Картавцев Владислав

Династия

Под сенью коммунистического древа

Книга первая. Лидер

От автора

Если бы меня попросили дать определение жанру, в котором написана эта книга, то я бы без всякого сомнения определил его, как «фантастика». И это несмотря на то, что здесь Вы не встретите ни зеленых человечков, ни мощных бластеров, выстрелами сметающих все на своем пути, ни даже просто космических кораблей, караванами летящих в сторону «Альфа Центавра».

В «Династии» – буду называть книгу коротко, ничего этого нет. Зато здесь масса смеха и масса сцен, относящихся к категории «18+». Что говорит о том, что детям и незрелым подросткам ее читать не рекомендуется.

Так почему же, все-таки, фантастика? Дело в том, что ничего из изложенного в книге никогда не происходило (ну, или почти никогда), и все возможные совпадения полностью случайны, и все персонажи выдуманы, и не стоит их искать в толстых биографических справочниках или (упаси, боже!) даже в сети Интернет.

И если у кого-то вдруг возникнет желание подать на автора в суд (мало ли, могут ведь найтись люди, которые всерьез начнут дискутировать с автором по вопросу мировоззрения его выдуманных героев), то пусть сразу пишет заявление на мое имя, как на автора-фантаста, что сделает мне честь.

И в завершении. Я желаю Вам приятного чтения, и если Вам понравится мое творчество, то приглашаю Вас приобрести еще мои книги, коих, поверьте на слово, изрядное количество.

Пролог

В коридорах здания Государственной Думы на Охотном Ряду было малолюдно. Нижняя палата Законодательного Собрания должна была собраться на свое первое заседание только через неделю, и депутаты-старожилы, вновь переизбранные на новый срок, пока не спешили возвращаться в родное здание из отпусков и регионов. Чего нельзя было сказать о новеньких, свежеиспеченных счастливчиках, получивших заветный мандат, поднимающий их почти на самый верх государственной власти. Они-то, как раз, с нетерпением ждали начала работы, чтобы сразу влиться в тот или иной комитет и с пылом, и с жаром наброситься на гигантский воз проблем, накопившихся с прошлых лет.

Сейчас один из них – молодой депутат от одной из партий левого толка – с интересом рассматривал свой кабинет, расположенный в левом крыле здания Государственной Думы. Это было стандартное помещение – небольшого размера, со стандартным ремонтом и не менее стандартной мебелью. И все же, заветная табличка с именем депутата на двери кабинета, делала его совершенно особенным и наполняла гордостью сердце молодого человека.

Он осторожно открыл дверь и, почему-то затаив дыхание, вошел внутрь. Отодвинул жалюзи и посмотрел в окно. Внизу было все, как обычно: куда-то по своим делам мчались машины, деловито сновали пешеходы, офицеры ГИБДД регулировали движение, но чаще ловили нарушителей и выписывали им штраф, молодые люди пили пиво и целовались на морозе с не менее молодыми девушками, а голуби оккупировали тротуары в поисках крошек хлеба – словом, город и страна жили своей обычной жизнью, совершенно позабыв поздравить молодого человека в столь радостный для него день. День его нового персонального кабинета в Государственной Думе!

Молодой человек немного постоял возле окна, медленно прошелся туда-сюда от двери и обратно, потом сел в кресло и сладко потянулся. Сейчас он был похож на породистого кота, который только что полакомился чудесной на вкус фермерской сметанкой, запил натуральными сливками и теперь имеет полное право отойти ко сну, чтобы насладиться заслуженным отдыхом.

Мы, конечно, не можем утверждать никак, что все молодые депутаты похожи на котов, поскольку совершенно не хотим навлечь на себя гнев власть предержащих, но именно вот этот депутат был похож – как ни крути. Мало того, он был похож на кота голубых кровей – с сертификатами происхождения, медалями и вязкой по науке, от которой рождается поколение, действительно достойное продолжать породу. Его папа был настоящим альфа-самцом, а мама – но, впрочем, не стоит о ней говорить, потому что у людей – в отличие от животных – мам не выбирают, а принимают, как есть. И обычно одного папы бывает достаточно.

Молодой человек посидел немного, потом встал, медленно вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. На первый раз будет достаточно: он еще успеет обжить свое депутатское пространство – мало того, оно, наверняка, еще ему надоест. Или нет? И могут ли вообще надоесть атрибуты власти?

Ответ на этот вопрос каждый ищет сам для себя, а мы же, тем временем, оставим молодого человека наедине со своим триумфом и вернемся назад, и начнем свое повествование задолго до этого дня.

Часть первая. Наш паровоз вперед летит

Глава 1. Сопротивление

Двадцать семь лет назад (а мы с Вами, дорогой читатель, живем сейчас, как известно, в 2014 г. от рождества Христова) в обычной московской семье (не мажоров, не кооператоров, не членов (многочленов) ЦК КПСС) родился обычный русский мальчик, которого назвали Андрюша. Или Андрей Иванович Капитонов, если читать запись в книге ЗАГС о рождении. И дата рождения – 25 декабря 1987 г.

Отец Андрюши – Иван Иванович Капитонов – работал простым инженером в одном закрытом НИИ (ну, допустим, не простым, а уже руководителем проекта), а мама – Мария Тимофеевна Капитонова (в девичестве Олейникова) – учительницей в московской средней школе, где преподавала русский язык и литературу.

Следует сразу заметить, что с рождением Андрюше не сильно повезло – конечно, родители были очень добрые и очень хотели ребенка (потому что были уже немолодые, а рождение первенца затягивалось), но времена на дворе стояли смутные, и в жизни не было никакой определенности. Вернее – не так. Она пока еще была – но из всех щелей уже бил свежий ветер перемени, причем основная масса населения никак не могла понять, к чему они приведут.

Так вот, когда Андрюша родился, практически повсеместно наступила разруха. Вдруг внезапно с прилавков магазинов исчезло вообще все – и куда подевалось, было совершенно неизвестно. Зато на рынках и в коммерческих ларьках царило изобилие – только по ценам раза в три дороже. Или даже в пять.

Разруха в одном месте с одновременным изобилием в другом назывались: «Честными рыночными отношениями», хотя, что в них было честного, мало кому понятно даже сейчас. Не говоря уж о том времени. Поэтому вместо «Честных рыночных отношений» старались использовать другие синонимы, например: «Ускорение», «Перестройка», «Хозрасчет», «Продразверстка». Простите, «Продразверстка» – это чуть-чуть из другой области. Но не суть.

Так вот, когда в одном месте все пропало, а в другом все появилось (а у Капитонова Ивана Ивановича и его супруги родился сын – вернее, супруга родила, а Капитонов участвовал), то обнаружилось, что Андрюшу кормить нечем. Конечно, не стоит мазать одной сплошной мрачной краской жизнь в то время – работали государственные учреждения, ясли, детские сады, молочные кухни – так что Андрей от отсутствия еды не страдал, но вот весь остальной ассортимент сузился до воистину спартанских самоограничений – и особенно с новыми кооперативными ценами на все. И апофеозом всего этого стало отсутствие элементарных продуктов в магазинах, и это – в Первопрестольной!

А поскольку супруги Капитоновы были честными служащими и примерными членами общества, ни о чем таком противоправном (например, не уплатить положенную по закону пошлину за торговлю белковой черной икрой возле «Детского мира» под видом паюсной) не могло быть и речи. Вследствие чего скоро в доме (квартирке о двух комнатах на улице Подбельского) стало просто нечего кушать.

Что сказать – отец семейства сильно переживал и на чем свет крыл всех подряд в правительстве, ЦК, Моссовете и т. д., полностью возлагая на них вину за свалившиеся на него лично и его семью несчастья. Мама же терпеливо молчала, ходила на работу и успевала управляться с сыном (благо, помогали две бабушки на пенсии). Но вскоре ее терпение лопнуло (к тому времени сынок уже немного подрос, а изменения в стране значительно ускорились), и она написала заявление об увольнении и подалась в коммерсанты.

Это ее решение оказалось спасительным для семьи. Маме повезло – у нее была подруга детства, которая всю свою жизнь прослужила бухгалтером в каком-то мутном тресте, но теперь устроилась в свежеиспеченную коммерческую контору на паях и быстро (а специалист она была действительно хороший) приобрела там вес и статус. А заодно и привилегии участвовать в наборе штата. И первым делом она позвонила маме и рассказала ей о многообещающих перспективах работы на себя (в смысле, мамы – на маму же). Мама поначалу отнеслась к идее подруги довольно прохладно (как никак, она была преподавателем русского языка и литературы, свою профессию любила и считала, что учить детей высокому – правильно и благородно), но потом, все совершенно осознанно обдумав и взвесив, решила-таки рискнуть. И не прогадала.

К ее уходу из школы отнеслись, мягко говоря, с прохладцей. Но поскольку мама не была членом КПСС (что к тому времени, конечно, уже мало кого волновало – вот то ли дело десять лет назад!), и зарплата в школе была уже совсем никуда, то директор, скрепя сердце, подписал заявление. Мама отработала еще два месяца, положенные ей по закону (признаться честно, уже безо всякого энтузиазма), и ушла на тучные вольные хлеба.

По сравнению со скудным школьным пайком вольные хлеба оказались настоящей хлебной нивой, да к тому же еще и все в масле. Контора, куда она пристроилась продавцом всего подряд (с гордым званием ассистента коммерческого директора) торговала действительно всем, что могла достать: начиная от кабачковой икры прямо с завода и заканчивая мануфактурой в больших тюках – тоже прямо с завода. Поначалу маме было несладко – новые хозяева гоняли ее в хвост и в гриву (но благо, подружка бросалась на ее защиту, как боец невидимого фронта за невидимым гонораром), но потом освоилась и стала крутиться, как волчок, преумножая благосостояние хозяев и не забывая о себе.

В доме у Капитоновых, наконец, появилось мясо, икра и даже финский сервелат с финским же маслом «Валио». Потребкооперация в лице мамы теперь чувствовала себя человеком и осмеливалась даже изредка покрикивать на мужа, намекая, что, дескать, нечего здесь нахлебникам командовать так же, как и в старые времена. Муж, конечно, очень обижался и даже на какое-то время запил от безысходности, но (нужно отдать ему должное – он был волевой и к тому же весьма грамотный человек), вскоре опомнился и начал искать выход из поначалу казавшейся ему безысходной ситуации, в которую загнало его государство. И нашел!

Он решил податься в политику – ну, т. е. не совсем в политику, но поближе к ней. В то время это было совсем нетрудно – повсеместно все бурлило, и бурлило именно из-за политики, и кричать всласть на митингах и массовых сборищах можно было легко и свободно. Конечно, коммунисты тогда были уже немодными, но папа – член КПСС в отличие от мамы – не смог перебороть себя и решил до конца сражаться с резко поднимающей голову гидрой свободного антинародного рынка. И примкнул к партячейке в родном НИИ, руководитель которой так и говорил: «КПСС уйдет, а коммунисты будут жить всегда!». И руководитель оказался в итоге прав. Но пока что папа подвязался там просто одним из идейных борцов, что, впрочем, придало ему силы продолжать жить дальше с надеждой на светлое будущее.

Но тут грянул гром, и Союз Советских Социалистических Республик как-то сразу и очень тихо перестал существовать. И его никто не оплакивал. В жизни семьи Капитоновых (как, впрочем, и в жизни почти всех семей на пространстве бывшего СССР) наступили значительные перемены. И это еще слабо сказано – жизнь поменялась так, что жить стало почти невозможно. И если бы не мама со своей конторой, где она к тому времени уже стала старшим менеджером, то было бы совсем плохо.

Мамины деньги до поры, до времени оберегали Андрюшу и мужа Ивана Ивановича – за что им честь и хвала. Однако появились нюансы – мама почему-то вдруг сильно охладела к папе и чуть ли не начала говорить ему в лицо всякие гадости (что для бывшей учительницы русского языка и литературы было верхом эмоционального надлома). А потом вообще хлопнула дверью и, оставив напоследок на тумбочке возле двери энную сумму денег, которой могло хватить на пару месяцев, ушла восвояси. Как потом выяснилось – к коммерческому директору, который был старше ее на пятнадцать лет и только что выгнал из дома свою прежнюю и порядком поднадоевшую ему жену.

Папа был в шоке. Он смотрел на деньги, потом на себя в зеркало, потом на маленького Андрюшу, который как ни в чем не бывало игрался с дешевыми китайскими пластиковыми солдатиками, и напряженно думал, каким образом ему выжить самому и еще вырастить сына. Но вариантов было совсем немного – ровно два: идти или в бандиты, или в политику. Подставлять голову под пули совсем не хотелось, поэтому выбор произошел сам собой – Иван Иванович Капитонов отныне становился идейным борцом за только что потерянные коммунистические ценности под звон монет презренного металла.

К тому времени партячейка в его НИИ сама себя расформировала (да, честно, и сам НИИ откровенно дышал на ладан), но у папы сохранились все необходимые связи, телефоны, явки и адреса, и вскоре он органически влился в разношерстную толпу все еще недобитых либералами коммунистов, размахивающих красными флагами на Васильевском спуске.

О, там было на что посмотреть! Васильевский спуск в те жаркие дни был подобен микро-филиалу февральской – тире – октябрьской революции 1917 г. Конечно, размах был не тот, да и контингент подкачал (а потому что перевелись брутальные матросы в черных бушлатах и кожаных портупеях с маузерами, потому что сгинули в лету революционные сознательные солдаты в лаптях, подвязанных лыком, и в сбитых сапогах). А вот их-то мощной поддержки как раз и не хватало! А без поддержки вооруженного крыла что могли сделать все эти красные горлопано-главари? А ничего. Поэтому весь их крик и ушел просто в свисток (в отличие от 1917 г.)

Но Иван Иванович, приняв решение податься в политику, проявил на сем поприще себя весьма достойно и вскоре имел репутацию очень острого на язык и не лезущего в карман за словом оратора. Он не чурался выступать, пылко дискутировал с оппонентами (особенно на голодный желудок), и так упоенно доказывал, что капиталистам не место на планете Земля, и поэтому нужно срочно идти свергать их власть, что многие верили, соглашались и умильно начинали еще сильнее махать красными флагами.

Но, чур, небольшое отступление. Вы когда-нибудь обращали внимание, что у всех вождей коммунистического движения всегда красные лица? Под стать знаменам. И только краснотой лиц они и отличаются от респектабельных буржуазных или даже – не побоимся этого слова – демократических политиков. Все остальное – ну, ровно то же самое. И шикарные лимузины, и добротные английские костюмы, и русские красавицы-модели в эскорт-сопровождении. И даже самолеты с яхтами у них одинаковые. Но лица – разные. А все потому, что сознательные товарищи должны наглядно соблюдать разницу здесь и там.

Вот представьте себе, ну, не было бы красных лиц у вождей! И что тогда делать, как быть? Как отличить друга от врага? Ответа нет, да и быть не может, и остается только гадать и надеяться на успех.

Зато если красные лица есть, то можно всегда сказать, что они (лица) красные всегда (и были, есть и будут), потому что им стыдно при взгляде на те социальные несправедливости, которые творятся повсюду в отношении угнетенного трудового народа. И, дескать, чтобы исправить положение, нужно все взять и поделить. И тогда можно и про свои денежки не рассказывать, а просто валить все на проклятых эксплуататоров. И тогда не придется отвечать на вопросы, потупив глазки и осторожно ковыряя пальчиком по ладошке, а отчего это и Маркс, и Энгельс, и даже сам товарищ Ленин страсть как любили все эти курорты на водах в центре Европы, помпезные отели в Альпах и хрустящий багет с маслом и рюмочкой настоящего неподдельного коньячку-с по утрам? А только призывали всех других идти и крушить и отбирать заводы с пароходами. А потому что злило их не наличие заводов-пароходов и шахт с рудниками вообще как таковых, а то, что они принадлежат не им. Поэтому и выработали они новые принципы честного отъема собственности и денег для собственных нужд.

Но, впрочем, мы отвлеклись, а посему продолжим. Так вот, Иван Иванович, не будь дураком, через некоторое время заметил, что чтобы сделать настоящую карьеру в рядах коммунистических товарищей, нужно обязательно и всенепременно обзавестись красным лицом. Молодец – догадался, а все потому, что имел за плечами фундаментальное техническое образование и структурированный логический подход! Иван Иванович пришел к выводу, что более никакой цвет лица, помимо красного, не вызывает в сознательных массах положительных ассоциаций. Посудите сами: синий – как у алкашей, зеленый – это точно после перепоя, серый – здесь уже дело пахнет белой горячкой, а про желтые, фиолетовые и другие тона можно с уверенностью сказать только одно – либо человек, стоящий перед вами, болен, либо еще что, не менее скорбное.

Поэтому выбор хоть и существовал, но был весьма ограничен и заключался только в одном – красный, и никаких гвоздей! И Иван Иванович приложил массу усилий, чтобы стать обладателем настоящего красного лица. Он усердно экспериментировал – пробовал кремы и краски (гуашь была хороша, но цвет щек выглядел несколько неправдоподобным), пробовал натирать шею силикатным кирпичом и даже хотел несколько раз ошпарить самого себя кипятком, чтобы все было по-настоящему. Но вовремя одумался, зато начал чуть ли не каждый день ходить в баню, надеясь, что если долго и постоянно париться, цвет лица постепенно станет окончательно красным, а не будет белеть буквально через десять минут после банных процедур. Но и баня не помогла.

Выручила Ивана Ивановича природная смекалка советского инженера – он просто стал перед каждым своим выступлением перед соратниками по борьбе натирать нос, шею, щеки и подбородок свежевыпавшим снегом – благо, пролетарские митинги всегда происходят замой, потому что вожди пролетариата летом отдыхают в Лозанне, Берне и на Лазурному берегу – или подмерзшим настом. Кстати, наст оказался великолепен! Отличный природный доступный инструмент для придания правильного цвета лицу! После его применения лицо, шея, нос и все остальное багровели и начинали дышать лютой пролетарской краснотой, и Иван Иванович соколом взлетал на самодельную трибуну, поднимал высоко над головой знамя с изображением Ленина и начинал ораторствовать.

В то время его кумиром был Лев Давидович Бронштейн, более известный, как товаг’ищ Троцкий. Конечно, Иван Иванович был не во всем с ним согласен (например, в вопросах революционного террора он бы мог с ним поспорить), но вот ораторское искусство Льва Давидовича оценил по достоинству. Как известно, Лев Давидович в свое время если и всходил на революционную трибуну, то спускался с нее только тогда, когда его самый последний слушатель-скептик был полностью убежден, что все, сказанное Львом Давидовичем, есть сущая правда, и нужно идти прямо сейчас насаживать буржуинов на штыки.

Иван Иванович был до того захвачен мыслями и идеями своего кумира, что даже не поленился и прочитал несколько книг с оригинальными текстами выступлений товаг’ища Троцкого – как-никак, в свободной стране можно было купить все, что пожелаешь, и даже оригинал того самого ледоруба, которым Льва в итоге и кокнули. И начал применять на практике полученные знания. С каждым своим выступлением его умение заводить массы росло. Он стал чувствовать себя раскованно, полюбил, когда на него смотрят снизу, и даже начал внедрять в сознание трудящихся некоторые новые тезисы революционной борьбы, которые придумал самостоятельно.

Следует заметить, что в его выступлениях было много личного – рана, нанесенная предательским уходом жены к какому-то новоявленному коммерческому нуворишу, пылала в душе незаживающей раной – и Иван Иванович не жалел слов, описывая бесконечные мерзости и гнусности, которые позволяют себе откормленные жирные буржуины, дабы высосать последние соки из трудового народа. Когда же речь заходила о возможном возмездии, то тогда Ивана Ивановича было и вовсе не остановить – его, как говорится, несло.

Он вскидывал в экзальтированном порыве обе руки над головой, сжимал кулаки, и его лицо наливалось настоящей красной краской, делаясь еще более пролетарским, чем прежде. И зрители, и слушатели зачарованно замолкали, в душе гадая, выдержит ли он такое напряжения и не взорвется ли прямо сейчас, не сходя с места? Но он не взрывался, а только громко выдыхал (а вместе с ним выдыхали и все окружающие) и начинал по-настоящему свирепствовать. Десять казней египетских были совершенно ничто по сравнению с теми проклятиями, которые он обрушивал на голову ни в чем неповинных коммерсантов, и если бы они его слышали, то тут же убежали бы из страны, бросив собственность, и залегли бы на дно где-нибудь в Мексике, устрашившись праведного пролетарского гнева a la Иван Иванович.

Но коммерсанты были слепы и глухи и иммигрировать не торопились, но зато Ивана Ивановича услышали те, кому надо. А именно – настоящие вожди, сосредоточившие в своих руках бренд под названием «коммунистическое движение».

То было время нового партийного строительства. И строителям ох как нужны были талантливые ораторы и организаторы (а если еще и идейные, и не за деньги – то вообще отлично). В один из дней, когда Иван Иванович только закончил говорить и спустился с трибуны, к нему подошел человек в кепке, преставился Сергей Сергеичем и пригласил его завтра прийти ровно в девять утра в главный штаб народного сопротивления буржуазной хунте. С целью пройти кастинг. Иван Иванович, не раздумывая, согласился. Быть при штабе всегда было его заветной мечтой, поскольку к тому времени, начитавшись революционной литературы, он хорошо знал, что весь гешефт от любых начинаний всегда достается отцам-командирам, снабженцам и штабным, а все остальные довольствуются возможностью всласть покричать и потопать кирзовыми сапогами.

На следующее утро ровно в полдевятого он уже был в штабе, который располагался в уютном просторном подвале на Красной Пресне. Его порадовало, что все товарищи уже были в сборе, но ему все же пришлось ждать вышеозначенного времени, поскольку партийная дисциплина была жесткой и очень строгой, а время с полдевятого до девяти утра отводилось под хоровое чаепитие товарищей, и они никак не могли им пожертвовать – даже ради Ивана Ивановича.

Маленькое отвлечение: к моменту приглашения Ивана Ивановича в штаб прошло уже довольно много времени с момента подлого циничного побега жены, и ее деньги давно уже кончились. В доме наступила настоящая разруха, обремененная бесконечными навязчивыми долгами, и Иван Иванович был вынужден отдать наследника Андрейку на попечение деду с бабкой. И правильно сделал, а то неизвестно, что произошло бы с мальчиком. И вследствие переезда Андрейки на квартиру к бабушке и дедушке, в скором времени он уже почти окончательно забыл, как выглядит его мама, предававшаяся нескончаемым плотским утехам на шелковых перинах с жирным коммерсантом, и папа, который увлеченно и с огоньком делал партийную карьеру.

Андрейка рос очень подвижным и любознательным ребенком. Он рано начал говорить и проявлял видимый интерес к толстым без картинок и тоненьким (зато с картинками) книжкам. Обычно он брал их вверх ногами или задом наперед и увлечено перелистывал, пытаясь прояснить для себя аспекты творчества Блока, Окуджавы и Теодора Драйзера. У родителей Ивана Ивановича – Ивана Афанасьевича Капитонова и Марии Харитоновны Капитоновой (в девичестве Забористой) – была огромная даже по меркам самого читающего на тот момент народа библиотека, и они целиком и полностью поддерживали увлечение внука.

Однако кроме книг в доме почти ничего не было. Андрейкины дедушка и бабушка еле сводили концы с концами на свои скудные пенсии, и им приходилось постоянно искать подработку. Мария Харитоновна давала уроки французского языка отпрыскам богатых бизнесменов и вороватых чиновников – к тому времени новые богатеи и чиновничья каста, разжиревшая на распродаже бывшего народного имущества по бросовым ценам, уже вошли в силу и пытались выставить своих чад в качестве наследников вновь образованной российской элиты, а чадам требовался французский.

Ну, а Иван Афанасьевич просто бомбил на своем «Жигуленке», подвозя людей по утрам до метро или по ночам из клубов домой. Как-то раз ему предложили работу курьером при одной коммерческой конторе, и он, подумав совсем немного, согласился. Однако долго там не удержался – от постоянного напряжения прихватило сердце, и он уволился, и, чуть-чуть подлечившись, вновь принялся заниматься частным извозом.

Но главной заботой Ивана Афанасьевича и его благовоспитанной супруги был все же именно Андрейка. Бабушка любила подолгу смотреть на него и умиляться – ребенок был очень бойким, для мальчика – красивым, и живо интересовался разнообразным печатным творчеством, что только попадалось ему под руку. И бабушка надеялась, что он вырастет умным, начитанным и, главное – счастливым. Правда, иногда она его жалела – особенно, когда вспоминала (и часто!) своего непутевого сына и бывшую невестку, так подло с ними – сыном и внуком – поступившую.

Зато Иван Иванович (сын) вспоминал о своих родителях только тогда, когда у него заканчивались деньги, которые они ему и давали. Сам он пока ничего не зарабатывал (да и не считал нужным, поскольку главным было восстановление поруганной справедливости и карьера в партии), а посему полностью зависел от родителей, которые мало того, что тянули внука, так еще и великовозрастного сына – чтобы тот внезапно не протянул ноги от голода как раз под революционным красным стягом.

Мама Ивана Ивановича даже несколько раз пыталась поговорить с ним, тонко, прозрачно, а потом все более весомо и напористо – иногда от избытка чувств переходя на чистый парижский диалект – намекая, что их внук растет без отца, а сам отец не прилагает никаких усилий для того, чтобы в доме была хоть одна крошка хлеба, и что вскоре он сам покраснеет уже окончательно от своих утопических коммунистических идей. Но сын был чистый кремень и не поддавался на уговоры меньшевиков и соглашателей в рядах семьи, щурился на маму презрительным прищуром, вскидывал гневно подбородок, но сдерживал язвительные слова, готовые сорваться с языка, молчал, потом, тяжело дыша, вставал и хлопал дверью – и вновь появляясь только тогда, когда заканчивались деньги.

Но один раз он заявился к родителям, сияя, как полноценный медный пятак императорской чеканки (весом более шестнадцати граммов – не то, что советский – всего пять), с бутылкой Советского Шампанского (при царях отечественное тоже было – например «Новый Свет») и целым ворохом разнообразных красивых банок, бутылок, упаковок сыра, нарезки и заграничных овощей из супермаркета.

Сказать, что родители опешили, было не сказать ничего! Мама часто-часто переводила взгляд с сына на пакет с продуктами, потом опять на сына, а потом опять на пакет. Затем всплеснула руками и, подлинно просияв, схватила продукты и понесла их на кухню, сгорая от нетерпения разузнать подробно, что же произошло, и не устроился ли ее блудный сын на нормальную работу, приняв новые капиталистические правила новой капиталистической игры. За ней следом ковылял дед, который только что вернулся домой с честно заработанными деньгами за извоз обеспеченных жителей новой России, и который сейчас предвкушал душевное и долгое застолье.

Они быстро сообразили стол, а пока дедушка с бабушкой шуршали на кухне, отец пошел повидать сына, выразив желание с ним даже поиграть. Надо сказать, такое с ним бывало нечасто – он не считал себя обязанным тратить время на какие-то неинтересные игры, в то время как дело мировой революции только-только начинает набирать обороты. Позанимавшись с сыном и дождавшись, пока мама кликнет на кухню, Иван Иванович подхватил Андрейку и усадил его вместе со всеми за праздничный обеденный стол. Сын обязательно должен был присутствовать при его триумфе – поскольку такие события в жизни человека случаются не так чтобы очень часто.

Мама от нетерпения узнать, что же произошло, уже почти совершенно превратилась в тлеющую головешку, зато папа – в смысле дедушка Иван Афанасьевич – не терял времени даром, достал заначку беленькой благословенной и успел отпить из нее уже изрядное количество. Так что, уже к самому началу застолья пребывал в отличном расположении духа и даже не настаивал, чтобы Иван им срочно все рассказал.

Однако сам Иван Иванович не стал долго ходить вокруг да около и с присущей ему пролетарской прямотой поднял тост за себя любимого – отныне взятого на оклад при штабе и получившего назначение отправляться по регионам и обустраивать там региональные партийные ячейки, попутно объясняя народу все преимущества вновь сформированной, избавившейся от оппортунистов и сделавшей правильные выводы из всего происшедшего партии большевиков-коммунистов.

Услышав такую новость, мама чуть не поперхнулась колбасой, и все присутствующие (за исключением Андрейки) стали лупить ее кулаками по спине – так что ей стало еще хуже. Зато дед поднялся со стула, обнял сына и, форменно расчувствовавшись, произнес длинную речь, о том, что он всегда был на его стороне, а этих воров уже всех давно пора подвесить на их же золотых подтяжках. А самое главное – что сын-то молодец – сумел-таки убедить начальство в своей нужности и верности заветам партии!

Ко времени окончания речи мама вернулась из ванной, где продыхивалась после кусочка колбасы, и объявила, что в настоящий момент ей абсолютно все равно, кто будет платить ее сыну деньги – красные, белые, зеленые или же фиолетовые человечки с Венеры – главное, чтобы денег было побольше, и платили их почаще. Потом все дружно выпили и пили весь вечер, пока в квартире не осталось ничего, чтобы могло бы и в дальнейшем поднимать настроение. Андрейка к тому времени уже спал, сам того не ведая, что отныне в его жизни начинается совсем другой период.

Нет, конечно, сразу ничего такого особенного не произошло. Отец все также появлялся один раз в месяц (или даже реже), только теперь не требовал от родителей денег (ну, ладно, не просил), но даже сам подкидывал им на пропитание – и иногда очень даже прилично. Так что, дед, наконец-то, смог отказаться от постоянно бомбления и занялся любимым делом – с утра вставал, спускался в «ракушку», где у него был маленький токарный станочек, фреза, электрорубанок, слесарный столик, сверла, ножовки и прочий инструмент, и начинал работать с деревом.

Он мастерил мебель. Он любил дерево, считал работу с ним своим единственным хобби и к пенсии уже так поднаторел, что легко мастерил столики, шкафчики, вазы, резные кашпо, статуэтки и украшения. Однажды, когда он закончил очередной столик, который получился очень красивым – тонкие изящные ножки, отполированная столешница замысловатой формы из массива, покрытая благородным темным лаком, простота линий – и принес его в квартиру, там оказался сын, который, придирчиво осмотрев отцовское творение, ни слова не говоря, подхватил столик подмышку и ушел.

На следующий день он появился и передал деду толстенькую увесистую пачку денег, объявив ему, что продал его столик, и что теперь ему нужно еще ровно двадцать точно таких же. Оказалось, в штабе Ивана Ивановича нагрузили проблемой подарка на юбилей одному из основателей партии (как только что прибывшего из регионов и пока болтающегося без дела), и он, недолго думая, предложил дедовский столик. Столик был настолько искусно выполнен (не говоря уж о том, что это настоящий эксклюзив, единичный экземпляр, ручная работа), что вождь очень ему обрадовался, оценил, и теперь все его окружение хотело точно такие же – ну, может, из другого дерева и других оттенков – что совсем непринципиально.

Дед взял пачку денег, повертел ее в руках, потом медленно сел на стул, и на его обветренном дождями и вечной непогодой лице проступило выражение вселенской скорби:

– Иван, скажи мне, а что, теперь коммунисты вот так живут?

– Ты что имеешь в виду, отец? – Иван Иванович совершенно не понял вопроса.

– Ну, дарят такие подарки, выкладывают какую-то немыслимую сумму за обычный столик, да еще и заказывают себе дополнительно двадцать штук! А я-то дурак думал, что они – за трудовой обездоленный народ, страдают вместе с ним и переносят трудности, как и положено настоящим коммунистам! А что теперь получается – а получается, сынок, что все твои коммунисты – те же самые буржуины, только с красным флагом!

Иван Иванович растерянно молчал, не понимая, отчего его отец так странно реагирует на казалось бы очень приятную и толстенькую пачечку – и, кроме того, честно заработанную. Тем временем, услышав приглушенные стенания своего мужа на кухне и заподозрив неладное, из комнаты прибежала бабушка – Мария Харитоновна Капитонова (в девичестве Забористая), которая, увидев пачку денег в руках Ивана Афанасьевича, всплеснула руками и принялась быстрой скороговоркой спрашивать то у одного, то у другого из находящихся в кухне мужчин, откуда деньги, и почему их так много?

Когда же картина прояснилась (причем дедушка все время многозначительно молчал, а Иван Иванович с жаром доказывал, что сие есть деньги трудового народа, добровольно отданные им в виде пожертвований, чтобы морально поддержать лидера партии), бабушка радостно заквохтала, выхватила из руки мужа наличность и унесла ее в комнату, где и запрятала в шкафу между мужниных семейных трусов и старых рубашек, в которых он еще сорок лет назад ездил на комсомольские стройки.

Когда же она вновь вернулась, то ее лицо представляло собой картину совершенного довольства, и бабушка только, что не повизгивала от радости – но, кажется, была на грани. Она притянула сына к себе, обняла его и несколько раз сильно расцеловала в щеки, приговаривая, что вот наконец-то и из него вышел толк. А нынешние коммунисты ей определенно нравятся – а потому что не жалеют средств и для простых столярных мастеров, а не только поддерживают голодающих Техасщины. И что теперь она – бабушка – видит, что они действительно изменились, сделали выводы из прошлых ошибок и готовы начать другую жизнь – сытых и богатых буржуа.

Пока бабушка говорила, дедушка молча слушал. Потом так же молча встал, сгорбился и тихо вышел в комнату. Достал из старенькой видавшей виды деревянной шкатулки завернутый в обрезок хлопковой портянки партийный билет, развернул его и принялся внимательно изучать его содержимое. Это занятие отняло у него с полчаса. По его лицу трудно было понять, какие эмоции его сейчас обуревают, но потом он вдруг неожиданно гневно бросил его обратно в шкатулку (даже не завернув в портянку), громко хлопнул крышкой и задвинул ее в дальний угол – с глаз долой! И пошел на кухню пить чай.

К тому времени Иван Иванович уже ушел. Вид у него был несколько пристыженный, но через некоторое время, прибыв в штаб коммунистического сопротивления, он пришел в себя, вспомнив наставления Ильича и товаг’ища Троцкого (которые рекомендовали бить буржуинов их же оружием, использовать их же деньги против них самих и всемерно обогащать рабочую кассу, чтобы иметь возможность направить судьбу революции в нужное русло), полностью самоуспокоился и даже пришел к выводу, что много денег – это хорошо. Но только, чтобы у коммунистов! А посему в следующее свое прибытие к родителям, чтобы развеять горестные мысли деда, он решил прочитать ему лекцию о современном видении момента и полезных трактовках пролетарской борьбы народов.

После долгой и зажигательной лекции Ивана Ивановича дед попил чайку, почитал газету, попытался было посмотреть телевизор, но, наткнувшись на очередную демократическую чернуху, быстро выключил, да и пошел себе в «ракушку» мастерить столики. Как ни крути, а это занятие было его любимым, да к тому же начало приносить деньги. А коммунизм – да и бог с ним! А Андрейка просто радовался жизни, бегал по квартире и рассматривал свои любимые книжки…

Вот так в делах и заботах почти незаметно пролетел и еще один год.

Как-то раз, наблюдая за внуком, бабушка решила, что пришло время обучать его чтению. Она купила ему пару красочных букварей и азбук с большими яркими картинками, и уже через неделю он выучил все буквы. После чего они вместе с бабушкой начали читать по слогам. Ровно через месяц после начала учебы Андрейка с видимым удовольствием уже бегло несся по красочным просторам букварей, громким голосом выговаривая: «Мама мыла раму» и прочие такие милые сердцу и такие знакомые бабушке фразы. В общем и целом, у Андрейки получалось очень хорошо, и уже в пять с половиной лет он мог уверенно прочитать пару страниц детского текста, напечатанного большими буквами.

Ну, а папа тем временем делал серьезные успехи. Он уже был членом координационного совета пролетарского сопротивления и отвечал за развитие коммунистической идеи в регионах. Он оброс секретарями и даже парой секретарш, которые получали зарплату в твердой СКВ, что, конечно, противоречило идеалам трудового равенства и братства, но с другой стороны, было очень приятно. Сам папа уже давно прекратил выступать на митингах (однако привычку натирать свежим снегом лицо и шею не бросил, но напротив делал это даже чаще, чем прежде – просто привык) и теперь координировал работу партячеек на местах. Он отрастил животик, подобрел и приобрел привычки добропорядочного буржуа – с другой стороны, кто сказал, что коммунисты всегда должны быть похожи на голодных волков? А вскоре у него появился даже закрепленный за ним персональный автомобиль с водителем, чему и было посвящено троекратное «ура» дедушки, бабушки и даже Андрейки, который хоть и не понимал, а чему это, собственно, все радуются, но весело повизгивал, хлопал в ладоши и, громко топая ногами, бегал по квартире.

