Юлиан Бардин

Империя страха

Глава 1

Осеннее небо затянуло хмурыми тучами. С раннего утра зарядил унылый дождь — казалось, что на Москву набросили серое покрывало, сотканное из тоненьких волокон небесной влаги.

Несмотря на час пик, улица Нижние Мневники была абсолютно пустынна — не тарахтел по ней старенький «москвичок», не проносилась крутая иномарка и даже работяги-грузовики не приминали своими мощными протекторами влажный асфальт — как будто многомиллионная армия водителей панически боялась в этот день и час оказаться на извилистой дороге, ведущей в Крылатское.

Вдруг из-за крутого поворота на бешеной скорости вылетела темно-синяя «восьмерка» и, надсадно ревя мотором, пронеслась по многочисленным лужам.

Следом за ней, включив разноцветные мигалки и завывая пронзительной сиреной, стремительно скользила сине-белая «БМВ» патрульно-постовой службы.

Несмотря на отчаянные усилия «Лады» оторваться от преследования, расстояние между машинами неумолимо сокращалось: пятьдесят метров… двадцать… десять… — и вот автомобиль автоинспекции поравнялся с «восьмеркой», стараясь прижать отечественную тачку к обочине.

Из окна милицейского авто высунулась здоровенная физиономия милицейского офицера — в руках мент держал короткоствольный автомат Калашникова, направленный на водителя темно-синих «Жигулей», и что-то надсадно орал, пытаясь перекричать грохот работающих моторов и пронзительный писк резины по мокрому асфальту.

Наконец инспектору надоело рвать голосовые связки, и он пустил в ход оружие — короткая очередь огненным шквалом вылетела из стального раструба пламегасителя.

Преследуемый автомобиль на какой-то миг потерял управление и завилял из стороны в сторону, как пьяная шлюха после бурно проведенной ночи.

И вдруг «восьмерка» налетела правыми колесами на какой-то металлический предмет, валявшийся у обочины, и в следующую секунду взлетела в воздух, как будто у нее выросли крылья. В полете машину перевернуло, и, пролетев метров двадцать, она приземлилась — скольжение продолжалось, но уже на крыше, металл выбивал из асфальта густой сноп ослепительных искр.

Сидящий за рулем патрульного «БМВ» милиционер резко нажал на тормоз, и автомобиль бросило в сторону, а затем отчаянно завертело по пустынной трассе. Со стороны могло показаться, что сине-белая иномарка закружилась в чарующем вальсе.

Но едва гаишная тачка прекратила этот танец, замерев в нескольких метрах от «Лады», как округу потряс оглушительный взрыв.

В считанные секунды «восьмерка» превратилась в пылающий факел.

И тут произошло совершенно неожиданное: от бетонного забора, ограждавшего какое-то предприятие, отделились две фигуры пожарников с брандспойтами в руках — мощные струи воды в мгновение ока сбили бушующее пламя с автомобиля.

Над местом разыгравшейся «трагедии» пронеслась отчетливая фраза, усиленная громкоговорящей аппаратурой:

— Стоп мотор! Снято. Всем спасибо!

В ту же секунду из милицейской машины выскочили двое «милиционеров» и проворно подскочили к темно-синим «Жигулям» — в компании с пожарниками и еще Бог весть откуда взявшимися мужчинами они принялись переворачивать «восьмерку» на колеса.

Когда «зубило» встало на шасси, недавние преследователи резко распахнули водительскую дверцу, склонились над привязанным к креслу человеком и принялись отстегивать плоские ремни.

Спустя пару минут водитель «Жигулей» был аккуратно извлечен из машины, но, к огромному удивлению окружающих, он был без сознания.

— Иваныч! — кто-то принялся трясти мужчину за плечо, — Иваныч, что с тобой?

— Снимайте с него шлем! Позовите врача! Быстрее! — заорал мнимый милиционер с широкой физиономией и пробормотал себе под нос: — Как же так получилось?

Тем временем доктор уже склонился над потерявшим сознание каскадером. Его слуха коснулась брошенная в замешательстве фраза «милиционера», и он недовольно проворчав:

— Как случилось? Голову нужно было привязать к подголовнику.

Говоря все это, врач сунул под нос трюкачу ватку, намоченную нашатырным спиртом, и принялся закатывать рукав черного комбинезона, чтобы сделать укол.

Тонкая, блестящая игла, направляемая опытной рукой медика, легко вошла в толстую вену мужчины.

По мере того как лекарство растворялось в крови, к каскадеру возвращалась жизнь — с видимым трудом раскрылись тяжелые веки, и на мир уставились изумленные темно-карие глаза. Наконец суровое лицо с переломанным у основания носом, сплошь покрытое многочисленными рубцами старых шрамов, расплылось в легкой усмешке.

— Ну как дела? — едва шевелящимися губами задал вопрос пострадавший.

— Он еще спрашивает! — отозвался врач.

И присутствующие разразились громким хохотом, наблюдая за тем, как Иваныч медленно пытается встать на негнущихся ногах.

Расстегнув пуговицы форменной рубашки, «инспектор» протянул товарищу руку и довольно произнес:

— Классно ты ее перевернул, Ваня, — он указал на застывшую «восьмерку». — Только в следующий раз надо будет голову привязывать, а то оторвется.

Иваныч демонстративно потер загрубевшей ладонью мускулистую шею и сказал:

— Это точно. Переворот я помню, а вот как плюхнулся на землю — будто бы пробки вывернули: темнота, глухота и ничего больше.

Говоря все это, каскадер медленно поднялся на ноги, опираясь на протянутую руку товарища. Это был крепкий, широкоплечий мужчина высокого роста, в его ладно скроенной фигуре ощущалась скрытая сила и воля.

В этот момент к группе приблизились трое офицеров ГАИ — на этот раз настоящих — и принялись неистово трясти руку человека с переломанным носом.

При этом один из них изумленно и восторженно произнес:

— Ну вы даете, ребята! Я просто обалдел, честное слово. Вы что — и в жизни так носитесь?

— Нет, — улыбнулся Иваныч, — в жизни мы соблюдаем правила дорожного движения и стараемся не портить отношений с мен…. — грубое словно едва не сорвалось с его губ, но он торопливо поправился: —…с гаишниками.

Инспектора дружно заржали, оставив без внимания наполовину произнесенную колкость, а затем все тот же офицер дружелюбно протянул:

— Да ладно, чего уж там, называй вещи своими именами. Меня и жена и сын называют ментом поганым, но я не обижаюсь — привык.

До слуха беседующих мужчин долетели несколько слов со стороны режиссерской машины:

— Чижов! Ваня, иди сюда!

— Извини, друг, — торопливо бросил Иваныч и отправился к зовущему его человеку.

Маленький круглый толстячок с обширной проплешиной на крупной голове и хитрыми, бегающими глазками вопросительно уставился на подошедшего каскадера. Затем спросил:

— Ну что, ты подумал над моим предложением?

— Слушай, Гоша, — презрительно оскалился трюкач, — я всегда знал, что директора картин в большинстве своем жлобы, но такую сволочь, как ты, я встречаю впервые.

Гоша злобно сверкнул глазками, но ответить резкостью не решился. Высокий, широкоплечий атлет Чижов явно был в другой весовой категории и при желании смог бы переломить директора пополам без особых физических затрат.

Между тем Иваныч продолжал:

— Никаких денег я с тобой делить не буду и ребят обманывать тоже не собираюсь. Заплати нам честно все, что положено по смете, и никогда больше не подходи ко мне с такими предложениями.

Отведя смущенный взгляд в сторону, Гоша тихо, но отчетливо прошипел:

— Сейчас денег нет, приедешь послезавтра на студию, там и рассчитаемся.

— Да ты что? — вскипел каскадер. — У меня нет ни копейки, ты же обещал сегодня выплатить всю сумму!

Уставившись в оплывшее жиром лицо собеседника, Иван выдержал короткую паузу, а затем попросил:

— Ну не можешь все, дай хоть часть, Я же тебе говорил, что у моей жены сегодня день рождения…

— Не-ту, — прослюнявил директор и демонстративно отвернулся от каскадера, бросив через плечо: — Твоя жена — твои проблемы.

Глядя на то, как низкорослая фигурка толстяка засеменила коротенькими ножульками в сторону киношного фургона, Чижов несколько секунд раздумывая, как поступить дальше. Вдруг его лицо перекосило от нервного озлобления и он в два прыжка настиг коротышку.

Стальные пальцы мертвой хваткой впились в двойной подбородок, а из горла каскадера вылетали резкие, как будто рубленные топором фразы:

— Ну смотри, Гоша, если через день я не отдам пацанам всех денег, можешь распрощаться со своей жирной задницей. Пришибу, как вонючего таракана!

По дородному тельцу директора пробежала дрожь неприкрытого страха. Он уже собирался переменить свое решение и отдать деньги сейчас, но Чижов резко отвернулся и зашагал к стоящим в сторонке приятелям, с интересом наблюдавшим разыгравшуюся сценку.

— Извините, ребята, но денег сегодня не будет, — скорбно сообщил им Иваныч, отводя взгляд в сторону, — Гоша сказал подождать до послезавтра,

— Дда Ббог с-с-с ним, — заикаясь протянул один из парней, привычным жестом поправив белобрысую челку, — нни-и-ичего друггого я и нне о-о-ожиддал.

— Проживем пару дней, — поддержал приятеля «милиционер», — не умрем с голоду.

Чижов поспешно кивнул и отправился переодеваться. Вместо черного облегающего комбинезона на нем появились синие джинсы и толстый вязаный свитер в крупную полоску.

Метрах в ста от места съемок стояли несколько автомобилей: здесь было два новеньких «Опеля», подержанный «Джип-Чироки» и блестящий черным лаком «Мерседес». Но Иваныч миновал заграничные тачки, наградив их откровенно завистливым взором, и уселся за руль старенькой, потрепанной «шестерки» светло-желтого цвета, ощетинившейся ржавыми пятнами прогнившего кузова.

Мотор завелся с первого раза — двигатель был единственной гордостью «Жигулей», потому что его отлаживали приятели Чижова из НАМИ, — и машина резко сорвалась с места, устремляясь в сторону метро «Полежаевская».

Видавшая виды магнитола неторопливо жевала кассету, выплевывая в хрипящие динамики обрывки отечественного шлягера очередной длинноногой примадонны, чьи певческие способности начинались и заканчивались длиной ног (если судить по фотографии на обложке кассеты.

Наконец Чижову это надоело и он включил приемник.

— …косметика от фирмы «Орифлейм» — что может быть лучше этого подарка для любимой женщины? — приторным голоском с грудным придыханием спрашивала рекламная мадам.

В сердцах сплюнув, Иваныч резко выключил радио и досадливо стукнул плотно сжатым кулаком по собственному колену.

В этот момент «шестерка» поравнялась со станцией метро, и Ваня лихо припарковался под запрещающим знаком. Оставив ключи в замке зажигания, он неторопливо вылез из машины и зашагал в сторону многочисленных бабок, торгующих цветами.

Через пять минут Иваныч окончательно убедился, что его скромных грошей, оставшихся от прошлого заработка, едва ли хватит на то, чтобы купить целлофановую обертку от алых роз — о букете нечего было и мечтать.

Вернувшись к брошенному автомобилю, он обнаружил рядом с ним патрульную машину ГАИ.

Молоденький сержантик, с выражением явного превосходства на безусом лице, деловито откручивал номерной знак. Завидев хозяина тачки, мент преобразился — со стороны могло показаться, что это не обычный инспектор, а как минимум начальник всего милицейского ведомства.

— Ну что, нарвался на неприятности, — проблеял гаишник, явно гордившийся собой в эту минуту и представляя себя по меньшей мере сыщиком с Петровки, задержавшим матерого уголовника, — давай документы. По-моему, ты уже приехал.

— Да пошел ты… — злобно огрызнулся каскадер, усаживаясь за руль.

Сержант на миг опешил (он даже не мог и предположить, что с ним, представителем закона, могут так разговаривать), но тут же взял себя в руки и, срываясь на пронзительный писк, заверещат:

— Документы, я сказал! — Непослушными пальцами сержантик пытался достать из ременной кобуры табельное оружие, но это ему долго не удавалось.

Тем временем Иваныч неторопливо извлек из кармана техпаспорт и права, но вместо того, чтобы отдать их инспектору, швырнул бумаги на дорогу, бросив пренебрежительное:

— Подавись ты ими…

Пока сержант размышлял над тем, как поступить, «шестерка» взревела форсированным двигателем и резко рванулась вперед.

Подобрав документы, гаишник бросился к поджидавшей его машине и, запрыгнув на переднее сиденье, выпалил на одном дыхании молчаливому напарнику, сидящему за рулем: —Давай за ним!

Громогласный вой милицейской сирены вмиг огласил окрестности, привлекая внимание многочисленных прохожих.

А Иваныч, ощутив себя в привычной ситуации, требующей собранности и крайней сосредоточенности, принялся маневрировать между автомобилями. Светло-желтый «жигуль», словно нож в масло, входил в густой поток транспорта, разрезая его на мелкие островки паники.

Патрульная машина стремилась не отставать, но ее водителю явно не хватало мастерства, да и лошадиных сил у его автомобиля было гораздо меньше.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Чижов откровенно куражился над преследователями — он то сбрасывал скорость, давая таким образом гаишникам приблизиться, то вновь принимался стремительно уходить вперед.

Но вдруг из-за поворота выскочила милицейская «Ауди» и перегородила дорогу нарушителю.

Ваня едва успел увернуться от лобового удара и нажал на тормоз — любой другой на его месте уже бы расплющился между рулем и сиденьем.

Из подоспевшего на помощь коллегам авто выскочили двое офицеров — один с капитанскими погонами, а второй престарелый лейтенант — и бросились к Чижову, наведя на него стволы табельных пистолетов,

Кривая усмешка коснулась губ трюкача, и он покорно поднял руки, сдаваясь на милость победителей. О возможных последствиях своего ухарства он в эту секунду даже не думал.

Почти в упор к бамперу «шестерки» приткнулся автомобиль преследователей, и в следующую секунду молоденький сержант бросился на нерадивого автовладельца. Окрыленный поддержкой соратников, мент попытался изо всех сил ударить Иваныча, но огромный кулак того, врезавшись в раскрытую пасть молокососа, уронил его на асфальт.

Округлив глаза, желторотый страж порядка уставился на обидчика, как бы не веря в реальность происходящего. Из приоткрытого рта тонкой струйкой потекла темно-бурая кровь, а к нижней губе прилип выбитый зуб.

Офицеры тоже растерялись, но лишь на один момент — спустя секунду они подскочили к Чижову и приставили к его голове вороненые стволы.

Неожиданно для Вани над самым ухом послышался удивленный возглас одного из милиционеров:

— Да это же каскадер! Ты Чижов?

— Ну… — недружелюбно пробурчал Иваныч.

Внимательно всмотревшись в лицо милиционера, Ваня узнал в том своего недавнего почитателя, не более получаса назад интенсивно трясшего мозолистую ладонь трюкача.

Опустив пистолеты, инспектора переводили удивленные взгляды с поверженного сержантика на застывшего задержанного.

— Что случилось? — прервал паузу капитан.

— Остановился на запрещающий знак и отказался предъявить документы, — поспешно выпалил безусый юнец, перечисляя прегрешения каскадера, — да еще и высказывался в нецензурной форме… всякими выражениями.

Пристально посмотрев в глаза Иваныча, все тот же капитан спросил:

— Это правда, что ты высказывался, — он явно передразнивал косноязычного соратника, — всякими нецензурными выражениями?

Улыбка озарила лицо с переломанным носом, и Иван сдержанно заговорил:

— Во-первых, он не представился, — он указал на поднимающегося на ноги сержанта, — а во-вторых, у него нет нагрудного значка. Может, он и не милиционер, откуда я знаю?

На этот раз оба офицера наградили младшего коллегу испепеляющими взглядами — на нем действительно не было знака с личным номером.

— Извини, Иваныч, — примирительно сказал капитан, — езжай, а с ним мы разберемся.

— Я бы с удовольствием, но пусть этот птенец вернет мне мои документы, — Чижов откровенно издевался над поверженным на лопатки противником.

На этот раз заговорил лейтенант — нахмурив кустистые брови, он навис над незадачливым бедолагой и протянул с придыханием:

— Говоришь, отказался предъявить документы… Немедленно верни бумаги владельцу, — рявкнул он, — а после дежурства мы с тобой поговорим!

Техпаспорт и права привычно разместились в тощем бумажнике, а Иваныч — за рулем собственной колымаги. Этот эпизод хоть и приподнял настроение, но денег не прибавил. А являться к жене без подарка — испортить отношения на месяц вперед.

Озабоченный взгляд Чижова заметил у обочины двух голосующих парней. Рядом с ними стояли три громадных чемодана. Даже издали было видно, что парни не славяне, а, как это принято говорить в последнее время, лица кавказской национальности.

К потенциальным клиентам уже подруливал идущий впереди «Москвич», но Ваня решил его опередить. Педаль газа уперлась в полик, и «шестерка» бешено рванулась наперерез конкуренту.

Иваныч успел заметить округлившиеся глаза молодого парня, сидящего за рулем «Москвича», и почти физически ощутил миллиметровое расстояние между двумя автомобилями.

Пока подрезанный водитель голосил по поводу «чайника» в «Жигулях» и его какой-то там матери, боковая дверца распахнулась, и в лицо каскадеру ударило густое амбре свежего перегара.

— Шэф, в Дамадэдава паедэм?

— Сколько? — задал извечный вопрос Иваныч, ощущая откровенную неловкость от столь неблагодарного способа зарабатывать деньги.

— Пятдэсят баксов, — торопливо выпалил горец и добавил: — самалет черэз час.

Чижов откровенно удивился и, хмыкнув, сказал:

— Так вам на вертолете надо лететь…

— Слушай, гдэ вэрталет, мы сагласны? Иваныч на этот раз не удержался и громко заржал, но тут же взял себя в руки и поспешно выпалил:

— Садитесь, только скорее.

Не дослушав, «благоухающий» пассажир уже втаскивал в салон пьяного в стельку приятеля, а затем принялся набивать автомобиль чемоданами. Наконец все благополучно расселись, и Иваныч предусмотрительно попросил:

— Пристегнись ремнем, ехать будем очень быстро.

На что усатый клиент лишь презрительно отмахнулся, сопроводив свой жест короткой фразой:

— Я люблю быстро, да. Поехали.

Ваня неуверенно пожал плечами и сорвал машину с места, при этом оба горца были вжаты в сиденья, как будто действительно взлетали на самолете.

Доехать от Хорошевского шоссе до аэропорта в Домодедово за час — все равно, что поймать голыми руками акулу; нельзя сказать, чтобы это было совершенно невозможно, но определенные трудности все же существовали. И Чижов принялся их добросовестно преодолевать.

«Шестерка» на бешеной скорости приближалась к идущей впереди машине, громко перегазовывала и резко шла на обгон, порой вылетая на встречную полосу. Так длилось на протяжении всего пути, пока автомобиль не выскочил за пределы Кольцевой дороги.

Во время пути Иваныч был суров и сосредоточен, ему некогда было смотреть на пассажиров, которые практически летали по салону, судорожно пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь.

Наконец, когда машина проезжала пост ГАИ и была вынуждена сбросить скорость, сидящий рядом с водителем кавказец торопливо схватился за ремень безопасности и пристегнулся. Только после этого из горла усатого вырвался облегченный вздох. Его притихший приятель, казалось, напрочь протрезвел и скатился вниз, между сиденьями.

Домодедовская трасса не была загружена, и Иван постоянно держал стрелку спидометра на отметке сто шестьдесят километров в час. Наконец впереди замаячило здание аэровокзала.

Громко завизжала резина, и «Жигули» замерли на месте как вкопанные.

Пассажир, до этого так сильно спешивший на рейс, не подавал признаков жизни, уставившись немигающими глазами в одному ему ведомую точку и не выпуская из скрюченных пальцев ручку двери.

— Приехали, — подтолкнул его Иваныч, — сорок семь минут — настоящий рекорд.

Все так же молча горец, любивший быструю езду, вылез из машины, как сомнамбула, и, не глядя на товарища, забившегося между креслами, двинулся в сторону аэровокзала.

— А деньги, — крикнул вдогонку ему Чижов.

Только после этой фразы кавказец наконец обрел почву под ногами. Порывисто развернувшись, он извлек из салона товарища, затем молча вытащил чемоданы, а вслед за этим бросил на колени водителя смятый зеленый стольник.

— У меня нет сдачи, — попытался протестовать Ваня — пойдем разменяем…

Его прервала короткая, но многозначительная реплика бывшего пассажира:

— Шэф! Ты дурак!

Два совершенно трезвых кавказца с огромными чемоданами наперевес неторопливо двинулись к стойкам регистрации — по их размеренным шагам никто и никогда не смог бы догадаться, что они очень спешат.

Иваныч проводил смеющимся взглядом удаляющиеся фигуры «джигитов», как будто надеялся, что они передумают и вернутся за сдачей. Но ничего подобного не произошло, и Чижов плавно тронул машину с места, устремляясь в сторону покинутой столицы.

* * *

Послышался робкий стук в дверь, и на пороге возник старикашка маленького роста, с пепельно-серой шевелюрой.

— Разрешите? — несмело спросил посетитель, близоруко уставившись на хозяина кабинета.

Из-за продолговатого письменного стола поднялся широкоплечий брюнет в сером костюме консервативного покроя и белой рубашке с аккуратно повязанным темно-коричневым галстуком. В нем было добрых сто девяносто сантиметров роста и около центнера веса, причем жиром здесь и не пахло.

Его портрет можно было смело поместить на обложке какого-нибудь модного журнала, если бы не один маленький, но бросающийся в глаза дефект — почти квадратная волевая челюсть слишком сильно выпирала вперед и резко контрастировала с мягкими чертами его фотогеничного лица.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — радушно предложил мужчина с квадратным подбородком, — слушаю вас! Дежурный офицер сказал, что вы хотели со мной встретиться.

Опустившись на жесткий стул с деревянной спинкой, старичок размеренным жестом извлек из внутреннего кармана куртки плотно перевязанный пакет, но прежде чем протянуть его собеседнику, вежливо поинтересовался:

— Простите мою старческую назойливость, но могу я узнать ваше имя-отчество и звание?

Расплывшись в обезоруживающей улыбке, мужчина притворно встрепенулся:

— Ах да, это вы меня простите. — В следующий миг перед посетителем появилась красная корочка служебного удостоверения, а его владелец произнес: — Майор Лямзин Антон Борисович, старший оперуполномоченный управления контрразведывательных операций ФСБ.

Внимательно изучив документ, седенький визитер нарочито вежливо, едва ли не с поклоном, вернул «ксиву» владельцу и в свою очередь назвал себя:

— Очень приятно, а я Жутинов Илья Константинович, пенсионер.

Несмотря на то что на лице комитетчика застыла приветливая улыбка, ему было чертовски скучно беседовать с неурочным посетителем. За последнее время в их ведомство постоянно обращаются всякого рода сумасшедшие маразматики, параноики или просто скучающие бездельники.

Вот и на этот раз Лямзин пытался определить: к какой категории отнести представившегося Жутиновым старикашку? Антон Борисович уже заранее понял, что все сказанное гостем окажется старческим бредом, к которому не стоит относиться серьезно.

Между тем посетитель неторопливо — он вообще все делал неторопливо, как человек, который давно уже никуда не спешит, — принялся распечатывать пакет. В следующую секунду перед старшим опером появилась древняя, истлевшая рукопись и маленький, размером со спичечную головку, кусочек темного металла.

— Вот, — гордо произнес Жутинов, — ознакомьтесь! Прелюбопытнейшая находка, я ее раскопал на собственном огороде под Тулой. У меня там дача. Решил колодец новый выкопать, — без умолку тараторил дедуля, — и вот, надо же, наткнулся. Судя по всему, бумаги пролежали в земле не менее ста лет. Какой-то клад, наверное…

Не обращая внимания на собеседника, Лямзин углубился в чтение рукописи. Язык был вроде бы русский, но какой-то уж слишком заумный и исковерканный. Пробегая глазами пляшущие строчки текста, майор еще больше утвердился в первоначальном мнении — этот Жутинов явно не в своем уме.

Не удосужившись прочесть всю рукопись, Антон вопросительно уставился на старика и произнес:

— Да, возможно, это и представляет какую-то ценность для историков или археологов, но при чем тут наше ведомство?

Престарелый дачник, в свою очередь, искренне удивился и пристально посмотрел на офицера безопасности — его голос звучал несколько вызывающе, а в интонациях угадывалось откровенное раздражение:

— Как это при чем? А может, это станет находкой века. Вы посмотрите на этот кусочек металла. Признаться по правде, я никогда в жизни не встречал ничего подобного, — Жутинов все больше распалялся, уже, наверное, пожалев, что связался с таким непроходимым тупицей, — а я, между прочим, кое-что смыслю в минералах. Я в свое время работал в металлургической промышленности и даже защитил кандидатскую диссертацию.

Лямзину было лень спорить с посетителем, и он примирительно вскинул руки вверх, как бы подчеркивая этим свою полную капитуляцию перед его доводами.

Вслух он сказал:

— Сдаюсь, сдаюсь, Илья Константинович, — а затем продолжил, но уже серьезно: — Бумаги я передам специалистам, а неопознанный минерал — в нашу лабораторию. Оставьте ваши координаты, и мы с вами обязательно свяжемся.

Жутинов удовлетворенно просиял, подавив облегченный вздох, а затем сказал:

— Живу я в Бибиреве, на улице Пришвина, дом номер семь. Да меня там каждая собака знает, — широко улыбнулся старик, обнажив два ряда на редкость ровных зубов, — спросите около любого подъезда сумасшедшего профессора.

«С этого надо было и начинать», — едва не сорвалось с губ майора обидное высказывание. Однако он благоразумно сдержался и вежливо поблагодарил:

— Спасибо вам огромное за беспокойство. Как только появится какая-либо информация, я вам позвоню.

Старик понял, что его вежливо выпроваживают, поэтому торопливо поднялся, не желая становиться назойливым,

— Не смею вас задерживать. Всего доброго. Когда за визитером закрылась входная дверь,

Антон утомленно провел ладонями по лицу и, подперев руками голову, уставился на маленький кусочек темного металла.

В первую секунду ему хотелось швырнуть документ в корзину для использованных бумаг, а осколок выбросить в форточку. Но врожденная щепетильность помешала ему в этой затее.

Если бы Лямзин знал в тот момент, к чему приведет эта его педантичность, то наверняка сжег бы рукопись, а металл спустил в унитаз.

Вместо этого Антон спрятал документ в сейф, закрыл кабинет и спустился в лабораторию.

Синеглазая Машенька — краса и гордость отдела исследований — встретила тощего майора в обычной, натянуто-дружелюбной манере.

— Привет, Антоша, — проблеяла длинноногая козочка, — с чем пожаловал на этот раз?

Лямзин достал из кармана «самородок» и протянул его девушке:

— Вот, нашел среди бабушкиного наследства. Может, смогу толкануть этот «бриллиант» подороже, куплю роскошный «Мерседес», и укатим с тобой в жаркие страны, а то ведь по-другому никак с тобой не совладать.

Яркий румянец залил смущенное личико лаборантки, и она, явно польщенная завуалированным комплиментом, торопливо произнесла, выписывая какую-то бумаженцию:

— Оставь, потом проверю. Результаты доложить лично тебе или как?

— Да нет, — устало вздохнул майор, — кому придется, тому и докладывай.

Вдруг его лицо резко переменилось: глаза плотоядно заблестели, а в уголках рта появились смешливые морщинки. Мужчина томно протянул:

— Слушай, а может, сходим куда-нибудь, я получку получил, можно кутнуть?

Брезгливо сморщив носик, Маша иронично протянула, одарив собеседника высокомерным взглядом:

— На твою получку можно в приличном месте только пивка попить, а у меня к этому напитку решительно никакого пристрастия.

Наткнувшись на непробиваемую стену, воздвигнутую самодовольной особой на пути его душевного порыва, Лямзин не преминул заметить:

— Слушай, — ехидная улыбочка заиграла на губах старшего опера, — я иногда поражаюсь, что ты, в век всеобщей компьютеризации, капитализации и долларизации, корпишь над этими пробирками за мизерную плату, а не стоишь где-нибудь на Тверской, в поисках денежного клиента.

Поправив сбившуюся челку, девушка нервно передернула плечами и отозвалась, вложив в слова изрядную порцию змеиного яда:

— На Тверской таких много, а здесь я одна. Может, мне приятно смотреть, как ты и подобные тебе пускают тягучие слюнки. А в финансовом плане меня все устраивает, — Маша звонко и непринужденно засмеялась. — Спонсоры помогают не помереть с голоду.

Желая отыграться за моральную пощечину, Антон задумчиво протянул:

— Вот честное слово, что любви я не ощущаю, но… Боже мой, как я тебя хочу, как я тебя хочу…

Она не обмолвилась ни словом, а лишь, надменно хмыкнув, развернулась, поплыла по коридору и вскоре скрылась за массивной дверью лаборатории.

Проводив взглядом стройную красотку с лицом фотомодели, фигуркой манекенщицы и характером уличной потаскухи, Антон медленно развернулся и зашагал по гулкому коридору; в глубине души он все же надеялся, что когда-нибудь затащит в свою холостяцкую кровать эту сногсшибательную блондинку.

Глава 2

К полудню дождь усилился — вместо моросящей капели на город обрушился шквальный ливень с пронзительным, прямо-таки штормовым ветром. Если еще час назад прохожие обходили мелкие лужи или перешагивали через них, то теперь были вынуждены искать редкие островки относительной суши, передвигаясь суетливыми прыжками.

По мокрому тротуару, надвинув на глаза серую кепку и засунув озябшие руки в карманы спортивной куртки, брел молодой человек унылого вида лет двадцати семи. Среднего роста, щупленький и какой-то нескладный, он больше походил на студента математического вуза, чем на того, кем был на самом деле. Со стороны казалось, что парень решительно не замечает ни проливного дождя, ни хлюпающей под ногами жижи, ни старающихся скрыться под первым попавшимся навесом пешеходов.

Его лицо казалось растерянным и утомленным, как будто он провел бессонную ночь за составлением хитроумных алгебраических формул. И только острые колючие глазки, внимательно ощупывающие дождливую улицу и фигуры пешеходов, были живыми и сосредоточенными.

Зябкая дрожь, вызванная неожиданным порывом холодного ветра, пробежала по его телу, и он втянул голову в сутулые плечи, повыше приподняв мокрый воротник легкомысленной курточки.

Тем временем парень поравнялся с округлой аркой, ведущей во двор жилого дома. Резко изменив первоначальный маршрут, он юркнул в темную подворотню и растворился в гулком пространстве двора.

Дворик, впрочем, оказался квадратным и тесным: в центре его была оборудована простенькая детская площадка с песочницей и единственными качелями, а вокруг нее важно расположились несколько импортных авто, оставляя узкую дорожку для пешеходов.

Не оглядываясь, молодой человек проследовал к центральному подъезду П-образной четырехэтажки. Скрипнула ржавая пружина входной двери, и удаляющиеся шаги растворились в тишине лестничной клетки.

Он поднялся на второй этаж и нерешительно замер перед массивной дверью: под ее мягкой обивкой угадывалась прочная сталь — квартира была надежно защищена бронированным новомодным «чудовищем», о чем красноречиво свидетельствовали три сейфовых замка.

Воровато оглянувшись по сторонам, молодой человек сдвинул на затылок кепку и извлек из кармана связку хитроумных отмычек. На два верхних замка ему понадобилось не более одной минуты, а вот с нижним возникли серьезные проблемы — он никак не хотел открываться.

На лице нежданного гостя отразилась бурная гамма чувств: лоб покрылся тонкой сеточкой морщин, тонкие губы плотно сжались в непроницаемую щель, а ноздри раздувались, как у арабского скакуна во время ответственного забега. Только шустрые пальцы продолжали ковырять замочную скважину проклятого запора. Но все было тщетно — отмычки не проворачивались.

Тогда он в сердцах пнул дверь ногой… и она с легким скрипом отворилась, приглашая незваного гостя проследовать внутрь.

Еще раз оглянувшись по сторонам, вор прошмыгнул в квартиру и тут же заперся изнутри. В прихожей царил мягкий полумрак, в котором можно было различить лишь контуры предметов.

Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, визитер начал свой торопливый обход. Кухня, туалет и ванная комната его откровенно не заинтересовали, поэтому он сразу прошел в просторную гостиную.

С первого взгляда становилось понятно, что хозяева квартиры не знают нужды и безденежья. Персидские ковры, импортная мебель из настоящего дерева, дорогостоящая аппаратура — солидные атрибуты сытого спокойствия и достатка.

А вот картины на стенах, метровые вазы из китайского фарфора по углам комнаты и позолоченная посуда в серванте — это было откровенным вызовом ему, бедному вору, и говорило о чрезмерном богатстве новоиспеченных господ.

Нет, он не стал резать полотна, крушить посуду и фарфор; он просто принялся интенсивно шарить по многочисленным полочкам мебельного гарнитура в поисках шкатулки с ценностями или конвертика с зелененькими шуршал-ками. Сколько здесь было всякой совершенно ненужной, на его взгляд, дребедени: какая-то косметика, батарея всевозможного спиртного с яркими наклейками, видео- и аудиокассеты… Не было только того, за чем он, в сущности, пришел.

То же разочарование постигло вора и в двух спальнях: груды постельного белья, множество модной одежды в просторном гардеробе, а вот драгоценностями и не пахло, да и деньгами тоже.

Расстроенный и удрученный посетитель уже было собирался покинуть квартиру, но неожиданное чувство навалившегося голода заставило его вернуться на кухню.

Огромный, едва ли не до потолка, холодильник изобиловал аппетитной снедью. Ни секунды не раздумывая, воришка принялся с остервенением уничтожать запасы съестного, как будто они были виноваты в постигшей его неудаче.

Был съеден голландский сыр, растворилась в желудке баночка черной икры, вдогонку ей полетели плохо пережеванные куски финской салями, сдобренные изрядной порцией немецкого пива.

Молодой человек взял с боковой полки холодильника еще одну запотевшую жестянку и поразился ее необычной тяжести; вдобавок ко всему, металлическая упаковка была вскрыта, а овальное отверстие залепили куском расплавленного воска.

Вытащив из кармана небольшой перочинный ножичек, который можно приобрести в любом магазине хозтоваров, молодой человек принялся интенсивно вскрывать закупоренное отверстие.

Перевернув посудину вверх дном, вор едва сдержал готовый вырваться из груди радостный вопль — из пивной банки выпал массивный золотой перстень с крупным изумрудом, за ним последовали платиновые сережки с бриллиантами, затем настала очередь тоненькой цепочки с миниатюрным кулоном в виде пронзенного стрелой сердечка.

Надо отметить, что золотая цепочка оказалась самой невзрачной из всего, находящегося внутри жестянки.

В мгновение ока драгоценности перекочевали в карман незваного визитера, а пивная упаковка вернулась на свое прежнее место, причем отверстие вор благоразумно залепил все тем же воском.

Дело оставалось за малым — как можно быстрее скрыться, оставшись незамеченным.

Прежде чем выйти на лестничную клетку, молодой человек предусмотрительно уничтожил следы своего пребывания в квартире и взглянул в дверной глазок. Площадка была пуста, и он осторожно приоткрыл массивную дверь.

Несколько секунд понадобилось вору на то, чтобы вернуть замки в первоначальное положение — попросту запереть их; и вот он уже весело и непринужденно спускался по пологим ступеням лестницы.

И вдруг сзади послышался непонятный шум. Молодой человек инстинктивно обернулся и успел заметить лишь громадную пасть с мощными клыками — на него бросился здоровенный кобель немецкой овчарки.

Острые зубы вонзились в левую руку парня, прокусили мягкую ткань куртки и впились в живую плоть.

Отчаянный крик боли и ужаса потряс высокие своды подъезда — округлив глаза, вор ждал, что вслед за кобелем появятся несколько человек в милицейской форме; он был уверен, что его выследили, а взять решили с поличным при выходе из дома.

Но вместо этого на лестнице показалась высокая блондинка, чьи волосы отливали серебристо-платиновой сединой. Хотя, конечно, это была вовсе не седина — в ее двадцать шесть седеть было еще рановато, — а просто причудливая краска. Ее лицо, с некоторой натяжкой, можно было назвать красивым, если бы не очень широкий рот с тонкими губами-ниточками, но красота эта была холодной и надменной.

В руке у девушки был длинный кожаный поводок с мощным металлическим карабином на конце.

Замахнувшись поводком на пса, она резко крикнула:

— Рэкс, фу! Фу! Я кому сказала!..

Получив ощутимый удар железным карабином по загривку, кобель неохотно отпустил жертву и покорно прижался к ногам хозяйки.

А та, глядя на кровоточащую руку незнакомца, извиняющимся голосом запричитала:

— Ой, простите меня пожалуйста, сама не знаю, как это получилось, — вопреки ожиданию, голос ее звучал звонко и жизнерадостно, нисколько не гармонируя с холодноватым внешним обликом. — Он никогда раньше ни на кого не нападал без команды… Хотите, я вам заплачу, только не обращайтесь, пожалуйста, в милицию, а то его, — рука блондинки качнулась в сторону любимого питомца, — могут убить.

При иных обстоятельствах вор не отказался бы от денег, но в данную секунду он был несказанно рад тому, что это всего лишь досадная случайность, а не результат работы ненавистных оперов из уголовки. Поэтому молодой человек, прижимая к груди раненую руку, ворчливо и вместе с тем снисходительно произнес:

— Распустили собак, на людей уже бросаются. Но на первый раз, так и быть, прощаю.

Не слушая торопливых благодарностей обрадованной блондинки, он вышел под проливной дождь и в следующую секунду исчез в темноте полукруглой арки.

Рука, конечно, саднила от монотонной боли, но это было ничто в сравнении с улыбнувшейся удачей, красноречивое свидетельство которой приятно оттягивало внутренний карман спортивной куртки.

* * *

В квартире было многолюдно и шумно. Захмелевшие гости встретили Чижова восторженными криками, как будто он был виновником торжества, а не его дражайшая половина.

Елена Чижова — миловидная особа лет двадцати пяти с выразительной внешностью фотомодели и стройной, точеной фигуркой — неторопливо поднялась из-за стола, сделав коротенький шажок навстречу Иванычу.

— Ну что же ты, — укоризненно произнесла она, стараясь скрыть капризные интонации в голосе, — все уже давно собрались, только тебя одного и ждали!

Иваныч протянул Елене громадный букет алых роз и перевязанную синей ленточкой упаковку с французскими духами, сопроводив это все торопливым поцелуем в подставленную щеку.

Затем, окинув придирчивым взглядом наполовину опустошенные бутылки со спиртным, Ваня отозвался ироничным замечанием:

— Что же вы так, хотя бы по рюмочке пропустили…

С видимым безразличием Елена приняла подарки, даже не удосужившись разорвать упаковку, а лишь одарив мужа недовольным взглядом.

В тот же миг она вернулась на свое место и нарочито весело выкрикнула:

— Штрафную моему ненаглядному! Опорожнив предложенную рюмку водки,

Иваныч явственно ощутил, как по уставшему телу разлилась сладостная нега. Только сейчас он обратил внимание на то, что большую часть приглашенных видел впервые в жизни.

Честно говоря, в последнее время их семейные отношения оставляли желать лучшего. Куда делась та скромная, даже застенчивая Ленка, которую он полюбил пять лет назад? От былой Алены — как в самые задушевные минуты называл ее Чижов — осталась только броская внешность, а вот с ее душой творилось нечто странное.

У жены скромного каскадера появились новые подружки и друзья, а вместе с ними и непомерные требования к жизни. Все чаще и чаще ему приходилось выслушивать монотонные, а порой и истерические монологи о «маленьком заработке, нищенском существовании и невозможности позволить себе даже мелкие удовольствия».

Какое-то время Ваня пытался отнести неудовольствие жены на счет ее плохого настроения или мимолетной прихоти, но все чаще убеждался, что эти «сиюминутные» капризы обретают форму неумолимого постоянства.

Тревожные мысли о разводе начинали частенько приходить ему в голову, но всякий раз он пытался гнать их от себя. И причиной тому был четырехлетний сын Сашка.

— Иван, что это вы загрустили? — обратилась к нему ярко накрашенная брюнетка с короткой стрижкой «под мальчика» и непомерно огромным бюстом, едва поместившимся в тесном декольте вечернего платья.

Скользнув по лицу женщины откровенно оценивающим взглядом, Иваныч неожиданно для себя пробурчал:

— А вам-то какое дело? Кто вы вообще такая?

Последняя фраза не осталась незамеченной многочисленными гостями, и за столом повисла гнетущая тишина.

— Ваня, как тебе не стыдно, — попыталась исправить положение Елена, — это же Соня, моя подруга, помнишь, я тебе о ней рассказывала?

Чижов, как ни старался, не мог вспомнить эту загадочную Соню, поэтому грубовато пробасил:

— Нет, не помню.

Он встал и вышел на балкон, на ходу прикуривая ароматную сигарету. Здесь было тихо и прохладно.

Дождь так и не прекращался, казалось, что на город обрушился целый океан.

С высоты пятого этажа Иван наблюдал за торопливыми перебежками прохожих, чьи фигуры скользили в предвечерних сумерках.

Сзади послышался робкий скрип открывающейся двери. Оглянувшись, Иван увидел все ту же брюнетку в накинутой на плечи теплой куртке.

— Простите, если я вас чем-то обидела, — произнесла она, глядя в глаза Чижова.

Соня смотрела на него открыто и прямо, но было в этом взгляде нечто скользкое и плотоядное. Как бы в подтверждение мыслям Иваныча, прозвучала короткая фраза:

— Может быть, мы могли бы встретиться с вами… — неожиданно для собеседника она поправилась, — …с тобой в другой обстановке и замирить наш конфликт бутылкой хорошего вина?

Ехидная улыбочка растянула губы Чижова, вслух же он сказал:

— Предлагаешь легкий перепихон? Или я что-то не так понял?

— Ваня, ты груб и неделикатен. Хотя мне нравится это слово, — брюнетка повторила по слогам: — пе-ре-пи-хон. Пусть будет по-твоему, я согласна. Мне всегда нравились сильные и независимые мужчины.

— А мне никогда не нравились откровенные бляди! — резко и грубо выпалил Иваныч и демонстративно отвернулся от пышногрудой мадам.

Соня была уязвлена в самое сердце. Еще ни разу в жизни она не сталкивалась с таким откровенным нахальством и неуважением. Но, с другой стороны, ее серьезно заинтриговал этот непохожий на других мужчина, и она решила: если не добьется его, то хотя бы испортит ему настроение.

Ядовитые слова острым кинжалом вошли в раздраженное сознание Чижова:

— Если ты думаешь, что твоя жена чиста, как первый снег, то должна тебя разочаровать — она потоптана, как прошлогодние листья…

Договорить брюнетка не успела; сильные руки оторвали ее от пола, и, резко встряхнув женщину, Иван вытянул руки за перилами балкона. Куртка упала с плеч Сони и полетела вниз, распластавшись на сырой земле под балконами многоэтажки.

Соня хотела закричать, но слова сбились тугим комком и застряли в пересохшем горле.

— Тебе не приходилось падать с пятого этажа? — ровным голосом спросил Иваныч. — Так вот, если еще раз я услышу что-то плохое о своей жене — почувствуешь прелесть свободного падения, правда, в первый и последний раз.

Только сейчас силы вернулись к Соне, и она заголосила не своим голосом:

— По-мо-ги-те!!!

Но кричала она напрасно — Чижов уже перенес ее на балкон и поставил на ноги, а сам развернулся и вышел, оставив брюнетку один на один с собственными страхами.

На крик сбежались гости во главе с Еленой.

— Что здесь произошло? — властно спросила она, обращаясь к мужу.

Вяло пожав плечами, Иван спокойно отозвался:

— Твоя подруга Соня уронила с балкона куртку и очень испугалась, как бы ее кто-нибудь не украл.

Присутствующие удовлетворились таким ответом, тем более что пышногрудая мадам не замедлила подтвердить слова Чижова. Только Елена догадалась обо всем, поняла по ироничному взгляду супруга и его плотно стиснутым губам, что все не так просто.

Взяв Иваныча за руку, она затащила его в спальню и, усевшись на краю двуспальной кровати, спросила:

— Так что все-таки произошло?

— Спроси у своей лучшей подруги, — посоветовал Чижов, невозмутимо прикуривая очередную сигарету.

Не получив вразумительного ответа, Лена резко вскочила и набросилась на мужа с кулаками, запричитав:

— Ты! Ты мне всю жизнь испортил!.. Я из-за тебя потеряла свои лучшие годы… Купилась, дурочка, на волевое лицо и романтическую профессию. Лучше бы вышла замуж за дипломата Сережку из соседнего подъезда. Он у меня полгода пороги обивал, а сейчас живет с женой в Америке, имеет свой дом… А я…

Поймав женщину за руки, Ваня пристально всматривался в ее заплаканное лицо, но на этот раз в его взгляде не было прежней любви — холод и боль услышанного смертоносным острием пронзили его душу.

— Ну, договаривай, что ты? Да, я не крутой бизнесмен и не бандит, чтобы швырять деньги направо и налево. А разве я тебе обещал другую жизнь? Ну скажи мне честно — обещал я тебе «золотые горы»?

Она уже и сама поняла, что перегнула палку, но отступать было некуда. Набравшись наглости, Лена выпалила, как будто облила его помоями:

— Да плевать мне на твои слова. Но если ты настоящий мужчина, то должен позаботиться о семье, обо мне, о ребенке, наконец…

На скуластом лице Иваныча резко очертились напряженные желваки — лицо стало непроницаемо-жестким, а глаза хищно сузились.

— А я, значит, не настоящий мужчина? Или, может, моя семья голодает, а ты пашешь за двоих?

— Не нужно упрекать меня тем, что я не работаю, — вяло парировала Елена, — между прочим, ты сам этого хотел…

Чижов пытался еще что-то сказать, но промолчал, решив про себя, что никакие слова не могут исправить положения. Вместо этого он порывисто развернулся и вышел из спальни.

Накинув на плечи ветровку, он уже у порога услышал, как какой-то мужик подошел к его жене и сказал ей нечто неразборчивое, на что она разразилась звонким, переливчатым хохотом, как будто не было никакого скандала.

Шум от резко захлопнувшейся двери потонул в многоголосии пьяной болтовни, сальных шуток и легкой музыке, плавно струящейся из мощных динамиков стереосистемы.

Прежде чем включить двигатель, Иван долго сидел в машине, обхватив руками видавшую виды баранку, и о чем-то напряженно размышлял. Наконец, приняв решение, он тронулся с места, устремляясь в пустующий родительский дом под Москвой.

* * *

Майор Лямзин вернулся с обеденного перерыва и нашел в собственном кабинете начальника отдела — среднего роста, дородного, плотно сбитого мужчину, которому было далеко за сорок — полковника Кудряшова.

— Здравия желаю, Родион Семенович, — по-свойски приветствовал он шефа.

— Здорово, Антон, — просто ответил тот, и тут же спросил: — Слушай, к тебе приходил сегодня утром гражданин Жутинов?

Искренне не понимая неожиданную заинтересованность старшего офицера этим никчемным старикашкой, как про себя окрестил недавнего посетителя Лямзин, майор охотно отозвался:

— Да, был такой. А что случилось?

Небрежно отмахнувшись — правда, несколько нарочито, чтобы это могло показаться искренним жестом, — полковник сказал, отведя глаза в сторону:

— Да нет, ничего серьезного, просто у этого старого хрыча оказались могущественные покровители, и он попросил их поставить на особый контроль ход расследования.

— А разве уже есть и расследование? — искренне удивился Лямзин.

Кудряшов несколько раздраженно посмотрел на подчиненного, а затем недружелюбно процедил:

— Не цепляйся к словам, и без тебя тошно. Меня вызывал генерал и приказал лично заняться этим вопросом. Вроде бы этот Жутинов раскопал какие-то старые архивы у себя на даче, касающиеся нашего ведомства. — Кудряшов выдержал короткую паузу, а затем нетерпеливо закончил: — Короче говоря, передай мне рукопись и забудь об этом деле.

Несмотря на мягкость, с которой была сказана последняя фраза, Лямзин ощутил привычную нотку раздражения, как бывало всегда, когда полковнику приходилось урезонивать своего ершистого подчиненного.

Даже не пытаясь скрыть недоумение, майор неторопливо открыл сейф и отдал начальнику листы рукописного текста.

От взгляда старшего опера не укрылось, с какой поспешностью Кудряшов спрятал документы в кожаный чемоданчик, обычно используемый для особо секретных документов.

— Ну бывай, — кивнул на прощание шеф и торопливо вышел из кабинета.

Оставшись один, Антон несколько минут сидел в полной неподвижности, подперев голову широкими ладонями, и пытался найти объяснение такой небывалой расторопности начальника. Впервые за десять лет совместной службы Кудряшов забирал материалы у Лямзина, не дав при этом мало-мальски понятных объяснений. Легенда, связанная с высокими покровителями недавнего посетителя, не выдерживала никакой критики.

Ну, во-первых, зачем в таком случае Жутинову нужно было записываться на прием к старшему оперу, если все можно было решить одним телефонным звонком? А во-вторых, неужели важнякам-генералам было недостаточно нажать именно на него, Лямзина, чтобы он оставил все текущие дела и занялся данным сигналом?

Нет, что-то здесь явно не стыковалось друг с другом.

Сняв трубку городского телефона, Антон набрал номер адресного бюро и, назвав сегодняшний пароль и личный номер, попросил данные на Жутинова Илью Константиновича.

Спустя пару минут майор убедился в том, что его утренний собеседник не врал — он действительно жил в Бибиреве, на улице Пришвина.

Аккуратно записав на листочек продиктованный адрес, опер покинул кабинет и отправился в лабораторию.

Все та же великолепная Маша встретила майора дежурной улыбкой хищной стервы.

— Какие проблемы, Антон? — спросила она, сверкая бездонной голубизной искусно подведенных глаз.

— Да вот, — стараясь казаться, как всегда, усталым и безразличным ко всему на свете, кроме ее красоты, промямлил Лямзин, — пришел узнать результаты утреннего анализа, а заодно и тобой полюбоваться.

Повернувшись к мужчине крутой попкой, обтянутой тугими джинсами, девушка подошла к столу и искренне удивилась, разговаривая как бы сама с собой:

— Странно, обычно все бумаги мы оставляем здесь. Наверное, Аня случайно убрала в сейф. Сейчас посмотрю.

Не прошло и нескольких секунд, как Антон держал в руках гербовый бланк немногословного заключения умных экспертов.

Но то, что он прочел на маленьком бумажном листочке, повергло его в неистовое безумие. Всего несколько машинописных слов могли потрясти любого, даже более искушенного человека.

«Материал, представленный на экспертизу, не содержит в себе ни одного из элементов таблицы Менделеева. Молекулярная структура материала не имеет аналогов в земной среде и относится к неизвестной форме материи».

Дальше шла витиеватая подпись начальника лаборатории и стояла сегодняшняя дата.

Лямзин несколько раз пробежал глазами текст, не веря до конца в смысл прочитанного. Только после этого он вернул бумаженцию волоокой Машеньке.

От девушки не укрылось волнение, нахлынувшее на майора, и она спросила:

— Что-то не так?

— А? — майор недоуменно уставился на собеседницу и не сразу нашелся, что сказать. — Нет, все правильно. Я пошел.

Провожаемый несколько изумленным взглядом лаборантки, Антон покинул помещение, плотно прикрыв за собой дверь.

Мысли лихорадочно роились в его голове. Ему понадобилось добрых полчаса, чтобы принять какое-то решение. Но приняв его, Лямзин ни секунды не сомневался в том, что приложит все силы, чтобы выполнить его.

Если бы он знал тогда, что эти несколько строк перевернут всю его жизнь, то, может быть, не был бы столь решителен. Но это был его шанс — шанс, который выпадает не каждому, и не воспользоваться этим было бы настоящим преступлением. Надо было действовать. И как можно быстрее.

* * *

Раздался настойчивый звонок в дверь. Средних лет толстячок с массивным, выпирающим брюхом, в накинутом на плечи домашнем халате, расшитом драконами, прильнул к дверному глазку.

Узнав посетителя, хозяин квартиры неторопливо принялся отпирать многочисленные запоры, придав помятому лицу небрежно-высокомерное выражение.

В прихожую ввалился молодой человек в легкой куртке и надвинутой на глаза кепчонке — он был мокрым с головы до ног, словно купался прямо в одежде. На лакированном паркете тут же образовалась грязная лужа.

— Здорово, Абрашка, — весело приветствовал хозяина гость, решительно не обращая внимания на недовольство толстяка по поводу испачканного пола.

— Привет, Гвоздик. Ты что, — с едва уловимым одесским акцентом спросил человек в халате, — опять в говно вляпался?

Торопливо скинув с себя мокрую куртку и грязные ботинки, молодой человек прошел в комнату, увлекая за собой хозяина.

Когда они расположились за круглым журнальным столиком, гость заговорил, баюкая раненую руку:

— Зараза, собака укусила… я уж грешным делом подумал, что меня легавые вычислили. Ну да ладно, Бог с ним, рука заживет, — на лице Гвоздика отобразилось радостное оживление, — гляди, что я тебе приволок.

На гладкую полировку стола посыпались драгоценные побрякушки, сверкая чистой воды бриллиантами и крупным рубином в золотой оправе.

Стараясь скрыть рвущееся наружу нетерпение, Абрашка неторопливо вставил в правый глаз мощную линзу и принялся рассматривать украшения, поочередно поднося их к настольной лампе.

— Ну как? — нетерпеливо спрашивал Гвоздик, — цацки что надо. Ведь верно? Попробуй мне только сказать, что я притаранил тебе фуфло, зенки повыкручиваю, — он громко заржал, довольный собственной шуткой.

Хозяин квартиры брезгливо поморщился — он не впервые слышал от своих клиентов подобные угрозы и знал, что они имеют скорее риторический смысл, нежели реальную опасность для его здоровья.

Наконец ювелир отложил в сторону «товар» и приступил к самому главному — к торговле.

— Ну, — толстяк вопросительно уставился на клиента, — сколько ты хочешь за этот хлам?

По изменившемуся выражению лица Гвоздика было понятно, что ему очень неприятен весь этот торг, но приходилось следовать давно установленным правилам.

Проворные пальцы подгребли к себе драгоценности:

— Нет, сегодня я буду продавать в розницу. Вот, скажем, эта «гайка», — он взял в руки мужскую печатку с плоским агатом, куда был вкраплен средней величины алмаз, — за нее я хочу пол куска «зелени».

Скупщик притворно удивился, возмущенно всплеснув руками:

— За это рыжье пять «катенек»? Да ты с ума сошел. Может, оно и стоит столько в ювелирке, но я за него больше трех сотен не дам. — Толстяк перешел на доверительный тон: — Ты же понимаешь, что я буду вынужден переделать вещицу, а значит, потрачу свое время и материалы.

Несмотря на кажущуюся непреклонность покупателя, он без заминок уплатил бы требуемую сумму, но все те же правила заставляли его буквально с боем уступать каждый доллар. Реальная цена перстня в несколько раз превышала запрос Гвоздика.

— Ладно, — согласился Гвоздик, — четыреста, и замяли базар для ясности. Ну, это я отдам по стольнику за штуку, — он подтолкнул к Абрашке пару золотых запонок и удивился, не услышав протестующих слов, — а вот за эту хренотень хочу две «косых».

В свете электрической лампочки переливались мелкие бриллианты, окружавшие сверкающий солитер, оправленный в платину старинной брошки.

— Штука двести, — чуть ли не захлебываясь от жадности, промолвил хозяин квартиры и тут же смягчился: — Ну, полторашка — это максимум, что я могу тебе дать, да и то только из дружеских побуждений…

Гость нетерпеливо и грубо перебил собеседника, причем на этот раз грубость была настоящей — злой и непримиримой:

— Ты, барыган, не свисти насчет дружбы! С каких это пор честный вор стал корефаном для такого фуцина, как ты?! Фильтруй базар, Абраша, иначе я плюну на «капусту» и залосую эти стеклышки тебе в амбразуру.

Толстяк понял, что перешел рамки дозволенного, поэтому попытался быстро исправиться:

— Ну что ты завелся, Юрик? Я не хотел тебя обидеть… Однако больше полторашки не дам, — настойчиво вернулся он к торгам.

Поразительной красоты украшение было брошено, как использованная туалетная бумага, на журнальный столик — свое действие Гвоздик сопроводил короткой репликой:

— Подавись…

Торги продолжались в том же духе, но вор упрямо настаивал на своей цене, а ювелир не пытался сильно скинуть ее. В конце концов настала очередь золотой цепочки.

Толстяк несколько минут рассматривал пробу и клеймо мастера, наконец поднялся, достал из серванта плоский чемоданчик с хитроумным инструментом и, слегка надпилив миниатюрный замочек, капнул на него кислотой.

— Извини, Гвоздик, но эту штуку я вообще у тебя не возьму, — произнес скупщик и поплотнее запахнул свой халат.

— Почему? — искренне удивился парень. Неторопливым жестом хозяин квартиры передал Гвоздику изделие и сказал:

— Посмотри, Юрик, — это не золото. Такого я вообще ни разу в жизни не видел. Какой-то дурак позолотил стальную проволоку, сделав из нее цепочку.

Не вдаваясь в детали, Юра сгреб выложенные на стол деньги и сунул их в карман брюк; туда же последовала и цепь.

Не считая нужным задерживаться в этом доме дольше «производственной необходимости», вор направился к выходу.

Обуваясь, он пристальным, тяжелым взглядом бывшего зека уставился на Абрашу и раздельно произнес:

— Я, наверное, больше к тебе не приду, потому что ты зажрался и думаешь, что, кроме тебя, нет нормальных купцов.

Сохраняя деланное безразличие, толстяк вполголоса отозвался:

— Хозяин — барин.

Он уже собирался закрыть за уходящим гостем дверь, когда услышал зловещую угрозу:

— Надо будет навести на тебя малолетних беспределыциков — пусть они прошманают твои сучьи потроха. А то сдается мне, что ты слишком спокойно живешь, как будто Бога за яйца поймал.

— Да ты чего, Юрок, — запричитал ювелир — его не на шутку испугала перспектива пообщаться с «отмороженными», которые не чтят ни государственных, ни воровских законов и за жалкие гроши готовы распотрошить любого, — если ты считаешь, что я тебя обделил, давай пересмотрим наш уговор… Может, я действительно в чем-то оказался не прав?

Криво ухмыльнувшись, Гвоздик процедил сквозь зубы:

— Ты не прав в том, что всех считаешь кончеными лохами. А за это когда-то придется ответить. — Он выдержал многозначительную паузу, а затем продолжил: — Я бы сам тебя рванул, да квалификация не позволяет о такую падаль руки марать.

Скупщик заметно засуетился — его поросячьи глазки сузились до предела, а на оплывшем лице заиграла раболепная улыбочка.

— Ну, давай, я тебе по стольнику накину на все, да и цепь твою куплю, скажем, за трис… нет, за двести баксов, — он и сейчас пытался торговаться.

— Эх ты, барыга, — устало протянул вор и, круто развернувшись, зашагал к кабине лифта.

Ему было приятно пощекотать нервишки толстяка, который, подобно паразиту, наживался на риске, а то и на свободе своих клиентов.

Хотя Гвоздик и пообещал ювелиру столь страшное наказание, в душе он не собирался претворять его в жизнь, потому что очень не любил, если не сказать, люто ненавидел, «зарвавшихся бакланов» — как он называл малолетних беспределыциков, готовых пойти на «мокрое дело» даже за мелкий барыш.

Однако явственно проступивший в лице собеседника страх дал возможность вору от души посмеяться над его трусостью, да и отчасти снял напряжение после удачного дела.

За Гвоздиком давно закрылась дверь; отзвенели гулкие шаги на лестничной площадке, а Абраша все еще стоял, подперев собственной тушей бетонную стенку. Будучи человеком впечатлительным, он уже прокручивал в голове грядущие события.

При этом его правая ладонь легла на жирную грудь в том месте, где судорожно трепыхалось сердце.

Гвоздик, выйдя под проливной дождь, теперь не выглядел таким измученным и удрученным — ведь его карман оттягивала пухлая пачка банковских билетов, которые сегодняшней ночью он намеревался превратить в несколько бутылок водки, отличную закуску и обворожительных шлюх.

Выйдя на дорогу, вор несколько минут простоял с поднятой рукой.

Когда же рядом с ним остановился старенький, потрепанный «Москвич», Гвоздик искренне улыбнулся водителю-пенсионеру и весело произнес:

— Давай, папаша, дуй в какие-нибудь бани, где можно не только попариться, но и кое-что еще.

— Так тебе проституток, что ли? — предположил догадливый частник.

Захлопнув за собой дверцу, Юрок вольготно развалился на переднем сиденье и громко заржал, сопроводив это ржание радостным воплем:

— Их, батя, их, родимых…

«Москвич» медленно тронулся с места и растаял в сильном потоке проливного дождя, мигая габаритными огнями.

Глава 3

Чижов проснулся от непонятного шума; ему показалось, что кто-то осторожно крадется в темноте спящего дома, стараясь избегать скрипучих половиц.

Медленно стянув с себя теплое одеяло, Иваныч коснулся пятками холодного пола и, прихватив с прикроватной тумбочки увесистую пепельницу, двинулся навстречу неизвестности. Он опасливо выглянул в коридор, но никого не заметил.

Успокоившись, Чижов хотел вернуться в теплую и мягкую постель, решив, что ему просто что-то привиделось во сне. Но тут раздался отчетливый шум, как будто на пол уронили пластмассовое ведро.

То, что он находится в доме один, не вызывало у него никаких сомнений. Его отец умер несколько лет назад, а мать поехала на полгода погостить к сестре, которая вышла замуж за американца и теперь жила в Калифорнии.

Кошки у него тоже не было, а это значит, что в жилище пробрался вор, не знавший о том, что Иван приехал в полузаброшенный дом. И тут до сознания Иваныча дошло, что если это вор, то очень наглый: не знать о наличии хозяев было невозможно, потому что у крыльца стояли светло-желтые «Жигули».

Переложив массивную стеклянную пепельницу в правую руку, Чижов притаился за дверью, ведущей в кухню, готовый в любую секунду обрушиться на голову незваного гостя.

Кто-то, пока невидимый, легко надавил на дверную ручку — узкая щель стала медленно шириться, и в образовавшемся проеме показалась высокая фигура плотно сбитого мужчины.

Иваныч неторопливо прицелился в бритый затылок и в следующее мгновение изо всех сил саданул импровизированным оружием в плоское темя незнакомца.

Издав короткий стон, человек пошатнулся, — колени его подкосились, как будто ему на плечи взвалили непосильную тяжесть, — и он тут же глухо обрушился на деревянный пол. Пальцы грабителя — если, конечно, это был грабитель — вяло разжались, выпуская ребристую рукоятку вороненого ствола с привинченным глушителем.

Присвистнув от удивления, Чижов склонился над бездыханным телом, непослушными руками подобрал пистолет и только сейчас смог рассмотреть лицо жертвы. Аккуратно подстриженная бородка была перепачкана струящейся изо рта темно-багровой кровью, а большие миндалевидные глаза уставились невидящим взором в темный угол комнаты.

Приложив пальцы к шее неизвестного, Иваныч пытался нащупать пульс, но лишь убедился в том, что человек безвозвратно мертв — одного удара оказалось вполне достаточно.

Чижов в силу своей профессии видел много смертей, но в большинстве своем они были ненастоящими — бутафорскими, и «покойники» оживали вместе с командой «Стоп, мотор! Снято».

На этот раз все было по-другому; каскадер впервые в жизни совершил реальное убийство, но, к собственному удивлению, не ощутил никаких угрызений совести или тошнотворного волнения. Всем его телом овладело непонятное спокойствие, если не сказать умиротворенность. Может быть, потому, что он защищал свою жизнь? Ведь непонятно, зачем этот бородач проник в дом, да еще и с пистолетом?

Первым желанием Чижова было набрать «02» и сообщить о случившемся, но телефон был лишь в нескольких километрах от дачного поселка.

Иваныч направился в спальню, чтобы одеться и взять документы на машину, но его внимание привлекло какое-то движение. Боковым зрением каскадер заметил, как за окном метнулась неясная тень и затаилась в нескольких шагах от старенького, покосившегося крыльца.

В ту же секунду раздался звон выбитого стекла и по деревянным доскам покатились острые, прозрачные осколки.

Вместе с этим откуда-то сзади послышались глухие щелчки, и Чижов, больше с удивлением, чем со страхом, заметил, как в пожелтевших от старости бумажных обоях образовались несколько аккуратненьких отверстий.

Противников было по меньшей мере двое — один приближался со стороны входной двери, а второй обошел дом с тыла и, по всей видимости, залез через окно дальней спальни. Нужно было срочно принимать какое-то решение. На все про все Иванычу отводилось не более трех секунд.

Крепко обхватив пластиковую рукоять пистолета побелевшими пальцами, Чижов подпрыгнул, сгруппировавшись в высоком прыжке, и, подобно скрученной пружине, выбил головой оконную раму. Благо что этот трюк ему приходилось проделывать не один раз, и главное в нем было — это как можно дальше пролететь от падающих осколков, подобных острию хорошо отлаженной гильотины.

Рыхлая земля, увлажненная проливными дождями, смягчила удар. Сделав несколько акробатических кувырков, каскадер растянулся на голом животе, потеряв в полете семейные трусы в цветной горошек, от которых осталась лишь тугая резинка да несколько растрепанных лоскутов.

Но думать о приличиях в этот момент не было никакой возможности. Ваня резво отпрыгнул в сторону, а там, где только что покоилось его тренированное тело, взметнулись мелкие фонтанчики чернозема — в него продолжали стрелять. И все могло оборваться в любой миг. Ибо эти люди наверняка были профессионалами.

Когда-то ему приходилось дублировать актера, игравшего роль убегающего из-под стражи преступника, по которому вели огонь несколько автоматчиков. Мышечная память вырвала из потаенных уголков подсознания давно забытые перебежки, и Чижов, полностью отдавшись на милость неосознанной реакции, принялся короткими, обманными финтами приближаться к собственному автомобилю.

А по нему вели интенсивный огонь двое профессионалов, пытаясь предугадать следующий шаг.

Наконец пальцы Чижова нащупали металлическую ручку автомобильной дверцы, и Иваныч буквально впрыгнул на водительское сиденье. Благо машина осталась с вечера не запертой, а ключи мирно покоились в замке зажигания.

Надсадно взревел отлаженный двигатель, и «шестерка» резво сорвалась с места, лишь зверски пробуксовав в чавкающей грязи. В тот же миг грянул залп (а может, Чижову это просто показалось, ведь звуки выстрелов были надежно погашены мощными глушителями), и заднее стекло «Жигулей» разлетелось мелкими осколками, осыпаясь на подушку широкого кресла и разлетаясь по салону.

Не включая габаритных огней, каскадер направил автомобиль в непроницаемую мглу сентябрьской ночи, стремясь поскорее оказаться на просторном шоссе, где можно было встретить желанную помощь в лице сотрудников милиции.

И лишь отъехав на пару километров от дома и убедившись в отсутствии погони, Иваныч ощутил предательский озноб; его пробирал до костей и заставлял зябко ежиться врывающийся сквозь разбитое заднее стекло пронзительный, холодный ветер. А может, это был страх?..

* * *

Неурочный ночной звонок разорвал сонную тишину и острым клином впился в сознание.

Антон с огромным трудом поднял отяжелевшие веки и недоуменно уставился на трезвонящий аппарат. Наконец до него дошло, что кто-то очень сильно жаждет с ним пообщаться.

Приподнявшись на локте, майор спросонья протянул затекшую руку и вцепился непослушными пальцами в пластмассовую трубку телефона.

— Слушаю, — произнес Лямзин осипшим со сна голосом, — кто говорит?

Несколько секунд в динамике царила абсолютная тишина. Он уже хотел повесить трубку, когда, наконец, послышался сдавленный женский смешок, за которым последовала веселая фраза:

— Спишь, герой? А я вот решилась тебя побеспокоить.

К своему огромному удивлению, Антон узнал голос крутобедрой Маши — секс-символа своего управления. Но что-то в ее голосе показалось ему странным.

А девушка между тем продолжила:

— Получку еще не всю потратил?

Только сейчас Лямзин сообразил, что Маша в изрядном подпитии.

Стараясь придать собственным интонациям должную твердость, майор бодро заговорил, чувствуя, что это ему удается с трудом:

— Почему сплю? Лежу с открытыми глазами и мечтаю только о тебе. — Помолчав несколько секунд, он добавил: — Вот как раз приближаюсь к мысленному поцелую…

Она звонко рассмеялась, но тут же взяла себя в руки, став притворно серьезной:

— Смотри, поосторожней, а то говорят, что от иллюзии до поллюции один шаг, кто будет тогда белье стирать?

Это было откровенным хамством, которого Антон никак не ожидал от столь очаровательного создания, несмотря на всю ее вульгарность.

Он уже собирался ответить какой-нибудь непристойностью, чтобы уязвить зарвавшуюся стерву, когда услышал неожиданное предложение:

— Хочешь, я сейчас к тебе приеду и мы мило пообщаемся? Как знать, может, твоим мечтам суждено будет сбыться?

Нахлынувшая радость тут же сменилась горестным унынием — Лямзин был уверен, что девушка над ним издевается. Однако, переборов себя, он произнес внешне безразличным голосом:

— Ну что ж, приезжай, что с тобой поделаешь. Только я вставать с постели не буду — дверь оставлю открытой. Ванная комната справа по коридору, а спальня слева. — В эту секунду Антон нравился сам себе, считая, что достойно ушел от насмешек собеседницы. — Примешь душ — и в койку.

Вопреки его ожиданиям, Маша не бросила трубку и не разразилась банальными ругательствами — она просто ответила:

— Идет. Через полчаса буду. Жди. Динамик разродился короткими гудками. Наконец Антон положил трубку на рычаги и сказал, стараясь скопировать женские интонации:

— …через полчаса буду, жди… Как же, дождешься от тебя — стерва длинноногая!

Закутавшись с головой в одеяло, он попытался заснуть, перевернувшись на живот. Но сна как не бывало. Какое-то смутное предчувствие засело в его воспаленном сознании и заставляло мозг возвращаться к их диалогу.

Порывисто сбросив с себя одеяло, Лямзин поднялся и прошел в кухню, на ходу прикуривая дешевую сигарету.

Его сосредоточенный взгляд сквозь мокрое оконное стекло уставился на тихий мрачный дворик, по стеклу медленно сползали ленивые капли холодного дождя. Мерцающий огонек сигареты отражался в зеркальной поверхности, отбрасывая на его скуластое лицо причудливые тени. В отяжелевшей голове клубком роились отрывочные мысли, ни одна из которых не имела завершенной формы.

Антон почувствовал кислую горечь табака и только сейчас заметил, что смолит желтый фильтр. Затушив окурок в жестяной банке из-под каких-то консервов, служащей по совместительству пепельницей, он прикурил очередную сигарету, как будто в этом находил душевное успокоение.

