещая офис агентства, колко комментировала различные упоминания о предстоящем торжественном мероприятии.

Ева на это фыркала, злилась, Вадим пару раз орал на неё, зачем, мол, она суётся не в своё дело; что посторонние мнения их не интересуют, ну, и всё такое же подобное…. Пока не дошёл до прямых угроз. На прошлой неделе Вадим открытым текстом обещал устроить Софье гигантскую пакость, если она не оставит в покое его и Еву. У Вадима это вполне могло получиться. И вот…. Ева сама ставит крест на своей свадьбе. Почему? Она что-то знает?

– Милый, ты ничего не слышал о Никитине и о его сыне? Они не вернулись ещё из своего глупого леса?

Николай Дмитриевич воздержался ставить слона на выбранную с таким трудом позицию.

Помедлил, обернулся, маленькими внимательными глазками взглянул снизу вверх на стоявшую за его плечом жену.

– А эта тема ещё зачем? Тебе этот бродяга по-прежнему интересен?

– Да не волнуйся ты! Успокойся.

Софья поцеловала мужа в макушку.

– Я ведь просто так о нём спросила. По старой памяти.

– Ладно…. Дай мне яблоко. Нет, другое, красное. Спасибо.

Пять лет назад выбор был за ней.

Тогда в той компании, как-то нечаянно выделившейся в толпе присутствующих на открытии нового театрального сезона в их городе, присутствовали трое моряков.

Трое бывших капитанов….

Все в годах, все без жён.

Правда, богатого Ефима уже и в те дни держала под руку жилистая и громогласная Валентина, но эта научная дама, в случае чего, не смогла бы выдержать правильной конкуренции….

Партнёр Ефима по бизнесу, солидный вдовец Николай Татаринов был в ударе, много шутил, вкусно ел бутерброды и интересно рассказывал о своей маленькой чудесной дочке.

Ещё один моряк, белозубый, весёлый, заметно моложе двух своих приятелей, казался ей нищим и лёгким. И, что её уж совсем не устраивало, он был проницательным до пренебрежения….

Правда, с тем голубоглазым весельчаком она ещё успела до замужества немного пошалить, даже влюбиться в него…

Капитан Глеб Никитин знал толк в женщинах, но именно это обстоятельство все её планы и разрушило.

Он смеялся так безжалостно, когда говорил, что она актриса по жизни, причём плохая и нечестная….

Софья отвернулась к зеркалу, чтобы взять очередную баночку с кремом.

За её спиной раздавались звуки еды.

Николай Дмитриевич ритмично употреблял вкусное яблоко. За каждым его хрустким откусом следовало сочное шмыганье носом.

«Наверно яблоко я дала ему очень жесткое».

– Николенька, давай купим мне другую машину, а то эту мою, старую, уже обсуждают в обществе. Неприлично столько времени на одной и той же машине ездить…

– Сегодня ровно восемь месяцев, как ты оформила «Тойоту» в салоне.

Нахмурив брови, её муж переживал только по поводу предстоящего некрасивого варианта рокировки белыми.

Прошуршав мимо неплотно запахнутым халатом, Софья принесла из столовой и поставила перед ним тарелку с ломтиками сухого копчёного мяса и дольками дыни.

– Ну, Николенька, ну, пожалуйста…. Нехорошо ведь, когда твои знакомые пальцем в городе на меня тычут, сплетничают про наши старые машины. Правда, же?

– Хорошо. Какую ты хочешь?

– Ой! Люблю, ты самый лучший!

Телевизор рассказывал что-то правильное и важное про домашних адвокатов.

Совсем не мешая мужу, Софья поставила новый французский фильм, посмотрела его немного, позвонила друзьям, затем поговорила о делах с одной своей очень хорошей заказчицей.

– Тебе не кажется, что в комнате немного душновато? Может проветрить, Николенька? Тебя не продует?

– Не надо.

Она присела в удобное креслице около стола. Одной рукой мягко отвела от его глаз сложенный пополам журнал, другую положила на край шахматной доски.

– Поговори со мной…. Чего ты сегодня всё молчишь и молчишь? Голова у тебя не болит? Может, температурку ещё раз померяем?

Вздохнув, Николай Дмитриевич выпрямился в кресле, притиснулся плечами к его скрипучей кожаной обивке. Через стёклышки домашних очков устало посмотрел на жену.

– Ну?

Софья признательно улыбнулась, поправила ворот его толстой пижамы, чуть привстала, пытаясь подставить свои губы для поцелуя.

– Ну? И о чём же ты хочешь со мной говорить?

Как внезапный сквозняк пронёсся над пушистыми коврами….

Она сразу же таинственно усмехнулась.

– Про Новый год, милый, всего лишь про Новый год. Пока больше ни о чём важном.… Так мы едем к Парфеновым, за город? Точно? А артисты там будут? У них планы не изменились? А у тебя?

– Не знаю. Как дела будут складываться.

– А Ефим как? Ты с ним уже говорил о свадьбе? Ну, про эти последние Евкины истерики…..

– Он ещё ничего не знает. Ему не до этого.

– Вадима ищет?

Софья уже не переставала улыбаться.

– Да…. Ефим говорит, что полиция арестовала этих малолеток, которые «Мерседес» Вадима угнали и разбили. А сам он нигде пока так и не объявлялся. Ефим всех знакомых на ноги поднял, обзвонил уже всё, что мог.

– С понедельника Вадим в конторе не был, да? Неделя уже целая.

– Да, почти. Не там, наверно, отец его ищет.

– Чего-то Евы сегодня долго как нет? Ты не знаешь, где она? Может, позвонить?

Она ещё раз подошла к большому зеркалу в резной деревянной раме, немного поправила в поясе розовый атласный халат.

– Может, и она это всё для позы выдумала, чтобы позлить тебя, а не жениха своего, а сама сейчас с ним где-нибудь в клубе веселится, смеётся над своим задумчивым папашкой?

– Не надо. Не мешай ей, не звони, сама справится.

– Ну, как знаешь…. О, время тебе кушать бульон!

– Не хочу.

– Обязательно, обязательно! И не надо мне никаких твоих «не хочу»! Надо, я знаю! И немного виски.

– Нет. Неси бульон. И коньяк. И сырку пошехонского, остался ещё у нас? Порежь только потоньше. Коньяк и сыр я возьму с собой в кабинет.

– Да, именно так! – Николай Дмитриевич сознательно строго встретил взглядом разочарованную улыбку жены. – Сегодня я устал. И вообще, Софья, пойми – я болен…. Камин оставь, пусть догорает, я потом выйду, поправлю его.

В их супружеской спальне было жарче и тише.

Всё ещё краснея злым румянцем, Софья рассеянно скинула на край просторной кровати халат, поправила волосы, шагнула к ночному столику за книжкой. И замерла перед зеркалом….

С таким телом, конечно, ей не составило никакого труда найти богатую кандидатуру, когда она впервые всерьёз задумалась о замужестве. Поначалу было так хорошо…

Она всегда умела заботиться о своём теле, прекрасно зная обо всех его достоинствах.

Всё ещё высокая, тяжёлая грудь, роскошные бёдра, тонкая талия, прямые ноги…

А муж уже, вроде бы, и не совсем богатый…. И в постели ей как-то всё чаще становится просторно и холодно засыпа́ть, и неуютно посреди ночи в одиночестве просыпаться.

Софья подошла к распахнутым бархатным шторам, взглянула с тоской в непонятную ночную темноту.

«Этот подонок Вадим, и Глеб с его холодным презрением.… Чёрт бы их всех побрал! Так им всем и надо!».

По пути в столовую Татаринов остановился около узко неприкрытой двери спальни.

Обнажённая и очень красивая, с высоко раскинутыми по сторонам руками, его жена стояла у окна. Он знал, что ещё долго Софья будет стоять так, не пряча себя ни от какого случайного взгляда, потом обязательно заплачет, забившись в уголок, под невесомую паутину пухового одеяла….

«Впрочем, так ей и надо…».

День шестой

ПЯТНИЦА

Создание зверей земных мужского и женского пола; создание человека, в дар которому отдавались все растения, животные, рыбы и птицы

В тёплой темноте пахло сухой летней травой.

Где-то совсем рядом бренчала мелким колокольчиком медленная корова, переминаясь по гулкой земле тяжёлыми копытами.

«А-а?! Где я?!..».

Сашка испуганно замахал руками над головой, изо-всех сил стараясь отогнать от себя неуместное видение.

Шурша, в разные стороны рухнула нагретая щелястая темь.

Протирая глаза, он попытался быстро вскочить на ноги, выбираясь на свет из-под нагретых костром и собственным ночным дыханием камышовых циновок.

Вокруг костра, опустив голову, ходил его отец, что-то внимательно помешивая ножом в закопчённой жестяной банке.

– Смотри, вот здесь я заварил кору ивы…

Капитан Глеб, чёрный подглазными кругами и щетиной на щеках, терпеливо начал объяснять сыну, что же из необходимого он успел сделать за это светлое утро.

– Ещё полчаса примерно покипяти, потом через каждый час пинай меня и заставляй пить по четверти банки.

– Зачем?

– Лекарство. В ивовой коре содержится до черта аспирина. Гадость, конечно же.… Давай, помоги – одну циновку вниз, второй накрывай меня. Буду спать.

Нужно было обязательно уснуть.

Капитан Глеб Никитин чувствовал, что допущенная оплошность, его собственный, жадный и неоправданный риск могут оказаться неприятно решающими в последние дни этой сложной игры.

На рассвете он проснулся от незнакомого ему, поразительного чувства слабости тела. Хотел шевельнуть рукой – не мог, пытался подняться на колени – не получалось…

Стало страшно.

Что же, неужели всё зря?

Потный, грязный, слабый….

«И это я?!».

А рядом – сын…

«Ну, уж если вспомнил о сыне…».