Теперь папа стал важный, как индийский набоб (махараджа, султан, любимая наложница султана) и начал учиться не разговаривать, но вещать. И вскоре-таки научился, чем сделал еще один шаг к партийному Олимпу. Его карьера шла в гору, подобно Сизифу, с той лишь разницей, что Сизиф-то бедолага напрасно старался, зато папа – вовсе нет. Автомобиль и две секретарши настолько добавили ему уважения со стороны мамы и папы, что даже дедушка Андрейки Иван Афанасьевич в конце концов поменял свое отношение к происходящему в стране и перестал вспоминать о старом режиме. Хотя иногда его так и подмывало взять бутылочку водочки (или две), выйти на улицу, созвать соседей и знакомых, устроиться на лавочке, разложить огурчики и прочую нехитрую снедь, откупорить беленькую и, сглатывая от нетерпения слюну, произнести: «Да чтоб вы все сдохли, сволочи!» и погрозить невидимым и так ненавидимым буржуинам рабочим заскорузлым кулаком.

Пролетел еще год. Вскоре Андрейка должен был пойти в школу, ну, а папа стал готовиться к выборам в Государственною Думу. Наступила решающая для будущего всего семейства пора – если коммунисты наберут достаточное количество голосов, то папа станет депутатом!

Бабушка, здраво рассудив, что сын депутат в сто раз лучше сына не депутата, стала настолько рьяно агитировать соседей, подружек, родственников и дальних родственников за советскую власть, что даже папа (что уж тут говорить про деда!) удивлялся ее энергии. Но этим она не ограничилась. Она вставала чуть свет и бежала в штаб на Красной Пресне, где числилась внештатным добровольным сочувствующим делу мировой революции, брала кучу листовок и раздавала их прохожим с таким жаром и пылом, что вскоре приобрела серьезный авторитет даже у проверенных многолетней борьбой товарищей. А в случае необходимости, бабушка могла и делом доказать преимущество коммунистического строя над гниющим капитализмом – например, с помощью древка от знамени, которые многие неправильно принимали за ручку от швабры.

В итоге на Красной Пресне уже не осталось человека, который бы не получил изрядную порцию коммунистической агитации от Марии Харитоновны Капитоновой (в девичестве Забористой), а те, кто были не согласны, завидев ее, спешили перейти на другую сторону улицы – благо, Москва большая, и в ней всегда найдется место для обходного пути. Бабушке даже дали премию – в конверте долларами США, здраво рассудив, что такие люди партии нужны (опять же, папа сам лично продавил ее кандидатуру на премию).

Бабушка так обрадовалась американским деньгам, что тут же побежала к деду хвастаться, что не только он один успешно влился в новую жизнь, но и она теперь тоже будет при деле.

В связи с успешной карьерой боевой бойцовской коммунистической единицы-общественницы бабушка забросила занятия с внуком, который к тому времени уже закончил детский сад и пошел в первый класс. Нужно заметить, что учился он чрезвычайно легко и среди своих сверстников отличался недюженными способностями. Каждое утро он шел вместе с дедушкой в школу и там набирался знаний, пока не кончались уроки, и дедушка не забирал его домой.

Дома Андрейка почти всегда оставался один (дед в гараже мастерил мебель, бабушка агитировала за коммунизм с новым сытым человеческим лицом, а папа разглагольствовал перед партактивом и занимался необходимой бюрократической работой), а посему, не мудрствуя лукаво, читал все подряд. Он вместе со своими любимыми героями плыл на белоснежном паруснике вокруг света, воевал с кровожадными индейцами-гуронами, которые только и делали, что пытались отравить жизнь честным и безобидным белым колонистам с запада, отстреливался от фашистов в окопах Великой Отечественной и покорял космос вместе с Белкой и Стрелкой. За неимением рядом с собой живых людей Андрейка чрезвычайно быстро учился самостоятельности, а живое общение ему заменяли книги.

Времена на дворе стояли особенные – когда прошлое уже окончательно сгинуло, а светлое будущее еще не наступило. И в плане человеческого общения постепенно все становились независимыми и отстраненными, а Интернет с его социальными сетями (коих в ту пору еще и не существовало) только-только делал первые шаги к завоеванию мира. Общество переживало великую социальную и технологическую трансформацию, и на смену одному образу жизни приходил совершенно другой.

В государстве, между тем, события развивались с поразительной быстротой. Вокруг, в основном, все занимались разграблением прошлого наследия и насильственным перераспределением разграбленного. Уже остался далеко позади демократический расстрел из танков дома правительства, после чего он из Белого превратился в черно-белый, подходило к концу время работы Государственной Думы первого созыва, и новоявленные нувориши уже явили россиянам чудеса западной технологической мысли в виде шестисотых «Мерседесов» и тяжеленных золотых часов, усыпанных бриллиантами.

Вскоре должны были состояться судьбоносные выборы папы в Думу второго созыва. Работы было невпроворот, и поэтому ни папа, ни бабушка возвращаться в семью пока не собирались. Тем временем наступила очередная осень, и Андрейка пошел во второй класс, а рядом с ним по-прежнему оставался только его дед. Да и тот уделял ему не слишком много внимания – в школу, конечно, водил и забирал, обеды и ужины тоже готовил – невкусные из пакетиков, либо «Доширак» и тому подобное. Все оставшееся время дед был занят – он трудился над неотложными партийными заказами – поточным методом изготавливал красивые деревянные резные наличники на окна деревенских домов, с помощью которых коммунисты подкупали доверчивых крестьян, обещая им новый и гораздо более успешный виток жизни при коммунизме – если они за них проголосуют.

Бабушка Мария Харитоновна теперь возглавляла целый отдел, который за глаза называли «Бешеными бабками». Отдел специализировался на полубоевых операциях и занимался контртеррористической борьбой против конкурентов, которые нет-нет да и пытались очернить светлое имя коммунистических лидеров и их идей. Если таковые появлялись, то несколько сотен общественных активистов из числа обездоленных пенсионеров под предводительством специально обученных боевых бабок выдвигались к их офисам, представительствам, фондам и филиалам, перекрывали подъездные пути, устраивали митинги и блокировали здания, а если получалось – то организовывали и «народные» погромы с воплями, истошными подвываниями и размазыванием слез по щекам. В конце концов об этих проделках бойцовских бабок пошла такая слава, что «демократические» конкуренты коммунистов (а здесь мы берем это слово в кавычки – потому что, конечно, ни о какой демократии не могло быть и речи) вынуждены были созвать конкретный авторитетный сходняк, на котором собрались все партийные бонзы с той и с другой стороны и порешали уладить дело миром, договорившись, что выборы пройдут честно, гладко и без явных и бросающихся в глаза подтасовок. Ну, по крайней мере, договаривались именно так, а уж как там было на самом деле – то дело десятое.

В то время политические силы коммунистов и их противников были примерное равны – если за первыми стояли широкие народные массы, алчущие красивых деревянных наличников и социальной справедливости, то за последними – свободная молодежь, которая уже не хотела идти горбатить на заводы (а потому что горбатить на капиталистов – разве ж за это боролись?), а хотела свой бизнес – ну, и, собственно, сами капиталисты, которые не жалели денежных средств, чтобы защитить с таким трудом заработанную или украденную ими собственность. Но, конечно, деньги-деньгами, а таких бойцов, как Мария Харитоновна и ее истребители демократов, у этих самых демократов и в помине не было, так что им пришлось смириться, что коммунисты тоже имеют право на честные выборы (ну, или на их видимость).

Благодаря маме (Марии Харитоновне) и собственным способностям, папа Андрейки (Иван Иванович) приобрел в партии серьезный авторитет и уже считался пятой по значимости фигурой в коммунистической среде Новой России. Первым шел бессменный вождь и учитель, вторым – главный идеолог и инквизитор (большинство еще помнило Суслова, так вот – этот был почти таким же, но, конечно, возможности были несравнимо меньше), третьим – главный спонсор (идеологически правильный олигарх из бывших силовых структур, до сих пор сочувствующий несбыточным идеям коммунизма), четвертой – любовница одновременно олигарха и самого вождя (уж больно красивая была женщина – конфетка, мечта, Нефертити!), ну а пятым – папа Иван Иванович. Хотя, конечно, правильно будет так: пятой была связка папа – бабушка. Совместно они отвечали за силовое прикрытие и за связь с регионами, и их вес был почти таким же, как и у любовницы вождя/олигарха.

Соответственно, и денежное вознаграждение папы-бабушки было до такой степени внушительным, что семья теперь уже вообще ни в чем не нуждалась – ну, разве что только в улучшении жилищных условий. Решение проблемы со строительством нового дома для папы и покупки новой квартиры улучшенной планировки для бабушки было поручено дедушке, а в помощь ему отправили разбитного малого по фамилии Рабочев, что заведовал по хозяйству при штабе коммунистического сопротивления. Рабочев оказался на редкость сметливым и пронырливым молодым человеком – благо, что фамилию носил настоящую пролетарскую – и мог совершенно без чьей-либо помощи втереться в доверие, очаровать и получить самые выгодные условия в любой сделке. Папа лично инструктировал его, прежде чем отправить решать личные проблемы семьи, так что Рабочев уже примерное знал, что от него хотят.

Он сразу взял инициативу в свои руки, но всегда на все переговоры брал с собой дедушку, как члена семьи, который хоть и был страшно недоволен, что его отрывают от станка, вынужден был смириться. А под конец даже привык и страшно радовался, когда Рабочев представлял его, как хозяина, а себя самого – как его личного секретаря. В конце концов, дедушка так вжился в роль полноценного нового русского, что стал требовать от сына персональный лимузин, разгоряченно доказывая, что мотаться по риэлтерским конторам на видавшей виды рабочей лошадке Рабочева лично ему совсем не с руки. Но был быстро спущен с небес на землю и больше уже о персональном лимузине пока не заикался.

Приближались выборы, и все вокруг Андрейки были жутко заняты. Папе Ивану Ивановичу даже пришлось хорошенько задуматься о няне для своего сына, которая бы заботилась о нем, готовила ему еду и отводила в школу.

В то смутное время рынка нянь почти не существовало, хотя спрос на их услуги устойчиво рос из года в год. И не только на нянь – но и на домработниц, гувернанток, садовников, чернорабочих по дому, личных водителей и т. д. И уже появились агентства, которые помогали состоятельным дамам и господам подобрать аккуратную, честную и исполнительную прислугу на длительный срок – и непременно с рекомендациями. Сначала папа хотел обратиться именно в такое агентство, но потом здраво рассудил, что товарищи по партии могут не понять (особенно, если кто-то вдруг сболтнет лишнего о его буржуазных замашках), и решил прежде поискать среди родственников.

Идею найти Андрейке достойную молодую няню тут же подхватила бабушка – Мария Харитоновна. Она даже взяла на работе отгул, оставив вместо себя не менее крикливую, чем она сама, заместительницу Алефтину Альцгельмцгольцевну из крестьян (правда – только на один день!), и села за телефон. Перед ней лежал длиннющий список родственников, друзей и знакомых, среди которых могли найтись желающие подработать в Первопрестольной няней в хорошей семье, и она принялась звонить.

Несмотря на то, что начала она прямо с утра – а уже близился вечер – результата все еще не было. Никто не хотел идти в услужение – хотя и оплата труда, и условия предлагались весьма сносные. И вот, когда Мария Харитоновна уже подумывала обратиться-таки в агентство (но только не от своего имени, а через ее хорошую подругу, проживающую на другом конце Москвы), удача повернулся к ней лицом. Ей позвонила ее дальняя родственница с Украины (хотя сама Мария Харитоновна даже и не знала ее телефонного номера – сарафанное радио в действии?) и попросила пристроить свою племянницу (очень чистую, умную и хорошенькую девушку девятнадцати лет от роду) к себе няней.

Мария Харитоновна выслушала предложение родственницы, взяла у нее номер телефона и обещала перезвонить. И думала до утра. А утром пришла к выводу, что такой вариант ее вполне устраивает. Тому было несколько причин. Первая – на дворе тогда стояли времена только-только постсоветские, и в России к молоденьким девушкам с Украины все еще относились без всякой задней мысли и предубеждения. Вторая – девушка была не совсем чужая, провинциалка, а значит, без излишних претензий, да к тому же, наверняка, с какого-то хутора, а потому готовить, стирать и убирать умела. Что было очень кстати: Мария Харитоновна постепенно и сама подумывала, чтобы нанять себе прислугу – и не только в качестве няни для Андрейки (а самой уже окончательно уйти в политику). Третья причина была финансовая – все-таки, молоденькая девушка с Украины не потребует за свою работу много денег – а если предложить ей жить у них, столоваться за общим столом и, в общем, почти взять в семью, так и тратиться почти не придется.

Но Мария Харитоновна все же не была такой самонадеянной, чтобы приглашать няню сама, а испросила разрешения у сына, который появление в доме молоденькой девушки – дальней-предальней родственницы – воспринял как-то очень легко (бабушке показалось, что даже как-то подозрительно легко и радостно). В общем, решение было принято, и девушке с Украины был дан зеленый свет.

Пока проблема с новым жильем не была окончательно решена, семья располагала на всех членов двумя квартирами: старая двухкомнатная папина «хрущевка» на улице Подбельского и такая же старая трехкомнатная – бабушки и дедушки плюс Андрейки – тоже «хрущевка» на Преображенке. Проблема с размещением няни была налицо – поскольку бабушка и дедушка ни за что не соглашались спать друг с другом вместе (оба так сильно храпели, что иногда от их храпа с потолка сыпалась штукатурка), то посему для сна им требовались две отдельные комнаты. Оставалась еще одна (Андрейкина) плюс кухня. Но кухня все-таки была местом почти сакральным, и няню туда решено было не селить. В итоге сошлись на том, что все равно Андрейка пока еще маленький, и присутствие с ним в одной комнате молоденькой девушки с Украины ему не помешает – а, может даже, так и лучше – всегда будет под присмотром! Его кроватку задвинули в угол, в комнату принесли еще один шкаф и раскладную тахту, на которой и должна была ночевать его новая няня.

Будущее появление рядом с собой молоденькой тети Андрейка воспринял довольно спокойно. Он только спросил бабушку, будет ли она ему позволять таскать пирожки с кухни в кровать, и, получив утвердительный ответ вместе с поглаживанием по голове, успокоился и принялся за свое любимое чтение. Сейчас он читал «Кортик» Анатолия Рыбакова, а там вот-вот должно было начаться самое интересное, поэтому какая-то пришлая тетя его не очень-то и интересовала. Зато, как выяснилось позже, она очень интересовала папу Ивана Ивановича – но об этом речь пойдет ниже.

Итак, через два дня пассажирским поездом «Какая-то жуткая глухомань на Украине – Москва» в столицу прибыла новая Андрейкина няня. На вокзале ее встречал дедушка вместе с Рабочевым, которых попросил сам папа Иван Иванович. Когда поезд остановился, из тринадцатого плацкартного вагона вынырнула бойкая молодая барышня и, сходу оценив встречающую ее парочку, моментально перенесла все свое внимание на Рабочева.

Пожалуй, стоит рассказать о ней поподробнее. Родители назвали ее Христиной – на западноукраинский манер, однако там у себя она была Христей, зато в Москве сразу стала Кристиной, уверенно заявив, что в ее странном паспорте с какой-то желто-синей вилкой на лицевой стороне опечатка, и называть ее следует именно так. Фамилия у нее была Нога. По отчеству – Ивановна. В общем, когда дедушка (который весьма любил пространные и формальные знакомства) попросил ее назвать свое полное имя, фамилию и отчество, из Христи получилась Кристина Ивановна Нога. Правда, в слове «Нога» было употреблено ударение на первый слог, т. е. «Нога».

Если бы родители Христинки знали, насколько быстро переменилась их дочь, только ступив на столичную землю, они бы, наверное, слега обалдели бы от счастья. Еще только вчера она была всего лишь Христей, да еще и с такой фамилией (в школе, кстати, дети дразнили ее «вырезкой»; к сожалению, дети грубы – тут уж совсем ничего не поделаешь), а сегодня уже стала Кристиной благородных романских кровей со звучной фамилией «Нога». А все потому, что наша столица с самого вокзала напитана непередаваемым местным шармом, способным из любого провинциала вмиг сделать рафинированного тутошнего. Но это так – отвлечение.

Продолжим. Кристина Ивановна Нога была привлекательна, молода, имела черные, как смоль, густые прямые волосы, карие громадные глаза, тонкие чувственные губы, а самое главное – взгляд призывный и намекающий, перед которым не могли устоять даже видавшие виды проводники пассажирского поезда «Украинская глухомань – Имперская столица». Но, конечно, куда уж тут было проводникам, когда перед Кристиной вырастали чудесные перспективы жизни в столице! Кроме того, она была носительницей пышных и весьма аппетитных форм, нагулянных в мягком экологически чистом климате на сметане, варениках, борще и свининке с прожилочками нежного розоватого сала, от которой так обильно текут слюнки в тихую Купаловскую ночь. Характер имела легкий, смешливый и даже почти не обижалась на слово «вырезка», брошенное ей вслед. А все потому, что с детства привыкла. Но, впрочем, что было в детстве, как известно, во взрослой жизни не считается, а посему закроем эту чувствительную тему и перейдем к вещам более насущным.

Итак, подхватив под руку Рабочева и скинув свою тяжеленную сумку на дедушку, Кристина быстро-быстро принялась входить в курс дела, с пулеметной скоростью задавая вопросы на мягком южнорусском наречии о том, чем ей предстоит заниматься. И пока они шли до стоянки, пока ехали к дому с ничего не подозревающим Андрейкой, у нее было достаточно времени, чтобы понять, что судьба дарит ей отличный шанс зацепиться в столице. Но особенно внимательно она слушала, когда Рабочев начинал говорить об Иване Ивановиче. Он представил его настоящим боссом, которого нужно слушаться безоговорочно, и желания которого – закон. И Кристина с присущим ей умом и смекалкой восприняла это указание дословно.

Когда машина подкатила к дому, Андрейка как раз дочитывал «Кортик». Он не привык, чтобы в это время дня в доме кто-то находился, а посему был сильно огорошен громким шумом и разговорами, которые отвлекали его от чтения. А выяснив, что источником шума является его новая черноволосая няня, невзлюбил ее с первого взгляда…

Глава 2. Победители

Заселение Кристины в квартиру семьи Капитоновых шло быстро и очень шумно (отчего Андрейка по-настоящему страдал). Для начала Кристина ворвалась в его комнату и тут же принялась по-хозяйски ее осматривать. На ее лице появилось разочарованное выражение, и вскоре она уже пыталась что-то выговаривать Рабочеву (из разряда – «а мне обещали, что я буду жить в хоромах!»). На что ей было резонно замечено, что: «Здесь тебе не хутор, а если не нравится – можешь валить, откуда приехала». Кристина моментально пошла на попятную – а потому что даже у нее хватило мозгов, чтобы понять, что здесь она чуть-чуть перегнула.

Что ни говори, а Рабочев был весьма и весьма сообразительным и поднаторевшим малым и мог с легкостью найти подход к любой даме. А к Кристине – именно такой и был самым лучшим. Дальнейшее действо проходило уже гораздо тише, дедушка облегченно ушел в гараж к своей любимой деревянной стружке и шуму сверла, а Рабочев, доходчиво указав Кристине на ее место, сменил гнев на милость и принялся весьма пространно объяснять ей, что от нее требуется, и как нужно себя здесь вести. И что пока она никоим образом не имеет отношения к большому боссу Ивану Ивановичу, а ее забота – Андрейка, и она должна его в прямом смысле слова облизывать. После чего посмотрел на Кристину и на ее недоуменный вид и поправился: «В смысле – отводить в школу и приводить со школы, готовить обеды и помогать делать уроки!». Потом еще раз посмотрел и грустно сказал: «А, впрочем, уроки он и сам сделает. Ты уж лучше не лезь!»

На том первое знакомство и завершилось. Рабочев галантно раскланялся с Кристиной (но ручку целовать не стал) и убыл по делам. В своей комнате Андрейка тихонько читал «Кортик», а Кристина осталась полноценной хозяйкой. Не будем вдаваться в подробности, как она провела время до прихода в десять часов вечера бабушки Марии Харитоновны домой, скажем только, что теперь по всей комнате Андрейки были разбросаны женские трусы китайского производства цвета спелых баклажанов, лифчики звериных расцветок (леопард, тигр и с надписью «Puma»), кофточки, маечки с принтом в виде голов голливудских звезд и прочий нехитрый девичий скарб, с помощью которого Кристина готовилась покорять Москву.

С появлением в доме молодой няни жизнь семьи Капитоновых приобрела новый доселе невиданный размах. Утро начиналось с того, что бабушка, яростно погремев сковородками на кухне, оправлялась будить Кристину, чуть ли не пиная ее ногами, чтобы поднять с постели. Как выяснилось, новая няня совсем не привыкла вставать в такую рань – в семь утра, а, принимая во внимание, что на Украине разница по времени с Москвой была час (это тогда, а сегодня – два, а то и три – в зависимости от сезона), то для нее семь по Москве соответствовало шести на хуторе.

А шесть утра – это вовсе ни в какие ворота не лезет, потому что ведь тогда нужно ложиться в десять вечера, а кто же позволит над собой такое издевательство! В общем, Кристина никак не хотела просыпаться, и вскоре бабушка Мария Харитоновна не выдержала и объявила ей, что еще один такой подъем, и духу Кристины больше не будет в бабушкиной квартире! Это подействовало – наконец, и до Кристины дошло, что она сюда приехала не к свекрови на блины, а работать, и она стала постепенно втягиваться в общий режим.

После подъема был небольшой завтрак, и потом все расходились по своим делам – Андрейку отводили в школу, бабушка шла в штаб, а дедушка – в гараж. Появление в доме новой няни, сказать по правде, пока устраивало только дедушку. Он сбросил с себя груз забот о внуке и теперь приходил домой только пообедать и к ужину, т. е. в восемь вечера. А бабушка, как уже было сказано выше, появлялась к десяти.

Сейчас у нее были самые горячие деньки – выборы должны были состояться уже через месяц, и ей совершенно некогда было заниматься чем-либо другим. Иногда к ним в дом заезжал Рабочев, все еще занятый покупкой и оформлением недвижимости. Как-то раз через две недели после приезда Кристины он заявился вечером и радостно передал бабушке договор, заключенный на ее имя, о приобретении новой четырехкомнатной квартиры в Сокольниках. Правда, переезд должен был состояться еще очень нескоро – а именно, годика через два, поскольку квартира была куплена на стадии фундамента, и теперь оставалось только ждать, когда ее построят, а, самое главное, не сбежит ли руководство фирмы со всеми деньгами.

Когда бабушка спросила Рабочева, уверен ли он в надежности строительной компании, он только пожал плечами и сообщил, что она входит в холдинг того самого третьего лица в партии (коммунистически настроенного олигарха), так что, здесь переживать нет никакой необходимости. В тот вечер дедушка вместе с бабушкой от радости выпили целую литровую бутылку водки на двоих и принялись совершенно пьяными истошными голосами распевать «Взвейтесь кострами» и «Наш паровоз вперед летит», напугав до невозможности всех соседей, которые уж было подумали, что у дедушки с бабушкой произошло коллективное помешательство, и даже вызвали «Скорую». А Андрейка мирно спал в своей комнате, а рядом с ним – на другой кровати – полночи ворочалась Кристина, которая уже получила свою первую зарплату (через две недели услужения) и теперь думала, каким образом ее потратить.

Мысленно она уже готовилась к декабрю, когда наконец-то состоятся выборы, а после них у бабушки уже не будет такой необходимости проводить в штабе сутки напролет (и даже субботу с воскресеньем), так что она будет возвращаться пораньше, а в выходные и вовсе оставаться дома, и Кристина сможет выходить в город. Она обязательно купит на рынке новую одежду, прихорошится и пойдет по ночным клубам, где будет пытаться завести новые полезные знакомства – по крайней мере, именно такие мысли вертелись у нее в голове, которая уже почти совсем раскололась от невыносимого бабушкиного пьяного фальцета.

Тем временем и эпопея с покупкой надлежащего просторного дома Ивану Ивановичу подходила к концу. Рабочев объездил все ближайшее Подмосковье, но так и не нашел ничего подходящего (то – место было не очень, то – дом маловат, то – староват, то – не в тренде, то – не моден, а то и вовсе не нравится) и выступил с предложением просто купить землю с коммуникациями – там, где хочется – и просто самим выстроить дом. Выслушав его доводы, Иван Иванович согласился, и вскоре нужный участок земли – с электричеством, газом, водой, но без центральной канализации – был оформлен на него. Теперь можно было приступать к строительству дома, но не зимой же его строить! Вот скоро будет лето – а Рабочев уже пообещал боссу, что он сам лично подыщет ему классную бригаду строителей (мастера на все руки, и берут очень недорого!) – и тогда уже можно будет приступать к воплощению настоящей коммунистической жилищной мечты.

Резюмируя почти прошедший год, можно смело утверждать, что семья Капитоновых сделала грандиозный рывок в личном благосостоянии, чем все были, безусловно, довольны, если не сказать проще – счастливы! Андрейка, сам того не понимая и проводя все свое свободное время за чтением любимых книжек, становился богатым наследником партийного босса коммунистической партии западнобуржуазного образца – с причитающимися ему по статусу лимузинами, собственной дорогой недвижимостью, релаксами в Сен-Тропе и личными длинноногими секретаршами и сметливыми помощниками.

Но, впрочем, пока это ему было совсем не интересно – вот то ли дело «Таинственный остров» или «Двадцать тысяч лье под водой»! В своих книжках он находил то, чего ему очень не хватало в реальной жизни – преданных друзей и фантастические приключения где-то на краю земли. Полному Андрейкиному счастью на сегодня мешало только одно, вернее одна – Кристина – которая уже совершенно освоилась на новом месте и позиционировала себя полноценной хозяйкой в квартире.

Андрейка первый раз в своей жизни столкнулся с необходимостью искать уединенное место для чтения: теперь он вовсе не чувствовал себя уютно и спокойно в собственной комнате, как раньше, а уходил в дедушкину или в бабушкину, но и то – все время ощущал присутствие рядом Кристины, которая мало того, что постоянно чем-то гремела, напевала под нос странные песенки на незнакомом Андрейке наречии и громко комментировала сериалы по телевизору, так еще и беспрестанно болтала по телефону. Ее нескончаемые разговоры продолжались ровно месяц, пока бабушка не обнаружила в почтовом ящике телефонную квитанцию, которая повергла ее в настоящий шок.

Оказывается, Кристина за месяц умудрилась наговорить с родным хутором столько, сколько вся семья Капитоновых не наговаривали и за три года. Бабушка рысью бегала по квартире, отчаянно совала под нос тихонько всхлипывающей Кристине злополучную квитанцию и, патетически вскидывая руки вверх, визгливо вопрошала, а кто собственно, за все это будет платить? Потом она позвонила папе Ивану Ивановичу и, еле сдерживая рвущиеся наружу ругательства, рассказала о том, что произошло. И Иван Иванович, до этого так ни разу и не видевший новую няню с Украины, решил сам приехать и сам разобраться. Но так как было уже поздно – почти одиннадцать часов вечера, и Андрейка уже спал, папа решил отложить разбирательства с Кристиной назавтра – чтобы было время обстоятельно и с толком поговорить.

Кристина не могла уснуть почти всю ночь – только она закрывала глаза, как перед ней тут же вставал образ беснующейся бабушки Марии Харитоновны с квитанцией наперевес, с помощью которой она – наподобие полицейского полосатого жезла – пыталась выбить деньги из бедной ни в чем неповинной Кристины. Потом видение бабушки исчезло, а вместо нее появился толстый плохиш с банкой варенья и коробкой печенья с головой, перевязанной черной лентой, с огромной надписью на иностранном: «Boss», который настойчиво подзывал ее корявым пальцем с грязным ногтем и предлагал компенсировать затраты на ее содержание. А вдалеке уже под всеми парами нетерпеливо гудел и вращал колесами черный-пречерный локомотив, алчущий заглотать Кристину своей жуткой пастью и насильственно увести обратно на хутор…

Кристина проснулась от увесистого тычка Марии Харитоновны, которая уже не могла сдерживать накопившееся раздражение новой няней и позволила себе слегка пнуть ее (правда, совсем несильно). Но это принесло ей вполне ощутимое облегчение, и бабушка вдруг неожиданно вспомнила, что она не только жесткий предводитель красного коммунистического ордена Ленина краснознаменного революционного истребительного отряда обеспечения правды на выборах, но и в целом просто культурный и воспитанный человек и даже владеет французским языком не хуже истой парижанки. И бабушка, почувствовав некоторые угрызения совести, горестно махнула рукой и, поникнув плечами, поплелась на кухню, всем своим видом показывая, что хоть она и почти простила кое-кого, но лишний раз ее задевать сегодня не стоит.

Весь день Кристина ходила, как на иголках, рисуя в воображении, что с ней сделает неведомый и очень серьезный босс, но если в первой половине она была уверенна, что ее всенепременно вышибут и к тому же обязательно заставят отдать долг, то к двум часам дня решила просто так не сдаваться и сделать все, чтобы повернуть возникшую непростую ситуацию исключительно себе на пользу. Поскольку денег у нее все равно не было, а девичью честь она потеряла еще в пятнадцать лет на уютном сеновале в объятьях милого дружка, то она пришла к мысли, а почему бы ей не использовать свою свежесть и привлекательность, как оружие нападения? А то, что мало кто сможет устоять перед нею, у нее не было никаких сомнений.

– В конце концов, не убьют же меня здесь, – думала Кристина, выбирая из своих нарядов самые откровенные и сексуальные. – А босс – все-таки мужчина, и почему бы для начала не попробовать его оседлать?

Она неторопливо перебирала маечки, шортики и другие предметы девичьего гардероба и в конце концов остановилась на свободной футболке (само собой, лиф здесь был ни к чему), спортивных трусах в обтяжку (наподобие лосин, только радикально мини, и понятно, что на голое тело), а сверху укуталась в уютный домашний достаточно короткий халатик, чтобы вот так сразу сильно не выдавать своих намерений. А, как известно, намерения женщины – особенно если она желает овладеть мужчиной – могут пробить и стену (тем более, что и усердствовать-то особенно и не надо).

Когда же час расплаты настал, и в квартире бабушки прозвучал громкий уверенный «Бомммммммм» дверного звонка, Кристина уже была полностью готова встретить в прошлом идейно-коммунистического бунтаря, а ныне видного функционера Ивана Ивановича.

Андрейкин папа сегодня уехал с работы очень рано – он специально выбрал время, чтобы бабушки и дедушки не было дома. Его вчерашняя отговорка по поводу невозможности визита так поздно в связи со сном Андрейки была искренней лишь наполовину – Иван Иванович, хоть и был ныне партфункционером (а считается, что они ничего, кроме своих драгоценных бумажек и документов и в глаза не видят), но интереса к женщинам все еще не потерял, и, кроме того, весьма и весьма представлял, что за няня появилась в доме его родителей. Рабочев еще со времени их самой первой встречи подробно описал ему Кристину – особенно ее влекущий взгляд и аппетитное, взращенное на экологически чистых продуктах и свежем воздухе тело.

Итак, Иван Иванович явился в шесть вечера (дедушка еще два часа должен был возиться в своем гараже, а бабушка еще даже и не думала возвращаться с работы). Дверь ему открыла сама Кристина – в коротком мягком сиреневом халатике, теплых носках и в тапочках. Конечно, она выглядела шикарно – здесь у нашего читателя не должно возникнуть никаких сомнений! Иван Иванович был сражен. Перед ним предстала горячая и юная южная дева в самом соку, которая невинно стреляла глазками, скромно, но с ощущением собственной привлекательности улыбалась и всем своим видом выказывала смирение и покорность.

И хотя изначально Иван Иванович и не собирался ее сильно ругать – что там грешить, на ее счет у него – нет-нет (впрочем – часто, часто!) да и возникали определенные мыслишки, еще с порога почувствовал, что сейчас ни о какой ругани не может быть и речи, но, возможно, его ждет нечто особенное! Он испытал настоящий прилив сил, резко повеселел, отдал Кристине пакет с дорогим коньяком и, проследив, как она отправилась на кухню, последовал за ней. Кристина поставила пакет и, томно и еле слышно вздохнув, юркнула мимо него в ванную, и оттуда сразу же раздался звук льющейся сверху воды. Молодые (ведь Иван Иванович в присутствии Кристины помолодел лет на двадцать) пока не обменялись и словом, кроме приветствия, но их взгляды были настолько красноречивы, что не требовали никаких слов.

Иван Иванович машинально скинул пиджак и галстук и остался в одной рубашке, расстегнутой на две верхние пуговицы, и отутюженных классического покроя брюках. Только от одного вида Кристины в халатике он ощущал заметное напряжение внизу живота и сейчас даже немного смущался, стараясь скрыть обуревающее его желание, так явственно рвущееся наружу.

Потом он, наконец, вспомнил, что они в квартире не одни, и пошел посмотреть на сына. Андрейка, не вставая с дедушкиного дивана, привычным взмахом руки поприветствовал папу и, словно появление в доме отца было для него делом совсем обыденным, продолжил, как ни в чем не бывало, читать Жюля Верна. Папа его сейчас совершенно не интересовал, как не интересовало и то, что вокруг него подозрительно тихо, и даже новая няня загадочно молчит. Ведь он был еще маленький и многого не понимал. Что же касается отца, то Андрейке уже объяснили, что его папа – очень важный и очень занятой человек, и не стоит тревожить его по пустякам.

Иван Иванович чуть-чуть посидел рядом с сыном, поспрашивал, как у него дела, и, услышав, что в школе и дома все нормально, удовлетворенно кивнул, напомнил Андрейке, чтобы тот не забывал, что он все-таки его отец, и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Не будет большим преувеличением сказать, что папа горел. Горел жарко – горел, как факел, как ацетиленовая горелка, как сопло реактивного истребителя, как ракетные дюзы, извергающие могучую космическую плазму. Ему страстно хотелось Кристину – честно говоря, хотелось так, что он уже почти не мог себя сдерживать. И она его не разочаровала – выйдя их ванной, она теперь осталась только в одном коротком халатике и, не теряя времени, присоединилась к Ивану Ивановичу в бабушкиной комнате, где он попытался было посмотреть телевизор, чтобы немного остыть. Неторопливо и очень раскованно она – как будто по неосторожности – продемонстрировала папе свои соблазнительные округлости, случайно (совершенно!) мимоходом уронив на пол подвернувшуюся ей под руку фоторамку с изображением бабушки и нагнувшись, чтобы ее поднять.

Папа онемел – он тяжело дышал и даже был вынужден расстегнуть третью пуговицу на рубашке. Его глаза налились кровью, и он издал негромкий горловой звук задавленного страстью самца марала, который только чудовищным усилием воли сдерживает себя, чтобы не броситься на свою избранницы и резко насадить ее на рога. Ну, в смысле, конечно, не на рога.

Кристина, хоть и была девушкой, далекой от высшей математики, астрофизики и прочих заумных дисциплин, хорошо понимала, как нужно вызывать животную страсть у мужчин, и что потом с ней делать. Она не заставила себя долго ждать – смело подошла к папе и принялась торопливо расстегивать на нем оставшиеся пуговицы рубашки. Папа же вконец потерял самообладание – он с силой обхватил руками ее упругие бедра и уткнулся головой чуть пониже пупка Кристины. Она не сопротивлялась, а только нежно поцеловала его в темя и, чувствуя кожей, как вибрирует его мужская сущность, настойчиво, но очень мягко и женственно заставила его подняться с кресла и уверенно повела в ванную комнату. После чего принялась неторопливо раздевать его, усадив на краешек ванной и заставив полностью расслабиться и опустить руки.

Если бы Андрейка сейчас видел своего папу, он бы, наверное, очень удивился, А бабушка бы просто грохнулась в обморок – хотя, а для чего собственно Иван Иванович так рано приехал – именно для того, чтобы бабушки и не было в самый неподходящий момент. Кристина раздевала его неторопливо, ласково отставляя его руки и разрешая гладить только свои роскошные волосы. И хотя Иван Иванович постоянно порывался прижать ее всем телом, она повелительно останавливала его порывы, полностью взяв всю власть в свои руки.

Он уже почти не мог терпеть. И вот, когда, казалось, его напряжение достигло своего пика, и он уже больше не выдержит, Кристина резко отстранилась от него, быстрым движением включила горячую воду в ванной и настойчиво и твердо затолкала его под душ. А потом заставила сесть на дно ванной и принялась нежно и очень мягко тереть ему спину губкой. Иван Иванович был на вершине блаженства – сейчас ему казалось, что он никогда в жизни не испытывал ничего подобного: он негромко стонал и водил плечами, словно разнеженный морской лев в своем любимом гареме, когда самки со всех сторон чешут, гладят и ублажают своего властелина.