За второй последовала третья, за ней четвертая — и вдруг ночную мглу дворика разрезал призрачный свет фар приближающегося автомобиля.

У подъезда замерло тарахтящее такси с желтым фонарем на металлической крыше.

Припав к оконному стеклу, Лямзин с замиранием сердца смотрел, как распахнулась задняя дверца и на темный асфальт ступили тонкие каблучки женских туфель.

Майор торопливо отошел в глубину комнаты, как будто боялся, что его заметят у окна, и еще раз попытался найти объяснение всему происходящему.

Пока он терзался догадками, на лестничной клетке послышались гулкие, приближающиеся шаги; на дверь тихонько надавили, но убедившись, что она не поддалась, принялись настойчиво царапать дерматиновую обивку.

Лямзин растерялся — стоя посреди кухни, он пытался решить, как себя вести. Казалось бы, вот он, желанный момент — только протяни руку и возьми то, к чему так долго стремился; но какая-то неведомая сила удерживала его на месте, словно он приклеился босыми ногами к маленьким квадратикам цветного линолеума.

Наконец он решился; тихо ступая, будто боясь спугнуть сладкий сон, Антон приблизился к двери и неторопливо сдвинул в сторону металлическую собачку замка. В какой-то миг ему показалось, что девушка ошиблась адресом.

Перед полуобнаженным мужчиной стояла обворожительная блондинка, ни капельки не похожая на привычную Машу: коралловый бутон пухлых, чувственных губ оттеняла светло-малиновая помада; длинные ресницы обрамляли искрящиеся глаза, легкие румяна создавали иллюзию свежего загара. Облегающее вечернее платье, под цвет изумительных синих глаз, заканчивалось слишком рано и демонстрировало стройность умопомрачительных ног, а глубокий вырез обнажал манящую белизну груди. Только волосы были прежними — длинные завитые локоны ниспадали на открытые плечи.

Антон не в силах был вымолвить и слова — он переминался с ноги на ногу, как застоявшийся жеребец, и глупо пялился на свою ночную гостью.

Девушка не выдержала и засмеялась — звонко и заразительно, как может радоваться только настоящая молодость и красота.

— Мне что, уйти? — весело прощебетала она. Только сейчас к Лямзину вернулся дар речи.

— Ах, извини! Нет, конечно, проходи, — и тут он вспомнил, что на нем нет ничего, кроме спортивных плавок. — Извини! — повторил майор еще раз и, стыдливо прикрываясь руками, рванулся в комнату, чтобы привести себя в надлежащий вид.

Маша прошла на кухню, с интересом рассматривая убранство холостяцкой берлоги. На ее взгляд, все здесь было слишком просто — простой обеденный стол, не менее примитивные табуретки, обычная посуда, которую в бывшем Союзе делали по единому стандарту для нужд «рабочих и крестьян».

Тем временем вернулся хозяин квартиры, и девушка, просто так, лишь бы что-нибудь сказать, произнесла:

— А у тебя мило.

Вместе с одеждой к Антону вернулось привычное самообладание, и он, снисходительно улыбнувшись, промолвил:

— Брось, ты совсем не это хотела сказать. Так в чем дело, я тебя внимательно слушаю?

— Ни в чем, — притворно удивилась блондинка, — я действительно нахожу, что у тебя очень мило. Вот, решила приехать в гости.

Поставив на плиту закопченный чайник, Лямзин сел за стол и в упор уставился на гостью. На несколько секунд в тесной кухне повисла гнетущая тишина, наконец он заговорил:

— И все же что тебя привело ко мне в столь поздний час?

Упорно не желая слышать его вопрос, Маша наградила собеседника кокетливой улыбочкой, при этом плотоядно сверкнув глазенками, и ангельским голоском, с умеренной долей иронии, пропела:

— Кто-то говорил, что мне следует сперва отправиться в ванну, а затем быстро прошмыгнуть в спальню и расслабиться на кровати. Ты не знаешь, кто это мог быть такой шустрый?

Лямзин неторопливо прикурил очередную сигарету, глубоко затянулся и вновь уставился на девушку вопросительным взглядом.

Не выдержав столь назойливого упорства, она потупила глаза и тихо сказала:

— Ну что ты на меня так смотришь? Неужели тебе не приходит в голову, что я приехала к тебе потому, что ты мне нравишься? Разве нужны еще какие-нибудь слова?

Неуверенно пожав плечами, Антон изрек:

— Да нет, больше слов действительно не нужно, — последняя часть фразы прозвучала с нескрываемой долей циничного унижения, — раздевайся и иди в ванну, а я тебя буду ждать в кровати, как и договаривались.

На какой-то миг щеки девушки вспыхнули откровенным негодованием, а в глазах мелькнул немой укор. Но она тут же взяла себя в руки и, натянуто улыбнувшись, принялась стаскивать облегающее вечернее платье.

Не скрывая искреннего восхищения, Антон смотрел на обнаженную грудь — упругие полусферы вздымались при каждом вдохе, а на глазах твердеющие соски манили и притягивали взор.

Голубой шелк упал к ее ногам, туда же отправились блестящие колготки; когда же девичьи пальчики коснулись тонких ажурных трусиков, сильная мужская ладонь властно поймала ее запястья.

Изо всех сил стараясь унять нервную дрожь в голосе и во всем теле, Лямзин проговорил, придавая словам твердость:

— Не надо, Маша. Я ведь вижу, что ты этого не хочешь. — Он облизал пересохшие губы и продолжил: — Но что-то тебя толкает на это. Что?

Она молчала, уронив поникшую голову на грудь.

— Скажи честно — что тебе от меня нужно? Клянусь, что выполню любую твою просьбу, не потребовав ничего взамен, даже если мне это будет очень трудно сделать.

Маша устало опустилась на жесткий табурет и, закрыв лицо ладонями, горько, в голос, разрыдалась. Ее нагота в этот миг как бы отступила — девушка больше не вызывала в душе мужчины того звериного инстинкта, с которым он едва совладал.

Огромным усилием воли Маша подавила готовую разразиться истерику, трясущимися пальчиками она извлекла из собственной сумочки пачку «Мальборо» и прикурила от любезно поднесенной спички.

— Меня посадят, — на одном дыхании выпалила ночная гостья, — понимаешь? Ме-ня по-са-дят…

— Да с чего ты взяла? — искренне удивился Лямзин, но тут же предложил: — Стоп! Давай по порядку: кто, что, где, когда, с кем и при каких обстоятельствах?

Прикрыв озябшими руками манящие изгибы обнаженной груди, Маша принялась сбивчиво объяснять:

— Я тебе вчера показала заключение экспертизы, помнишь?

— Ну, помню. А какой в этом криминал?

В конце концов, забыв про собственную наготу, девушка немного расслабилась и продолжила, перемежая слова глубокими затяжками ароматной сигареты:

— Оказывается, что начальник отдела приказал лейтенанту Карпенко уничтожить все копии, а сам документ попал в раздел бумаг особо секретной важности с доступом только начальника ФСБ и твоего личного шефа.

— А при чем здесь ты? — не понял Лямзин.

Окончательно успокоившись, Маша выпалила на одном дыхании:

— Вчера вечером Карпенко арестовали по обвинению в халатном отношении к служебным обязанностям и разглашении государственной тайны.

Хозяин квартиры откровенно обалдел и даже не пытался скрыть собственные чувства. На несколько мгновений в насквозь прокуренной кухне воцарилась звенящая тишина.

Наконец он заговорил:

— И ради этого ты хотела со мной переспать? Чтобы я случайно или специально не проговорился?

Вместо ответа девушка утвердительно качнула белокурой головкой, отведя глаза в сторону.

Медленно встав с кухонного табурета, Лямзин поднял с пола разбросанную одежду и протянул ее хозяйке.

— Одевайся, мне не нужны подобные жертвы.

Наблюдая за тем, как девушка трясущимися руками берет у него собственную одежду, Антон продолжал:

— Ради этого не стоило разыгрывать этот дурацкий спектакль. Неужели я не человек и не понял бы обычных слов?

— Прости, — только и смогла вымолвить уязвленная Маша.

Шумно закипел чайник, выпуская из тоненького носика обильные клубы белого пара. Антон лениво повернул рукоятку газовой конфорки и вновь обратился к собеседнице:

— Тебя проводить?

Отрицательно качнув головой, Маша выронила из рук модное вечернее платье и опять разразилась обильными слезами. Соленая влага стекала по вздрагивающим щекам, смывая косметику; слегка вздернутый носик смешно сморщился, но из горла девушки не вырвалось ни одного звука — она рыдала молча.

Круто развернувшись, Лямзин направился в спальню, даже не оглянувшись на позднюю гостью. Раздевшись, он улегся на мягкую кровать, закинув мускулистые руки за голову. В эту секунду Антон напрочь позабыл и о присутствии очаровательной блондинки, и о своем неосуществленном желании — обо всем на свете.

Только один вопрос интересовал его по-настоящему: зачем понадобилось привлекать к ответственности заурядного служаку, который то ли в спешке, то ли еще по какой причине, но уж никак не по злому умыслу забыл об устном приказе? Что-то во всей этой истории не вязалось, но что?.. Вот это и предстояло выяснить в ближайшем будущем.

Предаваясь размышлениям, Антон не заметил, как в спальню вошла Маша. Она по-прежнему оставалась лишь в легкомысленных трусиках, оставив небесно-голубое платье и эластичные колготки на кухне.

Осторожно ступая, как будто шла по многочисленным осколкам разбитого стекла, девушка приблизилась к кровати и тихонько скользнула под одеяло, прижавшись трепетным телом к сильному плечу мужчины.

Антон хотел отстраниться, но ласковые женские руки обняли его могучий торс, а чувственные губки жадно припали к его губам.

Он ощутил, как проваливается в бездонную пропасть — голова закружилась, словно после доброй порции крепкого вина, а по телу пробежал нервный озноб.

Не в силах больше сопротивляться, Антон на миг отстранился, перевернул блондинку на спину и накрыл ее собой, как будто желая спасти от верной гибели.

Обжигающий шквал горячих поцелуев обрушился на лицо, плечи и грудь замершей девушки.

А он не в силах был насытиться прелестью молодого, желанного тела. Сильные ладони принялись бродить по укромным местечкам, нежно касаясь бархатистой кожи неожиданной любовницы, доводя ее до безумного исступления. Пальцы касались упругой пышной груди, лаская набухшие соски, и тут же перебегали к крутым изгибам восхитительных бедер, заставляя их безвольно разжиматься под порывом страсти.

Маше казалось, что время спрессовалось до невообразимо маленьких размеров и секунда впитала в себя необъятную вечность.

Ожидание вдруг стало неимоверной пыткой, и она решительно привлекла мужчину к себе, впившись острыми ноготками в его мускулистые ягодицы.

Ласковый зверь без всякого почтения ворвался в сказочные ворота, буквально пронзая трепетную женскую плоть, и принялся хозяйничать там на правах всевластного монарха.

Кровать тихонько поскрипывала в такт мерным покачиваниям. Маша тяжело дышала, порой срываясь на протяжные стоны, а Антон продолжал неистовствовать в неудержимом порыве нахлынувшего желания.

И вдруг все оборвалось — резко, как натянутая струна под ударом остро отточенной бритвы.

Из горла Маши вырвался громкий крик, а роскошное тело содрогнулось в захлебывающейся конвульсии — она еще сильнее притянула к себе любовника, как будто хотела, чтобы он растворился в ней.

Антону передалось блаженное состояние партнерши, и он пркорно излил в нее живое, нетерпеливое наслаждение.

Какое-то время в комнате витала почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь отрывистым дыханием и бешеным стуком рвущихся наружу сердец.

Медленно повернувшись, девушка провела нежными пальчиками по жесткому ежику коротко стриженных волос и шепотом произнесла:

— Ты такой… такой сильный. Да нет, что я говорю? — Она едва заметно улыбнулась краешком чувственных губ. — Ты милый и… — Ей явно не хватало слов, чтобы излить переполнявшие ее чувства. Наконец Маша нашлась, что сказать: — Ты самый лучший мужчина в моей жизни. Я тебя люблю.

Выплеснув из себя заветное признание, она на какой-то миг испугалась, что Антон посмеется над ее сентиментальностью.

Заглянув в его лицо, она сперва хотела обидеться, но потом решила, что все к лучшему — Лямзин спал, и на его лице застыло неподдельное блаженство. Даже во сне он продолжал блаженно улыбаться.

* * *

Юра Дегтярев — относительно молодой, но уже опытный вор по кличке Гвоздик находился в эту секунду на самом пике долгожданного блаженства.

Его тело, покрытое густой паутиной причудливых узоров татуировки, лениво растянулось на жестком столике, предназначенном для оздоровительного массажа.

Однако вместо привычного массажиста Гвоздика окружали три миловидные девушки, старшей из которых нельзя было дать и двадцати лет. Девушки были полностью обнажены, но нисколько не тяготились этим.

Может быть, по чистой случайности, а может быть, наоборот — по прихоти молодого человека, но все три особы были так же похожи друг на друга, как сходны между собой бульдозер и таракан.

Пышногрудая брюнетка, с мокрой копной длинных волос, мирно ждала своей очереди, потягивая из запотевшей бутылки добротное немецкое пиво. Хищный прищур ее карих глаз то и дело косился на разомлевшего клиента, а огромный рот расплылся в дежурной улыбочке.

Вторая — длинноногая рыжеволосая фурия с торчащими, как выставленные фиги, сисюндрами (по-другому и не скажешь), — с похвальным усердием пыталась изобразить эротический массаж, налегая всем корпусом на балдеющего парня.

Что же касается последней, то она была на переднем рубеже атаки. Непомерно громадный бюст скользил по ногам Гвоздика, цепляясь коричневыми сосками за густую, темную шерсть. Заколотые в пучок белокурые волосы мерно раскачивались вверх-вниз.

Оттопырив пышный, но не толстый зад, блондинка занималась сексом, но каким… — обхватив губами торчащий, как пограничный столб, член, она буквально пыталась его заглотить да еще при этом утробно сопела и причмокивала, как если бы наслаждалась шоколадным мороженым или леденцом.

— Не устала? — вяло поинтересовался молодой человек, обращаясь к добросовестной труженице постельного фронта.

— У-у, — только и смогла промычать та, не отрываясь от привычного занятия.

— Лельке это нравится, — вмешалась брюнетка, — она любого минетом загоняет, — в ее голосе слышалась профессиональная гордость за подругу.

Рыженькая склонилась к белобрысой товарке и неуверенно предложила:

— Может, давай я? — Чувствовалось, что она самая неопытная в этой живописной троице.

— Отдыхай, — благожелательно отозвалась Леля и продолжила прерванное занятие, но тут же встрепенулась и посмотрела в лицо Гвоздика: — А ты не устал, может, хочешь трахнуться?

Гвоздик расплылся в довольной улыбке и протянул, не скрывая иронии в голосе:

— А я чем занимаюсь? Хотя можно сделать коротенький перерыв, — после непродолжительного раздумья предложил Дегтярев.

Девушки покорно расступились, давая ему возможность встать на ноги.

Все четверо на несколько минут зашли в сауну, а затем, окунувшись в прохладный бассейн, вернулись в предбанник. Здесь стоял прочный, нарочито грубо сколоченный стол, заваленный всевозможной снедью.

Неторопливым жестом вор взял с тарелки жирный кусок лососины и отправил себе в рот, сопроводив это короткой, но многозначительной репликой:

— Эх, что еще человеку надо для полного счастья! Вот когда-нибудь надергаю в лом воздуха и заживу припеваючи.

Надо заметить, что это желание частенько посещало Дегтярева, особенно во время частых отсидок у «хозяина», но, оказавшись на свободе, он упорно повторял прежние ошибки: украл, сбыл, прогулял.

И так было всегда, а возможно, всегда и будет, ведь правильно говорят, что человек — раб собственных привычек.

Между тем Гвоздик продолжал фантазировать:

— Домишко себе отгрохаю с банькой, чтобы можно было друзей приютить достойно. И заведу настоящий гарем.

Девушки дружно рассмеялись, но тут же попытались взять себя в руки, посчитав, что могут уязвить человека в его радужных мечтаниях.

Но Юра не заметил их тактичной сдержанности и, в свою очередь, закатился раскатистым хохотом.

Та, которую называли Лелькой, прижалась к парню и вкрадчиво спросила:

— А нас с Нинкой возьмешь в свой гарем? Бросив иронично-оценивающий взгляд на брюнетку, о которой шла речь, Юра дурашливо наморщился и деланно строго произнес:

— Но только при одном условии: ты должна взять ее на буксир, как реально отстающую в производственном плане, и передать свой богатый опыт здорового отсоса.

Веселый смех прокатился под влажными сводами предбанника.

Развалившись в мягком кресле, Гвоздик с похвальным упорством налегал на всевозможное спиртное и в конце концов жутко накачался. Хотя, справедливости ради надо отметить, что девушки от него не отставали.

Едва стоящая на ногах Нинка в порыве веселого азарта забралась на стол и принялась выписывать кренделя, но молодой человек ее грубовато прервал. Тогда она кинулась к нему целоваться, но была жестоко разочарована в своем благостном начинании.

Властно отстранившись от нее, Гвоздик серьезно процедил:

— Вот этого не надо. Трахнуть я тебя могу, но поцеловать нет.

— Почему? — искренне удивилась пьяная шлюшка.

Одарив брюнетку высокомерным взглядом, он назидательно произнес:

— По понятиям не канает. Ты что, хочешь, чтобы с меня братва на хате спросила за такой откровенный рамс?

Ни капельки не удивившись столь необычному ответу, Нинка упала грудью на стол, подставив парню свою упругую попку.

Он не заставил себя просить дважды и охотно пристроился, обхватив широкими ладонями ее тугой бюст.

Уже раскачиваясь в такт привычным движениям, она спросила, возвращаясь к прерванной теме:

— А ты что, собираешься в тюрьму? Ведь «хата», насколько я понимаю, — это тюрьма.

— Типун тебе на язык, — грубовато обронил вор, пытаясь дотянуться до пачки сигарет, — я только что откинулся, а ты меня опять башкирам сватаешь.

Белобрысая Леля, до этого не вмешивающаяся в их диалог, сонно встрепенулась и спросила:

— А при чем здесь башкиры?

— Это я так ментов называю, — охотно пояснил Юра заплетающимся языком, а затем обратился к притихшей брюнетке: — Может, в бассейне продолжим?

В ответ не прозвучало ни звука. Рыжеволосая склонилась над товаркой и с абсолютным безразличием констатировала:

— Спит.

Не обращая внимания на ее замечание, Гвоздик с прежним упорством продолжал начатое дело.

Но Леля настойчиво остановила его, заняв место рядом с подругой, причем в точности копируя ее позу.

— Иди сюда, ненасытный. Сколько же ты сидел, что в тебе столько сил скопилось?

Однако молодой человек уже благостно расслабился и завалился на мягкое кресло.

Какое-то время он усиленно пытался обрести трезвый ход мыслей, но ему это никак не удавалось.

Неожиданно для присутствующих львиц полусвета он с видимым усилием поднялся на ноги и качающейся походкой добрел до вешалки.

Порывшись в собственных карманах, он извлек на свет несколько смятых купюр и золотую цепочку, отвергнутую толстым ювелиром.

Вернувшись к столу, вор бросил на него несколько стодолларовых купюр, сказав:

— Это ваш гонорар. А это тебе, — говорящий протянул пышногрудой блондинке цепочку, — на память о сегодняшней ночи. Уж больно ты мне понравилась. Если не пущу лаве по ветру до завтра, то обязательно куплю тебя еще.

Вмиг протрезвев, Леля вцепилась в подарок непослушными пальчиками и тут же примерила презент, торопливо бросив:

— Может, я тебя и без денег обслужу. Ты мне, между прочим, тоже понравился.

— В благотворительности не нуждаюсь, — надменно процедил Дегтярев и тут же отключился, погружаясь в призрачное забытье навалившейся усталости.

В тесном предбаннике послышался громкий, здоровый храп спящего мужчины, а белобрысая Леля торопливо погасила свет, пристраиваясь на жесткой кушетке. Не прошло и пяти минут, как веселая компания забылась хмельным сном.

Глава 4

Телефон-автомат находился у пустынной в этот час железнодорожной платформы. Чижов, посиневший от пронизывающего насквозь холода, в одной лишь набедренной повязке, сделанной из автомобильных чехлов, босыми ногами прошлепал по мокрой земле и подбежал к таксофону.

Порывисто сорвав трубку с рычага, он непослушными пальцами набрал «02» и тут же услышал в динамике сонный голос милицейского диспетчера:

— Милиция, слушаю?

Пытаясь унять нервную дрожь и клацая от холода зубами, Иваныч торопливо выпалил:

— На меня напали в собственном доме трое

неизвестных, вооруженных пистолетами с глушителем…

— Ваша фамилия, — перебил заявителя диспетчер.

— Чижов Иван Иванович, одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения…

В интонациях диспетчера послышались нетерпеливые нотки:

— Ваш год рождения меня абсолютно не интересует, назовите адрес.

Иваныч продиктовал название поселка и номер дома, услышав в ответ:

— Ждите, патрульная машина будет через сорок минут, — динамик отозвался короткими гудками.

— Черт! — громко выругался каскадер и побежал к оставленной в сторонке машине, приговаривая на ходу: — Да за сорок минут из меня сделают мелкий винегрет.

Усевшись за руль, Чижов принялся размышлять, что же ему предпринять в сложившихся обстоятельствах.

С одной стороны, можно было бы дождаться патрульных и вместе с ними вернуться в собственный дом — в машине было тепло от исправно работающей печки.

Но имелась одна причина, заставившая его передумать: во-первых, неизвестно, действительно ли приедут менты, а во-вторых, лампочка на приборном щитке уже давно горела, возвещая о том, что бензин на исходе.

Покосившись на вороненую сталь пистолета, лежавшего рядом на сиденье, Иван решил вернуться.

В конце концов грабители или убийцы — кто они на самом деле, было пока неясно, — должны понимать, что раз человек вырвался, значит, в самом ближайшем времени в дом должны нагрянуть вооруженные стражи порядка. Не идиоты же нападавшие в конце концов?

А вернуться было необходимо — хотя бы за одеждой, в которой остались деньги и документы.

Плавно включив передачу, Иваныч тронул машину с места, разворачиваясь на маленьком пятачке.

Не зажигая фар, он приблизился к темнеющему в ночи дому. Внешне все оставалось спокойно, могло показаться, что здесь вообще ничего не произошло, если не считать выбитой оконной рамы и сорванной с петель входной двери.

Отбросив в сторону чехол, каскадер остановил «жигуленок» в нескольких десятках метров от бревенчатого строения и, прячась в тени высоких деревьев, стал приближаться к своему жилищу.

Вокруг царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь сдержанным дыханием и громким стуком собственного сердца Иваныча.

Выставив перед собой удлиненный глушителем ствол, Чижов поднялся по ступеням крыльца и осторожно ступил за порог, прислушиваясь к каждому шороху.

Под ногами скрипнула половица — ее стон был тих и жалок, как будто тяжело вздохнула насмерть перепуганная мышь, а Иванычу показалось, что разверзлась бездна, обрушившись оглушительным шквалом падающих камней.

Пройдя через кухню в коридор, он, к своему немалому удивлению, обнаружил, что никакого покойника здесь больше нет — чьи-то заботливые руки старательно уничтожили все следы недавней трагедии.

Но что-то в доме было не так. Пройдя в спальню, Ваня нашел там свои вещи абсолютно нетронутыми. И документы, и деньги мирно покоились в заднем кармане брюк.

Чижов решился и зажег свет… Представшая его напряженному взору картина была, мягко говоря, гнетущей; создавалось впечатление, что в комнатах похозяйничали настоящие вандалы.

Все было перевернуто вверх дном — распоротые подушки истекали пухом и перьями; из раскромсанного матраса торчали старенькие пружины; его незваные гости разломали даже прикроватную тумбочку.

Жуткая дрожь пробежала по телу Чижова, и он, торопливо одевшись, выскочил на улицу, посчитав, что лучше оказаться лицом к лицу с противником на открытой местности.

Сторожко озираясь по сторонам, Чижов бросился к автомобилю. Указательный палец судорожно вздрагивал на спусковом крючке, готовый в любую секунду выпустить из длинного ствола огненный шквал смертоносного свинца.

Но стрелять ему не пришлось — вокруг царили первозданная тишина и покой. Казалось, что даже мелкий накрапывающий дождик принялся бесшумно барабанить по притихшей земле, боясь потревожить напряженные нервы вооруженного человека.

Несколько минут понадобилось Иванычу, чтобы окончательно прийти в себя. Наконец он засунул пистолет за пояс и уселся в свою «шестерку».

Пальцы по инерции потянулись к замку зажигания, но тут же отпрянули, как будто натолкнулись на расплавленный металл, — ключей в замке не было, хотя Ваня отчетливо помнил, что оставил их там.

Мгновенно вспотевшая ладонь потянулась к поясу брюк и уже нащупала ребристую рукоятку пистолета, когда сзади явственно послышался шорох.

Иваныч инстинктивно обернулся, но не успел ничего рассмотреть — на голову обрушился какой-то тяжелый предмет и перед глазами поплыли фиолетовые круги, а в ушах раздался раскатистый звон, как будто ударили в церковные колокола.

Мускулистое тело каскадера судорожно напряглось, но в следующую секунду безвольно расслабилось, сползая по водительскому сиденью. Чижов потерял сознание…

* * *

Лямзин проснулся в это утро раньше обычного. Неторопливо прошел на кухню, поставил чайник, а затем залез в ванну.

Колючие струйки теплого душа острыми иголочками стучали по темени, а затем собирались в густые потоки и низвергались на расслабленное тело. Ровное тепло обволакивало разбуженное сознание и наполняло Антона утренним зарядом бодрости и энергии.

Натянув брюки, майор вернулся на кухню и выключил газ под кипящим чайником. Ароматный бразильский кофе растворился в двух маленьких чашечках, оставив на поверхности призрачную белую пену.

Лямзин водрузил на поднос тарелку с бутербродами, тут же разместились фарфоровые чашки, и внес все это в спальню, осторожно поставив на прикроватную тумбочку.

Маша крепко спала, но настойчивый аромат напитка заставил ее смешно наморщить носик. Приоткрыв один глаз, блондинка удивленным взглядом уставилась на мужчину.

Какой-то миг она никак не могла понять, где находится.

Наконец воспоминания минувшей ночи вырвали Машу из цепких объятий Морфея; в считанные секунды девушка все вспомнила и широко улыбнулась, тепло посмотрев в лицо любовнику.

— Кофе в постель, — дурашливо произнес Антон, — в лучших традициях восточного гостеприимства.

— Но лишь с той разницей, — поддержала она его, — что на Востоке этим занимаются женщины. Отвернись, пожалуйста, — едва ли не жалобно попросила она, — у меня после сна всегда такая помятая физиономия, что просто стыдно показываться кому бы то ни было на глаза.

И не думая отворачиваться, Лямзин склонился над девушкой и поцеловал ее в губы, сказав:

— У тебя очаровательная мордашка, просто прелесть.

Усевшись повыше и подложив под спину подушку, Маша с видимым удовольствием приняла из его рук горячую чашку. Осторожно подула на крепкий напиток и сделала маленький глоток, но тут же поморщилась, как будто ей подсунули нечто ужасное.

— Невкусно? — встрепенулся Антон.

— Вкусно, — улыбнулась она и тут же пояснила: — Но очень горячо.

Пододвинув на край тумбочки тарелку с бутербродами, Лямзин иронично спросил:

— А губы на что?

— Вот на что, — весело отозвалась девушка и, отставив в сторону чашку, крепко обвила шею любовника руками и жарко поцеловала его, трепеща всем телом.

И как в первый раз, мужчина ощутил легкое головокружение от сладостного прикосновения кораллового бутона мягких, чувственных, податливых губ.

Он попытался вновь уложить ее на кровать, но Маша проворно увернулась и вырвалась из крепких объятий.

— Монстр, — захохотала она, — половой террорист, сексуальный налетчик…

Майор в два прыжка настиг беглянку и легко вскинул ее на руки, как будто она была вовсе невесомой.

Пристально глядя в ее широко открытые глаза, Антон, не ожидая от себя такой решимости, шепотом произнес:

— Оставайся жить у меня…

Маша откровенно растерялась — она была не готова к такому скоропалительному предложению; ее лицо стало серьезным и непроницаемым.

Лямзин уже пожалел, что сказал все это, но отступать было некуда, поэтому он молча смотрел на девушку. Противоречивые мысли роились в его мозгу, однако внешне он оставался абсолютно спокойным.

Вдруг глаза Маши блеснули шаловливым огоньком, а на губах заиграла привычная кокетливая улыбочка; вслух же она произнесла:

— Это надо понимать как предложение руки и сердца?

— Стало быть, так, — неуверенно проговорил он.

— А не боишься, что сбегу от тебя на панель, я ведь насквозь порочна? — Маша откровенно куражилась, — да и особа я капризная, избалованная. А ну как замучаю тебя упреками и истериками?

Не понимая, шутит она или говорит серьезно, Антон неуверенно пожал плечами и тихо произнес:

— Значит, так тому и быть.

Крепче прижавшись к его груди, Маша звонко чмокнула Антона в шею и скороговоркой выпалила:

— Была Маша, да не ваша — стала Маша ваша.

— Что? — стушевался майор, но тут же все понял и закружился с ней по комнате, уронив в конце концов прекрасное девичье тело на измятую постель.

Они долго и с жадностью предавались пылкой страсти, как будто хотели насладиться друг другом на сто лет вперед. Но в конце концов выдохлись и блаженно замерли, раскинувшись на мягких подушках.

Не скрывая больше собственных чувств, Антон с искренним обожанием любовался ее красотой, перебирая пальцами шелковистые белокурые волосы.

Вдруг его взгляд случайно скользнул по циферблату настенных часов, и он вскочил как ошпаренный.

— Ты чего? — удивилась Маша.

— Как чего? — в свою очередь переспросил он. — Половина десятого! На работу опоздали!

Она залилась переливчатым хохотом и наконец с трудом произнесла:

— Какая работа? Сегодня же выходной — суббота.

Он смачно хлопнул себя по лбу и расслабленно упал на кровать. Но тут же поднялся и принялся неторопливо одеваться.

— Ты куда? — в очередной раз переспросила Маша.

Не вдаваясь в подробности, Антон многозначительно ответил:

— Да так, есть кое-какие делишки, но это не займет много времени. Через пару часов вернусь.

— А мне что прикажешь делать? — притворно надулась девушка.

Задумавшись на несколько секунд, Лямзин предложил:

— Может быть, ты в мое отсутствие перевезешь свои вещички и чего-нибудь приготовишь поесть? Но если не хочешь…

— Так и сделаю, — прервала она Антона, пристально глядя в его глаза преданным взглядом.

Майор достал из кармана бумажник, извлек из него несколько пятидесятитысячных купюр и положил их на тумбочку:

— Вот деньги на продукты и всякие расходы. Ключи висят на вешалке, а я пошел.

Чмокнув на прощание Машу, Антон вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

Послышался настойчивый звонок в дверь, и Абрашка вздрогнул, всем телом, как будто через него пропустили электрический ток.

Набросив на жирные телеса домашний халат, он осторожно прошелестел по коридору и приник к дверному глазку.

На площадке стояла миловидная девушка лет двадцати пяти и беззаботно улыбалась хозяину квартиры.

Не почуяв никакой опасности, Абрашка щелкнул замками и сбросил массивную, кованую цепочку. Но едва он приоткрыл дверь, как был отброшен сокрушительным ударом чьих-то, никак не женских, ног.

«Налетчики, — пронеслось в его голове, — навел-таки Гвоздик отморозков!»

В квартиру ворвались трое крепких парней в штатском — в руках они держали короткоствольные пистолеты Макарова.

Предвосхищая события, толстяк запричитал:

— Забирайте все, только не убивайте! Я Гвоздику все верну до копейки. Деньги там, в книжном шкафу, за зеркальной стенкой.

Никто из присутствующих даже не посмотрел в сторону шкафа, а один — низкорослый широкоплечий крепыш — достал из кармана красную корочку удостоверения и, протянув ее лежащему на полу человеку, сказал:

— Уголовный розыск, капитан Прол.

— А?! — На оплывшем лице хозяина квартиры поочередно сменились несколько красноречивых выражений: сперва радостное облегчение, затем недоумение, а после откровенная жалость и злость на свой длинный язык.

Капитан присел на мягкий пуфик у входа и вопросительно уставился на толстяка:

— Если не ошибаюсь, гражданин Цимбалевич Абрам Иосифович?

Вместо ответа Абрашка лишь покорно склонил голову, обхватив ее коротенькими ручонками.

— Нас интересуют краденые ювелирные изделия, которые вы скупаете у воров, — принялся наседать на него капитан. — Предлагаем оформить добровольную сдачу — это будет учтено на суде как смягчающее обстоятельство.

Цимбалевич угнетенно молчал, раскачиваясь из стороны в сторону, как напившийся до чертиков пропойца, пытающийся определить собственное местонахождение.

— Вы готовы сотрудничать? — брал с места в карьер опер с Петровки.

— Готов, — заплетающимся языком промямлил толстяк.

Старший группы повернулся к своим подчиненным и властно приказал:

— Пригласите понятых.

Открылась дверь, и в квартиру вошла та самая молодая особа, чей смазливый лик сбил с толку жирного ювелира. Вслед за ней прошествовала седенькая бабуля — соседка Цимбалевича по лестничной клетке.

— Действуйте, любезный Абрам Иосифович, — подтолкнул его капитан и тут же обратился к одному из помощников: — Будешь вести протокол.

Понуро опустив седую голову на вздрагивающую грудь, Абрашка вошел в комнату и принялся деловито освобождать стеклянные полки серванта.

Когда на полу выстроилась внушительная батарея из хрустальных бокалов и всевозможных рюмашек, Цимбалевич нажал на какую-то потайную пружину, и зеркальная стенка плавно отъехала в сторону.

Любопытным взглядам присутствующих открылась темная ниша, доверху наполненная картонными коробочками и полиэтиленовыми пакетами.

Толстяк достал оттуда черный пластиковый бокс, походивший на школьный пенал, и протянул его оперу:

— Вот — это то, что вас интересует.

— Посмотрим-посмотрим, — внешне безразлично отозвался Прол и принялся рассматривать побрякушки.

Его лицо при этом заметно оживилось, а на губах заиграла самодовольная усмешка:

— Насколько я понимаю, это как раз и есть те самые вещички, похищенные вчера на квартире Милютиных. — Это заявление капитан адресовал притихшим в сторонке коллегам. — Составь опись, — приказал он высокому шатену с хищным выражением лица и маленькими бегающими глазками.

Пока менты занимались нудными формальностями в присутствии обалдевших свидетелей, Прол крепко взял Цимбалевича за руку и увлек в соседнюю комнату.

— Колись, кто тебе это принес? И между прочим, — лицо капитана стало похоже на лисью мордочку, — что-то я не вижу здесь еще одной драгоценности…

— Какой? — искренне удивился ювелир. — Все, что мне принесли, я честно отдал. Может, мне чего и не показали…

— Где цепочка, — зло и напористо выпалил капитан. — Ну, колись, быстро?! И кто тебе это приволок, у кого купил?

Только сейчас Абрашка вспомнил ту никчемную цепь, которую отказался взять у Гвоздика. Но, по правде сказать, он удивился, что опер уделяет столь малоценной вещичке так много внимания.

Вслух же он произнес:

— Да, действительно, была такая безделушка, но я ее не взял. Кому она нужна — ей цена три копейки в базарный день.

— А у кого купил остальное? — продолжал настаивать Прол.

Цимбалевич откровенно смутился, не решаясь заложить вора. Его замешательство не укрылось от цепкого взгляда мента, и тот проникновенным голосом сказал, как будто разговаривал с близким другом:

— Ты не ссы, скажи мне по секрету, а я тебя ни за что не выдам. Может, получится оформить явку с повинной, и отделаешься до суда подпиской о невыезде. А практика такова, что кто приходит на суд своими ногами — тот так же и уходит, избегая общения с тюремным воронком.

— Ну, я не знаю… — неуверенно начал Абрашка.

Однако капитан перебил его, заговорив вновь, но уже более жестко и неумолимо:

— Смотри, допрыгаешься. Я ведь могу дело повернуть и так, что ты оказал сопротивление при аресте, а значит, нуждаешься в превентивных мерах. — Что это значит, он и сам не знал, но не преминул высказать собственное предположение: — Привинтят тебя к нарам в камере несколько здоровенных жлобов и начнут взламывать целку в твоем жирном пердильнике. Как тебе такая перспективка?

Дальше можно было не продолжать — ювелир спекся, как пасхальный кулич. Различия между двумя предложенными вариантами были настолько несопоставимы, что толстяк заговорил:

— Мне это принес Юра Гвоздик.

— Дегтярев Юрий Васильевич? — не то уточнил, не то изумился опер.

Неуверенно пожав плечами, Цимбалевич несколько раздраженно изрек:

— У нас не принято спрашивать паспорт. Может, он и Дегтярев, я не знаю.

— А где он сейчас? — больше для порядка, чем надеясь на точный ответ, спросил Прол.

— Не знаю. Вот честное слово, не знаю. Капитан резко повернулся и зашагал к выходу, бросив через плечо:

— Ладно, позже разберемся, а пока собирайся, поедешь с нами.

Абрашка принялся торопливо собирать вещички, в душе проклиная и Гвоздика, подсунувшего ему «горячие» цацки, и дотошного опера с его хитрыми ужимками и подходцами, и себя за то, что давным-давно не уехал в Израиль, на историческую родину.

* * *

Лямзин вошел в грязный и мрачный подъезд многоэтажки. В нос ударила застоявшаяся вонь мусоропровода с явственной примесью свежей мочи. Стены подъезда, уже порядком подзабывшие, что такое кисть маляра, несли на себе модерновую «культуру» тинэйджеров — повсюду красовались громкие названия заграничных рок-групп, разбавленные незамысловатым «я тебя люблю…» и «я тебя хочу…»; а между третьим и четвертым этажами бросалась в глаза едва ли не кровью сделанная надпись «здесь я потеряла невинность» и подпись: «Светка».

Антон криво ухмыльнулся и продолжил подъем по заплеванным ступеням лестницы.

Наконец он остановился у нужной двери, и рука его потянулась к дверному звонку. В квартире послышалась переливчатая трель, но никто не спешил впустить нежданного гостя.

Майор принялся повторять несложные манипуляции, однако все было без толку — никакого другого звука, кроме тарахтевшего звонка, за дверью не слышалось.

Уже собираясь уйти, Антон различил приглушенный щелчок отпираемого засова соседской квартиры. Повернувшись на шум, он обнаружил полноватую, дородную женщину, которой было на вид не больше пятидесяти лет.

— Здравствуйте, — вежливо приветствовал ее комитетчик.

— Здрасте, — робко ответила та, выгладывая в узкую щель, которой мешала увеличиться накинутая цепочка, — вы к кому?

Достав из кармана служебное удостоверение, Лямзин раскрыл его перед глазами женщины и веско добавил:

— Я из федеральной службы безопасности, мне хотелось бы поговорить с гражданином Жутиновым Ильей Константиновичем.

Оценив важность персоны по предъявленной корочке, соседка сбросила цепочку и распахнула перед Лямзиным дверь, приглашая его войти:

— Проходите, пожалуйста.

— Да нет, — отказался майор, — я не могу долго задерживаться. А что, Ильи Константиновича нет дома?

Изобразив скорбную мину, женщина тихо произнесла:

— Его здесь больше не будет. Он умер. Известие было настолько неожиданным, что

Лямзин не смог скрыть искреннего удивления и буквально выкрикнул:

— Как умер, когда?

Собеседница оперлась на дверной косяк и спокойно ответила:

— Как умирают старые люди? Вот так же скончался и Константиныч. Вчера ночью к нему приехала «Скорая» — я как раз не спала, читала книгу, — принялась объяснять она, — слышу, на лестнице шаги. Выглянула в глазок, а там кардиологическая бригада…

— У него что, было больное сердце, — перебил ее Антон, — частенько врачи наведывались? Женщина неуверенно пожала плечами.

— Да нет, что-то я не припомню, чтобы он жаловался на сердце. Вот ноги у него болели, а сердце нет.

Лямзин откровенно расстроился — слишком много вопросов он хотел задать старику, но, похоже, что все они так и останутся безответными.

— Скажите, — спросил он, — а в котором часу это случилось?

На лице собеседницы запечатлелась мимолетная тень задумчивости; помолчав несколько секунд, она протянула:

— Что-то около часа ночи, точно не припомню. Да вы можете позвонить его дочери, она наверняка все знает. Это Вера, дочь Жутинова, сообщила мне по телефону о несчастье.

— Не могли бы вы записать мне ее номер телефона? — попросил Лямзин.

— Отчего же, конечно, могу.

Женщина скрылась за дверью, но тут же появилась вновь, держа в руках обрывок тетрадного листа.

— Вот, — протянула она, — звоните.

— Огромное спасибо, — поблагодарил словоохотливую соседку майор и направился вниз по лестнице, услышав, как за спиной щелкнули запираемые замки.

Прежде чем спуститься в метро, Лямзин подошел к таксофону и набрал номер. К телефону долго никто не подходил, майор уже собрался повесить трубку, когда в динамике послышался осипший женский голос:

— Слушаю вас?

— Прошу прощения за беспокойство, — извинился Антон, — моя фамилия Лямзин, я из ФСБ. Не могли бы вы уделить мне несколько минут для личной беседы?

Какое-то время в трубке повисла напряженная пауза, но спустя несколько секунд женщина отозвалась:

— Если вы тот самый майор, с которым беседовал отец накануне смерти, то приезжайте. Нижнюю Масловку знаете?

— Конечно, — заверил ее Антон и старательно запомнил продиктованный адрес.

Поднявшись на площадь Савеловского вокзала, Антон зябко поежился — после тепла и относительного уюта станции метро ему показалось, что он попал в край вечной мерзлоты. Дождя не было, но промозглая сырость и порывистый ветер пробирали его до костей, заставляя втягивать неприкрытую голову в приподнятый воротник осенней куртки.

Хорошо, что идти пришлось недолго — нужный ему дом находился недалеко от вокзала. Поднявшись на второй этаж, майор надавил пластмассовую кнопку электрического звонка.

Дверь открылась почти сразу, и на пороге показалась маленькая фигурка женщины приблизительно одного с ним возраста. Под глазами женщины набухли огромные, синюшные мешки, а в черных как смоль волосах серебрилась ранняя седина. Если бы не навалившееся на нее горе, женщина могла бы выглядеть довольно привлекательно.

— Вы Лямзин? — спросила она больше для порядка, так как по ней было видно, что никого другого она и не ждала.

Майор утвердительно качнул головой и проследовал за хозяйкой в квартиру.

Жилище оказалось стандартной трехкомнатной квартирой, ничем не выделяющейся из огромного множества таких же совковых «хрущоб».

Дочь покойного старика провела визитера в гостиную и усадила на широкий диван, заняв место у прямоугольного полированного стола.

— Вы хотели о чем-то поговорить? — вежливо поинтересовалась она.

— Примите мои искренние…

Подняв правую ладонь, женщина прервала готовые сорваться с губ соболезнования и сказала:

— Не надо. Давайте сразу по делу.

Антон даже не знал, с чего начать. Он уже пожалел, что вторгся со своими вопросами к этой женщине. Но так или иначе — он уже был здесь, а значит, нужно было начинать разговор.

— Простите меня заранее, Вера, если я покажусь вам грубым и бестактным, — начал Лямзин, — но меня интересует несколько вопросов. Не знаю, говорил ли вам отец или нет о том, что он раскопал у себя на огороде?

Достав из кармана домашнего халатика смятый носовой платок, Вера смахнула набежавшую слезинку и отозвалась:

— Да, я в курсе всех дел. Отец мне рассказывал и про находку, и про вас… Но что конкретно вы хотели узнать?

Неожиданно для себя самого Антон спросил:

— Илья Константинович часто жаловался на сердце?

— Никогда, — шепотом ответила она, — единственная болезнь, которой он страдал, — это травматическое повреждение коленных суставов.

Смутная догадка пронзила мозг комитетчика, и он попросил:

— Вы позволите воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно, — ответила она и подвинула к гостю телефонный аппарат.

Лямзин набрал номер и, представившись, спросил:

— Будьте любезны, девушка, подскажите, кто прошедшей ночью выезжал на вызов к Жутинову Илье Константиновичу, на улицу Пришвина?

Получив исчерпывающий ответ, майор переспросил:

— Вы абсолютно уверены в этом?.. Хорошо, спасибо большое.

Вера смотрела на него ничего не выражающим взглядом, но что-то в поведении мужчины насторожило ее, и хозяйка спросила:

— Какие-то проблемы?

— Нет, абсолютно никаких, — несколько торопливо отозвался Антон и, поднявшись с дивана, направился к выходу, благодаря Веру.

Такая поспешность всерьез обеспокоила женщину, и она буквально впилась глазами в лицо собеседника:

— Вы должны мне сказать! Что произошло? Несколько секунд помолчав, Лямзин нехотя заговорил — его слова для нее были подобны грому среди ясного неба:

— Прошлой ночью никто не вызывал «Скорую помощь» к вашему отцу…

Вопреки ожиданиям, Вера довольно быстро успокоилась, услышав столь необычную новость, лишь тихо прошептала себе под нос:

— Я так и знала, что дело в этих бумагах.

Посчитав, что не следует больше задерживаться в этой квартире, Антон принялся обуваться, но короткая реплика заставила его обернуться на голос:

— Подождите, майор!

Женщина скрылась в дальней комнате, откуда донесся звук отодвигаемого шкафа. Вернулась она спустя пару минут, держа в руке скрученные в трубочку листы бумаги.

— Вот, — отсутствующим тоном произнесла она, — возьмите, может быть, пригодится — это копия с той рукописи, которую приносил вам отец.

Лямзин не верил в улыбнувшуюся ему удачу. Беглого взгляда хватило на то, чтобы определить — перед ним копия той самой злополучной рукописи.

Спрятав документ во внутренний карман пиджака, комитетчик искренне поблагодарил дочь покойного старика и вышел на лестничную клетку. А позади раздался приглушенный всхлип убитого горем человека.

Всю дорогу Антон ощущал неприятное жжение внутри, как будто тяготился еще не до конца осознанной виной перед своим недавним посетителем.

То, что Жутинов оказался вовсе не сумасшедшим, а вполне нормальным, абсолютно здравомыслящим стариком, теперь не нуждалось ни в каких доказательствах. И лучшее подтверждение тому — его внезапная смерть.

Выгони тогда Лямзин настойчивого заявителя, и ничего подобного бы не произошло. Но с другой стороны, на месте майора мог оказаться точно такой же служака, а значит, что Жутинов обрек себя на смерть лишь тем, что прикоснулся к тайне, которая может быть достоянием только сильных мира сего.

Сразу же многое прояснилось: и беспокойство начальника, и арест лейтенанта из лаборатории, и поведение Маши…

Маша! Антону показалось, что он с головой обрушился в кипяток; ведь и ей может угрожать опасность — она тоже видела заключение экспертизы. Да, но об этом вряд ли кто знает, кроме него, майора Лямзина, если, конечно, она сама с кем-нибудь не поделилась собственными страхами.

Но остается непонятным главное: что скрывается под всем этим делом? Какую важную государственную тайну так ревниво оберегают его коллеги, что готовы ради этого идти на любые жертвы?

На эти вопросы у Антона пока не было ответа. Все предстояло выяснить гораздо позже и ценой невероятных потерь…

Обуреваемый тяжелыми раздумьями, Лямзин добрался до своего дома, вошел в подъезд и поднялся на скрипучем лифте. Ключ привычно вошел в замочную скважину — раздался мягкий щелчок, — и мужчина нелепо застыл на пороге с широко разинутым ртом.

То, что он привык считать собственной холостяцкой берлогой, превратилось в миниатюрный филиал «Тадж Махала». На полу лежал настоящий персидский ковер; противоположная стена преобразилась в громадное зеркало с маленькими лампочками по бокам.

Вместо привычной кровати, тумбочки и платяного шкафа в комнате важно расположился импортный гарнитур из настоящего дуба. Угол с куском оторванных обоев загораживал громадный японский телевизор. В общем, комнату было невозможно узнать.

За его спиной послышались приглушенные шаги. Антон инстинктивно обернулся и наткнулся взглядом на смеющееся лицо подруги. Как ни в чем не бывало девушка произнесла, внутренне довольная произведенным эффектом:

— Ты же сам говорил, чтобы я перевезла к тебе свои вещи. Вот, — она обвела рукой новую обстановку, — я так и сделала. Правда, не все здесь поместится, но я решила взять только самое необходимое.

— А ггде-е… — слова застряли у него в горле.

— Твое старье? — Маша охотно пришла ему на помощь. — Уж прости, пришлось за ненадобностью выбросить.

Лямзин ощутил, как на него навалилась предательская тяжесть, и он уселся на толстый ворс ковра, поджав под себя ватные ноги.

Подавив рвущийся наружу смех, Маша приблизилась к нему и провела мягкой ладонью по коротко стриженным волосам.

— Пойдем есть, обед готов.

Антон встал и направился на кухню, где витал сладкий и аппетитный аромат приготовленных блюд.

Однако поесть ему не дали. Настойчивый телефонный звонок заставил его встрепенуться, и он в два прыжка подскочил к новенькому радиотелефону.

— Слушаю, Лямзин, — на одном дыхании выпалил майор.

— Здорово, Антон, — послышался в динамике деловитый бас полковника Кудряшова, — срочно подъезжай в управление. У нас ЧП. Машина за тобой уже вышла.

Комитетчик хотел что-то возразить, но трубка разразилась короткими гудками — полковник дал отбой.

Глава 5

Иваныч с трудом поднял тяжелые веки и уперся взглядом в девственно-белый потолок с яркой лампочкой без абажура. Шум в голове прошел, сменившись тупой, монотонной болью.

Над ним склонились двое незнакомцев в абсолютно одинаковых темно-коричневых костюмах из английской шерсти.

Какой-то момент Чижову казалось, что и лица у парней полностью одинаковы, но, всмотревшись получше, он различил существенную разницу.

Один был круглолиц и густобров, с реденькой шевелюрой русых волос — внешностью он напоминал циркового клоуна, только что смывшего с себя грим.

Второй, напротив, оказался скуластым сухопарым здоровяком с ввалившимися глазницами — этот больше походил на оживший скелет.

— Ну что, очухался? — подал голос Клоун; в прозвучавшем вопросе не чувствовалось ни злости, ни неприязни — только праздное любопытство.

— Вы кто такие? — в свою очередь поинтересовался Чижов.

На этот раз заговорил Скелет— слова вылетали из его горла с противным скрипом несмазанной телеги, и казалось, что прежде, чем достичь слуха, они усиливаются невидимым громкоговорителем:

— Мы, в отличие от тебя, законопослушные граждане, — пробасил он, — но я бы тебе советовал поменьше спрашивать и побольше отвечать на наши вопросы, чтобы не подорвать здоровьице.

Иваныч брезгливо поморщился и едва сдержал жгучее желание смачно харкнуть в эту самоуверенную рожу. Ему вдруг нестерпимо захотелось подняться на ноги, но руки и ноги оказались ватными, как если бы принадлежали совершенно постороннему человеку.

От круглолицего не укрылись жалкие потуги их пленника, и он, улыбаясь, проговорил:

— Если дашь слово, что будешь вести себя хорошо и не раздражать нас понапрасну, то мы тебя развяжем, правда, Леха? — Последний вопрос относился к долговязому детине, который в ответ лишь угрюмо кивнул.

Что такое дать слово неизвестным негодяям, Чижов откровенно не понимал, но на всякий случай согласно кивнул:

— Даю…

Оказалось, что похитителям вполне достаточно этой короткой реплики, да и не нужно им было никаких обещаний, потому что оба незнакомца были слишком уверены в собственных силах — вопрос же был задан просто так, для проформы.

Мускулистые руки легко подхватили связанного пленника и одним мощным, слаженным движением поставили Чижова на ноги.

Поняв, что какое-то время каскадер не сможет самостоятельно поддерживать равновесие, круглолицый сказал, обращаясь к приятелю:

— Тащи его в кресло, а то, не дай Бог, свалится и отобьет себе мозги, — Клоун опечалился, как будто в самом деле беспокоился о целостности Иваныча.

Тот, кого назвали Лехой, с видимым усилием донес онемевшее тело трюкача до мягкого уголка и с громким выдохом опустил его на матерчатую обивку кресла, при этом не преминув отметить:

— Тяжелый, зараза.

Ваня натянуто улыбнулся и в свою очередь произнес:

— Вы так весело между собой переговариваетесь, как будто я уже труп.

За спиной каскадера послышался негромкий щелчок, и в следующую секунду он увидел в руках Скелета блестящие никелем наручники.

— Слышь, Рома, — обратился долговязый к своему напарнику, — он еще и шутит.

Только сейчас Чижов смог как следует осмотреться по сторонам. Квартира, в которую его доставили, не испросив на то персонального согласия похищенного, оказалась обычной двухкомнатной «хрущевкой».

Естественно, что экскурсию Иванычу никто не предложил, но с подобной планировкой он был хорошо знаком, так как неоднократно бывал в точно таком же жилище у одного из своих приятелей.

Тесноватая гостиная была обставлена с примитивной, мещанской роскошью: мягкая мебель, обязательная «стенка» из полированных древесно-стружечных плит, сервант, набитый крупнокалиберным хрусталем, — все, как и у многих советских граждан.

Но что-то во всем этом было не так, отовсюду сквозило фальшивой вульгарщиной. Присмотревшись повнимательнее, Иваныч понял, что квартира долго стояла необитаемой, о чем красноречиво свидетельствовал толстый слой многодневной пыли на всех гладких поверхностях.

— Ребята, кто вы такие, — не удержался от вопроса Чижов, — и что вам от меня нужно?

Пристально посмотрев в глаза каскадеру, Клоун по имени Рома (если верить долговязому Скелету) уселся напротив Ивана и медленно заговорил:

— В принципе мы не имеем к тебе никаких претензий. Нас интересует только одна ничтожная вещица, которая когда-то принадлежала вашей семье.

— Ну так спрашивай, — не выдержал Иваныч, — может, я и вспомню.

Круглолицый нервно пожевал губами, как будто пробуя на вкус предстоящий вопрос, а затем отчетливо проговорил:

— Картина…

Громкий хохот не дал ему продолжить — Ваня смеялся искренне весело, не в силах совладать с навалившимся на него приступом хохота.

— Что ты услышал смешного? — не понял Рома.

Наконец Иваныч взял себя в руки и, утирая с глаз подкатившие слезинки, медленно процедил:

— Значит, из-за этих картин вы собирались меня пришить? Вы что — конченые дебилы или начинающие идиоты? — Он не скрывал злой иронии. — Если какой-то дурак вас навел на меня, как на хранителя бесценных сокровищ средневекового творчества, то вы будете здорово огорчены…

Скуластый Леха недоуменно посмотрел на товарища и тихо спросил:

— Может, ты его слишком сильно саданул по башке, что у него чердак сдуло? О чем он говорит, я ничего не могу понять?..

— Подожди, — оборвал его Рома и обратился к Иванычу: — что ты имеешь в виду?

Чижов снисходительно улыбнулся, а затем сказал:

— Вся отцовская коллекция не стоит и комплекта резины для новеньких «Жигулей» — она хранится на чердаке того дома, откуда вы меня свистнули. Можете поехать и посмотреть, — договорив, Иваныч с облегчением откинулся на мягкую спинку, ощущая, как миллионы колючих иголок отступают, а на смену им возвращается былая сила и уверенность в собственном теле.

Но на этот раз пришла пора посмеяться похитителям; мило улыбнувшись в ответ, Клоун заговорил:

— Всю упомянутую тобой коллекцию мы внимательно просмотрели, но там нет того, что нас интересует.

— Что же такое особенное вас интересует? — передразнил интонацию собеседника Ваня.

Круглолицый неторопливо достал из кармана пачку сигарет и, никому не предложив, закурил. Только после этого принялся сдержанно объяснять:

— Мы хотим получить картину с изображением старой церквушки и молодого, зеленеющего дуба, которую подарил твоему деду некий Серебрянский в одна тысяча девятьсот семнадцатом году. На чердаке ее не оказалось.

— Значит, этой картины нет в природе, — нетерпеливо выпалил Чижов и попытался встать на ноги, как будто собирался покинуть приятную, но исключительно надоевшую компашку.

Долговязый проворно подскочил к Иванычу и профессиональным, хорошо натренированным движением саданул его под дых, при этом сохраняя на лице полное безразличие к происходящему.

По роду своей деятельности Ивану не один раз приходилось получать подобные удары, но последний был верхом рукопашного искусства.

Перед его осоловевшим взором побежали розовые круги, а сбившееся дыхание, казалось, навсегда покинуло Ивана — на глаза навернулись непроизвольные слезы.

Наконец, придя в себя, Чижов грубовато протянул, обращаясь к обидчику:

— Если ты, сучье вымя, меня еще раз так больно долбанешь, я спляшу «Камаринскую» на твоей плоской харе, понял, гандон?

Еще недавно воцарившееся перемирие было жестоким образом растоптано и полетело в тартарары.

Не сговариваясь, парни с остервенением набросились на разговорившегося каскадера.

Круглолицый метко пнул его в голень и тут же добавил коротким хуком справа в челюсть — в голове Иваныча опять что-то нехорошо зазвенело, но зализывать раны было еще слишком рано.

Скелет, в свою очередь, повторил прекрасно наработанный удар в солнечное сплетение, усугубив его мощным тычком в ухо.

Голова Чижова резко качнулась в сторону, как у китайского болванчика, а затем безвольно опустилась на тяжело вздымающуюся грудь. И вновь на смену реальности пришла мутноватая прострация — Иваныч не смог устоять на ногах и рухнул на пол, ощущая явственные рвотные позывы.

Изо рта и уха поверженного трюкача потекли два тоненьких ручейка темно-бурой крови, образуя на потертом паласе липкую рубиновую лужицу.

— Ну как, — Клоун навис над Чижовым, храня на губах легкую улыбочку высокомерного превосходства, — понабрался ума-разума?

— Спасибо, маэстро, — процедил Иваныч, выплевывая под ноги победителям темно-коричневый сгусток, в котором угадывались очертания выбитого зуба, — мне ваших уроков хватит на всю оставшуюся жизнь.

— То-то, — удовлетворенно подметил круглолицый и собрался вернуться на прежнее место.

Собрав в кулак всю свою волю, каскадер подтянул к животу коленки и в следующую секунду выбросил вверх обе ступни.

Удар пришелся «добродушному» Роме как раз пониже живота. В ту же секунду с его лицом стало твориться нечто совершенно невразумительное: сперва оно недоуменно побледнело, затем начало наливаться пунцовой краской; когда же щеки незадачливого похитителя стали похожи на перезревший помидор, из горла круглолицего вырвался протяжный стон, и он рухнул рядом со своей недавней жертвой, теряя сознание и запоздало прикрывая ладонями потревоженное достоинство.

Долговязый Скелет несколько секунд не мог понять, что же на самом деле происходит. Когда к нему вернулось ощущение реальности и он инстинктивно рванулся в сторону каскадера — было уже слишком поздно… Чижов успел обрести вертикальное положение и вооружиться массивной хрустальной вазой для цветов.

С первого же удара добротный чешский хрусталь даже не треснул, а лишь издал мелодичный, глуховатый стон. Хотя вполне возможно, что источником шума была голова Лехи, на которую обрушилась хрустальная емкость с незамысловатыми узорами.

Леха в эту секунду был похож на оглушенного быка — широко расставив ноги, он замотал головой, как будто пытался отогнать от себя кошмарное наваждение. Он бы не задумываясь ринулся в атаку, если бы не повторный удар, от которого Леха явно потерял ориентацию в пространстве.

Саданув еще два раза по широкому лбу своего на редкость стойкого противника, Иваныч отбросил в сторону импровизированное оружие и в высоком прыжке достал долговязого ногой в челюсть.

К своему несчастью, Скелет стоял спиной к широкому окну, и настигший удар поставил точку в его судьбе. Со стороны все выглядело так, будто долговязого обмотали веревкой, противоположный конец которой был крепко-накрепко приторочен к бамперу самосвала, а в момент затрещины водитель грузовика резко сорвал машину с места.

Чижову показалось, что он наблюдает за последовавшей сценой в рапиде: вот долговязая фигура начала стремительное движение назад, натолкнулась на слабое препятствие в виде оконного стекла и, с громким треском проломив деревянную раму, растворилась в образовавшемся проеме.

Иваныч на всю жизнь запомнил эти сумасшедшие глаза и безвольно отвисшую челюсть, обнажившую два ряда пожелтевших от никотина зубов.

К звонкому грохоту рассыпающегося по влажному асфальту стекла примешался глухой, чавкающий хлопок упавшего на тротуар тела.

Выглянув в промозглую сырость, Чижов явственно различил распластавшийся под окнами труп, у головы которого растекалась теплая, парящая лужица.

— И всего-то третий этаж, — притворно удивился каскадер и, пожав плечами, закончил: — Но, как говорил один мой знакомый с ярко выраженным дефектом дикции: «Тыюк выпаэнен!»

Тем временем начал приходить в себя круглолицый Рома, и Иваныч уделил ему самое пристальное внимание. Медленно приблизившись к лежащему на спине мужчине, он пошире раздвинул его безвольные ноги и с видимым наслаждением пнул Клоуна в пах, словно школьник консервную банку.

Судорожная конвульсия пробежала по телу Ромы, и «добряк» вновь сжался маленьким комочком, шумно выпустив из себя воздух.

— Отдыхай, приятель, — оскалился Чижов и принялся методично обшаривать его карманы.

В наплечной кобуре Иваныч обнаружил пистолет импортного производства с привинченным к стволу глушителем и запасной обоймой в специально оборудованном кармашке. Бумажник Ромы хранил в себе несколько мелких купюр в американской валюте, триста тысяч рублей и удостоверение сотрудника милиции, выписанное на имя некоего Сапунова Романа Петровича.

Переложив все найденное в задний карман собственных брюк и засунув за пояс пистолет, Чижов быстро покинул негостеприимную квартирку. Он реально опасался скорого визита местных сыщиков из райотдела милиции, в который наверняка позвонили наблюдательные соседи, сообщив о неизвестном «парашютисте», вольготно развалившемся на мокрой мостовой.

Выйдя на улицу, Чижов бегло осмотрелся по сторонам — воспаленное воображение рисовало самые удручающие картины. Казалось, что за ним наблюдают множество невидимых филеров и в любую минуту может раздаться за спиной угрожающее: «Пройдемте, гражданин!»

Но на самом деле редким прохожим было откровенно наплевать на такого же, как и они, замученного извечной суетой и наскучившей бытовухой человека.

Окна квартиры, которую только что покинул Иваныч, находились с противоположной стороны дома, поэтому во дворе еще не возникло нездорового ажиотажа, связанного с остывающим телом Скелета.

Пользуясь тем, что на него никто не обращает внимания, Чижов торопливо зашагал прочь. Ему решительно было все равно, куда идти, лишь бы подальше от этого проклятого места.

Выйдя со двора, каскадер наконец осмотрелся по сторонам и понял, что находится в районе метро «Октябрьское поле». И тут его взгляд уперся в противоположную обочину проезжей части — приткнувшись радиаторной решеткой к ржавому, наверняка забытому хозяевами «Запорожцу», стояла его собственная «шестерка».

Подойдя поближе к машине, Ваня убедился, что она не заперта. То, что в замке зажигания не оказалось ключей, было сущей безделицей — завести собственного «зверя» он мог и ногтем, ну, в крайнем случае отверткой.

Документы привычно покоились в заднем кармане брюк, и Чижов уверенно взгромоздился на водительское сиденье.

Повозившись несколько секунд с замком, Иваныч включил зажигание, удовлетворенно отметив, что похитители побеспокоились о заправке: бак машины был полон.

Двигатель привычно взревел, демонстрируя полную готовность подчиниться воле хозяина, и машина плавно тронулась с места.

Куда ехать, он уже решил. Обратно на дачу нельзя — там наверняка его могут ждать, к жене тоже; и не потому, что они поссорились, а все по той же причине — там могли быть приятели недавних собеседников Ивана — Лехи и Ромы. Чижов направился в противоположный конец города, в Измайлово, где жил его близкий приятель.

До Ленинградского шоссе Иваныч добрался безо всяких происшествий. Развернувшись, он удачно проскочил на мигающий зеленый свет и устремился к Кольцевой, посчитав, что это самый близкий путь в это время суток.

Позади остались метро «Войковская» и «Водный стадион», слева промелькнула финская заправка «Аджип» — впереди показался гаишный пикет.

Сбавив скорость, Чижов влился в густой поток рвущихся за город автомобилей. И тут случилось невероятное: впереди раздался глухой хлопок, и машина ощутимо накренилась на бок — пробитое колесо зашелестело жеваной покрышкой по мокрому асфальту. Ничего другого не оставалось, как включить аварийку и прижаться к обочине.

Иваныч в сердцах сплюнул под ноги и вылез наружу. В другой ситуации его бы нисколько не огорчило столь малозначительное происшествие, но сейчас все нервы каскадеры были натянуты как струна. Вдобавок ко всему, к светло-желтым «Жигулям» приближался тучный инспектор с лейтенантскими погонами на широких плечах.

Делая вид, что не замечает гаишника, Чижов обошел тачку и открыл багажник, намереваясь вытащить запаску.

Здесь его ждало новое потрясение, и Ваня едва сдержался, чтобы не закричать от неожиданности — свернувшись калачиком, в багажнике лежал остывший труп того, первого нападающего, которого каскадер приголубил массивной пепельницей в своем доме. Короткие волосы трупа слиплись от свернувшейся крови, и сам он лежал точно в такой же бурой лужице.

А шаги тучного лейтенанта неумолимо приближались; казалось, еще секунда — и тот заметит необычное содержимое багажного отделения.

С почти искренней досадой Чижов резко захлопнул крышку и громко выматерился:

— Сука! Блядь, ну вечно так…

— Что случилось? — добродушно спросил инспектор, по-своему истолковав несдержанность Чижова.

Стараясь унять предательскую дрожь, Иваныч медленно обернулся к гаишнику и с нескрываемым раздражением в голосе произнес:

— Да вот, колесо проколол, а запаску оставил в гараже.

— Бывает, — по-свойски заключил лейтенант и хотел по привычке спросить документы.

Каскадер легко догадался о намерениях собеседника и решил идти в наступление привычным, давно проверенным способом:

— Слушай, командир, — рука говорящего демонстративно опустилась в задний карман брюк и в следующую секунду извлекла оттуда старенький портмоне, — может, присмотришь за тачкой, а я быстро.

В довесок к собственным словам, Иваныч наугад извлек из бумажника купюру и протянул ее гаишнику.

Профессиональным взглядом оценив достоинство банкноты, милиционер перевел взгляд на небогато одетого частника, затем мимолетным взором скользнул по ржавому железу потрепанной колымаги и спросил:

— Не много предлагаешь?

Только сейчас Чижов увидел, что держит в ладони стотысячную бумажку.

— Да, многовато, — сконфузился он, — перепутал. Так за «полтинник» присмотришь?

Лейтенант демонстративно отвернулся от Чижова и снисходительно произнес:

— Оставляй, никто ее тут не тронет, а деньги спрячь — они тебе самому пригодятся. — Инспектор медленно развернулся и зашагал прочь, направляясь к стеклянной будке поста.

Чижов мысленно перекрестился и поднял руку, привлекая внимание желающих подзаработать частников.

Спустя несколько минут он уже ехал на новенькой «Таврии», владелец которой оказался на редкость сговорчивым и словоохотливым попутчиком. Но Иваныч почти не разбирал слов, лишь изредка кивая головой, как будто внимательно слушал болтливого водилу.

На самом деле его заботили и волновали совершенно другие проблемы, от которых голова шла кругом, а к горлу подступила мерзкая сухость. Одной из таких проблем была оставленная у пикета машина, которую ему вряд ли суждено было вернуть назад.

* * *

Гвоздик мирно спал в грязной комнате старенькой коммуналки, блаженно разметавшись на смятой постели. Ему снились теплые, шелестящие волны моря, которого он, к слову сказать, никогда в жизни не видел; чудились длинноногие красотки, трепетно ласкающие его усталое тело, мерещились батареи первосортного вина, выставленного на огромном столе в окружении первостатейной закуски.

Сквозь дремотное сознание его слуха коснулась непонятная возня за дверью, а громкий треск напрочь лишил вора сна.

Юра даже не успел толком ничего понять, как перед его заспанными глазами возникли несколько дюжих фигур в бронежилетах и с автоматами наперевес.

— Не двигаться, милиция! — приказал властный голос, и для пущей убедительности его обладатель саданул парня прикладом по голове.

К слову сказать, Гвоздик и не пытался двигаться — настолько его парализовал неожиданный визит.

Получив глухой удар по лбу, вор откинулся на мягких подушках, ощущая липкую жидкость, скатывающуюся по впалой щеке. На губах появился соленый привкус крови, в голове зашумело. Он понял, что шутить с ним никто не собирается.

— Слышь, начальник, — обратился вор к своему обидчику, — у вас, что, так принято — звездюлями здороваться? И что это ты понагнал своих волчар, как будто решил залакшать беспредельного мокрушника?

— Заткнись! — рявкнул все тот же автоматчик и сопроводил свой приказ увесистым пинком в грудь.

Пытавшийся приподняться вор отлетел к стене и надсадно закашлялся.

Пока он справлялся с подкатившим приступом, опера профессионально упаковали его запястья в металлические браслеты.

— Ну ты даешь, начальник, — сквозь зубы процедил Гвоздик, — пинаешь меня, как Марадона мячик…

— Что-то наш клиент разговорился, — как бы про себя протянул старший группы захвата и выразительно посмотрел на подчиненных, — надо бы его угомонить.

Двое крепких парней, закинув за спины автоматы, проворно подхватили задержанного и рывком поставили на ноги.

Не успел парень как следует обрести равновесие, а здоровенный кулак, подобно многотонному молоту, обрушился на его ребра. Адская боль острым клином вонзилась в затуманенное сознание и вырвалась наружу диким криком.

Но Гвоздик сдержал в себе этот отчаянный порыв, боясь показать ментам свои муки. Он лишь приглушенно стонал, пытаясь изобразить на лице высокомерную улыбочку превосходства.

А автоматчики продолжали стараться изо всех сил, желая продемонстрировать начальству похвальное рвение. Удары сыпались с монотонной и размеренной точностью, как будто громилы были запрограммированы на медленное, но неумолимое уничтожение жертвы.

Вор терпеливо сносил побои, в душе истово желая лишь одного — чтобы сознание скорее покинуло его и он смог бы погрузиться в спасительное беспамятство. Юра уже давно бы рухнул под ноги своим мучителям, если бы они не удерживали его.

— Хватит, — неожиданно прервал расстаравшихся подчиненных старший и только сейчас представился: — Моя фамилия Прол, я капитан с Петровки.