Капитан Глеб сильно закусил губу, не обращая внимания на пронзительную боль.

Когда ещё в городе он предлагал Сашке это приключение, то ответственно знал, что способен в любой необходимый или несущий им обоим опасность момент прекратить забаву, что знаний и твёрдости его характера достаточно для принятия нужного решения, даже самого неприятного или сложного.

Что-то изменилось?

Нет. Просто он сейчас стал слабее.

Значит…

Нужны силы.

Значит – спать!

Умение командовать людьми – это большой дар, умение управлять собой – истинный талант.

Капитан Глеб Никитин был кое в чём очень талантливым человеком. Поэтому он закрыл глаза и заснул.

«Центурион» – в правой руке; банка для ягод, с продетой верёвочкой, – висит на шее.

Направление знакомое, в снегу хорошо сохранились их прежние следы.

Убедившись, что отец крепко спит, Сашка дисциплинированно начал отсчёт времени следующего приёма лекарств и отправился на охоту.

Лес звенел солнечной морозной жизнью.

Протарахтел далёкой гулкой дробью по сухому дереву невидимый дятел; скрипнул таинственно наклонённый ствол старой сосны по соседней, такой же почтенной возрастом, гигантской ветке живого дуба.

Знакомо тревожились в кустах писклявые синицы.

Снег скрипел под ногами, изредка падал большими сухими кусками, скинутый с крон деревьев редкими порывами верхового ветра.

«…Двести восемьдесят, двести восемьдесят один…. Отец обязательно справится! Обязательно! Он немного устал от всего этого…, ему просто нужно помочь…. Теперь всё буду решать я!».

Ловушка на птиц, сделанная из крепких оранжевых ниток, была кем-то безнадёжно испорчена.

Сторожевая веточка, хоть и правильно вовремя вздёрнулась вверх от движений пойманной добычи, свисала сломанная пополам, от петли уцелел только куцый нитяной огрызок, привязанный к верхушке.

Приготовленная и аккуратно рассыпанная приманка: семена шиповника, рябины, других ягод и гнилые кусочки желудей, была размётана, затоптана в снег глубокими суматошными вмятинами.

Сашка немного поизумлялся размерами и силой таинственной жертвы, а вспомнив отца, постарался внимательно запомнить наиболее сохранившиеся на целом снегу следы. Покидая полянку обернулся.

«Шестьсот пятьдесят».

Второе их охотничье место нашлось не скоро.

Прутик торчал вверх.

На прутике вверх лапками висела синица.

Широко улыбаясь – добытчик! – Сашка рванулся обходить кусты, стараясь сберечь в неприкосновенности пятнышко снега, на котором была рассыпана приманка.

Точно, синица! Даже покрупнее тех, которых они с отцом поймали!

Сашка протянул руку и вздрогнул.

Синица слабо трепетнула крыльями, снова замерла…

«Живая…. А что теперь мне с ней делать?».

Протянув руку к белой нитке петли в первый раз, Сашка передумал, задумчиво переступил по снегу, осторожно, готовый в любое мгновение спастись, ещё раз приподнял птицу за нитку.

Не шевелится…

Одной ладонью – полностью обнять синицу, чтобы она никуда…, второй – быстрее ослаблять петлю…

Есть! Не шевелится!

Теперь – в глубокий карман её, как отец в прошлый раз.

Облегчённо вздохнул, отступил за кусты. Самое сложное было позади. Расправил, насторожил петлю, широким размахом сыпанул из горсти на полянку приготовленные ещё у костра тёплые, влажные вываренные ягодные семена.

«…Тысяча восемьсот. Сделано!».

Отец как-то произнёс при нём: «Точность – вежливость королей. И штурманов». Сашка тогда восхитился и надолго запомнил фразу.

Пришло время приёма лекарств.

С точностью до секунды он тронул отца, заботливо приподнял его, подставил своё плечо под тяжёлую отцовскую спину.

С недоверчивостью попробовав первым ивовый отвар, Сашка сморщился, несколько раз сплюнул на снег.

«Горечь дикая!».

Капитан Глеб Никитин особенно-то и не просыпался, даже не открывал глаз. Принял из рук родного медицинского работника тёплую банку, механически выпил всё, что в ней было, поблагодарил и снова, лишённый опоры в виде заботливого Сашкиного плеча, рухнул на циновку.

«Дело номер два. Сделано! Новый отсчёт пошёл».

На обрыве, на виду у щедрого лучами и доброго солнца Сашку вырвало. Потом ещё раз, потом – ещё…

По объёму – немного, по цвету – зелено, с желтизной.

«Не, явно не отравился. Наверно, с голодухи…».

Склон ближнего овражка пересекали свежие ровные следы.

«Кабан? Вроде он про них вчера говорил…».

По твёрдому снегу, ровно прикрывшему песок на берегу залива, шагалось легко. Из-под ладони Сашка подробно рассмотрел и место их неудачной рыбалки, и дымку, заботливо скрывавшую от него хлебозавод на другой стороне, и красивые облака над горизонтом.

В высоте навстречу ему медленно летела белая чайка…

«Две тысячи пятьсот».

…Однажды зимой две поселковые собаки выбежали к каналу. В полынье, метрах в двухстах от берега, они заметили кормившихся уток и по очереди бросились к ним. Лёд тогда только встал, прогибался, но псы были молодые, бежали к птицам, гавкая, наперегонки. Та, что дворовая, беспородная, сумела вернуться на берег, а шотландская овчарка провалилась. Они, мальчишки, в это время шли из школы, подвернули с улицы к берегу на шум.

…Хозяйка бегала по людям, умоляла помочь, спасти собаку, но никто не соглашался. Капитан небольшого портового буксира, стоявшего рядом у причала, показал даже заплаканной тётке бумажный приказ, запрещающий ему такое движение, мужики кивали на колышущийся припай и отказывались. Собака не могла сама вылезти на тонкий лёд, вмерзла и орала там ещё целые сутки. Что было потом, Сашка так и не узнал…

«Три тысячи сто. И на берегу, как назло, ничего съедобного не валяется…».

….Когда в другой раз, кажется классе в шестом, он, взволнованный, прибежал из школы и принялся рассказывать за обеденным столом о том, как мальчишка-одноклассник по какой-то причине прыгнул с крыши девятиэтажного дома, отец крепко, даже больно взял его за плечо.

«Ты даже думать не будешь о таком! Обещаешь?! Всегда с тобой рядом – я, мы всегда вместе. Даже если кажется, что выхода из какой-то сложной ситуации у тебя вообще нет, что всё пропало…. Всегда найди секунду, посоветуйся. И если ты действительно будешь неправ, даже если тобой совершено преступление или какой другой ужасный поступок – ничего, я пойму! Я рядом. Ты мой сын. Может, я буду после брезглив по отношению к тебе, но я обязательно в тот момент, и в другой – помогу. А вот до такого, до крыши…, когда – один шаг и ничего уже исправить нельзя, когда смерть…, доводить не надо. Обещаешь?».

И он обещал.

– Б-бах!

Сашка прицелился в кружившую чайку поднятой кривой палкой как пистолетом и громко подтвердил свой выстрел криком, раздавшимся на весь пустынный берег.

Заулыбался, пнул твёрдый снежный комок, так удачно попавшийся под ногу.

Птица, уже почти не различимая в яркой, слепящей солнечной высоте, суматошно шарахнулась, взмахнула сильно крыльями и полетела дальше уже совсем как-то обиженно и надменно.

А к Сашкиным ногам с небес упала рыбка.

Неожиданно.

Он-то совсем даже и не заметил, что птица-чайка до покушения на неё летела обедать.

Целая плотва.

Мягкая ещё, только что из воды.

Сашка не удивлялся. Он вышел на берег в поисках еды и был твёрдо убеждён, что еду он сегодня обязательно добудет. С чудесами, без чудес, кусок медведя или рыбку с небес – он всё равно должен был принести пищу к костру и накормить больного отца.

«А она не тухлая?».

Пристально отвернув пластинку жабр плотвички, Сашка с удовлетворением отметил несомненную свежесть божественного дара.

«Как он удивится, а я…! Ничего не буду говорить, сварю, а он – спросит: «Что это? Откуда у нас такая-то вкуснотища?!».

Рыбу Сашка тоже спрятал в карман куртки, но в другой, не в тот, где уже хранилась мёрзлая синица. Он как-то слышал от отца, что в продовольственных магазинах продавцов сильно ругают за то, что те иногда путают места хранения мясных и рыбных продуктов, и что их, продавцов, тогда за это лишают премий.

«Так, три тысячи пятьсот…. Пора бежать. Спасибо тебе, тот, кто наверху».

– Ну что, Айболит! Опять зверствовать примчался?

Капитан Глеб Никитин глядел на сына лёжа, подперев голову грязным кулаком.

– Давай, давай, издевайся над беззащитным пациентом…. Сначала микстурки хлебнём – это самое важное дело, потом обсудим наш план на день.

– А чего обсуждать-то? Лечимся, обедаем.

В голосе Сашки звучало скрываемое до времени торжество.

Примерно так ожидает королевский шеф-повар небрежной похвалы монарха по поводу какого-нибудь там очередного сногсшибательного крем-брюле…

– Обедать? Это хорошо…

Глеб с трудом приподнялся и сел у огня.

– Сейчас я немного подышу и сходим, посмотрим птичек в ловушках, может что попалось…

– Не вздумай вставать! Лежи, кому сказано! Тоже мне, весь потный, а вздумал ещё хорохориться!

И жестом протянутой ладони Сашка остановил отца.

Капитан Глеб с изумлением взглянул на сына.

– Постой, постой, где-то я это уже слышал…. И с такими же интонациями. Точно! Яблонька от яблочка…. Твоя мама славно умеет справляться с некстати простудившимися мужчинами.