Вода ненамного охладила его пыл, и сейчас он уже чувствовал в себе силы испытать близость с Кристиной чуть-чуть дольше, чем просто одно мгновение. Но она не дела ему такой возможности. Вынув их кармана халатика заранее приготовленный презерватив, Кристина настойчиво подняла папу из ванной, быстро обтерла его насухо толстым банным полотенцем, а потом, хрустнув металлической упаковкой, уверенно натянула презерватив на его подрагивающего от нетерпения шалунишку-гусара. Уже только от одного ее прикосновения папу пробила крупная дрожь, а когда Кристина, к тому же, резко притянула его к себе и повернулась к нему спиной, чуть-чуть наклонившись вперед и обнажая чудесный нежный благоухающий бутон, он осознал, что вот он миг наивысшего блаженства. И с силой вогнал свою чудовищно разбухшую от невыносимого напряжения плоть, мгновенно разрядившись в Кристину семенем, которое вырвалось на волю подобно прогрызшему стальные прутья клетки дикому гепарду.

Все было кончено. Облегчение было настолько мощным и настолько сладостным, что папа мгновенно обмяк и отстранился от Кристины, которая тут же принялась снимать с него использованный презерватив. Он пристыжено отвернулся и, краем глаза проследив, как Кристина выскочила из ванной, стремясь как можно быстрее спрятать свидетельство их близости куда-нибудь подальше в мусорное ведро, уставился на разбросанные на полу ванной его скомканные трусы, брюки и рубашку. Посидев с минутку, он вздохнул и принялся неторопливо одеваться, явственно осознавая, что ему хочется испытать это непередаваемое чувство еще раз – и еще, и еще.

Когда через полчаса Андрейка вышел из комнаты, чтобы намазать себе вкусный бутерброд, Кристина и Иван Иванович умиротворенно сидели на кухне друг напротив друга и негромко переговаривались. Андрейка уже давно не видел папу таким довольным, а на лице Кристины, словно яркой гуашью, сочными мазками было выписано выражение несомненного триумфа, которое она даже и не пыталась скрыть.

С кухни на всю квартиру медленно распространялся благородный аромат дорогого коньяка, экзотических фруктов и кофе, томившегося в двух бронзовых турках (третьего дня подаренных Ивану Ивановичу товарищами из турецкой партячейки). Картину довершала внушительная горка ломаных кусочков еще теплого багета и сырный развал плесневого, мягкого и классического твердого.

В момент появления Андрейки Иван Иванович как раз произносил тост. Он любил говорить и никогда не отказывал себе в удовольствии выступить перед аудиторией (особенно состоящей из соратников по борьбе) – но сейчас в его словах было не слишком много партийной риторики, а тост был посвящен любви и дружбе. Ну, или, по крайней мере, подразумевал любовь и дружбу. Папа смотрел на Кристину, которая уже успела переодеться – специально для глаз Марии Харитоновны – в подобающий скромный наряд (недорогие джинсы и розовую кофточку), и, стараясь погасить в глазах отблески вновь пробудившегося в нем вожделения, неожиданно для самого заговорил стихами:

Ты словно птичка,

Ты, как синичка,

А я – орел,

Я благороден и умен!

Ты очень красива,

Ты настоящее диво!

А я – мужчина хоть куда,

Хотя немного и в летах.

Так выпьем же за нас!

Так выпьем за рабочий класс!

Так выпьем же за страсть —

Так выпьем за народа власть!

Ни у кого, окажись он сейчас вместе с папой и Кристиной на кухне, не возникло бы ни единого сомнения в том, что в данный момент папа и олицетворяет этот самый народ совместно с рабочим классом. А скромно потупившая взгляд Кристина, ноги которой, однако, были раздвинуты чуть-чуть немного более, чем того требует принятый в интеллигентных семьях этикет, – пролетарскую невинность и застенчивость прирожденного строителя коммунизма.

Завидев вышедшего из комнаты Андрейку, папа усадил его рядом с собой и начал многословно и слишком уж оживленно предлагать ему один экзотический фрукт за другим, потом багет с сыром, а потом просто сыр без багета. Кристина, тем временем разливая кофе по кружечкам, озаботилась делами более насущными. Несмотря на то, что Иван Иванович был у нее, считай, уже в кармане – все же проблема долга за телефонные переговоры еще не была снята с повестки дня. Вот сейчас и было самое время напомнить о его существовании, но сначала, пожалуй, еще один сеанс любовной терапии для достижения наилучшего результата не помешает!

Воспользовавшись возникшей паузой в их с Иваном Ивановичем отношениях, Кристина выскользнула в коридор за квитанцией, которая лежала на тумбочке в прихожей. Сейчас ее следует держать при себе, чтобы в нужный момент предъявить к оплате. А вот момент, конечно, необходимо подготовить! Кристина зашла к себе в комнату (а теперь она считала ее уже целиком своей), чтобы еще раз поправить прическу и убедиться, что она способна сразить наповал любого – будь это хоть счетовод из отдела заказа скобяных изделий – чего уж тут говорить про папу! Кроме того, ей нужно было захватить новый презерватив, чтобы быть во всеоружии.

Тут она вспомнила о времени – и если Мария Харитоновна должна была прийти еще совсем нескоро, то дед, наверняка, не заставит себя долго ждать – и решила поторопиться. Словом, как говорил когда-то великий Ленин, суть момента требовала от нее решительных и неотложных действий.

Она вернулась на кухню, мимоходом взъерошив уже порядком поредевшую шевелюру на голове Ивана Ивановича. От ее прикосновения он оплыл на стуле, как догоревшая свеча, и снова переключил все свое внимание исключительно на Кристину. Андрейка к тому времени уже успел полакомиться парой бутербродов с сыром и, схватив очищенный апельсин, целенаправленно устремился к своим приключениям.

Дождавшись, пока за ним захлопнется дверь, Кристина решительно села Ивану Ивановичу на колени и принялась мягко и очень искусно поглаживать его между ног. Иван Иванович вмиг сделался багровым, как вареный в суровом тузлуке лангуст, он обхватил одной рукой талию Кристины, а другой налил себе полную рюмку коньяку и залпом выпил. Крякнув и потянувшись за долькой ананаса, Иван Иванович, тем не менее, все сильнее и сильнее стал прижимать Кристину к себе, которая теперь и сама действовала гораздо более энергично и агрессивно. И вновь набухший богатырь Ивана Ивановича диктовал ему свои условия, и он находился на грани, за которой могло последовать только одно – сброшенные брюки и джинсы, трусы на полу и миг сладостного опустошения в вожделенное лоно Кристины.

Кристина торопливо пыталась расстегнуть его брючный ремень. Как назло, застежка не поддавалась (ремень от известного английского бренда был неприступен, словно принц Датский на приеме у иеромонаха Солодовникова – если бы, конечно, такой примем в реальности хоть когда-нибудь состоялся), и Кристина, предприняв последнюю попытку, смиренно отстранилась, предоставляя возможность папе самому разбираться в своем хозяйстве. А дело-то было всего лишь в секретном рычажке, который нужно было только слегка потянуть! Одно движение – и ремень расстегнут, раз – и проворные руки Кристины уже занялись пуговицами на ширинке брюк Ивана Ивановича.

Он откинулся на спинку стула, позволяя ей самой довершать начатое. Пуговицы отступили намного быстрее, чем ремень, и Иван Иванович, рывком поднявшись со стула и переступив через упавшие брюки, обхватил Кристину двумя руками и сладострастно прижался к ней своим естеством, значительно затрудняя ей самой задачу высвобождения от облегающих джинсов. Кристине пришлось даже с усилием немного отстраниться от него, чтобы, наконец, сбросить с себя верхнюю одежду.

Если бы режиссеры и сценаристы эротических фильмов были сейчас рядом, то сцена, представшая у них перед глазами, наверняка, им бы понравилась. Здесь было все, что требовалось по законам жанра: стройное загорелое женское тело в нижнем белье и шерстяных домашних носочках с узором (которые почти всегда были атрибутом любой мужской фантазии), прерывистое дыхание и угловатые движения партнеров, а самое главное – умудренный опытом, сжигаемый страстью любовник в накинутой сверху и застегнутой почти на все пуговицы рубашке, трусах с надписью «VersaЧi» и тоже в носках – только почему-то черных и даже без яркой рекламной надписи. Но, впрочем, кино есть кино, но и реальность иногда не уступает ему по накалу чувств.

Сейчас эта простая истина явилась миру во всей красе. Забыв о существовании сына, Иван Иванович выдавил из себя звук, непосредственно напоминающий бас геликона, и принялся дрожащими от нетерпения руками стягивать трусики с Кристины, которая, понятно, совершенно не протестовала, а только усиленно – пока еще оставалось время – обдумывала, завлечь ли Ивана Ивановича опять в ванную, или пусть уже все идет, как есть. Впрочем, она быстро пришла к выводу, что никакой возможности оторвать Ивана Ивановича от себя сейчас у нее нет, а, следовательно, вопрос о ванной отпал сам собою.

Видя, что процесс слегка затягивается (Иван Иванович зачем-то пытался целовать ее в губы), Кристина вновь, как и в прошлый раз, взяла инициативу в свои руки. Стянув с Ивана Ивановича трусы, она улучила момент, выхватила из кармана недалеко отброшенных джинсов презерватив (а здесь мы, конечно, не будем повторяться, что она с ним – презервативом – сделала, а двинемся незамедлительно дальше) и после, поднявшись на носки, уверенно попыталась закинуть на Ивана Ивановича одну ногу.

Иван Иванович машинально захватил ее ногу рукой и, прижав ее спиной к подоконнику, немного наклонил назад. Потом, повинуясь нетерпеливой руке Кристины, позволил ей ввести в себя свое достоинство и энергичными фрикциями, громко постанывая, принялся резко, словно забивал гвозди, двигать тазом. Результат не заставил себя долго ждать – буквально через несколько мгновений Иван Иванович выгнулся, издал рык поверженного вожака слоновьих стад и навалился на Кристину всем телом, которая в этот момент прилагала массу усилий, чтобы не выдавить спиной оконное стекло. Так что можно смело утверждать, что в этот раз она почти пропустила кульминационный момент слияния двух любящих сердец…

Через сорок минут раздался звук поворачиваемого в замочной скважине ключа. Со своей подсобной фабрики по производству мебели вернулся дедушка. Папу он уже не застал, как и не увидел следов буйного веселья, царившего в квартире еще совсем недавно. Порожняя бутылка от коньяка уже давно перекочевала в мусоропровод, в квартире было проветрено, и на кухне чисто вымыто. Единственно, что в холодильнике прибавилось продуктов. Но на них дедушка особого внимания не обратил, поскольку в последнее время совсем перестал ходить по магазинам, а целиком переложил эту обязанность на плечи Кристины.

К его приходу на плите стояли дежурная кастрюля с гарниром и сковородка с котлетами, и дедушка, как обычно, спокойно поужинал и пошел в свою комнату, чтобы поболтать с Андрейкой. Тот вечер был каким-то особенно умиротворенным. Андрейка выглядел сонным и уже почти спал. Дедушка отвел его в кроватку и выключил свет. А сам стал смотреть вечерние новости, которые, как обычно, не показывали ничего хорошего. Ведь все хорошее осталось там – при Советском Союзе.

А Кристина тем временем плескалась в ванной. Прошедший день был для нее знаменательным. Все задачи, поставленные перед партией и правительством съездом народных депутатов, были выполнены и перевыполнены. А пятилетка завершилась в два года! Папа Иван Иванович – и по совместительству большой партийный босс – был покорен, словно Пик Коммунизма. И теперь Кристина нежилась под горячими струями воды и обдумывала планы, как ей сковать из всего этого достойное железное изделие, пока оно было еще горячо.

Уходя, Иван Иванович забрал квитанцию об оплате телефонных переговоров с собой, нежно шепнув на ушко Кристине, чтобы она не волновалась. Он собирался оплатить квитанцию через партийную кассу и провести ее, как прямые расходы на организацию движения «Красных галстуков» на Сумщине, Полтавщине и Черниговщине. А то, что Кристина звонила вовсе и не туда, а во Львов, это уже вообще никого не интересовало. Поскольку никто и не знал, что это такое, и где оно находится.

Но это было еще не все. Иван Иванович совершенно непрозрачно намекнул Кристине, что не дело такой умелой и способной девушке тратить свою жизнь на хозяйственные заботы, а пора ей подумать о строительстве карьеры в партии – а именно, его личным секретарем, который ох как ему необходим в его поездках по странам и регионам. И если Кристина не против, то папа Иван Иванович может устроить все, как нужно – вот только прежде необходимо пройти в Государственную Думу. Но это дело, считай, уже почти решенное – так что, недолго осталось Кристине куковать под гнетом кастрюльно-сковородного рабства.

Кристина, конечно же, не стала сильно протестовать. Да и вообще никак протестовать не стала. А только-только нашла в себе силы удержаться и не завизжать от радости. А папа ушел окрыленный. Давно он не чувствовал себя так хорошо – он словно сбросил с плеч десяток лет, распрямился, и даже его личный водитель сразу заметил в нем произошедшую перемену. И сделал комплимент. На что папа был весьма доволен.

Конечно, можно пространно живописать, что же еще произошло тем вечером: как из штаба вернулась Мария Харитоновна, как она десять минут бегала по квартире в попытке разнюхать и что-то прояснить для себя, но так ничего толком и не обнаружила. И только подозрительно рассматривая довольное, как круглая полная луна, лицо Кристины, пришла к выводу, что ее сына, похоже, сегодня взяли в оборот. Она даже принялась звонить ему домой, но получила отворот-поворот и страшно разозлилась. Бабушка и папа долго кричали друг на друга в телефон, но потом в итоге почти успокоились, бабушка вытащила из серванта початую заветную бутылочку и хрустальную стопочку, достала из холодильника остатки сыра и багета и как следует напилась сама с собой. А Андрейка просто спал.

Наутро по квартире все бегали, как ошпаренные. Назавтра был день выборов, и сейчас – хоть по всей стране и был объявлен «день тишины» – в партийных штабах работа кипела, как у мартеновских печей в тридцатые годы. И, кроме того, бабушка разбудила Кристину пораньше, велела ей одеваться и следовать за ней. Иван Иванович распорядился доставить Кристину на Красную Пресню, где она должна была начать входить в курс дела.

Впервые за последние несколько недель Андрейка остался дома один. Он недоуменно бродил по квартире, пытаясь осмыслить, что же произошло, и может ли он опять спокойно читать в своей комнате. Повсюду была раскидана незамысловатая одежда Кристины – и даже кое-что лежало на кроватке Андрейки, брошенное впопыхах и в горячке сборов – так что ему пришлось для начала собрать все эти вещи в одну кучу и свалить их на тахту Кристины. Постепенно шаг за шагом Андрейка учился отстаивать свое личное пространство. И появление в доме няни послужило для этого хорошим катализатором.

Андрейка вдруг совершенно ясно и отчетливо понял, что даже если никого не трогать и ничего не делать, это вовсе не означает, что в один не очень прекрасный момент рядом с тобой не появится человек, который сочтет, что имеет все права причинять тебе неудобства. А коль скоро он появился, то нужно уметь поставить его и себя в такие рамки, чтобы тебе было наиболее комфортно.

Что сказать – мысль была неизбитой, а самое главное, вполне осознанной, так что, мы с удовольствием имеем право констатировать, что Андрейка сделал еще один шаг на пути к самостоятельной взрослой жизни. В общем, он решил напомнить Кристине о ее правах и обязанностях, и кто в этом доме хозяин. И от предвкушения будущих баталий с превосходящим его по возрасту противником яростно сжимал кулачки, сурово хмурил брови и играл желваками на худеньком мальчишечьем лице. В общем, готовился.

Это была суббота. День, безусловно, такой же хороший (особенно, с утра), как и вечер пятницы. И, может быть, вновь обретенное одиночество, а, может, разлитое в воздухе напряжение перед выборами – какое, к слову сказать, все дети очень хорошо чувствуют (и не только перед выборами, но, например, и перед Новым Годом или Восьмым Мартом) – помогло Андрейке ощутить себя на просто маленьким мальчиком, а человеком с большой буквы, который тоже имеет право. А, может, просто подошел возраст. Тут мы ничего определенного утверждать не смеем.

Итак, Андрейка свалил все Кристинино барахло ей на тахту. И, заняв свое излюбленное место у себя в комнате, стал дочитывать очередной приключенческий роман. Но, странное дело, через некоторое время (а он все еще находился в состоянии серьезного возбуждения от предстоящей эпической битвы с Кристиной за жизненное пространство) он обратил внимание, что его все больше и больше интересуют моменты проявления в романе девочек, девушек или просто дам, и кое-какие подробности их взаимоотношений с мальчиками, юношами или просто взрослыми кавалерами.

Это было так ново и так неожиданно, что Андрейка долго не мог понять, что же привлекает его внимание – ведь до сего момента существование вокруг девочек, девушек и просто дам его никоим образом не волновало. Но мы-то знаем – что с ним творилось, поскольку сами взрослые, и многое уже понимаем. Кстати, забегая вперед, скажем, что в тот день Андрейка так и не разобрался, что с ним произошло, а вскоре и совсем забыл об этом моменте пробуждения в нем не мальчика, но будущего мужчины.

Суббота, стоявшая тогда на дворе, была по всем критериям особенной. По крайней мере, для семьи Капитоновых. И даже для Христинки Ноги, которая, конечно, имела пока к ней весьма опосредованное отношение. Эта суббота была знаменательной – она, словно красная черта, подводила итоги. Для бабушки и дедушки, для папы Ивана Ивановича, для его сына Андрейки, который, сам того не понимания, вступил в новую пору своего созревания, для Кристины, в конце концов, коли уж она появилась в нашем жизнеописании. И, кажется, все они это прекрасно понимали или чувствовали – но только каждый по-своему.

А вечером все собрались за праздничным столом на все той же кухне – и даже папа, который впервые за много месяцев приехал не в костюме, а в обыкновенных джинсах, свитере и куртке на пуху. Так он казался гораздо моложе, весь вечер заразительно смеялся, травил анекдоты и байки, в общем, был настоящей душой компании, в чем, конечно, была заслуга Кристины, которая тоже вместе с папой весь вечер смеялась, веселилась и даже пела со странным, так и не ставшим привычным уху Андрейки заунывным акцентом.

Воскресенье выдалось очень тихим и каким-то необыкновенно радостным. По крайней мере, Андрейке так казалось. Ему вчера так толком и не удалось повоевать с Кристиной, а сегодня почему-то и не хотелось. В квартире царило умиротворение. Когда он проснулся, рядом никого не было. На плите стояла дежурная кастрюля с еще почти теплой кашей, в холодильнике – сыр, масло, а на столе – круглая булка хлеба с броским названием: «Московский полубоярский». Андрейка, не спеша, позавтракал, уткнувшись носом в книжные страницы, и вдруг, неожиданно поймал себя на мысли, что ему хочется пойти покататься с горки. Он рассеянно смотрел на книгу перед собой и не знал, что с ней делать. Потом неуверенно закрыл ее, проверил, есть ли у него ключи от входной двери, оделся и вышел на улицу.

Ярко светило солнце, возле дома чувствовалось оживление. Было десять часов утра. Народ целыми семьями (взрослые плюс по одному-двое-трое детей) целенаправленно двигался по направлению к Андрейкиной школе, в которой был открыт избирательный участок номер шестьсот шестьдесят шесть по городу Москва. Первым делом Андрейка заглянул к деду в «ракушку». Странно – но того на месте не оказалось. Как потом узнал Андрейка, сегодня дедушка исполнял важное партийное поручение – он возглавлял группу наблюдателей на нескольких избирательных участках и зорким соколом высматривал возможные подтасовки, нарушения и несуразности, которыми, как известно, всегда славилась отечественная избирательная система. Но мимо дедушки и мышь не могла проскочить незамеченной, и поэтому за исход выборов на вверенном ему театре боевых действий можно было не опасаться.

Андрейка поискал глазами ближайшую горку, не нашел и, вспомнив, что на территории школы есть такая – совсем недавно залитая – решил, что там ему как раз сегодня и место. Теперь нужно было найти картонку или фанерку, чтобы быстрее скользить. Тут-то дедушкино мебельное производство оказалось весьма кстати. Неподалеку от его «ракушки» стояли мусорные баки, в которые он постоянно понемногу сгружал отходы древо-пилообрабатывающей промышленности, и где можно было в любой момент разжиться необходимым транспортом для скатывания с ледяных гор. Иногда даже здесь оказывались куски линолеума! В общем, вскоре Андрейка вместе со стойкой неорганизованных, таких же, как и он сам, малышей, катился вниз, пинал ногами всех, кто подвернется, сам получал в ответ тычки и удары, визжал и размахивал руками. Ему было хорошо, и время летело быстро и незаметно.

Горка была обустроена таким образом, что с нее открывался прекрасный вид на центральный вход в школу (а ныне избирательный участок номер шестьсот шестьдесят шесть). И Андрейка видел, как туда стекался трудовой и не очень, просто и совсем непросто одетый, и иногда с песнями и плясками народ – в единственном числе и во множественном, и даже целыми небольшими мобильными соединениями. Шли бабушки и дедушки, мужчины и дамы средних лет, почти совсем юные барышни с кавалерами – в общем, социально активная общественность, которая спешила волеизъявлением повлиять на дальнейшую судьбу страны. И особенно ему запомнилась, как одна старушка вела за руку внучку (скорее всего, внучку), а та несла ярко-красный наполненный гелием воздушный шарик, на котором еще более красными буквами было написано: «Все – в окопы!» и еще внизу: «Вся власть – учредительному собранию!».

Через два часа Андрейка устал и пошел домой, а в участок все текла и текла нескончаемая людская река. Из динамика, установленного над входом в школу, звучала знакомая музыка из «Звездных войн» американского режиссера Лукаса – что, конечно, было символично. Ведь голосовать лучше всего именно под эту мелодию – она создает необходимый и присущий моменту настрой.

Остаток дня прошел спокойно. Только бабушка, дедушка и даже Кристина все не появлялись и не появлялись – так что Андрейка пару раз поел, поспал, почитал и от нечего делать включил телевизор. Стоит сказать, что говорящий ящик его не особенно-то и интересовал, и он смотрел по нему только мультики. Только сегодня почему-то мультиков не было совсем, зато он с удивлением обнаружил на одном из каналов своего папу, уверенно раздающего интервью сразу нескольким теле-радио компаниям. Андрейка был настолько ошарашен, что даже решил послушать. Оказалось, что его папа очень и очень известный человек – что, конечно, было приятно. И говорить он умеет настолько складно, что ему бы впору писать фантастические романы. Например: «Двадцать тысяч лье до победы коммунизма над капитализмом» или: «Из пушки – на Луну, а оттуда – обратно в Кремль», или: «Таинственный остров – сказ о том, как Гусинский с Березовским пропили за один вечер остров Ибица», ну и т. д.

Папа говорил долго – хорошо поставленным голосом доказывая, что победа неизбежна, и сила – за ними. Андрейка слушал и тоже верил. А потом опять поискал в телевизоре мультики и опять не нашел. И расстроенный отправился спать. Конечно, в тот день ему не суждено было увидеть домочадцев (они все с нетерпением ждали результатов голосования на Красной Пресне) – а самое интересное началось далеко за полночь, когда появилась уже более-менее полная информация о том, как проголосовала страна.

В штабе коммунистического сопротивления победившему олигархически-окаянному режиму царило оживление. Коммунисты из первой половины списка, не стесняясь и горланя военные и прифронтовые песни, радостно пили вкусный односолодовый виски из стратегических партийных запасов и произносили тосты. В их числе был и папа, который до того разошелся, что принялся на ходу сочинять поэтические отрывки на злобу дня. Наш читатель уже смог убедиться, что Иван Иванович был совсем не лишен литературного таланта, поэтому мы готовы привести здесь некоторые из его мимолетных словесных набросков, которые он сам после озаглавил, как: «Ода к радости»:

Плакатом – на врага!

Плакатом – бей дурака

В бок, под дых!

Аккумулируй всенародный рык

Боли —

А все потому, что народ

Недоволен!

Или вот еще:

Трепещи, олигарх!

Отныне ты в наших руках!

И, будь уверен, сядешь

И будешь сидеть,

Твои злодеяния

Мы не станем терпеть

Более —

Во век не видать тебе воли!

А бабушка Мария Харитоновна и ее активистки расположились неподалеку от прошедшего в думу партактива и пили водочку с маринованными огурчиками с собственных приусадебных участков. Из их угла время от времени слышались приветственные крики, громкий немного истеричный от пережитого напряжения смех и частушки, которыми победители отмечали свой триумф. Обычно начинала сама Мария Харитоновна:

Полюбила коммуниста,

Полюбила неспроста —

Нет упрямей активиста,

Нет упорней молодца!

А после хор из пятидесяти голосов одновременно подхватывал: «Особенно в постели!»

Он работает на совесть,

Он работает за страсть!

Так – что мне бы уцелеть бы

И с кровати не упасть!

А голоса продолжали: «А он удержит – а потому что все в его руках!». Исполнив подряд несколько задорных частушек, старшее поколение замолкало, и тогда вновь в большом зале начинало преобладать звуковое давление произносимых за основным столом тостов маститыми коммунистами. И вот, ровно в три часа ночи по Москве слово взял главный по партии Бессменный Ленинец и Большевик – Вождь почти что всех Народов (БЛиБ-ВпчвН) товарищ Зарганов. Он налил себе полную рюмку ирландского виски, выпрямился во весь рост и напористыми ударами серебряной немецкой вилочки о чешский хрусталь затребовал тишины. Аудитория моментально обратилась в слух:

– Товарищи! – голос БЛиБ-ВпчвН звучал, как царь-колокол, и перекрывал все посторонние звуки в радиусе пятидесяти метров. – Как когда-то говорил в известном мультфильме небезызвестный нам Чебурашка: «Мы строили, строили и, наконец, построили!» И это правда, товарищи! – оглушительные аплодисменты стали ему ответом. Но не прошло и пары минут, как они смолкли, и почти что всенародный вождь продолжил:

– А тем временем результат нашей работы мы сейчас видим у себя на лице! И этот результат, конечно, я смело могу охарактеризовать, как нашу общую победу! – и снова вождь несколько минут дожидался наступления тишины. Коммунисты, сидевшие за праздничными столами, неистово били ладошками о ладошки, кричали: «Виват!», и бесконечно радовались. И их можно было понять – безумная предвыборная гонка и раздача населению несбыточных обещаний наконец-то закончилась, и сейчас можно было спокойно приступать к более осязаемой работе по освоению причитающихся им по статусу бюджетных выделений.

Когда наступила тишина, и все снова выпили, не закусывая, главный по партии вновь заговорил:

– Да, товарищи. Нам всем выпала нелегкая судьба – вести за собой страну в нелегкую годину – когда власть захвачена кучкой воров и предателей! А вот, например, пятьдесят лет назад их всех бы давно уже расстреляли! Но, может быть, кое-кто из вас хочет сказать, что все эти воры и предатели тоже из бывших коммунистов? – вождь сурово и очень сердито обвел взглядом аудиторию. Он, словно, вопрошал: «Ну-ка, ну-ка кто из вас сейчас кивнет головой?».

Но все напряженно молчали, и он, погасив свой рентгеновский взор и немного успокоившись, сменил гнев на милость. – И вы будете неправы! А потому что даже любому несознательному младенцу сейчас известно, что страну предали и разрушили не бывший Генеральный Секретарь ЦК КПСС, не бывшие Генеральные Секретари ЦК Коммунистической Партии Украины и Белоруссии, не бывший Секретарь Московского комитета КПСС и не иже с ними главный коммунистический идеолог и министр иностранных дел (и это я еще не всех назвал!), а непонятные и неизвестные никому из нас люди-крабы с Марса! И вот это уже – чистая правда!

Главный по партии залпом опрокинул в рот стопочку виски, поморщился и потянулся за ломтиком лимона. Он даже сделал попытку вновь сесть за стол, но потом вспомнил, что еще не договорил, и остался стоять.

– Так вот, пронырливые люди-крабы – и поверьте мне, я не шучу и знаю, о чем веду речь – с помощью нехитрых технических приспособлений зомбировали старых проверенных коммунистов, и они поддались нестерпимому зову наживы и развалили великую державу на множество осколков! Но кое-кто за пределами этого зала все еще продолжает утверждать, что в разрушении страны виноваты именно коммунисты! И с такими, товарищи, мы должны ежеминутно и ежесекундно бороться, товарищи! А потому что оппортунизм должен быть побежден, а соглашательство изжито! А потому что союз трудящихся всех стран должен быть восстановлен, а для этого каждый из нас и я лично, как известно, не пожалеем ничего! Потому что коммунистическая идея живет и побеждает!

Ответом ему послужил дружный вздох, с которым проверенные временем соратники и новые активные члены подняли в воздух до краев наполненные шкалики, рюмочки и стаканчики с бокалами. Веселье захватило коллектив – после речи самого вождя оно приняло еще более непринужденный характер и вскоре – буквально к полпятому утра – приобрело некие черты древнеримских оргий, за исключением, конечно, того факта, что вместо гурий, ублажающих и услаждающих взгляд и тело с душою, повсюду в сигаретном смоге мелькали нетрезвые лица (преимущественно красного пролетарского цвета), которые, словно один общий дружный катушечный магнитофон, разными тембрами и октавами вопрошали одно и то же, а именно: «Ты меня уважаешь?». А кое-где даже вспыхивали громкие перебранки на идеологической почве – но, впрочем, куда ж без них в дружном коллективе?

Но, как известно, и хорошее тоже когда-нибудь заканчивается. И вот к утру все устали настолько, что теперь мечтали исключительно добраться до теплых постелей – наподобие той, в которой спал Андрейка – только размером сильно побольше. И стали разъезжаться по домам – кто на лимузинах с сонными водителями за рулем, кто – на такси, а кто и на метро и троллейбусах. А были и такие, что решили прогуляться по утренней Москве и широкой грудью вдохнуть незабываемый воздух великой победы коммунистического добра над капиталистическим злом.

Кстати, среди праздновавших в ту ночь была и Кристина – которая скромно сидела за большим уставленным пластиковыми стаканами и бутылками с водкой и дешевым вином столом для секретарей и ассистентов. Как ни крути, а табель о рангах и порядок распределения социальных благ в партии большевиков исполнялся неукоснительно – и поэтому везде и всегда исповедовался принцип: «На чужой кусок не разевай роток!» и «Не садись не в свои сани, деревенщина!». И как это ни грустно заметить, в этом товарищи большевики никоим образом не отличались от так ненавидимых ими буржуинов, которые поступали со своими подчиненными точно так же. Но об этом прискорбном факте нам здесь, конечно, говорить совсем не к месту.

Кристина сильно контрастировала с окружающими ее подсобными референтами-помощниками своей девичьей статью и непринужденными манерами. А Ивана Ивановича одолевали соратники с вопросом, где ему посчастливилось найти такого личного секретаря. На что он важно отвечал, что, дескать, нерушимый союз трудящихся независимых государств приносит свои плоды – и нужно просто лучше и тщательнее отбирать кадры из народа. А он – Иван Иванович – постоянно этим занимается. И если некоторое время его немного смущали явные пробелы в Кристинином образовании – особенно в вопросах пролетарской сознательности – то потом он логично рассудил, что не боги горшки обжигают, и при должной старательности даже из Кристины можно вырастить боевую верную идеям партии подругу – причем весьма за короткий срок. И на этой светлой мысли удовлетворенно принялся наверстывать упущенные минуты веселья и догонять своих товарищей по показателям объема выпитого спиртного.

Короче говоря, Кристина с легкостью влилась в разношерстный пролетарский коллектив – веселый, бесшабашно-горячий и проникнутый священной идеей раскрепостить всех и каждого. А когда все стали расходиться, она уехала с Иваном Ивановичем в его шикарной машине к нему домой. И даже бабушка Мария Харитоновна и прикрепленный к ней гость вечера – дедушка – глава семейства Капитонов не сильно протестовали – они лежали рядом друг с другом на широкой тахте (одной – из порядка двадцати), которые были заботливо расставлены в помещении по соседству с главным праздничным залом – специально для тех, кто не выдержит накала триумфа и ляжет спать чуть-чуть пораньше.

Подводя итоги, можно уверенно сказать, что вечер прошел на славу, и все были довольны. А Андрейка спокойно спал, и ему снилось синее бескрайнее море, славная пиратка с тяжелой абордажной саблей в руке и жемчужиной в ухе, которая зазывно скалила зубы и притягательно стреляла глазами в стоящего напротив Андрейку в форме капитан-лейтенанта британского королевского флота. А он улыбался ей в ответ.

Часть вторая. Дела семейные

Глава 1. Приют большевика

Как известно, жизнь течет очень быстро. И вот с момента триумфа пролетарского движения минуло уже довольно много времени. Наступил одна тысяча девятьсот девяносто девятый год. Корпорации всего мира озаботились «Проблемой 2000», пугая обывателя всеобщим компьютерным Армагеддоном непосредственно сразу же после боя часов с кукушкой, знаменующего начало двухтысячного года от рождества Христова. Как обычно, самыми жадными оказались американские воротилы, которые под невообразимый шум апокалипсических прогнозов, что раздавались из каждого телевизора и радиоприемника по всей планете, выдоили из своего любимого конгресса с сенатом и не менее любимого народа Соединенных Штатов Америки баснословные суммы на решение этой проблемы.

И, конечно, в итоге решили. И не стоит сомневаться, что решили как следует – потому что Армагеддон так и не наступил. И, конечно, глупо теперь задавать вопрос – а существовала ли вообще эта проблема, или ее просто выдумали, как очередной предлог для наживы во вселенских масштабах. Логичным представляется второе, но как там оно по правде обстояло – теперь доподлинно прояснить сложно. И поэтому уж мы точно не будем тратить на это время и силы – тем более, что, слава богу, деньги платили не мы.

В семье Капитоновых все было очень даже на уровне. Андрейка уже ходил в шестой класс элитной частной гимназии, Иван Иванович раздобрел и приобрел привычку покупать для себя одежду (очень дорогие сорочки и галстуки, запредельно дорогие строгие костюмы и умопомрачительной стоимости джинсы, и даже носки с трусами) исключительно в бутиках или за границей, Мария Харитоновна теперь служила почетным консультантом и одновременно руководителем Отдела Революционной Борьбы при штабе Коммунистической Партии, а дедушке подарили деревообрабатывающий цех, чтобы ему на старости лет было, чем заняться. И теперь в услужении у него трудились двадцать четыре человека – все, как один, квалифицированные мастера своего дела и большие умницы. И дедушка теперь вообще не вспоминал о Советском Союзе, поскольку целиком и полностью встал на защиту здоровых капиталистических ценностей.

Кроме того, на имя Андрейки была приобретена еще одна новая четырехкомнатная квартира (аккурат в том же подъезде, что и бабушкина-дедушкина), в которой он имел счастье проживать под присмотром бдительной охраны, нанятой папой Иваном Ивановичем специально для сопровождения сына. Часто вместе с внуком ночевала бабушка, но иногда Андрейка оставался в квартире совершенно один, что, впрочем, не доставляло ему никаких неудобств.

Иван Иванович переехал в собственный роскошный загородный особняк, где иногда его навещала Кристина – правда, весьма редко. Папа любил приговаривать, что, конечно, женщины это хорошо – но особенно они хороши, когда от них можно легко отказаться. Правда, окончательно расстаться с Кристиной Иван Иванович не спешил. И дело было даже не в ее доступности, привлекательности и специфических способностях, а в элементарном собственническом чувстве – при помощи папы девушка уже доросла до должности заместителя заведующего Партийного Резерва и пользовалась бешеной популярностью у высших чинов нового коммунистического движения. И если бы Иван Иванович только намекнул, что, дескать, пришла пора прощаться, как тут же остался бы в одиночестве – Кристину уже поджидал с распростертыми объятиями и вожделенным взором Макар Осипович Полукрасный – главный идеолог и правая рука самого вождя БЛиБ-ВпчвН товарища Зарганова. И не только он – но об этом ниже.

Кристина тем временем расцвела, подобно сакуре весной или полевой фиалке в поле. Если четыре года назад она была совсем еще девушкой, которая мало представляла себе жизнь, а только училась лавировать в неспокойном течении проносящихся будней и забот, то сейчас она переродилась в шикарную женщину, полную страстного огня, умудренную опытом и житейской мудростью. И особенно по части мужских желаний. Мужчины были для нее, словно открытая книга. Она читала по их лицам, что они думают, и чего они хотят, так же легко, как Дэвид Копперфильд рвал зубами стальные звенья цепей и выбирался из бочки под струями Ниагарского водопада.

Кристина заматерела, набралась опыта и завела необходимые знакомства. И при случае могла осчастливить своим присутствием и нежным отношением любого мужчину – и совсем необязательно Ивана Ивановича. Он уже не был полновластным ее хозяином, который мог мановением пальца изгнать ее из рая в ад повседневных склок и метаний обычных граждан, далеких от политического Олимпа – она и сама могла за себя постоять. Что отнюдь не означало, что Кристина стремилась уйти от него насовсем: ну, может, так – всего лишь немного на сторону.