— Не могу сказать, что я очень рад знакомству, — переведя дух, процедил Гвоздик, злобно сверкнув глазами в сторону капитана.

Усевшись на край неприбранной постели, Прол с полнейшим равнодушием произнес:

— Мне на все твои радости откровенно насрать. Лучше давай поговорим о деле.

— С каких это пор у честного жулика могут быть терки с голимым мусорилой? — нарочито грубо заявил вор.

Пристально посмотрев в лицо задержанному, опер расстегнул застежки бронежилета и произнес:

— Хочу предложить тебе достойный вариант: ты нам выдаешь цепочку, а я оформляю явку с повинной, то есть чистосердечное признание. Получишь свой трешник, и свободен, как ветер в поле.

Облизав окровавленные губы, Гвоздик саркастически улыбнулся:

— Чистосердечное признание смягчает вину и увеличивает срок. С пидором и прокурором будешь по душам базарить, а мне в уши дуть не надо — я не первоход и не ссученный фуфлыжник. Хочешь шманать — вперед; найдешь чего — пойду на этап, к хозяину; а по-другому никак, уж не взыщи, начальник.

Выслушав это дерзкое заявление, капитан вполголоса бросил подручным:

— Что ж, приглашайте понятых…

— Момент, гражданин начальничек, — прервал его вор, — хотелось бы заглянуть в прейскурант: где ордер на арест и постановление о проведении обыска?

Нисколько не удивившись «учености» подопечного, Прол вытащил из внутреннего кармана пиджака необходимые бумаги и помахал ими перед носом задержанного.

— Доволен? — спросил опер, нахмурив брови.

— Ищите, — вяло отозвался вор и опустился на скрипнувшую кровать.

Один из милиционеров распахнул дверь и пригласил войти в комнату средних лет супружескую пару — соседей Гвоздика по коммуналке.

Обыск начался. Но искать особо было негде — всей обстановки-то было лишь старая панцирная кровать и древний деревянный шкаф, служивший по совместительству и гардеробом, и сервантом, и Бог его знает чем еще.

Минут тридцать сыщики добросовестно переворачивали все вверх дном, но так ничего и не нашли, кроме мелких денег, которые торчали из кармана брошенных на колченогий стул брюк.

Основную часть полученной у Абрашки суммы Юра надежно спрятал на соседском балконе, воспользовавшись отсутствием соседей. Естественно, что вторгаться на территорию жилища законопослушных граждан опера не имели права. Да и не думали они, если сказать по совести, там искать.

В конце концов супруги-понятые подписали бланк протокола, даже не удосужившись его прочитать, и мирно отправились восвояси. А Гвоздик, получив на пару минут свободу, принялся неторопливо собираться.

Вдруг капитан повелительным жестом приказал всем покинуть тесную комнатушку и оставить его один на один с задержанным.

Гвоздик сделал вид, что ничего не замечает, а Прол доверительно склонился к нему и зашептал:

— Послушай, Дегтярев, мне очень нужна эта цепочка, понимаешь, очень! — Увидев, что парень собирается его перебить, капитан нетерпеливо прервал того: — Подожди, дай закончить. Я ведь не предлагаю тебе стучать на товарищей или еще чего-нибудь в этом духе — просто отдай мне цепь.

На лице вора промелькнула тень замешательства. Действительно, опер не предлагал ему унизительной роли «кумовского ушатого», но въевшееся в подкорку осознание того, что «все менты — враги и сволочи», мешало Дегтяреву мыслить отвлеченно. Ему казалось, что за всем этим скрывается какой-то подвох.

Когда же сыщик продолжил, Юра лишь крепче уверовал в то, что дело явно не такое уж и простое.

— Ты пойми, — продолжал увещевать Прол, — мне не нужна твоя свобода, я даже плюну на нераскрытую кражу, тем более что безделушки мы вернем хозяевам, и все будут довольны. Отдай мне цепь, и я тебя сейчас же отпущу, не будет ни протокола, ни допросов, ни суда, ни в конце концов очередной отсидки — слово офицера.

— Поверила фраеру девка — только вот куда девалась целка? — зло оскалился Гвоздик. — Клиент спекся, начальник, поехали в твою контору — базара не будет.

У капитана было такое выражение лица, как будто он натолкнулся на невидимую преграду. Наконец к нему вернулось привычное самообладание, и опер слегка подтолкнул парня в спину, недовольно пробурчав:

—Пошли, коль так сильно не терпится оказаться на казенных харчах. Только зря ты мне не веришь… Но дело твое, — в голосе капитана сквозила неприкрытая досада, — один хрен, мы из тебя все равно выбьем признание.

— Это как получится, капитан, — шепотом протянул вор и вышел в коридор к поджидавшим их оперативникам.

* * *

Лямзин несколько минут стоял у подъезда, ожидая обещанную машину. Наконец рядом с ним остановилась черная «Волга»; распахнулась задняя дверца, и к Антону подошел незнакомый сотрудник в черном плаще, застегнутом на все пуговицы.

— Майор Лямзин? — спросил он.

Вместо ответа старший опер прошел к машине и уселся на переднее сиденье, рядом с водителем.

Антон еще раз поразился тому, что ни шофер, ни сопровождающий офицер были ему совершенно не знакомы. Но в их службе случалось всякое, поэтому Антон привычно расслабился в кресле, стараясь не задумываться о пустяках.

«Волга» резко сорвалась с места, подмяв под себя липкую осеннюю грязь.

Несколько минут они ехали в абсолютном молчании. Наконец Лямзин не выдержал и обернулся к сидящему сзади человеку:

— Ты что, новенький, как-то я тебя раньше не видел?

— Да, — улыбнулся тот, — меня зовут Степа, я только что после «вышки».

Теперь майор все понял, это как раз было в духе шефа — прислать за ним незнакомого новичка.

— Какой факультет заканчивал? — просто так, чтобы поддержать беседу, спросил Антон.

Парень на несколько секунд замялся, как будто был озабочен собственными думами, но тут же встрепенулся и произнес:

— Четвертый.

Для майора это было откровенной новостью, что в их отдел взяли выпускника четвертого факультета. Дело в том, что «четвертый» готовил аналитиков, математиков, технарей, но никак не чистой воды оперативников.

— А языки какие учил? — продолжал засыпать попутчика вопросами Лямзин.

Лицо собеседника приобрело откровенно растерянное выражение. Казалось, что он лихорадочно ищет ответ на поставленный вопрос, боясь попасть впросак.

Неожиданно ему на помощь пришел водитель; вполоборота повернув голову к майору, он напомнил:

— Шеф говорил, чтобы мы сначала заехали за документами в морг шестнадцатой больницы. Вы не в курсе, к кому там нужно обратиться?

Антон безразлично пожал плечами и честно признался:

— Нет, не знаю. Мне таких заданий выполнять еще не приходилось.

Говоря все это, Лямзин вытащил из кармана пачку сигарет вместе с коробком спичек, но машину основательно тряхнуло на колдобине и коробок закатился под ноги. Антон резко наклонился вперед, стремясь подхватить спички еще до того, как они размокнут в налипшей к резиновому коврику грязи.

В эту секунду глаза майора скользнули по зеркальной поверхности бардачка, и он едва не лишился дара речи — сидящий сзади попутчик пытался накинуть ему на шею проволочную удавку, но промахнулся из-за чистой случайности.

Не задумываясь ни на секунду, Лямзин с разворота саданул водителю в ухо левой рукой, а правая тут же скользнула под полу куртки.

Удар получился слабым и скомканным, но шофер на какой-то миг потерял ориентацию в пространстве и на полном ходу влетел в высокий бордюр. Машина лишь на несколько секунд потеряла управление, продолжая двигаться дальше, но и этого хватило, чтобы мужчина, сидящий сзади, растерялся.

Правая рука Антона привычно обхватила ребристую рукоятку пистолета Макарова и продолжила свое механическое движение к неожиданному противнику.

Лямзину казалось, что он больше не управляет собственными движениями — все происходило помимо его воли и основывалось на природном инстинкте самосохранения, умноженном профессиональными навыками.

В тесном салоне автомобиля прозвучал оглушительный звук выстрела, и у двоих — Антона и водителя — заложило уши.

Третьему уже ничего заложить не могло: маленькая тупорылая пуля пробила его височную кость и огненной болью впилась в закипающий, разбрызгиваемый кровью мозг.

Голова мнимого выпускника четвертого факультета запрокинулась назад и стукнулась о мягкую спинку кресла — к обшивке потолка и велюровым чехлам автомобиля прилипли багрово-серые сопли того, что какое-то мгновение назад считалось человеческим мозгом.

Антон еще пытался осмыслить увиденное, а рука его автоматически развернулась к водителю, торопливо пытающемуся выхватить из-за пазухи оружие.

Указательный палец Антона плавно нажал на спуск, и тело нерасторопного соседа безвольно обмякло, оплывая в кресле.

Выглядывающая из-под серого пиджака девственно-белая рубашка стала медленно окрашиваться в рубиново-алый цвет немногим пониже правой ключицы. Из горла раненого хлынул обильный поток крови.

Пальцы мужчины в последний раз стиснули проволочную оплетку руля и медленно опустились на колени — их свело нервной судорогой.

Только сейчас Лямзин обратил внимание, что у обычного водилы руки сплошь покрыты грубыми, пожелтевшими мозолями, а у этого субъекта они были гладенькими и белыми, как будто он никогда в своей короткой жизни не поднимал ничего тяжелее вилки и ложки.

Пока в салоне звучали выстрелы, «Волга», никем, по сути дела, не управляемая, со всего маху врезалась в придорожный столб, огласив округу звоном разбитого стекла и громко завизжав пронзительным клаксоном, на который свалилось бездыханное тело «шофера».

От удара Антона швырнуло вперед, и он, лишь успев зажмурить глаза, пробил головой прочный лобовой триплекс — в ту же секунду майор потерял сознание, выпустив из рук теплую сталь табельного оружия…

Глава 6

Чижов остановил «извозчика» за несколько кварталов от нужного дома, щедро расплатился с владельцем новенькой «Таврии» и нырнул в одну из многочисленных подворотен.

Добравшись до кирпичной четырехэтажки на одной из Парковых улиц, Иваныч прошмыгнул в темный подъезд и замер перед дверью третьего этажа.

На звонок долго никто не открывал, но Ваня продолжал с маниакальным упорством насиловать несчастную кнопку. Наконец из квартиры послышался заспанный басок:

— Кто там?

— Паша, открой — это Иваныч, — на одном дыхании выпалил каскадер, желая как можно скорее укрыться в безопасном месте.

Щелкнули отпираемые запоры, и в дверном проеме показалась высокая фигура широкоплечего здоровяка.

Паша стоял в одних трусах, через резинку которых свешивался огромный живот, и недоуменно пялился на столь раннего визитера.

Его выразительная внешность, лицо с массивным двойным подбородком, мясистым носом и оттопыренными ушами являла собой резкий контраст в сравнении с худощавым обликом каскадера.

В этом тридцатипятилетнем тучном мужчине чувствовалась суровая надежность и обстоятельность во всем — от размеренных жестов до красноречивой мимики.

— Ваня, — искренне удивился хозяин квартиры, отодвигаясь в сторону и давая возможность Чижову пройти, — что случилось? У тебя такой вид, как будто за тобой черти гонятся.

— Где-то это так, — вяло отозвался каскадер и не преминул пошутить по поводу комплекции приятеля: — А ты все добреешь. В твоем возрасте люди начинают расти вниз, а ты вширь.

Паша лениво отмахнулся и слегка пригладил растрепанную буйную шевелюру:

— Какой там. Это, — он демонстративно похлопал себя по толстому брюху, откровенно куражась, — остатки былой роскоши. Жена совсем замордовала: сделай то, не делай этого, а чтобы нормально покормить любимого супруга — это никак.

Иваныч натянуто улыбнулся и без приглашения проследовал на кухню. Здоровяк покорно плелся позади гостя, шлепая по паркету босыми ногами.

— Кофе будешь? — Паша выжидательно уставился на товарища.

Устало проведя ладонями по осунувшемуся лицу, Чижов отрицательно качнул головой и в свою очередь спросил:

— Может, у тебя есть что-нибудь покрепче? На лице хозяина отразилось искреннее недоумение, и он неторопливо протянул:

— Вроде бы рановато для серьезных напитков. Но сейчас посмотрю.

В холодильнике нашлась початая бутылка водки и нехитрая закусь, состоящая из овощного салата и докторской колбасы.

Выставив все это перед гостем, Паша, отказавшись от предложенной дозы, вяло поинтересовался:

— Так что у тебя произошло?

Осушив стопарик до дна, Иваныч принялся обстоятельно посвящать друга в события последних суток, воздерживаясь, правда, от ненужных подробностей.

Когда Чижов закончил, Паша придвинул к себе запотевшую бутылочку и нацедил граммов сто в толстодонную рюмаху.

Ни слова не сказав, он проглотил обжигающий напиток, при этом даже не поморщившись.

— Ну так что будем делать? — задал вечный, как мир, вопрос хозяин квартиры.

— А черт его знает, — честно отозвался Иваныч, — не знаю. Идти в ментовку равносильно самоубийству, — начал вслух размышлять каскадер. — К газете какой-нибудь обратиться — выжмут из меня сенсацию и тут же забудут, кто такой Чижов.

Здоровяк многозначительно откашлялся и предложил свой вариант:

— Может, тебе в бега податься? У меня есть местечко, где бы ты мог какое-то время отсидеться…

— А что дальше, — перебил товарища Ваня, — куда потом, да и где я возьму деньги на жизнь?

Паша порывисто встал и принялся прохаживаться по тесноватой кухоньке.

— Ну, с деньгами я бы мог тебе помочь, — пробурчал он себе под нос, — у меня сейчас дела пошли на лад. Мы заключили несколько выгодных сделок…

Паша внезапно прервался, поймав себя на том, что плавно съезжает на другую тему. Ему вдруг стало неловко перед сидящим за столом товарищем, и он отвел глаза в сторону, как будто был повинен во всех злоключениях приятеля.

Вдруг лицо толстяка озарила довольная усмешка, и он, оживленно хлопнув Иваныча по плечу, торопливо выпалил:

— Есть один человек, который мог бы тебе помочь — если не делом, то советом уж точно.

— Я его знаю? — вяло поинтересовался Чижов, но ответа не получил.

Паша исчез в спальне, однако тут же вернулся, держа в громадных ладонях электронную записную книжку. Проделав нехитрую манипуляцию с пиликающими клавишами, здоровяк нашел номер нужного человека и подвинул к себе телефонный аппарат.

На звонок ответили почти сразу, но вместо ожидаемого мужского голоса динамик отозвался чарующим женским воркованием:

— Алло, кто говорит?

Паша на мгновение растерялся, не зная что сказать, наконец произнес:

— Простите, я случайно номером не ошибся?.. — Он еще хотел что-то сказать, но звонкий девичий смех не дал ему продолжить…

* * *

Лямзин пришел в себя от противного резкого запаха, ударившего в нос нестерпимым зловонием. Открыв глаза, майор обнаружил, что лежит на матерчатых носилках внутри фургона «Скорой помощи».

Над ним склонилась пожилая мадам в белом халате, с надвинутыми на переносицу очками, в которых маленькие карие зрачки увеличивались до огромных размеров. Пальцы врача сжимали смоченную в нашатырном спирте ватку, которой она помахивала перед лицом потерпевшего.

Антон брезгливо поморщился и легким жестом отодвинул от себя руку женщины. Приподнявшись на локтях, он спросил о том, что его больше всего заботило в эту секунду:

— Где мой пистолет?

— Не волнуйтесь, — убаюкивающим голосом пропела пожилая мадам, — ваша жизнь вне опасности…

— Да какая к черту жизнь, — вспылил Лямзин, посчитав, что его держат за идиота, — я вас спрашиваю: где мое табельное оружие?

Изобразив на лице насквозь фальшивое недоумение, врач переспросила:

— Какое оружие, я ничего не видела.

Поняв, что ему не добиться толку от флегматичной медички, майор решительно встал с носилок и шагнул к боковой двери микроавтобуса.

Но едва Антон прикоснулся к металлической ручке, как дверца порывисто распахнулась и перед старшим опером возникла массивная фигура бородатого детины — в правой руке незнакомец сжимал его, Лямзина, ствол.

— Не двигайся, бандюга, — властно приказал бородатый, — иначе я тебя из твоего же шпалера приголублю! Стрелять меня в армии научили.

Майор вымученно улыбнулся, засунул руку во внутренний карман пиджака и извлек оттуда служебное удостоверение. Перед тем как предъявить документ верзиле, комитетчик произнес, придав голосу откровенно насмешливые интонации:

— А читать тебя в армии учили?.. — Прежде чем бородач нашелся что возразить, Антон напористо договорил: — Федеральная служба безопасности, майор Лямзин.

На какое-то время человек с пистолетом растерялся, не веря собственным глазам и ушам. Когда же до бородатого дошел смысл сказанного, с ним произошла разительная перемена — глазки быстро забегали из стороны в сторону, ни на чем подолгу не задерживаясь, а весь воинственный дух как ветром сдуло. Так ведет себя человек, оказавшийся в абсолютно голом виде посредине многолюдной площади.

Рука, еще секунду назад отважно сжимавшая ребристую рукоятку «пээма», заметно расслабилась и едва не выпустила оружие из побелевших пальцев.

— Извините, товарищ майор, — проблеял смущенный парень, — но мы думали, что вы… что они… — Он напрочь забыл, что хотел сказать.

Не обращая внимания на вмиг переменившегося субъекта, Лямзин отобрал у него ствол и привычно засунул его в поясную кобуру. Живая преграда моментом самоустранилась, и Антон шагнул на грязный тротуари

За его спиной послышалось недовольное бормотание врачихи, обращенное к бородатому собеседнику:

— Может, зря ты его отпустил, Вася, надо было дождаться милицию?

Чем ответил ей звероподобный Вася, Лямзин уже не расслышал — все его внимание было приковано к искореженным остаткам когда-то блестящей черным лаком «Волги».

Двери автомобиля были распахнуты настежь, и в нем уже никого не было. Только окрасившиеся в рубиновый цвет осенние лужи напоминали о произошедшей трагедии.

Майор неуверенной походкой перешел на противоположную сторону проезжей части и поднял руку, намереваясь остановить такси.

Грязно-серая тачка с выбитыми на дверях шашечками не заставила себя долго ждать, и Антон, откинувшись на заднем сиденье, вполголоса назвал таксисту домашний адрес, прикрыв отяжелевшие веки.

Пока таксомотор пробивался через запруженные многочисленным транспортом улицы и проспекты, Лямзин пытался придать собственным мыслям хоть какой-то порядок.

«Значит, теперь и меня пытались прикончить, — промелькнуло в его голове, — этого и следовало ожидать. Но кто?.. Неужели шеф?! Нет, вряд ли — слишком топорная работа.

Кудряшов нашел бы способ попроще и понадежнее. Да, но никто не мог знать о том, что за мной должна была прибыть машина».

Вопросов было много, а вот с ответами дело обстояло куда хуже. «Ладно, — сказал сам себе майор, — доберусь до дома, а там будет видно».

На этом Антон и успокоился, припав холодным лбом к оконному стеклу, за которым проносились разнокалиберные иномарки, обгоняющие неторопливые отечественные недоделки.

Изредка мелькали лица торопливых прохожих, опасливо косящихся на вереницы мчащихся машин, как будто каждая из них несла в себе потенциальную опасность для самого понятия «пешеход».

— Какой дом? — поинтересовался неразговорчивый таксист, взглянув на пассажира в зеркало заднего вида.

— Здесь останови, — попросил Лямзин и протянул водителю смятую купюру.

Антон медленно вылез из машины и зашагал к собственному подъезду, безжалостно топча пожухлую опавшую листву. Он уже взялся за дверную ручку, как вдруг явственно ощутил необъяснимое напряжение — казалось, что воздух вокруг был спрессован и таил скрытую, невидимую опасность.

Так с ним случалось всякий раз, когда он чувствовал на себе пристальные взгляды, — давняя привычка, выработанная за время учебы в высшей школе КГБ и постепенно превратившаяся в подсознательный рефлекс.

Майор разжал пальцы и медленно обернулся, окидывая острым взглядом тихие окрестности. Но вокруг все выглядело спокойно — во дворе не было ни души, не считая плешивого рыжего кота, копошащегося в вонючей помойке.

Лямзин достал из кобуры пистолет и дослал патрон в казенник ствола, придерживая затвор, чтобы тот не издал лишнего шума.

Резким движением распахнув деревянную дверь, майор отпрыгнул в сторону, всматриваясь в полумрак лестничной клетки. Ничего — никаких шорохов, никакого постороннего движения.

Обхватив рукоятку ладонями, Антон направил ствол вверх, держа его на уровне правого плеча. Стараясь ступать как можно мягче, он шагнул в подъезд, готовый в любую секунду спустить курок.

Нервы комитетчика были напряжены до предела, но все оказалось напрасно — на площадке первого и второго этажей никого не оказалось.

Беспрестанно оглядываясь по сторонам, Лямзин добрел до дверей собственной квартиры и только здесь позволил себе расслабиться — тяж- кий вздох вырвался из его груди, а руки, сжимавшие оружие, расслабленно опустились.

— Надо лечить нервы, — вслух пробурчал Антон и полез в карман за ключами.

В эту секунду он снова ощутил то же самое напряжение, которое заставило его насторожиться у ступенек крыльца.

Подчиняясь животному инстинкту, майор резко оттолкнулся ногами от бетонного перекрытия и отлетел в сторону, на лету вскидывая пистолет.

Приземляясь на бок, офицер скорее почувствовал, чем услышал несколько приглушенных хлопков, донесшихся с лестничной клетки, ведущей на следующий этаж.

Ни на секунду не задумываясь, Лямзин нажал на спуск, и гулкие своды огласились грохочущим залпом захлебывающегося ствола.

Около мусоропровода четко очертился контур человеческой фигуры в маске; пули, выпущенные из «пээма», отбросили незнакомца к мусорозаборнику, и он медленно сполз на пол, уронив никелированный ствол с продолговатым цилиндром глушителя.

Антон проворно вскочил на ноги и бросился к неподвижному киллеру. Но тот уже не нуждался ни в чьих услугах.

Черный вязаный свитер зиял тремя рваными ранами, расположившимися строго по вертикали с правой стороны груди; из них медленно сочилась пульсирующая кровь вместе с остатками уходящей жизни.

Пальцы майора вцепились в шлем-маску и сорвали ее с гбловы покойника… Лямзин едва удержался, чтобы не вскрикнуть от неожиданности — перед ним был недавно застреленный пассажир черной «Волги».

— Наваждение какое-то, — искренне изумился Антон, — так не бывает…

Однако сверхъестественность происходящего улетучилась, как табачный дымок в растворенное окно. Только сейчас комитетчик заметил, что губы «двойника» расплылись то ли в улыбке, то ли в злобном оскале и вместо переднего резца матовым блеском сверкнула золотая коронка.

У пассажира «Волги» такой запоминающейся приметы не было — в этом Антон был уверен на все сто, — значит, они были братьями-близнецами, которые появились на свет почти одновременно и так же дружно покинули этот бренный, суетливый мир.

Еще раз оглянувшись по сторонам, майор удивился про себя, что на звуки выстрелов никто из жильцов дома не отреагировал (хотя чему, собственно, удивляться — время такое); он вернулся к дверям собственной квартиры, прихватив пистолет мертвого киллера.

Маша с кем-то оживленно беседовала по телефону, собираясь положить трубку, но увидела вошедшего Антона и произнесла в микрофон:

— …хотя подождите секундочку, как раз пришел. Тебя. — Она протянула майору радиотелефон и вяло поинтересовалась: — Что там за шум в подъезде?

— Мальчишки баловались, — отозвался Лямзин и в следующую секунду уже переключился на звонившего: — Слушаю, кто говорит?

— Здорово, Антон, — раздался в динамике веселый голос, — это Паша Аникеев тебя беспокоит. Вот что значит не созваниваться почти целый месяц, — притворно расстроился он, — ты, значит, уже успел и семьей обзавестись.

Майор замялся, не зная, что сказать: с одной стороны, он был рад этому звонку, потому что считал Аникеева настоящим другом, хотя все, что их связывало, осталось в далеком школьном прошлом; с другой же стороны, Антон, именно из-за последних событий, не был готов вести светские беседы на отвлеченные темы.

Не считая нужным изображать деланное радушие, Лямзин честно признался товарищу:

— Слушай, Павел, у меня сейчас возникли кое-какие проблемы, поэтому давай сразу о деле, или ты решил просто так поболтать?

Паша без лишних слов понял приятеля и не обиделся на некоторую резкость его тона:

— Ты как всегда прав — у меня к тебе дело. Не мог бы ты подъехать ко мне на полчасика? Срочно требуется твоя помощь.

— Кто бы мне помог, — недовольно пробурчал майор, но тут же взял себя в руки. — Ну давай, что там у тебя?

Павел замялся, не решаясь доверить чужой секрет телефонной линии:

— Да ты понимаешь, мне бы не хотелось…

— Хорошо, я постараюсь к тебе подскочить, но боюсь, что это будет не скоро.

Аникеев продолжат настаивать:

— Нет, вопрос действительно срочный, и от него зависит жизнь или смерть моего близкого друга. — Интонации в его голосе приобрели стальные нотки. — Я никогда тебя так сильно ни о чем не просил — можешь считать, что я стою перед тобой на коленях…

— Ну хорошо, — нетерпеливо выпалил комитетчик, — минут через сорок буду.

— Да от тебя ехать не больше пятнадцати минут, — запротестовал приятель, — возьми такси, а я оплачу.

Лямзин окончательно сдался и устало протянул:

— Сделаю, как ты того хочешь, но предупреждаю, что больше получаса уделить не смогу.

— Лады, — обрадовался Павел и дал отбой. Антон выключил радиотелефон и положил трубку на аппарат, раздумывая, что там случилось у Паши.

Маша все это время неотрывно следила за его разговором, стараясь вникнуть в смысл по отрывочным фразам. Наконец она спросила:

— У тебя что, действительно возникли проблемы?

Майор попытался изобразить на лице беззаботное выражение, но ему это не удалось, и он честно признался:

— Да, действительно. Именно поэтому я хотел попросить тебя на несколько дней куда-нибудь уехать. Возьми больничный или напиши заявление на отпуск за свой счет.

Она отрицательно качнула головой и непреклонно произнесла:

— Я останусь с тобой.

— Здесь нельзя оставаться, — не сдержавшись, закричал Антон, — это небезопасно.

— Я останусь с тобой, — продолжала настаивать Маша, глядя в глаза Лямзину.

Во второй раз за последние несколько минут ему пришлось уступить, и он вымученно согласился:

— Ну хорошо, тогда собирайся, поедем в гости.

Маша скрылась за дверью спальни и через пару минут вышла оттуда, одетая в синие джинсы и темно-зеленый свитер. Накинув на плечи долгополый плащ, она улыбнулась:

— Я готова.

— Тогда пошли, — кивнул Антон, открывая дверь.

* * *

Допрос длился второй час. Второй час капитан Прол пытался выведать у вора местонахождение позолоченной цепочки, и второй час Гвоздик упорно твердил одно и то же:

— Ничего не знаю, гражданин начальник. Вы меня с кем-то спутали.

— Значит, говоришь, что не ты обворовал квартиру Милютиных?

Дегтярев пристально посмотрел на опера и в очередной раз повторил:

— Ничего не знаю, гражданин начальник… Прол поднялся из-за стола и, распахнув входную дверь, сказал кому-то:

— Проходите, пожалуйста.

В проеме показалась стройная фигура платиновой блондинки, и Юра, к своему немалому огорчению, узнал в ней хозяйку злобного кобеля, который укусил его на лестничной клетке подъезда.

— Присаживайтесь. — Капитан указал на стул, обращаясь к девушке: — Ольга Николаевна, вы узнаете этого гражданина?

Прежде чем она успела сказать хоть слово, вор нетерпеливо выпалил, зло сверкая узким прищуром глаз:

— Начальник, если это опознание, то оформляй его по всей форме: где понятые, подставные?..

— Заткнись! — не своим голосом рявкнул Прол, но тут же сменил гнев на милость, боясь предстать в невыгодном свете перед малознакомой дамой. — Помолчи, Дегтярев, — это не для протокола.

Девушка в нерешительности замерла, опустившись на предложенный стул. Она, конечно же, сразу узнала вора, но отношение милиционера к своему подопечному заставило ее призадуматься.

Ей вдруг стало жаль этого, в общем-то, симпатичного парня, хотя он и относился к разряду изгоев общества.

Гвоздик сидел, понуро опустив голову на грудь. Он ни капельки не сомневался, что свидетельница его опознает, а значит, есть перспектива раскрутиться на очередную отсидку. Юра уже начал в душе проклинать и эту длинноволосую красотку, и ее злобного кобеля.

Прозвучавшая фраза заставила всех присутствующих вздрогнуть:

— Нет, — твердо произнесла блондинка, — я вижу этого гражданина впервые в жизни. Тот, которого укусил Рекс, был выше ростом и шире в плечах, да и лицом посимпатичнее.

Опер откровенно обалдел и даже не пытался этого скрыть:

— Прошу вас внимательнее присмотреться, — произнес он не своим голосом, — может, вы что-то перепутали? А может, вы чего-то боитесь? Успокойтесь, я даю вам гарантию, что никто не причинит вам вреда…

— Послушайте, капитан, я что, похожа на старую маразматичку? — В интонациях ее голоса проскальзывал неприкрытый сарказм. — И потом, я не так часто встречаюсь с мужчинами, чтобы перепутать или не узнать кого-то…

— Но ведь ваш пес укусил его, — капитан указал на свежий шрам на руке вора.

— Я живу одна и обучила Рекса защищать меня от посторонних, — девушка явно пыталась увести разговор в другое русло, — но не думайте, что он бросается на всех подряд. Нет, — твердо закончила она, — этого гражданина Рекс не кусал.

Только сейчас Гвоздик принялся внимательно и с интересом рассматривать свою случайную знакомую. Как он мог не заметить того, что она чертовски привлекательна?

Чистое, открытое лицо с четкими, грациозными линиями слегка вздернутого носика, яркий пурпур тонких, резко очерченных губ и огромные приветливые глаза со скрытыми искорками природного лукавства. Она поистине была хороша.

Взгляды двух совершенно разных по своей природе людей встретились лишь на миг, но Юре показалось, что он ясно различил в ее лукавых зрачках мимолетную симпатию, проскользнувшую, подобно тени стремительной птицы, летящей над водной гладью.

Прол же был настолько огорошен столь неожиданным поворотом событий, что и не заметил этого молчаливого диалога, тем более что тот длился не дольше одной секунды.

— Гражданка Климец, — он перешел на откровенно официальный тон, — я вас предупреждаю об ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Но это ничего не изменило. Капитан не смог запугать Ольгу. Девушка лишь сильнее уверовала в правильность собственного решения.

— Что-нибудь еще, капитан? — спросила она.

И было в прозвучавшем вопросе столько независимого превосходства, что опер откровенно растерялся.

— Нет, спасибо, — хрипловато произнес он и добавил: — Не смею вас дольше задерживать. Если что, я вам позвоню. Всего доброго.

— До свидания, — вежливо попрощалась блондинка и направилась к выходу, одарив напоследок вора приязненным, теплым взглядом.

Когда за ней закрылась дверь, капитан вплотную приблизился к Гвоздику и процедил сквозь зубы:

— Один черт я тебя посажу. Попомни мое слово.

— Это уж как получится, — криво ухмыльнулся Дегтярев и вольготно откинулся на жесткую спинку стула.

Прол уселся за стол и нажал кнопку на селекторе связи, бросив в микрофон:

— Уведите задержанного.

Спустя какое-то время Юру ввели в тесную камеру следственного изолятора.

Навстречу новому постояльцу поднялся тучный коротышка с громадным, чуть ли не в поллица, носом и узким разрезом монголовидных глаз.

— Ты кто? — прогнусавил он.

— Дед Пихто, — оскалился Гвоздик и демонстративно пригладил короткий ежик редких волос, давая возможность незнакомому собеседнику вдоволь налюбоваться многочисленными перстнями-наколками на тонких фалангах его чутких пальцев.

Военные способны отличить своего собрата по форменным знакам различия и нагрудным регалиям; художники познают друг друга по холстам; артисты — по сыгранным ролям; писатели — по книгам, а в преступном мире, имеющем четкую, вполне осязаемую границу в виде тюремных стен, оконных решеток и колючей проволоки, человека можно узнать по наколкам.

Округлый коротышка был достаточно опытным сидельцем, чтобы сразу определить в новичке матерого уголовника.

Шестилапый паук говорил о том, что его хозяин вор высокой квалификации, который к тому же провел один из сроков на «крытке» — о чем красноречиво свидетельствовал «перстень» со светлой полосой по диагонали.

Носатый вмиг переменился и стал подчеркнуто дружелюбен:

— Здорово, дружище, я Поляк, — он протянул руку для пожатия.

Но Дегтярев не спешил ответить тем же, внимательно глядя в глаза нового знакомца.

— Поляк — честный пацан, — произнес тихий, вкрадчивый голос из глубины камеры.

Юра перевел взгляд на говорящего и в следующую секунду широко улыбнулся, отвечая на рукопожатие.

Обогнув коротышку, вор приблизился к сидящему на крайних от окна нарах мужчине, который поднялся навстречу вновь прибывшему, широко расставив руки в стороны.

— Здорово, Гвоздик.

— Привет, Сорока, — ответил Дегтярев и крепко обнял товарища, похлопав того по спине.

На вид Сороке было немногим больше сорока — круглая проплешина на покатом затылке и землистый цвет лица, испещренного крупными морщинами, выдавали в нем человека бывалого, а в его проницательном взгляде читалась отшлифованная житейским опытом мудрость.

— Каким ветром до нашей хаты? — задал праздный вопрос старший товарищ.

— На скоке погорел, — честно признался Юра и продолжил: — Выставил неслабую халупу, да мусора с цацками припутали. А ты какими судьбами в кичмане паришься? Я слышал, что ты в завязке.

— Треп, — отозвался Сорока, — кто тебе насвистел про меня?

Гвоздик вяло пожал плечами и дипломатично промолчал, как бы говоря всем своим видом, что запамятовал имя праздного болтуна.

Но приятель и не настаивал на ответе. Он вкратце рассказал Гвоздику свою незатейливую историю.

— Я как откинулся, пару месяцев грелся на югах, заодно и бобров по маленькому раскатывал (что означало на их языке — обыгрывал богатых ротозеев в карты), да потом дельце наклюнулось в столице, вот я и прикатил. Развели тут одного лоха по-крупному, да тот к ментам ломанулся, вот меня и упаковали. Но это ненадолго — нет свидетелей, нет улик, а все их мусорские прокладки хороши только для голимых фуцинов. Думаю, что до суда не доведут, через недельку отпустят.

— Ништяк, — ободрительно протянул Гвоздик и мечтательно произнес: — Может, и мне окраску поменять? Возьмешь к себе в ученики, а, Мишаня? — Он по-дружески назвал собеседника по имени.

Тот искренне рассмеялся и больше для публики, которая ловила каждое их слово, чем действительно думая так, ответил:

— Мне в пору к тебе в подмастерья записываться. Как ты раскалываешь скважины — так это не каждому под силу. — Неожиданно он переключился на другую тему: — Ты как всегда один работал или с подельником?

Юра откровенно изумился и в свою очередь спросил:

— А разве я когда-то работал по-другому? Нет, один. — Вдруг он задумался, как будто его посетила неприятная мысль, и принялся размышлять вслух: — Вот только как они на меня вышли?

В диалог вмешался молчавший до этого Поляк:

— Может, где засветка была? По пьяному делу ни с кем не делился?

Оба приятеля посмотрели на носатого коротышку такими взглядами, что тот поневоле замолчал, проглотив окончание последнего слова.

— Кроме скупщика, никто ни о чем не знал, — глубокомысленно изрек Гвоздик.

— Так, может, барыган скурвился? — продолжал вопрошать Сорока. — Ты с кем последнее время работал?

Дегтярев протяжно вздохнул и улыбнулся краешком губ, вспомнив перепуганную физиономию ювелира; вслух же он протянул:.

— С толстым Абрашкой…

— Погоди, — насторожился Поляк, — это не с Цимбалевичем, случаем?

На этот раз пришла пора удивляться Сороке — округлив глаза, он вопросительно уставился на собеседника:

— А ты откуда его знаешь? Ты же не вор, а гопник. Или тоже приходилось безделушки сдавать?

— Нет, я предпочитал брать лаве, — ответствовал коротышка и тут же пояснил: — Меня в эту хату, как ты уже знаешь, только сегодня перекинули, а до этого я парился в пятой. Так вот — твой Абрашка там. Его собирались опустить — уж больно скользкая харя и помелом метет, что привокзальная хуна, но он пообещал закинуть на общак воздуха (имелись в виду деньги) и сказал, что знает многих воров.

Дегтярев слушал не перебивая, когда же Поляк выговорился, Юра спросил:

— А есть связь с пятой хатой?

— Хочешь зарядить маляву? — понял Сорока и весело подмигнул носатому: — Сделаешь?

— Какой базар, — отозвался Поляк, довольный тем, что может быть полезен авторитетным ворам, — дорогой пустим. Только что писать?

Лицо Гвоздика покрылось багровыми пятнами, и он процедил сквозь зубы, даже не пытаясь скрыть неприязнь к ювелиру:

— Скажи смотрящему, что я прошу прижать к ногтю негодяя, если этот толстожопый урод раскроет свое хайло. Пусть слегка покошмарят Абрашку, только не перегнут палку, а то он присядет на измену и сдастся легавым с потрохами.

— Сделаю, — в очередной раз пообещал Поляк.

— И допиши от меня, — вставил свое веское слово Сорока, — что Гвоздик честный жулик, и я за него отвечаю, как за себя.

Юра широко улыбнулся и похлопал приятеля по плечу:

— Спасибо, друг, за подписку, долг платежом красен.

— Кочумарь, братело, какие могут быть платежи. Мы с тобой все долги еще на «крытой» списали, так что не в кипешь. Давай лучше пропустим по стаканчику. Тебя сегодня дергать не будут?

Пренебрежительно махнув рукой в сторону запертой двери, Дегтярев зло процедил:

— А сосут они все большой и толстый… Доставай ампулу — произведем впендюр.

Присутствующие дружно рассмеялись, а на столе уже возникла бутылочка «Столичной» с яркой, красно-белой этикеткой.

Братва собиралась гульнуть, и на лицах уголовников отразились совершенно противоположные чувства — в зависимости от статуса и занимаемого положения в «табели о рангах» незыблемой преступной иерархии.

Блатные, или как они сами себя называли — «отрицаловка», стали оживленно переговариваться, сгрудившись вокруг железного стола, во главе которого сидел наиболее авторитетный Сорока, являющийся к тому же и «смотрящим» камеры.

«Мужики» держались в сторонке, глотая слюнки и искоса поглядывая на готовящийся банкет — им не полагалось расслабляться.

Но хуже всех чувствовали себя «опущенные» — самая бесправная и угнетенная часть заключенных. (Среди «петухов» преобладали насильники малолетних, преступники, выдавшие своих подельников, или новички, мнившие себя на свободе слишком крутыми, чтобы считаться с воровскими традициями, и за это поплатившиеся собственной честью, которой, по сути дела, у них никогда и не было.)

Глядя на то, как к первой бутылочке прибавились еще две, они на глазах сникали, потому что это не сулило им ничего хорошего.

Напившись, блатные могли устроить себе забаву, организовав «петушиные бои» до первой крови, заставить «дать в ухо» «куму» — то есть оперработнику тюрьмы, который якобы прячется в бетонных стенах, чтобы подслушать разговоры братвы, или все может закончиться банальным изнасилованием. По-любому — ничего хорошего «Светочкам», «Леночкам» и «Маничкам» — ждать не приходилось.

А от окна неслись громкие реплики, перемежаемые смачным хохотком, от которого содрогались прочные стены. Веселье было в самом разгаре.

Надзиратели все слышали, но не вмешивались, предпочитая сохранять в отношениях устойчивый паритет.

Для них было главным то, что все подследственные находятся по камерам, а чем они там занимаются — это, в общем-то, не их забота.

Да и потом, водка и закуска попадали в тюрьму не по воздуху, а передавались ими — контролерами — естественно, за отдельное вознаграждение, являющееся значимым довеском к мизерной зарплате, а порой и полностью заменяя таковую.

В отличие от государственного бюджета, об-щак не может быть пустым, потому что за это кто-то может ответить своей жизнью.

И застолье продолжалось. Но по мере того как пустела тара, а ее содержимое весело плескалось в распахнутых глазах, гомон затихал, постепенно сходя на нет.

Глава 7

Мелодичный звонок наполнил квартиру Аникеева переливчатой трелью. Паша проворно вскочил и бросился открывать дверь, подтягивая на ходу сползающие джинсы.

Лямзин с подругой приветливо улыбались добродушному хозяину, который поспешил посторониться, впуская гостей в тесноватый коридорчик.

— Привет, Павлуха, — Лямзин протянул товарищу крепкую ладонь, и она утонула в медвежьих лапах толстяка, — знакомься, это Мария…

— Лучше Маша, — поспешно выпалила она, — так привычнее..

— Павел, — произнес Аникеев и несколько театрально прикоснулся губами к руке блондинки.

Майор не преминул подметить, лукаво поглядывая на подругу:

— Известный ловелас, поэтому будь с ним поосторожнее.

Все трое весело рассмеялись, после чего хозяин квартиры проводил девушку в гостиную, включив ей телевизор, а сам вернулся на кухню.

— Это мой школьный друг Антон Лямзин — он майор… — здоровяк прервался, вопросительно уставившись на комитетчика, — или уже подполковник?

— По-прежнему майор, — отозвался Лямзин.

— …майор ФСБ, — закончил Паша и, в свою очередь, назвал поднявшегося из-за стола Чижова, — а это знаменитый каскадер Ваня Чижов, более известный в богемной среде под псевдонимом Иваныч.

Мужчины обменялись скупым рукопожатием и уселись напротив друг друга. Чижов в упор рассматривал вновь прибывшего гостя, даже не пытаясь скрыть собственного интереса к его персоне.

Антон же мимолетным взглядом скользнул по испещренному шрамами лицу трюкача и повернулся к Аникееву:

— Паша, у меня очень мало времени, поэтому давай сразу по делу.

— Ничего не имею против, — произнес хозяин квартиры и обернулся в сторону каскадера, — Ваня, повтори, пожалуйста, свою историю еще раз.

Заметив неуверенность во взгляде Иваныча, здоровяк поспешно добавил:

— Можешь довериться Антону как мне самому.

Скрестив руки на груди, Чижов принялся неторопливо, почти не прерываясь, пересказывать события последних дней, делая лишь короткие паузы для того, чтобы прикурить очередную сигарету.

Лямзин слушал его не перебивая, но с откровенно скучающим лицом — ему было не совсем понятно, чем он конкретно мог бы помочь во всей этой истории. Но вслух майор не высказал своих сомнений, продолжая внимательно следить за развитием «сюжета».

Тем временем Чижов приблизился к тому моменту, когда его привезли в незнакомую квартиру и требовали отдать какую-то картину.

В эту секунду Антон не выдержал и прервал рассказчика — подавшись вперед всем корпусом, он переспросил:

— А какую именно картину? Они не описывали ее? — Голос был по-прежнему тверд и спокоен, лишь в глазах Лямзина промелькнула мимолетная искорка скрытой заинтересованности. Чижов задумчиво наморщил лоб, силясь вспомнить подробности недавнего разговора, и, подбирая слова, начал объяснять:

— Вроде бы на картине была изображена какая-то церквушка и то ли столб, то ли дерево…

— Может, молоденький дубок? — высказал предположение Лямзин, внутренне сжимаясь от невероятной догадки.

Иваныч звонко хлопнул в ладоши, как будто аплодировал сообразительности собеседника, и торопливо выпалил:

— Точно! Именно об этом они и говорили.

На лбу комитетчика проступила липкая испарина, и он потянулся к лежащему в кармане носовому платку, издав при этом протяжный вздох.

Паша обменялся с каскадером недоуменным взглядом и спросил, обращаясь к майору:

— Ты что-то об этом знаешь? — Заметив на лице школьного приятеля победоносную улыбку, Аникеев обиженно протянул: — Чего ты лыбишься, как будто перед тобой сидят два идиота? Может, все-таки объяснишь нам, что происходит?

— Извини, старик, — отозвался Антон и вместо ответа на вопрос достал из кармана копию рукописи. — Прочтите вот это, и вам тоже сразу все станет ясно.

Чижов подвинул к себе смятые листы рукописного текста и углубился в чтение. Паша не замедлил присоединиться к товарищу, перегнувшись через его плечо и близоруко всматриваясь в корявый старческий почерк.

По мере того как приятели проникали в смысл пляшущих строчек, их лица приобретали недоуменное выражение, граничащее с откровенным изумлением.

Наконец Аникеев не выдержал и вопросительно уставился на майора:

— И ты хочешь, чтобы мы в это поверили? Бред какой-то, — говорящий нервно передернул плечами и закончил: — Ну, золото — это еще куда ни шло, а вот остальное…

Лямзин вновь улыбнулся, и от этой улыбки повеяло могильным холодом:

— Я тоже так думал сначала, но события последнего дня, а тем более рассказ Ивана, — Антон качнул головой в сторону притихшего каскадера, — заставили меня уверовать в правдоподобность написанного. Больше того, — привел весомый аргумент майор, — я видел маленький осколок описанного здесь материала, который попал в нашу лабораторию, а после этого у меня спешно отобрали дело.

— Де-е-ела, — протянул озадаченный Аникеев и уставился на Чижова, — а ты что думаешь по поводу всего услышанного и прочитанного?

Иваныч неторопливо поднялся из-за стола и подошел к широкому окну, задумчиво уставившись куда-то вдаль. В кухне воцарилась напряженная тишина. Наконец Ваня заговорил:

— У меня есть только один способ избежать многочисленных неприятностей, — его голос звучал уныло и обреченно, как у лежащего на смертном одре человека, — надо самому попытаться отыскать этот клад или черт его знает, что там еще.

Здоровяк повернулся к бывшему однокласснику и спросил:

— Ты тоже так считаешь?

Лямзин сплел пальцы в замок и громко хрустнул костяшками, сильно вывернув руки; наконец он произнес:

— Меня тоже пытались убить, но не это главное… — На несколько минут Антон задумался, глядя в широкую спину каскадера, а затем продолжил: — Я не люблю, когда со мной обращаются как с тряпичной куклой. Короче говоря, я согласен с Иванычем, назовем это праздным любопытством.

Чижов резко обернулся и впервые за все время разговора дружелюбно посмотрел на комитетчика, а затем спросил, обращаясь к Аникееву:

— Паша, ты с нами или как?

Хозяин квартиры замялся, не зная, что сказать, — по его одутловатому лицу побежали красные пятна, а в глазах отразилась явная нерешительность.

Подойдя вплотную к каскадеру, он положил массивную ладонь на его плечо и, поколебавшись, изрек:

— Пожалуй, я воздержусь. Я настолько оброс привычным бытом, что… — Здоровяк пытался найти разумное обоснование прозвучавшему отказу, но в конце концов тихонько выругался себе под нос и честно признался, глядя в глаза собеседнику: — К черту все красивые фразы! Мне просто страшно, я боюсь потерять то, что уже имею. Но если от меня потребуется помощь… — Слова иссякли, но за них договорил многозначительный взгляд.

Никто не решился что-либо возразить или осудить товарища за честность: и Чижов и Лямзин молчали, потупив взгляд, как будто это они проявили стыдливое малодушие, за которое, впрочем, нельзя было строго судить искреннего Пашу.

Антон, чтобы замять неловкость прозвучавшего признания, нарочито весело выпалил:

— Вот и отлично, поделим барыши на двоих. Лица присутствующих озарили натянутые улыбки, а майор продолжил, прямо взглянув на толстяка:

— Дашь мне свою машину?

— А заодно и ключи от квартиры, где деньги лежат, — поддержал его Иваныч, звонко хлопнув Аникеева по плечу.

Паша уловил произошедшую перемену настроений и понял, что над ним куражатся только затем, чтобы прийти ему на помощь, поэтому он дурашливо скуксился и запричитал:

— Давайте, можно… можно грабить несчастного лопуха, воспользовавшись его беспомощностью и слабым здоровьем.

На этот раз в тесной кухоньке прокатился дружный, искренний хохот.

— Слабое здоровье, — передразнил его Иваныч и беззлобно пошутил: — Да на тебе пахать надо.

Не обращая внимания на последнюю реплику, Аникеев заговорил, но уже более серьезно:

— Ключи от квартиры я вам вряд ли дам, а вот от дачи — ради Бога, — здоровяк вышел в коридор, покопался в карманах висящей на вешалке куртки и вернулся, держа в руках позвякивающую связку блестящих ключиков. — Этот от машины, — принялся объяснять он, — а эти три от моего загородного именьица.

Чижов закурил очередную сигарету и переспросил:

— Это, случайно, не там, где мы отмечали твой день рождения?

Смешно раздув щеки, Аникеев удивленно округлил глаза и не преминул заметить:

— Можно подумать, что я персидский шах и у меня этих особняков, как у собаки блох; ну конечно там. Дорогу знаешь?

— Найду, — ответил каскадер и направился к двери, бросив через плечо: — Антон, ты идешь?

Лямзин проворно вылез из-за стола и последовал за своим новым знакомым. По дороге он заглянул в гостиную и позвал подругу, увлеченную просмотром какого-то боевика:

— Маша, поехали.

— Ну вот, так всегда, — зароптала девушка, но покорно встала с кожаного диванчика и присоединилась к мужчинам, — на самом интересном месте прервал. Не могли подольше поболтать.

Не обращая внимания на ее недовольство, майор крепко пожал протянутую ладонь гостеприимного хозяина и произнес с искренней благодарностью в голосе:

— Спасибо, Паша.

— Да, спасибо, — торопливо выпалил Чижов и привычно хлопнул здоровяка по плечу, не забыв при этом пошутить: — Заезжай, если что, адрес знаешь. Гостям в нашем доме всегда рады.

— Пренепременнейше, — в тон каскадеру отозвался Аникеев и уже более серьезно закончил: — Поберегите себя, братцы.

Лямзин вместо ответа озорно подмигнул ему и вышел на лестничную клетку вслед за удалявшимся Чижовым, крепко сжав теплую ладонь девушки.

— До свидания, — произнесла она, обернувшись к стоящему в дверном проеме мужчине, — приятно было познакомиться.

— Взаимно, — любезно отозвался он и добавил: — Всего доброго.

Тонкие каблучки зацокали по бетонным ступенькам, заглушая тихие шаги спускающихся мужчин, и как заключительный аккорд в этой импровизированной симфонии прозвучал гулкий щелчок запираемого замка, эхом прокатившийся под сводами подъезда.

* * *

Гвоздика снова «дернули» на допрос в уже знакомый кабинет, и он привычно уселся на деревянный стул, сложив руки на коленях.

Прол ехидно улыбался, изредка бросая косые взгляды на строптивого подопечного. В поведении опера сквозило явное превосходство сильнейшего перед почти поверженным противником, как будто великий гроссмейстер собирался сыграть партию в шахматы с юным учеником.

— Ну что, Дегтярев, — произнес Прол, радостно потирая руки, — по-прежнему будешь запираться или все же сделаешь признание?

Пренебрежительно усмехнувшись, Юра одарил собеседника сияющей улыбочкой и нагловато ответил:

— Так ведь мне за это премии и очередного звания не полагается, поэтому я лучше помолчу, а ты, гражданин начальник, потей на здоровье.

Капитана явно уязвил столь неучтивый тон, но он сдержал рвущиеся наружу эмоции, считая, что нет смысла злиться на того, чья участь уже, собственно, предрешена.

— Как хочешь, — стараясь, чтобы его голос звучал в большей степени безразлично, чем обиженно, пробурчал он, — тогда приступим к главному.

Прол раскрыл лежащую на столе папку с надписью «Уголовное дело» и перешел к сухому допросу:

— Значит, гражданин Дегтярев, вы отрицаете свою причастность к краже драгоценностей из квартиры Милютиных?

— Угу, — пробурчал вор, вперившись в грязное пятно на давно не крашенной стенке, — отрицаю.

Опер вновь победоносно улыбнулся и задал очередной вопрос:

— Знакомы ли вы с гражданином Цимбалевичем Абрамом Иосифовичем?

— Нет, не знаком.

— А вот он утверждает обратное, — ощерился капитан, — как вы это можете объяснить?

Гвоздик недоуменно пожал плечами и нагло посмотрел в глаза сыщика:

— Мало ли, какая ахинея может взбрести в тупую голову. Этот ваш Цибулевич, — он нарочно исковеркал фамилию ювелира, продолжая говорить в том же, осознанно дерзком тоне, — может, псих какой, так мне что, из-за каждого идиота себе на горб срок подвешивать? Потом, что стоит его слово против моего — всего лишь «один-один», а тебе, гражданин начальник, как я понимаю, нужен ощутимый перевес в счете, чтобы упечь меня к «хозяину».

Оперативник недовольно нахмурился, внутренне осознавая справедливость слов подследственного, но он твердо уповал на скупщика, который мог прижать вора к стенке своими показаниями.

А Гвоздик между тем продолжал:

— А может, у вас есть мои пальчики, оставленные в квартире этого терпилы, или свидетельские показания? Вот это для «кивал», — говорящий пренебрежительно отозвался о народных заседателях, — было бы серьезным основанием отправить меня по этапу. А еще лучше, чтобы меня взяли с поличным…

— Заткнись! — рявкнул опер и громко стукнул кулаком по крышке стола. — Всякая мандавошка меня еще учить будет. — От его прежней сдержанности не осталось и следа — лицо капитана перекосило в приступе отчаянной ярости, и ему стоило огромных усилий взять себя в руки. — Договоришься у меня до «пресс-хаты», пусть там с тобой «шерстяные» побазарят.

Прол имел в виду категорию подследственных, которые в равной степени ненавидели и милицию, и «правильных» уголовников — этакие одинокие шакалы преступного мира. Окажись кто-нибудь из среды «шерстяных» в нормальной камере, его бы там ждала неминуемая смерть. То же самое и наоборот — мало кто из блатных, попавших в столь неприятное (с точки зрения самих блатных) окружение, мог остаться в живых.

Несмотря на прозвучавшую угрозу, Дегтярев понимал, что дальше слов дело не зайдет, поэтому оставил обещания капитана без внимания.

А Прол перешел к главному: сняв трубку внутренней связи, он сказал в микрофон, обращаясь к невидимому собеседнику:

— Давайте Цимбалевича и свидетелей… да, будем проводить очную ставку.

Спустя пару минут в кабинет вошел молодой оперативник, следуя за пожилой супружеской парой.

— Присаживайтесь, — капитан указал вошедшим на стулья, а потом обратился к младшему сотруднику: — Давай скупщика.

Дегтярев с железным спокойствием следил за происходящими событиями, ни единым жестом не выдав собственных чувств.

Хозяин кабинета время от времени бросал на задержанного быстрые взгляды, стремясь уловить хоть тень волнения на его худощавом лице. Но тщетно — Гвоздик лишь криво ухмылялся, поглядывая на притихших свидетелей.

Тем временем ввели Абрама Иосифовича, который уселся напротив Дегтярева, старательно избегая встречаться с ним взглядом.

— Итак, — неторопливо начал процедуру капитан, — гражданин Дегтярев, знаете ли вы этого человека? — Прол указал рукой в сторону притихшего толстяка.

Отрицательно качнув головой, Гвоздик громко и выразительно произнес:

— Впервые вижу.

Такой ответ нисколько не удивил сыщика, и он повернулся к Абрашке, внутренне предвкушая скорое удовольствие от ожидаемого со стороны вора протеста.

— А вы, гражданин Цимбалевич, — несколько мягче положенного пропел опер, — знаете ли этого человека?

Ювелир только сейчас удосужился поднять глаза на Гвоздика, но, встретившись с жестким, непроницаемым и вместе с тем насмешливым взором Дегтярева, толстяк повернулся к сыщику. Всем своим видом озадаченный скупщик краденого походил на затравленного зверька, мечущегося между ружьем охотника и стальным капканом.

Капитан не заметил или не придал значения произошедшей перемене в поведении Абрашки, а просто повторил вопрос:

— Ну так что, гражданин Цимбалевич, знаете ли вы этого человека?

Ювелир сконфузился, потупив взгляд, и едва слышно прошептал:

— Нет, не знаю…

— Что?! — вырвалось у Прола изумленное восклицание, он даже привстал. — Что вы сказали, говорите громче!

Ювелир, все так же избегая смотреть на опера, повторил, но уже более громко:

— Нет, я не знаю данного гражданина. Коротенькие пальчики капитана мертвой хваткой вцепились в шариковую ручку — раздался громкий треск ломающейся пластмассы, и на письменный стол посыпались жалкие осколки, пачкая бланк протокола размазавшейся пастой.

Какое-то время старший оперуполномоченный недоуменно пялился на ювелира, затем посмотрел на улыбающегося Гвоздика и нервно выпалил, обращаясь к ничего не понимающим свидетелям:

— Спасибо, можете идти.

За супружеской парой закрылась дверь, и капитан остался наедине со своими подопечными.

— Как это понимать? — закипая от ярости, процедил он сквозь зубы, вопросительно глядя на Цимбалевича.. — Ты что, сукин сын, собрался меня за нос водить?

Абрашка упорно молчал — его начинала поколачивать нервная дрожь, но он изо всех сил старался ее унять, чтобы не показать собственного страха.

Это не укрылось от проницательного взгляда опера, и тот решил надавить на самое слабое место допрашиваемого:

— Ну молись, толстожопый, я тебя научу родину любить! Будешь у меня кипятком ссать…

— Давление на задержанного, — вмешался Дегтярев, — и злоупотребление служебным положением, тем более при свидетеле.

Он не так уж стремился прийти на выручку ювелиру, сколько хотел досадить ненавистному капитану.

Однако тот натянуто улыбнулся и медленно процедил, как будто плюнул:

— Это ты, что ли, свидетель? Да кто твоей роже поверит? А хотя бы и так, мне на твои слова откровенно насрать, понял?! — Прол неожиданно оживился и сменил тон: — Между прочим, я тебя не задерживаю, можешь быть свободен, сейчас подпишу документы у начальства, и адью…

— Как?! Почему?! А я… — встрепенулся Цимбалевич.

На лице сыщика появилась самодовольная гримаса садистского наслаждения, и он почти ласково произнес:

— А вы, гражданин ювелир, пойдете по статье двести восьмой, за скупку краденого, и я думаю, что можно впаять вам еще и сто восьмидесятую — заведомо ложный донос. Так что сидеть тебе, толстый, не пересидеть. — Капитан перевел дух и вкрадчиво продолжил: — Если, конечно, ты не одумаешься по поводу своих показаний.

Абрашка покрылся липкой испариной, чувствуя, как по спине потекли холодные ручейки. Его поставили перед выбором, и он надолго задумался.

«Какой же сволочной этот мусор, — пронеслось в его голове, — обещал отпустить, если мы договоримся, а сейчас вон что запел».

Перспектива загреметь на несколько лет в зону его никак не привлекала, но, с другой стороны, он понимал, что в любом случае опер его не отпустит просто так, хотя и накрутить срок не сможет, — это все-таки решать суду.

«Ну сдам я сейчас Гвоздика, что мне с того? — продолжал скрипеть мозгами толстяк. — Послабленьице получу от этого мента вонючего. А потом назад в камеру, и там братва меня «опустит», а то и того хуже — заколют как кабана, и ищи ветра в поле. Уж лучше я промолчу».

Приняв окончательное решение, Цимбалевич вдруг ощутил непонятный прилив бодрости, как обреченный, но смирившийся со своей судьбой висельник.

— Я не знаю этого человека, — может быть, впервые за свою жизнь смело заговорил Абрашка с более сильным противником, — добавить ничего не смогу.

В эту секунду капитан понял, что все его планы оказались похожими на замок из песка — нахлынула бурная волна, и еще недавно казавшееся незыблемым строение рухнуло, не оставив после себя даже следов. Протяжно вздохнув, Прол вновь снял трубку внутреннего телефона и властно распорядился:

— Уведите задержанных и подготовьте документы на освобождение Дегтярева.

Вор не мог скрыть искренней радости от услышанного — он до последнего момента был уверен, что капитан блефует по поводу обещанной свободы, чтобы сбить с толку Цимбалевича.

Теперь же он нисколько не сомневался в своем скором освобождении и на радостях шепнул толстяку:

— Считай, что я простил тебе все обиды. Пацанам в твою хату я передам, чтобы тебя не трогали. Если тебя прижмут на пересылке или на зоне, можешь сослаться на меня — пришлю малявку. — Он перевел дух и глубокомысленно закончил: — Хрен знает, может, из тебя еще получится нормальный человек…

— Прекратить разговоры! — не своим голосом заверещал капитан и обратился к вошедшим конвоирам: — Уведите задержанных.

Гвоздик не без скрытой иронии наблюдал за тем, как приосанился толстяк, еще несколько минут назад похожий на безвольную амебу.

Подталкиваемый в спину угрюмым «вертухаем», Абрашка вальяжно вышел из кабинета, гордо вскинув голову и залихватски заложив руки за спину, как заправский арестант, — он наверняка уже ощущал себя если не блатным, то приблатненным уж точно.

Юра еще раз широко улыбнулся в спину скрывшегося за дверью ювелира и повернулся к притихшему за столом капитану:

— Как вы там говорили, гражданин начальник, адью, что ли?

— Руки за спину, — прогромыхал над ухом звучный басок контролера, и Дегтярев направился к выходу, даже не оглянувшись на поверженного противника.

* * *

Троица благополучно добралась на дачу Аникеева, но прежде чем загнать машину во двор, Лямзин сказал, обращаясь к спутникам:

— Вы, пожалуй, идите внутрь, а я вернусь в Москву, меня зачем-то шеф вызывал. Дорогу я теперь знаю, поэтому не заблужусь, а заодно прикуплю продуктов. — Майор уже уселся за руль, включил зажигание, но перед тем как тронуться с места, задумчиво изрек: — Сколько нам здесь сидеть, одному Богу известно.

Чижов согласно кивнул и направился к железной калитке, а девушка подбежала к Антону, торопливо чмокнула его в щеку и произнесла:

— Возвращайся скорей, я буду скучать.

— Я быстро, — пообещал Лямзин и отпустил педаль сцепления.

Темно-зеленый «Опель-Омега» плавно тронулся с места, вырываясь с проселочной дороги на просторы скоростного шоссе.

Белый дымок тонкой струйкой вырывался из выхлопной трубы, а резиновые протекторы тихо шуршали по асфальтовому покрытию недавно отремонтированной дороги.

Навстречу «Опелю» мчался густой поток вырывающихся за город автомобилей — несмотря на наступившие холода, дачники с завидным упорством устремлялись к оставленным без присмотра домишкам и огородикам с созревшей картошкой.

До Лубянки майор добрался на удивление быстро и, припарковав машину на служебной стоянке, прошел внутрь старого здания.

Прежде чем войти в кабинет шефа, Лямзин заскочил на пару минут к приятелю из отдела, чья дверь оказалась распахнутой настежь.

— Привет, Коля, — поздоровался Антон с хозяином тесной комнатушки и, не присаживаясь, склонился над ухом товарища, — ты не знаешь, зачем меня вызывал Кудряшов?

— Нет, — несколько удивленно отозвался среднего роста брюнет с лицом школьника-второгодника, — я вообще не в курсе дел. А что, какие-то неприятности?

Майор пожал плечами и неопределенно ответил:

— Вроде бы у меня никаких хвостов нет, я думал, что это связано с чем-то экстраординарным.

— Здесь все тихо, — протянул собеседник, пододвигая к себе толстую папку с грифом «совершенно секретно».

Лямзин собрался уйти — он уже взялся за ручку двери, когда неожиданно обернулся и вновь обратился к коллеге:

— Слушай, Коля, может, выручишь меня, — в его интонациях послышались просительные нотки, — боюсь, что шеф не в духе, как бы мне не досталось за что-нибудь. Я сейчас войду к нему, а ты минут через пять позвони в кабинет и попроси его заглянуть к тебе.

— А что я скажу полковнику?

Лямзин на миг задумался, но, так и не найдя подходящего повода, произнес:

— Ну придумай что-то, ты же у нас мастер на всякие выдумки.

— Ладно, — пообещал Коля, — сообразим по ходу пьесы, но с тебя причитается.

Уже шагнувший в коридор, майор обернулся и согласно кивнул:

— Само собой.

Пройдя метров двадцать по сумрачному коридору, Лямзин оказался в приемной начальника отдела. Секретаря в комнате не оказалось, и Антон, предварительно постучав в дверь костяшками пальцев, вошел в просторный кабинет.

За своим рабочим столом восседал полковник Кудряшов, склонившись над какими-то бумагами.

— Разрешите, Родион Семенович? — учтиво спросил вошедший, плотно прикрывая за собой дверь.

Шеф поднял на подчиненного полные суровой решимости глаза и деловито поинтересовался, придав голосу стальную твердость:

— Где тебя черти носят? Водитель прождал у твоего подъезда добрых полчаса, но так и не дождался.

Изобразив на лице искреннее изумление, майор двусмысленно протянул:

— А я думал, что вы про меня уже забыли. Кудряшов поднялся из-за стола и прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Присаживайся, — предложил он.

Когда Лямзин покорно опустился в жесткое кресло, начальник отдела встал напротив него и заговорил вновь:

— У меня все не выходит из головы тот странный субъект, который принес тебе рукопись. У тебя случайно не осталось ее копии?

Округлив глаза в притворном удивлении,

Антон спокойно ответил, нисколько не заботясь о правдивости собственных слов:

— Нет, а зачем? Насколько я помню, в той бумаженции был описан какой-то откровенный бред. Тем более что вы забрали у меня дело, — он сделал ударение на последнем слове.

Полковник пристально посмотрел в глаза подчиненного, как будто пытался просветить его душу рентгеном, но, так ничего и не поняв, задумчиво изрек:

— Странные вещи происходят. Тот старикашка умер от сердечного приступа, причем прошлой ночью, практически сразу после визита к тебе.

— Вы что, считаете, что это я его укокошил? — В вопросе Лямзина прозвучал откровенный вызов, с немалой толикой плохо скрываемой обиды.

Вопреки ожиданию, полковник не сказал ни да, ни нет — он лишь продолжал стоять все в той же позе, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок.

В этот миг прозвучал настойчивый телефонный звонок по внутренней связи.

Кудряшов недоуменно уставился на трезвонивший аппарат, как будто не мог понять, что от него хотят. Наконец он неторопливой походкой приблизился к столу и взял трубку:. — Кудряшов, слушаю.

Что говорил невидимый собеседник, для Лямзина осталось полной загадкой, но шеф торопливо кивнул и пробурчал в микрофон:

— Хорошо, сейчас подойду. — Трубка вернулась на свое прежнее место, а патрон обернулся к майору и коротко бросил: — Подожди меня, я сейчас вернусь.

За хозяином кабинета закрылась дверь, и Антон остался один — он напряженно вслушивался в удаляющиеся по коридору шаги. Наконец, убедившись, что никто не сможет ему помешать, по крайней мере в ближайшие пару минут, Лямзин вскочил с кресла и подбежал к столу начальника, торопливо листая оставленные без присмотра документы. Однако в них не было того, что стремился найти офицер.

Тогда он тихонько приоткрыл верхний ящик стола и, к своему огромному удовлетворению, обнаружил там ключи от сейфа.

По-видимому, полковник чувствовал себя в абсолютной безопасности, если оставлял ключи в столь доступном месте.

Связка перекочевала в правую ладонь майора, и он приблизился к старому, выкрашенному в серую краску несгораемому шкафу.

На дверцу был прикреплен кусочек пластилина с запечатленным на нем оттиском, но это не остановило Лямзина, так как сама печать была все на той же связке.

Замок открылся легко, издав при этом едва уловимый металлический щелчок. Провернув массивную рукоятку, Антон открыл сейф. И в эту секунду послышались приближающиеся шаги по гулкому коридору.

У майора было в запасе не более десяти секунд — по его телу пробежала нервная дрожь, но Лямзин справился с нестерпимым желанием быстро захлопнуть дверцу, а ключи водрузить на прежнее место.

Такая поспешность могла стать роковой, ведь лязг запираемого засова и звон упавшей в стол связки могли насторожить того, кто приближался к кабинету. Поэтому майор все так же спокойно провернул рукоятку, вернул на место тонкий шпагат, прикрепив его к липкому пластилину, а ключи засунул в карман брюк.

Дверь порывисто распахнулась, и на пороге возник подполковник из соседнего отдела. К этому времени Лямзин уже сидел на прежнем месте, правда, его поза была несколько неестественной, но вошедший ничего не заметил.

— Здорово, — выпалил он, глядя на майора, — а где твой босс?

— Куда-то вышел, — вяло отозвался Антон, пожимая плечами и усаживаясь поудобнее.

— Когда вернется, передай ему, чтобы пришел ко мне, — попросил неожиданный визитер и так же быстро удалился.

Лямзин вновь принялся нервно прислушиваться к его затихающим шагам. Посчитав, что находится вне опасности, он вернулся к прерванному занятию, и на этот раз удача улыбнулась майору.

Среди множества картонных папок и скоросшивателей лежала тонкая пачка перехваченных металлическими скрепками документов. Под титульным листом, на котором красовались две жирно выведенные буквы «И.С», мирно покоилась уже знакомая ему рукопись.

Перелистав страницы, Антон обнаружил довольно подробную справку, в которой описывались уже известные ему события, связанные с каскадером, но в документе имелось много пробелов и недочетов, в отличие от подробного рассказа Иваныча.

Затем шло краткое упоминание о нем самом, но все оно помещалось в нескольких скупых строчках:

«Рукопись у гражданина Жутинова Ильи Константиновича принял майор Лямзин Антон Борисович вместе с предоставленным на экспертизу образцом неопознанного материала. От дальнейшего хода расследования майор Лямзин А. Б. был освобожден начальником отдела управления контрразведывательных операций ФСБ полковником Кудряшовым Родионом Семеновичем».

А вот дальше следовала информация, ради которой он и предпринял всю эту рискованную операцию.

«Согласно полученным сведениям из Парижа, где проживают родственники покойного Сереб-рянского Макара Федосеевича (бывшего действительного статского советника, профессора Московского университета), эмигрировавшего во Францию в феврале одна тысяча девятьсот восемнадцатого года, позолоченная металлическая цепочка была подарена некоему Милютину Аркадию Альбертовичу, примкнувшему осенью одна тысяча девятьсот восемнадцатого года к партии большевиков и ставшему впоследствии одним из руководителей ГубЧК города Петрограда.

Из-за последнего обстоятельства связь между Милютиным А.А. и Серебрянским М. Ф. прервалась.

Оперативная разработка, а также сохранившаяся часть архивов бывшего КГБ позволила установить, что наследники Милютина Аркадия Альбертовича проживают в Москве по адресу…»

Лямзин услышал едва различимый шум приближающихся голосов и вынужден был прерваться. Но голоса стихли, постепенно удаляясь, и майор вновь углубился в чтение, пропустив пару сухих, ничего не сообщающих строчек.