– Вот и хорошо. Договорились. Ты лежишь, а я пока приготовлю обед.

– Обед? Какой, из чего?

Волшебным движением Сашка вытащил пойманную синицу из кармана за лапки, заулыбался испачканным в костровой копоти забавным лицом.

– У нас имеется дичь!

– Ого! Ты уже сам всё проверил?!

– А то, пошёл, посмотрел…

– Ну, ты у меня прямо-таки таёжный монстр, следопыт какой-то, гроза степей! Вот порадовал, так порадовал….

Разговаривая, капитан Глеб Никитин попытался незаметно встать, но не успел.

– Лежать! Кому сказано?! А то сладкой рябиновки на десерт не получишь!

– Да, его сын не по годам был грозен…

Глеб улыбнулся, в очередной раз послушно укладываясь на свою тёплую циновку.

– Ладно, тащи микстуру.

Добавить заливной воды в большую миску с остатками старых костей, поставить её на камни в огонь, ненадолго окунуть птицу в другую банку, с приготовленным раньше кипятком…. Получше и почище пощипать.

Всё это получилось у Сашки лихо и уверенно.

«Отрубить голову….».

Он незаметно оглянулся на отца.

«Ладно, лапки ей нужно рубить вот так, кажется…. Да, два раза „тюк“ и всё. Теперь рубить птице голову… Она, кажется, моргнула…».

Сашка зажмурился.

– Помочь?

Из-под надвинутой на голову куртки капитан Глеб одним глазом наблюдал за душевными терзаниями своего сына.

– Не, я сам. Сейчас…

«Сжать её в кулак, голову высунуть, положить на корень…».

Чёрный «Центурион» был, конечно, ножом без биографии, но зато очень острым и необходимо тяжёлым.

– Ф-фу!

Пока что-то в приготовленной конструкции не изменилось и не вернулось обратно, Сашка быстро бросил голое тельце синички в кипящую воду.

Торжествующе обернулся

– А у меня ещё и рыба есть!

– А это что ещё за фокусы? Ты без меня выходил на лёд?!

Под страхом немедленной расправы пришлось быстро, очень быстро признаться.

Капитан Глеб хохотал, насколько позволял ему это делать частый сухой кашель, по глотку отпивал без гримасы горькое ивовое лекарство, искренне восхищался удачей сына.

Под интересные разговоры Сашка выпотрошил плотву, бросил и её в суповую банку.

– Осталось немного подождать. Так, какие дела у нас остались?

Ещё на берегу Сашка заботливо вспомнил, что отец утопил в полынье свою кепку и теперь спит у костра с непокрытой головой.

«Не дело больному человеку существовать зимой без головного убора…»

Больной, согревшись питьём, опять задремал, и это вдвойне обрадовало его сына. Стараясь не шуршать своей курткой, Сашка снял её, тихо повесил на ближний сучок, стянул и свитер. Примерился, чтобы ненароком ничего не перепутать, и решительно захватив один из рукавов толстого свитера левой рукой и зубами, окромсал его ножом.

Оранжевых пластмассовых ниток у них в хозяйстве имелся приличный запас, как управляться с ножом в деликатных целях, Сашка давно уже научился у отца.

Через десять минут симпатичная вязаная шапочка была готова.

Сашка примерил её на себя, остался очень доволен личными головными ощущениями, и поэтому захотел немедленно разбудить отца для очередных лечебных процедур.

«Нет, не стоит спешить, сейчас всего лишь две тысячи четыреста».

И всё-таки, вместе с наступающей вечерней темнотой к спокойной и чистой мальчишеской душе подкрадывался липкий ужас завтрашнего дня.

«Эту-то ночь мы обязательно продержимся. А завтра? Получится всё так, как говорил отец? Если же он не угадал?

Мне всё равно, что про меня будут думать потом, когда мы вернёмся. Я не убивал, я же не убивал! Мы не знаем, кто так поступил с Вадимом. И зачем…».

Словно почувствовав что-то неладное рядом, капитан Глеб открыл глаза и внимательно повернулся лицом к сыну без привычно бодрых слов.

Приготовленную Сашкой еду они разложили по банкам тоже молча, почти траурно. Делали вид, что у обоих кушанье слишком горячо, что каждому обязательно нужно озабоченно дуть в свою банку, брать её по очереди то одной, то другой рукой, гримасничать словно обжигаясь.

Глеб не выдержал первым.

– Хорош, прекращаем клоунаду. Тебя что, слишком грустные мысли посетили?

– Да.

– Какие?

– Не поверишь. Сидел недавно и вдруг подумал, что и у тебя была возможность Вадима убить…. Когда мы только пришли сюда, разбежались по сторонам искать место для ночлега, то ведь почти час не виделись, правда? У тебя же время было, а мог ты его за меня, за то, что он так со мной…, что с Евой…. Ну, вроде как внезапно встретил его там, на обрыве, вы быстро поссорились, вот…. Ты меня извини, ладно?

Словно гигантская тяжесть последних дней прорвалась сквозь Сашку. Он зарыдал, не стесняясь уже отца, не пытаясь вытирать, как и прежде, рукавом свои сильные и светлые слёзы. Глухой звук собственных рыданий оглушал, обильные слёзы слепили. Но не настолько, чтобы Сашка внезапно не насторожился…

Его отец хохотал.

Сначала беззвучно, жестко пряча внутри горячего горла рвущийся наружу заодно с сильным и радостным смехом кашель. Потом, обессилев, начал понемногу выпускать звуки хохота из себя.

– Т-ты чего?! Па, с тобой всё в порядке?

Не умея быстро остановиться, капитан Глеб утвердительно кивнул.

– Чего смешного-то?! Плохо ведь!

Глеб приподнялся на локте, сильно хлопнул угрюмо сидящего рядом Сашку по плечу.

– П-погоди…. Сейчас объясню.

Неудержимо закашлялся, сложился, упав на бок, почти пополам, громко сплюнул мокрый комок в сторону. Обтёр рукавом рот, слезящиеся смехом глаза. Прочно сел у огня.

– Мы оба с тобой идиоты.

– Почему?

– Только что, перед пробуждением, меня потревожил серьёзный кошмар…. Сильный по впечатлениям, но такой же глупый, как и твоя исповедь.

Капитан Глеб пристально, глаза в глаза, посмотрел на сына.

– …А снились мне, чудесный мой сын, практические мысли о том, что ты, такой весь поэтический и нежный, совершенно свободно мог грохнуть Вадима именно в те же самые минуты! То есть когда мы с тобой в течение часа по отдельности определяли условия нашего лагеря.

Представилось мне, замечательный Сашка, что ты, да, да, именно ты, нечаянно встретил у того обрыва только что приехавшего в лес Вадима! И что вы сцепились там по поводу очередного его словесного паскудства! Как ножом своим ты умеешь орудовать, я видел, как глаза твои блестят при имени Евы, тоже приходилось наблюдать, вот и наложились эти впечатления на постоянную головную работу, да на имеющуюся в этой голове высокую температуру…

И самое плохое во всех этих моих мыслях то, что я не мог, даже во сне, найти в них ни малейшего изъяна. Всё совпадало, все подобные события могли происходить. И я грустил.

– Точно, идиоты…

– Ну, будет тебе отца-то обзывать. Может, лучше кофейку, а? Отборного выпьем, желудёвого, лучших сортов, без всяких там каштановых примесей?! Давай?

– Согласен. Я сейчас только умоюсь.

Старательно отворачивая лицо от ярких, пронзительных всполохов костра Сашка отошёл в сторону, пригоршней твёрдого снега долго оттирал лицо. Хорошо, полной грудью, вздохнул, вернулся к огню, к отцу.

Не говорили, но понимали, что сегодняшний вечер и предстоящая ночь – последние здесь, в этом лесу.

Смотрели вместе на небо, удивлялись некоторым крупным звёздам, пытались по очереди разгадать розовый свет, мерцающий совсем низко над невидимым горизонтом.

О завтрашнем дне – ни слова.

– …Зло будет существовать всегда, но я не хочу тратить свою жизнь на борьбу с ним. Зло разных размеров и в разных обличьях постоянно приходит, и будет приходить в наш мир, но только не через меня.

– Как это?

– Кто-то бросает бумажку мимо урны на тротуар. Я не кричу, и не буду кричать по этому поводу, не возмущаюсь, не поднимаю эту бумажку и не опускаю её демонстративно в урну с кислой укоризненной рожей: «Фу! Какие вы тут все гадкие!». Просто обёртку от своего мороженого я всегда бросаю в урну. Всегда. Буду рад, если ты привыкнешь поступать точно так же.

– Это же простое ожидание, а если действовать…?

– Ошибка. Соблюдение собственных принципов и есть самое сильное действие.

Капитан Глеб кашлял редко, не напрягаясь уже до рвоты; немного ещё ломило спину, по-прежнему неспокойно гудела от высокой остаточной температуры голова. Он чувствовал, что выдержал, что готов к самому главному. Теперь нужно было готовить к кульминации пьесы технический реквизит и сына…

– Послушай, давай я ещё малость поваляюсь, потешу у огонька свои старые косточки, а ты нагрей нам побольше чистой воды, ладно?

– Много?

– Для стирки. И ещё самую малость – для осуществления преступного замысла.

– Не понял ни про стирку, ни про преступление…

– Грей быстрей воду, демагог!

В спокойном тепле, у костра, действительно, было хорошо.

Капитан Глеб Никитин дремал и думал о деталях.

– Так, и посмотри ещё в наших запасах парочку стеклянных бутылок. Или, постой, там, в хламе, банка была большая, прозрачная! Нам нужно обязательно белое стекло.

Сашка отозвался из темноты не скоро.

Побренчав наощупь замороженными жестянками, он, наконец, бросил к костру, под ноги отцу, стеклянную банку.

– Только, кажется, она треснутая….