Иван Иванович в свою очередь прекрасно понимал, что Кристина ему уже не принадлежит, и вскоре ему придется поделиться ею со старшими товарищами. Впрочем, об этом он особо не переживал, поскольку считал, что она все равно будет при нем – пусть и не полностью. А события развивались своим чередом и вскоре подошли к своему логическому завершению.

Как-то раз высший партактив собрался на охоту – а почему, собственно, и нет? Как говаривал по этому поводу Иван Иванович: «Мы же красные, а вовсе не зеленые, и, следовательно, имеем право на выстрел!», – и все с ним соглашались. Конечно, страсть к охоте старались особо не выпячивать, поскольку создание имиджа страдающих за трудовой народ требовало очень тонкой настройки, и тут любая оплошность могла послужить на руку потенциальным противникам, но пострелять любили и по возможности пользовались удобным случаем.

В общем, колонна коммунистических джипов «Мерседес» и только что появившихся на рынке «БМВ – Х5» выдвинулась по направлению к охотхозяйству. В машинах было хорошо и удобно – досуг скрашивали личные помощники и секретари и плюс немного приглашенных, которые не имели прямого отношения к партии, но зато отличались веселым и легким нравом. Что, конечно, было очень ценно – принимая во внимание нечеловеческую загруженность и упорную повседневную работу мозга думских депутатов и внефракционных лидеров.

Когда колонна прибыла на место, их уже поджидало несколько лесников, которые загодя проложили удобные широкие тропинки к местам выгула лосей, к медвежьим берлогам, обиталищам лис и куниц. А один из лесников даже грозился подарить самому главному гостю рысь – в смысле, пострелять.

Охота задалась на славу – и особенно ее продолжение. Высокие лица палили из дорогущих заморских «Ремингтонов» и «Голландов» во все, что видели, и даже несколько раз попали – и это несмотря на постоянные обильные возлияния. Но, как говорится, настоящее мастерство не пропьешь, и поэтому к вечеру на общем столе появилась дичь, которую егеря уже успели разделать и хорошенько поджарить на открытом огне. Гости воздали трапезе должное: они много ели, нахваливали еду и напитки – словом, отдыхали культурно и очень кулуарно – а в целях коммунистической конспирации это было очень даже к месту.

К своему большому стыду в тот день Иван Иванович был не в лучшей для себя форме. У него пошаливала печень, разгулялся желчный пузырь, и болел желудок. В общем, мало приятного. Поэтому участия в вечерней трапезе он почти не принимал и, прихватив с собой Кристину, пошел просто прогуляться – подышать, полюбоваться звездами и насладиться тишиной. Кристине было с ним скучно – но она понимала, что пока еще желание Ивана Ивановича для нее закон, поэтому безропотно следовала за ним или рядом с ним – где позволяла ширина тропинки. Порядком побродив по сонному зимнему лесу и изрядно замерзнув, Иван Иванович с Кристиной двинулись в обратный путь – к охотничьим домикам, где вовсю кипело веселье. Иван Иванович был сильно не в духе – буквально вчера у него вышел нелицеприятный разговор с БЛиБ-ВпчвН, в котором опять упоминалась Кристина – а именно то, что негоже Ивану Ивановичу одному пользоваться всенародным и партийным имуществом, к коему, конечно, относится и она. И пора бы уже Ивану Ивановичу и честь знать и откомандировать свою помощницу к оставшимся боевым товарищами, которые тоже весьма не против приобщиться к такой нежной и отзывчивой барышне.

Как можно было догадаться, вождь имел в виду вовсе не каких-то абстрактных партийных товарищей, а именно себя. Но поскольку всю свою сознательную жизнь он говорил от лица всех или очень многих – сначала в комсомоле, потом в партячейке в армии, потом – в райкоме, горкоме, обкоме и т. д. – то и здесь не смог отказаться от ставшей для него второй натурой манеры разговора. Но Иван Иванович все понял – а именно то, что времена его эксклюзива на Кристину окончательно прошли. Увы, все конечно в этом мире и переменчиво. И здесь уж ничего не поделаешь! Но ему от этого было не легче – хотя он уже давно был готов к такому исходу событий.

Иван Иванович страдал. Он представлял себе Кристину в объятиях БЛиБ-ВпчвН, и ему делалось дурно. Он представлял, как тот жадной трясущейся рукой лезет ей под юбку и в трусики, и скрежетал зубами. Невидящим взором он рассматривал картины, встававшие у него перед глазами, где вождь надменно приказывает Кристине незамедлительно раздеться и принять покорную позу готовой на все активистки. И тоска накатывала на Ивана Ивановича и раздирала его внутренности подобно пыточным раскаленным щипцам, предварительно смоченным в кипящем масле.

Но более всего его смущало то обстоятельство, что, кажется, в последнее время и сама Кристина только и ждала первой возможности переметнуться на сторону вождя – с недавних пор некоторые нюансы в ее поведении прямо указывали на это. И, будь на месте Ивана Ивановича какой-нибудь штатный психолог из центра подготовки штатных психологов Центра Психологической Разгрузки и Переподготовки вооруженных сил, например, Боливии, то, конечно, он не стал бы в этом сомневаться, но Иван Иванович был не таков. Может быть – по старой доброй привычке, а, может, просто так, но ему хотелось видеть в своей избраннице человека верного, преданного лично ему и готового пойти за ним и в огонь и в воду.

И, конечно, Ивану Ивановичу простительны его мелкие заблуждения – а разве может быть по-другому у ответственного лица, всецело занятого важной партийной работой и совершенно не имеющего времени на всякие посторонние глупости и излишние переживания? Вот и Иван Иванович до поры до времени никак не обращал внимания на тот факт, что Кристина ведет себя в присутствии главного по партии уж слишком фривольно – строит глазки, старается прижаться поплотнее при случае, а иногда даже нагибается за документами, случайно упавшими на пол, не сгибая ног. Ах, если бы Иван Иванович раскрывал глаза пошире, то, конечно, конфуза с разговором между ним и главным никогда бы и не произошло! Иван Иванович бы, конечно, пофыркал, попереживал для видимости, да и смирился бы – и не было бы тогда никакой нужды тыкать ему в лицо его беспардонным собственническим поведением!

В общем и целом, выходило так, что с Кристиной (по крайней мере, с монополией на нее) придется расстаться. И на этой почве у Ивана Ивановича, как уже было сказано выше, разболелся желудок и все остальное, и разыгралась мигрень. И вот он молча шел по заснеженной тропинке, а рядом семенила Кристина, в душе проклиная старого борова, который потащил ее в лес – в то время как все остальные веселятся и культурно отдыхают.

Иван Иванович словно угадал ее мысли (а, может, и впрямь смирился со своей судьбой) и, после того, как они вышли из леса, отдал ей прямое устное распоряжение присоединиться к остальным, а он хочет побыть один и просто поспать до утра. И побрел к себе в домик, где, не обращая внимания на закуски и напитки, расставленные на столе, еле-еле устало сбросил с себя одежду и тут же завалился в кровать и мертвецки уснул. Неделя у него выдалась тяжелая, да и, вообще, здоровье пошаливало, и все кругом как-то было не так.

Но покинем спящего Ивана Ивановича и перейдем, собственно, к продолжению банкета – поскольку не дело нам оставаться в стороне от коллектива. Когда Кристина вернулась, охотничьи посиделки были в самом разгаре. Большие партийные чины один за другим, и перебивая друг друга, громкими пьяными голосами пытались травить байки о своих похождениях за зверем и рыбой, вскидывали руки, изображая размеры убитых ими лосей, медведей и даже амурских тигров, строго охраняемых государством, и пили без устали. Сторонний наблюдатель, будь он в это время рядом, сильно удивился бы, сколько могут выпить эти люди. И, конечно, сел бы в лужу. Оценивать их по меркам обычного среднестатистического гражданина было в корне неверно – все они давно прошли школу грандиозных партийных посиделок с размахом и имели огромный опыт, как пить, не пьянея.

Здесь, конечно, все дело было в подготовке к застолью. Перед распитием крепких напитков следовало как можно более плотно покушать, причем, очень жирной пищи – например, жирный плов из баранины, среднеазиатские манты, ну и тому подобное. Тогда человек пьянел гораздо медленнее и мог выпить очень много – и, конечно, все это было хорошо известно всем присутствующим. И ни в коем случае нельзя было пить на голодный желудок! В общем, у старых проверенных партийных ветеранов в плане проведения застолий можно было поучиться – если, конечно, знать их маленькие и безобидные секреты.

Кристина проявилась в самый разгар веселья, а когда партработники сообразили, что она вернулась одна, их настроение – и без того очень оживленное – еще более повысилось, и особенно – у БЛиБ-ВпчвН, который (понятное дело) сидел на самом почетном месте в центре стола и был душой и центром компании. Он повелительным жестом велел всем остальным сдвинуться, а сам усадил Кристину рядом с собой. Тут же в адрес девушки зазвучали тосты – надо заметить, среди них иногда попадались весьма скабрезные – но Кристина не обижалась, а только смеялась вместе со всеми. У главного по партии словно открылось второе дыхание – по части веселого красноречия он превзошел сам себя. Теперь он уже никому не давал открыть рот, и подчиненные, видя такое поведения вождя, вмиг сообразили, что оставшаяся часть вечера будет одним сплошным бенефисом начальника. Все-таки чего-чего, а опыта партийного строительства им было не занимать.

Вечер продолжался, Кристина прижималась к вождю, а он время от времени обнимал ее свободной от вилки и рюмки рукой за плечи. Иногда его рука спускалась ниже – на талию, а иногда и еще ниже – на упругие бедра, которые, конечно, были главным украшением застолья. Кристина чувствовала себя очень уверенно и комфортно – когда нужно было действовать, решительность и женское чутье били из нее галопирующим фонтаном. Она только очень надеялась, что главный (как и все мужчины, впрочем) окажется настоящим собственником, и ей не придется в этот вечер делить ложе еще и с остальными товарищами по партии. Но ее опасения оказались напрасными – видя, насколько вождь разошелся, у остальных даже и в мыслях не возникло попытаться отбить у него Кристину. Ведь субординация во все времена – главная и направляющая сила эпохи!

Через некоторое время из охотничьего домика в свои личные хоромы потянулись уставшие гости. Некоторые из них еле передвигали ноги, а некоторые и вовсе не могли идти самостоятельно, и чуткие помощники и секретари волокли их неподъемные тела на своих щуплых плечах. Как и положено любому настоящему веселью, было выпито все, и пили до тех пор, пока в глазах не потемнеет. Не стал исключением и главный, который, как и положено вождю, выпил больше всех. Что, конечно, было с его стороны довольно непродуманным шагом. Но что поделаешь, даже в самых светлых головах иногда случаются помутнения – и особенно от обуревающих чувств и переживаний!

Вот и главный – не выдержал присутствия Кристины и ее жаркого тела под боком и напился, как последний мальчишка, не соизмеряя силы и пытаясь всех удивить своей удалью и задором! И отключился – причем настолько неожиданно, что Кристина еле-еле успела подхватить его падающее со скамьи тело. Следует воздать ей должное – она с упорством прожженного партийного работника, напрягая все жилы, удерживала его от падения до момента поступления помощи со стороны егерей и разнокалиберных помощников. А когда они подхватили шефа под руки и потащили в его домик, засеменила рядом, всем своим видом показывая, что останется с ним до конца. Но он уже не мог оценить ее самопожертвования, поскольку больше напоминал тяжелую деревянную колоду, неудобную для переноски и непригодную для хоть сколько-нибудь вменяемого использования.

Что сказать, окончание вечера прошло не совсем так, как предполагала себе Кристина, хотя – с другой стороны – все, что не делается, все к лучшему. И пьяный начальник тоже хорошо – не нужно притворяться, что восторгаешься его охами и ахами, и он для тебя – настоящий мачо и прирожденный альфа-самец. Кристине было несвойственно подолгу обдумывать сложившуюся ситуацию – она предпочитала действовать, и действовать именно так, как велела ей ее женская сущность и врожденная интуиция. А сейчас интуиция подсказывала Кристине, что она (пока что даже без постели) уже стала Девушкой Вождя и отныне находится на самой вершине партийного истеблишмента. Но ночевать она отправилась все же к Ивану Ивановичу – не потому, что решила его успокоить, а потому, что какой-то из помощников – со странным и незапоминающимся именем и манерами прирожденного мужлана – с видимым удовольствием захлопнул у нее перед носом дверь в домик шефа. Так что, больше и идти, собственно, было некуда. Но, впрочем, это уже ничего не значащие подробности.

Как и предполагала Кристина, после отдыха в охотхозяйстве, ее взаимоотношения с Иваном Ивановичем временно отошли на второй план. И хотя она до сих пор иногда ночевала у него в доме, но теперь специально для нее аппарат партии снимал шикарную трехкомнатную квартиру неподалеку от здания Государственной Думы, в которую иногда по служебным делам наведывался сам глава.

Но чтобы у читателей не возникло неправильного понимания вещей, еще раз акцентируем внимание на том факте, что Кристина до сих пор официально считалось подчиненной Ивана Ивановича, а ее взаимоотношения с БЛиБ-ВпчвН были, так сказать, перчинкой, изюминкой, бонусом, барашком с толстым курдюком, набитым золотым руном – и прочими прелестями жизни.

Что, конечно, не мешало ей пользоваться этим напропалую. И она даже не особо старалась скрываться, в отличие от своего шефа (а заодно и шефа всех других). БЛиБ-ВпчвН был человеком серьезным, имел жену и несколько детей и даже уже внуков, так что ему совсем не престало, словно неопытному молодому стиляге, прилюдно отрываться в компании поднаторевшей и пылкой любовницы – да к тому же еще и соратнице по борьбе. И он всеми силами пытался сделать их общение как можно более тайным, что, впрочем, не особо удавалось.

Ему сильно досаждали пронырливые журналисты, которые чувствовали жареное на километры вокруг. А с недавних пор они установили за БЛиБ-ВпчвН настоящую слежку, пытаясь понять, куда (или к кому) он так часто ходит. Но главный по партии еще со времен ГУЛАГа был битым калачом, и уроки, полученные им в СМЕРШ, не пропали понапрасну – он спинным мозгом чувствовал появление журналистов – так что, им все никак не удавалось уличить его в адюльтере. О, а там было на что посмотреть! И если бы у них получилось – вот бы шум стоял на всю страну!

Читатель даже может представить себе заголовки:

– «Главный пролетарий не чурается словоблудия в постели!», или:

– «Застуканный на месте коммунист Зарганов отказался говорить без адвоката!», или:

– «А трусы-то у него вовсе и не красные!», или:

– «Спасибо, что еще могешь!», или:

– «Достоевщина тут как тут – или как коммунизм проник в святая святых!», ну и т. д.

Скажем прямо, если бы БЛиБ-ВпчвН верил еще во что-нибудь, кроме неминуемой победы коммунизма во всем мире, ему бы следовало помолиться своим богам. Впрочем, коммунистические боги (и специально обученные в прошлом ветераны спецподразделений) и так охраняли его весьма серьезно, и пока промашек с оборзевшими бульварными борзописцами не случалось.

Но, может быть, читателям любопытно, что же происходило там – в уютном партийном гнездышке, которое возмужавшая уже Кристина называла не иначе как: «Мой уютный альков». И где она только слов таких набралась? Выучила? Но, впрочем, неважно, а важно то, что мы не можем отказать читателям в удовлетворении их любопытства и, поэтому ненадолго заглянем в вышеозначенный альков.

Примерное за четыре часа до назначенного свидания (после получения официальной уведомления на гербовой бумаге с датой и временем их встречи или неформального телефонного звоночка лично от товарища Зарганова) Кристина уходила с работы готовить гнездышко к романтическим отношениям. Некоторое время назад она специально закончила очень дорогие учебные курсы под названием: «Незабываемая встреча», на которых обучалась премудростям создания комфортного интима на дому. Программа курсов гарантировала успех даже в случае простой однокомнатной «хрущебы» – а уж, имея в своем распоряжении такие апартаменты, как у Кристины, можно было раззадорить даже замороженное ледяное привидение с Юкона.

Перед приходом любимого шефа Кристина как следует проветривала квартиру – пристально следя, чтобы из кухни не доносилось ни одного постороннего запаха (и особенно лука с чесноком). Шеф считал чесночно-луковое амбре атрибутом плебса, и одно только упоминание об этих столь популярных в народе приправах могло надолго лишить его всяческого желания любых взаимоотношений – в том числе и с женщинами. Так что на подобные запахи в квартире Кристины был наложен форменный запрет. Но здесь одной стерильности было недостаточно – требовалось наполнить пространство ароматом тимьяна или сандалового дерева – и этому способствовали колониальные свечи и благовония, которые только-только тогда входили в моду и были очень редки (а не то, что сейчас, когда продаются на каждом углу).

Из трех комнат в квартире две были оборудованы в качестве спален. Одна предназначалась – будем говорить простецким языком – для повседневного сна, а вторая – для парадного. Т. е. для любовных утех. И эта вторая и должна нас особенно привлекать, поскольку все остальное не так интересно. Посреди спальни стояла огромная итальянская кровать – размерами два метра двадцать сантиметров на два метра ровно. Тут же рядом располагался резной кофейный столик (редких пород дерева – пламенный привет вождю пролетариата от старика Капитонова) и пара мягких невысоких пуфов. Пол был полностью прикрыт длинноворсным ковром, ноги в котором утопали по щиколотку. Еще здесь была фигурная вешалка для банных халатов, торшер с затемненным верхом, свет от которого приглушенно обволакивал тела любовников и играл с тенями, как кошка с мышкой, и холодильник-бар-стереосистема, скрытый в самой кровати – а именно, в деревянном изголовье. Все оборудование управлялось с пульта, и нажатием кнопки можно было вызвать из чрева кровати серебряный поднос с высокими фужерами из моравского стекла и бутылочкой шампанского во льду или запустить негромкую музыку с лирическими балладами.

За полчаса до появления БЛиБ-ВпчвН Кристина готовила напитки, загружала необходимые бутылки и бокалы (а также лед) в бар-холодильник, подбирала музыку, которая сегодня более всего соответствовала ее настроению, и приводила себя в порядок. Она хорошо запомнила совет инструктора с курсов «Незабываемая встреча», который он не уставал повторять: «Если хотите, чтобы мужчина считал вас неотразимыми, вам нужно таковыми и стать». Кроме того, с курсов у Кристины осталась толстенькая цветная книжечка с картинками, в которой подробно были изложены двести двадцать четыре способа, как заставить мужчину влюбиться – что тоже служило немаловажным подспорьем в ее умении общаться с противоположным полом.

В книге говорилось, что женщина должна быть шикарной и ухоженной, желанной и притягательной, агрессивной и загадочной, доступной и гордой – и все одновременно. И Кристина пыталась быть именно таковой. Кстати, вам не хочется задать вопрос, который иногда мучает и нас – как за столь короткий срок Кристине удалось совершить столь грандиозный прорыв – из бестолковой сельской девушки из непонятного захолустья превратиться в шикарную даму, преуспевшую в искусстве обольщения? На сие есть простой ответ – так получилось. Вот именно так – и не иначе. В Кристине проснулся настоящий талант, который до поры до времени был скрыт деревенской действительностью – а ведь сколько таких талантов безвестно сгинуло на бескрайних просторах России, так и не успев найти своего мецената и покровителя!

Кристина меняла постельное белье – для встреч с БЛиБ-ВпчвН у нее было специально приготовлено несколько комплектов – ярко-красный (любимый цвет вождя), пронзительно-синий (просто очень красивый и жутко дорогой), изумрудно-зеленый (когда особенно хотелось нежной неторопливости), желтый фантасмагорический (использовался редко и только тогда, когда Кристина была сама чем-то жутко недовольна – ведь даже у нее от этого цвета моментально начинала болеть голова, а БЛиБ-ВпчвН впадал в натуральный ступор) и, наконец, цвета неба и лазурного моря, в котором хотелось полностью раствориться и больше никогда не выплывать на поверхность. Были еще, конечно, и черные цвета – из атласа, шелка, а один – антрацитовый и настолько насыщенный, что своей чернотой мог с легкостью переплюнуть ближайшую к нам черную дыру в бескрайнем звездном пространстве, которую ученые обнаружили лишь совсем недавно.

Не стоит, наверное, говорить, что все белье было просто шикарным – изготовленное из самой лучшей и дорогой натуральной ткани, оно было мягким и теплым, согревающим и охлаждающим одновременно и стоило, как средней величины японский гоночный мотоцикл на рождественской распродаже в Техасе. Впрочем, мы не будем заниматься столь неблагодарным делом, как считать партийные деньги (поскольку все это великолепие приобреталось официально через кассу), потому что – а на что еще тратить средства налогоплательщиков и пожертвования от спонсоров и сочувствующих, как не на ублажение вождя – тем более, Вождя почти что всех Народов? Но, с другой стороны, кто из нас не мечтал хоть один раз в своей жизни позволить себе именно такое белье? Только те, у которых оно и так уже есть. Но, впрочем, вперед – к наслаждениям!

Подготовка к встрече вождя не заканчивалась для Кристины только приведением квартиры, кровати и себя в порядок. О создании необходимой атмосферы уюта и образцового интима мы уже говорили, но нужно было еще и обеспечить надлежащее выполнение нескольких пунктов по списку:

– Прием вождя;

– Подача себя в качестве желанного блюда;

– Обеспечение комфортной помывки вождя;

– Неспешное препровождение вождя в спальню;

– Игры влюбленных в антураже;

– Прием прохладительных напитков;

– Здоровая пища после напитков;

– Разговор по душам;

– Ориентирование на месте, готов ли вождь к возвращению в семью или пока еще не совсем;

– Дополнительные действия по необходимости;

– Прощальный поцелуй;

– Чистка квартиры силами специально нанятых домработниц (из филлипинок, которые ничего не понимали по-русски и понятия не имели, кто такой товарищ Зарганов);

– Сон, а потому что завтра – рабочий день.

Впрочем, считать этот список полным будет верхом неблагоразумия – ведь жизнь непредсказуема, и в ней всегда есть место подвигу. Так, например, вождь иногда желал отобедать до, а не после (ведь на работе часто некогда), и тогда приходилось на ходу перестраиваться, чтобы его организм получил необходимые калории и моральное и вкусовое удовлетворение без потери потребности в плотских удовольствиях. В общем, искусство ублажения и времяпрепровождения было делом особым, не терпящим штампов и формального подхода.

Кристина старалась, как могла, чтобы шеф потом долго вспоминал каждый проведенный с нею вечер. В последнее время его сильно одолевали журналисты, и он не часто мог навещать уютное гнездышко рядом с Государственной Думой, а, следовательно, – когда изыскивал возможность – остро нуждался в чем-то совершенно особенном – чтобы можно было, случись что, воззвать к общественному мнению, мотивируя тем, что: «Ну, разве настоящий мужчина может против такого устоять?».

Конечно, формат нашей книги не позволяет нам в подробностях описать каждый вечер, проведенный БЛиБ-ВпчвН в алькове любви вместе с Кристиной, но вот, например, один из них:

Как-то раз шеф заявился только в полдевятого и совершенно измученный. Его одолевали политические конкуренты, которые раз за разом пытались всем доказать, что во всех бедах, творящихся со страной, виноваты исключительно коммунисты, и что именно они изначально развязали гражданскую войну, в которой уничтожили весь цвет российской интеллигенции, потом за войной последовали массовый репрессии, из-за которых генофонд нации был еще более истощен, потом была истребительная война, к которой те же самые коммунисты были совершенно не готовы, потом – опять репрессии, и так – без конца. А кончилось все тотальным дефицитом, потерей территорий (впрочем, коммунисты их и так постоянно раздавали направо-налево всем, кому не лень), развалом промышленности и обнищанием и без того нищего в массе своей населения, когда бывшие коммунисты все, как один, ринулись прикарманивать созданное потом и кровью всей страны народное добро.

А поскольку все это было чистой правдой, то товарищу Зарганову и его соратникам по партии постоянно приходилось выдумывать все новые и новые небылицы, чтобы оправдать действия своих предшественников в глазах современников, а так же свое существование, как главной прогрессивной и социально-ориентированной силы в стране. Делалось это очень просто: они, наподобие последнего генерального секретаря ЦК КПСС – ныне вполне себе рукопожатного торговца пиццей в Великобритании – когда им задавали прямой вопрос об их ответственности перед страной и народом – просто либо врали напропалую, либо переводили разговор совершенно на другое, чем и пытались всем повсеместно запудрить мозги. Но получалось не очень хорошо – от того, что результаты их правления были налицо: страна в границах шестнадцатого века, массовый вывоз мозгов и технологий за рубеж, тотальная безысходность, необразованность, нищета, зато сами коммунисты – на джипах и, как сейчас принято говорить, все в шоколаде.

Следовательно, приходилось бороться, что, конечно, отнимало массу сил и энергии. Поэтому в последнее время товарищ Зарганов был на пределе – а в тот вечер особенно. С утра у него случилась знатная перепалка с известным и очень популярным в народе либерал-демократом, который, как дважды два, объяснил товарищу главному коммунисту, куда тот должен идти и что делать. А поскольку парировать было нечем, то осадок от перепалки остался очень горький и теперь жег, как ацетиленовая горелка в руках деклассированных элементов.

И сейчас ему требовался сеанс восстановительной терапии из рук настоящего профессионала – вернее, профессионалки – коей как раз была Кристина. И ей потребовалась вся ее сноровка, чтобы вернуть БЛиБ-ВпчвН к жизни, чем она впоследствии очень гордилась.

Но долой вольные отступления, и пора уже переходить к самой, что ни на есть, конкретике. Итак, БЛиБ-ВпчвН зашел в квартиру шаркающей походкой, предельно измотанный, с потухшим взором и серым лицом, на котором, казалось, отражались отголоски всех пережитых им словесных битв и дуэлей вместе взятых. И сейчас они были нагромождены одна на другую и явили Кристине картину весьма скорбную и требующую ее незамедлительного вмешательства. БЛиБ-ВпчвН смотрел на нее потухшими, почти ничего не видящими глазами и словно вопрошал: «Ну, что, девица, а слабо и сегодня сделать из меня человека?» Кристина мгновенно перешла к решительным действиям – она принялась стаскивать с него бобровую шубу на подкладе из натурального японского шелка с вытканными на нем летящими вдаль фламинго, потом сняла с него ботинки (английские, известной дорогой фирмы, изготовленные из змеиной кожи редкого окраса) и тут же обула его ноги в любимые вождем мягкие домашние тапочки. Насильно подняла его со скамеечки в прихожей, куда он уже успел устало присесть, и повела в большой зал, где усадила на стул.

Вслед за шубой последовали пиджак, галстук, сорочка тонкой итальянской выделки с запоминающимся вензелем, брюки, а когда вождь остался только в одних трусах и тапочках, Кристина мягкими поглаживаниями принялась разгонять кровь по его телу. Она действовала неторопливо, зато весьма умело, все более энергично массируя его плечи и торс, и через некоторое время на лице БЛиБ-ВпчвН появились признаки жизни и даже некоторой осознанности. А еще через некоторое он сделал попытку самостоятельно подняться со стула и, подхваченный Кристиной, побрел в ванную.

Горячая вода и обильная пена с морской солью были сейчас как раз кстати. Главный по партии сидел в ванной и постепенно приходил в себя. Кристина, сбросившая с плеч халатик, терла его мягкой натуральной губкой, привезенной из Египта, не забывая одновременно поглаживать и массировать ему шею. Она трудилась, как шахтер в забое, и сама вскоре вспотела и, недолго думая, запрыгнула к нему в джакузи и заняла местечко у него между ног. Жаркое прикосновение такого доступного и роскошного женского тела, готового выполнить любое пожелание своего хозяина, окончательно привело БЛиБ-ВпчвН в чувство, и он закономерно отреагировал на это возбуждением внизу живота. А Кристина тем временем плотно прижалась к нему, положила его правую руку себе на грудь, а сама принялась водить бедрами вправо-влево, стимулируя проснувшееся желание шефа. Затем она выгнула спину, чуть-чуть приподнялась и села ему на колени, одной рукой обхватив его набухшую плоть и возбуждающе водя ею (ну, или им – если так будет правильно) у себя между ног. Она не торопилась, хотя и понимала, что самый желанный для любого мужчины момент – это момент проникновения. Ее задачей было обеспечить шефу незабываемый вечер и массу роскошных счастливых воспоминаний – и, кроме того, нелишним было подумать и о предохранении. Она совсем не хотела сейчас оказаться в интересном положении – пусть даже и от большого босса. Коме того, и товарищи по партии не одобрили бы.

Собственно, Кристину уже никак нельзя было назвать неопытной девушкой, которая не понимает, что делает, и к тому же в ее распоряжении были деньги партии (не все, конечно, но часть), выделяемые на содержание вождя. Она могла легко воспользоваться услугами врачей, чтобы сделать беременность маловероятной, могла принимать гормональные противозачаточные средства, но все же – вероятно, сказалось-таки деревенское воспитание по старинке, или же просто не хотелось лишних проблем – предпочитала пользоваться презервативами. Гигиенично и безопасно – и более универсального средства было не найти.

На полочке рядом с джакузи в пластиковом непрозрачном контейнере всегда находилась упаковка презервативов, которые могли понадобиться в любой момент. Вдруг вождь возжелает женщину прямо в ванной, вдруг ему опротивела привычная мягкость итальянских перин и китайского шелка? Вдруг он захочет почувствовать себя вновь студентом Высшей Партийной Школы при ЦК КПСС, когда встречи с девушками были категорически запрещены, и для создания интимной близости приходилось искать незанятое пока еще место в подвалах и на чердаках? Или, например, в общаге в душе, рассчитанном на одного, с твердым и скользким кафелем и водой, которая периодически текла то холодной, то обжигающе горячей – но никак не такой, как нужно? А ведь это были драгоценные воспоминания молодости – когда жизнь только начиналась, и партийная карьера со всеми вытекающими из нее благами была только впереди! Так что, презерватив в ванной был категорически необходим, а, может даже, и сразу два – на всякий случай.

Кристина уверенно управляла набухшим встрепенувшимся малышом вождя, то ослабляя то усиливая нажим пальцами. Она тоже – в который уже раз – почувствовала все возрастающее возбуждение и теперь действовала с энтузиазмом и огоньком. У нее была одна отличительная черта – ей было совсем необязательно притворяться и изображать бурный экстаз – он случался сам собой, что, конечно, для партийной карьеры было делом архиважным и архинужным. И ей стоило больших усилий не усесться всем своим весом на БЛиБ-ВпчвН прямо сразу, вгоняя как можно глубже в себя его оживший и подрагивающий от напряжения плотоядно ощеренный орган, и она даже принялась – чтобы немного поостыть – нашептывать посвященные лично ей стихи, которые когда-то написал ее бывший возлюбленный с Украины:

На хуторе у речки,

На огромной печке

Спит Петро

С Христинкой —

Своей гарной жинкой.

Ему снится сон:

Он салом окружен,

Борща в достатке,

Вареников валом,

Но особенно приятно,

Что много сала.

Внизу на столе – горилка,

Под боком – мягкая жинка.

Ой, и славно ныне

На вильной Украине!

Сразу просим у читателей прощения, что даем здесь только перевод оригинального авторского текста, но поскольку Кристина уже давным-давно сама не разговаривала на мове и, к стыду своему, уже стала ее забывать, то и мы, тем более, имеем право излагать все исключительно по-русски. И к тому же, этот перевод в свое время был выполнен одним очень известным мастером словесности, тяготеющим к коммунистической идее, и по совместительству главным редактором идеологического печатного листка: «Из сумерек во мглу перетекая!» – специально по просьбе самой Кристины. А автор текста так и остался неизвестным широкой публике и теперь работал где-то в Сибири на должности гастарбайтера и иногда писал Кристине слезливые письма, в которых умолял ее во имя их прежней любви выслать ему до востребования тысячу (две-три) рублей.

Стихи, как всегда, помогли, и Кристина немного успокоилась – ведь холодная голова и отстраненность всегда давали ей возможность предугадывать желания мужчин. Впрочем, в данном конкретном случае это было нетрудно – БЛиБ-ВпчвН хотел ее, хотел именно сейчас и вовсе не собирался терпеть до постели. И она, конечно, не могла отказать своему боссу, поэтому выхватила из пластикового контейнера презерватив и, извернувшись, как кошка в полете, сумела довольно быстро и аккуратно натянуть его туда, куда положено, одной рукой, не ослабляя при этом хватки другой. Ну, а потом уже облегченно, дав волю чувствам, села на БЛиБ-ВпчвН, который обхватил ее за бедра двумя руками и начал двигать вверх-вниз, входя в унисон ее собственных движений. В момент проникновения БЛиБ-ВпчвН издал приглушенный рык, который, слившись с контральто Кристины, явил миру сладостную звуковую гармонию музыки – похожую на ту, что поднаторевшие в написании мелодий для эротических фильмов про любовь маститые композиторы всегда оставляют под самый конец. Теплая вода, истома и молодое тело не оставили БЛиБ-ВпчвН ни единого шанса – и вскоре он с долгим протяжным стоном откинулся на спину, и его тело обмякло. Дернувшись пару раз, он затих – утомленный, но воскресший и готовый к новым трудовым свершениям.

Вечер завершился спокойным чаепитием на кухне. Товарищ Зарганов сидел за столом в толстом турецком банном халате и в любимых тапочках в виде льва (очень мягких и пушистых с мехом внутри), а Кристина, прильнув к нему, нежно поглаживала его по спине и время от времени подливала горячий ароматный напиток ему в кружечку. Специально для чайной церемонии в квартиру был куплен японский глиняный сервиз, который оказался очень кстати и совместно с ароматическими благовониями создавал атмосферу мистического востока, где была и своя любимая гейша, и неторопливость, и самурай, облаченный властью и покрытый морщинами от беспрестанных забот.

Но разница все же была – и еще какая! Любой, побывавший в Японии, скажет вам, что тамошние гейши являются пред яркие очи возбужденных мужчин в виде совершенно непотребном – с лицом, вывалянном в муке, со страшными черными нарисованными бровями и ртом, вымазанном красной краской – наподобие Джокера из американского города дураков. Кристина же, в противовес им, была мила, очень мила, чертовски мила – так мила, что против ее чар не устоял даже суровый, испытанный пролетарскими бурями и вызовами человек-кремень, олицетворяющий собой борьбу добра со злом. И это многого стоило, и давало вполне наглядное представление о разнице здесь и там.

И чай у Кристины был прекрасен – не какая-нибудь дешевая пыль в пакетиках под знакомыми разрекламированными названиями, а настоящий аутентичный китайский и индийский, собранный трудолюбивыми руками тамошних местных товарищей, хорошо высушенный, заботливо упакованный и сохранивший всю прелесть и аромат этого дивного напитка. И доставлялся он прямо из Индии и Китая два раза в год чартерными рейсами для нужд партии – чтобы вселять уверенность, придавать сил и разгораться, как из искры пламя. И мы уверены, что японцы сколь угодно сильно могут гордиться своими древними традициями и ритуалами (хотя от некоторых из них нормального человека просто тошнит), но даже и они отдали бы должное обстановке и антуражу, в котором в тот вечер пребывал товарищ Зарганов.

Что еще можно сказать о любовном гнездышке Кристины? Пожалуй, только то, что пользовалась она им не постоянно. Вернее, жила и пользовалась не постоянно. Иногда она уезжала к Ивану Ивановичу в его особняк и коротала с ним время в задушевных разговорах и сладостной истоме. И, беря во внимание, что ее встречи с БЛиБ-ВпчвН были, так сказать, ступенькой в карьерном росте, то относиться к ним более серьезно, чем они того стоили, конечно, не было никакой нужды. Иван Иванович это прекрасно понимал – так же, как и то, что главный по партии ему совсем не конкурент. Иван Иванович хоть и был почти на двадцать лет старше Кристины, но, все же, не на тридцать с гаком, как БЛиБ-ВпчвН, да к тому же холостой – и с деньгами (большими) и перспективой. И рвать Кристина с ним не собиралась, впрочем, как и он с ней – но об этом мы уже писали. Так что мы с легким сердцем оставляем укромную большевистскую конспиративную квартирку в центре Москвы и идем дальше.

Глава 2. Родовое гнездо

Если уважаемый читатель не против, нам бы хотелось немного пройтись по дому Ивана Ивановича – он еще сыграет в нашем повествовании немаловажную роль. Дом – а вернее настоящий загородный особняк – был на зависть. Участок в полтора гектара в элитном западном направлении, вековые сосны, перевезенные вместе с корнями из ближайшего леса, заповедные травы и кустарники, ухоженные парковые дорожки, выложенные настоящими мраморными плитами – кавказскими с ярко-синими прожилками очень редкой расцветки – несколько уютных беседок и пара мест для приготовления народного шашлыка и буржуазного барбекю – все это встречало гостей, вздумавших сделать визит хозяину особняка.