Дальше в справке говорилось:

«По странному стечению обстоятельств,

квартира Милютиных не далее чем вчера была обворована, по оперативным данным, уголовником-рецидивистом Дегтяревым Юрием Васильевичем, по кличке Гвоздик. Похититель был задержан органами внутренних дел, но, к сожалению, цепочки при нем не оказалось.

Более того: в самый ответственный момент главный свидетель обвинения, некий Цимбалевич Абрам Иосифович, задержанный по обвинению в скупке краденого, резко изменил первоначальные показания, испугавшись мести со стороны сокамерников — друзей Дегтярева.

Вор по кличке Гвоздик сегодня будет отпущен на свободу за неимением улик или свидетельских показаний, изобличающих его в совершении кражи.

Предлагаю установить за Дегтяревым Ю.В. круглосуточное наблюдение, согласовав с руководством точное время освобождения задержанного…»

Дальше шло подробное описание вероятных направлений движения наблюдаемого объекта и план предпринимаемых в связи с этим оперативных мероприятий, выпавших на долю службы наружного наблюдения.

Дочитав весь текст до конца, Лямзин аккуратно вернул бумаги на свои места, запер сейф и уже собирался вернуть ключи в верхний ящик стола, когда резко распахнулась дверь и на пороге возник хозяин кабинета.

Антон внутренне содрогнулся, так как, вопреки ожиданию, не слышал приблизившихся шагов.

Ему показалось, что в глазах шефа светится скрытое злорадство, как будто тот уже обо всем догадался.

Как бы в подтверждение промелькнувших в голове майора мыслей, Кудряшов уселся за письменный стол и принялся копаться в ящиках.

Наконец полковник поднял на Антона то ли растерянный, то ли издевательски-изумленный взгляд и спросил:

— Слушай, а ты случайно не видел моих ключей? Вечно я их теряю, наказание какое-то с этими ключами.

Кудряшов задержал на лице собеседника испытывающий взгляд, как будто знал, что получит ответ на поставленный вопрос именно от него, майора Лямзина.

Глава 8

Дача Аникеева представляла собой добротный каменный дом с просторной гостиной, широким холлом, квадратной кухней на первом этаже и двумя спальнями на втором.

На время своего отсутствия Паша наглухо задраивал все окна массивными ставнями, закрывающимися изнутри, а мощная металлическая дверь, ведущая на веранду, отбивала всякую охоту у мелких воришек тратить понапрасну время и силы.

Все эти предосторожности были приняты лишь против многочисленных бомжей, которые в холодное время года предпочитают отсиживаться в относительном тепле оставленных без присмотра строений.

Хотя справедливости ради стоит заметить, что внутреннее убранство коттеджа было великолепным: новая импортная мебель, мягкие ковры, минимум бытовой техники, а главное — многочисленные полотна, развешанные на стенах особнячка. Все это могло привлечь внимание жуликов и покрупнее, чем отвергнутые обществом изгои.

Оставив спутницу в холле, Чижов прошел на кухню и принялся возиться с газовым котлом. Предстояло заполнить отопительную систему водой и только после этого включить газ.

Наконец в котле загудел огонь, и Иваныч вернулся к Маше, которая с нескрываемым интересом рассматривала картину с изображенным на ней натюрмортом из экзотических фруктов, покореженного осколка ржавого железа и огромного куска горного хрусталя, должного по замыслу в немалой степени странного автора изображать вазу.

— Нравится? — улыбаясь спросил Иван.

— По крайней мере необычно, — неуверенно отозвалась девушка и переключила свое внимание на следующее полотно, с не менее чудным сюжетом.

Чижов устало опустился в мягкое кресло и, желая дать пояснения по поводу частной коллекции своего приятеля, сказал:

— Эти два шедевра, — в устах каскадера слово прозвучало по меньшей мере иронично, чтобы не сказать большего, — Паше подарил один сумасшедший художник за то, что он профинансировал тому заграничную выставку.

— Оказывается, ваш приятель еще и меценат, — искренне удивилась Маша.

Иваныч пристально посмотрел на девушку и произнес, как будто объяснял несмышленому ребенку основы таблицы умножения:

— Это было на заре перестройки, когда приходилось искать способы отмывания денег и уклонения от непомерных налогов. — На секунду задумавшись, он продолжил: — Хотя сейчас налоги не стали меньше, насколько я знаю.

На лице блондинки отразилось неподдельное изумление, но мужчина, предвидя ее вопрос, пояснил:

— Просто на сегодняшний день существует гораздо больше возможностей обмануть налоговую инспекцию, чтобы не прибегать к услугам второсортных живописцев.

Понятливо кивнув головой, Маша переместилась в глубину комнаты, где в углу, по соседству с ярким гобеленом, висело потемневшее от времени полотно,

— Неужели и эта красота из той же серии?

— Какая? — оживился Чижов, вставая с кресла. — А, эта: — Его голос зазвучал несколько торжественно. — Нет, ее подарил Пашке я, когда он построил себе это уютное гнездышко, так сказать, на новоселье. Картина была написана в начале века одним действительно классным художником, который почему-то решил заняться наукой вместо того, чтобы посвятить себя служению музам. Она досталась моему деду от его друга, который после революции эмигрировал в Париж. Здесь даже дух совершен…

Внезапно Иваныч замолчал, как будто натолкнулся в темноте на непробиваемую стену — его глаза округлились от удивления, а на скулах явственно обозначились желваки.

— Что случилось? — забеспокоилась девушка, глядя в побледневщее лицо мужчины. — Вам плохо?

Ничего не объясняя, каскадер медленно простер руку в направлении старинного полотна и заплетающимся языком смог произнести только одно-единственное слово: — Каарт-т-тина…

* * *

Первым желанием Лямзина было выхватить из-за пояса пистолет и разрядить в шефа всю обойму. В эту секунду Антон был уверен, что неудавшаяся попытка покушения на его жизнь была спланирована полковником.

Остановило майора только то обстоятельство, что выстрелы будут услышаны в соседних кабинетах, а значит, его обязательно арестуют.

Но ждать, что в любую секунду Кудряшов нажмет на кнопку селекторной связи и позовет на помощь охрану, было еще в большей степени рискованно. Поэтому Антон внутренне сжался, готовый в любую секунду наброситься на начальника.

Лицо полковника неожиданно стало прежним — привычно серьезным и сосредоточенным, лишь в глазах появилась легкая тень растерянности.

Присев на корточки, шеф принялся старательно обшаривать ящики стола, при этом приговаривая:

— Черт побери, куда же я их задевал? Вечная проблема с этими ключами, — в который раз повторил он.

Воспользовавшись тем, что собеседник не видит его, Лямзин приблизился к столу, держа в правой ладони массивную связку.

Ключи мягко опустились на край стола, а рука, еще секунду назад прочно сжимавшая их, сгруппировалась в твердый кулак, готовый по первому приказу воспаленного непомерным напряжением мозга обрушиться на голову полковника.

— Родион Семенович, — тихо проговорил майор, — вы случайно не их ищете?

— Что? — переспросил начальник и уставился в лицо собеседнику.

Лямзин пытался по глазам определить реакцию шефа, но не заметил в них ничего, кроме благодарности.

— Е-мое! Видимо, пора на пенсию, — шутливо отозвался полковник и скупо поблагодарил коллегу: — Спасибо. Совсем мозги не варят, надо бы отдохнуть пару дней. У себя под носом не увидеть ключей — вот умора.

Антон окончательно расслабился, поняв, что его манипуляции остались незамеченными со стороны Кудряшова.

Неожиданно для себя Лямзин почувствовал огромное облегчение — только сейчас он понял, что ему было бы в высшей степени неприятно убивать своего шефа. Но если бы тот о чем-нибудь догадался, то майор не сомневался в том, что развязка была бы трагичной.

Тем временем полковник окончательно пришел в себя и произнес в обычной, надменно-повелительной манере:

— Да, так вернемся к тому, ради чего я тебя вызывал.

Антон уселся в оставленное кресло и принялся внимательно слушать.

— Займись-ка ты личностью умершего старика, — продолжил Кудряшов, — что-то мне все это дело не нравится. Сделай оперативную разработку его связей, контактов, родственников. Ну, в общем и целом ты знаешь, как поступать в таких случаях. — Он выразительно посмотрел на подчиненного. — А главное — собери информацию о его здоровье: чем болел, у кого наблюдался и кто вызывал «Скорую помощь».

Лямзин был просто шокирован предстоящим заданием, но постарался скрыть свои эмоции. Только что услышанное окончательно спутывало все его карты в этой непонятной игре — а то, что игра велась, не вызывало у него никаких сомнений.

— Есть! — по-военному отозвался майор и поднялся, чтобы уйти.

Однако полковник остановил его многозначительным жестом и доверительно прошептал:

— Информация по этому делу будет закрыта для всех. Докладывать лично мне, и никому больше. Все понятно?

— Так точно, — выпалил Антон и предположил: — Значит, справок никаких не составлять?

Утвердительно качнув головой, шеф сказал:

— Ни единой бумажки.

— Хорошо, — ответил Лямзин, стараясь, чтобы его голос звучал как можно безразличнее.

Выйдя из кабинета, он плотно прикрыл за собой дверь и погрузился в глубокую задумчивость. Что-то во всем этом деле было слишком много загадок.

Неужели оно действительно представляет собой такую огромную ценность, что ради этого не считаются ни с чем, в том числе и с человеческой жизнью?

В голове у майора было много вопросов, но ни одного ответа, хотя кое-что он уже знал и это знание подталкивало Антона к решительным действиям.

Обратная дорога заняла у него гораздо больше времени, чем путь от дачи к Лубянке, И не потому, что «Опелю» приходилось пробиваться сквозь плотные пробки на перегруженных транспортом столичных улицах. Майор изо всех сил пытался обнаружить за собой «хвост», но ничего подозрительного не заметил.

Тем не менее он все же решил, на всякий случай, поколесить по улицам города, неожиданно меняя направления.

В конце концов темно-зеленая тачка приткнулась широким бампером к металлическому забору, и Лямзин пару раз нажал на клаксон.

Спустя какое-то время из дома показался Чижов, внимательно всматриваясь в лобовое стекло автомобиля. Заметив, что, кроме Антона, в машине никого нет, он распахнул широкие створки и позволил «Опелю» въехать во двор.

— Держи, — Лямзин протянул каскадеру несколько полиэтиленовых пакетов с продуктами и запер машину, нажав на маленькую кнопку электронного брелока сигнализации.

Когда мужчины вошли в дом, Иваныч передал сумки девушке, а. сам настойчиво схватил Антона за рукав куртки и увлек того в глубину холла.

— Смотри, — почти торжественно произнес он, обращаясь к новоиспеченному приятелю и указывая на висящую на стене картину, — тебе это ничего не напоминает?

Майор буквально остолбенел, глядя на старенькую церквушку, в тени которой расположился молоденький дубок с зеленеющей кроной.

— Откуда? — только и смог произнести он, чуть придя в себя.

— От верблюда, — засмеялся Иван и охотно пояснил: — Моему отцу досталась от деда коллекция картин. Но большой ценности они не представляли, да и папаша никогда не питал особой страсти к живописи — он был достаточно приземленной натурой. До сих пор оставшиеся полотна валяются на нашем чердаке.

Антон нетерпеливо прервал его:

— Но как она здесь оказалась?

Изобразив на лице откровенное неудовольствие, каскадер назидательно сказал:

— Не перебивай, и все узнаешь, Так вот, — повел он дальше свой рассказ, — когда Паша построил себе эту хибару, то решил закатить пир на весь мир. Приглашенных было много, кстати сказать, странно, что тебя там не было.

— Я в это время работая за границей, — неопределенно ответил Лямзин, явно желая услышать продолжение.

Понятливо кивнув, Чижов заговорил вновь:

— Короче говоря, у меня тогда не было денег на подарок, и моя благоверная посоветовала подарить Пашке эту самую картину, решив, что мы не сможем подобрать из скопившегося на чердаке хлама ничего более достойного. Я так и сделал.

Антон ошарашенно молчал, не в силах оторвать любопытного и вместе с тем восторженного взора от живописного полотна. Наконец он обрел дар речи и произнес:

— Ну что ж, половина дела сделана. Между прочим, я тоже не зря прокатился. — Он загадочно улыбнулся, глядя на собеседника. — Кажется, у нас появился реальный шанс найти цепочку, правда, могут возникнуть определенные трудности, но вдвоем это нам под силу.

Иваныч опустился в ближайшее кресло и вопросительно взглянул в глаза приятелю:

— Не томи, рассказывай.

Майор неторопливым жестом извлек из кармана пачку сигарет, любезно предложил их товарищу и, прикурив от газовой зажигалки, начал излагать свой план:

— По всей видимости, цепочка находится у некоего Юры Дегтярева…

— Кто он такой? — на этот раз перебил его Иван.

Улыбнувшись, Антон наградил приятеля таким взглядом, что у того отпала всякая охота еще раз встревать в монолог.

Тем не менее Лямзин ответил на поставленный вопрос:

— Он вор. Сегодня его выпускают из следственного изолятора и плотно присядут на хвост, то есть будут водить до тех пор, пока не выйдут на цепочку. Наша задача перехватить Дегтярева из-под носа топтунов.

Воспользовавшись тем, что майор замолчал, Чижов высказал собственное мнение по этому вопросу:

— Я, конечно, не профессионал в ваших делах, но подозреваю, что это не так просто сделать.

Глубоко затянувшись, Лямзин поймал в ладонь свалившийся с кончика сигареты пепел и охотно отозвался:

— Конечно. Но для этого и существуют мозги. Кстати, — оживился он, — ты правда каскадер?

Иваныч громко рассмеялся и произнес:

— Конечно, не такой крутой, как меня расписывал Пашка, но кое-что мы все-таки магём, или могем.

— Это облегчит нашу задачу, — чему-то усмехнулся Антон и переключился на другую тему. — Между прочим, я догадываюсь, кто на тебя насел. Молись Богу, что ты еще жив, а не отправился кормить рыбок в Москве-реке.

Чижов устало провел ладонями по бледному лицу и вяло отозвался:

— Честно говоря, я и сам об этом догадывался, но смерть — это не самое худшее в нашей жизни.

— А что же тогда? — искренне удивился Лямзин.

Помолчав несколько секунд, как будто желая придать готовой сорваться с губ фразе особую значимость, Иваныч глубокомысленно изрек:

— Самое худшее — это страх! А, признаться по правде, за эти два дня я пережил столько унизительных мгновений, сколько не испытывал за всю свою жизнь.

— Слушай, — иронически заметил комитетчик, — да ты у нас философ. — Но тут же перешел на вполне серьезный тон: — Мы живем в такой стране, где ничто не делается без страха.

— Страна ужасов, — попытался пошутить Иваныч.

Но майор не принял его шутливый тон, и он процедил сквозь зубы с нескрываемой горечью в голосе:

— Нет, пожалуй, не страна, а империя — империя страха.

В эту секунду на пороге появилась Маша, и мужчины были вынуждены прервать свою беседу.

Девушка же, до которой долетели обрывки сказанного, улыбаясь, произнесла:

— Ну что, философы двадцатого века, может, спустимся с небес на грешную землю и перейдем от духовного к материальному? Обед ютов, правда, легкий и экспромтом — только чтобы заморить червячка. Поосновательнее приготовлю позже.

Чижов нетерпеливо вскочил и направился на кухню вслед за удаляющейся блондинкой, при этом весело приговаривая:

— Не помню, кто изрек, но подмечено правильно — люблю повеселиться, особенно пожрать. Антон, догоняй.

Майор неторопливо поднялся и зашагал за ними, держа между пальцами истлевший окурок. В отличие от каскадера, он не выглядел таким уж голодным, скорее относился к предстоящей трапезе как к чему-то утомительному, но необходимому.

Маша, как и подобает женщине, уже вовсю хозяйничала на кухне, чем напрочь лишила мужчин возможности продолжить прерванную беседу. Но и они сами не стремились вести волнующие их разговоры в присутствии девушки, здраво рассудив, что всему свое место и свое время.

* * *

Гвоздик не пытался скрыть искренней радости, когда оказался за воротами следственного изолятора, — его лицо расплылось в довольной улыбке, а во всем теле появилось ощущение легкости, даже некоторой невесомости. И он едва ли не вприпрыжку направился по улице к ближайшей станции метро, бросая на встречных прохожих гордые, слегка насмешливые взгляды, как будто они могли разделить с ним его веселье.

Единственным его желанием в эту секунду было как можно скорее добраться до спрятанных на соседском балконе денег и где-нибудь загулять с обворожительными бестиями.

Вдруг он вспомнил пышногрудую Лелю, которой подарил никчемную, как тогда казалось, безделушку, и мысли вора переключились на злополучную цепь..

«Что же это мусора так в нее вцепились, — удивился про себя Дегтярев, — наверняка она какая-то антикварная редкость. Но почему Абрашка не увидел в этой цепочке ценности?

Хотя, в конце концов, он просто ювелир, а не антиквар. Надо бы найти эту шалашовку и вертануть обратку — в крайнем случае я Лельке заплачу, и она мне ее отдаст. Только вот где ее искать? Ладно, сейчас на хазу, а вечерком прошвырнусь по Тверской, там видно будет», — решил Гвоздик, на том и успокоился.

Дверь в квартиру он открыл своим ключом — это, пожалуй, был единственный замок в его жизни, к которому не нужно было подбирать отмычек.

Соседей дома не оказалось, и Дегтярев безбоязненно проник на их территорию. То, что дверь была заперта, его никоим образом не смутило.

На балконе еще сохранилась влага вчерашнего дождя, но заначка оказалась нетронутой, хотя, сказать по чести, вор в этом и не сомневался, — разве придет в голову людям искать в собственной берлоге чужие деньги.

Пачка шелестящих купюр лишилась полиэтиленовой упаковки и перекочевала в карман шустрого парня, а пакет был предусмотрительно выброшен в помойное ведро.

Войдя в собственную комнату, Гвоздик растянулся на смятой постели и собирался пару часиков вздремнуть, но ему помешал настойчивый звонок в дверь.

Резко вскочив на кровати, как ошпаренный, Юра судорожно пытался сообразить, кому вдруг понадобилось явиться к нему в столь неподходящее время. Вполне могло случиться так, что за ним вновь явились стражи порядка, наковырявшие за это время еще чего-нибудь, чтобы упечь его за решетку.

Недавно извлеченные из тайника деньги могли стать веской уликой, и вор обдумывал, как с ними поступить. О том, чтобы вернуть их на прежнее место, не могло быть и речи.

Тогда он принялся методично скручивать купюры в тонкие трубочки и запихивать их за подкладку куртки, которую не успел снять с себя, — на самом деле это было весьма легкомысленное убежище, но не выбрасывать же деньги в унитаз в самом деле?

Покончив со всеми предосторожностями, Гвоздик подошел к входной двери и заглянул в маленький глазок. На площадке стояли двое мужчин, одетые в белые медицинские халаты.

Облегченно вздохнув, Юра открыл дверь и нагло уставился на непрошеных медиков:

— Ну, чего вам надо? — спросил хозяин квартиры.

Один из незнакомцев — мужчина в марлевой повязке, поверх которой на Гвоздика взирали сосредоточенные, внимательные глазки, — спросил картавым, не выговаривающим букву «р» голосом:

— Пгостите, «Скогую» вы вызывали?

— Никого я не вызывал, — улыбаясь, ответил Дегтярев и уже собрался захлопнуть дверь перед непрошеными посетителями, но ему помешала вставленная в дверной проем нога второго.

Высокий широкоплечий детина, точно в таком же наряде, что и картавый, нагло вторгся в жилище вора, не удосужившись хоть что-то объяснить.

Между тем все тот же картавый заговорил, входя вслед за коллегой:

— Нехогошо получается, вызов был, а больного нет. Пгедъявите ваши документы.

Гвоздик откровенно обалдел от такой наглости. Сощурив глаза до размеров тонких щелочек, он сквозь зубы процедил, глядя на обнаглевших визитеров:

— Чего ты сказал, рожа? Я тебе сейчас пгедъявлю, — он намеренно передразнил санитара, — такие документы, что ты у меня собственным говном подавишься…

Договорить Юра так и не успел; стоящий позади него гигант крепко обхватил вора за шею, одновременно затыкая ему рот огромной ладонью, — в правой руке «медика» появился маленький одноразовый шприц.

Тонкая металлическая иголка вонзилась чуть ниже правого уха жертвы, и хозяин квартиры обмяк в руках широкоплечего мужчины — по-видимому, лекарство действовало мгновенно.

«Картавый» на миг исчез на лестничной площадке, но через пару секунд вернулся, держа в руках брезентовые носилки.

Вдвоем они погрузили бесчувственного Гвоздика на импровизированную койку, пристегнули его ремнями и внесли в тесную кабину лифта, поставив вертикально в углу.

Пока лифт опускался на первый этаж, никто из присутствующих не проронил ни слова.

Разошлись в стороны автоматические двери, и «медики» вынесли носилки на улицу, где их поджидал пестрый реанимобиль.

Проворный водила с пышными усами уже распахивал заднюю дверцу, куда и поместили отключенного пациента.

Не прошло и пяти минут с тех пор, как у подъезда затормозила машина «Скорой помощи», а она уже резво рванулась вперед, выскакивая на простор Профсоюзной улицы и увозя в неизвестном направлении горемычного вора.

Отъехав от дома на приличное расстояние, водитель выключил сирену и заметно сбавил обороты, изредка поглядывая в зеркало заднего вида.

— Ну как он там, очухался? — спросил сидящий за рулем мужчина.

— Гановато еще, пусть поспит пагу часиков, — охотно отозвался «картавый» и многозначительно посмотрел на сосредоточенного товарища.

Тот мгновенно понял немой вопрос и, обернувшись к заднему стеклу, шепотом произнес:

— Вроде бы все тихо.

— Дгужище, — обратился человек в маске к шоферу, — дуй туда, где ты нас подобгал.

Молча кивнув, усатый включил правый поворот и начал перестраиваться в первый ряд, нагловато расталкивая зазевавшихся частников.

Наконец реанимобиль въехал в пустынный дворик, где велась реставрация старинного особняка, и затормозил у деревянного шита, закрывающего изнанку строительных работ от любопытных зевак.

Водила так же проворно выскочил из-за баранки и открыл заднюю дверцу, помогая «медикам» извлечь лежащего на носилках человека.

Гигант скинул с себя тесноватую спецодежду и протянул ее водиле, присовокупив к этому несколько десятитысячных купюр.

Тот настойчиво запротестовал, размахивая руками, как будто хотел отогнать от себя назойливую муху.

— Нет, я с вас денег не возьму, — категорически заявил он, — в конце концов мы почти коллеги по работе. Только мы боремся с болезнями, а вы со шпионами. Я с детства мечтал стать комитетчиком, но не вышло.

— Бери, — продолжал наседать на него широкоплечий, — у нас сейчас все операции должным образом финансируются, так что держи. Я же тебе не из своего кармана предлагаю — это предусмотренные нашим бюджетом издержки.

Но усатый даже слушать не стал; круто развернувшись, он закинул внутрь автомобиля белые халаты, такого же цвета чепчики и уселся за руль, включив зажигание.

Прежде чем машина тронулась с места, водила повернулся к мужчинам и с нескрываемой завистью в голосе протянул:

— Все-таки интересная у вас работенка, жаль, что из меня того же не вышло.

— А ты заезжай к нам на Лубянку, — оживился гигант, — третий подъезд, спросишь майора Сорокина, поговорим.

— Заеду, — пообещал водитель «Скорой помощи» и в ту же секунду нажал на педаль газа.

Проводив взглядом удалившуюся тачку, «картавый» не без интереса спросил:

— Ты что, правда его приглашая в гости?

— Угу, — улыбаясь, буркнул тот, — пусть поищет третий подъезд, а заодно и майора Сорокина. Хотя я нисколько не исключаю, что такой вполне может существовать. Ну да ладно, давай, дуй за машиной, а мы тебя здесь подождем.

И, подхватив под руку не стоящего на ногах вора, мужчина двинулся с ним к старому тополю — со стороны могло показаться, что один пьяный пытается дотащить до дому второго, который явно взял лишнего «на грудь».

Опять начал накрапывать мелкий дождик, и широкоплечий гигант поежился, приподнимая воротник легкомысленного пиджачка. Но ему не пришлось ждать слишком долго — во двор уже въезжал темно-зеленый «Опель-Омега» с сидящим за рулем Чижовым.

Метрах в двухстах от дома, в котором проживал Деггярев, стояла неприметная «шестерка» с тонированными стеклами. В салоне находились двое мужчин лет около тридцати.

Сидящий за рулем имел ничем не примечательную внешность, что уже само по себе могло дать подсказку опытному наблюдателю о роде его занятий.

На заднем сиденье расположился второй — его лицо было сосредоточенным, а взгляд неотрывно следил за мигающей шкалой электронного прибора, похожего на обычный дорожный чемоданчик. На голове человека были массивные наушники, проводок от которых извилистой змейкой тянулся к вышеупомянутому кейсу.

Неожиданно лицо сидящего сзади напряглось, и он произнес вслух:

— К объекту пожаловали гости…

— Кто? — искренне удивился первый.

Не говоря ни слова, второй продолжал вслушиваться в завязавшийся диалог. Наконец он одним духом выпалил:

— Срочно! Сообщи группе наружного наблюдения, что на объект совершено покушение. Скорее всего двое неизвестных, выдающих себя за работников «Скорой помощи».

«Неприметный» потянулся к портативной радиостанции, удобно расположившейся между передними сиденьями, и взял в руки микрофон:

— Внимание! Четвертый, Седьмой и Одиннадцатый — на связь Третьему, прием.

— Четвертый слушает, — раздался сдержанный голос, усиленный громкоговорящей системой, — что случилось? Седьмой и Одиннадцатый уехали на пересменку, будут через две минуты.

Раздраженно выругавшись, мужчина вновь приложил к губам микрофон:

— На объект совершено покушение. Предположительно двое мужчин в одежде медицинских работников. Немедленно установить плотное наблюдение, в случае угрозы для объекта — вмешаться, вплоть до применения оружия.

— Елки-палки, — в сердцах произнес голос из динамика.

— Что? — забеспокоился Третий.

На какое-то время в эфире воцарилась тревожная тишина, а затем линия вновь ожила:

— Докладывает Четвертый, только что мимо меня проследовал автомобиль «Скорой помощи» с включенными спецсигналами. Какие будут указания?

Человек с микрофоном в руках едва не позеленел от злости:

— Какие указания, мать твою! — раздраженно выпалил он. — Немедленно следовать за ними. И не дай Бог тебе их упустить!

Снова тишина, и снова тот же голос:

— Легко сказать — да они уже черт знает где: несутся на бешеной скорости по разделительной полосе. Мне что, прикажешь бросить на крышу маяк и делать, как они?

Несколько секунд сидящий за рулем «шестерки» мужчина раздумывал, как поступить; наконец он принял решение и тоном, не терпящим возражений, приказал:

— Следуй за ним, сколько сможешь, и постарайся засечь номера. Иду к тебе на помощь.

Едва закончив говорить, он отбросил в сторону микрофон и включил двигатель, резво срываясь с места и оставляя на асфальте темные полосы от протекторов.

Когда «жигуль» выскочил на Профсоюзную, то попал в густой поток рвущегося к центру города транспорта. Ждать было некогда, и водитель «шестерки» нагло вклинился между новеньким «Мерседесом» и слегка поотставшей ядовито-желтого цвета «Таврией», рискуя протаранить дверцу отечественной малолитражки.

Водитель «Таврии», явно не ожидавший такого поворота событий, инстинктивно крутанул руль влево, желая уберечь собственное авто от неминуемого удара. Но, к несчастью, его в этот момент обгонял старенький «Москвич», чей бампер с противным металлическим скрежетом разорвал левое крыло желтого автомобильчика, отбросив того вправо.

Оба частника выскочили из-за баранок и набросились друг на друга с кулаками, решив объясниться после рукопашной схватки.

Но человек в «шестерке» даже не обернулся в сторону пострадавших из-за него водителей — он неистово пытался пробиться сквозь густой поток, рискуя при этом разбить служебную машину.

Минут через десять отчаянной и бессмысленной гонки в динамике послышались позывные идущего впереди автомобиля:

— Третий, ответь Четвертому, прием…

— Слушаю тебя, Четвертый, что у вас гам? Сперва раздался протяжный вздох, вслед за которым последовал неутешительный доклад:

— Нахожусь на пересечении с улицей Дмитрия Ульянова. Мы их потеряли, как поняли, прием…

— Твою мать, сыщики сраные, — выругался Третий и произнес в чувствительную мембрану: — Прекратить наблюдение, встречаемся через двадцать минут в точке один-девятнадцать. Как понял, прием?

— Понял вас, в точке один-девятнадцать, — повторил Четвертый.

Сидящий на заднем сиденье «шестерки» человек спросил, обращаясь к напарнику:

— Номера «Скорой» они хоть засекли?

— А какая теперь разница, — вяло отмахнулся тот, — номера и сменить недолго. А может, эта «Скорая помощь» вообще в угоне, поди теперь разбери. Хотя проверить все же надо будет.

— От шефа влетит, — удрученно констатировал мужчина в наушниках.

— Молчи уж хоть ты, без тебя тошно. Можно подумать — тебе влетит. Ответственным за операцию был назначен я, значит, и сношать будут меня. — Выговорившись, он в который раз потянулся к ненавистному микрофону радиостанции и спросил: — Четвертый, вы хоть номера запомнили?

— Запомнили, — охотно отозвался тот и хотел что-то добавить, но вместо обычных слов эфир разразился громогласными воплями: — Есть!!! Нашли!!! Третий, докладывает Четвертый, как слышите меня?

— Чего орешь как ненормальный, — искренне рассердился старший группы, — на нас водители соседних машин оборачиваются…

Но тот пропустил мимо ушей недовольство коллеги и принялся докладывать:

—Внимание, объект наблюдения обнаружен нами в бессознательном состоянии на заднем сиденье «Опеля-Омеги» темно-зеленого цвета, государственный номер Олег триста тридцать девять Светлана Виктор… Машина движется в сторону Кольцевой автодороги. Как поняли меня, прием?

— Ну денек, — больше обрадовался, чем посетовал сидящий за рулем «шестерки» мужчина, — объект взять под наблюдение, иду на замену, прием…

Казалось, что «жигуленку» передалось настроение хозяина, и он, круто развернувшись на перекрестке, резвее побежал по улице. Слежка заканчивалась, и начиналась настоящая погоня…

Глава 9

Иваныч не успел проскочить на желтый свет и замер на перекрестке, искоса поглядывая на красный «глаз» светофора. В эту секунду его внимание привлекла белая «семерка», застывшая справа от «Опеля».

Сидящий за рулем «Жигулей» полноватый мужчина безразличным взглядом скользнул по лицам пассажиров иномарки, собираясь отвернуться. Но в эту секунду на заднем сиденье пошевелился Дегтярев, чем привлек внимание апатичного субъекта.

В глазах владельца белоснежной «Лады» появился радостный блеск — именно это и заставило Чижова насторожиться.

— Антон, посмотри направо, кажись, твои коллеги объявились.

Лямзин. неторопливо повернул голову в указанном направлении и, улыбаясь, прошептал:

— По-моему, у тебя начинаются галлюцинации. С чего ты это взял?

— Ты не видел его глаз, когда он смотрел на нашего гостя, — неторопливо процедил Чижов и тут же добавил: — Так это или нет — сейчас проверим…

Прежде чем Лямзин успел хоть что-то сообразить, Иваныч резко отпустил педаль сцепления и до отказа выжал газ — машина рванулась с места как сумасшедшая, буквально вклиниваясь в поток перпендикулярно следующего транспорта.

Визг тормозов слился с громогласным ревом десятка клаксонов — на перекрестке образовался затор. «Опель» чудом увернулся от мощного джипа и, лихо объехав остановившуюся «Вольво», рванулся вперед по относительно пустынному участку шоссе.

Даже если бы владелец белоснежной «семерки» и отважился на рискованный маневр, ему вряд ли удалось бы пробиться сквозь образовавшийся затор.

Не сбавляя скорости, каскадер бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и удовлетворенно констатировал:

— Кажется, оторвались.

— Особо не радуйся, — мрачно подметил Антон, — «наружка» никогда не действует в одиночку: наверняка где-то впереди нас поджидает очередная машина, если ты, конечно, не ошибся.

— Посмотрим, — неопределенно пожал плечами Чижов, — в любом случае попытаемся оторваться.

Между тем «Опель» догнал густой поток автомобилей и был вынужден сбросить скорость, потому что пробиться сквозь едва двигавшуюся армаду транспорта нечего было и думать.

— Мы так потеряем наше преимущество в скорости, — задумчиво изрек майор.

Но каскадер это уже понял, а потому, воспользовавшись первой же предоставившейся возможностью, свернул в узкий проезд какого-то дворика, резко заложив руль вправо.

Извилистая дорожка вывела их к Ломоносовскому проспекту, но сидящий за рулем иномарки Чижов предпочел маленькие улочки оживленной трассе.

Лишь когда темно-зеленое авто достигло улицы Обручева, Иваныч взял направление в сторону Рублевского шоссе.

Умело маневрируя между лощеными заграничными тачками и отечественными колымагами, «Опель» уверенно рвался за пределы города.

Но тут случилось непредвиденное: из-за поворота выскочила милицейская «девятка» с включенной сиреной и пошла наперерез — явно гаишники имели стойкое намерение задержать темно-зеленый автомобиль.

Сидящие на передних сиденьях мужчины переглянулись, как будто решали, что им делать. Первым нашелся Лямзин и резко выпалил:

— Гони, Иваныч!

Чижов не заставил просить себя дважды, до отказа втопив в полик педаль акселератора, он лихо увернулся от неминуемого удара и обошел милицейское авто, едва не задев того левым боком.

Пока «девятка» разворачивалась, «Опель» успел оторваться на добрый километр, разгоняя мигающим дальним светом зазевавшихся водил.

— Сейчас объявят перехват, — чересчур спокойно, как о чем-то их не касающемся, изрек Антон и плотнее вжался в мягкую спинку кресла.

— Слушай сюда, — сквозь зубы процедил каскадер, — сейчас заскакиваем в переулок, и я вас там выбрасываю. Встречаемся на даче. Но если я не приеду, действуй один на свое усмотрение.

Лямзин хотел что-то возразить, но Иваныч нетерпеливо перебил его:

— Делай, что я говорю!

Резко нажав на тормоз, Чижов заложил баранку вправо, едва не столкнувшись с каким-то грузовиком, водитель которого разразился трехэтажным матом в адрес «сумасшедшего идиота» и всех его родственников по материнской линии.

Но Ване было не до выяснения отношений. — рискуя оборвать хрупкую подвеску, он заскочил на высокий бордюр и, распугивая ошарашенных прохожих, устремился по тротуару к старой пятиэтажке.

Визг тормозов вспугнул ленивых голубей, слетевшихся к помойке поклевать сухих крошек.

Антон проворно выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу и, подхватив отяжелевшее тело вора, исчез с ним в дверях темного подъезда.

Но каскадер этого уже не видел — развернувшись едва ли не на пятачке, он вновь вырвался на просторы запруженного шоссе.

Сбитые с толку преследователи уже сворачивали во двор, когда заметили темно-зеленую тачку, вынырнувшую из параллельного проезда.

«Опель» от «девятки» отделяли каких-то пятьдесят метров, и гаишники, окрыленные предвкушением скорой удачи, вновь устремились за злостным нарушителем, выжимая из собственного транспортного средства все возможное и невозможное.

Распугиваемые надсадным воем милицейской сирены автомобилисты послушно прижимались к обочине, освобождая проезд. Инспектора, сами того не осознавая, облегчали задачу Иванычу, который не замедлил воспользоваться неожиданной помощью преследователей.

Все же у «Опеля» силенок было значительно больше, чем у «девятки» автоинспекции, и он медленно, но уверенно уходил в отрыв от упорных преследователей.

Чижов не был настолько наивным, чтобы не понимать — ну километр, ну два, ну пусть пять — и на него обрушится не одна, а целая армада милицейских машин, и тогда убежать будет просто невозможно.

Между тем впереди замаячил поворот на Очаково — этот район каскадер знал как свои пять пальцев, и в его голове появилась идея, как избежать неминуемой встречи с бравыми молодцами из правоохранительных органов.

Взгляд привычно рассчитал траекторию движения, а тело покорилось мышечной памяти, управляемой молниеносным подсознанием.

«Опель» перескочил через осевую и оказался на полосе встречного движения. Прямо в лоб иномарке двигался ленивый рейсовый «Икарус» с многочисленными пассажирами в салоне.

Ваня даже рассмотрел перекошенное от страха лицо пожилого водителя, и в ту же секунду, сделав перегазовку, круто развернул автомобиль по ходу движения.

Противный, скрипучий визг тормозов заглушил звук глухого удара — автобус, двигаясь по инерции, вмял короткий багажник «Опеля», и еще недавно блестящее свежей краской оперение обнажило голую, облупившуюся поверхность тонкой стали; на асфальт посыпались пластмассовые осколки задних фонарей.

Но Чижову было совсем не до огорчений по поводу испорченной красоты — автомобиль двигался, и это было главным. Бросив мимолетный взгляд в правое боковое зеркало, он посчитал, что вполне успеет перестроиться, что и не преминул сделать.

«Омега» нырнула в образовавшийся просвет между стареньким «БМВ» с передком, похожим на акулью пасть, и каким-то навороченным американским монстром, претендующим на звание лимузина. На этот раз маневр вылился лишь в шумные проклятия водителя «американца», который демонстративно высунулся в приоткрытое окно, сверкая гладкой лысиной и гневными глазками на широком лице, которому больше подошло бы название «вывеска».

Улыбнувшись про себя, каскадер пошел на завершающий маневр: резко нажав на тормоз, он до отказа, сколько позволяли конструкторские возможности, вывернул баранку вправо — «Опель» развернуло поперек трассы.

Мордатый хозяин лимузина никак не мог ожидать такого поворота событий, поэтому даже не успел среагировать, когда его трепетное чудовище воткнулось металлизированным бампером в подставленный и уже искореженный зад впереди идущей машины.

Темно-зеленое авто выбросило на пыльную обочину, резко развернув на девяносто градусов.

А Иваныч именно этого и добивался; выжав из мотора все, на что тот был способен, каскадер устремился к желанному повороту.

Надо отметить, что произведенные маневры напрочь сбили с толку преследователей, которые, при всем своем недюжинном опыте, откровенно растерялись и не посмели вторгнуться на встречную полосу.

Когда же до них дошел смысл манипуляций преступника, — а то, что водитель «Омеги» преступник, они не сомневались, — «девятка» рванулась в сторону разворота. Какое-то время они ехали навстречу друг другу, разделенные густым потоком транспорта.

Но вот темно-зеленая иномарка поравнялась с поперечным проездом и круто свернула с трассы. Теперь милиционеры могли лицезреть только смятый багажник, да и то лишь до тех пор, пока машина не скрылась за излучиной дороги.

Иваныч знал, что делает. Добравшись до одного из очаковских: проездов, он загнал машину во двор старого кирпичного дома и заглушил двигатель. Стараясь не привлекать внимания возможных наблюдателей, Чижов неторопливо вышел из автомобиля, ключом закрыл дверцу и зашагал в направлении дальнего подъезда.

Однако в последний момент, как будто передумав, он круто сменил маршрут и быстрым шагом направился в сторону железнодорожного полотна.

Метрах в трехстах от этого места располагалась станция «Очаково», и каскадер мечтал лишь об одном ~- чтобы в ближайшие десять минут появилась хотя бы единственная электричка, пусть даже и в противоположном от Москвы направлении.

Поднявшись на бетонную платформу, Ваня, к своему вящему удовлетворению, обнаружил огромное количество народа — это значит, что электропоезда еще не было и он прибыл вовремя.

Не успел Чижов подумать об этом, как вдали показался быстро приближающийся силуэт электрички.

Спустя какую-то минуту каскадер уже стоял в тамбуре, опершись спиной на железную стенку. Он расслабленно прикрыл веки и довольно вслушивался в привычный гам, неотвратимый спутник путешествующих людей.

Это могло означать только одно — все страхи и треволнения прошедшего дня остались позади, в том тесном дворике, где у кирпичной стены приткнулся разбитый, покореженный «Опель-Омега», местами сохранивший нетронутую гладь темно-зеленой эмали.

* * *

Лямзин выждал, пока вдали затихнет вой милицейской сирены, и только после этого покинул темный, неуютный подъезд. Необходимо было срочно поймать машину, но выходить на дорогу с бесчувственным Гвоздиком представлялось ему рискованным.

Поэтому майор любовно усадил «собутыльника» рядом с холодной батареей, позаботившись придать вору вид заправского алкаша. Даже если бы кто-нибудь и вошел в подъезд, то никаких эмоций, кроме брезгливого отвращения, «пьяный мужик» у обывателей не вызвал бы. Тем более никто не стал бы интересоваться Дегтяревым, поскольку вряд ли у него могли оказаться знакомые в этом случайном доме.

Антону не пришлось долго простаивать под моросящим дождем — едва он вскинул руку в призывном жесте, как рядом остановилась старенькая «Волга», за рулем которой сидел пожилой ветеран с орденскими планками, приколотыми к отвороту клетчатого пиджака.

— Отец, подбрось за город, — просительно начал майор, но, заметив недовольную мину на лице извозчика, он тут же скороговоркой выпалил: — В деньгах не обижу.

Посчитав такое обещание вполне достаточным, старичок согласно кивнул, распахнув перед пассажиром дверцу.

Усевшись на переднее сиденье, Лямзин несколько сконфуженно заметил:

— Только за приятелем заскочим, он в этом доме живет. Набрался сверх меры и жена выгнала…

— Ладно уж, — согласился ветеран, посчитав, что такое может со всяким случиться.

Едва «Волга» замерла у подъезда, как Антон проворно выскочил из салона и скрылся за деревянной дверью.

Каково же было его удивление, когда «приятеля», оставленного на лестничной клетке, там не оказалось.

В первую секунду майор решил, что ошибся дверью, но, внимательно присмотревшись, заметил, что все правильно — вот ржавая, давно не крашенная батарея, под лестницей приметная кучка старого тряпья, которое вряд ли возьмет даже конченый бомж. Все было на своих местах — не было только Дегтярева,

В этот момент на площадке второго этажа послышался шум отпираемых запоров и тихий, вкрадчивый гул отрывочной беседы.

Рванувшись вверх по ступенькам, Антон успел заметить две пропитые физиономии, явно сконфузившиеся при виде незнакомца.

Один — маленький, тщедушный заморыш с ужимками подзаборного ханыги, одетый в поношенный свитер и обтрепанные внизу штанишки, которые были ему явно маловаты, — что-то настойчиво втолковывал своему товарищу.

Тот, в свою очередь, презрительно скривившись от неубедительных доводов «метра с кепкой», сунул ему под нос массивный волосатый кулак. Он был на голову выше ростом и считал этот последний аргумент самым увесистым доводом в разыгравшейся полемике.

Когда же Лямзин оказался перед дверью их квартиры, оба пьянчуги замерли в нерешительности, с нескрываемым испугом рассматривая возникшего рядом с ними гиганта,

Наконец тот, что был повыше ростом, несколько нагловато спросил, пряча под напускной суровостью неподдельный испуг, прямо-таки сквозивший в каждом жесте и в глазах мужика:

— Чего тебе надо?

Стараясь не создавать конфликтной ситуации, майор миролюбиво произнес, глядя в упор на незнакомцев:

— Земляки, вы тут, случаем, кореша моего не видали? Я его под батареей оставил, — Лям-зин и сам понимал, что его слова звучат по меньшем мере странно, если не сказать комично.

Стоило мужикам заржать или хотя бы слабо улыбнуться, и он бы от них отстал. Но, вопреки всему, те даже не пытались изобразить на пропитых лицах и тени веселости.

Напротив, тот, что недавно тыкал под нос приятелю увесистый кулак, принялся надвигаться на Антона, посчитав его слабым противником лишь по одному вежливому тону, с каким был задан вопрос,

— Чего тебе надо? — вновь повторил мужик и угрожающе добавил: — Вали отсюда на хх…хрен, пока яйца не пооткручивали…

Может быть, комитетчик так бы и сделал, если бы не взгляд «карлика» — в его глазах сквозил животный, ничем не прикрытый страх и молчаливая мольба о помощи.

Не дав высокому договорить, майор без всяческого замаха воткнул под ребра противника плотно сжатые пальцы правой ладони. Антону показалось, что он угодил рукой в еще не застывший холодец. Не давая мужику опомниться, Лямзин, на этот раз вложив в удар всю силу, на которую только был способен, заехал пьянчуге в челюсть.

Голова грубияна откинулась назад, как будто была привязана к туловищу тонкими ниточками, и он начал медленно оседать, заваливаясь на более опытного противника. Нижняя скула так и осталась свернутой на бок, а изо рта потянулась густая темно-рубиновая кровь, расплываясь маленькими капельками на грязном, заплеванном полу лестничной клетки.

Бережно опустив тяжелое бесчувственное тело и даже не взглянув на великовозрастного «малыша», Лямзин решительно направился к приоткрытой двери.

Двухкомнатная квартира представляла собой смрадный, вонючий притон. Повсюду валялась пустая посуда из-под различных спиртных напитков. Пол кухни был настолько грязным, что подошвы туфель прилипали к закопченному линолеуму, а то ли в спальне, то ли в гостиной (если такими словами вообще можно было величать столь убогие комнатушки) стояла древняя неприбранная кровать с неоднократно распоротым и даже местами заштопанным матрацем.

Именно на нем распластался спящий Дегтярев, широко разметавший в стороны вялые руки. По-видимому, вора пытались раздеть, прибрав к рукам его барахлишко, а потом вышвырнуть обратно на улицу,

Так или иначе, но майору некогда было вдаваться в подробности происшедшего — взвалив на плечи посапывающего Гвоздика, он торопливо покинул вонючий притон, очутившись на площадке второго этажа.

Тут же к нему подбежал «метр с кепкой» и торопливо заговорил, стараясь обелить себя и взвалить всю вину на валяющегося без сознания товарища.

— Это не я — это все он, Витька, — говорящий указал крючковатым пальцем на «отдыхающего» собутыльника. Видимо, «лилипут» имел основание опасаться справедливого возмездия со стороны здоровенного незнакомца и «чистосердечным признанием» пытался произвести на Лямзина выгодное впечатление. — Витька хотел вашего друга ограбить, а потом убить, но я ему помешал, — почти торжественно закончил пьянчуга.

— Молодец, получишь благодарность и премию, — насмешливо бросил Антон и заспешил вниз по лестнице, опасаясь, что водитель их не дождется.

Но «Волга» по-прежнему стояла у подъезда, готовая в любую минуту двинуться в путь. Водитель даже помог майору водрузить на заднее сиденье Гвоздика, после чего завел двигатель и плавно тронул колымагу с места.

К даче они добрались без происшествий, если не считать того, что к вору постепенно возвращалось сознание, и он невнятно бормотал мучившие его вопросы:

— Где я?.. Почему «Скорая помощь», я не хочу…

Лямзин внутренне содрогался, боясь, что Гвоздик в приступе не к месту нахлынувшей на него говорливости может сболтнуть лишнее.

Но ветеран воспринял все по-своему:

— Здорово набрался ваш приятель, — иронично протянул он. — Я вот тоже когда-то так пил: проснусь и не помню, кто я, где я, да еще и старуха донимала. Десять лет как завязал — вот даже машину купил. Что только водка с людьми делает.

Антон едва сдержался, чтобы не сказать: «Это не водка — это наркотики», — но благоразумно промолчал, охотно поддакивая водителю.

Наконец автомобиль подъехал к дачному участку, и Лямзин попросил словоохотливого водителя притормозить, не доезжая до дома несколько сот метров.

Расплатившись с частником, майор уже привычно взвалил на плечи далеко не легкую ношу и зашагал в обратном от дачи направлении, пока «Волга» не скрылась за поворотом. Только после этого Антон позволил себе расслабиться.

Сбросив с плеч безвольное тело, он опустил вора под пожелтевшим кустиком и легко пнул того носком ботинка по вялой руке, в сердцах выпалив:

— У-у, алкаш! — Впервые за прошедший день на устах контрразведчика появилась искренняя улыбка.

* * *

Гвоздик открыл глаза и недоуменно уставился на окружающих — в первую минуту он никак не мог взять в толк, кто эти двое мужчин, так пристально уставившиеся на него. Они не спешили прийти ему на помощь.

Наконец тень догадки промелькнула в его еще плохо соображающем мозгу, и Юра вспомнил недавних «медиков», так нагло ввалившихся в его квартиру.

— Кажется, очухался, — шепотом произнес Лямзин, обращаясь к каскадеру, — долго же он отдыхал.

— Что за херня такая? Вы кто? — подал голос Дегтярев, едва ворочая непослушным языком,

Чижов широко улыбнулся, наклонился к «пленнику» и спокойно сказал:

— Не дергайся, дружище, можно сказать — мы свои; по крайней мере зла мы тебе не желаем…

— Ага, — кивнул вор, приподнимаясь на локтях и ощущая непривычную тяжесть в голове, как будто после сильного похмелья, — ангелы-хранители. Какого черта вы меня сюда приволокли, что вам надо?

Пропустив мимо ушей очередной вопрос, Антон в свою очередь спросил:

— Жрать хочешь?

Гвоздик обвел цепким изучающим взглядом шикарную обстановку гостиной и несколько удовлетворенно констатировал:

— Судя по этой малине, вы не мусора, а иначе проснулся бы я где-нибудь в Бутырке или «Матросской Тишине». — По его лицу было видно, что он несколько приободрился от такого предположения. — И все-таки, что вам от меня надо?

Иваныч привстал с кресла и, приблизившись к гостю, протянул тому руку, сказав:

— Меня зовут Ваня, а это, — говорящий кивнул в сторону молчаливого приятеля, — Антон. Мы действительно не мусора, но и не жулики…

— Да уж вижу, — улыбнулся Дегтярев, — не слепой, чтобы честных жиганов от фраерков не отличить.

В голосе вора прозвучала неприкрытая издевка, но он и не заботился о приличиях, уяснив для себя, что раз он понадобился этим крепким мужикам, значит, они покорно проглотят и не такие обиды.

Но ни каскадер, ни контрразведчик и не думали обижаться, потому что им было безразлично, как будет их величать собеседник.

— Что ты там говорил насчет балагаса? — Юра нагло уставился на Лямзина, стремясь подчеркнуть этим взглядом собственное превосходство над окружающими,

— Какого балагаса? — не понял Антон. — Ты о чем?

Довольно улыбнувшись, Дегтярев пояснил:

— Ну насчет жратвы.

Ни слова не сказав в ответ, майор поднялся и направился в кухню, увлекая за собой Чижова.

Оставшись один, Юра еще раз осмотрелся, как будто пытался прицениться к обстановке — что можно будет прихватить с собой на тот случай, если придется спешно ретироваться,

Но все предметы были либо слишком громоздкими, либо не представляющими собой никакой ценности с точки зрения прожженного вора, поэтому ему ничего не оставалось, как уныло махнуть рукой и отправиться вслед за ушедшими мужчинами, предварительно скинув с себя грязную, порядком измятую куртку.

Узрев на кухне девушку, Гвоздик на какой-то миг смутился — ему вообще сложно давалось общение со слабым полом, если те не принадлежали к категории легко доступных львиц полусвета.

Блондинка по-своему поняла смущение парня и поспешила прийти ему на помощь:

— Здравствуйте, меня зовут Маша, а вас?

Обиженно насупившись, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, вор буркнул себе под нос:

— Юра меня зовут, — и тут же присел за стол, повернувшись к девушке спиной.

Против обыкновения, Маша не оставила мужчин одних — это было просьбой Антона, — а уселась напротив гостя, время от времени поглядывая на того невинными синими глазками.

От этих знаков внимания Дегтярев еще больше смутился и сжался в комочек, старательно избегая встречаться с блондинкой взглядами.

Лямзин, мгновенно оценивший преимущество женского присутствия, которое заметно сбило спесь с вора, неторопливо повел разговор:

— Мы о тебе знаем достаточно, чтобы не вдаваться в детали твоей бурной уголовной жизни, поэтому немного расскажем о себе. — Он выразительно посмотрел на Чижова, как будто искал у того поддержки правильности собственного высказывания.

Но Иваныч не вмешивался, отдав ситуацию на откуп более опытному в таких делах приятелю.

Не дождавшись никакой реакции со стороны Гвоздика, майор продолжил:

— Так случилось, что нам друг без друга не обойтись, — он протяжно вздохнул, как будто тяготился такими обстоятельствами, — по крайней мере какое-то время. Поэтому — хочешь ты того или нет — тебе придется оставаться с нами, конечно, до тех пор, пока мы не найдем цепочку. А дальше твое дело…

Раздраженно отбросив от себя вилку, которая со звоном ударилась о край фарфоровой тарелки, вор пристально уставился на говорящего и одним духом выпалил:

— Да что, в конце концов, происходит?! Опять эта злосчастная цепочка… что в ней такого ценного? — Внезапно глаза Дегтярева сузились до толщины бритвенных лезвий, и он сквозь зубы процедил: — А может, вы все-таки легавые? Решили меня развести, как колхозника на городской ярмарке?

Антон задумался на несколько секунд, а затем, посмотрев на Чижова, спросил:

— Ну что, расскажем ему все?

Тот неопределенно пожал плечами и почти безразлично отозвался:

— Как хочешь, дело твое. Все равно по-другому он нам не поверит.

— Ладно, — согласился майор и достал из внутреннего кармана уже изрядно помятую и залоснившуюся по краям копию рукописи, протянув ее Дегтяреву. — Читай, а что будет непонятно, мы поясним.

Гвоздик неуверенно протянул руку и двумя пальцами взял предложенный документ — со стороны казалось, что он прикасается к раскаленному железу или к отравленному особым ядом пергаменту. При этом на его лице отразилось выражение крайней брезгливости; казалось, что Юра сейчас же отбросит от себя посеревшие листки и нагло рассмеется в глаза собеседникам. Но ничего подобного не произошло.

Вопреки ожиданиям, Гвоздик сосредоточенно углубился в чтение. По мере того как смысл написанного доходил до его сознания, лицо вора преображалось: из недоверчивого оно превратилось в заинтересованное, пока не стало откровенно возбужденным — на лбу проступили маленькие бисеринки холодной испарины, а глаза округлились от изумления.

Наконец Юра прочел все до конца и бережно свернул листки, придав им первозданную форму.

— И все это правда? — В его вопросе почувствовалось скрытое недоверие.

— Точно мы не знаем, но надеемся, что это так, — спокойно ответил Иваныч, — по крайней мере меня уже собирались убить, да и на Антона было покушение…

— Мы, к счастью, выкрутились, но вот кое-кому откровенно не повезло, — закончил за товарища Лямзин.

Смешно наморщив лоб и сложив губы трубочкой, Гвоздик задумчиво изрек:

— Значит, мокруха. — И непонятно было, спрашивает он или категорически утверждает.

Пропустив мимо ушей его слова, Антон задал последний и решающий вопрос:

— Ты нам веришь?

Однако вор не спешил отвечать — имея за плечами несколько «ходок к хозяину» и насмотревшись там на многие житейские перипетии, он судорожно обдумывал ситуацию. Наконец после долгой паузы отважился бросить пробный шар:

— А что будет, если я откажусь?

Иваныч сложил пальцы в замок и громко хрустнул суставами, — при этом его лицо практически ничего не выражало, кроме полного безразличия к происходящему, вслух же он произнес:

— Поскольку наша жизнь в опасности до тех пор, пока кто-нибудь не найдет этот злосчастный тайник, мы с тобой церемониться не будем.

Законы мы давно преступили, поэтому одним трупом больше, одним меньше — какая разница. — Выдержав короткую паузу, он продолжил: — Один хрен: мы выбьем из тебя признание, и я очень сомневаюсь, что ты после этого сможешь жить.

В прозвучавшей фразе, несмотря на ее зловещий смысл, не было и тени угрозы — только сухая констатация факта.

Как ни странно, но именно спокойствие, с которым были произнесены эти слова, заставили вора поверить в серьезность сказанного, и он, покорно склонив голову, выдохнул:

— Ну что ж, придется вам поверить.

За все время, пока длился разговор, Маша не проронила ни слова; она изо всех сил старалась выглядеть спокойной и сдержанной, но это ей никак не удавалось. Лицо девушки стало бледным, как девственно-чистый, недавно выпавший снег, а в глазах читался неприкрытый испуг, граничащий с близкой истерикой.

Антон заметил это и сказал, обращаясь к подруге:

— Мы здесь еще потолкуем, а ты пойди отдохни.

Согласно кивнув, Маша встала из-за стола и на негнущихся ногах отправилась в спальню, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись одни, мужчины какое-то время молча переглядывались — все ждали признания вора, и он покорно заговорил:

— Честно говоря, я и сам. не знаю, где цепь, — Юра несколько смутился. — Накануне ночью я подгулял с путанами и подарил безделушку одной халяве… Она у нее, Вот только где ее сейчас искать?

— Так позвони в агентство, из которого тебе привозили проституток, — предложил Иваныч.

Одарив собеседника холодным взглядом, Гвоздик ухмыльнулся:

— Куда было бы проще… но шкур я подобрал на Тверской, поэтому придется повторить маршрут, и дай Бог, чтобы мы на нее нарвались.

Лямзин нервно закурил, собираясь с мыслями, наконец произнес:

— Да, честно скажем — задача непростая. Легче найти иголку в стоге сена, чем дважды напороться на одну и ту же блядь, а тем более на Тверской. Но ничего другого нам не остается — не давать же объявление в газете.

— Плохо еще и то, — вставил Иваныч, — что мы лишились машины, а с деньгами у нас не очень.

За столом опять повисла тишина, которую нарушил Дегтярев; недовольно насупившись, он произнес:

— Ну, с бабками мы решим вопрос…

— Ага, давай квартиру грабанем или выйдем с пистолетом в темный переулок, — насмешливо заметил Антон.

Гвоздик молча встал из-за стола и направился в гостиную. Вернулся он через несколько секунд, держа в руках свою помятую куртку. Ни слова не говоря, он взял со стола кухонный нож и принялся методично вспарывать подкладку.

Иван и Антон наблюдали за ним с нескрываемым удивлением, но все их сомнения развеялись, когда в руках Дегтярева стали появляться скрученные тонкими трубочками долларовые купюры различного достоинства.

Выложив перед собеседниками все, до последней банкноты, Гвоздик произнес:

— Этого должно хватить на первое время.

— Сколько здесь? — спросил Лямзин. Неуверенно пожав плечами, вор ответил:

— Что-то около двух штук или, может быть, больше, я не помню. А какая разница, — улыбнулся он, — ведь сколько ни считай — их все равно не прибавится.

На этот раз заговорил Иваныч; пристально посмотрев в глаза Дегтяреву, он негромко сказал:

— А если наше дело провалится, мы ведь не сможем вернуть тебе этих денег.

Улыбка сползла с лица Гвоздика, и он процедил сквозь зубы, делая ударение буквально на каждом слове:

— Я вор, а не барыга. В нашем кругу в долг давать не принято. — Из горла говорящего вылетали короткие, рубленые фразы, как будто он их выплевывал: — Если я с вами делюсь лавьем — это не значит, что потом захочу все вернуть. При моей жизни бабки нужны только на пойло и блядей, так что будем считать, что я их пропил. Такой расклад вас устраивает?

Глядя в оскорбленное, пылающее неудержимой злостью лицо Дегтярева, приятели едва сдержались, чтобы не рассмеяться, — настолько не вязался его облик с теми словами, которые вор только что изрек.

Желая замять возникший конфликт, если его можно было так назвать, Лямзин примирительно заговорил:

— Ладно, не кипятись, просто у нас разные взгляды на вещи. То, что ты можешь позволить себе прокутить за один вечер, нам порой и за год не заработать, поэтому Иваныч и задал этот вопрос.

Удовлетворенным ответом, Юра несколько высокомерно улыбнулся, усаживаясь на прежнее место. Не в силах сдержать в себе рвущиеся наружу эмоции, он довольно протянул:

— Что с вас возьмешь: фраер — он и есть фраер. А между прочим, кто вы такие, кроме того, что я уже знаю?

В глазах комитетчика появился и тут же погас озорной блеск, и он, стараясь придать голосу безразличные интонации, спокойно ответил:

— Прошу прощения, совершенно вылетело из головы, — Антон решил взять реванш и вдоволь поиздеваться над собеседником. — Позвольте представиться — это Чижов Иван Иванович, — рука говорящего простерлась в сторону каскадера. — один из наших лучших сотрудников…

Услышав слово «сотрудников», вор напрягся, но еще не понимал, — а скорее отказывался верить собственным умозаключениям, — к чему клонит этот широкоплечий гигант, поэтому выжидательно смотрел на него.

Тот же, в свою очередь, довольно оскалившись, что называется, в тридцать два зуба, продолжил:

— А я — начальник отдела уголовного розыска майор Лямзин…

Разорвись в комнате бомба, Гвоздик вряд ли бы этому удивился, но прозвучавшее «признание» было похлеще любого взрыва.

Пальцы Дегтярева сжались в побелевший кулак, и он, сгруппировавшись, подобно скрученной пружине, приготовился к смертельному броску.

Иваныч заметил произошедшую с вором перемену и, не в силах больше сдерживать эмоции, разразился гомерическим хохотом, одобрительно заметив:

— Один — один; это тебе за фраеров… Только сейчас до помутившегося сознания

Дегтярева дошло, что его жестоко разыграли, и он расслабленно улыбнулся:

— Ну и шуточки у вас, фраера…

Глава 10

Окна маленького, неприбранного гостиничного номера были плотно занавешены тяжелыми портьерами. В самом центре комнаты стояли две сдвинутые вместе кровати, образующие достаточно просторное ложе.

На смятых простынях спала совершенно обнаженная девушка, чьи пышные формы не раз заставляли мужские сердца биться чаще. Вокруг были разбросаны женские вещи — от модного кружевного нижнего белья до дорогой французской косметики.

Хозяйка номера мирно посапывала, чему-то улыбаясь во сне.

Неожиданно прозвучавший телефонный звонок заставил девушку недовольно поморщиться. Она находилась в той стадии, когда еще не существует четкой границы между сном и реальностью. Но телефон продолжал надрываться, и ей пришлось нехотя поднять отекшие веки.

Перевернувшись на бок, пышногрудая мадам потянулась к трубке стоящего на прикроватной тумбочке аппарата.

— Да, — пробурчала она в микрофон и в который раз недовольно поморщилась, узнав в звонившей одну из коллег по профессии, — хорошо, я уже встаю.

Не удосужившись даже положить трубку на прежнее место, она, вопреки данному обещанию невидимой товарке, вновь улеглась на спину, прикрыв глаза.

Но сна уже не было, поэтому, несколько минут лениво повалявшись в постели, девушка была вынуждена подняться, чтобы приступить к ежевечернему марафету.

На какое-то время она скрылась в ванной комнате, и оттуда доносился звук включенного душа. Затем все стихло, и она вернулась в комнату, но это уже была совершенно иная особа.

Аккуратно зачесанные назад белокурые локоны были схвачены на затылке в причудливый хвостик, а тонко подведенные косметикой глазки взирали на мир с некоторым кокетством. Доведя грим до нужной кондиции перед овальным, висящим на стене зеркалом, она принялась привычно натягивать на тело облегающие сексапильные шмотки.

Не прошло и получаса с момента пробуждения, а в хозяйке убогого номера, еще недавно казавшейся такой чистой и непорочной, уже можно было угадать профессиональную жрицу продажной любви.

Осмотревшись по сторонам в поисках куда-то запропастившейся сумочки, девушка в конце концов отыскала ее под старым скрипучим креслом.

Расстегнув массивную, выполненную под золото застежку, она извлекла из неглубоких недр зеленую упаковку в полиэтиленовой обертке с надписью «Моге» и обычную одноразовую зажигалку; вытащила из пачки длинную ароматную сигарету и сладостно закурила. По-видимому, никотин ей заменял и завтрак, и ужин, и еще много чего, что принято употреблять после сна.

В этот миг в дверь тихонько поскреблись, и роскошно-вульгарная особа впустила гостей, даже не удосужившись спросить «кто там?».

Вместо ожидаемой подруги на пороге возникли двое крепких парней в коротких кожаных куртках и прическами «под рэкетиров».

Бесцеремонно втолкнув девушку внутрь, они довольно осклабились, а один из них нагловато процедил:

— Ну здорово, Леля.

Нисколько не испугавшись столь необычному визиту, она небрежно кивнула, сказав:

— Привет, хамло.

Визитер удивленно уставился на путану, а затем перевел взгляд на приятеля — тучного мордоворота с тупым, как у заезженного мерина, выражением на одутловатом лице.

— Слышь, Дачник, она нас, по-моему, оскорбила, что будем с ней делать?

И не дождавшись ответа от подельника, он залепил девушке звонкую оплеуху.

Леля никак не ожидала такого поворота событий, поэтому, не удержавшись на ногах, растянулась на вытоптанном паласе, ударившись головой об изножье кровати. В затылок вступила острая боль, и она приложила к голове руку, ощутив под пальцами что-то теплое и липкое.

Когда ладонь оказалась перед лицом девушки, то она, заметив на пальцах теплую темно-алую кровь, тихо всхлипнула и произнесла:

— Скотина, ты мне голову разбил.

Парень присел на корточки перед хозяйкой апартаментов и нагло уставился на проститутку, при этом его и без того угловатое лицо заострилось, подобно лисьей мордашке, а в глазах блеснул алчный огонек.

— Да я тебя сейчас вообще прибью, если еще хоть раз разинешь свою вонючую пасть, поняла?

Вместо ответа девушка спросила:

— Кто вы такие и чего вам надо от меня?

Но парень как будто не слышал поставленного вопроса — его глаза плотоядно пялились на вывалившуюся из декольте грудь, а на лбу проступила нервная испарина. Обернувшись к мрачному спутнику, он спросил:

— Может, сначала трахнем ее, а потом и о делах потолкуем, ты как, Дачник?

Тот сначала оскалился, как кот на ветчину, но тут же стал серьезным и отрицательно качнул головой, опасливо возразив:

— Нет, Змей, так не пойдет, Жбан сказал — сразу с ней кончать…

Однако более сообразительный спутник нетерпеливо перебил приятеля:

— Ну вот мы по разику кончим, а там видно будет. Давай, кошелка сраная, разряжайся. — Последняя фраза была обращена к притихшей девушке. — Продли себе жизнь, а нам доставь удовольствие.

Леля на этот раз действительно испугалась — часто захлопав длинными ресницами, она переводила взгляд с одного визитера на другого, а в мозгу пойманной птицей билась только одна мысль: «…сразу кончать… Да за что?»

По-видимому, не сдержавшись, она произнесла этот вопрос вслух, потому что Змей неторопливо процедил:

— Честно говоря, я и сам не знаю, за что тебя приговорили. Мое дело приказы выполнять, а твое — обслужить нас по высшему разряду и спокойно умереть. — Его остренькая физиономия перекосилась в приступе хохота — ему явно пришлась по вкусу собственная шутка.

В эту секунду девушка была похожа на затравленного зверька — в ее глазах застыло выражение неподдельного ужаса, а нижняя челюсть отвисла, как будто к ней привязали непосильный груз.

Леле захотелось впиться зубами в горло наглого типа, который пришел за ее жизнью, но тело как будто оцепенело; так бывает только в жутком, кошмарном сне: хочешь убежать или закричать, но не можешь, а спасение, вот оно — совсем близко.

Между тем Змей перешел от слов к делу; с весьма довольной физиономией он принялся расстегивать «молнию» на джинсах, собираясь обнажить свое мужское достоинство.

И в эту секунду хозяйка номера пришла в себя. Дико заверещав, она хотела схватить парня за волосы, но короткая стрижка не позволила этого сделать, тогда пальцы обеих ее рук сошлись мертвой хваткой на оттопыренных ушах, неистово растягивая их в стороны. Нога девушки, помимо ее воли, принялась колотить нападающего, стараясь угодить тому пониже живота.

Насильник слегка обалдел от столь неожиданной прыти жертвы, которой по заранее спланированному сценарию отводилась роль безвольной, послушной марионетки в руках опытного палача. Обрушившийся на него шквал ударов и неожиданная боль в ушах сперва рассмешили его, а затем вызвали приступ необузданной ярости.

Он уже замахнулся для удара, когда ее острое колено буквально вонзилось в его причинное место. По телу Змея пробежала молниеносная судорога, и он тут же повалился на пол, дико завывая от нестерпимой, нечеловеческой боли.

Леля рванулась к выходу — ей удалось даже добежать до дверей, — но она тут же угодила в медвежьи объятия громилы, который напрочь лишил девушку возможности двигаться.

Дебиловатый кретин, непонятно за что прозванный Дачником, легко, словно пушинку, оторвал хозяйку гостиничного номера от пола и швырнул на кровать.

Упав на спину, она услышала громкий треск лопнувшего по швам платья, которое было разработано итальянскими модельерами вовсе не для подобных акробатических номеров, поэтому не выдержало непосильного давления напряженной плоти.

Громила достал из кармана маленький выкидной нож и приблизился к оцепеневшей жертве. Он уже собирался воткнуть острое лезвие под ее левую грудь, но на миг заколебался — его привлек манящий бархат обнаженного тела и отчетливо вырисовывающиеся на фоне белоснежных возвышенностей темно-коричневые соски.

Глаза Дачника подернулись дымчатой поволокой, а изо рта потекли самые настоящие слюни, свисающие по краям, как шнурки от проглоченного ботинка.

Насмерть перепуганная девушка мгновенно оценила выдавшуюся ей возможность хоть ничтожного, но продления жизни, и она принялась торопливо стаскивать с себя одежду, при этом бессвязно бормоча:

— На, возьми меня… что хочешь со мной делай… тебе будет очень хорошо, очень!.. Только не убивай, пожалуйста… Только не убивай.

Отбросив нож, «монстр» буквально набросился на сладостное тело, но в пылу неожиданной похоти забыл снять с себя брюки и тыкался, как слепой новорожденный котенок.

Инициатива плавно переходила в руки блондинки — все же профессионалкой в постели была именно она, — и девушка, состроив на лице жалкое подобие улыбки, сказала:

— Не спеши, давай я тебя раздену… Кожаная куртка была мгновенно сброшена с плеч, под ней оказалась наплечная кобура с пистолетом Макарова. Но едва нежные пальчики прикоснулись к вороненой стали, как детина торопливо оттолкнул от себя ее руку.

— Нечего, штаны снимай, — властно распорядился он, помогая путане освободить себя от обременительной одежды.

Дрожа от страха и непонятного холода, Леля склонилась над неожиданным клиентом — ее рот, губы, руки изо всех сил старались произвести на него неизгладимое впечатление. Ведь по ее представлению, плата должна была стать чем-то большим, нежели банальные банковские билеты, — впервые в жизни она продавала свое тело за саму жизнь. И хотя в глубине души девушка понимала, что успокаивает себя призрачными иллюзиями, поскольку ее участь наверняка была предрешена, а это лишь жалкая отсрочка, она старалась изо всех сил.