– Сойдёт, мы всё равно её сейчас на фрагменты расчленим.

– И ещё, сын…. Посмотри в наших дровах палки какие-нибудь, или несколько сучков попрямее. Метра по два и толщиной как швабра. Примерно. И обстругай их так, чтобы без особых неровностей были.

– Опять на рыбалку?

– Ага! Ловить будем особо крупную рыбу. Акулу.

Капитан Глеб Никитин сложил две первые принесённые Сашкой палки, не очень плотно перевязал их оранжевыми нитками ближе к концам.

– Теперь давай бить нашу стеклотару. Подальше от спальных мест, у камней…. Ага.

Черенками ножей Глеб и Сашка быстро расколотили толстостенную двухлитровую банку, пахнущую какими-то химикатами, на целую кучу длинных и острых осколков.

– Вода есть у нас, только не горячая?

Глеб положил связанные палки на ровный снег и начал втыкать между ними стеклянные зубья. Некоторые шатались в промежутке, часть держалась крепко.

– Поливай их понемногу и посыпай сверху снегом, аккуратненько уминай руками…. Осторожно только, не порежься! Воды немного лей, должен получаться раствор, примерно как бетон. Классно! Ещё раз утрамбуй снег в промежутках и давай отнесём её в сторону.

Получилась широкая и длинная, как лыжа, корявая полоса с шеренгой прозрачно-опасных стеклянных зубцов, торчащих вверх.

– Вещь! До утра схватится на морозе – завтра употребим.

– А для чего?

– Для кого, для кого…. Для акулы. Тащи остальные палки, повторим операцию.

После работы со стеклом капитан Глеб принялся за личную гигиену.

Задумчиво опустив свой оставшийся одиноким белый носок в жестяную банку с нагретой водой, он медленно, не особенно спеша движениями рук, поднял намокшую тряпочку на уровень глаз и пристально принялся её рассматривать. Вздохнул.

– Тёпленькая.… Как ты думаешь, сын, по какой причине в старые времена русские мужчины стремились идти на смертельный ратный бой во всём чистом? Почему именно этот нюанс был так важен отечественным богатырям?

Глеб сильно потёр носок руками, выжал его и вновь намочил.

– Ну, для того, если что…. Чтобы предстать на небесах во всём чистом!

– Версия для души. Одобряю. А какого-нибудь более практического варианта у вас, коллега, не найдётся?

– Ну…

– Гну. Как вы смотрите на предположение, что заранее подготовленным чистым бельём обеспечивалась более качественная санитария? В случае ранения, например. Чтобы лишнюю грязь в рану не заносить?

– Вполне.

– А я всё-таки склоняюсь к тому, что это было просто элементарное проявление природной крестьянской застенчивости…. Богатыри знали, что ратное дело всегда трудное и, следовательно, потное. Вот, чтобы при неблагоприятном исходе поединка не угнетать обслуживающий медперсонал своим вонючим исподним, воины и готовились. Сестричек-то, с красными крестиками которые, сильные воины всегда, при всех драконах и императорах любили и уважали….

Класс! К утру мои носочки высохнут! Рекомендую тебе поступить так же.

Когда они плотно, укутавшись во все оставшиеся одежды, окончательно устроились на свои привычные ночлежные места у костра, капитан Глеб завёл разговор о музыке.

Незаметно улыбнувшись, Сашка хмыкнул в смятый воротник, удивляясь неожиданным знаниям отца.

– …Некоторые голоса, особенно мужские, напоминают мне по тембру гобой, редкие – фагот. Горький такой привкус у них, как у грейпфрута…. Например Джо Коккер, и ещё один паренёк с Сантаной вещь делает, светленький такой, как его, сейчас вспомню…. А, Крюгер! И ещё один, тоже с Сантаной, под гитару, с сильнейшим драйвом работает – Томас. Фамилию забыл…

Решив, что молчащий Сашка уже плавно дремлет, капитан Глеб Никитин очень осторожно перевернулся на правый бок, лицом от костра.

– Самое трудное на войне – ждать, понимаешь? Совсем как в сказках, у моря – ждать погоды…

«Это наша последняя ночь. Хотя, вполне возможно, уже наступило завтра…».

Сашка действительно засыпал, блестела на его испачканной щеке последняя, то ли от холода возникшая, то ли, наоборот, оттаявшая от близкого отцовского спокойствия слеза; в первоначальном сне он несколько раз вздрагивал и тут же улыбался. На секунду всё-таки открыл внимательные глаза, сонно прошептал необходимые, как ему показалось, слова.

– Говорил же я тебе за ужином – не ешь больше пяти котлет подряд! А ты всё жадничал.

– Сейчас бы и шестая не помешала…

Невидимое небо дышало на них небольшим добрым снегом.

Зависть

Зря он всё-таки оставил верхнюю тёплую куртку в машине.

У тяжёлой калитки пришлось долго ждать, и почти сразу же неприятно посыпались за воротник острые снежинки.

Ещё два охранника играли в карты в душном предбаннике.

Он знакомо кивнул им, но верзила всё равно подошёл, заставил поднять руки, быстро провел ладонями по бокам. Так же молча полез к нему в сумку.

– Там только веник. И полотенце….

– Проходи.

Баня была натоплена предусмотрительно хорошо.

– Добрый день.

– А-а…, вот и бухгалтер наш умный наконец-то пришёл! Привет, Кирюха! Давай, присоединяйся!

За прочным деревянным столом сидели трое.

С братьями Утюжниковыми, Давидом и Михаилом, он был знаком уже почти год, а вот третьего человека, гораздо старше их, в чёрных непроницаемых очках, видел впервые.

Пока Кирилл расстёгивал спортивный костюм, снимал кроссовки, трусы, и набрасывал на себя тёплую простыню, он всё пытался угадать, кто же этот третий. Было немного неприятно, ведь договаривались-то они совсем о другом…

– Проходи, садись. Вот сюда, сюда, не стесняйся. Знакомься, – старший из братьев вытер руку о полотенце, пожал протянутую руку Кирилла. – Привет ещё раз. Знакомься. Это батяня наш с Мишкой. Напросился сегодня с нами. Говори при нём о делах смело, не молчи.

Старик высоко повернул голову в сторону Кирилла.

– Парнишка, как там, на улице, погода-то сейчас?

– Ветер очень сильный, снег начался, заметает.

– Непогода, значит, какая-то серьёзная к нам собирается! Наверно, бешеный повесился. Мести будет, пока не похоронят.

Кирилл промолчал, взялся открывать себе бутылку пива.

Судя по всему, братья заходили в парную уже не один раз. Их одинаковые, мощные, мускулистые тела бугрились кругло, блестели прозрачным по́том и банной влагой. Старик тоже сверкал мелкой лысинкой под седыми мокрыми волосами.

Да и выпито по-семейному было уже немало.

Папаша-Утюг посмеивался, раздёргивая к пиву жёсткого вяленого леща и облизывая наугад сухонькие пальцы.

«Да он же слепой!».

Конечно! Как же сразу не удалось это заметить. Хорошо, что вовремя.

– Кирилл! Ну, чего ты?! Смущаешься всё, молчишь! Наливай себе, давай, махнём за встречу!

Давид подбодрил его, протягивая бутылку водки и стакан.

– Может, я тоже сначала в парную.… А потом уже и выпьем, и поговорим. А?

Он попытался встать, направляясь в дальней двери, но Мишаня, не поднимая плотного зада со скамейки, остановил его рукой.

– Погоди малешко.

– Там ещё кто-то есть?

– Да так, товарищ тут наш хороший как раз сегодня объявился. Попариться любит, но вот, представляешь, посторонних стесняется.

Давид прищурился.

– Пока….

И братья сочно, в голос загоготали.

Тощее тело старшего Утюжникова выглядело уж очень неприятно.

Дряхлое, морщинистое…. Татуированные пальцы рук. Старые голубоватые рисунки расплылись на бледной коже.

«Грибка заразного с этим кадром подхватить можно….».

По сравнению с ним сыновья, обширно разукрашенные точными и тонкими цветными изображениями, выглядели гораздо опрятнее.

Старик тоже хихикал, смущённо прикрывая ладошкой щербатый рот.

– Давай, парнишка, догоняй-ка нас. Выпей, уважь. А то голосок у тебя какой-то чаморошный, неправильный. Додик, наливай мужчине!

Из закусок на столе присутствовали только две глубокие эмалированные миски. В одной ещё оставалось много остро пахнущей и сочной квашеной капусты, а во второй плавали в коричневом соусе четыре большие котлеты.

Выпили. Старичок поспешил занюхать хлебом и опять первым заговорить.

– Дед мой, Елизар, прадедушка-то ваш, сынки, много мне чего в детстве про Челябу рассказывал, как они там, в неволе, металлургический завод строили. Говорил всегда, что без водочки-то они с корешами и обедать не садились….

С запозданием бодро крякнул, опустив стакан на стол, Мишаня.

– Эх, хорошо!

– Хорошо-то хорошо, когда выпьешь, да ишшо…

– Батя, так времена-то раньше у вас какие были!

– Какие, какие… Люди были тогда другие, вот что я тебе, Додик, скажу! Отец мой после войны как на тракторе работал! Он один любил пахать. Главное тогда было – гектары по норме выбрать! Привяжет он бинтик к гусенице – это чтобы поле для первого раза смерить – и пошёл! Сам в валенках худых на работу бегал, а гектары для колхоза исправно выдавал.

Роняя изо рта длинную капусту, захохотал Мишаня.

– Скажи ещё, что и ты, батя, тоже героизмом на полях отличался!

– Не скажу, обманывать не буду! Раньше люди и работать по совести могли, и разбойничать по понятиям. У кого что и как тогда получалось, а сейчас какой фраерок мелкий зашибёт случайно немного гро́шей – и всё, воняет от него разными одеколонами, сразу же в депутаты такой человек лезет! Депутат из него…

Старик разволновался, бросил на стол вилку.