Сразу оговоримся – если читатель вдруг подумает, что Иван Иванович выстроил такой ансамбль исключительно на зарплату в партии и оклад руководителя думского комитета по культуре и образованию, то он, конечно, ошибается. Нет – у него были и другие источники доходов: в последнее время Иван Иванович шибко тяготел к бизнесу, а именно – к крупным аграрным холдингам, владельцем одного из которых он и являлся. Коровки, барашки, козочки, курочки, гуси и яички – из-под перепелов и редких еще в то время на территории нашей страны страусов, а так же заурядных и экзотических мохнатых и голых несушек (наряду с несколькими крупными перерабатывающими заводами и сетью розничных магазинов) – вот что обеспечивало Ивану Ивановичу безбедную жизнь и процветание всей семьи.

– Но позвольте! – может удивиться читатель, который вдруг найдет в нашем повествовании какие-нибудь несоответствия, – а как он смог за такое короткое время стать хозяином всего этого добра и откуда взял деньги на его приобретение?

Все очень просто. Когда Ивана Ивановича назначили присматривать за регионами, он времени не терял. Ведь что такое присмотр? Создание разветвленной сети конспиративных ячеек и квартир и внедрение в сознание массового, проживающего в тех краях обывателя идеи, что товарищи пришли сюда всерьез и надолго. А как это реализовать без поддержки местных авторитетов, чиновничества на кормлении и олигархов, пользующих данные территории? Только прямым участием в жизни общества, общением тет-а-тет и обменом бонусами по схеме: «Ты мне, я – тебе». Но как сделать так, чтобы тебя стали слушать? Ведь мы уверены – много найдется желающих вот так запросто взять – да и взлезть в дела местных воротил, да еще и требовать своей доли. Но желающих-то много, а вот возможностей у них маловато.

Но тут был совсем другой случай. Коммунистическая идея в регионах была на тот момент ох как сильна, и Ивану Ивановичу почти и не требовалось прикладывать усилий, чтобы организовывать на местах ячейки сопротивления из озлобленных и обманутых граждан. Ведь никто не сказал им, что в наступившей нищете и разрухе виноваты вот эти самые коммунисты, которые снова их обманули, распилив всю народную (бывшую народную) собственность между собой. Короче, желающих вступить в ряды нововозрожденной коммунистической партии (интересно, почему «ново» – если лица-то все старые?) было хоть отбавляй, и народные бригады на местах росли как по маслу. В смысле – споро и хлестко. А когда численность отрядов обозленных сознательных сограждан возросла до критической массы, умудренному опытом партийному функционеру и прирожденному последователю товарища Троцкого Капитонову Ивану Ивановичу не составило большего труда направить их гнев в нужное русло – т. е. на принудительную социальную конфискацию неправедно нажитых богатств из рук воров и расхитителей. Или же – не направить.

Конечно, Иван Иванович был далек от тривиального рэкета и обычных криминальных разборок, но имел за собой очень внушительную силу, с которой нельзя было не считаться. Чем и исправно пользовался. Он часто ездил в гости к местным воротилам, наведывался к чиновникам и инспектировал социально-значимые объекты – и везде его сопровождала такая свита из готовых в любой момент броситься в борьбу за справедливость граждан (среди которых были, что там говорить, и специально обученные и подготовленные – и даже идейные), что везде, где бы он не появился, все понимали, что здесь шутить не стоит. Тем более, что Иван Иванович никогда не давил, всегда пытался понять и помочь, слушал внимательно и с уважением, апеллировал к лучшим чувствам и делал упор на том факте, что ведь никому сейчас не нужны лишние проблемы, и что без проблем жить гораздо проще, чем с ними. И его слушали и соглашались – что, да, конечно, без проблем гораздо лучше. А когда Иван Иванович уезжал, вскоре от его имени к местным авторитетам, чиновникам и олигархам заявлялся специальный уполномоченный представитель с целым пакетом предложений об организации совместного бизнеса, проведении праздничных и городских мероприятий, обустройстве досуга молодежи и так далее – и, самое главное, все проекты были продуманы, социально значимы и сулили немалую прибыль участникам.

Иван Иванович не просто строил сеть в регионах, но приходил туда всерьез и надолго со своими людьми, деньгами, мощным силовым прикрытием и идеями, игнорировать которые зачастую было себе дороже. И постепенно приобретал на местах внушительную силу, а, следовательно, и авторитет (благодаря чему и занял за такой короткий срок столь внушительный пост на партийном Олимпе). Затем он неспешно и очень последовательно трансформировал его в реальный бизнес с реальными заводами, фермами и сельхозугодьями в одном из наших южных регионов. Кроме того, он был совладельцем крупной сети магазинов, владел автосервисами и салонами по продаже автомобилей, несколькими транспортными компаниями и еще массой средних и малых предприятий, которые приносили ему весьма внушительный доход. Но глупо думать, что он был единоличным хозяином всего этого имущества. Конечно, нет – поскольку туда были вложены средства партии. Но доля Ивана Ивановича была серьезной, и он по праву считался одним из самых обеспеченных людей на всем пространстве бывшего Советского Союза. В смысле, среди тех, кто начинал бизнес «с нуля», а не разворовывал и скупал по дешевке оставшуюся на плаву нефтяную, металлургическую, газовую и химическую промышленность (и еще автогиганты, теплостанции, промысловые суда, здания – в общем, все, что можно было растащить) – но, в любом случае, авторитет Ивана Ивановича был весьма и весьма велик, и поэтому даже Кристина, имея такой карьерный взлет, не считала необходимым с ним рвать.

Но, читатель, конечно, понимает, что насчет Кристины – это в некоторой степени шутка. Ведь даже сейчас кем она была по сравнению с Иваном Ивановичем – своим благодетелем и, фактически, хозяином? Отвечать не будем, потому что все и так понятно. И она тоже это прекрасно понимала, и принимала условия игры таковыми, какими они были. Ведь что-что, а опыта ей уже было не занимать!

А теперь, после того, как мы подробно описали источник доходов Ивана Ивановича и раскрыли подоплеку упорного нежелания Кристины с ним расставаться, можем спокойно отправляться в дом. Мимоходом не забудем упомянуть три гаража, в которых стояли личные автомобили хозяина (может быть, мы когда-нибудь расскажем о них поподробнее), три домика охраны, с десяток подсобных и хозяйственных помещений и два дома прислуги, куда входили обязательный садовник, несколько гувернанток, мажордом и два повара, которые работали посменно. Один из них был француз (как в старые добрые времена – правда?), а второй – наш доморощенный, но тоже большой мастер своего дела. Формально к поварам были прикреплены две кухарки – они готовили обеды для обслуживающего персонала – но, конечно, никто из поваров даже и слышать не хотел об их существовании. Доступа в дом они не имели и работали на отдельной кухне, рядом с которой была оборудована столовая для рабочих и охраны. Да, чуть не забыли: здесь же на постоянном дежурстве находилась бригада из нескольких технических и подсобных рабочих (обычно, десять), которые обеспечивали жизнедеятельность дома, чистили бассейн, баню и просто шуршали по хозяйству, поскольку в приличном особняке всегда есть, чем заняться.

Хозяйский дом был о трех этажах над поверхностью земли и о двух под землей. Начнем с подвала. Самый нижний этаж был разделен на две части – техническую и санитарную. Названия, конечно, условны, но вкратце их можно описать так: на технической половине было размещено все необходимое оборудование – водонагревательные котлы, вентиляционные установки, резервные электрогенераторы, система абсорбирования канализационных сбросов, система подачи воды в бассейн, ее обмена и подогрева, ионизирующие и озонирующие установки для очистки этой самой воды, генераторы охранной сигнализации и т. д. Здесь же располагалось изолированное от воздействия токов помещение, в котором постоянно находился один дежурный из технического персонала. Оборудование было сложным и требовало соответствующего к себе отношения и постоянного присмотра.

Во второй половине подвального этажа была оборудована мини-прачечная, гладильная комната и сушка, здесь же хранились многочисленные пылесосы и моющие средства, лежали развалы тряпок, ветошей, веников, щеток, швабр и т. д., – в общем, всего, что используется для наведения чистоты и лоска в доме. Это была зона ответственности гувернанток, среди которых тоже существовало разделение на подклассы и уровни. Здесь служили прачки и поломойки (по две), три девушки отвечали за сухую приборку и мебель, а одна была помощницей самого мажордома. Конечно, не ой какая градация (видали и повнушительнее!), но все же логика повествования требует от нас конкретики.

Теперь двинемся дальше наверх. Второй подвальный этаж (вернее, первый) выполнял функции погреба для продуктов и одновременно погребка для вина и других дивных напитков. Первая его половина была заставлена холодильными и морозильными шкафами, в которых хранился запас еды, способный, наверное, удовлетворить нужды роты голодных спецназовцев, причем, одновременно. В свое время – когда Иван Иванович ставил дом – он задавал себе вопрос: а зачем ему одному столько? Ну, пусть даже его будет двое – он и еще кто-то: все равно, даже пятерым за год не съесть все это. Но потом знающие люди его убедили, что продукты и холодильники в данном конкретном случае с Иваном Ивановичем вовсе и не продукты, и не холодильники, как таковые, а элемент статуса – как, впрочем, и все остальное. И он не может позволить себе оставаться в стороне от новорусской жизни и ее законов (один из них – иметь холодильники с продуктами) – потому что его не поймут и даже, может, будут перешептываться на его счет. А этого, конечно, позволить себе было нельзя.

Кроме того – принимая во внимание штат подсобных рабочих и служащих по дому и число охранников, его стерегущих – набиралось внушительное количество едоков, которых тоже требовалось постоянно кормить. Провизия для них закупалась централизованно – по субботам кухарка и один из помощников садились в фургон типа «Газели» (но, конечно, не «Газель», а «Фольксваген») и разъезжали по рынкам и магазинам, набивая кузов необходимой снедью. Одновременно закупались продукты и для хозяина и его возможных гостей (об их приезде следовало уточнять дополнительно у мажордома), Хозяйский заказ формировался лично поварами, которые требовали неукоснительного выполнения своих пожеланий. А найти необходимые продукты было очень нелегко – особенно, когда этого требовал француз! Он постоянно находился в возбужденном состоянии и вечно жаловался кому-то вслух, что в этой далекой от цивилизации стране невозможно найти нормальных королевских лангустов или, например, экзотические южноамериканские приправы, не говоря уж о майонезах его любимой далекой родины!

В конце концов, пришлось вмешаться самому Ивану Ивановичу, который как можно вежливее и доходчивее постарался ему объяснить, что тут, так сказать, не до жиру, и нужно научиться работать с тем, что есть под рукой. И именно за это французу деньги и платят – и немалые! А деньги эти, между прочим, могли бы сослужить хорошую службу голодающим детям Африки!

Когда Иван Иванович вспомнил о голодающих детях Африки, он погрустнел и впал в задумчивость. На его лице словно было написано желание вернуть старые добрые времена – рабочий гудок, призывающий к станку, красавицу мастера цеха с руками и лицом в машинном масле и охлаждающей жидкости и в «кирзачах» на босу ногу, первомайские демонстрации с двигающимися в воздухе лицами Суслова и Брежнева, с криками «Ура» и без всяких тебе задних мыслей о сутяге-французе, которому – видите ли! – не хватает крабов и жирных средиземноморских устриц в собственном соку!

– Попробовал бы он достать колбасы за два-двадцать, гнида! – вдруг зло подумал Иван Иванович и вызвал мажордома, которому велел объяснить непонятливому французу, что если он будет все так же недоволен, то его отправят назад во Францию служить в каком-нибудь захудалом ресторанчике за жалкие европейские гроши. А взамен возьмут еще одного русского, который легко из топора может приготовить обед из пяти блюд. И ему – французу – предоставляется уникальный шанс научиться настоящему поварскому искусству, когда треску можно приготовить так, чтобы она не отличалась от макрели, а камбала – от угря. А вместо крабов использовать «крабовые палочки», а вместо омаров – «крабовое мясо» – и это несмотря на то, что они изготовлены из одной и той же костной муки.

Конечно, француз еще долго не мог смириться – а нам кажется, что не смирился и до сих пор – но приутих и принялся, скрипя зубами, готовить обеды из того, что есть. Он обложился кулинарными книгами, выписанными из Франции, Англии и даже из США – хотя, какая там кухня в США? – и начал их усиленно штудировать, стараясь понять, как ему выйти из столь непростой ситуации. Но вскоре поднаторел, набрался опыта и стал настоящим волшебником, способным не только использовать «крабовые палочки и мясо», но даже и отечественные майонезы, уксус и кинзу с петрушкой в качестве высокогорных новозеландских трав. А вскоре – забегая вперед, потому что скрывать нам совершенно нечего – выпустил во Франции кулинарную книгу-трехтомник под названием: «Алхимия в России. Или как приготовить обед из того что есть, и при этом не сойти с ума». Книга разошлась по Европе совершенно сумасшедшими тиражом, и француз моментально стал знаменит и покинул Ивана Ивановича – который был только рад его отпустить восвояси – уж больно он достал всех своим ежеминутным нытьем и пафосными вскидываниями рук вверх к небу.

Но, впрочем, пока он служит при Иване Ивановиче и набирается опыта. А мы продолжим экскурсию по дому. Вернее, не только по дому, а вообще – посмотрим быт. Закупленные на неделю продукты сгружались в огромные холодильники, установленные в подвале, и доставались оттуда по мере необходимости. К холодильникам хозяина имели доступ только повара, а сами холодильники отличались от остальных по цвету. Интересно, читатель сильно удивится, если мы скажем ему, что они были красными? Особый заказ, эксклюзив и гордость хозяина, который еще не забыл о детстве, отрочестве, юности и службе на народ. В остальном же здесь все было, как и у других – резервные морозильные шкафы с мясными тушами и всевозможной рыбой, холодильные камеры для охлажденных фруктов и овощей, в общем – ничего интересного.

Зато в винном погребке было на что посмотреть! И Иван Иванович любил бывать здесь и приводить сюда своих гостей. Многочисленные бутылочки в пыли и паутине лежали в горизонтальном положении в дубовых стеллажах, украшенных замысловатой резьбой и цветной лаковой росписью (дедушка старался для сына, как мог, и, кроме того, заработал на этом заказе внушительную сумму), а сама атмосфера вокруг навевала покой и философское отношение к жизни.

Иван Иванович любил брать в руки какую-нибудь особенно ценную бутылочку, поворачивать ее влево-вправо, долго рассматривать, как будто впервые ее видит, поглаживать, словно любимое дитя, и произносить в честь вина помпезные вычурные тосты громким, хорошо поставленным голосом. В этот момент он чувствовал себя живым воплощением античного Бахуса, а невидимая аудитория, внимавшая ему, была, конечно, неразумным плебсом, чуждым мудрости винопития:

– Восхваляйте вино, и не останется оно равнодушным к вам, дети мои, и воздаст вам радостью и увеселением в душе!

– Знайте же, несведущие, что только двумя вещами мы превосходим животных в их зверином обличии: умением говорить и пить вино! И первое выходит из нас, а второе – входит!

– Внемлите истине – что есть слова мои, сейчас обращенные к вам, чтобы дать вам мудрость и просвещение! Вино – сие есть чудный дар богов, несущий нам счастливое время и утеху в горестях и несчастьях. Вино – вот настоящий царь, вот настоящий император, что вселяет храбрость и силу духа преодолеть все те испытания, что были посланы нам небесами!

– Трепещите перед властью и могуществом вина, что способно из немощных сделать нас сильными, из робких – смелыми, а из немых – красноречивыми!

– Знайте же, недостойные, что только сок сей научил нас, как голос возвысить до песни, и дал размеренный лад неискушенным ногам!

И так далее. Обычно произношение хвалебных речей вину не длилось долго – минут пять-десять – не более. Получив от собственной грамотности и умения общаться с залом удовольствие, Иван Иванович бережно клал бутылочку на место и переходил к следующей. Он мог при желании легко пробыть в погребке пару-тройку часов, и время там всегда текло незаметно и наполняло его благостью и душевным комфортом.

Чтобы читатель мог по достоинству оценить содержимое погребка, мы приведем здесь несколько наименований вин, хранившихся там (вместе с примерной ценой на то время). В первой половине нашего списка будут перечислены сравнительно обиходные вина, которые иногда могут позволить себе покупать все (ну или, почти все) сравнительно обеспеченные дамы и господа.

– Screaming Eagle Cab урожая 1992 года (примерное, двести долларов США за бутылку);

– Chateau Gilette, Sauternes AOC урожая 1992 года (примерное, двести долларов США за бутылку);

– Chateau Palmer Margaux AOC урожая 1996 года (примерное, триста долларов США за бутылку);

– La Mondotte урожая 1997 года (примерное, триста долларов США за бутылку);

– Marc Bredif Vouvray AOC урожая 1945 (примерное, четыреста долларов США за бутылку). Это вино, хоть и было совсем недорогое, но всегда удостаивалось от Ивана Ивановича особенного внимания. Ему импонировал год сбора урожая и производитель, который с первого взгляда был то ли англичанином, то ли шотландцем, ирландцем или американцем – не поймешь (но, в любом случае, не французом). А, принимая во внимание, что вино было произведено именно во Франции, да еще и в долине Луары – славящейся своими первоклассными виноградниками – Иван Иванович даже заинтересовался историей его производства.

Конечно, уважаемый читатель хорошо помнит, что в то время (а наше повествование сейчас сфокусировано на 1999 году от рождества Христова) отыскать необходимую информацию было значительно труднее, чем сейчас – когда можно просто зайти в интернет на свой любимый поисковик и набрать то, что хочешь узнать. И услужливая железная машина с проводами моментально подыщет необходимые для вас сведения, и даже не затратит на поиски много усилий. Но тогда все было по-другому, хотя сейчас юным гражданами нашего обширного отечества это может показаться странным. Тогда люди ходили в библиотеки, в читальные залы, покупали книги и справочники в магазинах – словом, тратили на поиски необходимой информации массу времени, которое могли потратить на что-нибудь другое, гораздо более полезное. Например – на просмотр сериалов, где мачеха убивает невестку своего бывшего деверя затупленным окровавленным топором на протяжении двухсот двадцати двух серий, но та все не умирает, а только истошным голосом зовет всех на помощь и молит о справедливости. Но мачеха не слышит: а потому что она именно мачеха, и что с нее возьмешь?

Но мы отвлеклись. Когда Ивану Ивановичу стало интересно – что же из себя представляет Marc Bredif, он обратился к экспертам. Однако ж – опять без небольшого отступления не обойтись.

Вы думаете, кто на свете всех умнее? Ученые, профессионалы, специалисты? Нет, самые умные на свете, безусловно, эксперты. Потому что они лучше всех умеют раздувать щеки, авторитетно пучить глаза, хлопать в ладоши (если вдруг что-то такое угадали) и говорить: «Вау!», когда радуются. А это, как известно, самое главное, чтобы прослыть докой почти в любом вопросе. И можно даже особо ничего и не знать – но вот шум и создание имиджа, безусловно, необходимы. И еще – тисненые золотом/серебром визитки с вензелями и надписью на двух языках: «Эксперт Александр Безмозглый», и: «Expert Alexander Brainless». Тогда успех обеспечен, и вход в высшее общество открыт.

Так вот – именно эксперты сейчас самые умные, в наше время это знают все. А тогда их еще было мало, поэтому население с различными вопросами чаще всего обращалось к профессионалам и знатокам. Но так это – население! А вот в среде продвинутого класса эксперты уже тогда занимали соответствующую, заслуженно причитающуюся им по рангу нишу. И Иван Иванович, конечно же, не мог позволить себе считаться просто населением и поэтому для оказания консультационных услуг заключил контракт с одной экспертной организацией, которая обещала предоставлять ему нужную информацию – быстро, конфиденциально, надежно и гарантированно.

Первым шагом в сотрудничестве с этой компанией со стороны Ивана Ивановича был запрос, в котором содержалась просьба разъяснить историю создания вина Marc Bredif Vouvray AOC урожая 1945. Буквально через пару дней от экспертов пришел ответ. Мы приводим его дословно:

Уважаемый Иван Иванович!

В соответствии с Вашим запросом мы провели базисный анализ по десяти необходимым параметрам и теперь рады сообщить Вам результат.

История создания вина Marc Bredif и аналогичной торговой марки не совсем обычна. Она берет свое начало в поражении Французской республики в 1940 г., в результате которого большая часть ее территории была оккупирована Германией. Освобождение пришло только в 1944 г. со стороны американских и британских войск, которые потеряли в битве за Францию несколько десятков тысяч своих солдат. Тогда же Британия и Соединенные Штаты Америки потребовали от Франции компенсацию за помощь, оказанную ей в войне, которая, в частности, предусматривала допуск в винодельческую промышленность (бывшую всегда монополией исключительно французских семей) британских и американских компании, чему подтверждением и является вино торговой марки с типично англосаксонским названием «Марк Бредиф» с ударением на первый слог.

Но вскоре пришедший к власти во Франции диктатор Де Голль восстановил изначальный status qou, существовавший до войны, и компании Британии и США были вновь изгнаны с территории Франции. Они оставили после себя дурное наследство: разоренные виноградники, развращенные высокими окладами труда работники и профсоюзы, которые постоянно призывали к забастовкам – так что новым/старым французским хозяевам еще долго потом не удавалось привести опозоренную винодельческую отрасль в приемлемое состояние. Но зато теперь Вы, уважаемый Иван Иванович, обладаете уникальной бутылкой вина, очень редкой, которая стоит по примерным подсчетам не менее пятнадцати тысяч долларов США – но в свободном доступе его нет, и весь выпуск либо уже выпит, либо хранится в частных коллекциях настоящих ценителей вина.

С уважением

Ведущий эксперт ООО «ДВА СОЛЬДО ПЛЮС ПЯТЬ СОЛЬДО БУДЕТ СТО СОЛЬДО»

Голованов Антон Осипович

Получив письмо, Иван Иванович весьма обрадовался. Оказывается, ему подарили бутылочку (а ее, зная страсть хозяина особняка к вину, привезла одна милая дама, имеющая с Иваном Ивановичем общие интересы в аграрном бизнесе), которая стоит целое состояние – учитывая, что на дворе стоял постдефолтный 1999 год, и за пятнадцать тысяч долларов США можно было спокойно купить трехкомнатную квартиру где-нибудь в Марьино. И Иван Иванович поместил «Марка Бредифа» отдельно от всех остальных и каждый день ходил на него любоваться.

А когда к нему приезжали гости, они все вместе обязательно спускались в погребок, где хозяин брал в руки заветное вино и ждал, какой фурор оно произведет. Гости (которые, в основном, мало что понимали в вине) все как один спрашивали, что в нем такого особенного, и, получив ответ, что видят перед собой абсолютную редкость и полнейший эксклюзив стоимостью в пятнадцать тысяч долларов США, еще потом долго не могли отвести взгляд от именитой бутылочки, и на их лицах вовсю играли отблески скрытых эмоций. А Иван Иванович очень радовался и предлагал гостям выпить вина – но не этого, а чего-нибудь попроще.

Но, как говорится, верь эксперту, дары приносящему – но не во всем и не всегда, и, уж точно, не до конца.

Один раз Ивана Ивановича навестил хозяина винного бутика – первого, открывшегося в Москве – который специализировался на продаже элитных дорогих вин специально для состоятельных господ. Они были уже давно знакомы, и Ивану Ивановичу представился отличный шанс похвастаться своей коллекцией.

Однако прежде, чем продолжить, мы вынуждены прервать свое повествование – а то наши читатели и в самом деле могут предположить, что все (ну, или почти все), из хранившегося в погребке, было либо недорогим вином, либо таким же недорогим, но выдаваемым экспертами за полный эксклюзив. Вовсе нет – потому что в окружении Ивана Ивановича были не только эксперты, но и люди знающие, и сам он постепенно набирался опыта в искусстве коллекционирования вина и обрастал нужными связями. Так вот, в погребке были по-настоящему ценные бутылочки, но только пока не французского, английского, немецкого или испанского вина, а отечественного или в прошлом отечественного (принимая во внимание, что почти все заводы и высококлассные виноградники располагались теперь на территории «независимых» государств). Ну, кроме Краснодарского края, Ставрополья и Кавказа, понятно.

В погребке хранилось несколько уникальных экспонатов крымских вин, например:

– «Мускат розовый», Ливадия и «Мускат белый», Массандра урожая 1923 года (стоимостью примерное 300 долларов США, что для вин крымского разлива в 1999 году была просто запредельная цена),

– «Пино-гри Ай-Даниль» урожая 1929 года (стоимостью примерное 300 долларов США),

– несколько глиняных кувшинов настоящей «Хванчкары» и «Оджалеши», которые привезли в подарок Ивану Ивановичу богатые грузины и торжественно вручили ему, как самому дорогому другу, под пение и танцы. Судя по помпе и пафосу, которые при этом выказывались, кувшины были действительно ценными, а когда выяснилось (понятно, что со слов грузин), что этому вину не менее ста лет, то и вовсе приобрели в глазах Ивана Ивановича весомый статус, который позволял ему поместить их в погребок на вечное хранение. Хотя оставалась-таки вероятность того, что грузины могли и наплести с три короба – что с них возьмешь, если они так любят приукрашивать действительность?

Стоит заметить, что ценность крымского или, например, грузинского вина всегда весьма условна, так же, как и французского – поскольку есть большие сомнения, что французское вино чем-то лучше. Конечно, оно не лучше и не дороже, но определение стоимости вина – как игра на бирже на повышение или понижение, и специально обученные люди и «эксперты» всеми силами в нее играют. То же самое имеет место быть и в шоу-бизнесе, и везде, где имеешь дело исключительно с показателями эмоциональными, распиаренными и сплошь субъективными. А масса «экспертов» призвана либо закрепить успех того или иного продукта на рынке, либо, наоборот, свести его к нулю. Ничего не поделаешь, бизнес есть бизнес – это жесткая конкурентная среда, и здесь используются все средства для достижения успеха.

И лично мы нисколько не сомневаемся, что настоящее качественное марочное крымское вино гораздо вкуснее и полезнее большинства европейской кислятины, включая известные французские вина, но, увы, после распада Союза Советских Социалистических Республик некому донести эту простую мысль до населения. Хотя мы и при СССР его не пили – а потому что все хорошее шло исключительно на экспорт. Может, в этом и есть причина развала страны – ну, и плюс продажные коммунисты, само собой.

Но пора двигаться далее.

Когда к Ивану Ивановичу приехал его знакомый владелец бутика, хозяин дома первым делом отвел его в погребок. Торговец вином – а его звали Петренко Мыкола Вильяминович (странное имя, не правда ли, для человека, который всем рассказывал, что его предки пошли непосредственно от римского императора Нерона, переспавшего с Калигулой) по факту оказался человеком, разбирающимся в своем деле, что уже было сюрпризом – принимая во внимание предков. Он с интересом рассматривал коллекцию, причмокивал языком и то и дело брал в руки то одну, то другую бутылочку и рассказывал о ней что-нибудь.

Но когда дело дошло до Marc Bredif Vouvray AOC 1945 года, и Иван Иванович уже предвкушал увидеть выражение неподдельного удивления на лице гостя, тот остался почти равнодушным – вернее, отнесся к этому вину так же, как и ко всем остальным. И, конечно, Иван Иванович не устоял перед искушением задать ему вопрос – что он думает об этом вине, и сколько (по его мнению) оно стоит.

В ответ он выслушал целую лекцию о том, как была основана компания «Марк Бредиф», кто был ее первым хозяином, к кому она потом перешла, и какова розничная цена именно вот этой бутылочки. И все оказалось совершенно не так, как думал Иван Иванович, и это вино было, конечно, неплохое, но никакой не эксклюзив, и ценности особой не представляло. Иван Иванович огорчился не на шутку и столь сильно выражал расстройство, что даже хозяин бутика не смог сдержать слез от непреднамеренно нанесенной хозяину дома обиды. И Иван Иванович так бы никогда и не простил Мыколе Вильяминовичу минуты своего позора, если бы не одна великолепная случайность, которые иногда происходят в нашем мире благодаря вмешательству судьбы.

Не все бутылки в погребке хранились исключительно на стеллажах – здесь было много вина обиходного, на каждый день (или по выходным, или на праздники) – словом, качественного, хорошего, но не представляющего коллекционной ценности. Бутылки стояли на полу в углу, накрытые тканью, их количество иногда возрастало, иногда уменьшалось, и на них особо никто не обращал внимания. Примерное за месяц до описываемого случая в партийный офис к Ивану Ивановичу пожаловала делегация крымских профсоюзных деятелей, с которыми у него были общие интересы. Они привезли с собой три бутылки вина – как сказал один из них: «По случаю перепало – так, почему бы не выпить в хорошей компании?». Но дела в тот день требовали трезвости, и вино так и осталось нетронутым. И даже у представителей Украины не поднялась рука забрать его обратно с собой, что, конечно, мы можем вполне обоснованно рассматривать, как подвиг.

Так вот, Иван Иванович с видом знатока рассмотрел оставленные бутылочки, пришел к выводу, что они хоть и хорошие, но все же не сильно ценные, и забрал их к себе домой, чтобы выпить как-нибудь при случае. И именно сейчас Мыкола Вильяминович на них и наткнулся.

Поначалу его внимание привлекла очень необычная форма бутылок, разительно отличавшаяся от современных. Странным был и сургуч, которым были запечатаны пробки – давным-давно вино, подобное этому, не предусматривало никакого сургуча. Бутылки выглядели очень старыми, но вот этикетки на них свидетельствовали об обратном – обыкновенный «Портвейн красный Ливадия», год разлива 1993 – в общем, ничего особенного, хоть вину и шесть лет. Он вертел их в руках и так, и эдак, но ничего не мог толком разобрать. В конце концов, он упросил Ивана Ивановича поднять одну из них наверх, чтобы лучше рассмотреть ее при дневном свете.

Здесь Мыкола Вильяминович – продукт любви Нерона и Калигулы (ведь он сам так говорил, а мы лишь только констатируем факт) – еще раз тщательно осмотрел вино и убедился, что его подозрения имеют под собой все основания. Он пришел к выводу, что этикетка «Портвейн красный Ливадия» может быть наклеена поверх другой – оригинальной.

Бутылка была изготовлена из темного стекла, вино в ней было красным, плотным и, судя по всему, очень высокой насыщенности, и рассмотреть на просвет этикетку с обратной стороны не представлялось возможным. А хотелось бы – потому что у Мыколы Вильяминовича были серьезные подозрения, что некие злоумышленники – если это были злоумышленники – таким образом попытались скрыть от посторонних глаз истинную природу вина. Но, как говорится, не на того напали! Мыкола Вильяминович был непрост, ох как непрост, и в момент (ну, или в два-три) раскусил криминальные задумки.

Через десять минут тщательного осмотра он уже был почти убежден, что его догадка верна, но все же оставались некоторые сомнения. Он принялся очень осторожно и аккуратно исследовать этикетку, несильно надавливая на нее пальцем по периметру, и тут же получил результат. Давление явственно обозначило контур скрытой этикетки, которая оказалась в длину и ширину меньше верхней на несколько миллиметров. Теперь оставалось только высвободить ее из заключения.

Мыкола Вильяминович с помощью гувернантки Ивана Ивановича вскипятил воду и принялся отпаривать этикетку от бутылки. Он был уверен, что оригинальный клей окажется прочнее, и тому были свои веские причины. Дело в том, что он уже не сомневался, что ему в руки попалась одна из тех легендарных бутылок, про которые он много слышал, но никогда не держал в руках. А именно – настоящее редкое вино, предназначенное для зарубежных аукционов. Оно вывозилось за границу контрабандой, и преступные элементы, не мудрствуя лукаво, просто заклеивали оригинальные этикетки другими – чтобы не сильно бросалось в глаза. Все остальные шероховатости улаживались, как обычно – связями и деньгами.

Наверное, человек, несведущий в тонкостях торговли вином мог бы задать вопрос – а почему бы, например, просто не отклеить старую и не приклеить новую этикетку – чтобы уж совсем с гарантией. А потом снова поменять их местами? Но такое мог спросить только именно человек несведущий, который не знает тонкостей определения стоимости вина. Дело в том, что раньше для этикеток использовался клей, совершенно отличный от того, что применяется в наши дни, и стоит только сорвать с бутылки оригинальную этикетку, как тут же лишаешься всякого шанса продать ее за хоть сколько-нибудь приличные деньги. Вновь наклеенная этикетка будет сигнализировать только об одном – перед вами подделка!

Для определения стоимости вина применяется не только визуальный осмотр и консультации настоящих знатоков, но и химический анализ, который позволяет определить подлинность старого клея, улавливая всего лишь две-три молекулы душистого вещества, ему характерного, на кубический метр воздуха. Здесь же исследуют состав сургуча, форму бутылки, прозрачность и цвет стекла – и прочее, и прочее. И люди, которые занимаются вывозом вина, прекрасно осведомлены обо всех тонкостях определения его цены. А если они всего и не знают, то найдутся другие, которые смогут дать им надлежащую профессиональную консультацию.

Так что, оригинальную этикетку ни в коем случае нельзя трогать, но можно ее просто заклеить – только особым образом. Мыкола Вильяминович нисколько не сомневался, что фальшивая этикетка приклеена очень слабо – и клеем, который легко разлагается в воде, не оставляя после себя никаких следов. Такие клеи были хорошо известны, и контрабандисты ими широко пользовались. Когда-то давно они были достоянием исключительно спецслужб, но после развала СССР множество (если не все) из ранее совершенно секретных химических составов и препаратов как-то обыденно и незаметно вошли в нашу жизнь, и теперь использовались по прямому гражданскому назначению. В том числе и этот клей. Кстати – может, здесь это и лишнее – но хотелось бы подчеркнуть, что сам Мыкола Вильяминович был весьма рад распаду СССР – ведь разве прежде кто-нибудь стал бы его слушать, что он незаконнорожденный потомок Нерона и Калигулы? Конечно, нет – но разве что только высококвалифицированные доктора в загородном пансионате с ваннами, уколами три раза в день и решетками на окнах.

Но, впрочем, разве же мы имеем право ставить под сомнение его родословную и вторгаться в его личную жизнь? Конечно, нет, а посему вернемся к нашим делам. Мыкола Вильяминович оказался прав – ему не пришлось ждать и тридцати секунд, как под напором горячих водяных паров верхняя этикетка буквально отвалилась (стоит заметить, что она была тоже вовсе не оригинальная, а гораздо плотнее и толще), и его пытливому взору предстало вино, которым в свое время не брезговал даже сам последний государь-император. Это был все тот же «Портвейн красный Ливадия», только не 1993, а 1899 года, о чем наглядно свидетельствовала и оригинальная этикетка – и не было никакого сомнения, что так оно и есть.

Стоимость бутылки, которую держал в руках Мыкола Вильяминович, невозможно было вот так сразу определить – но, конечно, вино было уникальным. Легендарный «Завод Массандровских вин» в Крыму был основан в 1897 году, (это, конечно, весьма условная дата, и она говорит только о завершении строительства главного корпуса завода и гигантского подвала, где потом хранилось вино), но пока – то, се, пока отлаживали технологию производства, пока свозили со всех концов страны нужное дерево и бондарные материалы для бочек, пока изготавливали новую тару и закупали уже готовую по всей Европе, пока приглашали и нанимали настоящих мастеров, прошло еще два года. И по-настоящему первым «массандровским» вином, как таковым, можно считать вино, изготовленное именно в 1899 году – специально для международной парижской выставки 1900 года, хотя, конечно, вина были и раньше, и одним из них потчевали Николая II и его супругу еще в 1898 году, когда они посетили главный подвал завода.

Увидев оригинальную этикетку, Мыкола Вильяминович искренне обрадовался, что случай предоставил ему отличную возможность реабилитировать себя в глазах владельца дома – все-таки, Иван Иванович был фигурой очень заметной и влиятельной, и покидать его, оставляя за собой лишь горький осадок разочарования, торговец вином совсем не хотел. Он заспешил в большой зал на первом этаже, чтобы сообщить Ивану Ивановичу радостную весть, а заодно и поднять обе оставшиеся бутылки наверх. Если и они окажутся такими же, то у Ивана Ивановича будет на руках целых три бутылки уникального вина, а ведь никто не может точно утверждать, сколько его всего осталось на белом свете. А вдруг их всего три – тогда их стоимость возрастает просто до баснословной величины.

Мыкола Вильяминович спускался по лестнице вниз, как вдруг в его голове закопошились нехорошие мысли: что неплохо бы было и ему заполучить такое вино, и, может, совершенно не стоит рассказывать о своей находке хозяину. Он остановился на полдороге и, уже было, сделал неуверенный шаг назад, судорожно размышляя, куда же ему спрятать вино, но на его несчастье откуда-то сбоку из кабинета вышел Иван Иванович и увидел гостя с зажатой бутылкой в руке, которую тот машинально попытался укрыть за спиной. Хозяин дома логично пришел к мысли, что гость-то обнаружил что-то ценное, и ему – Ивану Ивановичу – не мешает прямо сейчас же с этим ознакомиться.