Путана изредка поглядывала в прикрытые от накатившего сладострастия глаза «монстра», стараясь определить по ним произведенный эффект, и в эту секунду почувствовала, как в нее неистово врывается чья-то разгоряченная плоть.

Пришедший в себя Змей в первую секунду имел жгучее желание избить до полусмерти проститутку, но представшая его взору картина напрочь лишила его всех помыслов, кроме одного — пристроить свой прибор между этих стройных, слегка раздвинутых ног. Что он и сделал.

Для нее это было банальным изнасилованием, но Леля изо всех сил цеплялась за жизнь, пусть и таким, не совсем достойным способом.

В течение получаса двое негодяев пользовали ее тело, как сапожник старую дратву: каких только замысловатых поз и положений они ни придумывали, чтобы насытить свою непомерную похоть. Но наконец все было кончено, и они расслабленно растянулись на кровати.

Едва переведя дух, ощущая жуткую боль во всем теле, девушка вопросительно уставилась на парней, спросив дрожащим, надломленным голосом:

— Вы ведь меня не убьете, нет?.. Можете трахать меня, когда захотите, хоть всю жизнь, я согласна.

Глубоко затянувшись ароматной сигаретой, Змей довольно осклабился:

— Что, страшно?

— Д-да, — едва слышным шепотом призналась она, — ст-тр-р-рашно.

— Может, и правда не будем ее мочить? — высказал предположение Дачник, — пусть уберется из города ко всем чертям, а Жбану скажем, что завезли в лес и там кончили.

Поразмыслив какое-то время, парень с физиономией хитрого лиса глубокомысленно изрек:

— Нельзя. Если он узнает, то нам с тобой кранты. А потом, ты же слышал, как Жбан сказал, что заплатит нам бабки только после того, как услышит по телику про обезображенный труп.

— Да, — быстро согласился тупорылый ублюдок, — никак нельзя, а жаль. Я еще никогда не ловил такого кайфа, как с ней.

Змей ядовито рассмеялся, сказав:

— Да брось ты, за те десять штук, что заплатит нам шеф, мы сможем перетрахать десяток таких лахудр, да еще и на водку останется.

— Это точно, — согласился Дачник, приподнимаясь с постели,

Девушка слушала их диалог затаив дыхание. Она никак не могла осознать, что они говорят о ней, о ее жизни, за которую кто-то заплатил или заплатит — какая, собственно, для нее разница, — десять тысяч долларов.

— За что? — буквально взмолилась она и тут же упала лицом в подушку, тяжело и надрывно разрыдавшись.

— Наверное, за цепочку, — высказал предположение Змей и тут же подскочил как ошпаренный, — а кстати, где она?

Стараясь унять слезы, Леля приподнялась и, пристально посмотрев на будущих убийц, спросила:

— Да за какую цепочку, в конце концов, хоть это вы можете мне толком объяснить?

Не меняя позы, парень заговорил:

— Ту, которую подарил тебе в бане один уркаган.

Какое-то время в ее глазах сквозило искреннее недоумение, но вдруг она резко вскочила и, взяв с кресла дамскую сумочку, извлекла из нее требуемое украшение, бросив его на колени Змея:

— Держи, вот она… но, может, хоть после этого вы меня отпустите?

— Нет, — категорически заявил он и ленивым жестом достал из кармана точно такой же нож, как и у своего громадного подельника, — засиделись что-то мы у тебя, пора сваливать…

Он еще что-то хотел добавить, но не успел — громкий удар буквально снес с петель хлипкую дверь, и в комнату ворвались трое мужчин в масках в сопровождении худенькой, миловидной девушки.

В руках каждого из ворвавшихся незнакомцев были зажаты автоматические пистолеты, стволы которых смотрели в грудь растерявшимся приятелям.

* * *

На часах еще не было одиннадцати, а трое мужчин, сошедшихся вместе благодаря странной прихоти чудаковатой судьбы, медленно двигались вдоль тротуара Тверской улицы в арендованном такси.

Седоусый водила искоса поглядывал на пассажиров и понятливо улыбался, считая, что его клиенты заняты подбором достойных кадров для предстоящей ночи.

Сбившиеся в многочисленные кучки путаны, под неусыпным надзором вороватых сутенеров и дородных бандерш, заполонили центр города от Белорусского вокзала до библиотеки Ленина. Они, конечно же, заметили медленно ползущую вдоль тротуара тачку с потенциальными клиентами и наперебой предлагали себя в качестве живого товара.

Какое-то время водила сохранял приличествующее его положению молчание, но когда его попросили пойти на третий круг, он откровенно удивился и спросил:

— Неужели никто вам не нравится? Сидящий на переднем сиденье Гвоздик на миг обернулся к соседу и неучтиво бросил:

— Шеф, твое дело баранку вертеть, а с блядями мы уж как-нибудь сами разберемся.

Недовольный резкостью тона водила обиженно насупился, но вслух ничего не сказал, в душе соглашаясь с тем, что пассажир по-своему прав.

И вдруг Дегтярев едва не выпрыгнул из машины, навалившись всем корпусом на оконное стекло:

— Вот она! — резко выкрикнул он и добавил, обращаясь к таксисту: — Шеф, тормозни…

Автомобиль еще продолжал двигаться по инерции, а вор уже покинул салон, устремляясь к стоящей в сторонке группке жриц любви. За ним последовали остальные.

Путаны явно напряглись от такой неожиданности — они во все глаза пялились на приближающихся к ним мужчин, не зная, радоваться такому везению или броситься врассыпную.

Надо отметить, что в силу их профессиональной деятельности они привыкли к разного рода неожиданностям. Незнакомцы могли оказаться и благопристойными лопухами, жаждущими продажного секса, но вполне могло быть и так, что эти трое являются обманутыми одной из товарок клиентами — в последнем случае благоразумнее было бы мгновенно ретироваться.

Пока они предавались подобным размышлениям, мужчины уже оказались около них, и в этот миг одна из проституток — жгучая брюнетка с собранными в причудливый пучок волосами, одетая в длинную белоснежную кожаную куртку, — шагнула навстречу Гвоздику и заискивающе улыбнулась:

— Привет, Юра, какими судьбами?

Взяв девушку за руку, парень настойчиво увлек ее в сторону и на одном дыхании выпалил:

— А где Леля? Она мне срочно нужна. Поняв все по-своему, брюнетка обиженно поджала губки и нарочито медленно произнесла:

— И чем тебе так Лелька понравилась? Может, я смогу ее заменить? И для твоих друзей девушки найдутся…

Дегтярев не был настроен вступать в полемику, поэтому неучтиво перебил ее:

— Слушай, Нина, мне некогда с тобой сопли жевать, поэтому скажи, где твоя подружка?

И тут к ним приблизились двое сутенеров с воинственными физиономиями, один из которых угрожающе спросил:

— Какие проблемы?

— Отлезь, фуцин, — коротко бросил Гвоздик, — мне с тобой тереть не о чем.

Уязвленный столь грубым обращением, тот шагнул к вору, явно собираясь поставить все точки над «i», но Юра даже не взглянул в его сторону, снова повернувшись к брюнетке.

В этот миг к сутенерам подошли Лямзин с Чижовым.

Антон многозначительно посмотрел на «котов» и угрожающе произнес:

— Не советую тебе дергаться, иначе могут возникнуть маленькие неприятности с твоей смазливой мордашкой. Я доходчиво объясняю?

— Угу, — несколько поспешно кивнул тот и обреченно расслабился, опустив руки вдоль тела.

Однако его приятель никак не хотел успокаиваться, поэтому Иванычу пришлось прибегнуть к весомому аргументу в виде пистолета. Ствол жестко уперся под ребра сутенеру, и тот, не в силах что-либо противопоставить столь веским доводам, покорился, злобно поглядывая на приятелей.

А Гвоздик спокойно, но тем не менее настойчиво увлек девушку к поджидавшей их «Волге» с выбитыми на дверях шашечками.

Галантно распахнув перед путаной заднюю дверцу, он выразительно сказал:

— Сейчас прокатишься с нами до дома твоей подружки, а потом я посажу тебя на тачку и дам сотку в зубы, идет?

Поразмыслив несколько секунд, брюнетка недовольно хмыкнула, но все же подчинилась, усаживаясь в машину.

Оценив ситуацию, Лямзин выразительно посмотрел на Иваныча и сказал, обращаясь к притихшим мужикам:

— Мы сейчас отъедем ненадолго, а когда вернемся, мне бы очень не хотелось вновь наткнуться на ваши мерзкие хари, иначе я не отвечаю за слабые нервы моего друга.

Как бы в довесок к сказанному, каскадер сквозь зубы процедил:

— Еще раз засветитесь — отяжелеете ровно на девять грамм. — Спрятав пистолет в карман куртки, он круто развернулся и неторопливо зашагал к такси, заняв место рядом с обалдевшей девицей.

Антон не замедлил сделать то же самое, и спустя несколько мгновений «Волга» скрылась с глаз притихших путан и их незадачливых охранников.

— Куда едем? — спросил Дегтярев, обернувшись к брюнетке.

Помявшись несколько секунд, она недовольно пробурчала:

— Гостиницу «Салют» знаете?

— Это на Юго-Западе, что ли? — вяло отозвался усатый водила и тут же добавил: — Знаю.

Он в душе уже проклинал себя за то, что взял этих пассажиров. От его взгляда не укрылась произошедшая сцена, и он в эту секунду мечтал только об одном: чтобы эта поездка как можно скорее кончилась, поэтому выжимал из собственного автомобиля все, до последней «лошадки».

Наконец машина остановилась на стоянке у отеля и шофер, получив причитающийся гонорар, несколько поспешно удалился, резко сорвав тачку с места.

В холле первого этажа возникли небольшие проблемы с охраной, ни за что не желающей пускать посетителей без визитной карточки.

Майор уже собирался предъявить служебное удостоверение, когда инициативу взял в свои руки Гвоздик. Отведя в сторону старшего по виду охранника, он что-то шепнул тому на ухо и едва уловимым жестом опустил в его харман смятую купюру. Таким образом преграда благополучно устранилась, и они продолжили путь, ведомые стройной брюнеткой.

Оказавшись перед дверью номера, девушка уже хотела постучать, когда явственно различила приглушенный шум какой-то возни и томные, протяжные вздохи, перемежаемые тихими всхлипываниями.

То же самое услышали и мужчины. Положив правую ладонь на плечо спутницы, Антон поднес к губам указательный палец и торопливо увлек ее в глубь коридора. Оказавшись на достаточном, чтобы их не могли расслышать в номере, расстоянии, он спросил:

— С кем она живет?

— Одна, — шепотом ответила Нина, подчеркивая всем своим видом, что удивлена не меньше его.

— Клиента она могла привести к себе? — продолжал допытываться майор. — Кто вообще может там быть?

Нина ненадолго задумалась — высокий покатый лоб, покрытый толстым слоем косметики, резко перечеркнули стрелки глубоких морщин, а в глазах читалась откровенная растерянность. Наконец она произнесла:

— Лелька обычно не любит водить к себе клиентов. — Голос ее звучал тихо и несколько пришибленно. — Может, это менты из отделения? Они, зная о нашей профессии, любят время от времени заглянуть на огонек, или, как сами говорят, — отсос экспромтом…

— Ясно, — заключил Лямзин и, не давая собеседнице опомниться, жестко приказал: — Раздевайся!

— Зачем? — искренне удивилась она. Считая лишним какие-либо пояснения, майор собственноручно задрал ей подол юбки, предварительно расстегнув куртку, и вцепился мертвой хваткой б эластичную ткань блестящих колготок, повторив:

— Раздевайся.

Ничего не понимая, Нина сняла с себя колготки и в нерешительности замерла, прикоснувшись тонкими пальчиками к резинке ажурных трусов.

Но Антон уже решительно зашагал прочь, унося с собой добытый грофей, лишь вполголоса бросив:

— Забудь сразу все, что ты увидишь, — и тогда будешь жить долго и весело.

Подойдя к товарищам, Лямзин достал из кармана перочинный ножик и разрезал предмет женского туалета на три части. Таким образом в его руках появились импровизированные маски.

— Надевайте, — тоном, не терпящим возражений, распорядился он.

Чижов торопливо выполнил приказ, а Гвоздик неожиданно заартачился:

— Ты что, в натуре, я бабский секель на голову не надену, — шепотом процедил он, шарахнувшись от «маски», как черт от ладана, — меня братва не поймет — это же косяк стопроцентный.

Не вдаваясь в подробности, майор коротко бросил:

— Там могут быть мусора. Ты же не хочешь, чтобы твою вывеску сфотографировали?

— Я думаю, братва тебя поймет, — вставил слово Чижов, чья улыбка осталась скрытой под тонким слоем блестящего нейлона.

Нехотя приняв из рук комитетчика «маску» для необходимой маскировки, Дегтярев натянул ее на голову, предварительно вывернув наизнанку.

Лямзин достал из-за пояса пистолет и отошел на метр от двери, приготовившись к решительному броску.

Когда спутники проделали то же самое, Антон с громким выдохом бросился на дверь, буквально снеся ее с петель. Троица ворвалась в тесный номер, наведя стволы на развалившихся на кровати братков. Какое-то время те пялились на непонятно откуда взявшихся мужчин, даже не пытаясь скрыть охватившего их страха.

Первым пришел в себя Змей — выбросив вперед левую руку, он молниеносно привлек к себе голую блондинку, прижав к ее горлу тонкое лезвие выкидного ножа. Закрываясь ею, как щитом, он нагловато процедил:

— Только подойдите, и я перережу этой курве глотку!

Несколько секунд «гости» раздумывали, не зная, как поступить. Однако быстрее всех в ситуации разобрался Гвоздик; сделав шаг навстречу противнику, он заговорил — дерзко, зло и непреклонно, процеживая фразы, как муку сквозь тонкое сито:

— Давай, рванина, мочкани эту курицу, а потом подумай о своей жопе. Нам за нее уже отстегнули башли, поэтому работу будем считать сделанной. — Неожиданно его тон стал притворно-обиженным: — Только вот не знаю, как втереть пахану, что это не я, а какой-то банабак зеленый отработал за меня мою кровную «капусту». Поэтому придется рвать твой пердильник на фашистский крест, — вор, вскинув ствол, прочертил в воздухе замысловатую фигуру, должную означать свастику. И затем добавил, кивнув на здоровенного детину: — Этого жлоба тоже придется спустить под лед.

Змей опешил от такого признания, поэтому выглядел уже не так решительно, как еще секунду тому назад, — рука, сжимавшая нож, безвольно повисла.

Чижов, казалось, только этого и ждал: бросившись вперед всем телом, как вратарь футбольной команды, отбивающий в полете мяч, он собственным корпусом сбил блондинку на пол, заняв ее место.

И в эту же секунду холодный блеск остро отточенной стали полоснул каскадера по плечу, распоров несколько слоев ткани, сквозь которую проступило мутное, багрово-алое пятно сочащейся крови.

Змей, поняв, что просчитался, готовился нанести решающий удар, целя в открывшуюся часть шеи Иваныча. Его рука взметнулась высоко вверх, разгоняясь для мощного, проникающего броска — казалось, еще секунда, и острие вопьется в живую плоть, как зубы ненасытного вампира.

И тут тишину комнаты разорвал оглушительный грохот выстрела; пуля, пробив лобную кость коротко стриженной головы, застряла в мозгу — из образовавшегося отверстия потекла тонкая струйка парящей темной крови, заливая острые, как у хитрого лиса, черты. Какое-то время рука, сжимавшая выкидуху, еще парила в воздухе, а затем расслабленно опустилась на смятую простыню широкой постели, разрезав тощий матрац.

Узрев бесславную кончину подельника, второй громила принялся дико озираться по сторонам, как будто искал выход из запутанного лабиринта.

Воцарившуюся тишину нарушил едва слышный голос Антона, продолжавшего держать на мушке остывающий труп:

— По-моему, пора сматываться…

— Где цепочка? — обратился вор к распластавшейся на полу Леле.

Вяло протянув руку, она подобрала с кровати злополучное украшение и отдала его Дегтяреву.

— Собирайся, живо! — распорядился Лямзин, глядя на обнаженную хозяйку номера.

— И ты вставай! — пробурчал Иваныч, глядя на перепуганного амбала, — поедешь с нами. И не дай Бог тебе дернуться — пристрелю, как бешеного пса.

Майор подошел к Чижову и спросил, указывая на кровоточащую руку:

— Ты как?

— Да уж получше, чем он, — улыбнулся каскадер, кивая на безжизненное тело.

Между тем блондинка спешно запихнула себя в первые попавшиеся шмотки и выскочила в коридор к поджидавшей ее подруге.

— Расходимся, — властно произнес Антон. — Юра, ты с девками поднимись по лестнице наверх, а оттуда на лифте. Этого дебила мы возьмем с собой, — он указал на притихшего Дачника. — Встречаемся на стоянке.

Вопреки ожиданиям, на прозвучавший звук выстрела никто не отреагировал; по крайней мере, не было слышно суетливого топота ног, никто не кричал и не пытался остановить выходящих из гостиницы людей — все оставалось так, как будто вообще ничего не произошло.

Лямзин опасался, что дебиловатый субъект, оказавшись в людном месте, бросится звать на с помощь, ища поддержки у местных охранников. Но тот даже не пытался вырваться, послушно следуя за ними — казалось, что он вообще утратил способность мыслить и говорить, подобно придорожному камню.

Спустя несколько минут появился и Гвоздик в сопровождении насмерть перепуганных девиц — таким образом, все были в сборе.

Антон неторопливо приблизился к путанам и заговорил, делая ударение буквально на каждом слове:

— Сейчас я вам дам немного денег, а затем вы исчезнете — это в ваших же интересах. — К сказанному он добавил двести долларов, буквально впихнув их в трясущуюся ладонь Лели, и продолжил: — Конечно, можете остаться в городе и продолжать путанить, но в этом случае выбор у вас небогатый: либо сесть в тюрьму за соучастие в убийстве, либо всплыть по весне со дна какой-нибудь речки-вонючки. Решать вам.

Круто развернувшись, майор прошел к поджидавшей его машине, в которой уже разместились приятели, не спуская глаз со своего пленника.

Громко хлопнув дверью, Лямзин сказал, повернувшись к шоферу:

— Трогай, шеф, в сторону «Внукова». Частник не заставил просить себя дважды, и бежевый «жигуль» легко сорвался с места, вклиниваясь в густой поток спешащих за город машин.

Однако стоило им пересечь Кольцевую, как Антон вновь наклонился к водителю:

— Сверни-ка в лесочек, мне по нужде надо.

Сбавив скорость, водила недоверчиво посмотрел на пассажира — в его глазах читался откровенный испуг.

— Так зачем в лесочек, — притворно удивился он, — давай здесь тормозну, а ты сходишь?

— Сворачивай! — неожиданно грубо приказал Иваныч, перегнувшись с заднего сиденья.

Мужику ничего не оставалось делать, как выполнять указание, — в ту же секунду колеса соскочили с бетонной трассы и запрыгали- по чавкающим колдобинам, разбрасывая мокрую грязь.

Пару километров проехали в полном молчании, наконец Лямзин подал голос:

— Здесь останови.

Автомобиль замер, послушный воле хозяина, но двигатель продолжал работать.

Выйдя из машины, майор произнес, обращаясь к Чижову:

— Иваныч, давай его сюда, — говорящий имел в виду здоровенного детину, а затем повернулся к вору: — а ты, Юра, посиди с шефом, чтобы он не волновался.

Частник заметно нервничал, судорожно покусывая нижнюю губу, — в эту секунду он проклинал себя за то, что взял этих странных пассажиров, но отступать было поздно. Ему оставалось только ждать и уповать на то, что с ним ничего не случится.

Углубившись в редкий лесок, Лямзин остановился, медленно обернувшись к спутникам, — в его руке был зажат пистолет, из которого он недавно застрелил подельника громилы.

Наведя ствол в грудь Дачника, майор заговорил:

— Мы дадим тебе шанс остаться в живых… — он сделал многозначительную паузу, давая возможность Дачнику вникнуть в смысл сказанного, — если ты, конечно, скажешь, кто вас послал и откуда стало известно про цепочку. Часто заморгав короткими ресницами, громила, ни на секунду не задумавшись, торопливо выпалил:

— Послал нас Федя Жбан, но откуда он про все пронюхал, да и какая ценность в этой цепи — я не знаю, честное слово.

— А кто он такой, этот Жбан? — в свою очередь спросил комитетчик.

Глядя в глаза Антону, Дачник так же быстро выложил:

— Пахан сибирской группировки.

Криво ухмыльнувшись, Лямзин с сарказмом процедил;

— Ты смотри, уже, оказывается, и такая есть, а я и не знал. Ну да ладно, — встрепенулся он, — будем считать, что я тебе поверил, но что делать с тобой дальше?

Изобразив на лице искреннее удивление, детина переспросил:

— Как это что делать? Ведь вы сказали, что отпустите меня, если я во всем расколюсь…

Оборвав собеседника на полуслове, майор небрежно качнул стволом и глубокомысленно изрек:

— Я помню о своих обещаниях и поэтому предложу на выбор два варианта: первый — это пристрелить тебя сейчас же, второй — несколько помягче; что ты предпочитаешь?

— А что значит помягче? — детина тупо уставился на противника, при этом его лицо перекосило от страха, который он изо всех сил пытался скрыть.

Достав из рукоятки пистолета обойму, Антон опустил ее в карман куртки и протянул оружие здоровяку:

— Держи.

— Зачем? — не понял тот.

— Бери, тебе говорят! — угрожающе процедил Чижов.

Дачник покорно взял пистолет и недоуменно повертел его в руках — в эту секунду он походил на несмышленого мальчугана дошкольного возраста, которому дали игрушку, а как ей пользоваться — не объяснили.

В ту же секунду Лямзин извлек из кармана чистый носовой платок и бережно отобрал у Дачника ствол, стараясь не касаться собственными пальцами металлических поверхностей. Пряча «пээм» в карман, он довольно изрек:

— Это и есть второй вариант. Через пару часиков мы подбросим ствол в ближайшее отделение милиции, сопроводив его подробным объяснением, из которого будет ясно, что хозяин отпечатавшихся на пушке пальчиков и есть убийца, застреливший в номере гостиницы «Салют» какого-то неизвестного субъекта. — Лицо майора озарила радостная улыбка, и он озорно подмигнул «монстру»: — Короче говоря, у тебя есть пара часов, чтобы смыться из города. Будь здоров.

Антон неспешно зашагал в сторону поджидавшей их машины, увлекая за собой каскадера.

До слуха ошарашенного Дачника донесся звук взревевшего мотора, который начал медленно растворяться в сыром вечернем воздухе, пока громилу не окружила вязкая тишина осеннего леса.

По дороге домой троица сменила еще две машины, пока, наконец, не достигла пределов аникеевской дачи.

Первым переступил порог Антон, несколько удивленный тем, что дом погружен в абсолютный мрак. Пройдя в комнату, в которой обычно спала подруга, он зажег свет и едва ли не вскрикнул от удивления — кровать была застелена тяжелым покрывалом, но на ней никого не было.

— Маша! — громко позвал Лямзин, прислушиваясь к гулкому эху, прокатившемуся по комнатам особняка. — Маша, ты где?! — еще громче выкрикнул он и бросился обшаривать комнаты.

Все вещи Маши были на месте — даже ее дамская сумочка, — не было только самой хозяйки этих вещей.

И тут майора окликнул Чижов, стоящий в углу ярко освещенной гостиной:

— Антон, иди сюда.

Когда комитетчик приблизился к каскадеру, за спиной которого в оцепенении замер Дегтярев, ему в глаза бросилось некое несоответствие обстановки — чего-то в комнате явно недоставало, но чего? И тут он понял.

На светлых обоях проступило прямоугольное пятно пыли, резко контрастирующее с веселенькими узорами стен. Раньше этого пятна никто не замечал, потому что на его месте висела картина, та самая — со старенькой церквушкой и молодым дубом, картина, с которой все и началось, но без которой ничего нельзя было закончить…

Глава 11

Маша ощутила легкий толчок в спину и, чтобы не. упасть, была вынуждена сделать, несколько шагов — она почувствовала, как ее коленки уперлись во что-то мягкое. Тут же послышался властный голос одного из сопровождающих:

— Сними с нее повязку, — произнес тот густым, рокочущим басом.

В ту же секунду девушка уловила легкое прикосновение сильных пальцев к ее голове и обнаружила, что кусок плотной ткани, еще секунду назад закрывающий глаза, исчез в кармане долговязого брюнета с вытянутым желтушно-бледным лицом и близко посаженными глазками. Блондинка тут же окрестила его про себя Дылдой.

Второй — плотный, но не толстый мужичонка в дорогом твидовом пиджаке и шелковой сорочке, из-под ворота которой выглядывала массивная золотая цепь, — вольготно расположился в кожаном кресле, устало прикрыв морщинистые веки. Всем своим видом он старался подчеркнуть собственную значимость, но и без того было ясно, что он занимает главенствующее положение в этом дуэте.

Осмотревшись по сторонам, Маша обнаружила, что находится в просторной, дорого и со вкусом обставленной квартире. Но кто хозяин этой квартиры, в каком районе Москвы она находится и зачем. им понадобился весь этот цирк с похищением, девушка никак не могла взять в толк.

Как будто догадавшись о смятении в белокурой очаровательной головке пленницы, крепыш, выдавив из себя жалкое подобие дружелюбной улыбки, сказал:

— Маша, так, кажется, вас зовут? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Можете напрасно не беспокоиться — с вами решительно ничего не случится, если ваш приятель, конечно, будет вести себя примерно.

Стараясь сохранять на лице абсолютное спокойствие, девушка охотно отозвалась:

— А я и не волнуюсь. Просто хотелось бы получить хоть какие-нибудь объяснения. Между прочим, — она кокетливо поджала губки, — крайне неприлично беседовать с дамой, не назвав собственного имени.

На этот раз господинчик искренне заулыбался, довольный столь учтивым обращением, и произнес:

— Можете называть меня Васей, а его, — толстый палец ткнул в грудь долговязого товарища, — Петей или как вам будет угодно. Сегодня мы будем отзываться на любые имена.

— Пусть будет Вася и Петя, — охотно согласилась девушка, откидываясь на мягкую спинку дивана, — а как вы собираетесь сообщить Антону о моем похищении? Телефона ведь на даче нет.

Крепыш так и сиял от переполнявшего его душу превосходства над ней, вслух же он заметил: .

— Это даже проще, чем вы можете себе представить. — Он сделал короткую паузу, потянувшись к картонной коробке с толстыми сигарами. — Я сейчас отправлюсь к вашему приятелю и лично извещу его обо всем, выдвинув кое-какие требования.

Маша смерила собеседника испытующим взглядом, как будто хотела убедиться в крепости его плотно сбитого тела, и произнесла, вложив в интонацию ироничную любезность ядовитой кобры:.

— Вы считаете себя бессмертным? Или у вас имеются запасные конечности, — она издевалась над похитителем и не стремилась это скрыть, — потому что эти вам наверняка переломают?

Мужчина улыбнулся — слишком ласково, чтобы улыбка была и в самом деле искренней, и сказал — слишком снисходительно, чтобы это могло быть правдой:

— Я нисколько не боюсь ваших товарищей. — Он замолчал, поднося зажженную спичку к сигаре, при этом его пальцы едва заметно подрагивали. — Вы, как мне кажется, явно недооцениваете собственные прелести. Ну какой самец решится пожертвовать этим миловидным личиком, этими стройными ножками и столь роскошным бюстом ради никчемной позолоченной цепочки, которой грош цена в базарный день. И поверьте, что я смогу убедить вашего дружка не делать лишних движений, потому как все в этом мире призрачно и зыбко — в том числе и женская красота.

В прозвучавших словах не было откровенной угрозы, но тон, каковым было сделано это заявление, заставил девушку нервно поежиться. Совершенно неожиданно на нее накатил жуткий, всепоглощающий страх, буквально пронизывающий насквозь все ее трепетное естество. Маше даже почудилось, что она явственно ощущает, как зашевелились на голове волосы, собранные в тугой пучок.

Ее состояние не укрылось от пристального взгляда крепыша, который не замедлил сказать:

— Я вижу, что вам страшно. Не бойтесь — я просто уверен, что с вами ничего не случится. Петя, — он вновь ткнул пальцем в грудь молчаливого спутника, — конечно, не прочь был бы с вами порезвиться, но он, к счастью, умеет отличать деловую необходимость от собственных, меркантильных интересов. Если же со мной что-нибудь случится, то вам не позавидуют гугеноты, убиенные в ночь святого Варфоломея.

Последнюю фразу мужчина произнес без тени улыбки — жестким, абсолютно серьезным голосом.

Маше показалось, что земля уходит у нее из-под ног, — дрожь в теле усилилась, а к глазам подступили предательские слезы. Но девушка изо всех сил стремилась скрыть обуявшие ее чувства. Она натянуто улыбнулась:

— Спасибо за предупреждение, буду знать, к чему себя готовить.

— Не за что, — отозвался ее вальяжный собеседник, придав лицу привычное высокомерно-насмешливое выражение.

Затушив в хрустальной пепельнице недокуренную сигару, он поднялся, направляясь к выходу, но прежде чем за ним закрылась дверь, крепыш учтиво поклонился:

— Желаю приятно провести время.

* * *

За окнами сгустилась непроглядная тьма, а по стеклу хлестал беспощадный дождь, наводя уныние на сидящих у растопленного камина мужчин.

Спокойнее всех выглядел Чижов — откинувшись на спинку кресла, он неторопливо потягивал из бутылочки холодное темное пиво, искоса поглядывая на потрескивающие дрова.

Наконец Антон не выдержал тягостного молчания и нервно выпалил:

— Ну что же делать?! Машу похитили вместе с картиной, а мы сидим здесь и греем свои задницы…

— Не кипишуй, корешок, — натянуто улыбнулся вор, — от того, что ты начнешь бегать из угла в угол и рвать на жопе волосы, ничего не прояснится. Надо ждать.

— Чего ждать? — Лямзин уставился на приятелей горящим злобным нетерпением взглядом. — Когда с ней что-нибудь случится?!

Опорожнив до дна бутылку, каскадер поставил ее на пол и тихо, но отчетливо произнес:

— У них есть картина, но нет цепочки. Значит, они, — он сделал ударение на последнем слове, — захотят выменять Машу на эту недостающую деталь. Будем ждать.

Закончив короткий монолог, Иваныч потянулся за следующей бутылкой, которая мирно дожидалась своей очереди на круглом ломберном столике.

— Ну и попал же я с вами, как лох под кидалу, — задумчиво процедил Гвоздик и добавил: — Раньше я плохо относился к мокрушникам, но есть чуйка, что скоро и сам начну валить быков, как лес на делянке. Тоже мне, вор называется…

Дегтярев не успел договорить, как на крыльце послышались вкрадчивые шаги, перекрывающие шум непогоды.

Мужчины резко вскочили со своих мест, направив на входную дверь вороненые стволы пистолетов. В ту же секунду на улице раздалось предупредительное покашливание, вслед за которым густой бас выкрикнул в темноту:

— Давайте обойдемся без канонады. Я пришел поговорить, и заметьте — один.

Товарищи переглянулись, как будто обменивались молчаливыми мнениями, наконец Антон приблизился к двери и, открыв защелку, тут же отскочил в сторону, держа наготове оружие.

Скрипнули несмазанные петли, и на пороге появилась невысокая фигурка коренастого крепыша, одетого в лучших традициях «новых русских».

Три пары глаз внимательно следили за каждым жестом незнакомца, который, казалось, не замечая их взглядов, спокойно прошествовал в глубину комнаты и уселся на широкий диван. На ковре остались мокрые пятна грязи — следы от его ботинок. Но крепыш и не собирался выглядеть учтивым; закинув ногу на ногу, он заговорил — дерзко, напористо, как человек, заранее уверенный в собственном превосходстве:

— Долго базарить не будем — у меня есть то, что нужно вам, а у вас то, что необходимо мне. Предлагаю спокойно договориться. Думаю, что много времени это не займет…

Закончить ему не дал вкрадчивый голос Иваныча, который глухо произнес:

— А вот и долгожданный гонец. Так где, ты говоришь, Маша?

При упоминании имени любимой девушки Антон побледнел — глаза блеснули гневным огоньком, а под расстегнутым воротом рубашки вздулись стальные мышцы груди. Вскинув пистолет, он бросился на незнакомца, никто даже не успел произнести хоть слово, а он уже прижал ствол к побелевшему виску крепыша:

— Ну, сука, говори, где Маша, иначе я размажу твои мозги по стенке!

Вопреки ожиданию, низкорослый господинчик даже не моргнул глазом, а лишь спокойно ответил:

— Пожалуйста, можешь меня пристрелить, но боюсь, что в этом случае тебе никогда не увидеть девчонку… — помолчав несколько секунд, он многозначительно добавил: —…живой.

Чижов посмотрел на друга и спокойно сказал:

— Антон, спрячь ствол. Он действительно прав — это наша единственная возможность.

Лямзин не спешил сделать то, что так настойчиво советовал ему товарищ. Переведя взгляд с непрошеного посетителя на вороненую сталь пистолета, майор наконец убрал его в поясную кобуру. Но сделал он это нехотя, как будто преодолевал жгучее желание разрядить обойму в голову самоуверенного наглеца.

Убедившись, что в эту секунду его жизни абсолютно ничего не угрожает, коротышка заговорил вновь:

— Итак, давайте мне цепочку, и через час получите свою кралю в целости и сохранности. — Говоря все это, он несколько надменно улыбался, как человек, вещающий непреложную истину.

Пока длился этот короткий разговор, все, казалось, позабыли о присутствии вора, но он сам не замедлил дать о себе знать короткой, но громкой репликой:

— Да этот фраер издевается над нами!

Как по команде все воззрились на Гвоздика, удивленно округлив глаза.

Между тем Гвоздик продолжал, обращаясь к коротышке:

— Ты, акробат, забыл одну простую вещь, — при этом Дегтярев нагловато посмотрел на майора, — телка, конечно, классная, без понтов, но она всего лишь его подруга, — палец вора несколько презрительно ткнул в грудь Антону, — нам-то она никто. С чего ты взял, что мы согласимся променять какую-то безмозглую курицу на вагон воздуха?

В комнате повисла осязаемая тишина — никто не решался произнести ни слова. Наконец гость пришел в себя и произнес, улыбаясь, но в его улыбке больше не было того неоспоримого превосходства, как еще несколько минут назад:

— Давай не будем пускать пыль в глаза друг другу. Это был прекрасный монолог, но он всего лишь…

Договорить коротышка не успел. Дегтярев в мгновение ока подскочил к комитетчику и, приставив к виску того тупорылый ствол, процедил сквозь зубы:

— Не толкай меня на мокруху, Антон, — причем имя Лямзина прозвучало в устах вора как ругательство, — левой рукой вытащи свою волыну и брось ее на пол.

Взгляд майора пробежал по лицу каскадера, который ни единым жестом не выдал собственных чувств, а затем покосился на темное пулевое отверстие пистолета. Наконец, решив, что сопротивляться бесполезно, Антон сделал все так, как велел Гвоздик, и табельный пистолет, издав приглушенный стук, упал на ковер к ногам комитетчика.

Дегтярев пяткой левой ноги поддел рукоятку лежащего на полу оружия и отбросил его в угол комнаты.

— А теперь пошли, я тебя прикручу к батарее, — произнес Юра, слегка подтолкнув майора в спину, — на всякий случай, чтобы не дергался.

Они удалились в кухню, а Чижов продолжал следить за реакцией их непрошеного гостя.

Лицо коротышки заметно побледнело, а на лбу проступила липкая испарина, но он изо всех сил старался придать себе независимый вид, как будто все произошедшее не имело к нему решительно никакого отношения. Крепыш даже принялся что-то насвистывать себе под нос, в такт мелодии постукивая ладонью по мягкой обивке дивана.

— Не свисти, — раздался голос вернувшегося вора, — денег не будет, а тебе они пригодятся на докторов или на похороны. В зависимости от результатов нашей беседы.

Тот послушно притих, потупив глаза и делая вид, что рассматривает собственные ногти.

Иваныч, до этого хранивший молчание, неожиданно произнес, глядя в упор на незнакомца:

— А тебе ведь страшно?

Коротышка сделал вид, что не расслышал вопроса. Иваныч с минуту помолчал, а затем сказал:

— У тебя пять секунд на размышления: или ты нам говоришь, где девчонка, а главное — картина, или придется над тобой поработать.

— Значит, телка вас все-таки интересует? — оживился модно одетый господинчик.

— Не больше, чем твой лажовый свист, — протянул Юра, глядя на взмокшего противника, — удастся ее вытащить — хорошо, а нет — Бог с ней…

Низкорослый крепыш поднялся на ноги, сказав:

— Мне надо подумать…

— Думай, — почти любовно протянул Иваныч и тут же резко выкрикнул: — быстрее!

Раскачиваясь с носка на пятку, лощеный гость переводил теперь уже испуганный взгляд с каскадера на улыбающегося Гвоздика.

И вдруг коротышка рванулся вперед, сгруппировавшись, как сжатая пружина. Коротко стриженная голова угодила Юре прямо в живот, и он, не удержавшись на ногах, растянулся на ковре, выронив из рук пистолет. Гость отчаянно рванулся к отлетевшему в сторону оружию, стремясь захватить инициативу в свои руки.

Но Чижов, казалось, только этого и ждал — прыгнув с кресла, он кинулся наперерез противнику, выставив вперед здоровенный кулак.

Наткнувшись на неожиданную преграду, крепыш на несколько секунд замешкался — этого вполне хватило каскадеру, чтобы обрушить на плоский затылок массивную, ребристую рукоятку ствола.

Перед глазами посетителя поплыли розовые круги — ноги подкосились, как будто не в состоянии были удерживать на себе непосильный груз, и коротышка рухнул на пол рядом с оправившимся после удара Дегтяревым.

— Хватай его за ноги, — приказал Чижов, указывая на распластавшегося крепыша.

Гвоздик не заставил просить себя дважды и охотно выполнил требуемое.

Вдвоем они занесли гостя в ванную и опустили на холодный кафель. Тот открыл глаза, недоуменно уставившись на противников, — во взгляде читался дикий страх, граничащий с безумием.

Не растрачивая силы на бесполезные вопросы, Юра резко саданул господинчика ногой по ребрам. Тот в ответ издал лишь короткий вскрик, шумно выдохнув.

Чижов, сорвав с металлических кронштейнов бельевую веревку, принялся связывать руки коротышки за спиной. Затем он заткнул сливное отверстие пластмассовой пробкой и включил горячую воду. Только после этого он приподнял крепыша под мышки и рывком поставил на ноги.

Едва ночной гость обрел под собой почву, как сокрушительный удар в челюсть опрокинул его навзничь, перебросив через чугунный борт.

Потирая ушибленный кулак, Иваныч заговорил, наблюдая, как вода с шумом наполняет резервуар.

— Сейчас мы тебя сварим, благо что кипяточек имеется. Но ты в любой момент можешь нас остановить.

Их низкорослый гость не издал ни звука, собираясь мужественно вынести все пытки.

В этот миг заговорил вор, доставая из кармана выкидной нож — трофей, завоеванный в гостиничном номере:

— Иваныч, сбегай на кухню, принеси соли, — мягко попросил он. — Проверим на практике, что такое «не сыпь мне соль на рану».

Сказав все это, вор вплотную приблизился к жертве и резко разорвал на нем одежду, обнажив крепкий, мускулистый торс.

Вернулся Чижов, держа в руке фарфоровую солонку, которую охотно протянул товарищу.

Не оборачиваясь к каскадеру, Дегтярев спросил:

— А как ты думаешь, Ваня, получится из меня хирург?

Блестящее острие ножа уткнулось в подрагивающую плоть и, прежде чем коротышка успел хоть что-то сказать, мягко вошло в тело, распоров тонкую загорелую кожу. На месте пореза проступила алая кровь, стекая по металлическому лезвию выкидухи.

Громкий, душераздирающий крик огласил тесную комнатушку, буквально оглушив всех присутствующих.

— Что ты орешь, как будто тебя режут, — мрачно пошутил Гвоздик, — это же только маленькая царапина. Давай мы тебя подлечим.

С этими словами он обильно посыпал кровоточащую рану принесенной солью.

Плотно стиснув зубы и прикрыв глаза, коротышка тихо поскуливал, боясь вновь закричать. А обжигающая жидкость уже покрыла лакированные ботинки, просачиваясь сквозь плотную ткань брюк.

— Ну давай, краснодонский подпольщик, крепись, — почти сочувственно проговорил Дегтярев, — сейчас я проковыряю в твоем боку еще одну дырочку.

Однако прежде чем смертоносная сталь коснулась тела допрашиваемого, тот заголосил:

— Не надо! Я все скажу…

* * *

Антон прислушивался к раздающимся из ванной комнаты крикам. Ему понравился трюк Гвоздика с мнимым захватом, и он довольно ухмылялся, сидя за кухонным столом. Лямзин уже хотел покинуть убежище, когда его слуха достиг едва уловимый шум шагов за окном. Кто-то крался к дому.

Встав за оконную занавеску, майор посетовал на то, что не вернулся в прихожую за пистолетом. Но было теперь поздно — кто-то явно проник в дом, воспользовавшись незапертой дверью, и единственным оружием комитетчика стал длинный кухонный нож, крепко зажатый в кулаке правой руки.

Тихо приоткрылась дверь, и на фоне освещенного коридора показалась фигура вооруженного мужчины, за спиной которого проследовали еще три такие же тени, бесшумно двигавшиеся в сторону ванной комнаты.

Человек, вошедший в кухню, не стал зажигать свет, двигаясь на ощупь и выставив перед собой готовое к бою оружие.

Лямзин в эту секунду желал только одного — чтобы незнакомец приблизился как можно ближе. И его желание исполнилось: человек оказался как раз напротив майора.

Резко отдернув штору, Антон шагнул навстречу противнику и воткнул нож в его незащищенную грудь.

Тот даже не успел понять, что же в конце концов произошло, когда длинное лезвие пронзило его едва ли не насквозь, пробив легкое. Пистолет выпал из безвольно поникшей кисти, а губы человека окрасились кровавой пеной. Темно-бурая жидкость вместе с остатками отлетающей жизни вытекала из смертоносной раны — он умер, еще не достигнув пола.

Лямзин проворно подхватил обмякшее тело и бережно уложил его на гладкий линолеум. Затем, подобрав оружие, майор тихо распахнул окно и выпрыгнул на улицу под проливной дождь. Но едва он успел проделать пару десятков шагов, как за его спиной послышались чьи-то отчаянные крики:

— Сеню зарезали!

— Держите его! — вторил другой голос, явно принадлежавший старшему группы, — он не мог далеко уйти.

Никогда в жизни Антону еще не приходилось так быстро бегать, как в этот раз. В несколько прыжков преодолев десятиметровое расстояние, он выскочил за ворота, обнаружив впереди приткнувшийся к кустарнику серебристый «Мерседес».

Обежав машину и убедившись, что ключей в замке зажигания нет, майор хотел броситься в лес, но споткнулся о корягу и едва не пропахал носом влажную землю, зацепившись рукой за крышку багажника. Ладонь скользнула по кнопке замка, и багажник открылся, обнажив вместительное пространство.

На раздумье понадобились считанные доли секунды, и майор запрыгнул внутрь, плотно прикрыв за собой крышку.

Едва комитетчик успел спрятаться, как послышался приближающийся топот нескольких пар ног.

Рядом с «Мерседесом» остановились двое мужчин, в одном из которых Лямзин узнал голос старшего:

— Куда он делся, сука? — выплюнул из себя тот.

— Хрен его знает, — заговорил второй и уверенно предположил: — В лес небось ломанулся, куда же еще.

На несколько секунд повисла гнетущая тишина, и Антону показалось, что его убежище рассекречено — он направил оружие в сторону предполагаемых противников. Но волнения развеялись с первыми словами старшего:

— Ладно, пусть пока побегает… один черт, за шлюхой своей вернется.

— Кстати, — вставил второй, — он мог слышать, как раскололся Пенек, поэтому может отправиться на квартиру в Чертаново.

Старший несколько секунд подумал, а затем сказал:

— Ты, Андрон, возьми Бублика и поезжайте за телкой. Бублик пусть останется с Петрухой в засаде, а биксу притащи сюда. С нею нам будет спокойнее.

Голоса стали отдаляться, и до Лямзина донесся обрывок фразы, сказанной Андроном:

— Куда же они дели цепь? Может, комитетчик с собой забрал, — предположил говорящий, — тогда этих пока мочить нельзя…

Он продолжал рассуждать в том же духе, но майор этого уже не слышал — в эту секунду Антон думал лишь о том, как помочь приятелям, попавшим в западню. «Эх! — пронеслось в его голове, — был бы у меня тогда ствол, я бы не дал им приблизиться к ребятам. Ну да что теперь…» — оборвал он себя.

Прислушиваясь к отдаленному гвалту голосов, Лямзин выбирал момент, чтобы покинуть убежище, и в этот миг вновь раздались приближающиеся шаги.

Хлопнула дверца автомобиля, и майор ощутил, как затряслось его тело от вибрации включившегося двигателя. Почти в ту же секунду автомобиль тронулся с места, увозя невольного пассажира в неизвестность.

Сколько продолжалось их путешествие, Антон не знал — часы остались лежать на ломберном столике в прихожей особняка. Ему казалось, что время остановилось и мгновения тянутся нестерпимо долго.

Неудобство положения заключалось не только в тесноте и темноте, но и в том, что на поворотах его тело швыряло из стороны в сторону, а голова то и дело билась о какую-то металлическую конструкцию.

Боясь потерять способность действовать, Лямзин пытался время от времени шевелить затекающими конечностями, но мерзкое ощущение колючей тяжести в ногах не давало покоя.

Ко всем неприятностям добавилось и то, что в багажнике «Мерседеса» располагались мощные динамики стереосистемы, включенной едва ли не на всю катушку. В какой-то миг майору показалось, что колонки установлены в его голове, груди, животе и вообще во всем теле.

Наконец автомобиль замер, заглушив двигатель; смолкла и надоевшая музыка, которую сменил приглушенный звук беседы в салоне «Мерседеса». Если бы не эти чертовы динамики, Антон, может быть, и смог бы что-нибудь услышать, но сейчас он едва различал стук собственного сердца.

Звук захлопнувшихся дверей предшествовал протяжному писку включенной сигнализации.

Когда шаги отдалились на приличное расстояние, майор попытался открыть крышку багажника, но его ожидало жестокое разочарование. Центральный замок надежно заблокировал все открывающиеся части автомобиля, а попытки отогнуть язычок привели к тому, что спрятанная под капотом сирена истошно завыла, оглашая окрестности надсадным криком.

Топот бегущих ног хозяина иномарки подсказал Антону выход из положения. Невидимый Андрон отключил сигнализацию, дождался, пока она успокоится, а затем вернул все в исходное положение, собираясь удалиться.

Лямзин резко стукнул по жестяной боковине, и сирена вновь завыла на всю округу.

Все повторилось с завидным постоянством, но на этот раз с Андроном выскочил и его спутник, бросивший приятелю:

— Да не включай ты ее, — по-видимому, говорящий имел в виду сигнализацию, — только внимание привлекаешь. Вернешься ведь через минуту, кто ее за это время тронет?

Как отреагировал на совет владелец «Мерседеса», майор не видел, но и характерного писка больше не прозвучало.

Выждав несколько секунд, он покинул свое убежище, воспользовавшись перочинным ножом, и перебазировался в салон, спрятавшись за задним сиденьем.

Спустя какое-то время из подъезда многоэтажки вышла Маша, сопровождаемая среднего роста субъектом в надвинутой на глаза клетчатой кепчонке.

Прежде чем усадить девушку в машину, парень угрожающе произнес:

— И смотри мне, дернешься — получишь пулю в голову. Пушка у меня с глушителем, так что шума не будет.

Закончив это грозное предостережение, Андрон уселся за руль, наблюдая за тем, как Маша покорно опустилась на соседнее кресло.

Медленно высунувшись из-за спины водителя, Антон приставил к его голове трофейный ствол и выразительно прошептал:

— Жаль, что у меня нет глушителя, но я не очень боюсь разбудить честных тружеников.

Большего страха, чем в эту секунду, Андрону явно еще никогда не удавалось пережить — нижняя челюсть отвисла, а на затылке явственно зашевелились коротко подстриженные волосики.

Стараясь не утратить завоеванного преимущества, Лямзин продолжал говорить:

— Заводи мотор и медленно трогай с места, чтобы твои дружки у окна чего-нибудь не заподозрили. Только не советую разгоняться, — предупредил майор, — выстрелю я раньше, чем стрелка спидометра успеет перевалить за сороковник. И сделай так, чтобы я все время видел твои шаловливые ручонки.

Маша в первый момент не могла поверить в реальность происходящего — шумно выдохнув, она только и смогла произнести единственное слово:

— Антон!..

— Привет, красавица, — отозвался Лямзин, изо всех сил преодолевая жгучее желание обнять девушку.

Вместо этого он плотнее прижал ствол к бритому затылку и ласково попросил:

— Машенька, будь любезна, ощупай нашего крутого супермена, и все режуще-колюще-стреляющее передай мне. Я позабочусь, чтобы он вел себя смирно.

Блондинка послушно принялась обшаривать карманы Андрона, вытащив на свет блестящий никелем пистолет с удлиненным черным глушителем стволом, и передала оружие майору. Лишившись верного помощника, Андрон окончательно стал мрачным и податливым, как детский пластилин, — вместе с пистолетом исчезла последняя надежда на спасение, и он, хмуро насупившись, уткнулся в бегущую ленту дороги. Выехав на Варшавское шоссе, парень впервые заговорил, обращаясь к более удачливому противнику:

— Куда ехать?

— Обратно, — спокойно отозвался Лямзин, не спуская с него глаз.

Когда до дачи осталось не больше километра, Антон коротко приказал:

— Тормозни и выключи фары. Не будем раньше времени светиться.

Андрон послушно выполнил требуемое, остановившись в тени раскидистой сосны. Он уже хотел обернуться к комитетчику, чтобы задать очередной вопрос, когда ощутил тупой удар по голове тяжелым металлическим предметом, и в ту же секунду потерял сознание, сползая на пол по кожаной спинке кресла.

Двигатель не работал, зажигание тоже было выключено, и тем необычнее показалось майору мигание красно-зеленых лампочек на каком-то, спрятанном под баранкой приборе.

— Что это? — удивилась Маша, заметившая одновременно с другом необычное мерцание.

— Не знаю, — честно признался он, но тут же добавил: — Сейчас выясним, вот только с ним разберусь.

— Тебе помочь? — задала очередной вопрос девушка, наблюдая за тем, как Антон связывает алюминиевой проволокой руки обездвиженного противника и запихивает тому в рот грязную, испачканную в пыли и машинном масле тряпку, скрутив ее в виде кляпа.

— Справлюсь, — отозвался майор, вытаскивая из салона неповоротливого Андрона.

Оттащив тело к придорожным кустам, Лямзин вернулся к машине и занял освободившееся место, склонившись над продолжающим мигать прибором. Ряд полусферических лампочек заканчивался пластмассовым тумблером и двумя поворотными рычажками.

Покрутив один из них, Антон опешил от изумления — динамики стереосистемы заговорили приглушенными голосами, в одном из которых он узнал Иваныча.

— Ну так где цепь? — спрашивал незнакомый голос.

— Соси ты членский взнос на всю свою стипендию, сту-де-е-ент, — процедил сквозь зубы Чижов.

Фраза резко оборвалась, заглушённая звонким шлепком, вслед за которым послышался протяжный стон.

— Да говорю я вам, — на этот раз вставил свое слово Гвоздик, — что Антон забрал цепь с собой…

— А ты, уголовная рожа, вообще заткнись, — прервал его тот же голос, — до тебя еще дойдет очередь.

Внезапно в этот допрос вмешался старший, который притворно-дружеским тоном произнес:

— Слушай, Юра, что-то я не пойму… ну ладно эти два лоха впряглись во всю эту блевотину, а тебе зачем неприятности? Ты же с комитетчиком связался, а это конкретный косяк на всю твою биографию. Как ты объяснишь все братве, когда попадешь на шконку?

— Заткни хлеборезку, зяблик, — зло процедил вор, — не твое дело, бычара, как я буду с братвой тереть.

— Это ты напрасно, — вновь заговорил старший и добавил, обращаясь к кому-то: — Покажи этому некультурному хаму, где у него почки.

Звуки ударов слились в непрерывный поток, казалось, что кто-то изо всех сил лупит по ненатянутой шкуре старого барабана. Но в ответ не прозвучало ни звука, не считая короткой реплики Дегтярева:

— Да разве так бьют? Вам бы у мусоров постажироваться… — Голос затих так же внезапно, как и появился, сменившийся новой серией побоев.

Затем все прекратилось и на какое-то время воцарилась полная тишина — динамики тихо потрескивали, ловя редкие помехи в эфире.

Наконец вновь заговорил старший:

— Смотрите, не убейте их. Вон уркаган уже отъехал. Кончать их можно будет только после того, как найдем цепочку.

Неожиданно, без всякого вступления, он резко сменил тему:

— Что-то Андрона долго нет. Кто на улице?

Все тот же незнакомый голос — по-видимому, в доме были только эти двое, не считая Иваныча с Гвоздиком, — охотно отозвался:

— Олег на воротах да Шурик с Молотком в кустах за крыльцом. Могу позвонить Андрону на мобилку.

— Я уже звонил, — устало произнес старший, — он оставил телефон в квартире, так что приходится только ждать.

Выключив приемник, Лямзин какое-то время сидел без движений, уставившись невидящим взором в непроглядную тьму. Со стороны могло показаться, что мужчина заснул. Однако это было просто иллюзией — Антон обдумывал план предстоящей операции.

Наконец приняв решение, он посмотрел на девушку и спросил:

— Маша, мне нужна твоя помощь, но это может быть не только жутко, но и опасно. Что ты скажешь?

Поразмыслив несколько секунд, Маша медленно произнесла, буквально цедя каждое слово:

— Я согласна, но… боюсь.

— Ладно, — сказал Лямзин, — поехали, но только в случае чего — сразу падай и не вставай до тех пор, пока я тебя не позову.

Согласно кивнув, она прижалась к его щеке влажными губами, в следующую секунду склонив голову на его широкую грудь.

Проведя рукой по гладким, шелковистым волосам подруги, Антон протяжно вздохнул:

— Э-эх! Ничего, все будет хорошо, вот только парней выручим, и… все будет хорошо, — повторил он, поворачивая ключ в замке зажигания.

Мотор послушно затарахтел, и машина плавно тронулась с места, освещая дорогу яркими галогеновыми фарами.

Глава 12

Когда «Мерседес» замер перед металлическими воротами аникеевской дачи, из калитки показалась настороженная физиономия одного из бандитов, оставленного старшим в качестве привратника; его белобрысая голова выделялась светлым пятном на темном фоне калитки.

Лямзин опасался раньше времени выдать себя, поэтому надвинул на глаза плоский картуз, принадлежащий брошенному в кустах Андрону. Но майору этого показалось мало, и он властным жестом привлек к себе Машу, слившись с нею в протяжном поцелуе.

Охранник, ослепленный ярким светом, смог рассмотреть лишь смутные очертания двух, склонившихся друг к другу фигур, при этом он не видел лица сидящего за рулем мужчины, а смог различить лишь козырек кепки, выглядывающий из-за белокурой головки девушки. Подойдя к машине со стороны пассажирской двери, парень тихонечко постучал в стекло.

Не отрываясь от мягких, податливых губ подруги, Антон нащупал левой рукой кнопку управления стеклоподъемников и приоткрыл окно — ровно настолько, чтобы белобрысый смог просунуть голову.

Бандит не преминул воспользоваться предоставленной возможностью и заглянул внутрь салона, сказав:

— Ну ты даешь, Андрон, — в его голосе послышались неприкрытые нотки восхищения и некоторой зависти, — третьим возьмете?

— Первым будешь, — угрожающим шепотом процедил майор, глядя в изумленные глаза «привратника».

Обнаружив досадную ошибку, тот на какой-то миг опешил, не в силах вымолвить ни слова.

А Лямзин уже вытащил из-за спины блондинки руку с зажатым в ней пистолетом — темный цилиндр глушителя был направлен в лицо неприятелю.

— Ты чего?.. — испуганным голосом протянул белобрысый, глядя как зачарованный в маленькое черное отверстие ствола.

— Ничего, — просто ответил Антон и в ту же секунду нажал на спуск.

Вместо обычного звука выстрела раздался лишь сухой щелчок ударного механизма, за которым последовала яркая вспышка.

Майору показалось, что он отчетливо слышал хруст проломленного черепа — пуля вошла как раз между густых бровей и застряла в кожаной обивке салона, выломав кусок затылка вместе с кровавой кашей мозгового вещества.

Голова бандита сперва откинулась назад, ударившись в потолок, а затем безвольно упала на плечо обворожительной красотки, перепачкав ее белокурые локоны темно-бурой кровью.

Маша едва сдержалась, чтобы не завопить во все горло, но Лямзин крепко, до боли в суставе, сжал ее тонкое запястье, выразительно сказав:

— Тихо! Все будет хорошо!

Вместо ответа она лишь шумно выдохнула, торопливо закивав очаровательной головкой.

Отпустив руку девушки, Антон перегнулся через сиденье и уперся ладонью в окровавленный лоб белобрысого — без особых усилий ему удалось вытолкнуть из салона остывающий труп. После этого майор вышел из машины и, обогнув капот, оттащил тело в кусты. Проделав все это с невероятным проворством, он заглянул в приоткрытую калитку.

Внешне все выглядело спокойно, но Лямзин знал, что где-то здесь прячутся еще двое гангстеров, которые могли наблюдать за въездом во двор. Благо, что они позаботились выключить фонарь, и теперь прилегающая к дому территория была погружена в абсолютный мрак, усиливающийся монотонно идущим дождем.

Глубже надвинув на глаза позаимствованную кепку, Антон подошел к воротам и неторопливо отодвинул массивный засов.

В эту секунду комитетчику казалось, что за ним наблюдают две пары внимательных глаз, поймав его широкоплечую фигуру в перекрестье пистолетных прицелов.

Когда Лямзин распахивал массивные створки железных ворот, его ладони сильно вспотели, а по телу пробежала нервная дрожь. Но со стороны все выглядело более чем обыденно — знающий свое дело человек просто занимался привычной работой.

Погасив фары и оставив одни габаритные огни, майор ввел «Мерседес» во двор. Двигатель послушно заглох, и парочка вышла под дождь, направляясь к невысокому крыльцу.

Прежде чем войти в дом, Антон склонился к уху подруги и прошептал:

— Не забудь: в случае заварухи сразу падай на пол и лежи, пока я тебя не окликну.

Не проронив ни слова, девушка покорно склонила голову и решительно взялась за дверную ручку. Через секунду они оказались в знакомом интерьере прихожей с затухающим камином.

Здесь их никто не ждал — приглушенные звуки раздавались из дальней комнаты, считавшейся до недавнего времени спальней, но превращенной незваными посетителями в жутковатую камеру пыток.

Сквозь узкую щель неплотно затворенной двери Лямзин увидел своих приятелей. Их запястья были схвачены стальными браслетами, продетыми через трубу парового отопления. Внешность вора, а особенно каскадера, заставила Антона содрогнуться.

Гвоздик, сидя на корточках, пытался изобразить на припухшем от побоев лице непреклонную дерзость, но вместо этого у него получалась лишь гримаса жалкого отчаяния.

Иваныч же, при всем своем желании, не смог бы выдавить из себя даже этого — лиловые распухшие губы свешивались на залитый кровью подбородок, сквозь сплошной синяк на мир взирали маленькие черные точечки, еще недавно называемые глазами, а нос стал походить на громадную картошку, к тому же явно съехавшую набок.

Спиной ко входу и лицом к жертвам стоял тип, отдаленно напоминающий базарного мясника с бритым, заплывшим жиром затылком и короткой дубинкой в волосатой руке.

Второй — по-видимому, старший — сидел на кровати вполоборота, откинувшись спиной на мягкие подушки и положив на чистую постель ногу в грязном ботинке. Его яйцеобразная голова мерно раскачивалась из стороны в сторону, тряся редкими кудряшками.

Заслышав приближающиеся шаги, старший повернул ко входу продолговатое лицо с горбатым носом и вопросительно уставился на входящую девушку (Антон специально несколько задержался, оставаясь в тени коридора).

Во взгляде яйцеголового не было и тени страха или подозрительности — весь его вид подчеркивал абсолютное спокойствие и уверенность в своей полной безопасности.

— Какие люди, — несколько иронично пророкотал он, — а мы уж вас заждались, почему так долго?

«Мясник» неторопливо обернулся и хотел что-то добавить от себя, но не успел — свистящая пуля пробила выпирающий кадык и застыла в хрустнувшем позвоночнике. Детина рухнул на пол бесформенной массой, как мешок с подгнившей картошкой; из раны хлынула обильная кровь, заливая белую простыню, край которой свешивался с широкой кровати.

Кучерявый запоздало потянулся к лежащему рядом пистолету, но прежде, чем он успел дотронуться до ребристой рукоятки, в его лоб уперся еще теплый после недавнего выстрела глушитель.

— Положи ручки так, чтобы я мог их отчетливо видеть, — предостерегающе процедил майор, глядя в расширившиеся зрачки противника, — иначе я занервничаю и вышибу из твоей бестолковки все говно, которое там скопилось.

Рука, протянувшаяся к оружию, резко отдернулась, как будто натолкнулась на расплавленный металл. Яйцеголовый явно не спешил умирать — жизнь была ему очень дорога, и он не стал изображать из себя героя.

— Машенька, — ласково проворковал Антон, — возьми ствол и держи его при себе, а мы поищем ключи от наручников, ведь так? — последний вопрос был обращен к притихшему яйцеголовому.

Тот нехотя кивнул и произнес:

— Ключи у него в кармане, — он ткнул пальцем в сторону распластавшегося на полу «мясника».

Блондинка не стала ждать, когда ее вновь о чем-нибудь попросят, и принялась обшаривать карманы покойника, изо всех сил стараясь скрыть подступившее отвращение и панический страх перед трупом.

Наконец в ее руке появилась звякнувшая связка, на которой были и два маленьких никелированных ключика. Щелкнули отпираемые замки, и браслеты перекочевали на запястья сидящего на кровати парня.

Дегтярев, проделавший все это с видимым удовольствием, все-таки не удержался и наотмашь саданул противника по горбатому носу.

Кислая физиономия бандита мгновенно окрасилась ярко-алой кровью. Кровь хлынула потоком из обеих ноздрей.

— Педрила фуфлыжный, — не отказал себе в удовольствии очнувшийся вор, — я тебе сейчас пердильник искромсаю, чтобы знал, отморозок гребаный, как тянуть на вора…

И Юра не замедлил бы перейти от слов к делу, если бы не Лямзин, который, положив руку на плечо товарища, выразительно произнес:

— Сначала мы поиграем в вопросы и ответы, а если он окажется не слишком разговорчивым, — говорящий выразительно посмотрел на кучерявого, — тогда я помогу тебе превратить его жопу в ядерный полигон.

Пока они запугивали бандита, Маша склонилась над измученным Чижовым, запричитав:

— Сволочи, что они с тобой сделали. — Голос ее предательски дрогнул, готовый сорваться в тихий плач. — Как ты себя чувствуешь, Иван?

Натянуто улыбнувшись, насколько позволяла изрядно подпорченная физиономия, Иваныч прохрипел:

— Как будто я выпал из окна пятого этажа на бетонную плиту…

Оставив вора присматривать за яйцеголовым, Антон подошел к каскадеру и помог ему подняться, спросив:

— Идти сможешь?

— Если вольешь в меня граммов триста водки, — в том же тоне отозвался Чижов, — то смогу даже бежать.

— Шутник, — грустно улыбнулся Лямзин, препроводив товарища в ванную комнату и поручив его заботам подруги.

Когда майор вновь вернулся в спальню, то застал там любопытную картину — Гвоздик, усевшись верхом на противнике и вооружившись подушкой, принялся душить упавшего навзничь бандита, время от времени поддавая тому коленкой в солнечное сплетение.

— Ты что делаешь, — изумился комитетчик, — он же сейчас кони двинет?

Приподняв подушку, чтобы недавний мучитель мог сделать пару глубоких вздохов, Дегтярев вновь навалился на того, попутно разъяснив:

— Я называю это дыхательной гимнастикой, — вор не скрывал истинного наслаждения от проделываемой работы, — можно сказать — легочная терапия. Сначала он обоссытся, потом обосрется, а потом сожрет собственное говно, если, конечно, останется жив. Терпи, Димочка, — Гвоздик назвал кучерявого по имени, наблюдая, как тот часто задергал ногами, стремясь избавиться от мучителя, — тебя же так зовут, да?

В эту секунду подушка вновь приподнялась, и Димочка торопливо заговорил, изо всех сил пытаясь восстановить сбившееся дыхание:

— Убери от меня этого придурка, — взмолился гангстер, обращаясь к Лямзину, — я все скажу, что вас интересует! Я знаю, где картина!

Момент выдался подходящий, и Антону не хотелось его терять; жестом приказав Дегтяреву воздержаться от очередной экзекуции, он резко спросил:

— Кто вас навел? Откуда здесь «жучки»? На кого вы работаете?

Поняв, что в ближайшее время ему ничего не угрожает, Дима медленно процедил:

— А ты даешь мне гарантию, что не замочишь меня после того, как я все выложу?

— Гарантию?.. — недоуменно прошептал майор, скривившись в ироничной ухмылке. — Я даю тебе гарантию, что через пять минут от тебя останется только кучка дерьма, да и то лишь того, которое ты не сможешь сожрать. Продолжай, Юрик, мне нравится твой метод.

Казалось, что вор только этого и ждал — не дав своей жертве произнести ни единого звука, он вновь навалился всем корпусом на мягкую подушку, одновременно уперев колено в грудь неприятелю.

Тот опять принялся истошно хрипеть и вырываться что было мочи, но тщетно — Гвоздик знал толк в этом деле и не оставил кучерявому ни единого шанса.

Наконец Антон не выдержал и прервал старания Дегтярева:

— Дай ему передохнуть, может, он уже одумался.

Получив долгожданную возможность дышать, яйцеголовый заговорил, дико тараща глаза:

— Нам все рассказал… все рассказал, — он судорожно пытался перевести дух, пробуксовывая на каждом слове, — Паша Ани-ке…анике…ев, — наконец выдохнул бандит. — Прослушивающая аппаратура в доме тоже принадлежит ему. Он объяснил, что поставил ее давно, чтобы подслушивать беседы гостей, а заодно время от времени следить за женой…

— Видишь, Юрик, — довольно улыбнулся Лямзин, — у человека проснулась гражданская сознательность, и он готов добровольно сотрудничать.

И хотя он старался говорить шутливо, на душе у него было паскудно. Все-таки он всегда считал Пашку Аникеева порядочным человеком.

— Дай мне еще минут десять, — попросил вор, — и он запоет соловьем, причем алябьевским.

Дима почти взмолился, больше обращаясь к комитетчику, нежели к своему мучителю:

— Спрашивай, я все расскажу, только убери от меня этого… этого… — он никак не мог подобрать нужное слово, опасаясь разозлить Дегтярева, наконец нашелся: —…этого садиста.

— Расслабься, приятель, — улыбнулся в ответ Гвоздик, — дядя хороший и больше не будет тебя обижать, если ты, конечно, станешь умницей и все нам расскажешь. — Неожиданно слащаво-приторные интонации из его голоса улетучились, как прошлогодний снег под палящим солнцем. Вместо этого Юра заговорил жестко и требовательно: — Где картина, ты, дитя порвавшегося презерватива, ну, баклань по-быстрому, а не то…

Увидев над собой ненавистную подушку, Дима торопливо заговорил, стараясь избежать новых мук:

— Она на квартире у нашего пахана…

— Адрес! — потребовал Антон.

Продиктовав название улицы и номер дома, не забыв упомянуть этаж и квартиру, кучерявый добавил:

— Только вам ее без меня не достать. Там постоянно дежурят пятеро головорезов — личная охрана пахана. Я могу вам помочь, — Димочка откровенно торговался за собственную шкуру, опасаясь, что его все же убьют, — если вы меня сейчас не убьете.

— Ага, может, тебя вообще отпустить? — притворно улыбнулся вор, — да еще и денег в дорогу дать, чтобы не сбился с пути праведного?

Однако майор как будто не заметил сарказма товарища и вполне серьезно произнес, глядя в полные животного страха глаза связанного бандита:

— Мы не тронем тебя, если ты не врешь. А между прочим, как зовут твоего шефа? — слово «пахан» почему-то не понравилось Антону.

Пытаясь сесть поудобнее, Дима принялся натужно кряхтеть, пока не занял полусидячее положение; наконец он отозвался:

— Федя…

— …Жбан, — закончил за него майор. На этот раз яйцеголовый искренне изумился осведомленности собеседника и спросил, даже не скрывая удивления:

— Да, а откуда ты знаешь?

Присев на край постели, Лямзин ответил вопросом на вопрос:

— Двух придурков в гостиницу «Салют» он посылал? — ударение упало на предпоследнее слово.

— Д-да, — несколько растерянно выдавил из себя кучерявый, — а где они?

Достав из кармана смятую пачку сигарет, Антон предложил их вору, а затем неторопливо закурил, пуская в потолок зыбкие колечки сизого дыма. Только после этого он заговорил вновь, отвечая на поставленный вопрос:

— Мы их грохнули. А скажи, землячок, — он избегал называть яйцеголового по имени, — откуда стало известно про то, что цепочка у проститутки?

На этот раз продолговатое лицо Димы скривилось в жалком подобии улыбки:

— Ну ты даешь, — протянул он, как будто хотел уязвить Антона в недогадливости, — мы же вас почти сутки слушали и знали обо всем, что вы так горячо обсуждали.

— Понятно, — кивнул майор, — а Пашка, значит, был с вами в доле?

— Он так думает, — самодовольно оскалился яйцеголовый, — но у Жбана другое мнение на этот счет. Пашка же просто бизнесмен, который работает под нашей крышей, и делиться с нами должен он, а никак не наоборот.

За все время диалога вор не проронил ни слова, переводя непонятливый взгляд с комитетчика на бандита. Наконец он заговорил:

— Что будем делать дальше? Поразмыслив несколько секунд, Лямзин изложил свой план:

— Сейчас ты, — Антон кивнул на кучерявого, — позвонишь своему боссу и скажешь, что вы сидите в засаде, якобы ожидая меня с цепочкой, а затем позовешь тех двоих, которые остались в кустах следить за домом. Только по одному, ясно?

Дима согласно склонил голову, а вор не преминул добавить:

— И смотри без фокусов, иначе подушка покажется тебе неземным наслаждением. Ты ведь еще не знаком с моей методикой китайского массажа.

Набрав номер пахана, Дима коротко объяснился с ним, не заронив в его душе даже призрачного сомнения, а затем принялся выполнять вторую часть данной инструкции.