– Депутат.… А самому по-хорошему срок корячится.

– Всё, хорош! Забыл, что тебе так нельзя переживать? Особенно после парилки.

Давид приобнял отца и сделал серьёзное лицо.

– Не слушай ты этого придурка.

Даже и не стараясь прожевывать закуску до конца, Мишаня продолжал весело фыркать в притиснутые ко рту волосатые кулаки.

– А ты, Кирилл, чего притих?! Расскажи, как там дела продвигаются, чего с документами? Пивка холодненького не хочешь?

Давид внимательно посмотрел на него, потом – на брата.

– …И просвети нас, где это Вадимка Лукин так долго от своих лучших друзей скрывается? Машину говорят, вроде, он свою разбил? Из-за этого, что ли, на глаза людям-то не показывается?

Мишаня опустил голову на стол и подрагивал плечами.

– Или это ты его куда спрятал, чтобы перспективы себе очистить?

– Да брось ты, Давид, несерьёзно это…

– Согласен, не в масть. И всё-таки, что с Вадимом-то будем решать? Ты же гарантировал вроде, что придумаешь, как его из дела выключить, как нам долю Вадимкину через его отца купить? Не получается? Или джентльмены эти, в пиджаках-то которые, успели наобещать тебе чего другого?

– Нет, что ты…

– Как эти москвачи-то себя ведут? Не просекли ещё, что ты с нами дела делаешь?

В эти мгновения нужно было обязательно улыбнуться. Кирилл широко раздвинул твёрдые губы.

– Понты гонят. Говорят они много, но всё не по делу.

Мишаня наконец-то вытер рот.

– А классно ты, Кирилл, придумал, как этого придурка сделать холодным! А где закопал-то его? Покажешь? Ну, даёт мужик! Во, батя, какие бухгалтеры у нас есть решительные!

«От столичных хамов хоть пахнет приятно…».

Кирилл имел все основания считать себя умным, тонким, образованным. И было обидно, что многие их тех, с кем ему приходилось вести дела, не хотели замечать и ценить в нём таких особенных качеств.

Поведение москвичей оскорбляло, но уровень местных бандитов был изначально ниже, и здесь он надеялся на бо́льший успех, на собственную хитрость и чутьё.

«А, может, это Утюги что-то с Вадимом сделали? Потом и меня так же… Если про всё узнают».

Давид отвлёкся на телефонный звонок. Отвернулся от стола, резко что-то ответил и, продолжая разговаривать в стороне, подозвал к себе брата.

Оставшись в одиночестве Утюжников-старший поёрзал по скамейке, подсел очень близко к Кириллу.

– Парнишка, ты не обращай внимания особо-то на слепоту мою. Я привык, и ты, в случае чего, помалень привыкнешь. Люди только вот по-разному к слеподырам-то относятся. Ну, бабы, те вообще.… Вот уже много лет как я такой, сколько раз женщины на меня натыкались, чуть с ног не сбивали. «Не видите, что ли?» – говорю. «Ой, извините!». А мужики, даже поддатые, ни разу меня не толкнули.

Слепота не глухота, не такое уж это и плохое дело. Вот у меня, когда мы в бараке ещё жили, на левом берегу, сосед был глухой – вот это беда, действительно! Не слышал мужик даже, как чайник на плите кипит! Представляешь, ему пять чайников на год еле хватало!

– И про людей тоже вот…, про судьбы людские.

Старик погонял пальцем по доскам стола сухую хлебную крошку.

– Нехорошо людей без причины губить. Я вот сынкам-то своим с малолетства так и говорил – не губите, ребята, зазря человека! Только если уж без этого никак не обойтись… Ты-то вот парень с образованием, повезло, значит. А мои сынки в детстве горевали много, не всегда у них и хлебушка-то досыта без папки было, вот ведь как…

Завидуют они тебе и всем таким парнишкам, как ты. Говорили мне сынки много раз про это… Додик-то, он вообще смышлёный, больших верхов мог достичь, да только простым людям не всегда всё так легко даётся. Вот ребята и обижаются на других ребят, на особенно везучих… Душегубят они иногда от обиды-то.

Губы старика хитро и ехидно сжались.

«И глаза, наверно, у него такие же….».

Кирилл неправильно потел, голова уже страшно чесалась от жары и влаги, но разрешения зайти в парилку ещё не было.

Вокруг всё понемногу становилось тоскливым и противным.

Мокрые простыни на жирных спинах братьев беспорядочно сбились, у старика из-под полотенца на поясе выглядывали длинные голубые кальсоны.

– Ты что! Этот чел важный для нас…, да, конкретно…, ну, народ – сволочь! Я тебе говорил, Макару ребята новую тачку пригнали? А сколько она у него на соточку-то берёт….?

Братья понемногу занимались текущими делами.

Слепой смачно высморкался в полотенце, поглядел туда незряче.

– Мозги отработанные…

– Слышь, парнишка, сегодня по телевизору сказали, что в Болгарии вино сгубили, целый вагон в землю вылили. Видно не тот оборот пошёл. Ты-то как считаешь?

Без внимательных собеседников старик заскучал.

Утюги продолжали вдвоём что-то громко обсуждать, по очереди выхватывая друг у друга телефон, а Кирилл напрягся так, что даже не мог ничего вежливо отвечать.

Наконец братья вернулись за стол.

Мишаня щедро шмякнулся мокрым задом на скамейку, по инерции ещё обращаясь к Давиду.

– Помнишь Наташку-то толстую, из овощного?

Из молодых только Кирилл услыхал, как старик ехидно прошипел-пробормотал себе под нос.

– Наташа, Наташа.… Три рубля – и наша.

– Давид, дай мне сигаретку.

С сытым удовольствием большой Додик засмеялся.

– А от своих что, изжога, что ли?

Братья одинаково закурили.

Мишаня сгрёб по столу стаканы и опять принялся разливать по ним водку, рассказывая всем очередную жизненную историю.

– В Приморске на неделе видел дуб. Во! Веришь – я удивился! Наверно вот мы втроем его не обнимем. Лет двести дубу. Смотрю я на него и говорю своей, ну, это мы с Верухой тогда прогуляться ездили, что если его какой безбашенный клоун свалит, то срока пятерик ему точно дадут!

От невнимания к себе старик начал пыхтя сердиться, тереть хрящеватые, оттопыренные уши.

– Мишка, подай-ка мне ещё сухое полотенце! А то я уже весь тут замарался, за столом-то у вас и грязно, и мокро!

Никто не успел ему ответить.

Дверь парилки мягко приоткрылась и сквозь тёплый воздух оттуда вышла женщина.

Ледяной пот пробежал по спине Кирилла, а поднятый стакан в руке внезапно стал страшно тяжёлым…

Поправляя розовое полотенце на голове, на него с удивлённой улыбкой смотрела Софья Татаринова.

Она же первой и рассмеялась.

– Ну, чего это у нас сегодня умница Кирюша такой страшненький? Бледный весь, испуганный. Не узнал меня, что ли, без колготок-то?

Младшие Утюги, довольные долгожданным сюрпризом, в обнимку гоготали, барабаня кулаками по столу.

– Во, Кирюха, какой товарищ-то у нас приятный образовался! Познакомься с ним, поздоровайся!

Додик приобнял и Кирилла.

Горячо дыша, быстро проговорил ему в самое ухо:

– Спокойно, бухгалтер, не дёргайся. Она в курса́х насчёт тебя. Это мы всего лишь такой запасной вариант придумали, на всякий случай, если ты вдруг не в ту сторону мыслить начнёшь.

Ладонью, приставленной к голове, изображая военного, Мишаня браво доложил.

– Выполнено! Сонечка, боец-то мой, как ты и просила, съездил в лес, попугал твоих клоунов, стрельнул пару раз у костра. А зачем тебе это, а?

– Чтобы один герой там меньше геройствовал….

Софья не спешила садиться за общий стол.

Она тщательно поправила на себе простыню, подошла к настенному зеркалу около двери, принялась вытирать полотенцем волосы.

Папаша-Утюг тихо выругался себе под нос.

– …Не дело бабе в дела лезть, им бы с де́тьми успевать сидеть, борщ хозяину готовить.

Через зеркало Кирилл заметил глаза Софьи.

Стало ещё страшнее.

Дождавшись, когда братья закончат во все свои громкие голоса веселиться, она, не поворачиваясь к ним, к старику и к Кириллу, начала говорить.

– Кирюша, ты что, на самом деле думаешь, что умнее всех на свете? А? Толстых книжек в университете своём начитался и поэтому можешь простых людей потихоньку обманывать?

Красиво и плотно закрутив полотенце на голове, Софья подошла к Кириллу сзади, брезгливо тронула ноготками его за потное плечо.

– Но ведь это же не так, согласен?

Не останавливаясь, не присаживаясь на влажные скамейки, она кружила по помещению, то заглядывая Кириллу в глаза, то звонко смеясь у него за спиной.

Так же, с улыбкой, достала из сумки какие-то крема, принялась мазать свои роскошные руки.

– Я права, Кирюша. Поэтому ты сейчас и молчишь. И хозяева твои догадываются, что продаёшь ты их потихоньку.

– Думаешь, что вот эти ребята просто так к тебе прошлой зимой подкатились? Не-ет, что ты! Таких счастливых случайностей в нашей обыкновенной жизни не бывает. Дорогой мой, это я посоветовала тогда Давиду пообещать тебе так много, чтобы твой жадный и завистливый клювик сразу же раскрылся от восторга!

Голос Софьи был жесток, братья улыбались, а старик застыл в молчаливом восторженном изумлении.

Другим, белым, кремом она легко, пальчиками, намазала нижние веки, щёки и подбородок.