Кроме того, Иван Иванович, который уже имел внушительный опыт общения с коммерсантами, понимал, что веры им нет ни на грош, и, конечно, Мыколе Вильяминовичу тоже во всем доверять не следует. А последнему не оставалось ничего иного, как просто смириться со своей судьбой, но, однако, из всего произошедшего он сделал правильный вывод: никогда, никогда, никогда более (и никому) не выдавать, что тебя что-то интересует, но просто постараться это что-то купить или же заполучить каким-нибудь другим способом. А уж потом внимательно изучить, и тогда, в крайнем случае, потеряешь немного денег, но в случае удачи можно хорошо нажиться. Но все мы люди, и всем нам постоянно приходится учиться на своих собственных ошибках, при том, что хотелось бы на чужих.

Не будем подробно описывать ход дальнейших событий – как Ивану Ивановичу пришлось чуть ли не силой вырывать заветную бутылочку из рук торговца вином, как он сам внимательно изучил этикетку и пришел к выводу, что гость-то не промахнулся, как уже после его отъезда он самолично отпарил старые этикетки на двух оставшихся бутылках и обнаружил, что они точно такие же. Как потом звонил в Крым своему проплаченному информатору в кругах тамошних профсоюзных деятелей и давал задание выяснить происхождение этого вина. Как долго объяснял, что его не интересует алкоголь, продающийся в магазинах, но тот должен подробно выяснить, откуда взялись именно эти три подаренные ему бутылки.

Через две недели он получил по своему запросу исчерпывающий ответ. Чтобы достать необходимую информацию, доверенному лицу Ивана Ивановича пришлось приложить весьма серьезные усилия и даже несколько раз самолично парить одного из профсоюзных боссов в бане.

Выяснилось, что некоторое время назад тамошний отдел по борьбе с организованной преступностью проводил обыск у одного местного барыги под предлогом, что искомый барыга занимается контрабандой в особо крупных размерах. В итоге так ничего и не нашли, но в качестве компенсации затраченного времени изъяли ящик вина – шесть бутылок, из которых две тут же выпили. Вернее, хотели выпить, но вино оказалось совершенно кислым и невозможным для употребления вовнутрь. Но поскольку бутылки были необычные и красивые, оперативники не стали их выбрасывать, но хранили в отделении, пока не пришло время преподнести их в качестве подарка одному из профсоюзных лидеров.

Тот в свою очередь откупорил еще одну бутылку и быстро пришел к выводу, что такую отраву в рот брать нельзя, но поскольку хороший продукт не должен пропадать, то решил отвезти оставшееся вино в Москву, где и подарил Ивану Ивановичу. А Иван-то Иванович все никак не мог понять, почему профсоюзные деятели не хотели пить и всячески ссылались на дела, и что им, якобы, нужно было оставаться трезвыми! А оно вон, оказывается, что! Когда информатор рассказывал об этом Ивану Ивановичу по телефону, то разве что только не хохотал вслух, а с ним вместе смеялся и Иван Иванович, который теперь получил подтверждение, что ему досталось коллекционное вино, причем, даром. Вино стоимостью в тысячи долларов США теперь заняло почетное место в заветном погребке, а Иван Иванович лишний раз убедился в правильности своего отношения к крымским товарищам. Ну, что ж, он еще им припомнит!

Остается только сказать, что подвальчик с вином, конечно, хорош, и мы бы и сами не прочь иметь такой, но повествование требует от нас идти дальше – наверх, по направлению к звездам – принимая во внимание, что каждые четыре шага от поверхности (по вертикали) приближает нас на целых три метра к ближайшей нам Альфе Центавра. И это с учетом того, что шагала дама среднего роста, а если говорить о господах – то и еще ближе.

Настала пора заглянуть, собственно, в сам особняк. Как и заведено в домах такого уровня, первый этаж служил общим антуражем, который должен был давать гостям наглядное представление о состоянии и статусе владельца. Особняк был выполнен в виде центрального основного ядра и двух крыльев, которые, как им и положено в природе, шли от основного тела влево и вправо. К крыльям мы еще вернемся, а пока что и на первом этаже есть, на что посмотреть.

Первое, что бросалось в глаза вошедшему, была несомненная роскошь, которой окружил себя хозяин. Пожалуй, не стоит подробно останавливаться на качестве и стоимости мебели, диванов и ковров, и так понятно, что здесь все было на самом высшем уровне. Для внутренней отделки особняка были использованы полированные мрамор и кварцит, красное и темное дерево, карельская береза, бамбуковый шпон и натуральный медвежий и песцовый мех. Дизайнеры не жалели сил, чтобы дом получился эксклюзивным – а иначе и нельзя, поскольку Иван Иванович был не абы кто, а человек серьезный (и даже не состоятельный, а просто богатый), и где ему было найти покой и душевный комфорт, кроме как у себя дома?

Дом встречал гостей просторным холлом, откуда наверх шла раздвоенная винтовая лестница. Рядом с холлом была обустроена громадная гостиная с барной стойкой и небольшой кухней, которая, конечно, была отделена от основного помещения дверью. Если в дом к Ивану Ивановичу приезжали гости, то для начала им предлагалось пройти в гостиную, где они могли расположиться и перекусить – к их услугам были напитки и закуски по желанию (прислуга всегда была наготове) – и дожидаться появления хозяина. Но обычно хозяин не заставлял себя долго ждать – только в том случае, если Иван Иванович по независящим от него причинам задерживался где-нибудь в дороге, или же у него были неотложные дела либо переговоры. К нему обычно наведывались люди серьезные, и он никогда не позволял себе по пустякам унижать их достоинство долгим ожиданием.

Здесь же на первом этаже находилась курительная комната, специально оборудованная собственной вытяжной вентиляцией и системой кондиционирования. К услугам хозяина и его гостей были несколько сортов первоклассных кубинских сигар, дорогие трубочные табаки из Европы – английский, голландский, кальяны и смеси для них. В комнате так же хранились всевозможные курительные принадлежности и хитрые приспособления, которые, конечно же, всегда греют душу настоящих ценителей табака. Ну и, само собой разумеется, время от времени здесь пили виски или коньяк. Сам Иван Иванович – если и курил, то очень нечасто и только сигары. Он набирал полный рот дыма, держал его немного и выпускал, словно огнедышащий дракон из старых детских фильмов. Но, опять же, повторимся – редко. А обычно комната использовалась исключительно по желанию гостей.

Рядом с курительной комнатой был оборудован второй кабинет хозяина, использовавшийся для приема посетителей, которые, хоть и могли попасть в дом к Ивану Ивановичу, но не имели надлежащего статуса пройти наверх – туда, куда он приглашал только самых близких или дорогих ему людей. Кабинет, в отличие от остальной обстановки первого этажа, был обставлен чрезвычайно просто – можно сказать, даже аскетично. Здесь не было отделки стен мрамором, но только теплое дерево, причем не экзотический бамбук, а просто сосна. Но зато запах и атмосфера в кабинете была самой располагающей для общения.

Здесь стоял большой письменный стол, несколько кресел, на столе – монитор, подключаемый к ноутбуку, а на стене висела двухметровая плазменная панель – что было единственным видимым проявлением богатства хозяина. Это сейчас подобной игрушкой никого не удивишь, а тогда такая техника была доступна только избранным и неминуемо привлекала взгляд своим футуристическим дизайном и несомненной дороговизной. В кабинете была библиотека, но, так сказать, тематическая: множество книг и справочников, посвященных винам, виски, коньякам, водкам и наливкам, партийные альманахи, книги из серии: «Кто есть кто в новой России» и подшивки газет и журналов, которые (на взгляд хозяина дома) представляли для него определенную ценность. Библиотека занимала два больших книжных стеллажа до потолка.

Иван Иванович, как уже было сказано выше, принимал здесь персон незначительных, до которых снисходил – в прямом и переносном смысле этого слова: в прямом – со второго этажа на первый, в переносном – ну, вы сами понимаете. Что, впрочем, никак не отражалось на его внимании и видимом уважении, с которыми он общался с просителями и ходоками. В кабинете не было места партийным и социальным разговорам – для этого существовал офис, призванный подчеркнуть незамысловатость быта и приближенность к простому народу новорусских коммунистов – а здесь решались, в основном, бизнес-проблемы – но не очень серьезного уровня.

Кроме холла, гостиной, курительной и второго кабинета, на первом этаже была художественная студия, в которой любил коротать время Иван Иванович, если на него внезапно нападала тоска по прекрасному. Конечно, рабочие будни и повседневная вовлеченность в круговорот событий отнимали у него львиную долю времени, но иногда он брал в руки мольберт, краски, готовил холст и начинал творить – наподобие великих фламандских (русских, французских и прочих, а также Эпохи Возрождения) мастеров…

Глава 3. Страсти по прекрасному

Итак, студия. Вы когда-нибудь бывали в художественной студии? Наверняка, бывали. И не раз. А, может быть, наоборот – ни разу. Тогда вы ничего не потеряли, потому что, в принципе, все они – студии – похожи друг на друга. Как похожи друг на друга квартиры в однотипных домах, как похожи друг на друга типовые деревянные домики от одного застройщика, или, например, как похожи друг на друга два шампиньона на рыночном развале.

Да не обидятся на нас люди от искусства, но – если они еще не поняли – это была шутка. Поскольку, конечно, двух одинаковых студий не бывает. Ведь это не просто некое физическое пространство, окруженное каркасом из бетона, кирпича, дерева или же тривиальной фанеры – нет, это пространство буйства абстрактных энергий, пространство поиска сакрального выхода из скудости бытия и попытка прорыва в достижении абсолюта.

Если не верите – значит, вы, действительно, никогда в художественной студии не были, а, может быть, и вообще – даже художников не видели в глаза, а только на картинках или в телевизоре. Так вот, примите к сведению, что художественная студия – это отдушина, это пролом между мирами, это прорыв в неизведанное, это территория, находящаяся во власти экзистенциальных энергий и стонущая под гнетом воли творца – т. е. художника. Впрочем, то же самое можно сказать и о кабинете писателя и даже о кульмане проектировщика ракетных кораблей. Но с кораблями сложнее, потому что полет фантазии здесь разбивается о неприступные скалы физических и аэродинамических законов и ограничен вульгарным железом и тривиальными технологическими возможностями.

Что еще можно сравнить с художественной студией? Наверное, храм. Храм перевоплощения, в котором каждодневно свершаются маленькие, подчас незаметные глазу чудеса. Вот перед Вами всего лишь небольшая баночка с краской и чистый белый лист картона. Обычного – купленного в магазине «Канцтовары» или в супермаркете «Ашан» за пятьдесят рублей. У вас есть палитра, кисть, карандаш. У вас есть мольберт и фартук в красочных переливчатых разводах, оставшихся от предыдущих творческих потуг. И у вас есть замечательный берет с пером южноафриканской птицы Додо (а, может, не Додо, а какой-нибудь другой – потому что, вполне вероятно, такой птицы не существует на свете). Но зато Вы прекрасно понимаете, что название не имеет никакого значения, а важны только чувства. И если Вы чувствуете, что эта птица именно Додо, а не вульгарные какаду или ара, то так оно и есть.

Чувства – самое главное, чем мы обладаем. После разума, конечно. Но, кстати, насчет первичности разума многие сомневаются – мол, нечего нас здесь головой попрекать, если мы такие чувствительные! И мы, конечно, не будем – попрекать. И согласимся, что, да – для художника чувства важнее, а разумом пусть управляет мозг в голове, а спинной – ему помогает. А в то время как они оба работают и стоят на страже координации и механических телесных навыков, художник должен быть сконцентрирован на главном – поиске пути. Ведь он должен впитать в себя насущное и взорваться всплеском созидательного проявления божественного начала в каждом из нас. В смысле, в каждом из них. Или наоборот. Словом, Вы поняли.

Художник творит – он видит и понимает мир иначе, чем мы – просто и незамысловато ходящие по грешной земле. И поэтому может донести до нас гармонию творения, пропущенную через собственное чувственное восприятие и реализованную в доступных нашему пониманию образах. Или же, напротив, в недоступных – поскольку мы пока еще не доросли. И не сомневайтесь, он в два счета докажет Вам, что если Вы чего-то не понимаете, то это исключительная ваша недоработка и заскорузлость мышления – и зияющие дыры в образовании. А потому что нечего было спать на уроках ИЗО, пока остальные трудились акварельными красками!

И если Вам стоит хоть раз усомниться в его профессионализме и умении передавать простую визуальную картинку, например, задав невинный вопрос: «Мама, а мама, а что это такое дядя здесь нарисовал?», то Вы уже никогда не отмоетесь и будете всю свою оставшуюся жизнь нести на себе позорное клеймо человека недалекого – невежи и подлого быдло-совка, лишенного тяги к прекрасному и, кроме того, элементарной душевной гармонии и тонкой внутренней настройки. Не говоря уж о сопереживании, политкорректности и толерантности по отношению к творчеству создателя вдохновенного образа.

Не знаю, как Вы, уважаемый читатель, а нам на своем веку пришлось много раз быть обвиненными в полном или частичном непонимании (недопонимании) творческого художественного замысла, в неумении видеть суть и скрытую подоплеку, в нежелании отделить зерна от плевел, в неспособности попытаться взглянуть во вне или же, наоборот – под. А все потому – что мы иногда задавали неудобные вопросы из разряда: «А что ты хотел этим сказать?», или: «А что это значит?». Однако мы росли и постепенно учились и отделять требуху от вырезки, и искать горсть гороха в амбаре, набитом пшеницей, и иголку (понятно, в гигантской), нет, не копне – а куче таких же иголок, только пока что еще не до конца заточенных.

И вскоре уже могли изображать из себя настоящих знатоков и ценителей – и при этом совершенно не напрягаться, а даже иногда получать удовольствие. В конце концов, совершенно неважно, что перед Вами на стене висит какая-то непотребная мазня размером два метра на два метра – ведь шедеврами можно хоть каждый день наслаждаться в Третьяковской галерее или в Художественном музее, а здесь главное – прислониться к творческому поиску мастера, попытаться измерить угол, под каким он видит на мир, и попытаться вникнуть в скрытый внутренний язык его образов.

В противном случае, приглашения на выставку Вы больше не дождетесь, и на Вас наклеят ярлык мужлана и селюка – но никак не лица, достойного вовлечения в бомонд. И все, что Вас ожидает в дальнейшем – безысходная необходимость ходить по Эрмитажам и Пушкинским музеям и смотреть что-то там неинтересное и не в тренде.

Но, конечно, не стоит мерить всех одним аршином и чесать под одну гребенку. Есть еще – есть еще мастера и в наши дни, который могут и хотят! Настоящие – и их немало, кто бы Вам что ни говорил.

Здесь, как заведено, небольшое отступление. А без него – никак. А потому что везде владычествует метафизика, и нет устоявшихся правил и проторенных дорог. Вот взять отступление. Вроде, и неважно оно, и можно без него спокойно обойтись. А вдруг – не так? А, вдруг, именно в нем и суть, а все остальное – только канва и подведение к истоку?

Язык художественных образов доступен каждому, и все, что нам только нужно – это техника. А совокупность техники, воображения и высокой гармонии и рождают талантливые или, вообще, гениальные произведения. Технике же можно научиться.

Как известно, учиться никогда не поздно и никогда не рано. Вот посмотрите: перед Вами прелюбопытнейший экземпляр – вороватый и нечистый на руку менеджер в коммерческой организации или даже в государственной корпорации. У него есть все, или почти все, но жизнь идет, и переломный возраст не за горами. И когда приходит ощущение, что его жизненный путь свернул в сторону своего неминуемого логического завершения, то менеджер несется, как оголтелый, и записывается на курсы поваров по приготовлению тигровых креветок или же ландшафтных дизайнеров. А все потому, что теперь одних лишь только наворованных денег ему мало – а нужно еще успеть проявить себя в творчестве и прикоснуться к вечному.

Он бы, может, и хотел не только готовить креветки, резать укроп и петрушку и готовить соус, а, например, стать современным Дюрером, Куинджи или же Верещагиным, но нет возможности. Нет времени учиться, нет таланта и нет потребности положить свою жизнь на алтарь искусства. И сил нет, и поэтому остаются только лишь зеленые насаждения на даче и кухня с русскими щами и свиным международным эскалопом. А будь у него время и возможности – может быть, вскоре, как из гусеницы родится прекрасная порхающая бабочка, и из него вырос бы гениальный скульптор, портретист или же автор множества книг и эссе, способный перевернуть мир мощью и монолитом слога, цельного и свирепого в своем устремлении? Ведь для того, чтобы хорошо и складно писать, вовсе не нужно заканчивать Литературный институт. Или нужно?

Кстати, этим вопросом я и завершаю свое небольшое отступление, потому что именно ответ на него и пытался в свое время найти для себя Иван Иванович, но потом пришел к выводу, что в писательском ремесле он не силен, и поэтому станет художником.

Как и подобает человеку серьезному, Иван Иванович не стал разбрасываться на всякие мелочи – натюрморты, пейзажи небольшого размера, мимолетные зарисовки, графику и другую блажь, а сразу перешел к созданию монументальной композиции с массовкой, видами гор, минеральными источниками и кораблями под парусом вдали на волнах – и, конечно, с красивыми обнаженными дамскими формами, услаждающими взгляд и дух. Дело в том, что у него совершенно не было времени идти проторенным путем – от малого к большому, но созданием (пусть только и одного) эпического полотна он мог увековечить свое имя на художественном Парнасе. Поэтому он принял решение сразу сосредоточиться на первой решительной попытке.

Поскольку все силы были брошены на написание шедевра, то к художественному процессу следовало подойти как можно серьезнее. И Иван Иванович вспомнил былые дни и свои инженерные и научные навыки и решил взять на вооружение полученные им в свое время методики и способы усвоения новой информации.

Для начала он закупил несколько книг: «Энциклопедия начинающего художника», «Художества для чайников», «Ты художник за два дня», «Высокохудожественное мастерство на кухне под рукою» и «Портретное полотно, как верх художественного искусства» и неспешно прочитал их от корки до корки. Следует заметить, что Иван Иванович (что стало откровением даже для него самого) легко понимал и пропускал через себя новый материал и впитывал его, как губка поглощает воду. Кроме того, еще в бытность свою научным сотрудником он хорошо запомнил урок, преподанный ему как-то его руководителем и наставником, который многократно повторял, что любую книгу нужно читать от корки до корки и от начала и до конца, включая предисловия и послесловия – и даже то, что напечатано внизу маленькими-маленькими буковками. Ведь иногда в этих маленьких буковках и скрыта вся суть.

После того, как Иван Иванович разобрался с теоретическими знаниями, он перешел к практическим занятиям. Но поскольку это было для него делом новым и необычным, то начал он с самых первых шагов и очень осторожно. Первое, чему нужно было научиться, это готовить холсты. Иван Иванович долго думал, не пойти ли ему по стопам старых мастеров и не соткать ли холст самому, но потом решил, что это будет чересчур, и нужно просто купить его в магазине. Но тут возникла проблема – полотна нужного размера там не оказалось, и это даже несмотря на то, что он объездил несколько магазинов кряду.

Тогда он пошел другим путем. Начал с создания подрамника. С этим было проще – Иван Иванович позвонил отцу (старику Капитонову) и попросил его изготовить деревянную раму нужных размеров (четыре метра на восемь) с горизонтальными и вертикальными внутренними перекладинами для крепления полотна. Тут была одна хитрость – рама с перекладинами должна была иметь совершенно незначительные отклонения в размерах – чтобы холст лег ровно и гладко. Но старик знал свое дело, и вскоре в дом к Ивану Ивановичу прибыл грузовик, который привез огромную деревянную раму, выполненную из редкого сорта бразильской гевеи. Ее сняли, с трудом перетащили в студию, и Иван Иванович воздал должное мастерству отца – рама была изготовлена идеально и, кроме того, украшена резьбой с изображением замысловатых узоров с тыльной стороны.

Резьба оказалось очень кстати, поскольку по замыслу Ивана Ивановича после завершения картины он будет демонстрировать ее гостям и на выставках не только с лицевой, но и с обратной стороны. И тогда они увидят, что мастер подошел к делу серьезно, и даже сзади у него есть, что посмотреть.

Теперь настала очередь, собственно, самого холста. Справочники давали советы, что хлопковая ткань здесь не подходит, а нужно использовать лен, а еще лучше – лен с пенькой. А такое можно было заказать только на производстве. И посему следовало обратиться за помощью к товарищам из Ивановской партийной ячейки (т. е. теперь уже из Ивановского отделения партии) – ведь там располагался швейно-тканевый промышленный кластер, ближайший к Москве.

Иван Иванович не стал тратить время зря, а откомандировал туда Рабочева, целиком полагаясь на его смекалку и изощренную интуицию. Рабочев к тому времени был уже не просто личным помощником Ивана Ивановича, но личным помощником со значительным штатом в подчинении и персональным управляющим делами своего босса по части дома и быта.

Ему было выдано техническое задание отправляться на знаменитые Ивановские фабрики – на какие именно, он на месте разберется – и не возвращаться оттуда без четырех плотных пеньково-льняных холстов. Один из них должен был стать основой шедевра, а три других пойдут в запас – мало ли, вдруг хозяину захочется снова удивить художественный мир своим творением.

Рабочев не подкачал. С помощью одного пронырливого малого в кепке из местного отделения партии (малый сильно смахивал на Ленина в лучшие годы, только бородка у него почему-то была крашена хной) они поочередно обошли все фабрики в городе, где на Рабочева было совершено несколько неожиданных покушений с целью его совратить и заставить заняться любовными утехами прямо на рабочих местах между швейными машинками и ящиками с готовой продукцией. Факт, конечно, вопиющий и из ряда вон, а посему мы не можем обойти его полным молчанием, а вынуждены уделить ему несколько строк в нашем повествовании.

К моменту, когда Рабочев с помощником заявились на «Ивановскую фабрику номер триста тридцать три имени героя революции Изтехсамого Ефима Шифриновича» (теперь она носит другое название, так что, в справочниках можно не искать), они уже несколько раз отбивали внезапные атаки работниц носочно-галантерейной и чулочно-парашютной промышленности и потеряли в этих единоборствах много сил. Точнее, отбивался Рабочев, поскольку его сопровождающего в городе хорошо знали – как и то, что толку от него не более, чем с козла молока. А вот Рабочев был человек новый, воспитанный и из центра, и представлялся весьма перспективным и при деньгах. Словом, на него следовало обратить пристальное внимание.

Миновав проходную, где они обозначили цель своего прибытия, Рабочев с помощником двинулись прямиком в кабинет директора – как оказалось, дамы приятной во всех отношениях, с которой у Рабочева сразу же возникли добрые и деловые отношения. Он обрисовал ей проблему, из-за которой прибыл в такую глушь из самой столицы, упомянув, что готов заплатить за исполнение заказа приличные деньги и, кроме того, замолвить при случае словечко нужным людям. Директриса – а ее звали Снежанна Вениаминовна – внимательно выслушала пожелания гостя, кому-то позвонила, потом еще раз, и уже через несколько минут заверила Рабочева, что ничто не помешает им выполнить его заказ, причем, качественно, быстро и очень недорого, и что все сырье и необходимое оборудование у них имеется.

Вот только возникает одна заминка – в возглавляемом ею коллективе в последнее время царит ненужный пессимизм, иногда перерастаемый в излишнее возбуждение. А все – от отсутствия в ближайшей видимости достойных кавалеров, которые могли бы скрасить быт и течение жизни сотрудниц. А посему для выполнения заказа (качественно и в срок) коллективу нужна моральная разрядка, и что она – Снежанна Вениаминовна – может взять на себя сегодня функции всего коллектива. И теперь только от самого Рабочева зависит, исполнит ли он поручение хозяина, или же вернется к нему, не солоно хлебавши, и с побитым видом.

Намек (да что там намек – настоящий ультиматум!) был понят верно, и Рабочев, и Снежанна Вениаминовна ударили по рукам. Точнее, совсем не по рукам: как только опешивший поначалу Рабочев кивнул головой, директриса перешла от слов к делу. По ее знаку помощник Рабочева быстро встал и покинул кабинет. На выходе его встретила милая секретарша, которая сопроводила его в каптерку, где принялась усиленно с ним ворковать и подливать казенный чай. Что между ними было еще – об этом история, к сожалению, умалчивает, но зато нам доподлинно известен весь ход событий, развернувшихся в кабинете Снежанны Вениаминовны.

Дождавшись, пока в кабинете остались только она и Рабочев, директриса резво вскочила со своего места, метнулась к двери и заперла ее изнутри на ключ, оставив его в замке. Потом она поочередно сняла трубки всех служебных телефонов (коих было, к слову, восемь) и направилась к Рабочеву с таким решительным видом, что тому не оставалось ничего иного, кроме как тоже ринуться ей навстречу.

Теперь они оказались лицом к лицу, и Снежанна Вениаминовна набросилась на Рабочева, как изголодавшаяся стая волков на беззащитную Буренку, которая необдуманно отбилась от стада. Она обхватила его руками за бедра, притянула его к себе и прижалась к нему всем телом, одновременно извиваясь, словно в танце, и нащупывая главное достоинство Рабочева в ее глазах на данный момент. Не ожидавший такого резкого поворота событий – ему почему-то казалось, что данное им обещание выльется во что-то более неспешное и размеренное, а, может, и вообще уйдет в итоге в свисток – Рабочев, тем не менее, быстро сообразил, что от него требуется, и одарил Снежанну Вениаминовну долгим сладким, страстным поцелуем, от которого ее мышцы напряглись, глаза зажмурились, и она ответила ему не менее бурно. Одновременно мускулистые руки Рабочева в свою очередь обхватили Снежанну Вениаминовну, и он принялся сильно, но аккуратно массировать ей спину и притягательные округлости пониже.

После того, как они оторвались друг от друга, директриса силой потащила Рабочева к неприметной поначалу двери, за которой оказалась уютная небольшая комната с душем, неширокой тахтой, парой стульев, бельевым шкафом и цветным телевизором. Если уж до конца вдаваться в подробности, то эту комнату в свое время (когда в моде были трудовые подвиги во благо родины), специально обустроили для тогдашнего директора, чтобы он мог оставаться на производстве месяцами и выполнять пятилетку в два года. И он-таки оставался и выполнял. Но это были дела давно минувших дней, а теперь комнатка хоть и оставалась в распоряжении директрисы, но использовалась по прямому назначению – для ночного сна и утреннего освежения – крайне редко, а, честно, не использовалась еще ни разу.

Но вот пробил и ее час. Снежанна Вениаминовна резво, словно молодая дикая газель, сбросила с себя одежду и нырнула под душ, причем, так быстро, что Рабочеву пришлось приложить максимум усилий, чтобы так же скоро последовать вслед за ней. Вспомнив годы службы в армии, он скинул с себя одежду на стул, мимолетно полюбовался своими трусами, на которых был спереди выткан серп, а сзади молот, подумал, что наконец-то показал их кому-то еще, кроме жены, и ринулся под теплые водяные струи, где его уже поджидала разгоряченная и нетерпеливая Снежанна Вениаминовна.

Как только в ее распоряжении оказался Рабочев, она взвыла, словно набат в лихую годину, ухватила его мужское достоинство рукой и принялась энергично разминать его, добиваясь столь необходимого ей результата. Рабочев немного отстранился, позволяя Снежанне Вениаминовне заниматься любимым делом, в коем она оказалась настоящей профессионалкой. Он даже и не успел опомниться, как она встала на колени и обхватила его восторженного богатыря губами, глубоко заглатывая его и нежно выпуская почти до самого конца. Рабочева пробила глубокая дрожь, он выгнулся назад и принялся двигать голову Снежанны Вениаминовны руками, задавая ритм – вернее, следуя за ее ритмом. От страсти у него кружилась голова, губы Снежанны Вениаминовны доставляли ему подлинное умопомрачительное удовольствие, а льющаяся сверху теплая вода и устоявшаяся атмосфера производственного совещания, которая все еще сохранилась в этой комнате, делали общую картину какой-то сюрреалистической, вышедшей напрямую из фабрики грез, и поэтому нереальной.

Рабочев с затаенным ужасом чувствовал, что надолго его не хватит, а тем временем напор и быстрота движений Снежанны Вениаминовны только увеличивались, и вот наступил кульминационный момент: он выстрелил семенем прямо в нее, и она, немного отпрянув назад, высосала его до самого конца. У Рабочева подогнулись ноги, он сел на пол и оказался лицом к лицу со Снежанной Вениаминовой. Она любовно смотрела на него, поглаживая его между ног, и он, внезапно почувствовав к ней непреодолимую нежность и признательность, заключил ее в свои объятья, и так они еще долго сидели прямо на коврике в ванной, омываемые теплыми струями неспешно и уютно льющейся сверху воды.

Когда они вышли из душа, то оба были похожи на двух старорежимных сказочных водяных, что провели в болоте всю жизнь и напитались водой по самую маковку. Снежанна Вениаминовна быстро подскочила к бельевому шкафу и достала оттуда пару толстых банных полотенец производства собственной фабрики, в одно из которых самолично укутала Рабочева, после чего насухо вытерла и уложила его на тахту, предварительно разложив и расправив белье. Оперативность, с которой она действовала, привели Рабочева в настоящий восторг, и он пришел к мысли, что такую бойкую и обладающую прочими весьма широкими достоинствами женщину обязательно нужно привлечь к партийному строительству. О чем и не преминул ей сказать, воспользовавшись образовавшейся паузой, пока Снежанна Вениаминовна вытиралась и сушила волосы феном.

В ответ она только улыбалась, но потом посерьезнела, перешла на деловой тон и попросила отправить ей более подробную информацию по факсу, когда Рабочев вернется в Москву. На что тот радостно согласился и пообещал сделать это немедленно и как только, так сразу. На чем обсуждение деловых проблем было прервано, и Снежанна Вениаминовна тигрицей нырнула к Рабочеву, который уже нагрел место и теперь, вальяжно развалившись, наблюдал за ее спокойными уверенными манерами.

На сей раз Снежанна Вениаминовна решила в первую очередь позаботиться о себе, что, конечно, было совершенно логичным. А потому что инструмент, которым природа наградила мужчин, не должен простаивать без дела, а приносить удовольствие и радость бытия всем окружающим. К тому времени Рабочев уже достаточно отдохнул, чтобы ответить ей взаимностью – тем более, что он был человеком еще очень молодым, полным сил и сохранившим энтузиазм.

Снежанна Вениаминовна быстро перешла от слов к делу. Как всегда, средством контрацепции послужили презервативы, и их, конечно – о чем все время подчеркивает Минздрав и даже сам главный санитарный врач – необходимо постоянно иметь под рукой – мало ли, что в жизни может случиться. Справившись с резинкой и водрузив ее на Рабочева (в смысле не на голову, или, например, ногу, руку), она по-хозяйски уселась на него и принялась скакать, как наездник, объезжающий дикого мустанга. Впрочем, в нашем случае – как наездница.

Она работала, не покладая ног, время от времени сдерживая себя, чтобы громкими вздохами не перепугать некстати раскричавшихся галок за окном, пока не почувствовала, что Рабочев уже находится на пределе и может опустошиться в любую секунду. Что, конечно, не входило в ее планы, но, наоборот, ему следовало дать немного отдохнуть, чтобы потом он мог с новыми силами слиться с ней в любовном экстазе. Но Снежанна Вениаминовна не успела вовремя остановиться – Рабочев забился в пароксизмах удовольствия и через полминуты обмяк, словно из него в мгновение выдернули всю костную арматуру. Он закрыл глаза и так и лежал недвижимо, пока Снежанна Вениаминовна самолично заваривала кофе и резала хлеб на бутерброды.

Она облачилась в яркий махровый халатик с надписью во всю спину: «За лучшие производственные показатели по пошиву парашютов» и, воспользовавшись перерывом в отношениях, сделала пару необходимых звонков, приглашая к себе на совещание начальницу и мастера пошивочного цеха через полтора часа. Потом она связалась с секретарем (опять же по телефону), выспросила ее, не случилось ли за время ее отсутствия на предприятии каких-нибудь неотложных дел, и, успокоившись, вернулась к Рабочеву уже с кофе и бутербродами.

Рабочев являл собой картину подлинного блаженства, и с него легко можно было писать всемирно известную картину «Подсолнухи» (если бы этого в свое время не сделал Ван Гог) – настолько его лицо сейчас было светлым и умиротворенным. Он сонно разлепил глаза, принюхиваясь к вкусному кофейному аромату, лениво поелозил под заботливо наброшенным на него теплым одеялом (само собой, ивановского производства) и соизволил вернуться к жизни, принявшись поедать хлеб с маслом, поистине, со звериной жадностью.

Снежанна Вениаминовна смотрела на своего любовника и лениво размышляла, через какое время он вновь станет пригодным к использованию. Успеют они еще раз до производственного совещания или же нет? Пока что она была вполне удовлетворена, ее страсть немного поутихла, и она уже могла позволить себе просто наслаждаться кофе и неспешным разговором с московским гостем. Скромно потупив глаза и ласково взъерошив Рабочеву волосы, она попросила его рассказать какие-нибудь свежие новости о жизни столичного бомонда и околопартийной тусовки.

После кофе и бутербродов Рабочев и сам не прочь был поболтать – тем более, с такой женщиной, как Снежанна Вениаминовна. Он тут же принялся рассказывать обо всем подряд – о том, как нелегко сейчас живется трудовому народу, и даже холсты для картин приходится заказывать дополнительно на производстве (а потому что в магазинах ничего не купишь), как вороватые бизнесмены постоянно пытаются обмануть ни в чем неповинных граждан и навязать им невыгодные условия покупки/продажи или же драконовские проценты по кредитам, и что никому нельзя верить, и жизнь стала совершенно непредсказуемой.

Снежанна Вениаминовна слушала его, и словно бальзам проливался на ее сердце. Она, как директор крупного производства, прекрасно понимала, насколько нечестными и бессовестными могут быть коммерсанты – но себя, конечно, к ним не относила, а, напротив, считала настоящей подвижницей, бессеребренницей и честным человеком во всем. И единственное, что пока не давало ей спокойно жить, так это отсутствие рядом достойного мужчины – такого, например, как Рабочев – который может поддержать добрым словом, полон сил и энергии и обладает крепкой мужской хваткой не только руками, но и кое-чем пониже (или же повыше, если руки опущены вдоль тела).

А Рабочев тем временем разглагольствовал, не переставая. После жалоб на бессовестных бизнесменов, которые стараются постоянно всех обмануть, он перешел на смешные истории из жизни политиков и олигархов, которыми особенно повеселил Снежанну Вениаминовну. Конечно, никаких имен он старался не называть, но видно было, что его так иногда и подмывало выложить всю правду, как есть. Единственное, что помогало ему держать себя в руках, это многолетняя партийная дисциплина, суровая школа борьбы под началом Ивана Ивановича и воспоминания о жутком плакате, что так напугал его в детстве. На нем был изображен простой советский солдат с колючим взглядом, который одной рукой держал винтовку Мосина и тыкал закрепленным на ее конце трехгранным штыком в брюхо зведно-полосатого толстого буржуя в цилиндре, а другую прикладывал к губам (не всю, конечно, но только указательный палец) и думал про себя: «Тихо, враг не дремлет!». Дума о враге была прорисована полностью в соответствии с канонами изобразительного искусства – ярко-красными буквами в выделенном пунктиром овальчике. Ярко-красной была и кровь, хлещущая из брюха буржуя, а его лицо было перекошено смертельной судорогой, и в глазах стоял немой вопрос: «И где же я так прокололся?»

Рабочеву тогда только-только стукнуло три годика, и плакат, который приволок домой и повесил на стену новоиспеченный лейтенант КГБ и по совместительству отец Рабочева, вызвал у него настоящую истерику – от осознания того, что если он тоже что-то разболтает, то и его обязательно рано или поздно насадят на вертел, как кусок баранины. Жизнь тогда была суровая, и люди вокруг тоже были не менее суровыми, чем жизнь, а посему, нужно было с детства учиться держать язык за зубами – и особенно, если пьешь в компании закадычных друзей с производства.

Сейчас на дворе стояли совсем иные времена, и, конечно, теперь повсюду была свобода слова, однако привычка держать язык, завязанным в узел (впитанная с помощью наглядного агитационного материала), осталась у Рабочева на всю жизнь, и он никак не мог от нее избавиться. А потому Снежанна Вениаминовна так и не узнала подлинных имен олигархов и политиков, с которыми приключались разные смешные истории.

Но все равно, рассказы Рабочева были интересными, смешными и живописными, и под конец он сам настолько от них распалился, что принялся бегать по комнате в голом виде и размахивать трусами с серпом и молотом, изображая, как один раз его знакомый бизнесмен поехал на охоту на уток в кубанские плавни и там был настолько искусан комарами, что ему пришлось стянуть с себя трусы и отмахиваться ими, чтобы его не загрызли заживо. И за этим занятием его застали друзья, которые поначалу решили, что таким образом он завлекает самцов-селезней, и посоветовали ему впредь использовать трусы с нарисованными на них портретами уток в профиль и анфас.