Они подошли к дверям на улицу. Гвоздик, вооружившись пистолетом яйцеголового, приоткрыл дверь и стал за угол, чтобы его нельзя было рассмотреть с улицы.

А майор прижался с другой стороны двери, наведя ствол в грудь бандита и шепотом произнес:

— Зови.

— Шурик, иди сюда, — властно приказал кучерявый, обращаясь к невидимому помощнику.

В тот же миг послышался хруст ломаемых веток и на крыльцо поднялся среднего роста парень в теплой куртке и надвинутой на глаза кепке. Руки он держал в карманах, вопросительно уставившись на старшего.

— Зайди, погрейся, — вяло предложил кучерявый, изо всех сил стараясь не выдать охватившего его волнения.

Шурика не нужно было просить дважды, потому что он действительно замерз. Но едва парень переступил порог, как получил оглушительный удар по голове короткой дубинкой, извлеченной вором из скрюченных пальцев мертвого «мясника».

Пока Антон оттаскивал в сторону обмякшее тело, Гвоздик прошептал в самое ухо недавнему мучителю-жертве:

— Зови второго.

Несколько секунд тот колебался, как будто раздумывал, как поступить. Но Дегтярев ненавязчиво напомнил:!

— Смотри без фокусов, иначе будешь-таки жрать собственное говно!

Любые уговоры оказались излишними, потому как еще в памяти яйцеголового не стерлись недавние страдания, и Дима выкрикнул в темноту:

— Молоток, дуй к нам, нечего на улице мерзнуть.

Однако на голос никто не отозвался — дождь все так же мерно барабанил по рыхлой земле, ветер по-прежнему гнул молодые побеги, шурша облетевшей листвой, но никаких звуков, которые мог бы издавать человек, не прозвучало в темноте сентябрьской ночи.

— Молоток, — еще раз повторил гангстер свой призыв.

И в этот момент из-за дерева напротив крылечка вышла ссутулившаяся фигура — лица нельзя было рассмотреть, но зато был отчетливо виден наведенный на дверной проем ствол автоматического пистолета.

Ветер донес едва различимый голос:

— Сука трусливая!..

И в ту же секунду грянул оглушительный грохот выстрела, эхом прокатившийся в верхушках стройных сосен и раскидистых тополей.

Пуля угодила в живот кучерявому Диме, и он согнулся пополам, опускаясь на пол, — из его горла вырывались шумные проклятия, густо пересыпаемые отборным матом. Повторный выстрел оборвал его причитания, и яйцеголовый затих, уткнувшись окровавленным лицом в мохнатый, испачканный засохшей грязью коврик.

Первым пришел в себя Антон — бросив возиться с отключенным Шуриком, он стал за дверной косяк и произвел наугад несколько выстрелов.

Но того, кто еще недавно стоял за толстым деревом, простыл и след.

— За ним! — выкрикнул Лямзин и первым бросился в темноту.

Вот точно так же, каких-нибудь пару часов назад, гнались за майором. И комитетчик понимал, что поймать человека, отчаянно борющегося за собственную жизнь в ночном лесу, было практически невозможно, если он, конечно, сам не подставится. Но именно это и произошло.

Тот, которого называли за что-то Молотком, по-видимому, имел присущую этому слесарному инструменту твердость, но и соответственный же интеллект.

Вместо того чтобы сбежать и рассказать обо всем пахану, он спрятался за домом и имел стойкое желание перестрелять всех врагов. Однако его подвела страсть к гангстерским фильмам, в которых бандит сражает противника с первого же выстрела.

Вскинув ствол, он выстрелил в бегущего вора, но, к его огромному и трагическому сожалению, промахнулся — пуля лишь зацепила Гвоздика, оцарапав ему щеку. Но выстрел сыграл свою роль.

Лямзин, услышав за спиной звук выстрела, инстинктивно обернулся и наполовину разрядил обойму на промелькнувшую вспышку.

Маленький кусочек свинца в латунной оболочке пробил насквозь трепещущее сердце отчаянного смельчака, оборвав на взлете его еще, в общем-то, молодую жизнь.

Выронив из рук пистолет, Молоток сполз по стене, растянувшись на асфальтовой дорожке, ведущей в глубину дачного участка.

Остекленевшие глаза уставились в пасмурное ночное небо невидящим взглядом, а куртка, на груди слева, окрасилась в темно-коричневый цвет — угрюмый цвет неожиданно подкравшейся смерти.

— Готов, — констатировал Дегтярев, первым подскочивший к остывающему трупу. На свою царапину он в пылу погони даже не обратил внимания.

— Вижу, — промолвил Антон и тут же резко обернулся и зашагал в дом, бросив через плечо: — Надо отсюда убираться, пока соседи не вызвали ментов.

— Это точно, — согласился вор, следуя за комитетчиком. — Вот только куда?

Вымученно улыбнувшись, Лямзин неопределенно пожал плечами и отозвался:

— Я не знаю, куда. Мне вообще уже все равно. Вот только бы Машу понадежнее спрятать, а мы как-нибудь перекантуемся.

Вдруг Гвоздик замер и выпалил:

— У меня есть идея! Правда, она рискованная…

— Да что ты? — притворно испугался майор, — а мы здесь до этого в дочки-матери играли, так, что ли?

— Ладно, кочумарь, — несколько стушевался вор, — я же не за свою задницу беспокоюсь.

Зайдя в дом, Лямзин прикрыл за собой дверь и спросил, обращаясь к Дегтяреву:

— Так что ты предлагаешь? Перезарядив пистолет, Юра повернулся к приятелю и нетвердым голосом заявил:

— Есть одна красотка, которая может нам помочь. Но вот захочет ли?

Схватившись за одну из немногих возможностей, Антон предположил:

— Ну, Машу-то она спрячет у себя до поры до времени?

— Может быть, — неуверенно процедил Гвоздик, — во всяком случае, спрос не бьет в нос, попробуем…

* * *

В комнате царили абсолютный мрак и тишина. На кровати в углу спала миловидная девушка, чьи платиновые волосы разметались на подушке. А у порога, на мягкой подстилке, свернулся клубком здоровенный кобель немецкой овчарки.

Пес, подобно своей хозяйке, спал, но его сон был чутким и напряженным, так умеют спать только собаки. Вдруг он приподнял голову и, слегка склонив ее набок, навострил уши, привычно вслушиваясь в доступные только собачьему слуху звуки.

В эту секунду от дверей прозвучал мелодичный звонок, разорвавший тишину сонной квартиры.

Кобель мгновенно подскочил со своего места и громко залаял, бросившись к входной двери. Девушка недовольно пошевелилась и открыла глаза, еще не до конца осознавая, что же такое ее разбудило.

Звонок повторился, и она, предварительно посмотрев в темное окно, потянулась к прикроватной тумбочке, на которой лежали маленькие наручные часики. Стрелки на светящемся циферблате показывали семь минут пятого.

Передернув озябшими плечами, она встала с теплой постели, набросила на плечи махровый халат и пошла к двери.

Посмотрев в глазок, хозяйка квартиры искренне удивилась, узнав в утреннем госте того самого вора, обокравшего соседскую квартиру.

Взяв пса за холку, она накинула цепочку и приоткрыла дверь, уставившись заспанными глазами на нежданного визитера.

— Что вам надо? — раздраженно спросила она, а кобель злобно зарычал, готовый в любую секунду броситься на уже побывавшего в его зубах незнакомца.

— Извините, что побеспокоил вас, Ольга, — несколько смущенно проговорил Гвоздик, — но мне очень нужна ваша помощь.

— Что, в это время?! — Сон улетучился, а странный неурочный визит лишь раззадорил ее женское любопытство.

Вместо ответа Юра понуро склонил голову, уже собираясь уйти, но в этот момент она произнесла:

— Подождите, — дверь закрылась, звеня цепочкой, чтобы тут же распахнуться перед Дегтяревым. — Проходите, раз уж пришли, — сказала девушка и не замедлила предупредить. — Только без глупостей, потому что на этот раз я не стану сдерживать Рекса.

Войдя в квартиру, Гвоздик опасливо покосился на пса и принялся стаскивать с ног промокшие туфли.

— Место! — требовательным голосом приказала хозяйка кобелю, и тот покорно, но с явной неохотой отправился на подстилку, искоса поглядывая на ночного визитера.

Когда Гвоздик оказался в просторной кухоньке, Ольга уже поставила на плиту чайник и уселась напротив гостя, поинтересовавшись:

— Ну, так чем я могу вам помочь?

Вдруг Дегтярев отчетливо представил всю эту сцену со стороны, и ему стало неловко. Ну действительно, что он мог ей сказать? «Извините, милая Оля, но вы были так любезны на допросе, когда не выдали меня, что я решил еще раз воспользоваться вашей добротой… Чушь собачья», — решил он про себя и уже хотел резко подняться и уйти.

Однако воспоминание о сидящих в машине приятелях, которые на него надеялись, остановило Гвоздика. Он почувствовал себя между двух огней и даже несколько подрастерялся.

Наконец, собравшись с духом, вор торопливо выпалил:

— Не могли бы вы приютить у себя одну девушку?.. — Помявшись несколько секунд, Юра нерешительно добавил: — Мы вам заплатим за беспокойство…

Он понимал, что несет откровенный бред, но ничего лучшего в его голову не приходило.

Но то, что он услышал в ответ, заставило его встрепенуться.

— Сколько? — неожиданно резко спросила она.

— Что? — переспросил вор.

— Сколько заплатите? — все тем же ровным голосом протянула хозяйка квартиры.

И только сейчас Гвоздик заметил озорной блеск в ее серых глазах — блондинка над ним просто издевалась.

Дегтярев молча поднялся из-за стола и направился к выходу, но не успел он сделать и двух шагов, как за его спиной послышалась резкая команда:

— Рекс, ко мне!

Пес выскочил из-за угла и стал напротив гостя, выражая всем своим видом решительную готовность подчиниться воле хозяйки.

— Что же вы уходите, даже не сказав мне до свидания, — улыбнулась она. — А я вас хотела чаем напоить.

Нервная дрожь пробежала по его телу, но это был не страх перед кобелем и даже не стыд за свой неудачный визит — это было неприкрытое раздражение и жуткая досада на себя и на эту высокомерную особу.

Ведь если говорить по совести, то Юра в глубине души надеялся, что Ольга помогла ему выкрутиться на допросе не просто из женского сострадания — он подозревал в этом нечто гораздо большее. Но теперь ему приходилось признать, что он поддался иллюзии — призрачной, зыбкой и ни на чем не основанной. Ему стало муторно и горько за свою ошибку.

Вслух же Гвоздик произнес:

— Ну давай, трави на меня своего волкодава, чего ждешь!

Но то, что произошло дальше, напрочь выбило его из колеи. Медленно приблизившись к Дегтяреву, Ольга положила ему руку на плечо и одним резким движением повернула его лицом к себе.

Их глаза встретились, как тогда, в кабинете опера с Петровки; и на этот раз ошибиться было невозможно — ее взгляд был теплым и дерзким одновременно.

— Почему ты пришел ко мне? — спросила девушка и добавила: — Только отвечай быстро, не задумываясь.

Тюрьма учит выдерживать и не такие взгляды, но было что-то в ее глазах такое, чего он, Юра, в своей жизни никогда не испытывал. Медленно склонив голову, он уставился в пол, не решаясь произнести ни слова.

— Ну, я жду, — повторила она требовательным тоном.

— Я… Мне показалось, что ты… что я… — слова застряли у него в горле, превратившись в нечленораздельное бормотание.

— Хочешь, я скажу все за тебя? — спросила Ольга и, не дожидаясь ответа, произнесла: — Тебе показалось, что я в тебя втрескалась с первого взгляда, так?

Он мрачно кивнул, а девушка, несколько секунд помолчав, закончила:

— Так вот, ты оказался прав.

Гвоздик порывисто вскинул голову и бросил на девушку изумленный взгляд — он отказывался верить в услышанное признание.

— А теперь иди, — приказала она.

— Куда?

Искренне улыбнувшись, блондинка неторопливо произнесла:

— А с ментами ты более дерзкий и догадливый. — В сказанной ею фразе сквозил неприкрытый сарказм, но она тут же стала серьезной и закончила: — За той девушкой, которой нужно временное пристанище.

Медленно развернувшись, Юра двинулся к выходу, проигнорировав злобное рычание пса. Когда за ним закрылась дверь, Ольга опустилась на стул и принялась гладить подошедшего Рекса по голове, приговаривая:

— Твоя хозяйка просто спятила — это же надо: влюбиться в уголовника. — Она нервно рассмеялась и продолжила: — Выгнать мужа дипломата, отказать директору банка, чтобы втюриться в самого обычного вора. Дура!

Пес тихонько поскуливал, то ли жалея ее, то ли во всем соглашаясь с нею.

Глава 13

Ночь для Жбана выдалась тревожная: двое киллеров, отправленные в гостиницу, чтобы расправиться с проституткой и забрать цепочку, до сих пор не вернулись; другие, во главе с Димой, тоже пока не добились ощутимых результатов, — оставалось ждать.

Но именно этого Федор Петрович больше всего в жизни и не любил. Ожидание было для него самой настоящей пыткой. Однако ничего другого придумать было невозможно.

Сон, как назло, не шел, поэтому Жбан решил до посинения играть в шахматы, пригласив в напарники одного из своих телохранителей. Играл он, откровенно говоря, слабовато, но считал себя непризнанным гроссмейстером.

Его партнер — парень лет двадцати трех, с толстой шеей, буквально вросшей в покатые плечи, и бугрящимися из-под рубашки тренированными мышцами, с которыми так не вязалось почти интеллигентное выражение лица, — вяло передвигал фигуры, нарочно проигрывая уже третью партию подряд.

Он видел, что шеф явно не в духе, и хорошо знал его вспыльчивый характер, поэтому поддавался, но делал это умело, чтобы Жбан ни о чем не догадался.

— Мат тебе, Леха, — довольно объявил Жбан, зажав черного короля между белыми ладьей и ферзем.

Леха притворно удивился, глядя на доску во все глаза, как будто пытался изменить ситуацию взглядом.

Но в конце концов он признал собственное поражение, сказав:

— Что-то ты сегодня в ударе.

Федор Петрович довольно заржал, откинувшись на высокую спинку плюшевого кресла, при этом его жирные телеса заколыхались, как потревоженный холодец, а на одутловатом лице проступила влажная испарина.

Внешне хозяин квартиры выглядел на все пятьдесят, хотя в действительности ему еще не было и сорока.

Бывший штангист, подававший в свое время огромные надежды, но так и не вышедший за рамки «перспективных» спортсменов, Жбанович — такова была его настоящая фамилия — обладал непомерными амбициями и прямо пропорциональной ленью при минимуме достоинств. Не сумев сделать карьеру чемпиона, он сообразил, что есть иной путь — пусть не совсем законный, но несравненно более прибыльный.

Именно тогда он начал собирать вокруг себя отчаянных парней, но первый же криминальный опыт оказался для него неудачным. Федора Петровича посадили за грабеж.

Зона оказалась для него новым испытанием, где одними только мышцами авторитета не заработаешь. Слегка погоношившись, но получив незабываемый урок — когда его, почти Жаботинского, беспощадно отметелили трое худеньких пареньков, — Федя понял, что сила решает далеко не все жизненные проблемы: нужны были мозги, а главное — связи.

Криминальная верхушка отказалась принять его в свои ряды, и тогда он пошел по другому пути.

«Хозяин», или, проще говоря, начальник колонии, принял с распростертыми объятиями новообращенного зека, устроив тому встречу с начальником оперчасти.

«Кум» же не увидел в Жбановиче реальной перспективы для своих паучьих делишек и просто порекомендовал его в «актив».

Тем не менее Федя моментально сменил лесную делянку на кружок художественной самодеятельности и надел на руку повязку — таким образом он обеспечил себе «УДО», то есть условно-досрочное освобождение.

Вернувшись в родной Тмутараканьск, где сибирская природа закаляла достойные кадры, Федя стал Жбаном — бывшим спортсменом, бывшим зеком, сплевывающим через зубы и «ботающим» не иначе как по «фене», — к которому потянулась сопливая молодежь, жаждущая блатной романтики.

Отсидка научила Федора Петровича двум важным правилам: не попадайся в руки ментов сам, если за тебя это могут сделать другие, и не обижай себя при дележке, потому как, кроме тебя самого, кто же о тебе еще побеспокоится.

Возведя все это в ранг аксиомы, Жбан принялся благостно наживать капитал, без сожаления расставаясь с членами своей банды, уходящими на этап. Дела его пошли в гору.

Но случилась одна маленькая неприятность. В город вернулся вор в законе, оттрубивший десятку, что называется, «от звонка до звонка». Для него не составило труда навести соответствующие справки о «блатном» по кличке Жбан, и звезда Федора Петровича безвозвратно закатилась.

Его бы, конечно, зарезали как самозванца, взявшего на себя незаслуженные полномочия. Спас Жбановича банальный побег.

И вот Москва-столица легла у его ног на перроне Казанского вокзала.

Какое-то время Федя сидел тихо и смирно, стараясь понапрасну не высовываться, но приобретенный опыт быстро дал ответ на извечный вопрос «что делать?», и новоиспеченный пахан сгреб под свое крылышко крепкую бригаду, подбирая людей в дешевых пивнухах и едва ли не под заборами.

С той поры минуло восемь лет, и никто уже не мог напомнить Жбану, кем он был на самом деле.

Теперь, буквально расплываясь в глубоком кресле, сидел довольный жизнью властный и удачливый пахан. Позабывшие о тренировках мышцы постепенно превратились в трясущееся желе, глазки заплыли, как у откормленного кабана, а на месте привычного подбородка появились многослойные складки, похожие на подол плиссированной юбки. Федя процветал и надеялся, что так будет всегда,

Пухлые пальчики принялись вновь расставлять фигуры на шахматной доске, но Леха отчаянно запротестовал:

— Нет, с меня хватит. Башка трещит, как будто в ней кузнецы работают.

— Да ладно тебе, — начал уговаривать охранника Жбан, — еще партейку, и все.

Неизвестно, чем бы закончились их словопрения, если бы в этот момент на пороге гостиной не появился второй телохранитель.

Высокий, худощавый, с ввалившимися от постоянного недосыпания глазами, он походил на египетскую мумию, облаченную в современные шмотки.

Подойдя к пахану, охранник заговорил:

— Федя, у нас неприятности.

Этого слова Жбан терпеть не мог, поэтому грозно воззрился на вошедшего, медленно протянув:

— Ну, что еще?

— Шурик вернулся…

— А Димон где? — перебил «мумию» бывший штангист.

Ни слова не сказав в ответ, худосочный парень распахнул дверь, приглашая кого-то войти в комнату.

На пороге появился среднего роста молодой человек с помятым лицом и огромной шишкой на широком лбу.

— Где остальные? — спросил пахан, и тон, которым был задан вопрос, не сулшг Шурику ничего хорошего.

Ноги Шурика подгибались от непомерной усталости, но он не решался присесть без приглашения старшего, поэтому оперся плечом о дверной косяк и заговорил, едва ворочая непослушным языком:

— Эти козлы смылись, перебив почти всех наших пацанов, кроме тех, которые остались на квартире в Чертанове. Димон, Молоток, Сеня Дуб, Олег — мертвы. Куда делся Андрон, я не знаю. Меня долбанули Сениной дубинкой по башке, и я отъехал, а когда очухался, вокруг были одни трупы… — Он затих, как паровозный котел, из которого спустили пары.

Несколько минут в комнате висела гнетущая тишина. Никто не решался первым нарушить молчание, а Жбан, гневно сдвинув брови, погрузился в глубокую задумчивость.

Наконец его щеки задрожали, предвещая неминуемую бурю, которая не замедлила разразиться. Поднявшись на толстых, слоновьих ногах, Федор Петрович приблизился к Шурику и зашипел тому в лицо:

— А почему ты остался в живых? Неужели ты не мог пристрелить этих скотов, вышибить им мозги?! За что я плачу тебе деньги, урод?!

Парень стушевался, не зная, что сказать, а Жбан продолжил:

— Если ты, гнида, думаешь, что я посочувствую тебе, то глубоко заблуждаешься…

Не договорив, пахан с разворота влепил подручному звонкую затрещину.

В другой момент Шурик легко бы выдержал и не такие побои, но сейчас он едва стоял на ногах, поэтому покачнулся и медленно сполз по стеночке.

А толстяк принялся нещадно лупить парня ногами, норовя угодить ему в лицо. Физиономия Жбана перекосилась в приступе отчаянного безумия — он вымещал на незадачливом бойце всю горечь и обиду своего поражения.

Картина была в его руках, но без цепочки она оставалась просто любительским полотном, которому только и место, что на старом чердаке.

Наконец Федор Петрович утомился и, стараясь восстановить сбившееся дыхание, тяжело засопел, глядя на окровавленное лицо своей беззащитной жертвы.

У Шурика от нанесенных побоев треснула нижняя губа, а под глазами образовались громадные лиловые ссадины; из расквашенного носа вытекала тонкая струйка багровой крови, скатываясь на припухший подбородок.

— Уберите от меня этого слюнтяя, — распорядился Жбан, обращаясь к молчаливым охранникам.

Те с готовностью выполнили приказ, стараясь скрыть от шефа собственные эмоции. Подхватив поверженного товарища под мышки, они отнесли его в ванную комнату, предоставив избитому парню позаботиться о себе самому.

Когда квадратный Леха вернулся в гостиную, то обнаружил босса растянувшимся на широком диване.

От былого гнева не осталось и следа — сейчас Федор Петрович походил просто на обрюзгшего, утомленного бессонницей и непомерными переживаниями толстяка преклонных лет.

Усевшись на прежнее место, Леха вполголоса спросил:

— Что будем делать?

— Не знаю, — честно признался Жбан и озабоченно повторил: — Не знаю.

* * *

Оставив Машу на попечение Ольги, мужчины уселись в серебристый «Мерседес», до недавнего времени принадлежащий бандитам, и только сейчас поняли, что им некуда ехать.

Антон, сидя за баранкой, повернулся к Гвоздику, который с независимым видом перебирал аудиокассеты в отделении для перчаток и сохранял на лице полное безразличие к происходящему.

— Что будем делать? — задал вопрос Лям-зин, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Надо раздобыть картину, — вздохнул Чи-жов, перегнувшись через спинку кресла.

Вор неторопливо повернулся к каскадеру и спросил, глядя ему в глаза:

— Как ты себе это представляешь? Возьмем штурмом квартиру на третьем этаже в центре города, плюнув на бронированные двери, или Жбан нам ее сам, по-твоему, отдаст?

— Откуда ты знаешь про двери? — в свою очередь удивился майор.

Изобразив на лице скучающую мину, Дегтярев несколько иронично протянул:

— Уж поверь, что насчет дверей и замков я знаю намного больше вас — профессия обязывает, — Юра натянуто улыбнулся и продолжил: — Сейчас даже у обычного лоха дверь с сейфовыми замками, а что уж говорить про шалманщика, который боится не только конкурентов, но и как пить дать своих собственных «быков».

Поразмыслив над словами Гвоздика, Иваныч спросил:

— А ты мог бы открыть такие замки?

— Ну и что из этого выйдет? — вопросом на вопрос отозвался вор. — Отпереть дверь, чтобы напороться на пяток стволов в руках не отягощенных интеллектом горилл? Мы же не менты, в которых эти придурки побоятся шмалять…

— Что ты сказал? — встрепенулся Лямзин. — Не менты…

Двое приятелей уставились на говорящего такими глазами, как будто опасались за его нервную систему.

Но Антон проигнорировал их взгляды и с таинственным видом закончил:

— Есть у меня в голове одна идейка, но сработает ли?..

— Выкладывай, — все в том же удрученно-хмуром тоне попросил вор, — вместе обмозгуем.

И майор заговорил — торопливо, взахлеб излагая детали возникшего плана, иногда прерываясь, чтобы перевести дух или затянуться ароматной сигаретой.

Спустя несколько минут «Мерседес» уже рвался в центр города по пустым утренним улицам, распугивая ранних прохожих и желающих избавиться от лишнего веса бегунов, которых дома ждал плотный завтрак.

* * *

К утру все, включая Жбана, завалились спать, и квартира погрузилась в сонное забытье, нарушаемое лишь мерным похрапыванием.

За окнами забрезжил рассвет, придавленный пасмурным небом и ни на минуту не прекращающимся дождем.

Мелодичная трель электрического звонка ь разорвала пелену забвения и потеснила зыбкую м тишину. к»

Один из охранников нехотя поднялся с постели и подошел к двери, припав к окуляру объемного глазка. На площадке стоял странный субъект — его изрядно подпорченная физиономия походила на плохо прожаренный бифштекс, предварительно отбитый опытным поваром.

— Тебе чего? — через дверь спросил парень, обращаясь к раннему посетителю.

— Мне нужен Жбан, — тоном, не терпящим возражений, произнес тот.

— Вали отсюда, пока цел, — угрожающе процедил охранник, по-прежнему не отпирая засовов, — иначе я тебе добавлю на аптеку.

Однако неурочный гость и не думал отступать; бросив пререкаться с невидимым собеседником, он настойчиво вдавил кнопку звонка, пока электрическая трель не захлебнулась пронзительным потрескиванием.

— Ну, бля, сейчас ты у меня дождешься, — пообещал парнишка и вытащил из кармана висящей на вешалки куртки телескопическую дубинку с металлическим набалдашником.

Он уже собрался как следует проучить наглеца, когда за его спиной раздалось нетерпеливое покашливание.

Обернувшись на звук, охранник обнаружил накачанного Леху. Стоя посредине коридора в одних плавках, старший телохранитель, сонно щурясь, недовольно спросил:

— Кого ты собрался отметелить?

— Да пидер какой-то ломится в дверь, — несколько стушевавшись, пояснил охранник, — говорит, что ему нужен Федя.

— Подожди, — буркнул качок и скрылся в спальне.

Когда он вернулся, то на нем уже был спортивный костюм, а в руке покоился вороненый ствол.

— Впусти, — отрывисто распорядился Леха, предусмотрительно скрываясь за углом коридора.

Покорный воле старшего товарища паренек распахнул настежь массивную бронированную дверь и отошел в сторону, пропуская мимо себя незнакомца.

Замки вернулись в прежнее положение, и охранник обалдело уставился на вошедшего, не зная, что с ним делать. Ему на помощь поспешил атлет в спортивном костюме.

Выйдя из укрытия, Леха направил дуло в голову гостю и настойчиво приказал:

— Давай лицом к стене, а ты, — последнее относилось к подручному, — прошманай его.

С удивительным проворством молодой человек обыскал визитера, но, ничего не обнаружив, тихо промолвил:

— Все чисто.

Спрятав оружие в глубокий карман тренировочных брюк, старший телохранитель положил тяжеловесную ладонь на плечо вошедшего и бесцеремонно втолкнул его в гостиную, успев попутно включить свет.

— Ты кто? — безо всякого вступления Леха приступил к допросу.

— Хрен в кожаном пальто, — грубовато отозвался посетитель, а затем более покладистым тоном произнес: — я Иван Чижов.

Фамилия была знакома квадратнолицему детине, но он долго не мог вспомнить, где он ее уже слышал. И вдруг его осенила догадка:

— Так, значит, ты из той троицы, которая захапала себе цепочку и пришила нескольких наших пацанов?

Вместо ответа Иваныч утвердительно качнул головой, открыто глядя в глаза собеседнику. Леха буркнул:

— Подожди, — и удалился по коридору.

А Чижов остался наедине с молоденьким бойцом, который слышал весь короткий монолог и немного струхнул, но изо всех сил стремился показать отчаянную храбрость. Он даже два раза повернулся к гостю вполоборота, отметив про себя собственную отвагу.

Однако Иваныч не собирался нападать на этого щенка, а лишь молча оглядывался по сторонам в ожидании возвращения громилы.

Роскошная обстановка его нисколько не шокировала, потому что он был уверен, что мафиози ни в чем себе не отказывает. Но поистине огромное волнение Ваня испытал тогда, когда его взгляд упал на стоящее в углу кресло, в котором примостилась желанная картина.

Он как раз обдумывал, что вот сейчас можно схватить картину, съездить по темени этому трясущемуся желторотику и попытаться сбежать.

Но это не входило в их план, да к тому же в дверном проеме появилась толстая фигура Жбана, за которым неотступно следовал здоровенный верзила.

Усевшись на диван, Федор Петрович широко зевнул и спросил:

— Надеюсь, ты понимаешь, что живым тебе отсюда не уйти? Если пришел по делу, тогда я тебя слушаю, а если нет, — он воззрился на своего спутника: — тогда Леха тебя выведет отсюда, правда, с третьего этажа и вниз головой.

— Падал я и с большей высоты, — нисколько не рисуясь, протянул каскадер, — но, как видишь, жив. И давай без взаимных угроз, потому как у меня очень мало времени.

Поняв, что гость его нисколько не боится, Жбан уселся поудобнее, закинул ногу на ногу и произнес:

— Я тебя слушаю.

Иваныч опустился в глубокое кресло и неторопливо заговорил, искоса поглядывая на присутствующих:

— У тебя есть картина, но без цепочки это всего лишь никудышная мазня. Мы же имеем кусок стальной проволоки в потускневшей позолоте. В этой связи у нас есть к тебе на выбор несколько предложений…

Чижов выдержал многозначительную паузу, стараясь определить по лицу противника его реакцию.

Жбан нервно заерзал на месте и едва сдержался, чтобы не поторопить раннего визитера.

Ваня не заставил себя долго ждать и продолжил:

— Первое: мы отдаем тебе цепь за сто штук «зелени». Согласись, не такие это и большие для тебя деньги, учитывая, что с продажи закопанных безделушек ты сможешь получить не меньше миллиона баксов, а то и больше…

Состроив на заплывшем жиром лице дурашливую мину, Федя произнес, обращаясь к подручному:

— Леха, а тебе не кажется, что этот баран держит меня за идиота?

— Хочешь, я его разорву на части? — вставил свое слово атлет.

Чижов следил за их коротким диалогом с ироничной ухмылочкой. Когда же их красноречие иссякло, он заговорил вновь:

— Не передергивай, Жбан. Ты лучше меня понимаешь, что не сможешь со мной ничего сделать, пока не получишь эту безделушку, а поэтому заткнись и слушай дальше.

Леха порывисто соскочил с дивана и бросился на Чижова; он уже собирался как следует отметелить этого нахала, когда услышал за спиной повелительный окрик:

— Не трогай его, — буквально прорычал Жбан и более мягким тоном закончил: — Пока не трогай… Пусть втирает дальше, а там посмотрим, может, у тебя еще будет шанс натянуть его глаза на пердильник и заставить часто моргать.

Телохранитель с видимой неохотой вернулся на прежнее место, а Иваныч принялся говорить как ни в чем не бывало:

— Второе предложение заключается в том, что мы вместе ищем этот долбаный клад. Ты приставишь к нам своих людей, естественно, возьмешь на себя некоторые материальные затраты, а после всего отвалишь нам десять процентов от вырученной суммы.

Последнее высказывание заставило пахана посмотреть на дело иначе. Почему бы действительно не согласиться: сейчас сказать да, а потом просто-напросто замочить этих тупорылых идиотов, и дело с концом?

Федор Петрович уже открыл было рот, чтобы согласиться, когда Чижов нетерпеливо выпалил:

— Ну давай, толстожопый, рожай быстрее, а то от твоих скрипучих мозгов у меня зубы сводит.

Такого откровенного хамства Жбан не ожидал — его охватила ярость, и он в эту секунду ничего другого не хотел, как проучить дерзкого грубияна.

— Леха, клиент созрел, — просто сказал толстяк и приготовился получить небывалое наслаждение от кровавого зрелища.

Гигант медленно стал надвигаться на гостя, который продолжал восседать в глубоком кресле. с самым невинным выражением на лице.

Прежде чем квадратный телохранитель успел подойти достаточно близко, Иваныч вскинул левое запястье и уставился на циферблат наручных часов, сказав, ни к кому конкретно не обращаясь:

— У меня есть еще пара минут.

И тут на его голову обрушился сокрушительный удар громадного кулака. В ушах что-то пронзительно зазвенело, а перед глазами побежали розовые круги, но Чижов все же не потерял ориентации в пространстве и попытался оказать вялое сопротивление.

Подтянув к животу ноги, он с силой распрямил их, намереваясь угодить амбалу в солнечное сплетение.

Однако удара не получилось — подошвы легких туфель скользнули по мускулистому прессу, не доставив громиле практически никаких болевых ощущений, а лишь подстегнув того к новым побоям.

Точные, выверенные оплеухи посыпались на голову каскадера, как снег на плечи прохожих в декабре. Единственное, что осталось Иванычу, так это по возможности сохранить присутствие духа и не провалиться в беспамятство.

Леха уже хотел выдернуть обмякшую жертву из кресла, когда послышался настойчивый звонок в дверь.

Прервавшись на миг, он воззрился на пахана, который был растерян не менее своего подопечного.

И в эту секунду зазвенели разбитые стекла, буквально разнося в щепки оконную раму, в комнату влетели двое людей в черных масках с автоматами наперевес.

Никто ничего не успел сообразить, когда неожиданные посетители выкрикнули:

— Всем на пол, быстро, бля, кому говорят! Милиция.

И тут заголосил Иваныч:

— Спасите, убивают!!!

Леха пытался по инерции заткнуть рот визжащему не своим голосом каскадеру, когда подскочивший спецназовец одним выверенным движением отправил качка в глубокий нокаут, саданув того носком тяжелого ботинка чуть пониже живота.

— Спасибо, братцы, — принялся благодарить омоновцев Чижов, подскочив со своего места и порываясь пожать одному из них руку, — если бы не вы, то они бы меня убили…

Несколько опешив от такого приема, человек в маске промямлил:

— Сядь в кресло, разберемся, кто ты такой.

Изобразив на лице кроткое смирение и остатки пережитого «ужаса», Ваня попятился в угол, опустившись задницей едва ли не на картину.

— Сучара! — злобно процедил Жбан, дико таращась на каскадера.

А тем временем открылась дверь и в квартиру ввалились еще с десяток автоматчиков в спецовках и масках во главе с седеньким, сухопарым мужчиной.

Бойцы начали методично упаковывать людей пахана в наручники, выкладывая их рядочком на паркетном полу прихожей.

В какой-то миг Чижов понял, что необходимо действовать. Пользуясь несколькими минутами суетливого гвалта, он извлек из рукава новенькое бритвенное лезвие, сорвал с него упаковку и несколькими выверенными движениями отделил холст от рамы, торопливо запихав картину под окровавленную рубашку.

Едва он успел закончить то, ради чего вообще затевалась вся эта шумиха, как в гостиную вошел седенький оперативник и обратился к каскадеру с вопросом:

— Значит, вы и есть заложник?

— Да-а, — измученным, нарочито глухим голосом протянул Чижов, вставая навстречу офицеру, — спасибо вам, если бы не вы…

Договорить Ваня не смог и рухнул на пол как подкошенный, громко стукнувшись головой о ножку журнального столика — продемонстрировав старый киношный трюк, отточенный годами до полного автоматизма.

— Черт! — коротко ругнулся сухопарый оперативник и крикнул в коридор: — Денисов, срочно «Скорую» под подъезд. Кажись, они этого бизнесмена замучили до потери пульса, сволота!

— Так есть же «Скорая», — парировал тот, которого назвали Денисовым, — она же раньше нас прибыла.

— Ну тогда тащите его, — палец старшего ткнул в «безжизненное» тело распластавшегося на полу каскадера, — а то не хватало нам еще жмурика. Потом отписываться, что это не мы его при задержании грохнули.

Трое омоновцев подхватили тяжеловесное тело и потащили его к выходу, а седенький, но крепкий мужичок уже позабыл на время о потерявшем сознание «заложнике» — в эту секунду его больше интересовал Жбанович.

— Ну что, Феденька, — почти ласково пропел он, обращаясь к хозяину квартиры, — вот и ты спекся. Давно я за тобой наблюдал, да все никак возможности не было ухватить тебя за яйца. Теперь ты у меня споешь отходную, Жбан.

И желая поставить жирную точку в произнесенном монологе, сухопарый опер с видимым наслаждением пнул лежащего толстяка ногой, от чего тот пронзительно завизжал, как недорезанный поросенок.

* * *

Сидя в экспроприированном «Мерседесе», Гвоздик нервно поглядывал на часы. По его подсчетам, операция должна была уже выйти в завершающую стадию.

Нервничал и Лямзин, разделяя нетерпение сидящего рядом вора и поглядывая на выезд со двора. Он понимал, что успех будет зависеть только от актерского таланта Чижова, а на их долю останется лишь чисто техническая сторона дела.

Ожидание длилось нестерпимо долго, и мужчинам порой казалось, что весь их хитроумный план провалился, но вслух они боялись это признать, мерно отсчитывая резиновые секунды.

На улице уже было светло; сновали торопливые прохожие, направляясь к светящимся остановкам, чтобы вскочить в переполненные троллейбусы, автобусы или Бог его знает что еще. Дороги стали заполняться сонным транспортом, в это время суток еще мерным и неторопливым.

И тут со двора выехала «Скорая помощь», очищая себе дорогу завывающей сиреной.

— Пора, — сам себе сказал Антон и повернул ключ в замке зажигания.

Серебристая иномарка плавно тронулась с места, легко нагоняя медицинский «рафик».

Когда «мерс» поравнялся с микроавтобусом, майор сбросил скорость, поглядывая на шофера соседнего авто. Тому не было дела до «крутых» спутников, и он продолжал двигаться в левом ряду.

Через пару километров водила «Скорой помощи» включил правый поворот, собираясь перестроиться, и в этот момент Лямзин резко заложил руль влево.

Удар получился скользящим, а потому не очень сильным, но «рафик» был прижат «Мерседесом» к осевой полосе, и для того, чтобы продолжить движение, ему понадобилось бы разогнать встречный транспорт.

Водитель микроавтобуса выскочил из-за баранки и бросился к виновнику столкновения.

Антон с Гвоздиком тоже покинули салон иномарки и были готовы отразить любые претензии по их адресу.

Поняв, что силой вопрос не решить, так как она, сила, была явно не на его стороне, водила лишь осуждающе протянул:

— Да что же вы делаете, изверги! У меня же больной при смерти, а если бы вы оказались на его месте, посмотрел бы я тогда…

— Спокойно, земляк, — нарочито нагло произнес Лямзин, — ну авария, что здесь такого. Сейчас приедет ГАИ и во всем разберется…

— Ты что, офонарел, — вмешался в диалог Дегтярев, — какое ГАИ, в натуре? Ты же пил всю ночь, тебя сейчас в кутузку загребут. Слушай, друган, — на этот раз Гвоздик обращался к шоферу «Скорой», — возьми стольник, и замнем базар. А машину мы здесь бросим, пусть мусора подберут и оттарабанят на стоянку.

Увидев в руке своего собеседника новенькую стодолларовую купюру, водитель заметно подобрел и хотел еще что-то сказать, когда до него донесся негодующий вопль сидящей в салоне медсестры.

Молоденькая девушка не своим голосом вопила, пытаясь остановить вырвавшегося Чи-жова:

— Больной, вы куда, у вас же шок?! Вам нельзя…

Но Иваныч, не слушая ничьих доводов, бросился через дорогу, ловко маневрируя между резко тормозящими автомобилями, чьи владельцы огласили улицу первосортным, отборным матом.

Пока водитель медицинского микроавтобуса наблюдал эту сцену, пассажиров серебристого «Мерседеса» и след простыл.

* * *

Иваныч благополучно добрался до квартиры Ольги и нажал кнопку электрического звонка.

Дверь открыла белокурая хозяйка; посторонившись, она пропустила Чижова внутрь, защелкнув за ним легкомысленные замки.

В просторной кухоньке его уже дожидались приятели, запивая душистые сигареты ароматным, горячим кофе из маленьких фарфоровых чашечек.

— Бегаешь ты здорово, — вместо приветствия улыбнулся Антон и более серьезным тоном спросил: — Ну как, удачно?

Иваныч молча извлек из-за пазухи свернутое полотно и положил его на стол перед приятелями.

— Наконец-то, — с видимым облегчением выдохнул Гвоздик, — теперь можем приступать к поискам.

Присев за стол, каскадер с благодарностью принял из рук Лямзина кофейную чашечку и сделал пару маленьких глоточков обжигающего напитка.

— Как все прошло? — полюбопытствовал майор.

Но Ваня лишь устало махнул рукой и, тяжело вздохнув, произнес:

— Главное сделала Маша, а я лишь закончил начатое.

— Да, твоя подружка здорово все провернула, — вставил свое слово вор, — это же надо, как она развела мусоров, что они через полчаса поставили на уши их паучью нору. Только все равно это западло, — искренне расстроился Дегтярев, — пусть они и негодяи, но сдавать пацанов ментам последнее дело. Если кто узнает, то меня на первой же хате под шконку загонят.

Чижов, за последнее время привыкший к подобного рода высказываниям, криво усмехнулся:

— Так ведь твоей вины здесь нет: идея Антона, исполнил я, а навела омоновцев Маша — ты не при делах. Да к тому же их скорее всего отпустят: заявителя-то нет.

— Все равно… — угрюмо процедил вор, а затем спросил: — Слушай, а как получилось, что менты клюнули на эту удочку? Я ведь сидел в машине и не слышал разговора.

Отодвинув от себя кофейный прибор, майор неторопливо спросил:

— Ты помнишь, как мы подвезли ее к телефону-автомату?

Дегтярев утвердительно качнул головой и настроился слушать дальше.

— Так вот, — продолжил Лямзин, — она набрала ноль два и сказала дежурной, что в ее подъезде живут настоящие бандиты. Якобы они только что привезли в свою квартиру окровавленного человека.

Маша описала Иваныча, а затем сказала, что опасается за его жизнь, так как один из головорезов пообещал, что через полчаса они пристрелят жертву, а труп сбросят в Москву-реку.

Когда дежурная попросила назваться, Маша сказала, что очень боится и наотрез отказалась, бросив трубку. Вот и все. А нам оставалось только ждать, что это сработает, — не скрывая видимого удовольствия, закончил Антон.

За столом воцарилась гнетущая тишина, которую нарушил Гвоздик:

— А прикинь, что было бы, если менты не захотели бы приехать. — Посмотрев на изуродованное лицо каскадера, он закончил: — Тебя бы, Иваныч, разорвали на мелкие лоскуты.

— Все, что Бог ни делает, — все к лучшему, — философски заметил Чижов, прислонившись спиной к керамической плитке, украшавшей стены кухни.

В этот момент в комнату вошла Ольга. Посмотрев на мужчин, она негромко произнесла:

— Ну что, искатели приключений на свои головы, может, спать пойдете? Ване, как самому пострадавшему, я постелила на диване в зале, а вам, — девушка кивнула на вора и комитетчика, — придется лечь на полу.

— Спасибо, — Чижов благодарно улыбнулся платиновой блондинке, театрально склонив голову, как поступали средневековые рыцари в присутствии высокородных особ.

Не задерживаясь ни на минуту, Иваныч встал и проследовал в ванную комнату, чтобы смыть с себя следы недавнего общения с накачанным громилой.

Гвоздик же, приподнимаясь с жесткого табурета, недовольно пробурчал:

— Дожил бродяга, приходится спать рядом с мусором.

— За оскорбление можно и по морде схлопотать, — беззлобно парировал Антон.

— Ах, простите, — Дегтярев дурашливо расшаркался, — вы же комитет, белая кость, голубая кровь… Кстати, как ты относишься к данному цвету?

— Чего? — переспросил майор.

— Я имею в виду сексуальную ориентацию… Договорить Юра не успел — крепкий кулак майора врезался в его грудную клетку, забив дыхание.

— Ночью узнаешь, — оскалился Лямзин, выходя в коридор и давая возможность приятелю прийти в себя после такой дружеской «шутки».

— Откуда вы свалились на мою голову, недотепы? — деланно строго произнесла Ольга, в душе довольная, что в ее жизнь ворвалось неожиданное разнообразие.

Для нее все произошедшее было похоже на увлекательный сон, и она еще не знала, что пробуждение может быть весьма и весьма безрадостным.

Глава 14

Первым проснулся Рекс — взяв в зубы кожаный поводок, он принялся тихонько поскуливать, тыкаясь холодным носом в щеку спящей хозяйки.

В конце концов Ольга открыла глаза и хрипловатым со сна голосом произнесла, обращаясь к своему питомцу:

— Ну подожди, сейчас-сейчас…

Сбросив с постели ноги, она несколько удивленно посмотрела на разметавшуюся рядом Машу и мгновенно вспомнила события прошедшей ночи.

Настенные часы показывали половину второго, а в окна лился яркий солнечный свет наступившего дня.

Торопливо одевшись, девушка надела на пса ошейник и вышла из квартиры, тихонько прикрыв за собой дверь.

Вернулась она минут через сорок. К этому времени в квартире уже царило непривычное оживление — гости проснулись.

При виде очереди в ванную комнату Ольгой овладело глухое раздражение, и она уже пожалела, что была до такой степени безрассудна, чтобы превратить собственное жилище в общежитие. Вслух она ничего не сказала, но ее глаза были красноречивее слов.

Антон заметил недовольный взгляд хозяйки и виновато произнес:

— Простите нас, Ольга, за причиненные неудобства. Дайте нам еще пару часов, и мы отсюда уберемся.

Девушка передернула плечами, как будто хотела сказать этим жестом, что ей все равно, но холодная неприязнь отчетливо сквозила даже в этой ужимке.

Спустя несколько минут мужчины собрались в гостиной — разложив на полу картину, они склонились над нею, как над картой; здесь же лежали порядком замусоленная копия рукописи и позолоченная цепочка.

— Ну и что со всем этим делать? — подал голос Юра.

— Сейчас, — протянул Лямзин и углубился в чтение.

Его лицо выражало глубокую задумчивость, как если бы он разгадывал хитроумный кроссворд.

Наконец майор облегченно вздохнул:

— Значит так, цепь надо приложить замком к углу церкви, натянув один край точно к основанию дуба, — и он тут же принялся выполнять все, что сказал, — потом изогнуть у дерева цепочку так, чтобы получился прямой угол…

Приятели наблюдали за действиями Антона, как ребенок следит за руками фокусника.

На картине появился позолоченный узор в виде прямоугольного треугольника с остроконечной вершиной у изображения церкви.

— …Теперь к получившейся точке нужно прибавить сумму всех чисел пробы на замке, — продолжал «колдовать» майор. — Какая у нас здесь проба?..

— Отметь точку карандашом, — посоветовал Чижов, — а то придется все выкладывать по новой.

Лямзин потянулся к внутреннему карману и извлек оттуда шариковую ручку. Сделав на картине едва различимую пометку, он поднес к глазам маленький ювелирный замочек, принявшись диктовать цифры:

— Три… восемь… шесть… Сколько получилось?

— Семнадцать, — с готовностью выпалил Иваныч и спросил: — А дальше что?

На миг заглянув в рукопись, майор произнес:

— Теперь нужно померить, сколько сантиметров в этом маленьком отрезочке цепочки, — он имел в виду меньший из получившихся катетов, — и приплюсовать к нему семнадцать сантиметров, а полученную сумму умножить на ту же пробу… Юрик, сходи к Ольге, может, у нее есть линейка или сантиметр?

— Геометрия какая-то, — недовольно пробурчал вор, напрочь запутавшийся в расчетах, но просьбу Антона выполнил.

Через минуту он вернулся, держа в руках старую школьную линейку из цветной пластмассы.

— Так, сколько у нас здесь? — Комитетчик вновь выложил на картине цепочку в виде прямоугольного треугольника и принялся производить замеры. — Семь с половиной, — произнес он и вновь посмотрел на Дегтярева. — Сходи еще раз к Ольге, может, у нее есть калькулятор.

— Куркулятор, — переиначил Гвоздик. А потом недовольно пробурчал: — Может, что еще, скажи сразу, чтобы я по сто раз не бегал.

— Больше ничего, — терпеливо отозвался майор, состроив на лице самую безобидную улыбочку.

— Да Бог с ним, с калькулятором, — вмешался Чижов, — сейчас в столбик посчитаем; значит, семнадцать плюс семь с половиной, получится двадцать четыре с половиной, и умножить на триста восемьдесят шесть… получаем… — он начал производить расчеты на вырванном из блокнота листочке, — получаем девять тысяч четыреста пятьдесят семь.

Пробежав глазами ровные столбцы цифр, майор, удовлетворенно крякнув, добавил:

— Миллиметров, то есть по-другому будет девять с половиной метров без малого.

— С этим все ясно, — произнес Гвоздик, — но вот где искать эту самую церковь? Россия-то большая.

На несколько минут в комнате повисла тягучая пауза, и Иваныч, растянувшись на полу, от нечего делать принялся рассматривать картину, склонив лицо над самым полотном.

Его голос прозвучал несколько неожиданно, и Лямзин даже слегка вздрогнул.

— Есть! — громко выкрикнул Чижов. — Нашел!

— Чего нашел? — Гвоздик вопросительно уставился на каскадера.

А майор в свою очередь спросил:

— Где?

Приподняв картину за нижний левый угол, Иваныч поднес ее к окну и ткнул указательным пальцем в едва заметные на темном фоне буквы:

— Вот, смотрите…

Все трое склонились над живописным полотном, а комитетчик прочитал вслух:

— «М. Серебрянский. Успенское, лето тысяча девятьсот семнадцатого года».

— Все ясно, — поспешно выпалил вор, — вооружаемся лопатами — и вперед, за долгожданным богатством. — В его словах ощущалось нетерпеливое оживление, смещанное с немалой долей иронии. — Только где гарантия, что на этом месте не стоит какой-нибудь дом, строители которого давным-давно прикарманили себе побрякушки или не сдали их государству в обмен на новенький «Москвич»?

Поднявшись на ноги, Антон глубокомысленно изрек:

— Что ж, давайте прокатимся и все узнаем, чем сидеть здесь и гадать понапрасну.

* * *

Федор Петрович чувствовал себя отвратительно, можно даже сказать паршиво: мало того, что ему предъявили обвинение по статье сто двадцать пятой — похищение человека, так еще и здорово избили при задержании. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло…

Прибывший по первому звонку личный адвокат Жбана привез с собой любопытный документ, о котором сам пахан уже успел позабыть. Это была медицинская справка, в которой говорилось, что Жбанович Ф.П. за день до ареста прошел врачебное освидетельствование и был признан абсолютно здоровым.

Сейчас, глядя на измочаленного, с синяком на пол-лица толстяка, адвокат мгновенно определил линию защиты и стал переть напролом.

— Что же это вы, господин оперуполномоченный, — обратился правозащитник к сидящему напротив седому милиционеру, руководившему задержанием, — позволяете своим подчиненным распускать руки?

Опер угрюмо насупился, но посчитал за лучшее промолчать, а юрист продолжил:

— Профессор Лепихин, между прочим, судмедэксперт, лично проводивший медицинское освидетельствование, — в словах адвоката сквозил неприкрытый сарказм, — подтвердит, что еще вчера мой клиент был в добром здравии, а сегодня на него просто больно смотреть. Вынужден поставить вас в известность, что буду рекомендовать господину Жбановичу подать на вас в суд за нанесение тяжких телесных повреждений. Между прочим, — оживился адвокат, — а где жертва похищения? Или, может быть, у вас есть письменное заявление по факту случившегося?..

У опера уже было недвусмысленное предупреждение от начальства, когда он при аналогичных обстоятельствах здорово подпортил вывеску одному бизнесмену. И надо же было так случиться, что у того оказались друзья в министерском аппарате. Седой крепыш понимал: стоит Жбану подать на него в суд, и пенсию он будет зарабатывать дворником или попросится к тому же Жбану охранять его персональную… туалетную бумагу — большего ему не доверят. Да и потерпевший как сквозь землю провалился.

Нужно было договориться по-хорошему, и опер примирительно заговорил:

— Давайте сделаем так. — Ему, старому сыщику, было до чертиков противно идти на попятную перед этим раскормленным боровом, но за плечами была семья и двадцать лет относительно честной службы. — Я закрываю дело ввиду отсутствия состава преступления, а вы мне пишете бумагу, что не имеете претензий.

— Никакой бумаги писать я не буду, — веско процедил Жбан, — а отпустить вы меня и так отпустите, терпилы-то нет.

Федор Петрович засмеялся своим глубоким, грудным смехом, при этом его жирное тело затряслось, как испытываемый на вибростенде кисель.

Отсмеявшись, задержанный продолжил:

— Но если я буду свободен, то можешь не волноваться — заявы не будет.

Поморщившись, как от зубной боли, опер внутренне вскипел, но дать волю собственным чувствам не решился.

Таким образом, спустя четыре часа после шумно проведенной операции по освобождению «заложника», старший группы захвата был вынужден подписать бумаги, дающие свободу не только Жбановичу, но и всем его «быкам».

Еще через час вся теплая компашка собралась в квартире пахана.

Толстяк был вне себя от ярости, и его охранники боялись сказать лишнее слово. Они знали, что в гневе их хозяин бывает груб.

Упав на диван в гостиной, Жбан угрожающе процедил:

— Ну, суки паскудные, они у меня кровью срать будут!

— Для этого их нужно сперва найти, — осторожно предположил квадратный Леха, моментом догадавшийся, что речь идет о трех приятелях.

И тут взгляд хозяина квартиры упал на валяющуюся на полу пустую раму, из которой Иваныч вырезал полотно.

— Картина! — не своим голосом вскричал Федя, неожиданно проворно для столь внушительной комплекции вскакивая на ноги. — Где картина?!

Посмотрев на опустевшее кресло, Леха лишь присвистнул от удивления, но благоразумно промолчал.

А Жбан продолжал бушевать:

— Эти пидарасы прихлопнули моих лучших людей, засадили меня в каталажку да еще и картину спиз… — не договорив, он устало рухнул на диван.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Едва слышный скрип отворяемой двери прозвучал как удар церковного колокола. На пороге стоял молодой охранник — тот, который впустил в квартиру Чижова.

— Чего тебе надо?! — рявкнул пахан.

Парень замялся, не зная, как поступить: немедленно удалиться, чтобы не наживать себе неприятностей, или все же сказать то, зачем, собственно, он пришел. Победило последнее, и он тихо заговорил:

— Слышь, Федя, мы с пацанами рассматривали картину, и я заметил там надпись…

— Какую, на хер, надпись, — взбесился Жбанович, — чего ты мне втираешь?

Лицо охранника покрылось пунцовыми пятнами, но он пересилил свой страх и закончил:

— Там было написано что-то насчет Успенского…

— Ну и что? — Пахан не понимал, к чему клонит собеседник, но кричать перестал.

И тут вмешался Леха:

— А ведь это идея, Федя. Мы не знали, где находится эта церковь с дубом. Они этого тоже не знали. — Он на миг задумался, а затем продолжил: — По крайней мере, в рукописи об этом ничего не было, если верить Пашке Аникееву. Значит, есть маза перехватить их там.

Несколько секунд Жбан не мог произнести ни слова, а затем, встрепенувшись, приказал:

— Срочно вызывай человек десять и догоняй нас. Поехали, — последнее слово относилось к столпившимся в коридоре охранникам.

* * *

— Вы куда? — Маша, одетая в бирюзового цвета шелковый халатик, любезно предоставленный ей хозяйкой квартиры, вопросительно уставилась на Антона.

Невольно залюбовавшись ее стройной фигурой и выразительными чертами лица, майор несколько секунд молчал, не в силах заговорить с подругой.

Когда девушка повторила свой вопрос, Лямзин медленно произнес:

— Кажется, мы напали на след. Едем в Успенское…

— Я с вами, — без колебаний сказала Маша и кинулась в спальню переодеваться.

Гвоздик приблизился к Ольге и прошептал ей в самое ухо:

— Задержи ее. Я понимаю, что мы тебе смертельно наскучили, но это последняя просьба.

— Ладно, — улыбнулась платиновая блондинка, — если только последняя.

Распахнув дверь, мужчины проскользнули на лестничную клетку, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлекать внимание любопытных соседей. Спускаясь по лестнице, они услышали, как за спиной щелкнули запираемые замки.

Выйдя на дорогу, приятели долго пытались остановить машину, но никто не решался посадить к себе трех мужчин, у одного из которых на лице еще оставались устрашающие следы побоев.

— Так мы в жизни не уедем отсюда, — выпалил нетерпеливо Гвоздик, — нужно разделиться.

Едва он это произнес, как около тротуара остановилось новенькое такси. Из машины вылез пассажир, и водитель уже включил передачу, чтобы рвануться с места, но Лямзин его опередил.

Плюхнувшись на переднее сиденье, он широко улыбнулся и как можно дружелюбнее произнес:

— В Успенское поедем, шеф?

Шофер хотел было что-то возразить, но тут распахнулась задняя дверца и в салон ввалились Дегтярев с Чижовым.

— Конечно поедем, — нагловато заявил Гвоздик, протягивая водиле пятидесятидолларовую купюру.

Замявшись в нерешительности, таксист все же принял деньги и угрюмо протянул:

— Добавишь еще столько же, когда приедем. — Несмотря на то, что он выглядел слегка испуганным, природная алчность взяла свое.

Рванувшись с места, «Волга» влилась в густой поток городского транспорта.

На выезде из Крылатского на Рублевское шоссе образовалась пробка из-за того, что шоссе было перекрыто нарядом милиции, и вор, скорее по привычке, чем по необходимости, занервничал:

— Чего они здесь, пикет устроили, что ли?

— Да здесь всегда пикеты, — отозвался водила, — когда слуги народа проезжают.

Едва он договорил, как по трассе промчался правительственный кортеж: два громоздких «ЗИЛа», блестящих на солнце черным лаком, сопровождали пять такого же цвета «Волг».

Ожидание заняло минут двадцать, но в конце концов пробка постепенно рассосалась и такси двинулось за город. На шоссе царило необычное для этого времени суток оживление, и стрелка спидометра зависла на отметке тридцать километров в час.

Лямзин с Чижовым выглядели спокойно, а вот Гвоздик не мог скрыть охватившее его нетерпение — он то и дело понукал шофера:

— Шеф, поддай газку.

Какое-то время таксист молча переносил реплики сидящего сзади парня, но наконец не выдержал и раздраженно произнес:

— Может, сам сядешь за баранку, а я посмотрю — получится ли у тебя быстрее?

После этого Дегтярев затих, не проронив больше не единого слова.

Со времени, как приятели покинули квартиру Ольги, прошло часа полтора. И вот справа промелькнул дорожный указатель с надписью «Успенское».

— Здесь куда? — спросил водитель.

— А черт его знает, — пожал плечами Антон, но тут же спохватился: — Давай к церкви.

Старенькая церквушка примостилась на берегу живописной речки, являясь едва ли не единственной достопримечательностью Успенского.

Прежде чем рассчитаться с таксистом, Юра вылез из машины и обратился к спутникам:

— Слушайте, мы ведь отсюда никогда не уедем. Может, договориться с ним насчет обратной дороги?

— Может, и стоит, — пожал плечами майор, направляясь в сторону церкви и увлекая за собой Чижова.

Распахнув переднюю дверцу, Гвоздик спросил:

— Шеф, давай добазаримся насчет обратной дороги — такса та же?

— А долго ждать? — насупился таксист. Вор на несколько секунд задумался, а затем произнес:

— С полчаса. Но простой оплатим.

— Хорошо, — отозвался водитель.

Резко захлопнув дверцу, Юра бросился догонять товарищей. Нагнал он их у тенистой аллейки, где Иваныч с интересом рассматривал высокий, но не очень толстый дуб.

— Насколько я разбираюсь в ботанике, — протянул каскадер, — этому деревцу не больше полтинника.

— Так здесь же дубов, как заседателей в Думе, — недовольно пробурчал вор, — от какого плясать?

— От того, которому под стольник, — иронично изрек майор.

Они переходили от дерева к дереву, пытаясь отыскать наиболее древний ствол. Но все их попытки оказались тщетными — вековых дубов, по крайней мере внешне, они не обнаружили.

Занятые изучением дубовой рощи, мужчины не заметили, а вернее не обратили внимания, как со стороны церкви в их сторону двинулась группа людей: четверо мужчин и одна девушка — маленькая, совсем не симпатичная, явно деревенская особа лет двадцати пяти в туго обмотанном вокруг головы платке и простенькой одежонке. Ей ужасно льстило, что парни пытаются ее закадрить — такого внимания со стороны сильного пола она никогда не испытывала, отчего еще выше вздернула свой носик-кнопочку, не оборачиваясь на провожатых.

Поравнявшись с новоявленными «биологами», парни вдруг неожиданно оставили в покое даму и обступили кладоискателей.

— Ну что, естествоиспытатели, — оскалился один из них, — все, что вы хотели, вы нашли.

Первым на голос обернулся Иваныч и мгновенно узнал в говорящем квадратного телохранителя Жбана.

— Леха?.. — вопрос прозвучал как удар медного гонга перед началом боксерского поединка.

Не обращая внимания на тот факт, что в руках каждого из подошедших к ним «быков» были пистолеты, Антон решил действовать. Хотя слово «решил» не совсем подходящий термин к неожиданно возникшей ситуации: решать было некогда, и майор действовал интуитивно, жестко и без оглядки, отдавшись на волю подсознания и мышечной памяти.

Бросившись на ближайшего к нему бандита, Лямзин в прыжке сбил его с ног, закрывшись грузным телом, как живым щитом.

Парень явно не ожидал такого проворства событий — ну действительно, какой нормальный человек пойдет с голыми руками против четырех стволов, — поэтому выронил оружие, которое в мгновение ока перекочевало к комитетчику.

Антону оставалось просто четыре раза нажать на спуск, но ему помешали… и кто… — собственные товарищи.

Не желая оставаться в стороне, Иваныч кинулся на громилу. Мощным ударом ноги каскадер выбил из рук квадратного Лехи пистолет и дважды съездил тому по челюсти.

Тряхнув головой, как ленивый мул, отгоняющий от себя назойливых мух, качок выдержал оба удара, даже не покачнувшись, и в ответ со всего маху саданул Чижова плоским лбом в нос.

Удар получился точным и эффективным: Иваныч ощутил на языке солоноватый привкус сочащейся крови — темно-алая липкая жидкость залила всю нижнюю часть лица, вытекая из перебитого носа, а в голове что-то взорвалось. Не устояв на ногах, каскадер рухнул на мягкую землю, ощущая, как сознание покидает его.

Вор тем временем занялся двумя другими нападавшими. Они посчитали его сильнейшим из противников и, позабыв про пистолеты, бросились на Гвоздика с кулаками.

Тюрьма приучила Юру никогда не расставаться с ножом (кроме тех случаев, когда он отправлялся «на дело» — обчистить очередную квартиру), и в его руке зловеще блеснуло холодное лезвие самодельной заточки. Слово «рукопашная» было для него неотделимо от понятия «поножовщина», и вор, не обращая внимания на профессиональную подготовку двух противостоящих ему каратистов, навязал противникам собственную тактику. Смысл ее сводился к полному отсутствию таковой.

Прочертив лезвием в воздухе латинскую букву «зэт», Гвоздик отпугнул одного из бойцов и тут же, воспользовавшись замешательством нападавших, вонзил нож в живот второго. Лезвие вошло в мягкие ткани легко, как в подтаявшее масло, по самую резную рукоять. Не удовлетворившись достигнутым, Юра провернул нож и резко дернул его в сторону.

Парень, получивший удар, явно не ожидал, что дело примет такой оборот, — согнувшись пополам, он обхватил руками вываливающиеся из пореза кишки, как будто пытался запихнуть их обратно. Но либо от нестерпимой боли, либо от вида крови, а может, просто убедившись в тщетности подобного занятия, завалился на спину, принявшись по-собачьи поскуливать.

Его приятель тоже опешил от подобного зрелища и находился в каком-то тупом оцепенении. Наконец, придя в себя, он хотел броситься со всех ног подальше от места кровавой разборки, но вор не оставил ему подобной возможности.

Одним прыжком очутившись около него, Гвоздик размеренным движением попытался вогнать уже окровавленное лезвие в шею противника, но удар пришелся в подставленную ладонь. Окрестности огласил истошный вопль незадачливого каратеки.

Поняв, что жертва полностью деморализована, вор обхватил противника за голову и, оказавшись за его спиной, готовился одним резким движением перерезать парню сонную артерию.

Резкий окрик не позволил ему закончить начатое:

— Эй ты, рожа! — голос принадлежал самому Жбану, который с небольшим опозданием пришел на выручку своим людям вместе с десятком «быков». — Брось нож, иначе он прочистит твоему приятелю мозги.

Оторвав взгляд от горла кандидата в покойники, Гвоздик обернулся на окрик и увидел, как один из бойцов — им оказался молодой паренек, когда-то (казалось, что с того момента минула целая вечность) впустивший в квартиру пахана Чижова, — упер вороненый ствол в голову лежащего на траве Лямзина.

В сердцах сплюнув, Юра отпустил противника, безвольно выронив заточку, которая с глухим стуком упала на потрескавшийся от старости асфальт.

— Я сейчас и тебе мозги прочищу, — браво пообещал молодой телохранитель, наводя оружие на вора, — ты у меня…

Договорить он не успел; раскатистый звук выстрела оборвал его буквально на полуслове — маленькая звенящая пуля вошла пареньку точно в ушное отверстие с левой стороны, вылетев из противоположного уха вместе с кровавым месивом того, что еще секунду назад можно было назвать мозгом.

— Прочисть сначала себе уши, — злобно выпалил Иваныч, сжимая в руках дымящийся ствол.

В пылу короткой схватки все позабыли об отрубившемся каскадере, который не собирался «отдыхать» вечно — придя в себя, он подобрал оружие, принадлежащее Лехе, и произвел этот роковой выстрел.

Несколько пар глаз недоуменно уставились на Иваныча, который, взяв на мушку Жбана, сквозь зубы процедил:

— Ну что, толстый, твоя очередь петь отходную. Передай привет чертям в аду, пусть готовятся к встрече…

Федор Петрович с замиранием сердца наблюдал за медленным движением указательного пальца каскадера, плавно нажимающего на спусковой крючок. Лицо пахана перекосило от жуткого, панического страха — глаза подернулись мутной пеленой, в них ясно читалась предсмертная паника, а на губах появилась пузырящаяся пена. Перед мысленным взором Жбана пролетела вся его бурная жизнь.

Любой из бригадных «быков» мог опередить Чижова одним-единственным выстрелом, но на всех навалилось какое-то гипнотическое оцепенение. Казалось, что они сознательно ждут логического завершения происходящего, как секунданты, присутствующие на дуэли.

Два выстрела слились в один; Жбан конвульсивно дернулся, получив пулю в лоб, и медленно начал падать. Когда его массивная туша с шумом грохнулась на асфальт, верхней части черепа как будто никогда и не было — надбровные дуги резко переходили в кроваво-красную массу, к которой прилепились остатки реденьких волос, как будто скальп Федора Петровича отделили от головы мастерским ударом индейского томагавка.

Никто не вскрикнул, не позвал на помощь — обалдел даже сам стрелок, как будто не мог до конца поверить в то, что произошло.

Первым оправился квадратный Леха: подскочив к сидящему на земле Иванычу, он одним ударом выбил из его рук пистолет и громогласно пробасил:

— Ты, пидар гнойный, сдохнешь сейчас лютой смерью, как попавший под дихлофос таракан…

Оружие уже вернулось к своему законному хозяину, и тупой, бездонный зрачок смотрел в лицо каскадера.

Но на этом неожиданности не закончились. Три черные «Волги» появились как будто из ниоткуда, и приоткрытое окно впереди идущего автомобиля полыхнуло длинной автоматной очередью.

Здоровенное, накачанное тело квадратного Лехи затряслось в предсмертной агонии, прошитое роем свистящих остроконечных пуль. Куртка в трех местах раскрылась кровавой розочкой, обнажая рваные раны. Бывший телохранитель убитого шефа еще по-прежнему стоял на ногах, но был уже безвозвратно мертв.

Пальцы разжались, выпуская из рук, на этот раз навсегда, бесполезный теперь ствол, и Леха ничком уткнулся в сырую землю, разметав руки, как на деревянном распятии.

Однако оставшимся в живых бандитам уже не было дела ни до остывающего пахана, ни до его верных, но не менее мертвых «рексов», ни даже до недавних противников — они полностью переключились на вновь прибывших неприятелей. Так уж устроен человек: в момент новой опасности он напрочь забывает о старых обидах и страхах.

В мгновение ока рассредоточившись, бойцы заняли круговую оборону: кто-то спрятался за деревом, кто-то залег за камнем, а кое-кто просто распластался на ровной земле, но все стреляли.

Трое друзей тоже были вынуждены упасть на землю под градом сыпавшихся со всех сторон пуль. Несколько секунд они молчали, не в силах произнести ни слова. Первым встрепенулся Антон:

— Что, так и будем здесь лежать, пока нас не перестреляют?

— А что ты предлагаешь? — в свою очередь спросил Гвоздик и хмуро пошутил: — Подставить грудь и переть на рожон, как Матросов на амбразуру?

И тут подал голос Иваныч:

— Братцы, есть шанс отсюда выбраться, только вот получится ли?..

— Все одно подыхать, толкай речь, братэло, — высказался вор.

Показав рукой в сторону стоящей метрах в пяти от них темно-синей «Вольво» с распахнутыми настежь дверями, на которой приехали люди Жбана, Чижов усмехнулся:

— Если удастся добежать до этой тачки и если в ее замке есть ключи, то я обязуюсь вас отсюда вытащить…

— Слишком много у тебя этих «если», — недовольно пробурчал Гвоздик и, помолчав секунду, угрюмо добавил: — Есть у меня чуйка, что это будут мои последние шаги в этой жизни. Ну да ладно, где наша не пропадала… По крайней мере, если меня шлепнут, то страна не лишится героя и плакать обо мне никто не будет…

— Заткнись ты! — сердито крикнул Антон и повернул голову к Иванычу: — Попробуем?! Давай!

Дольше ждать было невозможно, потому как пока что ситуация была непонятной, но в любой момент могли одержать победу либо те, либо эти, или же кто-то другой мог попробовать воспользоваться машиной.

Приподнявшись на локтях и коленях, каскадер резко рванулся вперед — пять метров под кинжальным огнем показались ему нескончаемой, многокилометровой пробежкой. Но вот она, желанная цель. Оттолкнувшись в последний раз от земли, Иваныч на бреющем полете влетел в распахнутые дверцы.

Оказавшись в салоне, он, к своему огромному удовольствию, обнаружил ключи в замке зажигания — по-видимому, хозяин авто так спешил на разборку, что напрочь позабыл о собственной тачке. Лежа на переднем сиденье, Чижов передвинул рычаг включения скоростей в нейтральное положение и запустил стартер — мотор, подобно безотказному часовому механизму, тут же отозвался ровным урчанием, сгорая от нетерпения дать волю всем своим «лошадкам».

Перестрелка на миг прекратилась — обе стороны явно не ожидали, что кто-то решится прорываться, и перенесли огонь на темно-синюю иномарку.

Этим удачно воспользовался Лямзин: вскочив на ноги, он в два прыжка преодолел пятиметровое расстояние, оказавшись на заднем сиденье «Вольво».