– Но, честно говоря, даже я не предполагала, что ты способен на такое.

Кирилл не отрывал от неё взгляда, руки дрожали, у него уже во второй раз понемногу выплеснулась водка из стакана.

– А…, а про Вадима.… Как же?

– Чего ты за него так переживаешь?! Успокойся, не нервничай! Это с тобой, умный и жадный Кирюша, нам приходится так долго вопросы решать, а с Вадимом у меня получилось всё гораздо проще. И мы остались довольны, и он своё получил, успокоился. Но разница между вами, в принципе, небольшая: ты жаден, а он глуп.

Ужасная белая маска вынырнула из-за его плеча.

Касаясь острым кончиком языка пухлых красных губ, Софья смеялась Кириллу прямо в лицо.

– Впрочем, так всем вам, плохим парням, и надо!

День седьмой

СУББОТА

Окончание создания, отдых от трудов, благословение и определение всего созданного

Проснулись они в сумраке рассвета, похожими рывками преодолев беспокойный ночной сон, одновременно.

И отец, и сын – небритые, чумазые, с глазами, опухшими от непрерывного дыма многочасового костра; и у того, и у другого кожа на лице одинаково блестела, стянутая морозом и голодом.

У Сашки – тревожный взгляд.

Капитан Глеб продолжал сильно кашлять, вытирая рукавом редкие чёрные слёзы.

«Ну, вот и всё….».

Кто из двоих и что сможет сказать первым?!

Великая ответственность – какие будут произнесены слова, таким и получится этот решающий день.

Всё-таки отцы чаще бывают опытнее и отважней.

– Немцев лучше всего брать в плен утром, розовых и недоуменных…. Вставай, сын, мы с тобой сегодня здесь вместе и поэтому всё у нас получится. Судя по темноте рассвета, сейчас примерно девять часов, в нашем распоряжении почти три часа.

– Всего?

– Не раскисай. Вне зависимости от имеющихся у нас с тобой настроений переходим к водным процедурам. Грядёт генеральная помывка – даже нежеланных гостей нужно встречать по всей форме.

…Спустя некоторое время капитан Глеб Никитин всё-таки заставил Сашку визжать. Умыться-то он предложил сыну водой тёпленькой, заботливо подогретой, а та, которую Глеб держал наготове, за спиной, была практически жидким льдом.

Вот её-то, почти полбанки, отец и вылил за шиворот Сашке.

Тот и завизжал, охнув, и сказал в ответ одно только слово.

Глеб улыбнулся.

– В самую точку. Но я не такой.

Ещё с вечера они экономно договорились оставить на завтрак запас последних жареных желудей и горсть сморщенных рябиновых ягод.

Сначала, молча смакуя, выпили отвар, потом – «кофе».

Сашка заметно нервничал, суетился мелкими движениями, то вставал, то опять присаживался у костра.

– Как будем действовать?

Глеб скривился от густой желудёвой горечи, выплюнул в сторону случайную черноту.

– …Чтобы стать ближе к звездам, достаточно подняться с колен.

– Сам придумал?

– Нет, это было однажды напечатано в весёлом журнале «Крокодил». А если очень серьёзно, то действовать, сын, мы сегодня будем так, как и предполагали в самом начале нашего безумного предприятия.

Согласись, мы по-прежнему ожидаем, что преступник приедет на встречу с нами до полудня, то есть первым паромом. Утренний рейс из города – в девять ноль ноль, минут сорок – переправа, полчаса ему ехать по лесу до нашего места, если человек не станет особо спешить…

– Так времени-то у нас почти уже не осталось!

– Ты прав. Поэтому приступаем. Готовим первую засаду у обрыва.

Взгромоздив одну длинную, каменно обледеневшую за ночь конструкцию с торчащими вверх стёклами, на плечи, капитан Глеб и Сашка потопали по своим ещё сохранившимся в неглубоком снегу следам.

Ловушку они установили поперёк мелкой колеи на старой дороге, ведущей к заливу, почти на самом спуске. Тщательно присыпали бугристые палки и особо крупные стеклянные зубцы пушистым снегом, а Сашка, очень стараясь, еловой веткой размёл свои и отцовские следы, отступая спиной в лес.

– Как думаешь, обязательно попадётся?

– Думать уже времени нет, остаётся только надеяться. Пошли за второй дубиной, у меня там кофейку ещё немного осталось, надо бы допить.

С пристальной улыбкой капитан Глеб осматривал их лагерь, всё ещё привычно удобный и уютный, даже в медленно пропадающем свете утреннего костра.

– Завершим вот операцию – и великая лень поселится тогда в моем сердце. Кстати, когда ты последний раз курил?

– Не помню, дня три назад…

– И не хочется?

– Не-а…

Глеб с сожалением поболтал в руке пустую жестянку.

– Всё. И с чайными церемониями на свежем воздухе тоже завязано.

Он достал из внутреннего кармана куртки часто размокавшие за эти дни и так же каждый раз заботливо высушенные бумажные листы с копиями их паспортов. Расправил на колене один, меньше скомканный и почти не рваный, поднял от костра остывший уголёк.

– Я точно знаю, кто сейчас к нам приедет.

Сашка задохнулся от холодного воздуха.

– Кто?!

Не обращая внимания на требовательно-любопытствующие интонации в голосе сына, капитан Глеб Никитин аккуратно написал углём на обороте бумаги два слова, плотно сложил листок и передал его Сашке.

– Спрячь подальше. Потом, будет время, посмеемся…. Всё, по коням! Продолжим наши дела. Мне потребуется минут пятнадцать, чтобы дотащить вторую ловушку до отворота просёлка от главной дороги. Там и останусь ждать. Как только машина проедет мимо меня, закапываю стёкла так же, поперёк колеи. Ни вперёд, ни назад он уже целым не вырвется – пропорет колёса в любом случае. После – я бегом сюда, к обрыву. А ты двигайся в лес, сними там все наши петли, проконтролируй, чтобы ни одной верёвочки лишней по кустам не дёргалось.

– Зачем?

– Чтобы не оставлять после себя здесь ненужной грусти.

«Не дело тебе, малыш, при таких разговорах присутствовать. Беседа с приезжим злодеем может оказаться весьма неприятной и трагической…».

Исподлобья, упрямо Сашка смотрел на отца.

– Точно? Ты уверен, что мне обязательно нужно идти снимать петли?

Глеб усмехнулся.

– Уверен. За полчаса справишься – и быстро двигай ко мне, договорились? Ну, тогда всё, топай.

Подмёрзший снег хрустел под тяжёлыми башмаками громко, со стоном, громоздкая ледяная палка шуршала по ткани куртки на плече тоже пронзительно, поэтому и шум автомобильного мотора оказался для него внезапным.

Капитан Глеб Никитин еле успел отскочить в придорожные заснеженные кусты и в самый последний момент смог торчком поставить в сугроб, спрятав за толстой сосной, свою колючую ношу.

Знакомый по прежним, ещё городским, встречам чёрный автомобиль медленно проехал мимо него, плавно переваливаясь на буграх совсем занесённой дороги.

«Ага! Угадал! Сашка потом меня обязательно похвалит».

…Через минуту Глеб, не заботясь уже маскировкой и таинственностью, начал портить проезжую часть самодельной заградительной конструкцией.

Упрямый сын – это всегда, в той или иной степени, проблема.

Отойдя от костра, Сашка рванулся в лес по знакомым тропкам.

Все петли он снял очень быстро, по очереди сдёргивая нитки с настороженных прутиков. Двумя ударами тяжёлого ножа срубил тонкое прямое деревце, на ходу счистил с него несколько редких веточек и вершинку. Остановился всего лишь на минуту, чтобы прочно, без сомнений, примотать своего «Центуриона» сохранёнными от ловушек оранжевыми нитками к длинному древку.

Получилось оружие – копьё.

Для экономии времени спрыгнул у дальнего оврага с обрыва и припустился, как индеец, к назначенному месту по пустынному, ровному, подмётённому ночным ветром берегу.

У снежного сугроба с телом Вадима он был первым, и от него на дорогу прибежал, судя по отсутствию свежих следов, тоже первым. Но вот дальше….

Прямо на стёклах их первой засады стоял, криво осунувшись на передок, чёрный автомобиль с пробитыми колёсами.

Перед ним, переминаясь по снегу, – человек в чёрном.

И с ружьём.

– Вы?! Но как же так…. Николай Дмитриевич! Это же….

Тепло одетый, в меховой шапке и унтах, Николай Дмитриевич Татаринов поднял охотничье ружьё на уровень глаз Сашки.

Молча.

Медленно дожевал что-то трудное, пальцами обтёр жирные от еды губы, спрятал от холода свободную руку в карман полушубка.

– Это ты тут с папашей балуешься на дорогах?

– А вы.… Так это вы Вадима убили?!

Сжав зубы, Сашка поднял своё копьё.

– Зачем вы так?! И с нами…

Опасность появилась перед ним настолько неожиданно и явно, что Сашка совсем не понимал, что же сейчас нужно говорить и делать.

Он был скорее изумлён, чем испуган.

«Почему он?! Для чего ему было убивать Вадима? А как же Ева?! Что будет с ней?».

– Не подходите! У-уезжайте! Мы всё равно про вас всё знаем…. Не подходите!

Чумазый, небритый, с прожжённым, оторванным, криво подшитым рукавом спортивной куртки, с всё ещё липким шрамом на лице Сашка зло тыкал копьём в сторону толстого живота Татаринова.

И слёзы его были близки.

– Ну, если так…. Давай, зверёныш, режь, может у тебя что и получится.

Уверенный и спокойный, Николай Дмитриевич Татаринов достал из кармана кусок белого хлеба, сунул его себе в рот.