Может быть, сама эта история была не слишком уж и смешная, но ее образный пересказ Рабочевым и его натурные сцены вызвали у Снежанны Вениаминовны такой подъем настроения, что она, перехватив его на полдороге и отбросив в сторону пролетарские трусы, снова повалила его на тахту и воспользовалась его возбуждением по прямому полезному назначению. Понимая, что у него сил уже не слишком много, и ему нужна определенная поддержка, она поначалу перевернула его на живот и принялась делать массаж спины (и не только), время от времени стимулируя его эрогенные зоны нежными прикосновениями своего шикарного тела и ласковых горячих рук.

От такого массажа Рабочев поначалу расплылся, как квашня, и чуть не уснул, но от него требовалось вовсе не это. Суть момента прямо призывала его к решительным поступкам – на что ему нужно было внятно намекнуть – поэтому действия Снежанны Вениаминовны не заставили себя долго ждать. Она принялась энергичными, растираниями разгонять его застоявшуюся кровь, защипывая и перекатывая его кожу волнами и массируя шею и голову. Ее напор становился все сильнее и сильнее, и вскоре Рабочев возродился к жизни и даже самостоятельно предпринял попытку перевернуться на живот и страстно овладеть Снежанной Вениаминовной. И она с удовольствием уступила его настойчивым требованиям, со вздохом становясь рядом с ним на колени и локти.

Рабочев подскочил, словно сжатая пружина, высвобожденная из механического плена, и с вновь проснувшимся в нем звериным вожделением (которое всю историю развития живых существ на планете Земля заставляло самых сильных и неистовых самцов завоевывать лучших самок, а потом их оплодотворять) проник в подставленное ему жаркое лоно и принялся совершать быстрые и резкие возвратно-поступательные движения, от которых Снежанна Вениаминовна стонала и ревела, словно: «Реве та стогне дніпр широкий» в осеннюю штормовую непогоду. Она была настолько возбуждена и настолько стремилась раствориться в урагане страсти, накатывающем на нее сзади, что даже, к своему стыду, совершенно забыла о нормах предохранения и осознала это только тогда, когда липкая тягучая семенная жидкость выстрела в нее со скоростью курьерского поезда, и падкие на проникновение сперматозоиды ринулись вперед, стремясь обогнать друг друга в надежде заполучить главный приз – вожделенную яйцеклетку. Но, увы, на сей раз их надеждам не суждено было сбыться – как оказалось (а мы сначала ввели читателя в заблуждение по поводу ее забывчивости), Снежанна Вениаминовна все заранее просчитала и пришла к выводу, что открытый секс в плане нежелательной беременности ей сегодня ничем не грозит.

Оставался, правда, еще риск болезней – но Рабочев был не абы кто, а человек серьезный, уважаемый, к тому же еще и семейный, и вероятность подвоха с его стороны была достаточно мала. Зато удовольствие, которое получила Снежанна Вениаминовна, было ни с чем несравнимым – ее прямо всю распирало изнутри от буйства концентрированной мужской энергии, и она чувствовала себя помолодевшей лет на десять. А Рабочев лежал рядом, выжатый, как лимон, пропущенный через мясорубку, но зато на душе и внизу живота было легко и очень пусто. Впрочем, это уже мелочи, не требующие отдельного описания, потому что всякий уважающий себя мужчина должен иногда полностью опустошаться ради дамы – тем более, если для этого есть все основания.

Вот на сей поучительной ноте мы и заканчиваем наше повествование о том, что же произошло в кабинете Снежанны Вениаминовны в тот день, и идем дальше.

Результатом поездки Рабочева в Иваново были четыре высококлассных холста, выполненных из льна с добавлением пеньки, которые Иван Иванович получил уже через неделю. Их доставили посреди ночи и тихо выгрузили, пока хозяин отдыхал. А, проснувшись поутру, он не преминул проинспектировать свои владения (в тот день была суббота, и партийные дела откладывались до понедельника) и обнаружил холсты, запах от которых распространялся из студии по всему первому этажу. Иван Иванович остался ими настолько доволен, что, как был – в чепчике для лучшего спокойного сна и в мягкой байковой пижаме – воспылал желанием тут же натягивать их на деревянный каркас и грунтовать. Но благо, мажордом, стоящий рядом, подсказал ему, что такими вещами лучше всего заниматься в «костюме Леонардо» – плотных средневековых лосинах из оленьей кожи, укороченной курточке с огромными медными пуговицами и обязательно в берете или же яркой шапочке – чтобы краска, летящая с холста от резких и уверенных (либо, вдохновенно-порывистых) движений художника, не запачкала ему волосы.

Пока Иван Иванович переодевался в надлежащую одежду, обслуживающий персонал дружно взялся за дело. Несколько рабочих аккуратно развернули один из холстов и принялись натягивать его на каркас. Эта работа требовала большой осторожности, а иногда просто ювелирной точности. Весь секрет заключался в том, чтобы заставить холст по-настоящему звенеть – он считался закрепленным, как положено, если при прикосновении к нему на его поверхности не оставалось никаких вмятин.

Сначала рабочие тщательно разгладили и растянули ткань – чтобы она была ровной, как оконное стекло, а потом аккуратно и очень осторожно прихватили ее по краям рамы маленькими обойными гвоздиками. Потом не менее аккуратно смазали внутренние перекладины клеем и подрегулировали их таким образом, чтобы ткань села на них как можно плотнее. Теперь оставалось только дать клею подсохнуть, и можно было приступать к грунтовке холста.

Пока рабочие занимались подготовкой будущей картины, Иван Иванович неторопливо завтракал. Все-таки, он был человеком основательным и, хоть и горел желанием поскорее проявить себя в изобразительном искусстве, но от завтрака отказываться не собирался. Тем более, что все вокруг было такое вкусное, и его французский и русский повара очень старались, чтобы угодить хозяину.

В тот день завтрак выдался совершенно превосходным и закончился чашечкой восхитительного ароматного кофе, который привел хозяина в соответствующее моменту воздушное настроение – и его, конечно, необходимо было срочно реализовать. Но ему пришлось еще немного подождать – пока, наконец, мажордом не заверил Ивана Ивановича, что клей под холстом уже высох, и тот смело может приступать к творчеству.

Иван Иванович заспешил в студию, попутно прихватив с собой все имеющиеся у него необходимые книги. Он собирался творить строго по науке, а посему решил начать прямо с первого шага. Но стоило ему открыть подробное руководство по подготовке холста под масло, как его энтузиазм быстро сошел на нет. Оказалось, что эта работа больше похожа на работу какого-то маляра, чем на высокое искусство. А ведь ему стоило обратить на это внимание раньше! Как и на то, что у него нет необходимого материала под рукой.

Иван Иванович задумчиво походил вокруг холста, полюбовался, насколько хорошо он натянут, и, не мудрствуя лукаво, позвонил своему большому другу – народному художнику России Пикасу Форову. Тот частенько бывал у Ивана Ивановича в гостях, и он же в один из дней предложил ему попробовать себя в искусстве. Было уже почти одиннадцать утра, и Пикас как раз проснулся после загульной пятничной вечеринки. Он внимательно выслушал просьбу Ивана Ивановича о помощи и пообещал подъехать через два часа.

С его появлением дело в освоении художественной премудрости пошло на лад. Пикас проявил себя, как настоящий мастер: он не только подготовил холст, но еще и сделал некоторые наброски будущего шедевра. Правда, для этого ему пришлось приехать к Ивану Ивановичу еще и на следующий день, но, как говорится: «Для милого дружка – и сережку из ушка!»

Иван Иванович в долгу, само собой, не остался и через знакомых коммерсантов организовал для Пикаса выездную выставку-продажу его картин среди богатой интеллигенции нечерноземной полосы, которая в результате оказалась очень успешной и прибыльной: помимо несомненного качественного пиара – что тоже было весьма кстати – интеллигенция пребывала в полном восторге и скупила картин на какую-то совершенно баснословную сумму.

Об этом своем успехе Пикас лично сообщил Ивану Ивановичу, когда в очередной раз заехал к нему в гости. К тому времени хозяин несколько охладел к творчеству, но все-таки иногда брал в руки мольберт и кисть, подходил к холсту и задумчиво подолгу смотрел на него, прикидывая, что еще можно подправить в наброске Пикаса. Но так в результате ничего и не придумал. Зато когда Пикас вернулся после выставки и навестил Ивана Ивановича, за обедом, посвященном их общему творческому успеху, хозяин прозрачно намекнул, что, дескать, холст простаивает, краски закисли, а шедевра как не было, так и нет. В смысле, пока нет. Но он надеется, что после их сегодняшнего разговора дело сдвинется с мертвой точки, и вскоре он уже сможет показывать друзьям и знакомым свою работу.

Пикаса не нужно было упрашивать дважды. Он спинным мозгом почувствовал, что сейчас как раз подошло самое время помогать Ивану Ивановичу. Тем более, что ведь это было совсем нетрудно. Он собрал нехитрые пожитки, оповестил друзей, что его какое-то время не будет, и что у него образовалась срочная работа, да и переехал к Ивану Ивановичу. Здесь ему выделили роскошную спальную и приставили к нему персонального повара-японца – большого специалиста по суши и прочим «мяки», а также по блюдам из риса и камчатских крабов. Японца пришлось временно арендовать у одного из партийных соратников Ивана Ивановича – а все потому, что Пикас предпочитал японскую кухню любой другой. Но ради искусства Иван Иванович был готов понести любые расходы – а японцу пришлось платить вдвойне, да еще и ненадолго распрощаться со своим французским поваром, которого отправили соратнику (также на время) в качестве компенсации.

Пикас подошел к решению поставленной перед ним задачи творчески. А задача была непростой: корабли на волнах, горные пейзажи, одалиски с обнаженной грудью, массовые батальные сцены и пришествие какого-нибудь святого (на вкус самого Пикаса) к верующим – и все на одном холсте. Желательно было еще увидеть оргии с обнаженными телами и бочковым марочным вином и быт селян, погруженных в отчаяние и безысходность. Так что, пришлось подумать.

Но, как говорится, на то он и талант, чтобы решать поставленные перед ним задачи споро, умело и творчески. И, конечно, Пикас в итоге придумал, как воплотить все пожелания Ивана Ивановича на одном холсте. Он расчертил его на равные квадраты и выписал на них все необходимые сцены по отдельности. У него получилось следующее: первый этюд представлял собой кровавую военную драму с мчащимися галопом уланами, которые прорываются сквозь грохот пушек и ружейных выстрелов к вражескому редуту; второй – спокойное синее море с красавцем-парусником крупным планом, на палубе которого матросы забивают визжащую во весь голос свинью батогами и черенками от лопат, чтобы побаловать себя вкусными отбивными; третья сцена определенно намекала на скудную крестьянскую жизнь – в ней несколько облезлых холопов в убогих лохмотьях волокли к реке громадную кадку с барским шелковым бельем, и беспросветная мука отражалась на их лицах – а ведь им еще предстоит его стирать и тащить обратно; в четвертой сцене (кстати, как потом оказалось, самой любимой Иваном Ивановичем) обнаженные крутобедрые одалиски пели хором памфлеты, посвященные отрицанию власти прогнившего царского режима над трудящимися всех стран, о чем и свидетельствовало название установленного перед ними толстого песенника на высоком пюпитре: пятый этюд был целиком посвящен оргии поклонников Вакха и Бахуса, которые пили крепкий хмель и дубасили друг друга дубовыми досками, выломанными из бочек с надписью: «Древнее марочное вино»; шестая и заключительная сцена являла любопытным взорам пришествие святого Пафнутия мирянам, которые благоговейно закатывали глаза, били земные поклоны и клялись ему в вечной верности, а он блаженно улыбался и раздавал благодатные просвирки каждому желающему.

Теперь оставалось только выписать необходимые плавные переходы между различными частями картины, и творение можно было считать законченным. Пикас, недолго думая, заполнил серым клубящимся туманом все оставшееся пустое место, а каждый этюд облачил в широкую золоченую рамку и соединил их последовательно такими же жирными золочеными стрелками слева направо и сверху вниз. Уже в процессе работы он придумал шедевру замечательное название: «Сон, вызванный полётом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения», но потом вспомнил – а ведь подобное этому он уже где-то слышал и решил назвать его просто: «Сон, вызванный войной, кораблем с парусами, торжествующим крестьянином, битвой хоров, пустой тарой и благодатью, за секунду до пробуждения».

После окончания основной работы необходимо было подписать шедевр, и Пикас заспешил к Ивану Ивановичу с вопросом – каким он желает видеть свой автограф на холсте. Иван Иванович не на шутку распереживался и принялся бегать по дому взад-вперед, выдумывая подпись поярче. Она должна была быть совершенно особенной – так, чтобы каждый знаток мог с легкостью определить, что это творение принадлежит именно Ивану Ивановичу. Он перебрал несколько десятков вариантов – и тут внезапное озарение навестило его. После чего он вызвал Пикаса и огласил свое пожелание: вместо простого авторского автографа тот должен был написать миниатюрный портрет Ивана Ивановича в правом нижнем краю картины, а под портретом люминесцентной светоотражающей краской нанести следующий текст: «Этот шедевр вышел из-под кисти Ивана Ивановича Капитонова аккурат в канун нового тысячелетия».

На том и порешили. В результате совместного труда шедевр удался на славу. На следующие выходные к Ивану Ивановичу слетелся весь художественный столичный бомонд в лице ведущих скульпторов, художников и мастеров народных промыслов, которые горячо и очень искренне приветствовали появление нового маэстро в своих рядах. Иван Иванович сиял – наконец-то его талант был оценен по достоинству, и теперь никто не сможет сказать, что ему нечего представить широкой публике, кроме своего богатства и влияния. Вечеринка по случаю создания первого нетленного художественного образа вышла на славу: играла легкая джазовая музыка, гости чинно осматривали картину и обсуждали творческий замысел автора, оригинальное название картины, мастерское исполнение и яркую запоминающуюся подпись.

После окончания официальной части состоялся фуршет, переходящий в долгий затяжной ужин, на котором приглашенные насладились настоящим французским фуагра, королевскими мидиями, выдержанными в белом вине, роскошными сырами и паюсной икрой, доставленной Ивану Ивановичу непосредственно астраханскими браконьерами. Результатом вечеринки был вердикт, вынесенный хозяину всеми экспертами единогласно: «На отечественном художественном Олимпе вспыхнула сверхновая звезда, которую нет сил не замечать», и на имя Ивана Ивановича был выписан сертификат:

Авторский сертификат.

Дан Ивану Ивановичу Капитонову, как свидетельство того, что в его лице художественная Российская общественность получила настоящего мастера, творца и новатора, и отныне и навсегда его имя будет золотыми буквами выбито на скрижалях искусства.

Подписи:

Руководитель Академии Изобразительного Искусства им. Н.А. Сопереживающего Скан Отто Юльевич

Руководитель Академии Высоких Художеств им. В.Ф. Снующего Скап Юлий Оттович

Ответственный секретарь Высокого Художественного Собрания Скип Марианна (в девичестве Подзаборная)

Иван Иванович взял в руки сертификат, внимательно прочел текст от корки до корки, потом нежно погладил его глянцевую поверхность и тут же велел вставить его в рамку и повесить в мастерской на самом видном месте – чтобы все, входящие туда, видели, с кем они имеют дело.

Кроме того, на вечеринке между Иваном Ивановичем и приглашенными мастерами было заключено несколько приватных соглашения, по которым художники обязались изваять под его именем пяток мраморных скульптур небольшого размера, написать пару пейзажей с так полюбившимися ему одалисками и даже выковать несколько метров чугунной витой решетки для палисада – как доказательство того, что Иван Иванович владеет еще и навыками художественного литья. В общем, вечер прошел не зря, и все без исключения остались довольны его результатом.

Время бежало незаметно, и постепенно мастерская Ивана Ивановича заполнялась скульптурами, картинами, искусно выполненными экзотическими тувинскими и ненецкими погребальными масками, резными бивнями морских слонов с Алеутских островов, гребнями из слоновой кости из далекой жаркой Африки, китайской раскрашенной керамикой и шелковыми платками с изображением Далай-ламы, тривиальной хохломой и гжелью, элементами чугунных заборов с завитушками и даже японским ритуальным холодным оружием. Не стоит и говорить, что на всех произведениях искусства стояла самоличная подпись Ивана Иванович – либо в виде портрета (как на картинах), либо в виде пятиконечной звезды с инициалами И.И.К. в центре.

Вскоре наступил момент, когда места в мастерской на все уже не хватало, и тогда Иван Иванович задумался о создании собственной художественной галереи, где бы хранились его шедевры, и широкая общественность получила бы возможность ознакомиться с работами талантливого мастера. Как обычно – когда у него возникали новые идеи – он вызвал Рабочева и просто предложил ему заняться решением этой проблемы. Рабочев был для Ивана Ивановича настоящей палочкой-выручалочкой, и он всегда и во всем полагался на его смекалку, напор и изворотливость.

Первым делом Рабочев сделал пару звонков в хозяйственный отдел мэрии и в итоге вышел на управляющего делами Фонда Культурного Наследия Москвы. Вернее, на управляющую. Ею оказалась средних лет высокообразованная привлекательная женщина – бывший библиотекарь – которая часами могла говорить о Федерико Гарсиа Лорке и о раннем Хемингуэе, о Гончарове и Островском, о Бунине и Гумилеве. Самым тяжелым для Рабочева, который всеми силами старался наладить с нею плотный контакт, было понять, к какому варианту управления страной она больше склоняется. Другими словами, кто она: демократ, большевик, а может, кадет либо национально-ориентированный патриот.

Это было важно, поскольку Рабочев как никто другой понимал, что, о чем бы ни говорили, рано или поздно переходят к разговорам о политике. Другое дело, к женщинам это правило относилось в гораздо меньшей степени, чем к мужчинам, но все равно – имело место быть. В конце концов, по косвенным признакам он выяснил, что Марфа Иоанновна Голицина – заведующая Фондом – была истым белогвардейцем в юбке, и говорить о пролетарской справедливости и уповать на социальную потребность общества при ней не стоило. Это намного упрощало дело, и Рабочев, словно змей-искуситель, стал втираться к ней в доверие.

Для первого очного знакомства – а оно состоялось на приеме, устраиваемом Фондом по случаю дня Русского Самодержавия – он специально заказал в ателье особый наряд: кашемировое пальто, исполненное по образу и подобию гоголевской шинели, и сюртук с золочеными позументами и галунами, которые были в ходу у гражданских служащих на излете Российской империи. Таким образом, ему сразу удалось выделиться из толпы и позиционировать себя, как рьяного монархиста и апологета истинного устройства России – без всяких тебе большевиков и прочих интернационально ориентированных маргиналов. И хоть многие из присутствующих на дне Самодержавия смотрели на него, как на клоуна, но зато его наряд и манеры нашли живой отклик в сердце Марфы Иоанновны Голициной – недаром в тесных партийных кругах Рабочев имел репутацию человека, способного влезть без мыла, куда угодно, и многие очень завидовали Ивану Ивановичу, что у него есть такой способный малый на побегушках.

Марфа Иоанновна, как организатор, сидела в президиуме, и просто так подойти к ней без веской причины было невозможно. А принимая во внимание, что Рабочев получил приглашение на прием кружным путем (он не мог использовать связи Ивана Ивановича напрямую – учитывая, что его хозяин был видным новым русским коммунистом и, мягко говоря, не пользовался любовью среди московских монархистов), поэтому ему пришлось уже на месте соображать, как реализовать свой шанс.

Прием был разделен на три отделения. Первое – официальная часть, в которой произносились речи в честь русской невинно-убиенной монархии, озвучивались надежды на появление на Руси нового царя и принималось коллективное решение придать анафеме большевиков – прошлых и нынешних. Рабочев погрустнел: после всего здесь услышанного стоящая перед ним задача представлялась ему все более и более неразрешимой – трудно было представить, что Марфа Иоанновна могла хоть на мгновение подумать о том, чтобы выделить казенное помещение под художественную галерею видного коммуниста.

Во втором отделении был бал. Дамы в платьях до пола и кавалеры во фраках и смокингах кружились в танце, и мелодии, льющиеся с балкона (где музицировал специально приглашенный симфонический оркестр имени царедворца Гришки Распутина) обволакивали гостей нежными чарующими звуками вальсов, полонезов, а напоследок – даже мазурки. К тому времени Рабочев окончательно пришел к выводу, что впервые в жизни он не знает, что предпринять. Ссылаться на авторитет Ивана Ивановича было даже еще более опасно, чем ему представлялось прежде. Если бы присутствующие прознали, что Рабочев является коммунистическим агентом, его бы прогнали сквозь строй шпицрутенов, обваляли бы в перьях и залили бы смолой, а потом выгнали бы с позором на мороз. И он решил просто напиться – благо, в распоряжении гостей были разнообразные качественные напитки и непростая закуска.

Можно сказать, что Рабочеву повезло. Он махнул пару стопочек коньячку и почувствовал себя много лучше. Голова опустела, излишние мысли куда-то ушли, и тут на счастье как раз заиграла мазурка. И Рабочев, сделав вывод, что терять ему все равно уже нечего, решил напоследок оттянуться в зажигательном танце. Пары для него не нашлось, но одет он был представительно и, поддавшись внезапному внутреннему порыву, дерзнул пригласить на танец саму Марфу Иоанновну. Он бегом поднялся в президиум и упал на одно колено перед управляющей, смотревшей на него ничего не понимающим взором, быстро схватил ее за руку и осыпал ее страстными поцелуями. Потом прижал к сердцу и срывающимся голосом попросил ее разделить с ним танец – чем она окажет ему великую честь и навсегда завоюет себе еще одного страстного поклонника.

От такой пылкости глаза Марфы Иоанновны увлажнились, и она милостиво согласилась. Рабочев подхватил ее за руку и вывел в центр залы. Остальные пары расступились, с удовольствием предоставив им возможность продемонстрировать свое умение. Рабочева охватил настоящий кураж: он чувствовал в себе силы, способные искривить земную ось, а мазурку обожал еще с детства – когда родители сбыли его с глаз долой в студию классических и современных, и народных танцев. Но здесь необходимо небольшое пояснение.

Многие из нас еще помнят СССР. Да что там многие – очень многие! Но есть уже и те, что родились в так называемой «Новой России», которая, конечно, является только самым большим осколком бывшей когда-то, действительно, могучей и великой империи. А в ее развале виноваты, как раз, коммунисты, к коим и относил себя Рабочев. В связи с чем, его иногда мучили угрызения совести, хотя он был и не виноват.

Так вот, Советский Союз (хоть теперь его модно презирать и недооценивать) был совсем не таким дремучим, как представляется при взгляде с позиции сегодняшнего дня. Тогда было много хорошего, например, государственная программа всестороннего развития детского творчества и спорта. И еще много чего – впрочем, как и спорного, и даже совершенно неприемлемого.

Например, в студии танца, куда ходил Рабочев, были отличные преподаватели, и трудились они за совесть. Они учили детей не только пролетарскому гопаку и лезгинке, но и вполне себе буржуазным и империалистическим танцам: вальсам, танго, гавотам и даже мазурке. Которая особенно нравилась маленькому Рабочеву – поэтому именно в ней он и преуспел. Он даже несколько раз принимал участие в общегородских танцевальных конкурсах, где занимал места не ниже десятого. И это умение ох как пригодилось ему сегодня.

Когда пара Рабочев – Марфа Иоанновна вышла в центр залы, оркестр по мановению дирижерской палочки грянул знаменитую мазурку из польского акта «Жизни за царя» «Ивана Сусанина» Глинки. Рабочев всем телом ощутил подлинный восторг от наполняющей пространство чарующей музыки, подхватил свою партнершу и вовлек ее в грациозный вихрь попеременных танцевальных па. Сказать по правде, поначалу он несколько сомневался в способностях Марфы Иоанновны его поддержать, но она не ударила в грязь лицом и наглядно подтвердила свою принадлежность к древней аристократической фамилии. Она кружилась с Рабочевым в безумном завораживающем танце, и ее движения были настолько свободными и органичными, что им могли бы позавидовать даже видавшие виды преподаватели хореографии старой школы – не говоря уж о новых так называемых профессионалах.

На протяжении всего танца никто из гостей так и не рискнул составить им конкуренцию. Они кружились в полном одиночестве, и музыка звучала только для них. Когда же она закончилась, и Марфа Иоанновна и Рабочев остановились, на них обрушился гром аплодисментов, сравнимый разве что с грохотом разверзнувшегося чрева вулкана в момент очередного приступа. Триумф был налицо, а сама Марфа Иоанновна была настолько возбуждена и довольна, что пригласила Рабочева к себе в президиум с целью продолжить такое внезапное и такое бурное знакомство.

А здесь уже Рабочев оказался в своей тарелке: он балагурил без остановки подобно поручику Ржевскому, завлекающего даму на французское барбекю где-нибудь на высоком берегу Сены, рассказывал анекдоты и всячески заострял внимание на том, что сам он истый монархист и всегда готов послужить на благо Романовых, ну, или кто там будет вместо них. Марфа Иоанновна благосклонно взирала на него и даже чуть-чуть улыбалась: ей уже нравился этот галантный молодой кавалер во френче и с замашками настоящего драгунского офицера. Или гусарского? Но, впрочем, это казалось совсем неважным, ведь и те, и другие отличались пылкостью, прямотой и любвеобильностью. И Марфа Иоанновна даже на минуту вообразила себя графиней серебряного века (или даже княжной!), и ей стало хорошо и очень тепло на душе.

Рабочев видел, что продвигается в правильном направлении и всячески старался развить успех. Он уже полностью вжился в роль и теперь подлинно чувствовал себя потомственным царским офицером, награжденным за храбрость в боях золоченой именной шашкой и Егориями всех степеней, начиная с четвертого. Что не могло не сказаться на отношении к нему других. Сразу же стали понятными и френч, и пуговицы с позументами, и его умение танцевать мазурку.

Вскоре Рабочев стал для Марфы Иоанновны совсем за своего. А ведь не прошло еще и двух часов, как она его впервые увидела! Рабочев вызывал в ней подлинное восхищение своим красноречием, и она могла бы слушать его еще несколько часов кряду, но настала пора переходить к третьей заключительной части, во время которой должны были вручаться премии и гранты особо ревностным почитателям монархии, чьи имена заранее определило авторитетное жюри посредством закрытого голосования.

Гости уже вдоволь насладились напитками и закусками, обсудили все последние сплетни и наряды друг друга и теперь с нетерпением ждали объявление имен победителей. Ими оказались: Аполлон Афанасьевич Держимордов-Козельский, Либертус Львович Победный-Громов и Ария Федоровна Салтычиховская-Герштруббо. Стоит особо заметить, что победили они в честной и благородной борьбе, и зал встретил их очень тепло и совершенно без всякой зависти и пересудов.

Однако самое интересное было еще впереди. Марфа Иоанновна громогласно объявила о начале всеобщего голосования на выявление главного монархиста вечера, и вскоре Рабочев с большим удивлением для себя обнаружил, что этим человеком стал именно он. Он даже немного смутился, когда его пригласили на кафедру, установленную впереди и чуть сбоку от президиума, и попросили произнести речь. Постучав пальцем по микрофону, который при этом издал громкий непристойный звук на все благородное собрание, Рабочев пару раз откашлялся, прочищая горло, выпил полстакана воды, заботливо предложенной ему ассистентом и, представив, что он Ленин на броневике, возвысил голос:

– Уважаемые дамы и господа! Я, как монархист вечера, хочу вам без ложной скромности и напускного фальшивого пафоса сказать, что именно мы, здесь присутствующие, являемся сейчас лучшими людьми России – ее ядром и надеждой! – Рабочев сделал паузу и подождал, пока в зале не стихнут бурные аплодисменты.

– Вы все без исключения, впрочем, как и я, ваш покорный слуга, – он скромно потупил глаза и раскланялся публике, – отпрыски самых древних и самых влиятельных русских аристократических семейств, которые взошли на Голгофу в результате гнусного большевистского переворота в начале века. И с тех пор несчастная Россия пожинает его плоды! – голос Рабочева сорвался в пронзительный фальцет, он вскинул одну руку вверх в жесте праведного гнева, а другой попытался расстегнуть верхнюю пуговицу френча – как будто ему не хватает воздуха. Восторженный одобрительный рев в зале послужил ему ответом.

– Так вот, время, увы, назад повернуть невозможно – так же, как и то, что произошло со всеми нами. А очень хотелось бы! – Рабочев большими глотками допил воду из стакана и повелительным жестом потребовал принести ему еще. – И я бы собственными руками уничтожил бы всех, кто разрушили мою драгоценную Россию и принес хаос и запустение в наш отчий дом! – Он обвел собрание налитыми кровью глазами, подспудно анализируя, не слишком ли он перегибает палку. Но нет – перед собой он видел только лица единомышленников, которых тоже переполнял совершенно искренний праведный гнев.

– Так, что же делать? Как быть? Как нам всем наверстать упущенные годы, вернуть былое величие русской монархии и обуздать расплодившуюся большевистскую сволочь? – Рабочев взял театральную паузу, а потом, встав на цыпочки и выкинув руку вперед – точь-в-точь, как Ильич с балкона Кшесинской Матильды Феликсовны (которая, как мы знаем, была содержанкой и любовницей всех на тот момент известных великих князей Романовых) – выкрикнул теперь уже низким страшным басом в зал:

– Объявить о возрождении монархии прямо здесь и сейчас!

Затем он сбежал вниз к президиуму, схватил Марфу Иоанновну за руку и с силой потянул ее на кафедру. Марфа Иоанновна даже и не успела сообразить, как оказалась рядом с микрофоном, в который стоящий позади нее Рабочев уже снова кричал, обращаясь к массовке:

– Враги подло убили нашего царя! Да, так было! Но значит ли это, что нам нужно смириться? Нет, совершенно не значит! А это значит, что нам нужно выбрать нового монарха, как в свое время выбрали Михаила первого Романова! И никто не мешает нам сделать это прямо сейчас! А лучше всего – выбрать матушку-императрицу, поскольку только дама может в столь трудные годы навести порядок в государстве! И я предлагаю возвести на престол Марфу Иоанновну Голицину! – Рабочев вновь упал на одно колено (как и в момент приглашения Марфы Иоанновны на мазурку) и прижался губами к ее руке, потом вскочил и громким голосом запел «Славься!», перекрывая весь зал совершенно без помощи микрофона.

Действо, развернувшееся на сцене, было до того неожиданным и до того заворожило гостей, что некоторое время в зале стояла гробовая тишина, пока, наконец, в первом ряду не поднялся тучный, бородатый, перетянутый голубой Андреевской лентой мужичина, который низко поклонился Марфе Иоанновне, все еще ошалело стоящей на кафедре, и зычным глубоким голосом подхватил «Славься!» на полуслове – и теперь они с Рабочевым пели уже вдвоем. Это послужило толчком для всех остальных – один за другим то тут, то там со своих кресел вставали дамы и господа и присоединялись к общему хору поющих, а Марфа Иоанновна понемногу приосанилась, ее лицо приобрело слегка надменное выражение, и она горделиво спустилась с кафедры в зал, чтобы быть поближе к своим подданным.

Рабочев ей был уже не нужен. Он и сам понимал, что сделал свое дело, и теперь ему следует уйти слегка в тень – пока высокое благородное собрание будет праздновать возрождение русской монархии. Что, конечно, совсем не говорило о том, что он не напомнит Марфе Иоанновне о своих заслугах через некоторое время. А пока он незаметно отбыл в неизвестном направлении (точнее, прямиком в особняк Ивана Ивановича, чтобы рассказать хозяину о проделанной работе).

Никто, конечно, не ожидал от Рабочева такой прыти – стать крестным отцом самой русской императрицы, и теперь перед Иваном Ивановичем стояла непростая задача – удержать Рабочева при себе и не дать ему переметнуться в стан монархистов (а заодно и поменять фамилию на какого-нибудь Светлопрестольного). Пришлось Ивану Ивановичу вдвое повысить ему жалование и выбить для него просторную четырехкомнатную квартиру на Полежаевской через партийный фонды – но только с одним условием: если он и в самом деле загорится монархической идеей и решит на ней сделать карьеру, то квартиру отберут и всем разболтают, что Рабочев – чистый провокатор и большевистский агент.

Иван Иванович был, конечно, неглуп и хорошо разбирался в людях – уже после первого разговора он уловил в глазах Рабочева огонек неутоленной страсти – стать любовником самой императрицы! Что могло быть лучше? Так что ему пришлось предпринимать необходимые меры, чтобы уберечь Рабочева от необдуманных шагов. Впрочем, никто ему и не запрещал установить более близкие отношения с Марфой Иоанновной Первой – Императрицей всея Руси (без Малой и Белой и даже без Курляндии). Более того, и самому Ивану Ивановичу импонировала идея иметь своего человека в среде монархистов – и сразу на таком уровне.

Впрочем, его планам не суждено было сбыться – через некоторое время Рабочева раскусили – кто-то проболтался, что он верой и правдой служит видному русскому большевику. Разразился грандиозный скандал, и Марфа Иоанновна, как протеже коммунистического агента, была низложена общим голосованием, и сама идея возрождения монархии на Руси канула в лету. А вместе с низложением императрицы последовало ее увольнение с поста заведующей Фонда Культурного Наследия Москвы, и за назначение на этот пост сразу же развернулась настоящая грызня между патриотически настроенными силами (к коим относили себя и коммунисты – вот только с чего бы это?) и либерально-демократическими, которые вообще не могли понять, для чего они появились на свет. Иван Иванович принял в этом процессе живое участие, и в результате его личного вмешательства и помощи товарищей по партии вскоре во главе Фонда встал устраивающий всех человек, который оперативно расплатился со своими спонсорами по заслугам.

И Иван Иванович стал-таки обладателем нового двухэтажного здания (старого особняка) на Сретенке, которое передавалось ему городом в безвозмездное пользование для создания в нем Художественной Галереи Современного и Классического, Русского и Зарубежного, и Народнопромыслового Искусства под управлением Капитонова Ивана Ивановича. Впоследствии оно так и стало проходить по всем документам: «ХГСиКРиЗиНПИ под упр. К.И.И.», и все ответственные чиновники всегда понимали, о чем идет речь.

Конечно, город ничего не потерял от создания галереи, но многое приобрел. Во-первых, особняк был капитально отремонтирован, и теперь украшал собою одну из самых известных улиц Москвы, во-вторых, доступ в галерею был почти бесплатным, и москвичи и гости столицы могли насладиться предметами искусства двадцать четыре часа в сутки, в-третьих, у всех нас появился еще один повод гордиться нашими меценатами и подвижниками, их бескорыстному служению людям и заботе о культурном воспитании граждан, что, согласитесь, немаловажно в наши черствые и наполненные бестолковой беготней дни.

И засим, можно поставить точку и в этой главе, целиком и полностью посвященной искусству, и двинуться дальше.

Глава 4. Жизнь – это много больше, чем просто искусство

Как вы думаете, что определяет степень престижности дома, квартиры, особняка, загородной вилы или скудного жилища изможденного индонезийского пролетария? В России – количество комнат и метраж жилища, в США и Канаде – количество спален (в том числе и детских), в бразильских фавелах – толщина и плотность картона, использованного для возведения стен и т. д. Как мы видим, критерии могут быть разными, но есть один универсальный метод – статус жилища можно определять по количеству санузлов и дороговизне сантехники в оных санузлах.

Градация может быть различной:

– за ближайшим углом,

– за углом подальше – с целью сохранить в установленных рамках экологическую обстановку в зоне собственного проживания,

– в яму по соседству,

– в яму, огороженную оградкой из дорогой итальянской соломки со страшной надписью: «Для нужд»,

– в туалет типа «М» и «Ж» с красивой резной дверцей с окошком в виде сердечка, через которое можно подсмотреть, свободно ли место, или же следует немного подождать,

– трехместный «М» и «Ж», куда можно заходить спокойно и мирно и с пользой разговаривать с соседом о делах насущных и о неимоверной дороговизне продуктов в супермаркетах. И о том, что эти розничные сети совсем уже оборзели, и в старые добрые времена на них, точно, нашли бы управу,

– ночной горшок (можно два или три – для автоматической сортировки по типу), или же ночная ваза – что, конечно, звучит гораздо благозвучнее,

– ну и, собственно, туалет прямо внутри помещения, что уже само по себе говорит о высокой степени цивилизованности жилища – либо туда подведена централизованная канализация, либо хозяин настолько обеспечен, что может себе позволить прикупить био-туалет или, вообще, похвастаться новомодным сантехническим оборудованием, которое стоит почти как средней величины «Лада». А здесь, в свою очередь, санузлы можно разделить на несколько подтипов:

– стандартный санузел в квартире в большом городе – маленький, зато уютный, теплый и позволяющий коротать время за чтением книг, журналов, газет и за просмотром фильмов на планшете или же ноутбуке. Кстати – там можно еще и курить, поэтому данный санузел является настоящим другом хозяина и его подруги (если она тоже курит). Но недругом – если нет. Впрочем, как и балкон.