К удивлению как прибывших на черных «Волгах», так и сидящих в машине людей, пули с глухим стуком отскакивали от корпуса автомобиля, оставляя на оперении иномарки глубокие впадины, но не пробивая ее насквозь.

— Бронированная! — не своим голосом заверещал каскадер, не в силах скрыть дикий восторг. — Юрик, давай!..

Вор на несколько секунд замешкался, и в это время перестрелка вошла в свое «обычное» русло — «быки» жбановской бригады нещадно палили в пассажиров черных «Волг» и наоборот.

Отважившись наконец на решающий бросок, Гвоздик встал едва ли не в полный рост и побежал. Шаг… второй… третий… И вдруг Юра ощутил, как в спину впивается что-то горячее, колючее и ужасно болезненное.

Ему оставалось всего лишь два шага — два шага, отделявшие жизнь от смерти. Он так и не смог их пройти, рухнув на пожухлую, растоптанную, уже никому не нужную, как и он сам, траву.

В глазах застыл немой вопрос:

— Почему?! Почему я?! Почему сейчас?!

А из машины доносились громкие вопли приятелей:

— Юрка, мать твою так, беги! Беги, Юрик! — задыхаясь и захлебываясь, орал Иваныч.

— Ну давай! — вторил ему Антон. — Ты сможешь. Давай, вперед!!!

Но он, Юрий Васильевич Дегтярев — вор по кличке Гвоздик — не мог. Он уже ничего не мог. Единственное, на что хватило его сил, так это на два коротких слова:

— Атас, братва… — большего сказать он был не в состоянии.

Последний крик отобрал у него все силы, и Гвоздик уткнулся лицом в землю, теряя драгоценную кровь, которая обильно поливала выгоревшую и жалкую траву.

— Юра!!! — последний раз выкрикнул Чи-жов, мертвой хваткой впиваясь в черный пластик руля.

— Двигай, Иваныч, — тихо, но настойчиво потребовал майор, — мы ему уже ничем не поможем…

Дико и остервенело завизжала проворачивающаяся резина, оставляя на потрескавшемся асфальте жирные полосы цвета воронова крыла, выхлопные газы смешались с горьким запахом подгоревших протекторов, и «Вольво» сорвалась с места, как будто всю жизнь ждала этого решающего броска.

Дорогу перекрывали поставленные поперек, бампер к бамперу, черные «Волги». Но Чижов как будто не замечал этого препятствия: выжав до отказа педаль акселератора, пока подошва ботинка не уперлась в жесткий полик, каскадер, не колеблясь ни секунды, бросил бронированную иномарку прямо на автомобили.

Мощный удар заставил содрогнуться сидящих в темно-синем автомобиле мужчин и буквально разбросал отечественные тачки, высекая ослепительные искры. Одна из машин, не выдержав удара, перевернулась, откатившись в сторону.

«Вольво» уже проскочила этот заслон, когда сзади раздался оглушительный взрыв — перевернувшаяся «Волга» занялась легко и ярко, пылая, как смоченная в бензине ветошь. В ее чреве пылали двое не успевших вовремя выскочить людей.

Взрывом отбросило в сторону вторую «Волгу», и она, оторвавшись от земли едва ли не на метр, опустилась на ногу одного из прятавшихся за ней автоматчиков.

Жуткие, душераздирающие крики, не прекращающаяся ни на миг пальба, треск полыхающей машины, от которой в небо потянулся длинный матово-черный дым — так, наверное, выглядел бы конец света. Но только для тех, кто остался в этой мясорубке.

Чижов с Лямзиным оказались единственными из всех участников разыгравшейся трагедии, кто в эту секунду мог вздохнуть спокойно.

Побитая, исцарапанная, местами крепко покореженная, но все же сносно двигавшаяся по Рублевскому шоссе «Вольво» стала для двух приятелей настоящим спасением.

Спустя пару минут после того, как они вырвались из перестрелки, Лямзин тихо пробурчал себе под нос:

— Как в Афгане…

Иваныч все еще никак не мог оправиться от гибели в общем-то чужого ему, но ставшего до боли близким человека, однако услышанная фраза на миг отвлекла его и он спросил:

— А ты что, был там?

— Угу, — нехотя отозвался майор и добавил: — Офицером разведки, сразу после «вышки», восемьдесят пятый — восемьдесят седьмой года.

— Странно, — удивился Иваныч и тут же пояснил: — Странно, что мы с тобой там не встретились. Герат, Кандагар, Газни, Джелалабад — спецназ ВДВ, почти те же года.

— Да, действительно странно, — довольно равнодушно согласился с ним комитетчик и отвернулся к окну, чтобы товарищ не заметил катившиеся по его щекам скупые слезы.

Глава 15

Маша выскочила из спальни буквально через пару минут — растрепанная и взволнованная, — но мужчины уже ушли.

— Где они?

Ольга стояла, прислонившись спиной к входной двери, и непреклонно глядела на гостью: в ее глазах читалась уверенная решимость выполнить данное Гвоздику обещание.

— Они попросили задержать тебя, — холодно произнесла хозяйка квартиры.

В Машиных глазах появился безумный блеск, и она настойчиво попросила:

— Пусти меня, я должна быть с ними.

— Никому ты ничего не должна, — сказала, как отрезала, Ольга, — поэтому раздевайся и пойдем завтракать. Но если ты будешь продолжать упорствовать, я посажу перед дверью Рекса, договорились?

Маша замялась, не зная как поступить: с одной стороны, ей очень хотелось броситься вдогонку за ушедшими, а с другой, едва ли было возможно вырваться из квартиры — пес ни за что не позволил бы ей этого сделать.

Обреченно понурив голову, девушка произнесла:

— Хорошо, пойдем завтракать.

Ели они молча, стараясь не смотреть друг на друга. Маша прямо-таки кипела от глухого раздражения, но старалась не выдать своих чувств хозяйке, а поэтому просто избегала смотреть той в глаза.

Ольга же держалась как всегда — независимо и непринужденно, как и подобает хозяйке вести себя с нежеланной, но неизбежной гостьей.

Маша почему-то с первого раза не понравилась Ольге, но она ни единым жестом не выдала этой антипатии, старательно избегая общения с ней.

Сейчас, уткнувшись в тарелку с яичницей, платиновая блондинка пыталась разобраться в собственных чувствах.

Что так не понравилось ей в этой несколько экстравагантной особе? Может, ее поведение, которое выдавало в ней избалованную, взбалмошную куклу? А может, дело было совершенно в другом?

Может быть, она, Ольга, поддалась простому женскому честолюбию, которое не могло выносить рядом с собой более красивую и несравненно более молодую соперницу? Кто знает?

Украдкой бросив испытующий взгляд на свою соседку, Ольга не преминула отметить, как та все-таки хороша: натуральный ржаной цвет длинных пышных волос обрамлял поистине красивое личико, а привлекательная упругость обворожительных полусфер высокой груди была способна свести с ума любого самца, у которого хоть что-то шевелилось в штанах.

Невольно хозяйка квартиры представила свою фигуру, как будто смотрелась в зеркало, и отметила, что сравнение явно не в ее пользу.

Ну действительно, разве могло соперничать искусство пусть даже и первоклассных парикмахера и косметолога с природной свежестью этой молоденькой девочки? А тело…

Да, Ольга честно признавала, что ее ноги недостаточно длинны и стройны, а про среднего размера, слегка увядшую, хотя и сохранившую определенную упругость грудь и говорить не приходилось.

Хотя у нее было одно весьма значительное достоинство, умещавшееся в слово из четырех букв — шарм. Но платиновая блондинка прекрасно понимала, что это дело наживное.

Устав от сопоставления себя с этой куклой, Ольга, чтобы успокоить нервы, резко встала из-за стола и отправилась в ванну — это был старый, хорошо проверенный способ снять стресс и привести себя в норму.

Теплая вода, воздушная пена, пахнущая шалфеем и фиалкой, всегда приносили ей желанное успокоение.

Заткнув пробкой сливное отверстие, Ольга на всю мощность открутила кран горячей воды и принялась подмешивать в воду шампунь, задумчиво наблюдая за тем, как растет и пузырится невесомая пена.

Спустя несколько минут она уже погрузилась в ласкающую негу душистой ванны, безразличным, блаженным взглядом уставившись в лепной потолок.

И тут ее слуха достигло едва уловимое позвякивание параллельного телефона, установленного в спальне. Посторонний звук на какой-то миг вернул Ольгу к действительности.

Но решив, что ей нет никакого дела до того, кому звонит Маша, девушка вновь расслабилась.

Тонкие ласковые пальчики коснулись плоского живота и поползли вверх по мягкому изгибу груди, пока не остановились на затвердевших коричневых сосках — она блаженно прикрыла отяжелевшие веки, погружаясь в зыбкое сладострастное оцепенение.

Было неимоверно приятно нежиться в теплой ванне, но постепенно вода стала остывать, и Ольга слегка озябла. Протянув руку к маленькой стеклянной полочке, она взяла мокрыми пальцами позолоченные часики и удивленно уставилась на круглый циферблат. Если верить фигурным стрелкам, то она пролежала в воде больше часа.

Абрикосового цвета махровое полотенце невероятной длины окутало ее стройную фигуру с головы до пят, впитывая в себя влагу и душистый запах ее гибкого тела.

Развернувшись вполоборота к большому квадратному зеркалу, Ольга на этот раз осталась довольна увиденным и весело подмигнула собственному улыбающемуся отражению. От былой неуверенности не осталось и следа.

Дверь ванной комнаты открылась, не издав ни малейшего скрипа, и абсолютно нагая девушка, грациозно покачивая бедрами, прошла в спальню, где принялась неторопливо одеваться.

И в этот момент она вновь услышала негромкую трель набираемого номера. Встав с кровати, Ольга распахнула дверь и прислушалась к тихому, но напряженному голосу Маши, доносившемуся из соседней комнаты.

— …нет, они еще не вернулись, — произнесла Маша, — но если вы говорите, что им удалось вырваться, значит они скоро будут здесь. Передайте Родиону Семеновичу, что больше им ехать просто некуда. Адрес он знает.

По-видимому, собеседник принялся что-то доказывать ей, с чем она была категорически не согласна, потому что Маша, не дослушав, резко выпалила:

— Я вам уже все объяснила, так что не задерживайтесь. Все!

Телефонный аппарат, стоящий в спальне, издал короткое звяканье, что могло означать только одно — Маша повесила трубку.

Собрав волосы в тугой пучок, Ольга закрепила их блестящей заколкой и прошла в гостиную.

Маша невольно вздрогнула при виде вошедшей хозяйки, но постаралась быстро взять себя в руки. И ей бы это вполне удалось, если бы Ольга не слышала обрывок короткой беседы.

— Кому ты звонила? — Глаза Ольги не мигая уставились на Машу, а выражение ее лица не сулило ничего хорошего.

— Никому, — несколько торопливо выпалила Маша, но тут же поняла свою ошибку и попыталась исправиться: — Я разговаривала с… с братом.

— Странно, — протянула Ольга, изобразив на лице изумление, — что-то я не помню, чтобы ты упоминала о каких-то родственниках. Если мне не изменяет память, то однажды ты восторгалась преимуществами единственного ребенка в семье.

Действительно, как она могла забыть, что проболталась насчет своих семейных обстоятельств, внутренне расстроилась Маша, нервно комкая в руках пачку сигарет.

Она допустила неверный ход и сейчас запоздало жалела об этом.

Маша могла бы сказать, что звонила на работу, или подруге, или, в конце концов, любовнику — все это Ольга, хотя и не без доли сомнений, проглотила бы. Но «брат»…

— Кто такой Родион Семенович? — продолжала задавать вопросы хозяйка, стоя у дверей и все так же строго глядя на сидящую в кресле девушку.

Несколько секунд Маша раздумывала, что сказать, но, не найдя ничего подходящего, злобно выпалила:

— Какое твое дело, в конце концов? Что ты ко мне привязалась, как на допросе?

Первым желанием Ольги было немедленно выставить за дверь эту охамевшую куклу, но она вспомнила данное Гвоздику обещание и поэтому сдержалась.

Внезапно ее мозг пронзила неприятная догадка, и, чтобы окончательно во всем увериться, она произнесла категорическим тоном:

— Ты их заложила. Зачем и кому?

И вновь Маша ошиблась: ей надо было бы изумиться, расстроиться или даже негодовать, а вместо этого она нервно огрызнулась:

— Какое твое дело? Не будь затычкой для каждой дырки…

Пропустив мимо ушей откровенную грубость, Ольга повторила свой вопрос:

— Кому и зачем ты заложила парней?

В глазах Маши появился недобрый блеск, и она улыбнулась, откинувшись на мягкую спинку кресла, оставив вопрос без ответа.

Внешне гостья старалась выглядеть спокойной, даже расслабленной, но от взгляда Ольги не укрылось, как напряглись мышцы ее тела, словно у готовящейся к прыжку пантеры.

Хозяйка квартиры отступила на шаг, чтобы успеть в случае чего добежать до дверей спальни и выпустить запертого там Рекса. Но она не успела даже вздохнуть, как Маша, с остервенением загнанного в угол хищника бросилась на нее с кулаками.

Последний раз Ольге приходилось драться лет десять назад, да и то в окружении бдительных подруг, которые следили, чтобы поссорившиеся из-за парня девчонки не переходили неписаных законов уличной схватки. Правда, даже в тот раз Ольга проиграла…

Вот и теперь она явно уступала в проворстве и мастерстве своей более молодой сопернице, которая успела несколько раз дотянуться кулаком до ее лица и разбить в кровь ее губы.

Но сейчас вопрос стоял не в том, кто будет фланировать по школьному двору с местным красавчиком, — победа могла значить несравненно больше, чем незатейливый любовный интерес, на карту было поставлено здоровье, а может, и сама жизнь.

Ольга не владела премудростями восточных или каких-нибудь других единоборств и поэтому просто с диким остервенением вцепилась в волосы неприятельницы, пригнув ее голову вниз.

Маша продолжала беспорядочно молотить хозяйку — ее руки мелькали в воздухе, как лопасти вращающегося пропеллера.

Лицо Ольги превратилось в сплошное кровавое месиво, волосы растрепались. Но казалось, что она не чувствует боли, медленно, но уверенно продолжая пригибать более ловкую противницу к полу. Она даже сумела перехватить ее волосы поудобнее.

И тут Маша поняла, что еще несколько секунд, и если она что-то срочно не предпримет, то безвозвратно проиграет схватку. Изловчившись, она изо всех сил саданула Ольгу ногой по открытой голени.

Острая, нечеловеческая боль пронзила все ее естество, и Ольга безвольно разжала пальцы, чувствуя, как проваливается в тартарары. Сознание затуманилось, а перед глазами как будто натянули непрозрачную пелену. Последнее, что она заметила, прежде чем окончательно отключиться, была створка двери гостиной.

Вцепившись онемевшими ладонями в крашеную деревянную поверхность, Ольга из последних сил толкнула дверцу навстречу более удачливой сопернице.

Маша в это время как раз пыталась разогнуться, стоя вполоборота к двери, и удар пришелся ей точно в висок — зазвенело разлетевшееся вдребезги матовое стекло, один из осколков которого впился в голову, вызвав обильное кровотечение.

Пошатнувшись на подкосившихся ногах, девушка невидящим взором вперилась в поверженную хозяйку квартиры и в ту же секунду рухнула рядом с ней на скользкий паркет.

С трудом приподняв отяжелевшие веки, Ольга недоуменно уставилась в белый потолок, пытаясь сообразить, что же с ней все-таки произошло. Наконец кое-как она восстановила картину произошедшего.

Посмотрев на лежащую без чувств Машу, она огромным усилием воли заставила себя встать и, ощущая тупую боль в голени, к которой примешивалось мерное гудение в голове, прошла в спальню, выпустив оттуда собаку.

В эту секунду раздался настойчивый телефонный звонок — громкая трель острым лезвием врезалась в ее замутненное сознание и отдалась пульсирующим боем в висках.

Подойдя к прикроватной тумбочке, девушка сняла трубку, вымученно протянув:

— Слушаю?

— Олька, приветик! — послышался в динамике бодрый мужской голос. — А я тебе уже третий раз звоню, думал, что ты опять куда-нибудь смылась…

Опешив от такого напора, Ольга нетерпеливо перебила звонившего, раздраженно спросив:

— Кто говорит?

Динамик обиженно засопел, наконец на том конце провода произнесли:

— Ты что, головой ударилась? Это же я, Артем. Если ты занята или не рада меня слышать, так и скажи, и нечего разыгрывать спектакль…

Он продолжал еще что-то говорить в том же тоне, а Ольга, почти физически ощущая скрип воспаленных мозгов, углубилась в собственные раздумья.

Теперь-то она его действительно вспомнила. Как же она могла забыть Артема — веселого балагура и повесу с коротким ежиком светлых волос и огромными, как у девочки-подростка, голубыми глазами?

Десять лет они сидели за одной партой в школе, и он всегда был с нею подчеркнуто вежлив и обходителен — не в пример остальным одноклассникам, которые, чтобы привлечь к себе ее внимание, норовили дернуть ее за косичку или побольнее ущипнуть за маленькую попку. И лишь на выпускном вечере он решился признаться ей в любви.

Но Ольга, слушая его бессвязную, застенчивую речь, просто посмеялась в ответ, сказав обычную в таких случаях банальность, что, мол, давай останемся просто друзьями.

Прошло без малого десять лет, а Артем так и не смог забыть ее. За это время он окончил журфак МГУ и работал на одну американскую телекомпанию, обещая сделать головокружительную карьеру, так как был человеком безусловно талантливым, а главное — до дерзости целеустремленным.

Несмотря ни на что, Артем продолжал упорно добиваться руки своей школьной возлюбленной. Казалось, что очередной отказ его подстегивает и распаляет еще больше.

В какой-то момент, когда распался ее неудачный брак, Ольга чуть было не сдала позиции, но вовремя сказала себе «Стоп!». Девушка прекрасно понимала, что за эти годы она стала для Артема лишь очередным не взятым рубежом, возведенным в ранг идеала, и боялась разочаровать его.

Но это не помешало ей попытаться завлечь его в собственную постель, на что Артем сказал:

— Мне нужно все, а не мимолетный банальный «пересып»… — С этими словами он удалился, не воспользовавшись предоставленной возможностью, что, впрочем, не помешало ему через пару месяцев снова осаждать «неприступную крепость».

Сейчас, сжимая в руках трубку, Ольга вспомнила все и приняла решение, которое, как она считала, поможет ее новым друзьям выпутаться из сложившейся ситуации.

— Артем, мне очень нужна твоя помощь.

В этой фразе проскользнуло плохо скрываемое отчаяние, и мужчина вмиг замолчал, став внимательным и серьезным, а она продолжала:

— Хочешь заполучить сенсацию? Настоящую, стопроцентную, горячую сенсацию. Правда, я не уверена, что ты сможешь ею воспользоваться. Но попробовать стоит, вдруг что-нибудь да выгорит…

Артем натянуто рассмеялся:

— Ну вот так всегда: стоит чего-то добиться, как все оборачивается против тебя. Говори, я слушаю и, конечно, помогу тебе. Ведь весь вопрос в этом, а не в сенсации, так?

— Д-да, — скорбно протянула она и добавила: — Только по телефону никак не получится, приезжай ко мне.

— Когда?

— Немедленно, — выпалила девушка, — и хорошо бы захватить с собой камеру с оператором и заинтересовать пару мощных компаний.

Какое-то время трубка напряженно молчала, а затем раздался уверенный голос Артема:

— Постараюсь что-нибудь придумать, если, конечно, получится. Но я-то буду — это двести пятьдесят шесть процентов. А что, все так плохо?

— Хуже не бывает, — прошептала Ольга, но ее уже никто не слушал.

Короткие гудки возвестили, что на том конце провода дали отбой.

* * *

Темно-синяя «Вольво» остановилась за несколько кварталов от нужного дома, и Антон с Иванычем вылезли из машины, бросив ее на произвол судьбы.

Грязные, растрепанные и окровавленные — они привлекали к себе взгляды шарахающихся в стороны прохожих, но в эту секунду им было плевать на все.

В салоне иномарки мужчины обнаружили три пистолета «ТТ» с запасными обоймами и сейчас напряженно сжимали ребристые рукоятки спрятанного в карманах оружия.

Вот, наконец, и дом, в котором осталась Маша, и Лямзин ощутил, как бешено застучало его сердце.

Взявшись за ручку ведущей в подъезд двери, он уверенно распахнул ее, увлекая за собой Чижова.

Но едва они преодолели два пролета, как нос к носу столкнулись с истерзанной и растрепанной Ольгой, ведущей на поводке свою собаку.

Пес злобно оскалился, готовый в любую секунду броситься на мужчин, но девушка легко успокоила его и сразу же встревоженно спросила:

— А где Юра?

Вопрос застал Антона врасплох, но Иваныч нашелся. Он неопределенно произнес:

— Остался там… — Желая избежать неприятных расспросов, каскадер торопливо добавил: — А что случилось с тобой и где Маша?

— Твоя подруга порядочная сволочь, — прошептала Ольга, глядя в упор на майора, и тут же переключилась на другое: — Вам нужно срочно уходить, скоро здесь будут какие-то люди.

Лямзин встрепенулся, не веря собственным ушам:

— Что ты сказала?! — Его голос не предвещал ничего хорошего.

— Что слышал, — огрызнулась девушка и охотно пояснила: — Маша сдала вас какому-то Родиону Семеновичу, чьи волкодавы будут здесь с минуты на минуту, если уже не прибыли…

Чижов опешил, не в силах ничего понять, он переводил изумленный взгляд с посиневшего от побоев лица Ольги на своего приятеля.

— А что у тебя с лицом? — наконец спросил он.

Помолчав несколько секунд, девушка неохотно ответила:

— Его подруга постаралась, — тонкий указательный палец ткнул в широкую грудь комитетчика, — когда я ее разоблачила.

— Этого не может быть! — буквально взревел Антон, порываясь двинуться вверх по лестнице.

Но Иваныч мертвой хваткой вцепился в его руку, увлекая товарища к выходу.

— Не могла она! — продолжал неистовствовать Лямзин, но его уже никто не слушал.

А Ольга в очередной раз повторила:

— Торопитесь, иначе попадете им в лапы.

Майор пришел в себя лишь на улице, ощутив мощный порыв ветра, ударивший в его покрасневшее от волнения лицо.

Дети, шумно игравшие во дворе, мгновенно затихли, заинтересованно уставились на вывалившихся из подъезда мужчин.

— Пойдем, — почти жалобно попросил Чижов, — пожалуйста, пойдем отсюда.

— Как она могла? — И невозможно было понять, что это — вопрос или горькое, глухое отчаяние. — Зачем? Зачем ей это понадобилось?

Неопределенно пожав плечами, каскадер положил шершавую ладонь на плечо друга, уже более настойчиво повторив:

— Пошли.

И в эту секунду раздался визг стирающейся об асфальт резины — во двор стремительно влетели две черные «Волги», точные копии тех, что взорвались в Успенском.

Из машин выскочили шестеро крепко сбитых мужчин в одинаковых темно-серых костюмах классического покроя.

Но прежде чем они успели сделать хоть шаг, Лямзин оказался рядом с играющими во дворе ребятишками и привлек к себе одного из них, крепко схватив за руку.

Раздался отчаянный визг молоденькой мамаши, а испуганный ребенок заревел во весь голос.

Но майор ничего не замечал вокруг. Сжимая в руке блестящий ствол, он смотрел на вновь прибывших затуманенным взглядом — его глаза блестели безумной, непоколебимой решимостью отчаявшегося человека.

Чижов, не вынимая рук из карманов грязной, обтрепанной куртки, медленно подошел к приятелю и тихо произнес:

— Ты что, Антон? Это же ребенок!

— Знаю, — процедил сквозь зубы майор, прозвучавшая затем фраза заставила Иваныча усомниться в нормальности комитетчика: — а зачем они так… с Машей?

Люди в серых костюмах застыли в нерешительности, переводя вопросительные взгляды с Лямзина на стоящего впереди всех дородного мужчину. Это был полковник Кудряшов собственной персоной.

Шеф и подчиненный смотрели друг на друга тяжелыми, испепеляющими взорами, как будто каждый из них пытался уничтожить противника пылающим огнем собственных глаз.

Оба понимали, что стоит кому-нибудь сделать неверный шаг, и мир — даже не мир, а мирок, ограниченный стенами старых кирпичных домов, — полетит в пропасть.

Родион Семенович на миг представил себе возможные последствия неминуемой перестрелки и внутренне поежился. Его мозг работал на пределе, анализируя ситуацию со скоростью, которой мог бы позавидовать самый мощный компьютер.

«Если дать команду своим людям, — думал полковник, — то этих двоих мы, конечно, возьмем. Живыми или мертвыми — без разницы.

Но Лямзин наверняка выстрелит в ребенка, а это принесет нам гарантированные неприятности.

Однако с другой стороны: никто не знает, кто мы такие; номера машин уничтожим, благо их полные багажники, а ксивами размахивать не будем. Ведь если эти засранцы от нас уйдут — меня просто физически уничтожат.

Надо их брать и по-быстрому убираться отсюда, пока соседи не вызвали милицию».

Приняв решение, Кудряшов уже открыл было рот, чтобы дать команду к атаке, когда за его спиной послышался шум въехавшей во двор машины.

Оглянувшись, Родион Семенович едва не поседел — на японском микроавтобусе красовались несколько иностранных аббревиатур, расшифровывать которые не было ни времени, ни желания; но две буквы он осознал буквально каждой клеточкой собственного мозга. ТV — телевидение.

— Черт, — выругался он, — этого еще не хватало!

Вслед за первой проследовали еще три автомобиля, и на их бортах были аналогичные надписи — правда, уже на русском языке.

Пока Кудряшов лихорадочно размышлял, что делать, из иномарок выскочили проворные парни с огромными видеокамерами на плечах. И самое главное: прожорливые объективы принялись с невероятной быстротой снимать вооруженных пистолетами членов его группы, фиксируя все на чувствительных пленках.

Иваныч не мог поверить своим глазам; он еще не принял никакого решения, а губы шевелились помимо его воли:

— Антон, спрячь пистолет, но ни в коем случае не отпускай ребенка, я сейчас…

Лямзин хотел что-то спросить, но не успел — Чижов уже шагнул навстречу телерепортерам, призывно замахав руками и закричав:

— Сюда, сюда! Кто хочет получить эксклюзивное интервью у загнанного властями человека? Все сюда!.. — Издавая эти громогласные вопли, каскадер внимательно наблюдал за реакцией людей в темно-серых костюмах, по-прежнему стоящих около черных «Волг».

Кудряшов грязно выругался себе под нос и тут же подал короткую команду:

— Убираемся отсюда, живо!

Дисциплинированные подчиненные не заставили просить себя дважды. Разместившись в салонах служебных автомобилей, они с подчеркнутым безразличием взирали на возникший вокруг удачливой парочки шумный ажиотаж.

Первая «Волга», в которой сидел руководивший операцией полковник, вырвалась из тесноты маленького дворика; ее примеру последовала вторая машина, следуя строго в «кильватере» шефа.

Облегченно вздохнув, Иваныч утер со лба обильный, струящийся тонким ручейком пот и посмотрел на товарища.

Антон стоял, понурив голову, не обращая никакого внимания на устремленные на него юпитеры и объективы видеокамер. Мальчишку он уже давно отпустил и теперь совершенно не знал, что ему делать с массивным пистолетом «ТТ», рукоятку которого привычно сжимали слегка подрагивающие пальцы его правой руки.

А корреспонденты уже наседали вовсю, задавая самые невероятные вопросы. Они плотной стеной обступили двух усталых, грязных и замученных мужчин.

Чижов не понимал, откуда взялись эти шумные, дотошные люди, но был им благодарен за очень своевременное вмешательство. Он ясно осознавал, что нужно что-то им сказать, но что конкретно — не знал.

Ну, действительно, не пересказывать же им головокружительные события последних дней? Тем более что подтвердить свой рассказ было абсолютно нечем.

И тут сквозь толпу репортеров протолкалась Ольга; взяв Иваныча за рукав куртки, она привлекла его к себе и торопливо зашептала:

— Возьми Антона, и бегите отсюда. Я вас прикрою, вот ключи от моей «шестерки», — к словам девушка добавила два серебристых ключика и указала на стоящую в сторонке вишневую «Ладу».

Но прежде чем Чижов успел сделать хоть один шаг, она добавила:

— Маша сбежала… Когда шумиха уляжется, возвращайтесь ко мне домой — вместе все обсудим. — Увидев на лице каскадера мимолетную тень недоверия, платиновая блондинка веско добавила: — Не думаю, чтобы вас снова здесь ждали журналисты.

— Спасибо, — пробурчал Ваня и бросился к указанному автомобилю, увлекая за собой Лямзина.

Корреспонденты неотступно следовали за ними, пока не убедились окончательно, что те имеют стойкое желание улизнуть из-под телевизионных прицелов.

«Жигули» надсадно взревели мотором и резко сорвались с места, выруливая на широкую проезжую часть.

Один из микроавтобусов, в который успели вскочить его любознательные по долгу службы пассажиры, тронулся за «шестеркой». Но водитель-телевизионщик быстро убедился, что одной мощи движка будет маловато против виртуозного мастерства сидящего за баранкой «Лады» человека, и поэтому обреченно сбросил скорость, дав возможность вишневым «Жигулям» благополучно скрыться с глаз.

* * *

Артем старательно избегал смотреть на покрытое ссадинами и кровоподтеками лицо своей школьной подруги. Развалившись в кресле, он потягивал из маленькой фарфоровой чашечки крепкий бразильский кофе.

Ольга сидела напротив журналиста, приложив к ушибленному носу платок, смоченный в растворе бодяги, и тоже молча взирала на друга.

Наконец Артем решился заговорить:

— Так что все-таки произошло, можно узнать?

Вопрос прозвучал неожиданно громко, и девушка невольно вздрогнула, но ничего не сказала в ответ.

А гость продолжил:

— Ты же понимаешь, что мне придется объясняться с моими коллегами по ремеслу, — несколько раздраженно протянул он, — ведь я их сначала выдернул сюда, а потом был вынужден убедить в том, что запись нельзя использовать для эфира. Но мне-то ты можешь хоть что-нибудь объяснить?

Отрицательно качнув головой, Ольга вполголоса произнесла:

— Извини, но пока все останется без комментариев.

Скрестив руки на груди, Артем вопросительно уставился на свою школьную любовь и понятливо изрек:

— Кажется, я догадываюсь, в чем дело… — Поерзав в кресле, он неожиданно весело спросил: — Скажи, пожалуйста, а кто те двое, что смылись на твоей тачке? Уж не появился ли у меня конкурент в притязаниях на твою благосклонность?

Мило улыбнувшись, насколько ей позволяла порядком подпорченная внешность, она вкрадчивым голосом проворковала, глядя в глаза журналисту:

— Артеша, ты же знаешь, что никто не в силах лишить тебя моей благосклонности, но…

— Тогда поговорим об этом, раз на остальные темы для меня положено табу? — иронично перебил он.

Ольга медленно поднялась и вышла из комнаты, чтобы тут же вернуться, держа в руках новый носовой платок, смоченный в целебном растворе.

Усевшись на диван, она продолжила начатую беседу, как будто никуда и не уходила:

— Да, я полюбила одного человека, но его не было среди этих двоих. И именно поэтому я попросила тебя вмешаться, — девушка несколько смутилась от собственного признания, но тут же взяла себя в руки: — Просто больше обратиться было не к кому. Прости.

На какое-то время в гостиной вновь воцарилась напряженная тишина. Артем был несколько шокирован откровенностью подруги, но постарался не выдать истинных чувств, скрыв все под маской деланного безразличия.

Она без труда угадала его реакцию и как можно ласковее произнесла:

— Я понимаю, что тебе нелегко это слышать, но ничего не могу с собой поделать — все равно ты бы об этом узнал. И если я сама в этом признаюсь, то только затем, чтобы сохранить дружеские, доверительные отношения между нами.

Нервно прокашлявшись, мужчина потупил взор и несколько обиженно протянул:

— Да, ничего не скажешь, полное доверие. Ты даже не хочешь посвятить меня в подробности происшедшего…

— Это не моя тайна, поверь, — перебила Ольга собеседника, ощутив, как в ее душе нарастает скрытое раздражение, — если они захотят, ты обо всем узнаешь первый — это я тебе обещаю.

Откинувшись на спинку кресла, гость принялся барабанить пальцами по мягким подлокотникам, а затем, издав глубокий вздох, весело отозвался:

— Ну что ж, и на том спасибо.

И в эту секунду послышался легкий стук в дверь, как будто кто-то боялся потревожить хозяйку трелью электрического звонка.

Вскочив с дивана, Ольга бросилась к двери и впустила в квартиру Лямзина с Чижовым.

Не снимая ботинок, приятели проследовали в гостиную, где увидели сидящего в кресле незнакомца. Прежде чем девушка успела произнести хоть слово, в руке майора появился блестящий пистолет, чей ствол был наведен в грудь журналиста.

Тот просто обалдел от подобного обращения и замер, боясь даже сделать глубокий вдох.

— Антон! — резко окликнула комитетчика Ольга. — Спрячь, пожалуйста, оружие, — уже более мягко продолжила она и представила мужчин друг другу: — Это мой школьный товарищ Артем Белецкий, он журналист и работает на одну из американских телекомпаний. Между прочим, именно ему вы обязаны своим спасением.

Лямзин опустил ствол, но не спрятал его, усаживаясь напротив нового знакомого. Чижов поступил точно так же, опустившись на диван рядом с приятелем.

Между тем девушка продолжила:

— А это мои хорошие знакомые — Антон и Ваня. Их род занятий пусть тебя пока не волнует.

Оправившись от испуга, Артем вяло пожал плечами, как бы говоря этим жестом, что ему все равно, чем и как занимаются эти грязные, злые, уставшие и наверняка опасные люди.

— Кто-нибудь в квартире еще есть? — подал голос майор.

Ольга отрицательно качнула головой, но Антона это нисколько не удовлетворило, и он опасливо прошелся по комнатам, заглядывая во все дверцы и углы.

Когда он вернулся на прежнее место, то вновь задал вопрос, на этот раз обращаясь к Белецкому:

— Это правда, что ты нагнал всю эту пишущую и снимающую братию?

— Угу, — пробурчал Артем, оставляя без внимания вызывающий тон невольного собеседника.

— Спасибо, — просто произнес Лямзин, убирая пистолет в карман куртки.

Какое-то время они молча изучали друг друга, а затем журналист решился заговорить:

— Могу ли я узнать, что произошло? Может, я буду чем-то вам полезен.

Антон с Иванычем переглянулись, как будто хотели получить согласие друг друга; наконец Чижов сдавленным голосом произнес:

— Ну что ж, если ты такой любопытный, тогда слушай…

И он вкратце пересказал всю их историю, начиная с прихода на Лубянку странного посетителя и заканчивая перестрелкой в Успенском.

Когда Иваныч рассказывал об их схватке в Успенском, он не мог не упомянуть о том, как в Гвоздика угодила шальная пуля. Ольга нервно вскрикнула:

— Нет! Это неправда! Не могли вы его там бросить!..

Мужчины опустили глаза, избегая смотреть на девушку, а она продолжала неистовствовать:

— Как вы могли? Ведь он был вашим другом… — Слова застряли у нее в горле, и блондинка тихо заскулила, глотая соленые слезы.

Антон с Иванычем были готовы провалиться сквозь землю под натиском обрушившихся на. их головы обвинений, но возразить им было действительно нечего.

Неожиданно вмешался Артем, придя на помощь мужчинам:

— Оля, ты не можешь так говорить, — веско, несколько грубовато произнес он, — тебя там не было, а судить каждый горазд. Все мы крепки задним умом…

— Заткнись, Макаренко! — злобно выпалила она, — я люблю… любила этого человека.

Это были последние слова, которые она смогла четко и связно произнести. Вслед за этим последовала настоящая, необузданная истерика, после которой девушка, полуприкрыв глаза, потеряла сознание.

Глава 16

Мужчины принялись суетливо сновать вокруг отключившейся дамы: Артем подхватил ее под голову и стал хлестать по щекам, Иваныч бросился в кухню за водой, а Лямзин, найдя в ящиках серванта домашнюю аптечку, поднес к носу Ольги смоченную в нашатырном спирте ватку.

Резкий, пронзительный запах заставил девушку приоткрыть припухшие от слез веки, и она тут же дернулась и очнулась.

— Оля, как ты себя чувствуешь? — встревоженным голосом спросил Артем.

— Дурацкий вопрос, — пробурчал майор и грубовато добавил: — Посмотрел бы я на тебя в ее состоянии.

Ольга медленно приподнялась, поддерживаемая с двух сторон мужчинами, которые помогли ей прилечь на мягкий диван, подложив под голову плюшевого медвежонка.

Она обвела взглядом присутствующих и прошептала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Надо узнать, куда увезли Юру, — заметив растерянность на лице Иваныча, она поспешно добавила: — Я знаю, что вам нельзя заниматься этим… Я сама все устрою.

Антон был не в силах больше слушать ее скорбного голоса, смотреть в ее полные слез глаза, поэтому отвернулся, до хруста в суставах сжав кулаки, — сказанная им фраза буквально потрясла присутствующих:

— Я его уничтожу… разорву его на части… Он у меня свинцом подавится, гандон старый… — Лямзин хотел еще что-то сказать, но сдержался, устало опустившись на кресло, в котором до этого сидел журналист.

— Ты о ком? — удивился Чижов.

Тяжелый, злобный взгляд взирал на каскадера из-под косматых бровей комитетчика, как будто это именно он, Чижов, был виноват во всем, что с ними случилось за последние дни.

Пропустив мимо ушей поставленный вопрос, Антон выразительно продолжил:

— Значит, этот бесхребетный червяк подложил под меня Машу, чтобы быть в курсе дела, а сам пытался нас уничтожить. Что ж, по крайней мере сейчас мне все стало понятно. Это же просто, как белый день.

— Да о ком ты толкуешь, — раздраженно переспросил Иваныч, — кто это «он»?

Достав из кармана смятую пачку и убедившись, что в ней больше не осталось сигарет, Лямзин нервно скомкал ее и засунул обратно, едва сдержавшись, чтобы не швырнуть упаковку. на пол гостиной.

Тяжело и шумно вздохнув, майор заговорил, и в его словах явственно ощущалась страшная, зловещая сила разъяренного хищника.

— Родион Семенович Кудряшов, — почти прошипел он, — полковник ФСБ и мой непосредственный начальник. Гореть ему в аду ярким пламенем.

Вдруг в лице комитетчика что-то изменилось — темные зрачки вспыхнули яркой искоркой, а тонкие губы расплылись в демонической усмешке, и Антон обратился к школьному приятелю Ольги:

— Скажи, а ты правда журналист?

Тот утвердительно качнул головой, еще не понимая, к чему клонит собеседник. А майор задал очередной вопрос:

— Значит, у тебя есть камера и все остальное?

— Есть, — несколько равнодушно сказал Артем, — а что, может понадобиться?

Лямзин промолчал, размышляя о чем-то. Наконец он пришел к окончательному решению, что было видно пр его довольному, несколько ироничному внешнему виду, и сказал:

— Мне нужно, чтобы через час здесь был толковый оператор и желательно со звукозаписывающей камерой.

Белецкий перевел взгляд с комитетчика на подругу и удивленно вскинул брови, на что Ольга торопливо заметила:

— Артеша, сделай так, как просит Антон. Я чувствую, что у тебя получится веселенький репортаж.

Не сказав ни слова в ответ, журналист подошел к телефонному аппарату, стоящему на журнальном столике, и, сняв трубку, набрал чей-то номер.

Ответили ему почти сразу…

* * *

Кудряшов вернулся в здание на Лубянке, распустил группу и вошел в свой кабинет. Едва он переступил порог, как требовательно зазвонил городской телефон.

Поморщившись, как от зубной боли, Родион Семенович неторопливо приблизился к столу и долго смотрел на трезвонивший аппарат.

По-видимому, на том конце провода знали, что полковник у себя, поэтому продолжали настаивать на немедленном разговоре.

Кудряшову ничего не оставалось, как снять трубку и пробурчать в микрофон обычное:

— Слушаю, Кудряшов.

Какое-то время динамик хранил напряженное молчание, а затем разродился густым басом с властными нотками в голосе, которые были присущи лишь сильным мира сего:

— Ну как успехи, полковник?

На лице хозяина кабинета появилось подобострастное выражение, как будто собеседник мог его видеть, он даже привстал с кресла, но быстро сообразил, что это всего лишь иллюзия, и вновь опустился на прежнее место.

— Я слушаю, — требовательно повторил звонивший.

Хрипловато откашлявшись, Кудряшов вкрадчиво произнес:

— Пока нам нечем хвалиться. Мы уже подобрались к ним, но как назло помешали телевизионщики…

— Подробности меня нисколько не интересуют, — резко оборвал тираду полковника густой начальственный бас, — меня заботит лишь конечный результат, а остальное ты будешь рассказывать своим внукам, когда уйдешь на пенсию. Если, конечно, доживешь до этого, — зловеще добавил он с немалой долей иронии в голосе.

Родион Семенович почувствовал, как на спине зашевелились кучерявые волосы, а на лбу проступила липкая испарина. Собрав в кулак жалкие остатки того, что обычно называют силой воли, он торопливо пропел:

— Конечно, я все понимаю. Мы их возьмем…

Властному собеседнику было откровенно наплевать на все, что скажет Кудряшов, поэтому он в очередной раз нетерпеливо перебил:

— Я бы советовал тебе поторопиться. А кстати, что там в Успенском?

— Люди работают, — коротко, по-военному, отозвался полковник.

На несколько секунд трубка замолчала, чтобы снова прогрохотать в самое ухо Родиона Семеновича:

— Ну-ну, Надеюсь, что эти трое у тебя под пристальным наблюдением?

Подобного вопроса полковник опасался больше всего — ведь он потерял всех, кроме Дегтярева, которого вряд ли можно было рассматривать как реальную победу, скорее наоборот.

Сказать об этом — значило собственноручно обрушить на свою голову ведро помоев, но и соврать было абсолютно невозможно, поэтому Кудряшов произнес, стараясь придать голосу твердую уверенность:

— Мы их упустили, хотя уверен, что скоро найдем…

Наступившая тишина была хуже артиллерийской канонады, и хозяин кабинета просто физически ощутил жуткий, всепоглощающий страх, заползавший ледяной струйкой за воротник прилипшей к телу рубашки.

Наконец на том конце провода произнесли:

— Смотри, полковник. Если у тебя что-нибудь не сложится, то на пенсию тебя проводят вперед ногами под громкую музыку духового оркестра. И еще запомни: стоит тебе оступиться, и «хозяин» тебя навсегда вычеркнет из своей памяти. Помни об этом, пол-ков-ник, — последнее слово было сказано с подчеркнутой издевкой в голосе.

Родион Семенович продолжал прижимать к уху вспотевшую трубку, из которой раздавались заунывные короткие гудки.

Наконец он сообразил, что беседа окончена, и бережно, как хрупкую реликвию, опустил трубку на пластмассовый аппарат цвета слоновой кости.

Погасив свет, Кудряшов уселся в кресло и надолго задумался.

Со стороны могло показаться, что он просто заснул, на самом же деле хозяин кабинета размышлял над сложившейся ситуацией. И по мере того как безнадежность окутывала его сознание, полковником овладевало глухое, ни с чем не сравнимое раздражение.

Наконец Кудряшов принял решение и нажал кнопку селекторной связи.

К переговорному устройству долго никто не подходил, но в конце концов динамик отозвался, запыхавшимся голосом дежурного офицера, и Родион Семенович дал волю собственным эмоциям:

— Где ты шляешься, твою мать?! Сколько можно трезвонить! Ты офицер безопасности или драный кот, вылизывающий собственные яйца?

Дежурный офицер просто опешил от подобного обращения — ему впервые пришлось столкнуться с такими претензиями, и он в растерянности молчал, не зная, что сказать.

Не обращая внимания на реакцию невидимого собеседника, Кудряшов в том же тоне выпалил:

— Немедленно пришлите ко мне старших групп наружного наблюдения. Вам на все не больше десяти минут.

— Но, товарищ полковник, все уже разъехались по домам…

— Вы в каком звании? — неожиданно ласково спросил Родион Семенович.

Помолчав какое-то время, дежурный с запинкой ответил:

— Капитан.

Улыбнувшись самому себе ехидной, злобной ухмылочкой, Кудряшов тихо, но достаточно отчетливо произнес:

— Так вот, господин лейтенант, если через полчаса у меня в кабинете не будет всех старших групп, то вы станете прапорщиком и уедете служить на Камчатку, Дальний Восток, к черту на рога! — Он уже просто орал, не в силах сдерживать накопившегося неудовлетворения. — Вам все понятно?

— Так точно, — четко отрапортовал капитан и тут же дал отбой, бросившись выполнять приказ.

Полковник встал из-за стола и прошел к сейфу. Не зажигая света, он на ощупь открыл замок и достал початую бутылку русской водки.

Пренебрегая стаканом и закуской, Родион Семенович жадно приложился к горлышку и сделал два огромных глотка. Громко крякнув, он завинтил пробку и вернул бутылку на прежнее место, прикрыв массивную дверцу сейфа.

Когда полковник в очередной раз опустился в кресло, то ощутил приятную истому, разливающуюся внутри его усталого тела.

И тут опять зазвонил городской телефон.

На этот раз хозяин кабинета не стал мешкать, а проворно схватил трубку, но прежде чем он успел произнести обычное приветствие, его слуха коснулся знакомый голос:

— Кудряшов, не вешай трубку и не пытайся меня засечь. С тобой говорит майор Лямзин.

Родион Семенович не мог поверить неожиданному везению и плотнее прижал трубку к уху.

А Лямзин между тем продолжал:

— Мы нашли тайник, но вряд ли сможем воспользоваться его содержимым, поэтому я предлагаю тебе сделку.

Антон замолчал, и Кудряшов не замедлил вставить свое слово:

— Ты где? Хотя это неважно, — вовремя спохватился полковник и нажал на селекторе кнопку связи с техническим отделом.

По этому сигналу спецы уже начали действовать, пытаясь засечь, откуда звонит Лямзин, и одновременно записывая беседу на пленку.

В динамике послышался приглушенный смешок, за которым последовало ироничное замечание:

— Представляю, как ты нажимаешь кнопку селектора, чтобы засечь меня. Но я не возражаю против твоих забав.

Полковник несколько стушевался и только сейчас вспомнил, что имеет дело с таким же оперативником, как и он сам.

— Что ты хочешь? — кратко спросил он, обращаясь к бывшему подчиненному.

Помолчав какое-то время, майор уверенно сказал:

— Предлагаю тебе достойный обмен: металл и безделушки против нашей свободы и снятия с нас всех обвинений.

Кудряшов не верил собеседнику, в то же время зная, что и тот не очень-то надеется на его веру, но тем не менее произнес:

— Условия вполне приемлемые. Где мы всгретимся?

— Приезжай на квартиру к Ольге Николаевне Климец, адрес ты знаешь от Маши. Только хотелось бы предупредить, чтобы ты не держал меня за идиота и не вздумал натравить на нас рексов из группы захвата, как это было в последний раз. Иначе будет очень громкий фейерверк, да к тому же заснятый на пленку одной небезызвестной телестудией, которая немедленно пустит ее в эфир с мельчайшими подробностями.

Если я дам ход этой пленке сейчас, то мне мало кто поверит. — Выдержав паузу, Антон добавил: — Во всяком случае, эффект будет малозначительным. А вот когда изливает душу человек, загнанный в угол государственным аппаратом, в котором он, заметь, не один год добросовестно трудился, когда заговорит человек, которому абсолютно нечего терять, — это уже будет кое-что.

По крайней мере, тебя точно снимут, а то и отдадут под суд. Я ведь не ограничусь одной только правдой, но и подключу свое богатое воображение. В свете последних политических событий тебе, да и не только тебе, будет очень неуютно разгребать эти помои вместе с костями и кровью собственных сотрудников, которых разметает на пару сотен метров от эпицентра взрыва, — закончил Лямзин.

Кудряшову стало вдруг очень неуютно от услышанного, потому как он понимал, что Лямзи-ну и его товарищам действительно нечего терять. Их загнали в угол, и они будут биться до последнего.

В то же время полковник явственно осознавал, что никаких драгоценностей у Антона нет, тот просто затеял какую-то очередную игру. Но вот какую — это предстояло выяснить.

В эту секунду Родион Семенович вспомнил решительный взгляд майора, когда они стояли друг против друга во дворе старого дома, и от этого воспоминания ему стало очень страшно. Да, человек с таким взглядом способен на все.

Желая выторговать для себя хоть какие-то гарантии, как бы смешно это ни звучало, полковник спросил:

— А откуда я знаю, что ты не пристрелишь меня, когда я встречусь с тобой лицом к лицу?

— Не дури, Кудряшов, — издевательски засмеялся Антон. — Не нужна мне твоя паскудная шкура, поживешь еще. Бери с собой сколько хочешь людей, пусть они оцепят дом, но никто из них не должен даже входить в подъезд.

На какое-то время он замолчал, а потом вновь заговорил:

— Да, чуть не забыл, прихвати с собой антисканер, чтобы я мог проверить тебя на предмет возможных «жучков». Беседа будет строго конфиденциальной. Жду через полчаса.

Прежде чем полковник успел хоть что-то сказать, его собеседник повесил трубку, оставив Родиона Семеновича один на один с самим собой.

Швырнув трубку на рычаг, Кудряшов торопливо набрал номер технического отдела и, дождавшись ответа, спросил:

— Откуда звонок?

Адрес оказался полковнику знакомым, хотя иного он и не ожидал. Отдав короткие распоряжения, он торопливо покинул кабинет.

Все его тревоги и ожидания, как считал Кудряшов, оставались позади — пришло время решительных действий.

* * *

Иваныч не сводил напряженного взгляда с Лямзина, пока тот беседовал со своим шефом, и решился задать вопрос лишь после того, как телефонная трубка опустилась на рычаг аппарата:

— Ну что, клюнул? — озабоченно спросил он.

— Должен, если я ни в чем не ошибся, — медленно процедил Антон, — по крайней мере в угрозу он поверил — это точно.

Закинув ногу на ногу и обхватив широкими ладонями согнутые колени, каскадер обреченно выдохнул:

— Ну что ж, подождем, а там видно будет. Ольга, — он впервые за последние полчаса посмотрел на хозяйку квартиры, — было бы лучше для тебя, если бы ты куда-нибудь на это время уехала.

Устало улыбнувшись, девушка иронично отозвалась:

— Дожили, меня уже гонят из собственного дома. — И неожиданно став серьезной, она категорически заявила: — Никуда я не поеду, останусь с вами.

Иваныч какое-то время смотрел на блондинку испытующим взором, но, поняв, что дальнейшие препирательства бессмысленны — она приняла решение, от которого не отступится, — согласно кивнул:

— Как знаешь, но здесь может быть очень жарко.

Ольга демонстративно пренебрегла прозвучавшим предупреждением и сменила тему разговора:

— Есть хотите?

— Я бы не отказался, — честно признался Антон и покосился на товарища: — А ты?

— Можно перекусить, — неопределенно произнес Ваня и со вздохом добавил: — Хотя я бы предпочел хорошую сигарету.

Ольга встала с дивана и, не говоря ни слова, скрылась за дверью гостиной. Щелкнули отпираемые запоры, и мужчины услышали, как зазвенел звонок соседней квартиры. Спустя пару минут девушка вернулась, бросив на журнальный столик запечатанную пачку «Космоса».

—Извини, но мой сосед курит только отечественные сигареты, — сказала она и ушла на кухню готовить нехитрый ужин.

Ожидание тянулось нестерпимо долго, казалось, что прошла целая вечность, а стрелки настенных часов переместились лишь на десять — минут вперед.

Плотно перекусив яичницей с колбасой и луком и запив все это крепким чаем, присутствующие погрузились в молчание. Говорить было не о чем, все они обсудили заранее, и не хотелось говорить о пустяках в такую минуту.

Комната наполнилась едким табачным дымом, и Артем, единственный некурящий в компании, подошел к балконной двери, чтобы немного проветрить помещение.

Взявшись за ручку, он застыл в нерешительности, но тут же встрепенулся и сообщил:

— Кажется, к нам пожаловали гости.

Лямзин с Чижовым подскочили к окну и уставились на освещенный фонарями тесный дворик. Действительно, у подъезда остановились две черные «Волги». Дверца передней машины распахнулась, и на асфальт тяжело ступил полковник Кудряшов собственной персоной.

Задрав голову кверху, он точно определил нужные ему окна и приветливо помахал мужчинам ручкой, изобразив на лице самую радушную улыбку. Полковник умел концентрироваться в нужный момент.

— По местам, — скомандовал майор, а сам бросился открывать входную дверь.

Ольга ушла в спальню, как и было оговорено заранее; Артем встал за плотные портьеры гостиной; Чижов спрятался в темноте кухни, подняв до уровня груди зажатый в руке ствол, и лишь Антон стоял у порога, осознавая, что является идеальной мишенью для снайпера.

На лестнице послышались приближающиеся шаги. Через несколько секунд появился и сам Родион Семенович.

— Все сделал, как ты и просил, — почти весело сказал он, изображая из себя добренького дяденьку, который несказанно рад желанной встрече.

Лямзин неплохо знал своего патрона, понимая, что тот сильно нервничает, но, к своему удивлению, не заметил страха в его поведении. Он не мог не отдать дань уважения актерским способностям своего шефа.

Какое-то время они молча ощупывали друг друга пристальными взглядами, как будто желая заглянуть в душу друг друга.

Заметив в глазах майора зловещий блеск, Кудряшов едва сдержался, чтобы не развернуться и не броситься вниз по лестнице, убегая как можно дальше от этого отчаявшегося человека. Огромным усилием воли ему удалось подавить в себе это позорное желание. Он вздохнул и спросил как можно непринужденнее:

— Что, так и будем здесь стоять?

— Антисканер принес? — в свою очередь спросил Антон.

Не говоря ни слова, Родион Семенович извлек из внутреннего кармана пиджака хитроумный прибор и протянул его собеседнику.

Перво-наперво майор внимательно изучил заводские пломбы, чтобы увериться, что прибор не пытались разобрать и немножечко переделать. Хотя он осознавал всю тщетность подобной предосторожности — тягаться с мастерством технарей их ведомства было тяжело даже опытным профессионалам иностранных спецслужб, а что тогда говорить о нем, скромном опере.

Сделав вид, что остался доволен поверхностным осмотром, Лямзин включил прибор и поднес его к прибывшему гостю.

Электронное табло высветилось коротким словом на английском языке «сlean» — то есть чисто.

— Прошу, — Антон сделал широкий жест, приглашая полковника войти внутрь.

Прежде чем переступить порог, Кудряшов протянул руку:

— Могу я получить обратно государственную собственность?

Улыбнувшись самой вежливой, на которую был только способен, улыбкой, Лямзин вернул антисканер законному владельцу и посторонился, пропуская гостя.

Но едва Родион Семенович сделал первый шаг, как ощутил, что в спину ему уперлось что-то твердое, весьма напоминающее пистолетный ствол.

Нервная дрожь пробежала по телу полковника, однако он ни единым жестом не выдал обуявшего его страха, вместо этого недовольно пробормотав:

— Мы вроде бы договаривались, что все будет мирно? А твои действия, майор, заставляют меня сомневаться…

— Заткнись, — резко оборвал его незнакомый голос. — Стань лицом к стенке. Я шутить не буду, — Иваныч был настроен решительно.

Полковник неохотно выполнил требование, ощутив, как по нему зашарили чьи-то сильные руки. Поняв, что это обычная предосторожность, Кудряшов насмешливо произнес:

— Я не принес на себе установку «Град» и не захватил по случаю ядерную боеголовку…

— Заткнись, — вновь повторил Чижов, сильнее прижимая к телу гостя блестящий никелем ствол.

Наконец обыск был закончен, и тот же голос приказал Родиону Семеновичу:

— Проходи в зал.

Повинуясь приказу, полковник покорно зашагал по натертому паркету, вошел в комнату и опустился в мягкое кресло. Он нарочно сел именно сюда, чтобы оставаться в тени стоящего в углу торшера.

Но Чижов, убрав пистолет в карман, властно распорядился:

— Там буду сидеть я, а ты можешь расположиться на диване.

Недовольно поморщившись, Кудряшов все же пересел, сгорая от нестерпимого желания немедленно стереть в порошок этого вульгарного нахала. Однако условия пока диктовали ему, поэтому вся его злоба осела на полочках долгой памяти.

Лямзин неторопливым шагом приблизился к окну и посмотрел на стоящие во дворе машины — все оставалось по-прежнему тихо и спокойно. Тогда он передвинул второе кресло так, чтобы оно оказалось как раз напротив шефа, и медленно опустился на мягкие подушки.

Первым заговорил полковник:

— Насколько я понимаю, клад вы не нашли, — насмешливо сказал он, — но меня это абсолютно не удивляет. Так что же вы от меня хотите?

Майор качнул головой, как будто хотел подчеркнуть этим жестом, что он и не надеялся провести такого матерого волка, как Кудряшов, и просто сказал:

— Мы хотим только одного, чтобы нас навсегда оставили в покое.

Изобразив на лице почти неподдельное изумление, полковник произнес:

— Но со стороны ФСБ к вам нет претензий. Судя по тому, что сообщила служба наружного наблюдения, вы наворотили целую гору трупов, а это уже по линии милицейского ведомства.

Вам нужен какой-нибудь полковник с красными просветами на погонах, но уж никак не я.

— Брось выпендриваться, Кудряшов, — злобно процедил Антон, — мы не дураки, и нечего нас держать за конченых идиотов. Ты подвел ко мне Машу, чтобы она докладывала тебе о наших перемещениях. Ты же навел на меня киллеров, которых я похоронил под обломками «Волги». И теперь ты утверждаешь, что твоя хата с краю, мол, ничего не знаю.

Родион Семенович продолжал издевательски улыбаться, но Лямзин как будто не замечал этого.

— Я знаю, в чем все дело. Тебе не нужны драгоценности убежавшего в семнадцатом эмигранта… Тебе нужен металл, — на одном дыхании продолжал он, — именно из-за него ты и затеял весь этот сыр-бор.

Улыбка сошла с губ полковника — на этот раз он смотрел жестко, не мигая, как будто хотел взглядом навечно приковать майора к мягкому креслу. Наконец он заговорил:

— Допустим, что ты прав. И что, в таком случае, ты можешь мне предложить?

Антон бросил мимолетный взор на Чижова и спросил, обращаясь к приятелю:

— Ну что, скажем ему?

Пожав плечами, Иваныч несколько натянуто улыбнулся и произнес:

— Пусть сначала он выложит свои карты. Короткий диалог заинтриговал Кудряшова больше любых слов, и он поинтересовался:

— О чем вы хотите мне рассказать?

В прозвучавшем вопросе послышались нотки плохо скрываемого нетерпения. Но Лямзин не спешил с ответом — он нарочно выдержал многозначительную паузу, как будто обдумывал дальнейшие ходы в их непростой беседе.

Кудряшов заерзал на месте, просто сгорая от любопытства, хотя прекрасно понимал, что не стоит обольщаться насчет откровенности собеседников.

Между тем Антон неторопливо заговорил:

— Допустим, как ты говоришь, что мы знаем, где находится этот злополучный металл, что ты можешь предложить нам за это?

— Это несерьезный разговор, — отрезал полковник, глядя в глаза своего бывшего подчиненного.

— А если серьезный? — несколько надменно произнес Чижов, разминая в пальцах тонкую сигарету.

На какой-то миг Родиону Семеновичу показалось, что он близок к разгадке, но он, подчиняясь годами выработанной привычке, отказывался верить на слово, в свою очередь спросив:

— Хорошо, допустим, вы его действительно нашли, и, опять же только допустим, что я в нем нуждаюсь, — он перевел взгляд на собственные ногти, как бы желая убедиться, что те по-прежнему находятся на своем законном месте, — что вы хотите получить в обмен на информацию о его местонахождении?

Казалось, приятели только и ждали этого вопроса, потому что Антон тут же принялся перечислять:

— Ну, во-первых, вы снимаете с нас все обвинения в убийствах…

— Это будет нелегко сделать, на вас ведь завели дела по факту совершения преступления, — перебил его полковник.

Майор, казалось, вовсе не заметил этой реплики и продолжал перечислять:

— Во-вторых, меня восстанавливают на прежнем месте работы, хотя я, по понятным причинам, не желаю больше трудиться в вашем отделе, — при этом Антон одарил собеседника испепеляющим взором.

— Тебя никто и не увольнял, — поджав губы, сказал Кудряшов, — а за то, что ты самоустранился, тебе светит лишь строгий выговор.

Лямзин иронично процедил:

— У меня будет больничный. А что касается первого условия, то не мне тебе рассказывать, как закрывают дела, пусть даже и «мокрые». На плечи ментов упадут очередные «висяки», но на твоей премии это никак не отразится.

— Хорошо, — удовлетворенно крякнул полковник, — будем считать, что условно я готов выполнить ваши требования…

— Это еще не все, — подал голос каскадер, — у нас есть и третье условие.

Хрипловато откашлявшись, Родион Семенович с кривой ухмылкой пожал плечами:

— Что-то многовато у вас этих условий, а вот что вы предлагаете, я пока не знаю.

— Дойдем и до этого, — пробормотал Чижов и продолжил: — Нам очень хочется удовлетворить собственное любопытство. Надо же знать, в конце концов, ради чего столько жмуриков? Мы хотим, чтобы ты рассказал нам, в чем ценность этого злополучного металла.

Хлопнув себя по ляжкам, полковник отрицательно покачал головой:

— Об этом не может быть и речи. Я не настолько глуп, чтобы распространяться о делах полностью секретных, доступ к которым имеет лишь узкий круг лиц…

Договорить Кудряшов не смог — слова комком застряли в его горле. Он во все глаза, не отрываясь, смотрел на аккуратный брусок темного металла размером с сигаретную пачку, к которому, с помощью обычного пластыря, была прикреплена осколочная граната.

— Вот твое железо, — довольный произведенным эффектом, вымолвил Иваныч, просунув палец в предохранительное кольцо «лимонки».

Липкий пот обильным потоком струился по широкому лицу полковника. Нельзя сказать, чтобы он безошибочно опознал искомый металл, хотя этот брусок чисто внешне очень походил на видимый им образец. Но тем не менее испытывать судьбу Кудряшову явно не хотелось, в отличие от оппонентов ему было что терять, и он, с трудом ворочая языком, хрипловато прошептал:

— Ос-с-сторож-ж-жне-е, если эт-та штуковина взорвется, то от района — да что от района — от города не останется и следа.

— Почему? — напористо спросил Иваныч, неторопливым, почти отрешенным жестом отгибая усики предохранительного кольца.

— Стоп! — выпалил Кудряшов, — прекрати баловаться с гранатой, и я все расскажу.

Пожав плечами, Ваня опустил брусок на колени. На какой-то миг в комнате повисла звенящая тишина.

А Родион Семенович трясущимися пальцами извлек из внутреннего кармана пиджака чистый носовой платок и промокнул им вспотевшее лицо. Только после этого он заговорил:

— Где вы это нашли?.. А хотя какая теперь разница, — он обреченно махнул рукой и принялся торопливо рассказывать:

— Эксперты в нашей лаборатории после изучения попавшего в руки образца пришли к выводу, что данный металл не имеет аналогов в Периодической системе Менделеева.

Опыты показали, что молекулярная структура этого вещества способна самомоделироваться, вступая в реакцию с любыми материалами. Неважно, органика это или нет.

Кому-то пришло в голову провести эксперимент с изотопами и ураносодержащими боеприпасами, позволив миллиграмму металла вступить с ними в реакцию.

Так вот: нейтронная, водородная, атомная — все эти бомбы просто детский сад по сравнению с этим металлом.

Приятели слушали рассказчика не перебивая. Они отказывались верить в услышанное, и если бы не реакция полковника на манипуляции Иваныча с кольцом гранаты, то они посчитали бы его просто идиотом, откровенно пытающимся запудрить им мозги. Хотя, возможно, какая-то доля истины в его словах есть. А Кудряшов продолжал: — О результатах было доложено на самый верх, и ответ не заставил себя ждать. Политика — тонкая игра, но во все времена решающее слово было не за кабинетными демагогами, а за реальной силой.

Мне приказали возглавить операцию, а я использовал вас, чтобы вы сделали за меня мою же работу. Потом от вас можно было легко избавиться. — Сказав это, полковник на миг смутился, но тут же взял себя в руки, примирительно объяснив: — Ведь что стоит чья-то жизнь — моя ли, ваша ли или еще чья-нибудь в сравнении с возможными результатами.

Воспользовавшись тем, что Кудряшов замолчал, Антон спросил:

— Неужели ты думаешь, что кто-то всерьез мог воспользоваться этим металлом как оружием?

— Вряд ли, — честно признался Родион Семенович. — Тем не менее с его помощью можно превратить весь мир в империю — империю страха.

В комнате повисла гнетущая тишина, и слышно было, как за окнами проезжают автомобили, раздаются шаги редких в этот час прохожих, и никто не осознает опасности, нависшей над привычным укладом жизни.

Да хотя, что может измениться в этой стране, в которой люди устали бояться, а скорее привыкли… Привыкли засыпать и просыпаться с сосущим под ложечкой ужасом.

Кто-то боится остаться голодным, кого-то угнетает страх потерять близкого человека, но мало кто из них задумывается о тотальной катастрофе, а если такие мысли и посещают чью-то голову, то быстро забываются в повседневных, насущных проблемах.

Первым пришел в себя Лямзин:

— Судя по тому, что ты только что рассказал, вопрос контролируется самим Президентом?

— Не думаю, — задумчиво произнес Кудряшов, — вряд ли ему о чем-то доложат, пока не будет конкретных результатов.

И насколько я понимаю, он не одобрит всей кутерьмы, если узнает, какой ценой удалось заполучить этот металл. Скорее всего Президента оградят от подробностей, а может…

— Что может? — уловив неуверенность в тоне собеседника, спросил Чижов.

Наградив каскадера презрительным взглядом, полковник тем не менее закончил свою мысль:

— Может быть, что на меня давят вовсе не президентские круги. Возможно, что ветер дует с другой стороны. На сегодняшний день в политике и руководстве страной осталось много лиц, желающих реставрировать прежний режим и низвергнуть существующий. Хотя это всего лишь мои догадки.

Приятели переглянулись, скрывая за масками суровости ироничные ухмылки, а затем Чижов сказал:

— Ну что ж, спасибо за информацию. Не смеем больше тебя задерживать.

— А металл? — искренне удивился полковник, протягивая руку к Иванычу, чтобы взять у того обмотанный пластырем брусок.

— Ах это, — встрепенулся каскадер, как будто забыв о том, что лежало у него на коленях, — держи…

С этими словами он выдернул кольцо из гранаты и небрежно кинул брусок полковнику.

Глава 17

Родион Семенович не мог оторвать завороженного взгляда от летящей к нему гранаты: страх — липкий, цепенящий, всепоглощающий страх сковал его одеревеневшие члены. Ему казалось, что он видит картинку видеофильма, которую прокручивают в замедленном темпе.

Брусок опустился на диван, в нескольких сантиметрах от ноги полковника, и привязанная к нему лимонка издала металлический скрежет, за которым последовал едва слышный хлопок, сопровождаемый неяркой вспышкой.

— Не дрейфь, Кудряшов, — в тридцать два зуба улыбнулся Антон, — граната учебная, в ней только чека настоящая, а так это просто болванка.

— А металл?.. — по инерции спросил Родион Семенович, но прежде чем прозвучало хоть слово, он уже знал ответ на свой вопрос.

Тем не менее Лямзин охотно пояснил:

— Пришлось повозиться с гантелькой, благо что неподалеку есть слесарная мастерская. Вот так.

Полковник чувствовал себя обкакавшимся младенцем, которому нерасторопная мамаша не спешит заменять штанишки, — этакий экскурс в далекое детство.

— Но зачем вы все это затеяли? — гость недоуменно уставился на собеседников. — Ведь я сейчас же позову своих людей, и они вас просто растерзают.

— Зови, — равнодушно отозвался майор. Кудряшов под пристальными взглядами

своих собеседников вытащил из кармана антисканер и нажал какую-то кнопку. В тот же миг комната наполнилась воркующими звуками радиосвязи.

Полковник резко приказал кому-то:

— Срочно все наверх!

Он сам удивился своей решительности, ведь ни Лямзину, ни Чижову не составляло никакого труда прикончить его прямо тут, не сходя с места, но они по-прежнему продолжали сидеть каждый в своем кресле.

Это очень удивило Родиона Семеновича, но долго размышлять у него не было времени — дверь, предусмотрительно оставленная незапертой, чтобы понапрасну не ломали замки, распахнулась, и на пороге гостиной возникло несколько оперативников с оружием на изготовку.

— Возьмите их, — приказал полковник, в очередной раз поразившись полному бездействию приятелей.

Четверо крепких парней проворно подскочили к майору и Ване и в мгновение ока защелкнули на их запястьях наручники.

И тут раздался звон выбитого стекла. Все, кроме Иваныча и Антона, посмотрели на окно и невольно вздрогнули, заметив, как на фоне серого неба появился резко очерченный силуэт мужчины, до этого скрывавшийся за сдвинутыми портьерами.

Это был Белецкий. К нему тут же бросились двое комитетчиков, но он опередил их:

— Не спешите, господа. Я обладаю почти дипломатическим иммунитетом, являясь гражданином Соединенных Штатов Америки, и работаю на одну очень солидную телекомпанию.

Голос Артема звучал надменно и уверенно:

— Только что мною был отснят факт коррупции или даже предательства, если хотите, который обязательно будет доведен до руководства вашей страны и обнародован в средствах массовой информации всего мира.

Не думаю, что ваш Президент погладит вас по головке или даст конфетку, когда к нему официально обратится Конгресс США и лично Президент моей страны.

Бравые ребятки замерли как по команде — им явно не хотелось стать участниками международного скандала. Но их недоумение было ничем по сравнению с неописуемым бешенством, в которое пришел Кудряшов.

Рявкнув так, что затряслись остатки оконных стекол, он приказал:

— К черту его дипломатический иммунитет! Обыщите его и найдите кассету. Посмотрите в видеокамере… — полковник указал на стоящую у ног журналиста профессиональную камеру.

И вновь властный голос Белецкого остановил их:

— Если вы слышали звук разбитого стекла, то могли и догадаться, что я сделал с пленкой, — он посмотрел на циферблат наручных часов и удовлетворенно закончил: — Мой человек подобрал кассету и сейчас уже проехал, я надеюсь, километров пять… ну, может быть, три. Он у меня послушный и самый расторопный сотрудник.

Журналист нагло уставился на контрразведчиков, как будто хотел подчеркнуть всем своим видом, что нисколько их не боится.

— А теперь, пожалуйста, обыщите меня, — благосклонно разрешил Артем и не забыл тонко подметить: — Но это только усугубит ваше и без того дерьмовое, должен вам сказать, положение.