– Давай…. А если не сможешь, я всё равно потом пару раз пораню этим твоим грозным ножиком свои руки, распорю им же себе одежду поверху…. Скажу в полиции, что вы тут с папашей твоим безумным совсем озверели после того, как Вадима по злобе вместе убили! Кстати, а где твой удалой отец? По лесу за зайцами бегает или уже сдох от холода?

Татаринов прожевал хлеб. Сочно сглотнул, икнул.

– Задачка-то простая. Грохну сейчас тебя, маленький, потом батю твоего прикончу, такого сильно умного и проницательного, когда он на выстрелы сюда прибежит. Ведь он прискачет же, да? Обязательно! Выручать сынишку, расправляться с врагами. Знаю я его, забавный тип…

Потом испугаюсь, сообщу в органы, мол, беспокоился, приехал помочь старому знакомому с его сыном, думал, что нужно подвезти до дома, что они могли ослабеть…. А они меня вдруг захотели убить, набросились с оружием. Убийцы! Я защищался, самооборона была и только.

Так что ничего сложного, паренёк, простой этюдик…

В кармане запасливого Николая Дмитриевича Татаринова было ещё что-то съедобное.

Он улыбнулся Сашке, переложил ружьё из руки в руку. Удобно достал бутерброд в вощёной бумаге, принялся его разворачивать.

– Мой отец не такой!

Не опуская направленного в живот Татаринова острия копья Сашка заорал, задыхаясь холодным воздухом.

– Он не позволит…, он не даст вам….

– Брось истерить. Две минуты ещё поживи, я вот доем колбаску – и всё, прощаемся.

– Отец…. Он не струсил, он самый лучший! Он доберётся до вас! Вы ничего не сможет сделать ему! И вы даже меня сейчас не застрелите!!! Вы толстый, жирный урод, вот…

Зря Николай Дмитриевич Татаринов так увлёкся вкусной едой в столь неподходящий момент, зря не смотрел очень пристально во внезапно заблестевшие напротив него глаза испуганного поначалу парнишки.

– Ну, раз ты так…

Татаринов скомкал и отбросил в сторону масляную бутербродную обёртку. Но ствол поднять вверх он не успел.

Действительно, напрасно он не обратил никакого внимания на вдруг окрепший голос сына одного замечательного отца!

– Мат, товарищ гроссмейстер.

Холодный, тяжёлый, верный, утром наточенный, да ещё и в крепкой руке….

Нож «Отшельник» плотно лёг на горло Николая Дмитриевича Татаринова, а сзади, прижавшись лицом почти к самому его уху, капитан Глеб Никитин ещё раз тихо произнёс:

– Мат. На колени, приятель. И брось пушку.

Всё-таки в решающие моменты жизни многие люди склонны к сомнениям. Татаринов малость промедлил, а Глеб просто не хотел рисковать.

Охватив шею противника ножом, да ещё и продымленным, изорванным рукавом куртки, Глеб дёрнул того назад, а своим башмаком неожиданно ударил под колено.

Николай Дмитриевич не удержался, слабо осел на снег, и сразу же завалился набок. Ненужное пока ружьё отлетело в сторону и упало в снег.

Одним шагом оказавшись перед Татариновым, капитан Глеб наклонился, мгновенно приставил нож к его горлу уже остриём.

– Вот и славно. А то всё угрозы, угрозы….

И, тёмный измученным лицом, небритый, в истерзанной, прожжённой одежде, сверкая белыми волчьими зубами, Глеб широко улыбнулся своему сыну.

– Ну что, пацан, обещаешь больше не курить?!

Только что всё было вокруг хмуро и напряжённо в природе, стегал ещё по оврагам зимний предполуденный ветерок, глухо шелестели в громадной вышине своих стволов тёмной хвоёй столетние сосны. И вдруг….

Солнце прорвалось к обрыву, первая большая птица плавно пролетела над белым заливом, зашевелился мягкий камыш на берегу.

Такие же, как у отца, опалённые высоким огнём костра брови, светлая мальчишеская щетина на подбородке, чёрные от грязи волоски на крепко сжатых кулаках.

Сашка без сил опустился в снег, на обочину, прямо напротив Татаринова, разделённый с ним совсем не наезженной дорогой.

Капитан Глеб Никитин отшагнул в сторону, быстро поднял ружьё.

– Ну что, шахматист Коля, приехали?! Бабушка отыгралась совершенно?

– Все равно ничего не докажешь.

– И не буду. Предупреждаю только: не вздумай без команды вставать в полный рост – сразу же всажу пулю или что там у тебя заряжено…. В башку. Тебе. С огромным нашим удовольствием. Да, и ещё…. Прошу тебя, не вздумай даже начинать ныть или ругаться. Помолчи, ладно? Мне эти педагогические разговоры за неделю и так надоели, а тут, если ещё и ты…. Короче, получишь прикладом. И отвечать будешь только на мои вопросы. Хау, я всё сказал!

За рукав Глеба нетерпеливо дёргал Сашка.

– Пап, я ж тебе кричал! Ты слышал?! Ты не думай, я его совсем не испугался!

– А я и не думаю. Обыщи его. Всё, что в карманах – мне.

Дёрнув стволом вверх, капитан Глеб поднял Татаринова на ноги.

– Пиджачок – на снег.

Сашка со сноровистой опаской освободил от содержимого карманы охотничьих, на лямках, штанов Николая Дмитриевича. Тщательно осмотрел его полушубок.

– Вот. Ключи. Бумажник.

По очереди начал передавать предметы Глебу.

– Оружия у него больше никакого? Нож? А патронов в кармане нет?

– А чего же это ты, злодей Николаша, так внимательно на свой лопатничек-то всё время поглядываешь? Денежные суммы крупные с собой, что ли, захватил?

Совсем неаккуратно Глеб вывернул содержимое бумажника на валяющийся под ногами тулуп.

– Ого!

По-серьёзному, ответственно, как и полагается победителю, Сашка смотрел, как его отец внимательно изучает какую-то бумажку.

И снова, глубоко, свободно вздохнув, Глеб Никитин улыбнулся в сторону сына.

– Ну, малыш, коньяку папке обещаешь? А золотую челюсть на столетний юбилей?

Сашка нахмурился недоумённо, но отец хлопнул его по плечу.

– Доказывать-то нам ничего и не надо! Факт существования этого письма всё прекрасно объясняет!

«Отец! Извини, что всё так получилось неожиданно, без предупреждения. Я ушёл в лес, с мужиками, на семь дней. Они внезапно согласились. Думаю, что там они помогут мне разобраться во многом. Вадик».

Откуда возникла эта записка!?

Мы, до нашего старта из города, не могли её не то, чтобы заполучить, но и просто видеть!

Как и где такую записку взял данный персонаж? Там, где её отставил Вадим! Там, где Вадим переодевался перед своим внезапным отъездом в лес; там, где вместе с ним был его убийца. В офисе рекламного агентства «Новый Альбион».

Кому было выгодно, чтобы эту записку никто не видал до определённого времени? Чтобы никто не знал точно, где искать Вадима? Его убийце.

Вот этому жирному типу.

Да, кстати…

Капитан Глеб ткнул носком башмака в унт Татаринова.

– Держи одёжку, одевайся. У тебя в машине пожрать чего есть?

– Кофе. Бутерброды, буженина. Курица отварная, с зеленью. И шоколадки. Две, кажется…

– Сыно-ок, ты сладкого не хочешь?!

– Меня стошнит от его угощений!

Сияющий взгляд, смешон показной мальчишеской ненавистью.

Сашка вздёрнул вверх тощий подбородок.

– Не хочу…

– А я вот цивилизованного горячего кофейку хряпну с удовольствием.

В багажнике отыскался даже раскладной столик.

Глеб, хохоча, установил его на снегу, под сосной.

– Сашка, конечно, я понимаю, харчи из рук врага – не самое лучшее угощение, но с целью качественного выполнения следующего боевого задания тебе обязательно нужно подкрепиться. Да, да, и не кривись, пожалуйста! Предстоят физические нагрузки…

В блаженстве капитан Глеб Никитин сделал глоток горячего ароматного кофе.

– …Ах, Бразилия, зной, мулатки, плантации!

– …Кот Базилио, папа Карло, нотации.

– Тьфу! Тьфу, на тебя ещё раз! Такое удовольствие из разума прогнал! Жестокий сын, плохой! Лучше возьми вот немного курочки.

– Ладно. Какое задание-то?

Сашкины руки тряслись. Губы сжимались, сохраняя до времени во рту изобилие голодной слюны.

– И запивай мясо обязательно горячим. Кофе очень сладкий, оцени.

– Так вот…

Глеб оторвал зубами очередной крупный кусок бутерброда.

– Машина нашего гостя не на ходу, задуманная нами с тобой, сынок, в тишине зимних вечеров западня сработала на славу. Вся надёга на тебя. Добежишь? Мы сюда без малого три часа по берегу шли, особо не торопились. Если на поселковую дорогу выйти, то за полтора часа добежишь. Да и машины там иногда ездят.… Если что, останавливай любой транспорт именем революции. Справишься? А я пока злодея постерегу.

С полным-то ртом особо не поразговариваешь.

Сашка, смеясь глазами, отчаянно и согласно закивал. Поспешно прожевал, сглотнул.

– Ты его, это, не…?

– Не сомневайся, сберегу до подхода главных сил! Пыль сдувать буду! Клянусь! Мы тут трофейного кофейку попьем, а я его чаем угощу, нашим, с шиповничком, у меня в кармане, оказывается, осталась горсточка ягод. Наш-то рецепт напитка полезный, вот и посидим, поговорим о дальнейшей жизни…. Ладно, всё! Хорош разговоров, беги быстрей.

– Понял, сделаю как надо. Не волнуйся.

Похлопав себя по карманам куртки, Сашка выбросил на снег ненужные уже спутанные верёвки, нитки, когда-то оструганную палочку. Проверил шнурки на ботинках, подтянул штаны.