Не верить словам журналиста было просто невозможно, но полковник решил удостовериться в правдивости услышанного, поэтому связался по рации с сидящим в машине сотрудником:

— Двойка, я Единица. Доложите обстановку.

— Все спокойно, — послышался в ответ угрюмый бас.

Кудряшов заметно повеселел, но не спешил с выводами, а уточнил:

— За последние пару минут было какое-нибудь движение?

Помолчав несколько секунд, как будто на том конце провода усиленно обдумывали ответ, радиостанция отозвалась лаконичным докладом:

— Недавно из окна квартиры вылетел какой-то плоский предмет вместе с осколками разбитых стекол. Я хотел посмотреть, что это, но не успел. Откуда-то появился бегун в спортивном костюме и пронесся мимо меня. Когда я подошел к дому, предмета уже не было, — говорящий замялся. — А что? Что-то не так? Я думал, это издержки задержания…

— Придурок! Дебил безмозглый! — не своим голосом заревел Родион Семенович, рискуя повредить своим криком чувствительную мембрану передатчика.

После необузданной вспышки ярости на полковника навалилась смертельная усталость. Он обвел невидящим взором присутствующих и лишь после этого тихим шепотом произнес:

— Снимите с них наручники и убирайтесь. Подчиненные в недоумении уставились на шефа, не понимая произошедшей перемены в его поведении.

Кудряшов же, заметив, что никто не спешит выполнять его приказ, в очередной раз рявкнул:

— Вон, я сказал!

По-видимому, его подчиненные понимали только такой язык, так как, ловко отстегнув браслеты, они торопливо покинули квартиру.

Когда в комнате остались лишь прежние участники столь неожиданно повернувшейся для него беседы, Кудряшов спросил:

— Что вы хотите, чтобы я сделал для вас? Чижов, потирая пережатые наручниками запястья, спокойно ответил:

— Мы уже перечислили свои требования, а вам надлежит их просто неукоснительно выполнить…

— И не забудь, Кудряшов, — вставил свое слово Антон, — что наша жизнь теперь для тебя дороже твоей собственной. Если с нами что-то случится, то над твоей головой соберутся грозовые тучи.

Потупив взгляд, полковник вымученно пробурчал:

— Не глупее тебя буду. Но откуда я знаю, что вы не броситесь сразу же после нашей встречи разоблачать меня?

— Резонный вопрос, — улыбнулся Иваныч и охотно пояснил: — Как только информация просочится в прессу, наша жизнь будет стоить ровно столько, во сколько оценивается загнанный на бойню бычок. Какими бы потерянными мы ни казались, но на кладбище нам торопиться рановато. Я бы еще покоптил воздух лет эдак пятьдесят, ну на худой конец тридцать пять, а ты?

Последний вопрос был обращен к Лямзину, на что тот лишь утвердительно кивнул, воздержавшись от комментариев.

В последний раз окинув ничего не выражающим взглядом просторную гостиную, полковник направился к выходу, бросив через плечо:

— Считайте, что мы договорились. Через час можете делать все, что вам заблагорассудится — обвинения с вас снимут. Только не вздумайте наворотить еще одну гору трупов, в этом случае я уже ничем не смогу вам помочь.

Громко хлопнула входная дверь, послышались шаркающие шаги пожилого и жутко уставшего человека, спускающегося вниз по лестнице.

Еще через пару минут взревели форсированные двигатели, и две черные «Волги» покинули пределы маленького дворика, растворяясь в темноте осенней ночи.

В комнате появилась встревоженная Ольга, которая с порога спросила:

— Ну как, удалось?

Антон впервые за последние сутки радостно улыбнулся, глядя на девушку. Затем, не произнеся ни звука, он подошел к серванту и распахнул стеклянные дверцы. За темно-синим сервизом из китайского фарфора уютно примостилась маленькая видеокамера, чей объектив смотрел аккурат на то место, где еще недавно восседал дородный полковник.

Остановив пленку, майор осторожно извлек из аппарата крохотную кассету и подбросил ее на ладони, весело приговаривая:

— Скажи, Кащей, где твоя смерть?.. Пусть себе сказочный герой прячет свою смерть в яйце, — Антон изобразил на лице дурашливую гримасу, — мы же доверили свою жизнь вот этому замечательному японскому прибору. Слава Великому Прогрессу!

Все дружно захохотали, и не столько от комичности ситуации, сколько давая выход накопившемуся в их душах напряжению.

Отсмеявшись, Антон повернулся к Чижову и сказал:

— Пойдем, что ли?

Тот лишь согласно кивнул, направляясь к выходу.

— А я думала, что вы у меня еще побудете, — мгновенно расстроилась Ольга. Но поняв, что ей не удастся переубедить мужчин, она тихо прошептала: — Жаль, я к вам так привыкла.

— Ну мы же не навсегда расстаемся, — попытался разрядить ситуацию Антон, зная, что ее огорчает не столько их уход, а нечто гораздо большее и непоправимое, поэтому он лишь грустно промолвил: — Мы будем часто тебя навещать, честное слово.

Хозяйка квартиры попыталась улыбнуться, чтобы скрыть глубокую, ни с чем не сравнимую скорбь, и предупредила:

— Только не являйтесь без звонка, не люблю непрошеных гостей, особенно ночью…

Приятели поняли, что она намекает на первый их визит, и тоже, в свою очередь, улыбнулись.

— Спасибо тебе, Ольга, — Лямзин хотел пожать девушке руку, но потом передумал и крепко обнял ее, касаясь потрескавшимися губами гладкой, бархатной щеки: — Спасибо за все и прости.

Иваныч, по натуре своей менее сентиментальный, чем Антон, ограничился несколько неуместным похлопыванием по плечу. Но Ольга ловко перехватила его руку и настойчивым жестом привлекла к себе, прижавшись щекой к мускулистой груди.

Ваня почувствовал, как его грязная, пропотевшая рубашка намокает от женских слез, и тихо прошептал:

— Ну что ты, сестренка, что ты?.. Перестань, все будет хорошо.

— Угу, — пробормотала девушка, стараясь унять непрошеные слезы, и легко подтолкнула мужчину в спину: — Иди… Хотя нет, постой!

Ольга круто развернулась и подошла к серванту. Распахнув дверцу, она вытащила скрученное в рулон полотно и позолоченную цепочку:

— Забери это.

— Может, оставишь себе на память? — неуверенно предложил Иваныч.

— Слишком грустная она — эта память, — отозвалась девушка и повторила: — Теперь иди…

Сквозь приоткрывшуюся дверь потянуло сквозняком; ветер от всей души веселился в разбитом окне, заглядывая в самые потаенные закоулочки притихшей квартиры.

Ольга опустилась на диван, почти не ощущая пронизывающего до костей холода, и стала отрешенно поглаживать плюшевого медвежонка.

К ней приблизился Артем, присев на корточки, он проникновенным голосом спросил:

— Хочешь, я останусь с тобой?

— Нет, — она отрицательно качнула головой, избегая встречаться с ним глазами, — не нужно. Я хочу побыть одна.

— А как же окно? — удивился Белецкий, но тут же встрепенулся: — Я сейчас его занавешу покрывалом, а завтра вызову мастера…

— Не надо, — ласково, но настойчиво сказала она, — я сама все сделаю, а ты уходи… пожалуйста. И спасибо тебе за все, я этого никогда не забуду.

Он понял, что дальнейшие разговоры бессмысленны, поэтому выпрямился и, прежде чем покинуть квартиру, грустно произнес:

— Да что там… мы же друзья, а между друзьями какие счеты?..

Такова уж сегодня выпала незавидная роль горемычной двери — выпускать тех, кому надо было бы или просто хотелось остаться.

Раздался металлический щелчок захлопнувшегося замка, и только сейчас Ольга ощутила настоящее, грустное одиночество.

Порывисто поднявшись, она бросилась в спальню и упала на кровать, уткнувшись лицом в мягкую подушку. Девушка плакала молча, не издавая ни единого звука, ощущая солоноватый привкус на губах.

Но псу, который все это время был заперт в комнате, и не нужны были никакие звуки — он понимал все своим огромным собачьим сердцем, принявшись лизать свесившуюся с постели ладонь хозяйки мокрым шершавым языком.

* * *

— Ну что, куда едем? — спросил Иваныч приятеля, когда они вышли со двора.

— Не знаю, — честно признался Антон. — Неплохо было бы выпить. У меня еще остались кое-какие деньги, может, зайдем в какой-нибудь кабак и нажремся до поросячьего визга?

— Хорошая идея, — согласился Чижов, но внес определенные коррективы: — Только лучше давай поедем ко мне на дачу, чем искать на свои задницы приключений, шляясь по кабакам.

Лямзин, не сказав ни слова в ответ, направился к светящейся галерее ночных киосков, извлекая на ходу тонкую пачку изрядно потрепанных купюр.

Им потребовалось около часа, чтобы добраться до дачи Чижова.

Одиноко стоящий дом по-прежнему выглядел унылым, темным и безлюдным. Дверь была распахнута настежь, качаясь и поскрипывая на холодном ветру.

Зайдя в прихожую, Ваня включил свет и несколько отрешенным взглядом уставился на разбитое окно.

— Значит, здесь все и начиналось, — больше утверждаясь в своих словах, чем спрашивая, протянул майор.

— Угу, — промычал каскадер и, принеся из спальни полосатое верблюжье одеяло, принялся занавешивать зияющее окно.

Антон уселся за круглый, местами облупившийся столик и вытряхнул на него содержимое пластикового пакета. Литровая бутылка «Абсолюта» покатилась по крышке, рискуя свалиться на пол, но Лямзин без труда перехватил ее и привел в устойчивое, вертикальное положение.

— Холодно у тебя, — бесцветным голосом произнес майор, когда к нему присоединился хозяин дома.

— Сейчас растоплю печку, — охотно отозвался Чижов и поднялся, чтобы выполнить свое обещание.

Но Антон остановил товарища:

— Брось, обойдемся… Давай лучше тару.

Пройдя на кухню, Иваныч извлек из старенького покосившегося буфета граненые стаканы и поставил их на круглый столик.

— Почему три? — удивился Антон, но тут же все понял и потупил глаза: — Хотя да, все правильно…

Издав глухой хлопок, открылась блестящая пробка, и прозрачная жидкость забулькала в наклоненном горлышке пузатой бутылки.

Поднеся наполненный до краев стакан к губам, майор сказал:

— Не будем чокаться…

— Почему? — искренне удивился Ваня и, легонько стукнув граненым сосудом по одиноко стоящему в сторонке собрату, на котором лежал аккуратно отрезанный ломтик белого хлеба, добавил: — Глупые предрассудки. Будь здоров, Юрик.

Антон не последовал примеру друга. Лишь грустно посмотрев на третью посудину, он залпом осушил собственный стакан до дна.

На какое-то время в комнате воцарилась угрюмая тишина, и было слышно, как в печной трубе завывает пронзительный ветер и шуршит под окном облетевшая листва.

Спустя час бутылка наполовину опустела, а мужчины почувствовали страшную усталость и безмерное опустошение.

— Пойдем спать, — предложил Иваныч, поднимаясь из-за стола.

— Что-то мне не хочется, — вяло отозвался Лямзин и тут же добавил: — Ты иди, а я еще посижу.

Чижов не стал уговаривать приятеля, оставив его один на один с собственными мыслями. Пройдя в спальню, Ваня, не раздеваясь, завалился на кровать и уже через несколько секунд забылся глубоким сном.

Проснулся Иваныч от нестерпимо-яркого света, который слепил даже сквозь плотно прикрытые веки.

Открыв глаза, он недовольно поморщился, загораживаясь ладонью от настойчивого солнечного луча, и улыбнулся. Улыбка получилась искренней и наивной, как у не обремененного заботами младенца.

Но тут же Чижов вспомнил события минувших дней — бессмысленные смерти, самой глупой из которых была гибель Гвоздика, — и его веселость как ветром сдуло.

Рядом на кровати похрапывал Антон, завернувшись в старую, местами вылинявшую шубу, которую, наверное, носил еще дед каскадера. Лежа на боку, майор подставил солнечным лучам широкую спину, а на его лице застыла жуткая гримаса отчаяния и боли.

Ване показалось, что Лямзин не дышит. Раньше, до всего произошедшего, он бы даже не обратил на это внимание, но теперь к его сердцу подкралось неприятное предположение, и он энергично затряс товарища.

Не меняя позы, Антон медленно открыл глаза и уставился на приятеля ничего не выражающим взглядом, как будто впервые в жизни видел перед собой этого человека.

— Ты чего? — так же отрешенно спросил майор.

— Ничего, — выдохнул Иваныч, устыдившись своего неожиданного страха, — ничего, — повторил он и добавил: — Спи, просто померещилось что-то.

Антон приподнялся на локтях и поморщился, приложив ко лбу ладонь:

— Голова трещит, сил нет. Может, у тебя есть какое-нибудь лекарство? — скрипучим голосом поинтересовался он.

Встав с постели и потянувшись до хруста в костях, Чижов иронично произнес:

— Если ты все не выпил, то лекарство найдется.

Пока Иваныч умывался у ржавого крана ржавой же водой — водопровод был единственным достижением цивилизации, которая коснулась этого уголка Подмосковья, — Лямзин, кряхтя и отдуваясь, как старая паровая машина, вышел на ветхое крылечко и подставил лицо ярким лучам прощального осеннего солнца.

Причудливые зайчики играли на золоченых куполах стоящей неподалеку церквушки, и майор невольно залюбовался живописным зрелищем.

Блуждающая улыбка растянула его тонкие губы, а в глазах появился озорной блеск. Заложив руки за голову, майор принялся энергично поворачиваться из стороны в сторону — его корпус вертелся вокруг талии, как глобус вращается на неподвижном металлическом стержне.

И вдруг Антон застыл, так и не успев вернуться в исходное положение, повернувшись вполоборота к стоящей в отдалении церкви.

— Иваныч! — не своим голосом закричал майор, — Иваныч, скорей сюда!

Чижов, услышав крик товарища, бросил в раковину кусок хозяйственного мыла и как был без рубашки, в одних помятых и перепачканных брюках выскочил на крыльцо.

— Ты чего вопишь, как будто тебя режут, — несколько раздраженно проворчал он, — что, нельзя было подождать пару минут?..

— Да погоди ты, — перебил его Антон, — лучше посмотри на это, — он указал на храм, — тебе ничего не напоминает такой пейзаж?

Чижов проследил за рукой товарища и едва сдержался, чтобы тоже не закричать.

Открывшаяся их взглядам панорама была как будто перенесена сюда чьей-то заботливой рукой и являла точную копию изображенного на картине сюжета.

— Не может быть… — только и смог выговорить каскадер, отказываясь верить своим глазам.

— Тащи холст, сейчас проверим, — распорядился Антон и весело добавил: — Хотя мне еще не приходилось жаловаться на зрительную память.

Иваныч скрылся в доме и тотчас вернулся, держа перед собой развернутое полотно. Сомнений больше не было — церковь точно соответствовала изображению, а метрах в пяти от дальнего угла дома раскорячился толстый трухлявый пень, бывший когда-то раскидистым дубом.

— У меня совсем вылетело из головы, что картина могла быть написана именно здесь, — запоздало сообразил Ваня и, как будто желая оправдать собственную недогадливость, пояснил: — Это только недавно церковь стала тем, чем ей и положено было быть, а раньше здесь размещался какой-то фонд или склад — точно не помню.

— Неси цепочку, — торопливо скомандовал Лямзин, — проведем замеры.

— Да я и так все помню, — Иваныч пытался взять реванш. — От ствола должна идти прямая линия с ближним углом храма, и от этой линии надо проложить прямой угол, отсчитав девять метров сорок пять с половиной сантиметров.

Антон одобрительно посмотрел на товарища, но ничего не сказал, в несколько прыжков подскочив к старому пню. Почти припав к земле, он закрыл один глаз, как если бы смотрел в прорезь оружейного прицела, и несколько минут пытался поймать нужный ракурс.

Наконец он произнес:

— У тебя есть веревка?

— Найду, — отозвался каскадер и в очередной раз зашел в дом.

Вернулся он через пару минут, держа в руках бечевку метра три в длину.

Взявшись за один конец веревки, Антон второй протянул товарищу и сказал:

— Будешь у меня «мушкой». Натяни ее и строго следуй моим указаниям.

Иваныч не заставил просить себя дважды. Выполнив в точности все, что просил Лямзин, он принялся перемещать конец бечевки, направленный в сторону церкви, пока не услышал «Стоп!».

— Держи так, — попросил майор и прижал конец бечевки к жалким остаткам когда-то могучего дерева.

Таким образом, у них получился более-менее сносный прямой угол, который указывал в направлении дачи.

Не ослабляя нажатия на коробок, Антон выдернул из-под него веревку и сказал, обращаясь к Ивану:

— Теперь давай мерить расстояние…

И тут оба посмотрели на воображаемый отрезок, который должен был равняться девяти с половиной метрам, и заметно поникли. Дело в том, что от пня до дома было не больше пяти шагов, в которые, при всем желании, никак не поместится такое расстояние.

Разжав пальцы, Лямзин уронил на землю бечевку и с нескрываемой тоской в голосе спросил:

— А что под домом? Может, подвал? Иваныч отрицательно качнул головой и обреченно вымолвил:

— Ничего. Больше того, я помню, когда мне было лет шесть-семь, отец затеял реконструировать дачу. Тогда она представляла собой почти сарай и находилась немного в стороне. Он снес старые постройки, а здесь, — Иван указал на обшарпанные стены бревенчатого строения, — экскаватором вырыли котлован под фундамент…

— А землю… землю куда дели? — в голосе Лямзина слышались нотки потаенной надежды.

Но Чижов еще больше сник и, махнув рукой, ответил:

— Землю вывозили куда-то на грузовиках. Но куда, я не знаю.

Какое-то время они молча пялились на неказистое строение, не в силах вымолвить ни слова.

Наконец Иваныч заговорил:

— А может, все к лучшему. Так или иначе, но металл мог попасть в чьи-нибудь грязные лапы. А так он спокойно валяется на городской свалке, не причиняя никому вреда. А драгоценности… Что ж, может, кому-нибудь повезет больше, чем нам, и не такой кровавой ценой.

Обреченно махнув рукой, Антон произнес:

— Действительно, может, ты и прав. Да черт с ним. Главное, что мы выжили в этой несусветной переделке, а остальное…

— Жаль, что не все, — выдохнул Чижов и, больше не сказав ни слова, медленно побрел по тропинке к дому.

* * *

Кудряшов проснулся рано утром и никак не мог понять, что же его разбудило. За последние несколько лет он не мог припомнить ни одного раза, чтобы вот так, ни с того ни с сего, поднимался в такую рань.

Протянув руку к соседней подушке, где обычно спала его жена, Родион Семенович неожиданно вспомнил, что все его домочадцы уехали на неделю в деревню. От этого ему стало как-то не по себе.

Больше всего полковнику сейчас хотелось услышать привычное посапывание своей дражайшей половины или ощутить дразнящий запах утреннего кофе, который так вкусно варила его супруга. Но вместо этого на Кудряшова уставилась предрассветная серая мгла, пробивающаяся сквозь неплотно прикрытые занавески уютной спальни.

Протянув руку к стоящему на прикроватной тумбочке светильнику, полковник включил лампу и сощурился, привыкая к яркому свету. Настенные часы показывали двадцать пять минут шестого.

Родион Семенович понял, что уже не сможет заснуть, и хотел было встать, но тут его взгляд задержался на стоящем в дальнем углу кресле, и тело полковника передернул нервный озноб.

Закинув ногу на ногу, в кресле сидел тучный субъект, чьи непроницаемые глазки буквально пронзали Кудряшова насквозь. Хозяину квартиры показалось, что гость надменно улыбается, хотя это могло быть и плодом его разыгравшегося воображения.

— Вы кто? — выдавил из себя полковник, ощущая, что большего он сказать просто не в состоянии.

Незнакомец достал из кармана пачку сигарет, обычную одноразовую зажигалку и сладострастно закурил. Дождавшись, пока табак на кончике сигареты превратится в хрупкий пепел, он ртряхнул его на ковер, нисколько не заботясь об элементарных приличиях, и начал без всякого вступления:

— Прошло уже больше двух недель с того момента, как вы обещали мне по телефону, что все устроите в лучшем виде.

Но, по-видимому, к своим обещаниям вы относитесь довольно легкомысленно.

Только сейчас Родион Семенович догадался, кто перед ним. Он неоднократно разговаривал с этим человеком по телефону — после того первого случая, когда незнакомец позвонил ему по правительственной «вертушке», — но ни разу не видел его в лицо. Теперь такая возможность представилась, но странно, что он, полковник, не испытывает на этот счет абсолютно никаких эмоций, кроме дикого, всепожирающего, животного страха.

— Я-я-я… Я все устрою, — заплетающимся языком попытался произнести Кудряшов и, к своему огромному сожалению, понял, что вместо слов из горла вылетает лишь нечленораздельное бормотание.

Хрипловато откашлявшись, он сделал вторую попытку:

— Я все устрою. Дайте мне только время, — более уверенно заговорил полковник, — люди работают в Успенском и, возможно, очень скоро добьются желаемых результатов…

— Перестаньте, полковник, — раздраженно перебил его уверенный бас, — ваши обещания у меня уже вот где, — он сопроводил прозвучавшую фразу красноречивым жестом, поднеся ребро ладони к горлу, и продолжил: — В последний раз, когда мы с вами беседовали, вы клятвенно уверяли меня, что вам нужно не больше десяти дней, чтобы все уладить. Заметьте, что я не вырывал из вас обещания калеными щипцами, а лишь попросил аккуратно прибрать за собой. На сегодняшний день я не вижу результатов вашей бурной деятельности, и меня это несколько смущает, хотя мне пришлось выждать лишних пять суток.

Собеседник был предельно вежлив и обходителен, что только больше пугало полковника, потому что он знал наверняка: ничего хорошего такая вежливость ему не принесет.

Между тем сидящий в кресле человек, не меняя позы и выражения лица, продолжал:

— По моим сведениям, все главные герои произошедших событий живут спокойно и ни о чем особенно не беспокоятся. — Затушив окурок о каблук собственного ботинка, незнакомец закончил: — Поразмыслив какое-то время, я пришел к выводу, что на вас здорово надавили. Причем надавили грамотно и именно кто-то из главных действующих лиц. Я прав?

Густые брови взлетели к гладкому лбу, изобразив подобие крутого ската черепичной крыши. Он терпеливо ждал ответ на поставленный вопрос, уставившись в упор на полковника.

Кудряшову пришлось сильно поднапрячь мозги, чтобы найти хоть какое-нибудь мало-мальски приемлемое оправдание. Наконец он произнес:

— Нет, просто я думал, что нужно дать время, чтобы все успокоилось, и лишь только после этого всех убрать.

— А вы стратег, — выдавил из себя гость и на этот раз действительно улыбнулся.

Родион Семенович был готов провести ночь в объятиях самого страшного монстра, только бы не смотреть сейчас на эту ироничную ухмылку, от которой веяло замогильной прохладой.

Все же он нашел в себе силы сказать:

— Если вы считаете, что настало время форсировать события, то я так и сделаю…

— Поздно, — неделикатно перебил хозяина квартиры неизвестный и повторил: — Слишком поздно. Мне придется самому заняться этой проблемой. Насколько я понимаю, вас на чем-то очень здорово подловили, и вы просто были вынуждены бездействовать. В этом случае есть два варианта…

Тучный господин выразительно посмотрел на своего обескураженного собеседника и принялся перечислять:

— Во-первых, можно уничтожить компрометирующий вас материал, чтобы потом разобраться с теми, кто этот материал собрал. Но здесь есть одно маленькое «но»: я не знаю, какого рода этот компромат. Может быть, будет гораздо разумнее вообще их не трогать, но главное в другом — где их искать?

Полковник почувствовал себя застигнутым на месте преступления воришкой и зябко поежился, ощущая, как вспотела спина под легкой майкой.

А гость между тем продолжал:

— Во-вторых, зачем утруждать себя напрасными поисками, если все можно свести к обычной школьной формуле: «когда непонятна задача, попробуй упростить ее условия до примитива». Так вот, мне будет легче избавиться от вас, многоуважаемый господин Кудряшов, — впервые за все время общения этот тип назвал полковника по фамилии, — чем искать «черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет».

Родион Семенович понял, что близок к своему последнему вздоху — о том, чтобы сопротивляться, он даже не подумал. Вместо этого хозяин квартиры взмолился плаксивым, тоненьким голоском:

— Дайте мне последний шанс, и я все сделаю… Вот увидите… Только один шанс, ма-а-аленькую возможность, и я тут же исправлю положение…

— Слишком поздно, — в очередной раз повторил гость и добавил: — Одну смерть всегда легче замаскировать, чем три, четыре, пять или даже две. Вас найдут ваши родственники, когда вернутся из деревни. Они, кажется, завтра возвращаются, не так ли?

Чисто машинально Кудряшов качнул головой и только сейчас сообразил, что этим жестом он соглашается с неизбежностью собственной грядущей смерти, как бы утверждая приговор самому себе.

А тучный субъект почти сочувственно произнес:

— Вы не расстраивайтесь, мне и самому будет не хватать вас, — он скорбно посмотрел на полковника, — но я не в силах изменить хоть что-то. Могу лишь добавить, что вы умрете быстро, не мучаясь, а вскрытие подтвердит смерть от сердечной недостаточности.

С этими словами гость неожиданно поднялся и направился к выходу, даже не взглянув на Кудряшова.

Когда за ушедшим захлопнулась входная дверь, Родиону Семеновичу показалось, что он видел дурной сон и сейчас вот-вот должен проснуться.

Не слыша больше никаких посторонних звуков, полковник устало рухнул на кровать, решив, что кошмар сейчас улетучится и все встанет на свои места.

Лежа на мягких подушках, он не заметил маленькую пластиковую ампулу, мирно покоившуюся в кресле, с которого только что встал его странный гость.

Если бы полковник видел эту ампулу, то заметил бы, как она начинает растворяться, быстро уменьшаясь в размерах. И уже через какое-то мгновение к белому потолку взмыла тонкая струйка полупрозрачного газа, похожая на слабенький сигаретный дымок…

Глава 18

Иваныч, правда, не без помощи Лямзина, благополучно забрал с милицейской штрафпло-щадки собственный автомобиль и теперь сидел в нем, неотрывно следя за центральным входом на киностудию «Мосфильм».

Человек, которого ждал Чижов, вряд ли горел желанием увидеться с ним, но дело было в том, что этой встречи жаждал сам каскадер. Именно поэтому он продолжал терпеливо ждать, время от времени поглядывая на циферблат часов.

Можно было, конечно, пройти на территорию студии, но Ване очень не хотелось именно сейчас подвергаться расспросам со стороны многочисленных знакомых, которые были неминуемы после его почти трехнедельного отсутствия. И он решил подождать нужного ему человека в салоне старенькой «шестерки».

В тот момент, когда Чижов уже начал терять терпение, распахнулись стеклянные двери, и в их проеме замаячила глянцевая лысина низенького толстячка. Торопливо перебирая коротенькими ножульками, человек поравнялся с автомобилем каскадера и прошел бы дальше, если бы Чижов не окликнул его:

— Гоша, не торопись, разговор есть.

Толстячок замер на месте, как будто его хватил столбняк, и, удивленно вскинув брови, уставился на вылезающего из машины Чижова.

— Ва-аня?! — искренне удивился он, не в силах скрыть охватившего его ужаса, словно он столкнулся нос к носу с самым настоящим привидением, — а я думал, что…

— Что не увидишь меня больше, по крайней мере в этой жизни, — саркастически договорил за лысого Иваныч.

Гоша замялся, откровенно не зная, что возразить, ведь на самом деле он так и думал, но признаться вслух не решался, опасаясь непредсказуемой реакции собеседника. Слишком хорошо он знал норовистый характер каскадера, чтобы обострять ситуацию.

Вместо этого коротышка озадаченно сообщил, переходя на заговорщический шепот:

— Тут тобой милиция интересовалась, говорили, что ты убил несколько человек, это правда?

Изобразив на лице жуткую, устрашающую гримасу, Чижов сквозь зубы процедил:

— Могу дать тебе возможность проверить, насколько точны эти сведения. Одним больше, одним меньше — какая разница, правда? — кивнув в сторону собственного «жигуленка», он предложил: — Давай прокатимся…

Гоша и без того был человеком осторожным, если не сказать трусливым, но услышанная им фраза просто повергла толстяка в беспросветный ужас.

Оглянувшись по сторонам в поисках возможной помощи, но никого не обнаружив поблизости, коротышка натянуто улыбнулся и как можно дружелюбнее произнес, отчаянно клацая не попадающими друг на друга зубами:

— Й-йа очччень р-р-рад тебя видеть…

Иванычу показалось, что собеседника сейчас хватит удар, и пока тот еще был способен хоть что-то соображать, решил завершить то, для чего вообще затеял весь этот разговор.

— Где мои деньги?

Гоша как-то весь сжался и торопливо полез во внутренний карман роскошного кашемирового пальто. Но трясущаяся рука никак не хотела попадать в достаточно широкую прорезь кармана, и толстячок лишь криво улыбался сведенными от страха губами и настойчиво бормотал:

— Ссейчас, сссейчас… Я давно хотел тебе все о-о-отдать, нн-о…

— Ты что, заикаться стал? — саркастически ухмыльнулся Чижов.

— Дда, то есть нет, — невпопад выпалил Гоша, наконец сумев-таки добраться до толстого бумажника.

Даже не удосужившись раскрыть портмоне, коротышка торопливо сунул его в руку каскадера, на что тот разумно заметил:

— У тебя что, мозг просквозило или ты стал альтруистом? На кой хрен ты мне суешь свой лопатник?

Издав нечто похожее на последний писк подбитой птицы, Гоша тут же забрал кошелек обратно. Он хотел засунуть портмоне в карман, но понял, что делает явно что-то не то, и застыл, окончательно утратив способность соображать.

— Ну ты даешь, артист, — развеселился Чижов и напомнил: — Мне нужны мои кровные, заработанные деньги за прошлую картину. По-ни-ма-ешь? — по слогам закончил он, едва ли не крича в ухо собеседнику.

И только сейчас Гоша понял, наконец, что от него хотят. Торопливо раскрыв бумажник, он отсчитал пять сотенных купюр с изображенными на них портретами президента Франклина и протянул деньги каскадеру.

Недоверчиво посмотрев на собеседника, Иваныч покрутил в руках зеленые купюры.

— Насколько я помню, мне причиталось лишь триста пятьдесят. Откуда остальные?

— А я пересмотрел смету, — торопливо выпалил толстячок, как будто всю жизнь готовился произнести эту сакраментальную фразу, и преданными глазами посмотрел на Иваныча.

Спрятав банкноты в задний карман брюк, Чижов весело подмигнул коротышке:

— Ну что ж, спасибо.

Послушно взревел мотор, и машина резво сорвалась с места, а Гоша еще долго смотрел ей вслед, не веря собственному счастью. В эту секунду он дал себе зарок, что постарается впредь избегать встреч с этим жутким и наверняка опасным человеком.

Больше трех недель Иваныч не видел сынишку и почувствовал нестерпимую тоску. Он бы не стал так долго ждать, если бы ему было с чем приехать. Появись Ваня без денег, не миновать ему очередного скандала с женой, а толстяк Гоша, задолжавший каскадеру энную сумму, как назло все это время находился в командировке, о чем неизменно сообщал его домашний автоответчик.

Теперь же все козыри были у него на руках, и Чижов, оставив машину у подъезда, смело вошел в дом.

Электрический звонок залился привычной трелью, и почти сразу же дверь распахнулась. На пороге стояла Елена — ее взгляд не предвещал ничего хорошего, а с губ были готовы сорваться явно не радостные слова.

Но в этот момент мимо нее проскользнул шустрый мальчуган — точная копия папаши — и с громким, радостным воплем повис на шее Иваныча.

— Папа, где ты был?

Пока Ваня подыскивал слова, послышался властный голос женщины, обращенный к ребенку:

— Ты только что поел, иди вымой руки! Недовольно нахмурившись, мальчонка все же подчинился, хотя и с явной неохотой. Круто развернувшись, он опрометью бросился в ванную комнату, чтобы поскорее покончить с утомительными формальностями.

— Ну, и как это называется? — спросила Елена, не торопясь, однако, пропускать мужа в квартиру. — Тебя не было три недели, где ты шлялся?

Чижов готовился к чему-то подобному, он даже настроился не отвечать на провокации, но все же не выдержал и съязвил:

— По телкам бегал…

Иваныч хотел еще что-то добавить, но жена опередила его:

— Тогда бегай дальше, — дверь с громким стуком захлопнулась перед его носом.

— Твою мать, стерва! — в сердцах выругался Иван и вновь нажал на кнопку звонка.

Какое-то время из квартиры не доносилось ни единого звука, кроме переливчатой электрической трели. Наконец женский голос спросил:

— Ну чего тебе еще?

— Открой дверь, — почти жалобно попросил Иваныч.

— Зачем? — спросил все тот же надменно-грубоватый голос.

— Я деньги принес, — нехотя вымолвил он сакраментальную фразу, надеясь, что после этого Елена хотя бы на время станет более покладистой.

И действительно, защелкали отпираемые засовы, и дверь приоткрылась, но не более чем на длину накинутой цепочки.

— Давай, — она протянула руку, в которую Чижов вложил три стольника.

Однако едва он успел хоть о чем-нибудь подумать, как дверь вновь захлопнулась, на этот раз окончательно.

— Сука! — вырвалось у Иваныча. Он хотел изо всех сил врезать по перегородке, отделяющей лестничную клетку от квартиры, но вовремя вспомнил о сыне и сдержался, обреченно зашагав к кабине лифта.

Почти три часа Ваня бесцельно ездил по городу, нигде не останавливаясь. То и дело ему попадались возможные пассажиры, стоящие у края тротуара со вскинутыми руками; среди них встречались и экстравагантные пассажирки с хорошенькими фигурками и миловидными мордашками. Иной раз Иваныч уже намеревался кого-нибудь прихватить, но не ради заработка, а только для того, чтобы не чувствовать себя одиноким и с кем-то просто поболтать. Однако непонятно почему проезжал мимо, лишь слегка сбавив скорость.

В конце концов ему все это чертовски опротивело, и он вернулся на дачу. Еще издалека Ваня приметил стоящую у самого крыльца дома роскошную иномарку — «Форд-Мустанг» бледно-кофейного цвета с дипломатическими номерами.

В первую секунду Чижов напрягся и нарочно проехал мимо собственного дома. Его мозг напряженно работал, и он пытался понять, что же за гости почтили его неурочным визитом? И почему они не попытались как-то заранее договориться с ним. А если бы он уехал на несколько дней?

Наконец он принял решение. Оставив маг шину в паре сотен метров от дачи, Иваныч извлек из тайника «ТТ», с которым в последнее время не расставался, и крадучись направился к дому.

Обойдя бревенчатое строение с тыльной стороны, каскадер привычно передернул затвор и влез в оставленное незапертым окно спальни.

Из кухни доносились обрывки оживленной беседы. То, что гости не прятались, могло говорить о двух вещах: либо они настолько уверены в собственном превосходстве, что не считают нужным скрывать свое пребывание в доме; либо же их намерения вполне дружелюбны. Так или иначе, Чижову предстояло сейчас все это выяснить

От кухни его отделял коротенький коридорчик и две полуприкрытые двери. Набрав полную грудь воздуха, Чижов резко бросился вперед.

Первая дверь громко ударилась о стенку, но Иваныч уже проскочил ее. Упав на пол, он произвел два головокружительных кульбита и растянулся на полу тесной кухоньки, наведя пистолет на сидящих за столом непрошеных гостей.

До боли знакомый голос заставил Ваню устыдиться собственных довольно дурацких действий.

— Он у меня такой оригинал, — несколько смущенно, явно извиняющимся тоном пропела Елена Чижова, сидя напротив двух модно и со вкусом одетых мужчин.

Иваныч в нерешительности замер на грязном полу, не зная, как поступить. Только сейчас до него дошел весь комизм ситуации: вот он лежит на деревянном полу, наведя ствол на собственную жену и каких-то расфранченных господ, явно не совкового происхождения. И если раньше он не задумывался о своих умственных способностях, то теперь, наверно, пришло время подумать об этом.

Медленно поднявшись на ноги, каскадер заткнул за пояс оружие и смущенно улыбнулся, рассматривая посетителей.

Один из них — маленький, интеллигентного вида сорокалетний мужчина, с вытянутым лицом и близко посаженными глазами — откровенно изумленно взирал на хозяина дома сквозь толстые линзы позолоченных очков.

Второй, более молодой и элегантный паренек с родинкой на остром подбородке, натянуто улыбался. Создавалось впечатление, как будто человека что-то позабавило в происходящем разговоре, но неожиданно влетевший Чижов напугал его, а улыбка так и осталась, застыв на лице.

— Здравствуйте, — запоздало приветствовал гостей Иваныч, а затем посмотрел на смущенную супругу, как бы спрашивая взглядом: что здесь происходит?

Мгновенно оценив его реакцию, интеллигент в очках заговорил на непонятном для каскадера языке, обращаясь к молодому спутнику.

Тот, по-видимому переводчик, согласно кивнул и произнес, но уже по-русски:

— Господин Чижов, позвольте вам представить мсье Серебрянского. Он специально прилетел из Парижа, чтобы иметь честь познакомиться с вами, а также обговорить некоторые, как надеется мсье Серебрянский, взаимовыгодные вопросы.

Господин в очках привстал из-за стола и с улыбкой протянул Иванычу руку: — Поль.

— Ваня, — в том же тоне отозвался каскадер, по-прежнему ничего не понимая.

Поль в очередной раз заговорил, но теперь его глаза, не отрываясь, смотрели в лицо Чижова.

Переводчик почти синхронно переводил:

— Мсье Серебрянский является достаточно состоятельным человеком и хочет предложить вам небольшую сделку.

— Чего делать-то надо? — несколько угрюмо пробурчал Иваныч, усаживаясь на скрипучий стул.

Молодой человек терпеливо перевел вопрос, стараясь облечь его в вежливую форму. Поль снисходительно улыбнулся и опять что-то быстро затараторил — переводчик не отставал:

— Около месяца назад к мсье Серебрянскому обратились представители российского посольства в Париже с просьбой рассказать кое-что о его дедушке, который в свое время эмигрировал во Францию. Насколько понял мсье Серебрянский, в Москве отыскалась картина его деда, который получил в Европе определенную известность как художник в начале этого столетия.

Мсье Серебрянский навел справки и узнал, что картиной на сегодняшний день владеете вы. Ему также известно, что у вас есть на это законное право, так как его дед подарил ее вашему деду.

Отсюда у мсье Серебрянского имеется предложение — он хочет, чтобы вы уступили ему картину, которая займет почетное место в его семейной коллекции.

Мсье Серебрянский является единственным и полноправным хозяином кинопрокатной фирмы, салона высокой моды, а также художественного салона. Поэтому он готов вам предложить достаточно крупную сумму за это полотно.

Французский гость замолчал, вслед за ним замолчал и переводчик. А Иваныч никак не мог сообразить, чего же от него хотят.

Наконец он все же понял, о чем идет речь, и, широко улыбнувшись, произнес:

— Да пусть забирает, я не против.

— Подождите, не переводите, пожалуйста, — поспешно заговорила Елена и укоризненно посмотрела на мужа. — Ты что, с ума сошел? Что значит «пусть забирает», а деньги? Ты же не уточнил сумму.

Чижов выдержал ее прямо-таки испепеляющий взгляд, в котором появился алчный, жаждущий блеск, и вполголоса сказал:

— Эта картина написана его дедом, и я не имею на нее никаких прав, поэтому пусть заби рает без всяких денег. Я ясно выражаюсь? — Ваня не смог отказать себе в удовольствии взять реванш за недавно произошедший инцидент и теперь с удовольствием откровенно наслаждался произведенным эффектом.

Елена же злобно процедила:

— Если ты сейчас упустишь такую возможность, то навсегда останешься неудачником, причем неудачником, которого возненавидит собственный сын. Уж об этом я сумею позаботиться.

— Заткнись, дрянь! — сквозь зубы протянул Чижов и едва слышным голосом добавил: — Пошла вон, дешевка!

Вспыхнув ярко-пунцовой краской, которая залила ее лицо от подбородка до корней крашеных волос, Елена дерзко улыбнулась гостям и выскочила вон, даже не посмотрев на супруга.

Когда за ней с громким стуком закрылась дверь, гость из Парижа неожиданно произнес на чистейшем русском языке с легким акцентом:

— Зря вы так с женщиной… — он немного помолчал, а потом добавил: — Хотя она действительно стерва.

Ваня попытался не выдать собственного удивления, хотя это ему вряд ли удалось. Положив руки на стол, он выразительно посмотрел на собеседника и извиняющимся тоном сказал:

— Простите, семейные неурядицы. Вежливо усмехнувшись, Поль негромко заговорил:

— На вашем месте я бы попытался выкупить у нее сына. Думаю, что огромной цены она не заломит — такие женщины стоят очень дешево.

Иваныч смутился, но промолчал. Посидев несколько минут в нерешительности, он порывисто поднялся и скрылся в спальне. Когда Чижов вернулся, то в его руках было скрученное в трубочку полотно, которое он и протянул гостю.

— Вот, возьмите, — выдавил он, — и еще раз прошу меня извинить.

Разложив на столе картину, Серебрянский на какой-то миг забыл обо всем на свете — его внимание целиком сосредоточилось на грубом, потемневшем от времени холсте.

Наконец придя в себя, он спохватился и произнес:

— Да, она сохранилась гораздо лучше, чем я мог предположить. Скажите, где вы ее хранили?

Привычно пожав плечами, Ваня охотно отозвался:

— На чердаке, где хранятся и остальные картины.

Поль не смог сдержать изумленного вздоха и переспросил, как будто желал удостовериться, правильно ли он понял услышанную фразу:

— На чердаке?

Качнув головой, Чижов запоздало спросил:

— Чаю хотите?

— Нет, спасибо, — вежливо отказался Серебрянский и вернулся к прерванной теме: — Так сколько вы за нее желали бы получить? Но прежде чем вы дадите окончательный ответ, должен вас честно предупредить, что я вряд ли заплачу вам даже третью часть ее настоящей стоимости.

Проведя ладонями по лицу, каскадер медленно, едва ли не по слогам повторил:

— Это картина вашего деда, а значит, по праву принадлежит вам.

— Ну хорошо, — обреченно выдохнул Поль, ставя на стол кожаный кейс с кодовыми замками, — бизнесмен из вас, прямо скажем, никакой… здесь сто пятьдесят тысяч долларов. — Он откинул крышку и повернул чемоданчик к Иванычу, добавив: — Они ваши.

Ваня не мог поверить в реальность происходящего; выкатив от удивления глаза, он не мигая смотрел на невиданную до сих пор кучу денег. Аккуратные пачки зеленых купюр в банковских упаковках заставили каскадера проглотить язык. Он мог предположить, что ему заплатят за картину тысячу, ну две, ну пусть, в крайнем случае, десять — но сто пятьдесят… От такой суммы он просто не в силах был отказаться.

Наконец собрав в кулак всю свою расплавившуюся волю, он оторвался от созерцания банковских билетов и удивленно посмотрел на собеседника.

Тот весело улыбался, не говоря ни слова. На его покатом лбу отчетливо проступили маленькие морщинки, сходящиеся у переносицы.

Как и всякий богатый человек, Серебрянский отнюдь не любил сорить деньгами, но ему было лестно осознавать, что он может доставить кому-то истинную радость; да к тому же Чижов, с дедом которого дружил его далекий предок, весьма понравился миллионеру.

Именно поэтому, вдоволь налюбовавшись произведенным эффектом, Поль произнес:

— К вышеозначенной сумме я прибавлю еще пять тысяч — персонально для вашей жены. Поверьте моему опыту, она охотно уступит вам мальчика даже за меньший выкуп, — саркастически закончил он.

В очередной раз посмотрев на деньги, Ваня с плохо скрываемой дрожью в голосе протянул:

— Спасибо… — Помолчав, он грустно добавил: — Раньше мы могли бы поделить их на три части. Сейчас придется на две…

— Что? — не понял Серебрянский.

Вяло отмахнувшись, Чижов устало выдохнул:

— Да так, долгая история. — Но поняв по взгляду собеседника, что тот остался весьма заинтригован, закончил: — С этой картиной связано очень много и, в основном, трагических событий. Вы знали про клад?

Изумленно вскинув брови, Поль растерянно произнес:

— Нет.

По тому, как было сделано это признание, каскадер понял, что собеседник нисколько не покривил душой. Поразмыслив какое-то время, он предложил:

— Если у вас есть полчаса свободного времени, то я мог бы вам рассказать.

— Я никуда не тороплюсь, — поспешно выпалил Серебрянский и, виновато улыбаясь, попросил: —Все же неплохо было бы выпить чаю, если история окажется длинной…

* * *

Антон буквально валился с ног от усталости — вот уже три недели, как он вернулся к своим привычным обязанностям, сумев несколько сгладить в памяти недавние, весьма трагические события.

Войдя в темную неприбранную холостяцкую квартиру (прибираться дома ему и не приходило в голову), майор сбросил с плеч промокшую от дождя куртку, стянул начинающие расползаться по шву туфли и, тяжело вздохнув, проследовал в кухню. Он хотел согреть чайник, но обнаружил, что закончились спички, поэтому чертыхнулся и вновь вернулся в прихожую, собираясь прогуляться до ближайшего киоска.

В это время зазвонил телефон. Антон изумленно уставился на аппарат, который продолжал настойчиво трезвонить.

За прошедшие три недели его никто не беспокоил, хотя втайне даже от себя Лямзин очень ждал одного звонка. Лишь по прошествии этого времени он понял, что потерял нечто большее, чем просто любовницу — он потерял частичку себя самого. Антону казалось, что он готов все забыть и простить, хотя в действительности вряд ли бы ему это удалось.

А телефон продолжал неистовствовать, как будто хотел свести с ума своего хозяина.

Наконец майор порывисто снял трубку и недовольно прорычал:

— Слушаю.

— Антошка, Антошка, пойдем копать картошку… — весело, но совершенно фальшиво пропел до боли знакомый голос, и Лямзин узнал Чижова.

Невольная улыбка тронула уста комитетчика, и он радостно произнес:

— Ты не представляешь, насколько вовремя позвонил. Мне как раз хотелось с кем-нибудь перекинуться словечком, да и бутылочку раздавить не мешало бы…

— Сейчас поднимусь, — ничего не объясняя, сказал Иваныч, и прежде чем Лямзин успел хоть что-то сказать, дал отбой.

Антон принялся тщательно рассматривать телефонную трубку, как будто хотел убедиться, что ему все это не почудилось.

Не успел он опустить трубку на аппарат, как раздался громкий стух в дверь.

В полной прострации Лямзин открыл дверь и ничего не понимающим взором уставился на статного незнакомца, одетого по последней парижской моде.

Роскошный плащ был распахнут настежь, а под ним красовался кофейного цвета двубортный пиджак. Белая рубашка, строгий галстук, маленький бриллиант в золоченой заколке и аккуратно зализанные волосы — все это никак не гармонировало с простодушным, улыбающимся лицом Ивана Ивановича Чижова.

— Ну ты даешь… — только и смог выдавить Лямзин, пропуская Иваныча в квартиру.

— Собирайся, едем в гости, — тут же заявил каскадер. — Нам еще нужно заехать в магазин и слегка тебя приодеть.

— Погоди, — в том же растерянно-изумленном тоне проговорил Антон. — Что все это значит?

Только сейчас майор смог заметить в руках приятеля модный кожаный кейс.

Ни слова не сказав, Ваня поставил «дипломат» на тумбочку прихожей и, откинув крышку, бросил всего лишь одно слово:

— Вот!

Комитетчик знал, что в природе существуют суммы и покруче, но никогда не видел денег больше, чем в этом навороченном кейсе.

— Да объясни ты, что все это значит? — не выдержав загадочного вида товарища, взмолился он.

Пожав плечами, Иваныч просто сказал:

— Это твоя доля. Я продал ту самую картину. И, как видишь, за довольно кругленькую сумму. Здесь пятьдесят штук, а еще столько же мы сейчас отвезем по одному хорошо тебе известному адресу. Подробности по дороге, поехали…

Почти новенький «Фольксваген-Гольф» мягко затормозил у знакомого подъезда. Лямзин чувствовал себя скованным в только что приобретенной одежде, но изо всех сил старался это скрыть, отчего еще больше смущался и густо краснел.

Однако Иваныч не замечал или делал вид, что не замечает неуверенности друга — в эту секунду все его помыслы занимала новенькая тачка, которой он гордился, не скрывая этого.

Закрыв машину, товарищи направились к подъезду. Поднявшись на несколько пролетов вверх, они замерли перед знакомой дверью и только сейчас ощутили подкатившую к сердцу грусть.

Лямзин посмотрел на каскадера, как будто искал в его глазах одобрения, и нажал кнопку звонка. Квартира отозвалась скупой трелью, но больше не прозвучало ни звука.

— Странно, даже Рекс не лает, — удивился Антон и повторил попытку.

И вновь ничего не произошло. Помявшись несколько минут перед запертой дверью, приятели в очередной раз переглянулись и, не сговариваясь, двинулись вниз по лестнице.

Но едва они успели сделать пару шагов, как им навстречу бросился здоровенный пес. Вопреки ожиданию, кобель не стал рвать на них одежду, а, лишь недоверчиво обнюхав, отошел в сторону.

Вслед за собакой показалась высокая, стройная фигурка в долгополой кожаной куртке. По ступенькам, едва волоча тяжеленную сумку, поднималась Ольга.

Их взгляды встретились, и девушка, позабыв обо всем, бросилась навстречу мужчинам, уронив на пол тяжкую ношу.

— Ваня! Антон! — громко вскрикнула она. — Как хорошо! Как здорово, что вы пришли!

Только сейчас приятели заметили, что во внешности девушки что-то изменилось, как будто она за это время постарела на несколько лет. Ее лицо больше не выглядело таким красивым и привлекательным: у глаз появилась тонкая сеточка свежих морщин, щеки поблекли и лишь глаза по-прежнему светились озорным блеском.

— Что, постарела? — Она как будто догадалась, о чем думают товарищи, чем привела их в немалое смущение.

Антон тут же отвернулся, чтобы не смотреть в ее глаза, а Иваныч нашел себе занятие, подхватив упавшую на пол сумку.

— Ну что же мы стоим, — спохватилась она и только сейчас обратила внимание на их лоснящийся вид: — Вы что, банк ограбили?

— Все гораздо проще, — улыбнулся Чижов — Пойдем, сейчас все узнаешь.

Оказавшись в квартире, мужчины были неприятно поражены тем, как здесь изменилась обстановка. Раньше это было уютное гнездышко одинокой, не обремененной заботами светской львицы. Сейчас же квартира напоминала жилище пожилой пенсионерки.

И тут Антон приметил на вешалке мужскую куртку и две пары мужских же ботинок.

Проследив его взгляд, девушка охотно пояснила, храня на лице несколько натянутую улыбочку:

— Да, многое изменилось за эти три недели. Пришлось расстаться с былой роскошью и машиной, но самое главное, — она на миг замолчала, как бы акцентируя внимание слушателей, — вышла замуж…

Мужчины в который раз переглянулись, как будто отказыватись верить услышанному, а Ольга с независимым видом продолжила:

— Вот, кстати, сейчас я вас и познакомлю… — Сказав это, она скрылась в спальне.

До слуха приятелей донесся приглушенный шепот и скрип какого-то механизма. После чего открылась дверь, и Ольга вышла из спальни, толкая перед собой инвалидное кресло, в котором сидел худой, изможденный болезнью мужчина.

Глядя на этого человека, гости едва сдержались, чтобы не закричать… Перед ними был Гвоздик — собственной персоной.

Правда, от былого, веселого и вместе с тем вечно всем недовольного, подозрительного Юры не осталось и следа. Он постарел лет на десять, а лицо скорее напоминало глиняную маску, чем облик когда-то жизнерадостного вора.

Несмотря ни на что, он улыбался, сверкая фиксами.

— Что, босота, — только голос его звучал по-прежнему вызывающе надменно и озорно, — не ждали увидеть жмурика?

— Юрка, — медленно протянул Иваныч, как будто только что очнулся от наркотического дурмана.

— Юрик! — громогласно взвыл Антон и бросился к другу, обнимая его за узкие, костлявые плечи.

Но тут вмешалась Ольга. Загородив собой своего теперь уже законного мужа, она тихо, но настойчиво произнесла, скрывая в словах потаенную иронию:

— Юрка-то он Юрка, только руками музейный экспонат прошу не трогать. — А затем пояснила, но уже серьезно: — Он очень слаб. Мы вчера прилетели из Германии, где ему сделали три сложнейших операции.

— Значит, все это… — Антон обвел взглядом почти голые стены.

Без малейшей тени сожаления или рисовки Ольга утвердительно качнула головой:

— Да, почти все пришлось продать. Но добро — дело наживное. Правда, любимый? — Наклонившись, Ольга нежно поцеловала Юру в губы.

Первый радостный порыв схлынул так же внезапно, как и налетел; теперь гости грустно смотрели на инвалидное кресло и обездвиженные ноги своего воскресшего друга.

И вновь, как будто прочитав их мысли, девушка произнесла:

— Пуля попала ему в позвоночник… Но врачи говорят, что есть надежда.

Как будто желая отвлечься от неприятных мыслей, она спохватилась:

— Что ж мы здесь стоим, пойдемте в комнату. Я быстро накрою на стол, — и тут она снова заметила элегантный вид гостей, в очередной раз спросив: — Так откуда у вас такой прикид?

Мужчины засмущались — им вдруг стало ужасно стыдно за свои обновки, в которых они выглядели по меньшей мере нелепо на фоне этой бедненькой, если не сказать нищей обстановки.

— Мы думали… — начал майор, — нам хотелось…

— Да что ты тянешь кота за яйца, — в своей обычной нагловато-вульгарной манере вмешался Гвоздик. — Дело толкуй, и нечего буксовать. Если у вас все в шоколаде, то я буду только рад. Ну колитесь, откуда бабки?

Чижов с Лямзиным одновременно нагнулись, чтобы взять в руки стоящий на полу кейс, и сильно стукнулись лбами, громко рассмеявшись.

— Давай ты, — предложил Антон, предоставляя каскадеру рассказать обо всем самому.

Громко откашлявшись, Иваныч, еще не открывая «дипломат», принялся пересказывать подробности неожиданного визита гостя из Франции, упуская, по вполне понятным причинам, отдельные детали. Когда же он приблизился к самому главному, то вместо того, чтобы говорить, Ваня просто распахнул кейс и вывалил деньги на колени Дегтярева.

На какое-то время в квартире установилась почти осязаемая тишина. Наконец Гвоздик, громко сглотнув, прошептал:

— Вот это да!

— Это твоя доля, — улыбаясь, пояснил Чижов и мрачно пошутил: — Хотя мы думали, что бабки пойдут на роскошный памятник из черного гранита.

Пощупав дрожащими пальцами гладкие купюры, Юра посмотрел на онемевшую Ольгу, затем перевел взгляд на друзей и, криво ухмыльнувшись, произнес:

— Хренушки, мы еще потанцуем…

Не договорив, Гвоздик на глазах изумленных товарищей проворно вскочил с кресла и, обхватив за талию законную супругу, закружился с нею в воображаемом вальсе.

Лямзин с Чижовым не мигая смотрели на произошедшее «чудо», не в силах вымолвить ни слова. Наконец шок миновал, и Антон спросил:

— Как это понимать?

— Понимай как хочешь, — бросил через плечо мгновенно поправившийся «инвалид» и, плотнее прижав к себе Ольгу, весело договорил: — Я всегда знал, что деньги способны творить чудеса, просто не представлял, до какой степени.

Девушка же, отстранившись от мужа, просительно произнесла:

— Не обижайтесь, ребята, просто мы хотели вас разыграть и преподнести двойной сюрприз.

— Считайте, что у вас это получилось, — пробурчал каскадер, вмиг становясь обычным, угрюмым и нисколько не сентиментальным Иванычем.

Покосившись в сторону застывших приятелей, Гвоздик весело вскрикнул:

— Да мусор все эти деньги; главное, что у меня есть настоящие кореша! — С этими словами он бросился в объятия друзей, обхватив худыми ручонками их могучие плечи.

Глава 19

Маша медленно вышагивала по мокрому тротуару, стараясь обходить наиболее крупные лужи. Она почти не смотрела по сторонам, погрузившись в глубокое раздумье.

Бирюзового цвета коротенькая куртка, похожая на легкомысленный балахон, выгодно подчеркивала стройность ее затянутых в нейлоновые колготки длинных ног и оттеняла белизну роскошных волос.

Было уже темно, поэтому она не узнала шагнувшего навстречу ей массивного человека, внезапно появившегося из-за угла дома. Девушка напряглась, привычным движением расстегнув металлический замочек миниатюрной сумочки, и дотронулась тонкими пальчиками до ребристой рукоятки автоматического пистолета.

Но мужчина, стараясь выглядеть как можно безобиднее, отступил на шаг, как будто хотел дать возможность блондинке спокойно пройти.

На какой-то миг их глаза встретились, и случайный прохожий широко улыбнулся, обнажая два ряда ровных белоснежных зубов.

— Здравствуйте, Маша, — дружелюбно произнес он, протягивая руку для пожатия.

Девушка машинально подала ладонь и ощутила неприятное, едва уловимое покалывание. Правда, оно тотчас исчезло, так что Маша не придала этому особого значения.

А мужчина, видя, что Маша его не узнает, все в том же радостно-миролюбивом тоне продолжил:

— Вы, наверное, меня забыли? Я Паша Аникеев, вы ко мне приезжали с Антоном Лямзиным, а потом жили на моей даче. — Выдержав короткую паузу, он спросил: — Ну, вспомнили?

Естественно, она его вспомнила, но эти воспоминания отнюдь не были для нее такими же приятными, как для этого тучного субъекта с начальственным голосом и боответствующими повадками, присущими сильным мира сего.

Окинув холодным, ничего не выражающим взглядом крепкую фигуру Аникеева, Маша уверенно, с ледяным спокойствием в голосе сказала:

— Нет, простите, я вас не помню. Да и не знаю я никакого Лямзина. Позвольте… — Она слегка оттолкнула мужчину плечом, невольно заставляя его посторониться»

Паша скорчил обиженно-растерянную гримасу и пробормотал:

— Извините, возможно, я обознался, — отошел, уступая ей дорогу.

А девушка, даже не обернувшись в сторону неподвижно застывшего мужчины, грациозной походкой скрылась в ближайшем подъезде многоэтажного дома.

Лифт стоял внизу, и она вошла в распахнувшиеся двери, нажав Кнопку седьмого этажа. Автоматические створки плавно закрылись, и кабина двинулась вверх, вызвав у нее легкое головокружение.

Она сперва не придала этому никакого значения, но вдруг почувствовала, что пол уходит у нее из-под ног — перед глазами поплыли розовые круги, и Маша потеряла сознание…

Спустя несколько минут веселая компания, состоящая из долговязых парней и прыщавых, беспрестанно хохотавших девиц, вызвала лифт.

Кабина послушно опустилась вниз, распахнулись двери, но никто не спешил войти внутрь.

Как по команде смолкли многозначительные смешки; взору подростков предстала неприглядная картина: свернувшись калачиком на грязном, заплеванном полу, в лифте лежала обворожительная красотка, чьи пальцы судорожно сжались на рукоятке пистолета. Красивое лицо блондинки недобро улыбалось, а в глазах застыла непередаваемая боль, животный ужас и фатальное отчаяние.

Не нужно было иметь медицинский диплом, чтобы понять — девушка безвозвратно мертва.

* * *

Аникеев проводил удаляющуюся стройную фигуру красотки плотоядным взглядом, и его губы скривились в саркастической усмешке.

Подождав до тех пор, пока девушка не скрылась в подъезде, Паша неторопливой походкой направился к ближайшему таксофону и вошел в тесную кабинку. Сняв трубку, он набрал номер и лишь потом опустил пластиковый жетон.

Какое-то время в динамике раздавались протяжные гудки, затем послышался хрипловатый мужской голос, который негромко спросил:

— Кто говорит?

— Это я, — отчетливо произнес звонивший, будучи уверенным, что дополнительных представлений не потребуется.

— Слушаю, — жестко произнес его немногословный собеседник.

Плотнее прижав трубку к уху, Аникеев заговорил, но его слова не походили на обычную светскую беседу, скорее это был профессиональный рапорт военного человека:

— Насчет полковника и его агентессы можете не волноваться — все чисто. Таким образом, все участники операции нейтрализованы…

— А небезызвестная троица? — кратко поинтересовался динамик.

— У них ничего нет, а потом — они абсолютно безопасны. Им, конечно, удалось получить компромат, но он относился к полковнику, — Аникеев довольно улыбнулся, — моя роль в этом деле для них является совершенной загадкой. Таким образом, на вас никто не сможет выйти. Последнее звено в цепочке оборвано.

Трубка какое-то время молчала, как будто на том конце провода пытались что-то всесторонне обдумать. Наконец все тот же голос произнес:

— Вы уверены, что это последнее звено?

— Естественно, — несколько небрежно процедил Паша.

— Мне бы ваш оптимизм, — посетовал невидимый собеседник и продолжил: — Все же я думаю, что это еще не все.

Наморщив лоб, Аникеев тупо уставился на металлический диск набора номера, как будто разговаривал именно с ним, и переспросил:

— Что вы имеете в виду, говоря, что это не все?

Человек упорно хранил молчание; до Паши доносилось только его прерывистое дыхание.

И в этот момент Аникеев скорее подсознательно ощутил, чем услышал, в привычном смысле этого слова, пронзительный свист, вслед за которым последовал звон разбитого стекла — маленькая конусообразная пуля, пробив прозрачную, едва ли существенную для нее преграду, легко вошла в его округлый затылок.

Ноги Паши подкосились, и он медленно осел на пол, разжав онемевшие пальцы. Там, где только что был мясистый нос, зияла громадная зловеще-кровавая дыра, а в широко открытых глазах навечно застыл немой вопрос.

Трубка глухо откашлялась и, сказав:

— Вот теперь все, — запищала короткими гудками.

* * *

Антон стоял у широкого окна, безучастно глядя на первый по-настоящему зимний снег. За его спиной послышался деликатный стук в дверь.

— Войдите, — не оборачиваясь, отозвался Лямзин, продолжая наблюдать за падающими снежинками.

— Товарищ подполковник, — обратился к хозяину просторного кабинета вошедший, — к вам посетитель. Он настойчиво требует, чтобы его принял лично начальник отдела.

Поразмыслив какое-то время, Антон согласно кивнул:

— Хорошо, пусть войдет.

Вернувшись к столу, Лямзин с деловым видом принялся перебирать какие-то совершенно бесполезные бумаги.

Спустя пару минут на пороге появился седенький старичок с плутоватыми, беспрестанно бегающими глазками.

— Здравствуйте, — кивнул посетитель, плотно прикрыв за собой дверь, я к вам по важному делу.

— Присаживайтесь, — весьма благодушно предложил подполковник и, вопросительно вскинув брови, спросил: — Так какое же у вас ко мне дело?

Усевшись на предложенный стул, старичок загадочно зашептал:

— Видите ли, я пенсионер и большую часть своего времени посвящаю старой, сохранившейся еще от отца библиотеке. Вчера, — нараспев продолжал визитер, — мне в руки попался потрепанный томик Вольтера издания конца прошлого века, и вот что я в нем обнаружил.

Посетитель извлек из кармана аккуратно сложенный лист пожелтевшей бумаги и протянул его собеседнику.

Антон не спеша развернул перед собой документ и едва не подпрыгнул в кресле. Дернувшись всем телом, он отшвырнул от себя листок, как будто тот был пропитан смертоносным ядом, и раздраженно выпалил:

— Послушайте, уважаемый! Сколько раз можно повторять одно и то же: вопросами поисков кладов занимается милиция, или не знаю… — он на несколько секунд замялся, — муниципалитет, в конце концов, но уж никак не наше ведомство.

Старичок буквально опешил от такой реакции и извиняющимся тоном забормотал:

— А я думал…

— До свидания, — сурово прервал его Антон и; указав на дверь, произнес: — Желаю всего хорошего, живите долго и не болейте…

Медленно поднявшись, посетитель опасливо засеменил к выходу, то и дело оглядываясь на странного подполковника.

Лямзин успокоился лишь тогда, когда за старичком закрылась дверь.

Положив на стол слегка подрагивающие руки, Антон скользнул взглядом по обилию скопившихся бумаг и отрывисто вскрикнул:

— Е-мое!

Уходя, посетитель оставил на столе у подполковника пожелтевший листок, который мирно покоился между папками.

Лямзиным овладело непроходимое отчаяние — ему жутко захотелось изорвать эту бумажку в клочья, а обрывки немедленно сжечь. Но он огромным усилием воли подавил в себе этот порыв, нажав кнопку на селекторе внутренней связи.

Тотчас из динамиков послышался голос:

— Дежурный, слушаю.

— Пришлите ко мне кого-нибудь из лаборатории, срочно.

— Слушаюсь, — отозвался офицер и тут же отключился.

Антону пришлось ждать минут двадцать, пока не раздался вкрадчивый стук в дверь. И все это время он не мог оторвать глаз от аккуратного, пожелтевшего листка.

— Войдите, — недовольно пробурчал Лямзин, уже готовый отчитать нерадивого служаку за столь долгую задержку.

Однако вместо ожидаемого офицера в кабинет вошла высокая, грациозная девушка лет двадцати с огромными, широко открытыми глазами и резко очерченным ртом с томным изгибом чувственных губ. Сказать, что она была красивой, — значило не сказать ровным счетом ничего. Она была восхитительна.

Подполковнику было бы гораздо проще справиться с собой, если бы она не улыбалась. Эта улыбка, полная гордого осознания своей красоты и вместе с тем такая открытая и манящая, была способна свести его с ума.

Антон на миг забыл, кто он и зачем вообще пришла эта нимфа, чьи волосы, казалось, были сотканы из солнечных лучей, а глаза могли растворить в себе бескрайнюю синеву океана.

— Вы меня вызывали? — спросила девушка глубоким, грудным контральто.

— А кто вы? — в свою очередь переспросил Лямзин, осознавая, что выглядит весьма глупо с выпученными глазами и отвисшей челюстью.

— Меня зовут Маша Валеева, — представилась она, — я новая лаборантка,

Встряхнув головой, как будто желая отогнать от себя наваждение, подполковник резко сказал, может, даже чрезмерно резко:

— Идите, вы свободны! И, пожалуйста, постарайтесь впредь не попадаться мне на глаза.

Надменно хмыкнув, девушка круто развернулась, подставив взору Антона упругую округлость аппетитной попки, и направилась к выходу. Но прежде чем за ней закрылась дверь, она произнесла:

— Не думаю, что это у меня получится.

Лямзин хотел еще что-то сказать, но не успел — она уже весело отстукивала мерный такт тонкими каблучками.

Достав из сейфа початую бутылку водки, Антон сделал пару добрых глотков и вернулся к столу. Несколько секунд он задумчиво смотрел на телефоны цвета слоновой кости, а затем принял решение.

— Машину к подъезду, — отдал краткое распоряжение новоиспеченный начальник отдела дежурному офицеру.

Черная «Волга» остановилась в нескольких метрах от старенькой, хотя и ухоженной дачи. Оставив шофера в машине, Антон неторопливо вылез из салона и побрел по протоптанной в снегу дорожке.

Вокруг дома, в котором жил Чижов, царило необычное оживление. Сновали какие-то неизвестные люди, то и дело перетаскивая с места на место хитроумную технику, двор был заставлен множеством самых разнообразных автомобилей, от которых тянулись длинные провода, уходящие внутрь строения.

Уже ступив на крыльцо, Лямзин услышал, как его кто-то окликнул. Повернувшись, он обнаружил рядом с собой здоровенного, накачанного парня с типичным лицом киноартиста.

— Ты, что ли, помреж? — нагловато спросил тот и, не дожидаясь ответа, настойчиво затараторил: — Так вот, я в этой рванине сниматься не буду, найдите мне что-нибудь поприличнее. В конце концов у меня одна из главных ролей…

— Извините, — прервал его Антон, — а где я могу найти Иваныча?

Какое-то время парень недоуменно пялился на него, а потом переспросил:

— Чижова Ивана Ивановича, вы хотели сказать?

— Ну да, — улыбаясь, подтвердил подполковник.

У паренька заметно поубавилось спеси, и он уважительно посмотрел на Лямзина:

— Он в доме, выстраивает «батальную» сцену. — И тут в глазах артиста промелькнул радостный блеск и он весело спросил:

— Скажите, а вы случайно не Антон?

Лямзин изумился такой своей популярности и смущенно сказал:

— Да, а откуда вы меня знаете?

— Извините, — произнес паренек и мгновенно исчез куда-то, по-видимому, разыскивать ненавистного помрежа.

Подполковник неторопливо вошел в дом и в коридоре лицом к лицу столкнулся с Гвоздиком, за которым неотступно следовала заметно похорошевшая, сияющая Ольга.

Против обыкновения Юра не бросился в объятия друга, а лишь, хлопнув его по плечу, сказал:

— Смотри, что Иваныч вытворяет — блеск, — он от удовольствия причмокнул и, улыбаясь, добавил: — В натуре, век воли не видать.

И тут перед Лямзиным возник каскадер. Крепко обняв друга. Ваня произнес:

— Тебе, значит, передали?

— Что? — не понял Антон.

— Ну как же, — удивился Иваныч, — я приготовил вам сюрприз и час назад звонил тебе, но ты куда-то уехал. Молодец, что смог выбраться.

— Да что, в конце концов, происходит? — не выдержал Лямзин, обводя недоуменным взглядом присутствующих.

Каскадер весело заржал, но видя, что товарищ по-прежнему пребывает в откровенной растерянности, принялся объяснять:

— Помнишь, я встречался с мсье Серебрянским?

— Ну, — промычал Антон.

— Так вот, — Чижов явно торжествовал, — тогда я вам не сказал, что Поль, услышав нашу историю, предложил профинансировать фильм. Сценарий мы писали вместе с Артемом Белецким — журналистом из американской телекомпании. Ты его, надеюсь, тоже не забыл? Сейчас я буду делать первый трюк, когда меня пытаются убить в моем собственном доме и я убегаю через окно…

Иванычу не дал договорить громогласный бас, принадлежащий худому и длинному мужчине, на куртке которого красовалась пластиковая карточка с надписью «Режиссер».

— Ваня, все готово, пошли! — скомандовал тот.

Чижов бросил короткое:

— Я сейчас, — и скрылся за дверью. Спустя несколько минут появилась девушка с плоской киношной «хлопушкой», на которой мелком были начертаны какие-то загадочные цифры.

Прежде чем громко щелкнуть ею, она скороговоркой крикнула:

— «Империя страха». Кадр девятый, дубль первый…

— Пошел! — раздалась громкая команда.

И в ту же секунду из дверей выскочил Иваныч, — высоко подпрыгнув, он стремительно, головой вперед, полетел к застекленному окну…

Content

Юлиан Бардин
Империя страха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19