– Всё. Готов. Я пошёл.

Капитан Глеб шагнул вплотную к сыну, крепко взял его за плечи.

– Ты верил? Все эти дни?

Сашка опустил голову.

– Трудно же было…

– Согласен. Кстати…

По-отцовски заботливо, бережно, ласково Глеб тронул Сашку за подбородок.

– То, что ты этому персонажу говорил обо мне…. Ну, когда ты его копиём-то своим пугал, это правда? На самом деле так думаешь?

– Конечно.

– Тогда спасибо. Доверие оправдаю.

Молча кивнув, Сашка вышел на след автомобиля, недавно примявшего снег на лесной дороге. Поднял руку на прощание, отвернулся, побежал. Через минуту он последний раз мелькнул своей яркой курткой среди тёмных деревьев.

Ствол тяжёлого ружья опять нашёл переносицу Николая Дмитриевича Татаринова.

– Продолжим. Где твой телефон?

– В машине.

Нисколько уже не заботясь движениями врага, капитан Глеб Никитин дошёл до машины, взял телефон, присел на край столика, накренившегося на обочине. Нужный номер отыскался легко.

– Привет, Ефим. Нет, это я. Да, я…. Молчи и слушай. Случилась беда.… Да, с Вадимом. Приезжай. Дополнительный рейс парома полиция тебе безо всякого графика организует. Жду.

В сугробе закряхтел, удобнее устраиваясь, привалившийся спиной к сосне, Николай Дмитриевич.

– А зачем ты парня своего пешком отправил? Ефим же всё равно раньше здесь будет? И менты….

Глеб задумчиво посмотрел на донышко красивой кофейной чашки, выплеснул на снег остатки.

– Не надо ему наши с тобой душевные разговоры слушать. Пусть лучше по свежему воздуху чуток пробежится….

От дальнего прибрежного холма раздался восторженный, приглушённый морозным воздухом крик.

Сквозь редкие сосны Глеб увидел там подпрыгивающего, специально, на секунды уклонившегося от своего маршрута, выскочившего на видимый простор сына. Чётко выделяясь на блестящем снегу, Сашка торжествующе махал развернутым бумажным листком.

– Кла-асс! Па! Ты угадал про него!!!

– Вот стервец. И хватает же сил….

Капитан Глеб Никитин с довольной улыбкой покачал головой, смущённо поправил смешную самодельную шапочку.

Большой термос, очередная чашка крепкого напитка, аромат…

– Единственное, что твоя жена умеет делать с душой, это кофе.

Глеб прочнее сел на край столика.

– Когда ты узнал, что Софья спит с Вадимом?

Татаринов зашевелился, поднял лохматый воротник тулупа.

– Думаешь, ты один у неё был?! И этот, сучонок, туда же пристроился. К Еве ещё со своей свадьбой, паскудник, лезет! Лез….

– Тот нож, с белой ручкой, Ева привезла по осени с пикника, говорила, что твой пацан там им всё без меры хвастался, потом позабыл где-то на траве….

Она по-тихому захватила с собой ножик, смеялась, что на память взяла; говорила, что потом, на следующее лето, она вроде как найдёт его нечаянно опять на каких-нибудь других шашлыках, облажает мальчишку, ну, чтобы тот не выпендривался больше перед ней…

Потом уже Софья ножик этот у Евы в офисном столе случайно как-то увидела, вспомнила, что, вроде как ручка у него из акулы сделана, интересно ей было такое в руках вертеть. Себе забрала, в свой шкаф в конторе переложила, никто не видел, не знал.

И Ева уже позабыла тогда про ножик-то….

Татаринов запыхтел, привстал, заботливо пощупал промокшие от растаявшего под ним снега штаны.

– Я пересяду? Вот сюда, недалеко, на корягу…. Всё посуше будет. Кофе дашь?

– А зачем с этим всё так? Мы-то при чём?

Капитан Глеб обвёл стволом лес, деревья, тёмное небо над заливом.

– Зачем убил парня? Почему нас хотел подставить?

Николай Дмитриевич Татаринов молча грел руки полной чашкой. Поморщился, что-то вспомнив, тяжело вздохнул.

– Проблем вокруг стало много, плохих проблем…. Заклинило меня, наверно, зла накопилось на всех целая куча. Постоянно думал, как с одним делом разобраться, как другое вовремя и правильно решить…. Потом вроде как молния в голове проскочила.

Вариант возник, когда ты перед девками в офисе бахвалился, что на морозе неделю проживёшь. Вадим ещё запросился с тобой в лес, вот тогда сразу всё и сложилось.

– Из-за каких-то жизненных пустяков – и сразу убивать?! Не верю. Я ж тебя тысячу лет знаю, ты всегда арифмометром в делах был, постоянно всё просчитывал, выгоду свою искал. И не рисковал никогда.

– А ты…?! Ты-то что про мою жизнь понимаешь?! А-а…

Размахнувшись, Татаринов швырнул чашку в сосну.

– …Жена с вонючими пацанами по койкам постоянно валяется, один из них мамашу уже завалил, теперь и на дочку нацелился! Партнёр давний, Ефим твой ненаглядный, последнее время всё мечтает меня из бизнеса выкинуть, не нужен я ему теперь, знакомства мои уже, мол, устарели, в новых условиях не так эффективно работают! Всё себе хочет забрать! И он, и Вадим…, и финансовый наш директор, ангелочек, козёл ещё тот, с бандюками по отдельности за моей спиной о своих интересах договаривались, меня в известность ни о чём не ставили! Думали, что и я ничего про них не знаю…. А тут одним ходом всё решалось. На меня никто бы и не подумал.

– Ну, в шахматы ты всегда играл плохо. Так, на первый разряд максимум. Мне интересно было наблюдать за тобой в игре. Задумывал-то ты комбинации глубоко, но потом обязательно трусил. Вадиму куртку ты выбирал в магазине? Платил кто?

– Я…

– И он ничего не заподозрил?

– Чего, например?

– Ладно, ты знал, что грохнешь парня через считанные часы, экономил на покупке, лишь бы побыстрее, лишь бы он поверил. Но ведь он не мог не видеть, не понимать, что куртка, которую ты для него привёз тонкая, осенняя! Как в такой можно на морозе целую неделю спать?!

– Действительно, обидно, что из-за такого безмозглого урода всё это и заварилось…

Татаринов сгорбился сидя, закрыл лицо руками.

Капитан Глеб Никитин расхаживал по снегу, с ружьём на плече, держа его за ствол, наперевес.

– А как Вадим согласился поехать с тобой?

– Я позвонил ему, сказал, что ты просил ничего никому не говорить, только записку отцу оставить. Ну, вроде для того, чтобы это сюрприз был, чтобы Ефим не стал его отговаривать, запрещать…. Сказал ещё, что ты зла не держишь, что Сашке своему ты всё объяснил, что это в интересах нашей общей дружбы, для перспектив общего бизнеса.

Он всё так и сделал, и записку написал, и в машину ко мне радостно прыгнул, как будущий герой.

– Записку ты хотел кому-то из нас, бездыханных, в карман засунуть?

– Да, вроде как ты или сын твой всё заранее придумал…

– Как точно узнал о Софье с Вадимом?

Татаринов криво усмехнулся, глядя прямо в лицо Глебу, хрустко сломал пальцами какую-то случайно подвернувшуюся еловую палочку.

– В офисе у меня в кабинете самый большой стол. Кабинет я никогда не закрываю. После того, как несколько раз заметил беспорядок на своём столе, и что бумаги на нём бывают иногда сильно помяты, установил наверху камеру слежения. Пару раз посмотрел, было забавно….

– Послушай, приятель, давай-ка ты встань.… Вот так, в полный рост.

Капитан Глеб аккуратно прислонил ружьё к ближнему дереву, с нехорошей улыбкой обернулся к громоздкому, крупному, почти на полголовы выше его Татаринову.

Изо всей силы, с разворота, хлёстко, с правой руки, ударил.

С удовольствием посмотрел на упавшего, встретил его мутный взгляд.

– Это тебе от моего сына, он сейчас занят, сам ведь знаешь….

Глеб вытер о куртку разбитые костяшки кулака.

– А вот с иными обстоятельствами вашего грязного дела, гражданин Коля, разберутся совсем другие люди.

Где-то, возможно на полпути, в казённой машине, которая везла их домой, в дрёме, заметив рядом с собой радостную физиономию сына; или уже в городе, в гостинице, намаявшись несколько первых мгновений на непривычно тёплых простынях, капитан Глеб Никитин окончательно решил, что сделанное им было хорошо.

«Сашка же меня теперь, как только отъестся досыта, на остров Борнхольм потащит, те стеклянные кольца искать…. Ну его, суматошного, пусть сам».

А совсем рядом, на временном, чужом столе, среди прочих прочитанных книг, уже лежала одна, с аккуратной бумажной закладкой на странице, где были и такие строки:

«Так началась их настоящая мужская дружба – на зависть всем, кто думает, что уже давно исчезли из нашей жизни сказки».

…Капитан Глеб Никитин, которого так внимательно слушали судьи, опустил голову и замолчал. Потом, решившись продолжать, он опять положил аккуратные, ухоженные ладони на деревянный барьер перед собой.

Небольшие морщинки вокруг лучистых, очень голубых глаз, короткая стрижка с проседью, сильная шея…

Глуховатым голосом Глеб снова начал говорить, всё так же медленно и чётко разделяя свои слова.

– И тогда мы решили ждать…

– На морозе, без еды и ночлега?!

– Да, всё было именно так, ваша честь.

2007—2013

Content

Неделя холодных отношений
Александр ВИН

Начало

Гнев

День первый

Гордыня

День второй

Уныние

День третий

Обжорство

День четвёртый

Алчность

День пятый

Похоть

День шестой

Зависть

День седьмой