– туалет средней величины – в квартирах побольше. Выполняет те же функции, но гораздо более просторен и уютен.

– два или три (четыре) туалета в квартирах, совсем уже престижных, которые разделяются на хозяйские и гостевые и отличаются друг от друга цветом туалетной бумаги, дороговизной кафельной плитки и запахом освежителя воздуха, а так же набором литературной продукции на полочках. Обычно, в гостевых туалетах практически нельзя встретить порножурналы и личные дневники, в которых записывается, с кем вчера коротал время ночью – там все строго и официально. Да и не может быть иначе – поскольку место присутственное и проходное.

– завидный санузел в собственном особняке – просторный и роскошный с биде и умывальником, соединенный с ванной комнатой маленькой неприметной дверцей – на случай, если сразу после захотелось помыться. Ведь всякие случаи бывают, и все не предусмотришь.

– аналогично, два или три таких санузла, что, конечно, говорит о достатке и положении хозяина.

– санузел «господарский» – наполненный сантехникой из бронзы и состаренной меди вперемешку с ультрамодными устройствами для, опять же, нужд. Высокий класс, который обычно не требует дополнительных комментариев. Следуя логике – далее по классу идут два (три, четыре) таких санузла, расположенных под одной крышей.

– санузел «президентский», «олигархический», «председателя правления» или же «партийного» и «профсоюзного босса». Такие санузлы представляют собой настоящие водо-бачковые дворцы, воплощенные в натуральном камне, теплом мраморе, приглушенных благородных тонах червонного золота и старинного темного серебра, которые вбирают в себя все богатство и власть их счастливого обладателя. И недаром. И если кто-нибудь из вашего окружения по незнанию или из чувства собственного превосходства захочет прихвастнуть сумкой «Биркин» из кожи редкой рептилии за восемьдесят тысяч долларов, просто приведите его (или ее) в свой туалет и просто молча стойте, наслаждаясь несомненным триумфом – а потому что ваш золотой унитаз не оставит и камня на камне от пафосных потуг вашего знакомого (или знакомой). И да – такой унитаз – это не просто унитаз, а воплощенная потребность в уважении и комфорте.

Когда Иван Иванович задумывал обустройство своего скромного жилища, перед ним встал вопрос ребром – насколько благородным и достойным должен быть его личный санузел, гостевые, приемные и еще – для любимых женщин. Оговоримся сразу – всего в особняке было девять санузлов. Два – на первом этаже – для дам и господ, удостоенных чести быть принятыми хозяином. Три – на втором этаже, куда имели доступ только самые доверенные лица Ивана Ивановича, его близкие друзья и соратники по борьбе. И еще, конечно, милые дамы, коих, конечно, было не то чтобы слишком много.

Третий этаж был зоной, запретной для всех – кроме уж совершенно избранных – поскольку здесь была приватная зона самого хозяина. На третьем этаже находилось два особенно роскошных санузла, один из которых был – наряду с художественной мастерской и партийной библиотекой – любимым местом времяпрепровождения Ивана Ивановича. Еще один санузел примыкал к бассейну, другой ненавязчиво притулился в непосредственной близости от зимнего сада и оранжереи, о которых мы, вероятно, расскажем позже. Или не будем рассказывать, чтобы не отвлекать читателя ненужными подробностями – но это, как пойдет.

Зато есть смысл подробно остановиться на любимом санузле Ивана Ивановича. И не то, чтобы он как-то сильно отличался от других «президентских» или «высокого партийного босса», но просто для Ивана Ивановича он служил местом сакральным и наполненным ощущением душевного и телесного комфорта. А что согласитесь – дорогого стоит.

Площадь санузла была, примерное, метров пятнадцать. Душа Ивана Ивановича требовала простора во всем, и на компромисс он был не готов. И тут мы вправе задать вам вопрос – как вы думаете, что может быть в туалете, кроме, собственно, унитаза, биде, рукомойника, всевозможных полотенцедержателей и полочек? Допустим – плазменный телевизор во всю стену, но что еще?

Если не знаете, то мы вам подскажем: стеллаж с художественной, идеологической и деловой литературой – это раз, изящный столик на колесиках с разложенными на нем письменными приборами, стопками белой и разноцветной бумаги, карандашами, циркулями и линейками – это два, монитор для наблюдения через видеокамеры, расположенными повсюду (в доме и снаружи), за действиями охраны, техническим персоналом, поварами и т. д. – это три (кстати, рядом с монитором находился подключенный микрофон, через который Иван Иванович мог в любой момент подкорректировать поведение подчиненных или выразить им свое неудовольствие или, наоборот, благодарность – через мощные динамики, совмещенные с видеокамерами), передвижной мини-мольберт с палитрой, кистями и профессионально загрунтованным холстом – это четыре, кофейный набор с электрочайником, заранее наполненным водой и подключенным к розетке – на тот случай, если хозяину просто захочется, не сходя с места, попить кофе или хлебнуть чайку – это пять и, наконец, женский манекен в полный рост, выполненный из высококачественного ультратехнологичного силикона и совершенно похожий на живую женщину – на тот случай, если Ивану Ивановичу вдруг захочется прочитать кому-нибудь актуальную в настоящий момент лекцию о внутренней или международной политике – а достойных собеседников рядом не окажется.

Однако услугами манекена Иван Иванович пользовался редко – и только тогда, когда пребывал уже совсем в благостном настроении и чувствовал в себе силы и желание немного побалагурить. Начинал он всегда одинаково:

– Ну, что ты пялишься на меня, резиновое чудовище? Ведь хоть бы дельное что-нибудь сказала! Хоть раз! Когда, спрашивается, я увижу в тебе должное уважение и пиитет? А я, между прочим, если ты еще не забыла, приютил тебя, когда ты стояла совершенно голой, голодной и с грустными глазами в магазине, обогрел, отмыл, и теперь ты ни в чем не нуждаешься и даже стоишь в самом престижном углу дома. И разве за все это трудно сказать: «Спасибо»? Нет, совсем не трудно – однако ж, пока от тебя я его ни разу не услышал!

И далее следовало продолжение, примерное, в следующем духе (здесь мы приводим его в настоящем времени, поскольку понимаем, что жизнь она всегда – здесь и сейчас, и присутствовать, и быть свидетелем никогда не рано и никогда не поздно):

– Ну, ладно, ладно, прощаю – сегодня я добрый! Но за мою доброту я приказываю тебе немного помолчать, и ты должна сейчас внимательно слушать и запоминать все, что я тебе скажу! Так вот, пока мы тут с тобой бестолково тратим время на твое перевоспитание, в мире творятся страшные вещи! В Европе совсем недавно отгремела война на Балканах, и вновь, как и пятьдесят-шестьдесят лет назад кровавые империалисты всех мастей убивали бомбами и ракетами ни в чем неповинных мирных жителей! Но мы – наша партия – не остались в стороне, а писали гневные письма, собирали деньги и ходили на массовые демонстрации, на которых пели частушки в поддержку сербского народа и водили хороводы в поддержку его же. Правда, нас никто не услышал, – Иван Иванович вдруг погрустнел, осунулся и даже немного посерел лицом. Его губы шевелились, словно он речитативом читал про себя гневное послание кровопийце-президенту США, понимая, что на его мысли все равно всем глубоко плевать.

– Так вот, наши частушки и хоровое пение произвели-таки должное впечатление на кого надо. И мы добились уважения – и с тех пор на каждой американской бомбе, сброшенной на Сербию, была надпись: «С уважением от американского народа и лично от первой леди США! Вот вам пасхальный подарочек!», – Иван Иванович заметно повеселел, выпятил грудь и даже сделался немного выше ростом, – и в нашей победе есть и моя заслуга – а потому, что нельзя с нами вот так – мордой в навоз, а потом размазывать его по всей морде! Нет! – Иван Иванович вдруг перешел на крик, – мы не позволим, и если что, ответим ядерной дубиной по вероятному противнику! Поэтому нас и уважают! И в этом, заметь, целиком заслуга великого и могучего Советского Союза, который развалили подлые люди-крабы с Марса, а мы тут совершенно не причем.

– Но слушай дальше! Во время бомбардировок сербских городов нами было собрано десять тысяч бандеролей и посылок с одеждой и продуктами в поддержку братского народа, и теперь они все пылятся на арендованном нашей партией складе в Подмосковье – а потому что сербы отказались их принимать, мотивируя свой отказ тем, что лучше бы им прислали комплекс ПВО «С-300». Ишь, чего захотели! – Иван Иванович вновь налился кровью, теперь его глаза метали искры, а в расширенных зрачках мелькали сполохи еле-еле сдерживаемого гнева. – Чтобы они продали его американцам для опытов за четверть цены вместе с нашими секретами! Как они это обычно делают! А вот фиг вам, а не «С-300», будете отбиваться носками и валенками, и пусть вам будет стыдно за то, что не поддержали Советский Союз в трудную годину! А посылки мы постепенно реализуем и у нас в стране

– в конце концов, отправим в Африку, чтобы там людям было тепло!

Иван Иванович замолчал. Было видно, что он напряженно думает – а резиновый женский манекен, тем временем, уважительно внимал, и даже иногда казалось, немного поднимал брови и шевелил кончиками губ.

– Но, конечно, куда нам сейчас тягаться с американцами! Не лаптями же с ними воевать! А все потому, что проклятые крабообразные разрушили великую страну, которую все уважали и боялись! Вот, помню, стою я перед кульманом и чувствую уважение, разлитое в воздухе, и наслаждаюсь им, и дышу полной грудью от ощущения сопричастности! А что сейчас? Сейчас нас, разве, кто уважает? Вот, скажи мне, женщина – кто уважает тебя, и кто тебя обогреет, кроме меня? Кто будет тебе читать лекции о международном положении? Никто – поэтому цени, стой смирно, помалкивай и слушай!

– Продолжу мысль. Ты себе даже и не представляешь, как тяжело жить в однополярном мире! В мире, где империалистические стервятники творят, что хотят, а малым народам остается только, что затаиться, попрятаться по пещерам и молиться, чтобы их не разбомбили. А лучше всего – сразу сдаться на милость победителей, назначить над собой колониальную администрацию из американских шпионов и платить дань девушками, нефтью и программным обеспечением местной разработки. И заметь – все равно их никто за людей считать не будет, а будут над ними измываться и прилюдно унижать. А я помню старые добрые времена, когда гордый серп и молот реяли на флагштоках, и без нашего ведома ни одна пушка не могла бы выстрелить по всей планете! Помню, как склонился я над чертежом – с зарплатой в сто двадцать рэ в месяц (а мне еще потом вечером полтора часа стоять в очереди за маслом), а все равно, на душе у меня праздник, поскольку мою страну – а значит, и меня тоже – все в мире уважают и боятся! А сейчас, вот скажи мне, что сейчас? И поговорить-то толком не с кем, а у всех только шкурные интересы на уме, и так и думают, чтобы мною и моими связями воспользоваться и срубить бабла по легкому. А так не бывает – и за все нужно платить, и особенно, когда великая страна в разрухе и восстановлению не подлежит!

Женщина внимала, послушно стоя в углу и совершенно не выказывая признаков накопившегося раздражения. К лекциям о международных делах она уже почти привыкла и теперь жаждала чего-нибудь новенького. Ей было скучно…

В один из дней Иван Иванович комфортно устроился на унитазе и уже было решил оседлать своего любимого конька и возобновить так полюбившиеся ему душевные разговоры о политике, как вдруг ему нестерпимо захотелось выпить кофе. Однако вставать с унитаза было лень, и он решил вызвать мажордома, чтобы тот приготовил и подал ему заветную чашечку с горячим ароматным напитком.

Он нажал кнопку на мониторе и начал через камеры видеонаблюдения высматривать – где же сейчас отлынивает от своих прямых обязанностей этот прощелыга-мажордом. Наконец, Иван Иванович обнаружил его, сидящим в помещении кухни и о чем-то оживленно болтающим с двумя поварихами, приставленными для приготовления пищи обслуживающему персоналу. Сейчас у них случилось затишье между вахтами, и красавец-мажордом, который пользовался у них особой популярностью, заскочил к ним немного почесать языком. В служебном помещении кухни они были одни – ну, а теперь еще появился и Иван Иванович.

Первую повариху звали Наташей, вторую – Лизой. Это были две прекрасные русские девушки, блондинка и брюнетка – обоим лет, наверное, по двадцать пять. Они обе приехали из славного русского города Торжка, чтобы закрепиться в столице, поскольку в самом Торжке ловить было совершенно нечего, а только вечно пьяные местные алкаши каждую ночь горланили «Тальянку» и «Яблони в цвету». Они были подружками – сперва в Москву перебралась Наташа, а вскоре за ней последовала и Лиза, и обе они несколько лет проработали сначала резчицами салатов, потом поварами по приготовлению сопутствующих блюд, а потом даже некоторое время – помощницами шеф-повара в одном из престижных столичных ресторанов. А ресторан принадлежал одному очень известному коммерсанту (на паях с Иваном Ивановичем), где последний девушек и обнаружил и перетащил к себе в особняк.

Девушки ему нравились – легкого нрава, смешливые, симпатичные и, кроме того, мастерицы своего дела – хоть еще и совсем молоденькие. А поскольку Иван Иванович из чувства социальной справедливости заботился о своих наемных работниках, то он сделал все, чтобы кормить их вкусно, сытно, разнообразно и, желательно, неформально, и при этом услаждать их эстетический вкус присутствием рядом миленьких поварих в самом соку.

Сейчас на глазах Ивана Ивановича Наташа и Лиза усиленно заигрывали с мажордомом – его звали Виктор Степанович Чуйский, ему было около сорока, и он происходил из рода пламенных революционеров, чудом спасшихся от гонений проклятого тирана Сталина посредством написания в его честь хвалебных од и воззвании к мировому пролетариату. В глазах Наташи и Лизы Чуйский был завидным женихом, и обе они были совсем не прочь познакомиться с ним поближе.

То, что сейчас разворачивалось перед застенчивым взором Ивана Ивановича, более напоминало прелюдию к битве, когда цели уже определены (целью был Чуйский), приоритеты расставлены, средства достижения цели находятся в шаговой доступности, и все вовлеченные лица только и ждут команды неумолимого генералиссимуса, по которой грянут залпами из всех калибров.

Иван Иванович от предвкушения даже заерзал на унитазе. Он переменил свое решение вызвать Чуйского – сейчас его много более интересовало, что же случится дальше:

– А давай-ка, милая, забьемся – будет сейчас у них оргия или нет? – Иван Иванович в очередной раз вспомнил о присутствии рядом с ним своей любимой резиновой женщины. Он не отрывал глаз от экрана и уже вставил наушник в ухо, чтобы лучше слышать, о чем говорят Чуйский и его потенциальные пассии. Не дождавшись ответа от подруги, Иван Иванович сам принял за нее решение:

– Я так и знал, что ты согласна! Так вот, ставка будет – один поцелуй: если я выиграю, то ты поцелуешь меня, а если ты – то тогда уж я тебе! Договорились? Ну, и славненько! А теперь помолчи, и давай лучше посмотрим, что будет дальше!

На кухне тем временем события разворачивались с невероятной быстротой. Благодаря микрофонам и отличной оптике, Иван Иванович в полной мере ощутил эффект незримого присутствия – единственно только, что он не мог чувствовать запахов борща, ласково булькающего в огромной эмалированной кастрюле на плите, и кожей ощущать дуновение ветерка, вызванного круговыми размашистыми движениями лопастей промышленного вентилятора за проволочной сеткой под потолком.

Кстати, наверняка читателю интересно – разве могли Наташа, Лиза и Чуйский вести себя так раскованно и свободно под объективами камер наблюдения? Ведь любому нормальному человеку понятно, что за ними следят, и нужно сдерживать свои эмоции и переживания вплоть до укромного сеновала. Ответ: все было не так просто, как кажется.

В доме было две системы наблюдения – управление одной из них было заведено на пульт охраны, из помещения которого она (охрана) круглосуточно отслеживала все происходящее по периметру особняка и на территории, а также внутри технических и подсобных строений. Охранники не могли видеть, что творится в самом барском доме, а имели право доступа в особняк, только реагируя на сигнал от нажатия одной из тревожных кнопок, установленных повсюду в помещениях – на тот случай, если произойдет что-то из ряда вон.

Существовала еще и скрытая система наблюдения, о которой знал только Иван Иванович и установщики, и отладчики оборудования – из бывших спецов КГБ СССР, которые теперь владели несколькими коммерческими организациями, специализирующимися на монтаже и, наоборот, нейтрализации различной шпионской аппаратуры в интересах крупных бизнесменов. Они и смонтировали сеть встроенных в стены и снабженных мощными микрофонами миниатюрных видеокамер по всему дому и остальным строениям, включая все спальни, санузлы и душевые комнаты. Приобретение подобного оборудования влетело Ивану Ивановичу в очень большую копеечку, и он долго думал, стоит ли тратить на него такие огромные средства, но потом все же решился и теперь наслаждался плодами своей предусмотрительности.

Сейчас он обратил внимание, что видеокамера, установленная в помещении кухни в открытую, отключена. Об этом свидетельствовал потухший огонек светодиода, обозначающий, что питание на камеру не подается. Иван Иванович сделал заметку карандашом на листе бумаги, обозначающую, что нужно провести тщательное расследование с пристрастием по этому поводу, и выяснить, почему такое серьезное оборудование не функционирует, как положено. Забегая немного вперед, скажем, что оборудование было совершенно исправно, просто Наташа и Лиза упросили одного из охранников, в это время дежурившего на пульте, временно отключить камеру – пока они будут пытаться охмурить Чуйского.

Читатель может спросить – а что, разве для соблазнения мужчины (того же Чуйского или, например, Павло Забияки) на территории особняка не существовало более укромных мест, чем кухня? И мы вправе ему ответить, что – нет, не существовало. В хозяйстве Ивана Ивановича были заведены строгие правила, которых весь обслуживающий и технический персонал должен был неукоснительно придерживаться. Так – мужчинам категорически запрещалось заходить в дамские помещения, и наоборот – дамам в мужские, включая домики для сна и отдыха. За этим строго-настрого следила охрана, а, принимая во внимание, что все помещения и двор постоянно просматривались, это не составляло большого труда.

Конечно, в душах, туалетах, спальнях и тому подобных приватных зонах штатных камер видеонаблюдения не предполагалось (там было установлено только встроенное в стены шпионское оборудование – но оно работало исключительно по резервной схеме: запись велась на всякий случай, и автоматически удалялась из компьютерных баз ровно через месяц с момента записи), но зато охрана следила за всеми входами и выходами, коридорами и местами общего пользования, что исключало возможность для постороннего человека незаметно попасть в запрещенные помещения.

Поэтому обслуживающему и техническому персоналу не оставалось ничего иного, как либо строго следовать правилам, либо пытаться как-то их обойти, надеясь, что их невинное баловство не будет раскрыто. И зря – потому что попадались всегда! Однако такие случаи были чрезвычайно редки, и влекли за собой немедленное увольнение с волчьей записью в трудовой книжке или в патенте.

Нам бы хотелось заострить внимание читателей еще на одном нюансе. На монитор Ивана Ивановича, через который он сейчас наблюдал за кухней, были заведены обе системы видеонаблюдения, и он, конечно, планировал вызвать мажордома по общей сети (предварительно разыскав его с помощью шпионской). Так что, если кто думает, что Иван Иванович не владел искусством маскировки, то он сильно ошибается. Все-таки, Иван Иванович был настоящим инженером и большим партийным боссом, прошедшим горнило классовой борьбы, и предусмотрел все – и, конечно, он никому не собирался выдавать своих секретов. И никто посторонний не имел ни малейшего понятия о существовании замаскированной сети видеонаблюдения, а, принимая во внимание, что наружная камера, установленная в кухне, была отключена, следовал логичный вывод, что и Наташа, и Лиза, и сам Чуйский чувствовали сейчас себя раскованно и свободно – что было Ивану Ивановичу только на руку.

Но, кажется, мы уделили достаточно времени техническим подробностям и из-за этого чуть-чуть не прозевали все самое интересное – а именно то, за чем сейчас, поерзывая на унитазе и даже совершенно забыв о кофе, наблюдал Иван Иванович.

Чуйский сидел на стуле возле огромного кухонного разделочного стола с наполненным стаканом чая в одной руке и с сахарным крендельком в другой и рассказывал Наташе и Лизе непристойный анекдот:

– В ювелирный магазин на Пятой Авеню входит пара – почти ничем не примечательный мужчина и очень красивая молодая женщина.

– Добрый вечер, – говорит мужчина, – нас интересует вот это бриллиантовое колье!

– Пожалуйста, но оно стоит двести пятьдесят тысяч долларов! Простите меня великодушно, но вы не похожи на человека, который может себе позволить купить такое украшение!

– О, вы можете не сомневаться в моей платежеспособности – я немедленно выпишу Вам чек!

– Однако, сэр, при всем уважении я не могу проверить его прямо сейчас – уже вечер и банки закрыты. Так что, приходите завтра с утра!

– О, это совсем не проблема! Я Вас полностью понимаю! Вы можете пока оставить колье у себя и примите этот чек, в качестве залога, что завтра я заберу колье. А пока мы раскланиваемся.

– Отлично, сэр! Жду вас завтра с утра!

Утро. Двери магазина открываются, и входит вчерашний посетитель. Продавец, обращаясь к нему:

– К сожалению, сэр, утром мы позвонили в банк, но там не смогли подтвердить Вашу платежеспособность! И мы вынуждены Вам отказать в покупке!

– О, это совсем не проблема, я просто заберу чек и уйду! И, кстати, помните вчерашнюю красотку, которая была со мной?

– Конечно, сэр, такая шикарная и, наверное, очень неприступная!

– Скажете тоже, неприступная! Никакая женщина не устоит перед колье за двести пятьдесят тысяч долларов, и вчера у меня с ней была ого-го какая ночка!

Наташа и Лиза прыснули со смеху:

– Однако какой Вы необузданный, Виктор Степанович! Уже третий анекдот – и все на одну тему! И как Вас после всего этого позволите понимать? – с этими словами Наташа зашла Чуйскому за спину и принялась осторожно массировать ему уши.

– Еще чайку не желаете, Виктор Степанович? – Лиза аккуратно отняла у него наполовину пустую кружку с чаем и недоеденный кренделек и, сев перед ним на корточки, томно спросила, – или Вы желаете чего погорячее?

В ответ на ее вопрос сидящий на том конце приемо-передающего устройства Иван Иванович резко подался вперед и чуть было не ударился лицом о монитор. Качество картинки и звука было настолько безупречным (тут ничего не скажешь: развитие техники движется семимильными шагами, и к нашим услугам все, что захочешь – только деньги плати!), что Иван Иванович уже чувствовал себя на месте Чуйского и – мало того – он хотел оказаться вместо него! Он поймал себя на мысли, что прямо сейчас готов соскочить с унитаза и ринуться к простым русским девушкам Наташе и Лизе, а Чуйского вытолкать взашей – чтобы не лез не в свои сани. Но партийная выдержка и строгая наработанная годами дисциплина взяли вверх, и Иван Иванович остался сидеть на месте – только максимально прибавил звук в наушниках.

Не подозревая о том, что босс все видит, и чувствуя себя в полной безопасности, девушки тем временем атаковали Чуйского с двух сторон. Наташа оставила в покое большие, словно у детеныша слона, уши Чуйского и перешла к интенсивному массажу его плечевого пояса, от которого он только покряхтывал и поводил шеей, показывая, как ему приятно. А Лиза – ах, уж эта проказница! – недолго думая, резво вскочила с корточек и села Чуйскому на колени, схватив его за локти и тыча ему в лицо своей роскошной большой грудью. Чуйский, как завороженный истукан, уставился на ее прелести, выпирающие из-под белоснежного поварского халата (специально для такого случая отстиранного, отутюженного и даже накрахмаленного) и, медленно и с усилием сглатывая слюну, принялся наблюдать за тем, как Лиза осторожно и очень неторопливо, елозя бедрами у него на коленях, стала расстегивать пуговицы халата, под которым – о, чудо! – ничего не было.

Вместе с Чуйским в ступор впал и Иван Иванович, доподлинно представляя себя на месте последнего. Но разница, все же, была велика. И здесь бы самое время Ивану Ивановичу вспомнить старинный анекдот об объявлении, висящем в публичном доме: «Уединение с дамой – 150 у.е. за час, наблюдение за уединившимися – 50 у.е. за час, наблюдение за наблюдающим за уединившимися – 150 у.е. за час» и понять, что он попал в самую непрестижную и дешевую нишу, и ему срочно нужно выдвигаться на первый план и брать дело в свои руки. Но что-то такое случилось с всегда таким решительным боссом, и Иван Иванович просто остался сидеть и внимательно смотреть и слушать. Так что, у нас есть полное право пока на время забыть о нем (хотя это почти что кощунственно!) и уже полностью сосредоточиться на событиях, разворачивающихся на кухне.

Лиза расстегнула халат почти до самого конца и резко со стоном навалилась грудью Чуйскому на лицо. От неожиданности он даже вздрогнул, выходя из ступора, но потом опомнился и жадно ухватился за зовущие Лизины округлости руками и принялся с упоением целовать ее соски. В ответ Лиза обхватила его за плечи и села на него уже всем телом, расставив ноги и обхватив ими Чуйского, и чувствуя внизу, как из-под его брюк нарастает давление его возбудившейся плоти. Чуйский на мгновение оторвался от Лизиных сосков и застонал – в ответ на что Лиза принялась энергично приподниматься и опускаться, то ослабляя, то усиливая нажим на окрепший орган Чуйского.

Тем временем со стороны спины Чуйского происходили еще более интересные вещи. Наташа, воспользовавшись тем, что Чуйский целиком поглощен Лизой (которая теперь имела над ним абсолютную власть) торопливо сбросила с себя халатик и оказалась полностью голой. Она трясущимися руками выхватила из кармана халатика пару презервативов, распаковала один из них, а другой бросила на стоящий рядом стол. У Наташи оказалась прелестная фигура, и Иван Иванович оценил ее по достоинству. Но, памятуя о том, что пока мы решили оставить его в одиночестве, мы не будет рассказывать вам, какие слова сорвались у него с языка, когда он увидел обнаженную Наташу. У нее были узкие бедра (но, все же, не такие узкие, как у чахлой прибалтийской или шведской поросли), налитая, как сочные хрусткие яблоки, грудь, очаровательный плоский живот и талия в форме песочных часов – почти классической притягательной формы. С ее бы данными – да на подиум, но, увы, Наташа всему предпочитала консервные ножи, разделанные мясные туши и креветки в собственном соку! Но, впрочем – это ее выбор, и мы тут ничего поделать не можем.

Она обогнула Чуйского, плотно занятого Лизой, и заставила ее немного приподняться, чтобы получить доступ к ширинке брюк и пуговице над ширинкой (какое счастье, что Чуйский не носил ремень!). Затем она быстро их расстегнула и высвободила набухшее от вожделения достоинство Чуйского из плена ткани. При этом Иван Иванович от досады даже взревел, как гималайский медведь от отсутствия поблизости гималайского улья с гималайским медом, поскольку ему почти ничего не было видно. Камера была установлена таким образом, что фиксировала все происходящее вдоль помещения – т. е. смотрела почти прямо в лицо Чуйскому. Вернее сейчас она смотрела на Лизу (а теперь уже и на Наташу), которые полностью закрывали Чуйского своими телами от шпионского взгляда Ивана Ивановича. И само собой, он не мог видеть, что происходит, поскольку не рентгеновский же аппарат использовал!

Наташа высвободила набухшую плоть из трусов, которые оказались совершенно унылого болотного цвета без проблеска фантазии, и быстро и умело облекла ее в плотные латексные объятия презерватива, на что Чуйский, буквально стреноженный Лизой и ее напором, только еле слышно застонал и дернулся всем телом. Далее Наташа несильно дернула Лизу за плечи, и произошло то, что Иван Иванович заслуженно оценил, как слаженную работу двух звеньев одного механизма: Лиза проворно соскочила с Чуйского, а Наташа не менее проворно, не давая ему опомниться, взгромоздилась на ее место и умело вставила его могучий вздыбленный орган в себя. Все произошло настолько быстро, что Чуйский, похоже, даже и не успел понять, что уже занимается настоящим сексом, причем, совершенно диким и необузданным.

Вы когда-нибудь были в Техасе? И не нужно говорить, что да – вы бывали в США, но только в Нью-Йорке, или на водопаде, или в Калифорнии, или в Майами! Так и скажите, что в Техасе вы не были, поскольку ловить там совершенно нечего – а только одни ковбои, страшная жара и мексиканцы. И нефть еще – но у нас на севере ее тоже полно. Так вот, если вы не были в Техасе, то мы рады вам сообщить, что вы много не потеряли. За исключением одного – зрелища настоящего техасского родео с настоящими диким мустангами и не менее настоящими дикими техасцами в громадных ковбойских шляпах, кожаных штанах, и от которых несет навозом за три версты.

Так вот, Наташа скакала на Чуйском, как дикий мустангер на диком мустанге, и ей не хватало только лассо, чтобы захватить его за шею, и шпор, чтобы плотоядно впиться железными шестеренками ему в бока. При каждом скачке она покрикивала и даже размахивала руками над головой, делая ими круговые движения, и в эту минуту олицетворяя собой победу человеческого разума над диким животным. Иван Иванович завороженно наблюдал за тем, как в такт ее движениями ноги Чуйского слегка подергиваются, а его ладони неловко держат Наташу за талию, пытаясь то ли покрепче прижать ее к себе, то ли наоборот, снять ее с себя. Но, интересно, кто бы ему позволил это сделать?

В это время Лиза стояла чуть-чуть в стороне, уже наготове. Она тоже сбросила с себя халатик, и теперь от нетерпения даже постукивала правой ножкой, поднималась на цыпочки и опускалась в такт Наташиным движениям. Ее всю колотило от непереносимого желания, и вот после того, как Наташа вдруг неожиданно выгнулась всем телом, громко застонала и забилась в пароксизмах наслаждения, она, подождав еще немного, бросилась к обмякшей подруге, силой стащила ее с Чуйского, сорвала с него презерватив, моментально натянула новый, и раз – уже оказалась на месте Наташи, еще более увеличивая темп и напор на подрагивающий и готовый выстрелить семенем орган Чуйского.

Чуйского хватило ненадолго: не прошло и пятнадцати секунд, как он подпрыгнул на стуле, словно раненый мелкой дробью бобер – сторож лесной запруды, а Наташа, вжавшись в него бедрами и раскачиваясь из стороны в сторону, обхватила руками его за шею, прижала его лицо к своей груди и не давала ему двигаться, пока все, накопленное в нем, не вышло из него наружу прямо в спасительный резиновый мешочек, который всегда оказывается очень кстати. И поэтому не забывайте брать его с собой – об этом мы в своей книге говорим постоянно!

В момент кульминации Иван Иванович вскочил с унитаза и, как дикий вепрь, забегал по туалету туда-сюда, пытаясь бегом сбросить накопившееся в нем нервное напряжение. Когда он снова вернулся к монитору, перед ним предстала следующая картина: Чуйский являл собой почти трагическую фигуру в состоянии полного изнемождения, вокруг которой суетились поварихи, спешно пытаясь замести следы разгула – поскольку подошло время обеда, и вскоре в кухню пожалуют помощники из числа технического персонала, которые будут накрывать на стол в помещении напротив. Иван Иванович видел, как уже одетая в халатик Наташа помогла Чуйскому освободиться от спасительного презерватива и осторожно упаковала его поникшего богатыря обратно под защиту болотного цвета трусов и брюк из мягкой шерсти без ремня.

Наташа и Лиза, в отличие от Чуйского, находились в радостном возбуждении, их глаза сияли, а с лиц не сходили довольные улыбки. Лиза сменила Наташу и осторожно, как маленького мальчика (но весьма настойчиво), заставила Чуйского встать со стула и насильно выпроводила его за дверь – с глаз долой, попутно что-то прошептав ему на ухо и при этом весело рассмеявшись. Ей вторила Наташа, которая уже мыла пол и готовилась разливать борщ по тарелкам. Словом, жизнь на кухне плавно входила в обычное русло, чего нельзя было сказать о Чуйском и о хозяине особняка. Но если мироощущение и душевные метания мажордома после всего произошедшего с ним нас не очень (а честно говоря, совсем) не волнуют, то Иван Иванович – это другое дело.

Иван Иванович сидел в своем любимом кресле в кабинете на третьем этаже и пребывал в глубокой задумчивости. Зрелище, которому он был незримым свидетелем, навело его на мысль, что он, поднявшись на вершину партийного Олимпа, почти потерял связь с реальностью и перестал интересоваться жизнью простых людей (как он это всегда делал раньше). И, как следствие, потерял способность выявлять из них самых талантливых и перспективных – что в его случае было совершенно непозволительно и влекло за собой расточительное разбазаривание человеческого потенциала.

Но это было еще полбеды. Иван Иванович поймал себя на том, что его огрубление зашло настолько далеко, что иногда он даже сам с собой разговаривает казенными бюрократическими штампами – и это было еще одной ошибкой с его стороны. И, мало того, что разговаривать, думать и то – получается только так, как будто выступаешь на партсобрании! Вот взять, например, Наташу и Лизу. В былые годы ему бы ничего не стоило рассмотреть в них и живость характера, и легкость общения, и пролетарскую душевную чистоту и невинность! А что сейчас? А сейчас ему потребовалась хорошенькая встряска, чтобы увидеть в них те качества, которые ой как нужны всем им, чтобы усиливать влияние партии и коммунистической идеи в стране!

Вот, спрашивается, что они делают на кухне в Подмосковье, когда могут спокойно организовать и расширить партячейку в Торжке и даже выйти на областной уровень? C их-то талантами нет ничего проще! В конце концов, разве не интересна им карьера по партийной линии? И что, теперь всю жизнь мыть салат и резать кабачки для обслуживающего персонала? Нет – такими кадрами разбрасываться ни в коем случае нельзя, и поэтому Иван Иванович незамедлительно дал команду поникшему Чуйскому доставить к нему на разговор Наташу и Лизу (после того, как они накормят работников и переоденутся). А сам налил себе немножко коньячку, любовно достал из большого деревянного ящичка красного дерева кубинскую сигару, закурил, откинулся на кресле и стал медленно и с удовольствием набирать дым в рот и выпускать его наружу – немного напоминая пожарного в момент, когда его поджигают товарищи по дежурной смене, чтобы подшутить над ним по случаю первого апреля.

Сигара и коньячок сделали свое дело – через некоторое время Иван Иванович почти восстановил душевное равновесие и принял для себя решение – стать проще и ближе к народу. Что не помешало ему проанализировать свое отношение к Чуйскому и сделать вывод, что, может быть, он мажордома даже примерно и накажет – но все будет зависеть от его (Ивана Ивановича) общения с Наташей и Лизой. Хотя, конечно, в оправдание Чуйскому служил тот факт, что он почти ни в чем не виноват – но, впрочем, это не имело никакого значения.

И тут как раз появились поварихи. Они в сопровождении Чуйского вошли в кабинет Ивана Ивановича и стали возле двери, переминаясь с ноги на ногу и имея вид весьма стыдливый, сконфуженный и даже в чем-то немного виноватый. Иван Иванович велел им расположиться в креслах напротив, а сам приказал Чуйскому принести в кабинет три кофе, шоколад, сливки и два бокала сухого «Мартини» для Наташи и Лизы. Уловив настроение хозяина – напоминавшее затишье перед бурей – Чуйский мухой бросился исполнять поручение, и уже через несколько минут Наташа и Лиза неуверенно пили кофе и закусывали «Мартини» шоколадом под одобрительные взгляды хозяина. Принимая во внимание, что произошло между ними и Чуйским лишь некоторое время назад, они, конечно, догадывались, что хозяин все знает (несмотря на все их ухищрения скрыть правду), и теперь готовились к самому худшему.

Однако Иван Иванович имел на их счет совсем другие планы. Поначалу он хотел поговорить с каждой из них по отдельности, но сейчас, глядя на Наташу и Лизу отеческим взором, логично рассудил, что нечего дважды терять время на пересказ одного и того же, и немедленно приступил к делу.

– Итак, девушки! Вы служите у меня уже восемь месяцев, и пока никто не жаловался на качество вашей работы. Это хорошо! – Иван Иванович говорил не спеша, понимая, что сейчас ему нужно подбирать слова таким образом, чтобы девушкам стала понятна главная мысль, которую он старается до них довести. Она заключалась в том, что нечего отлынивать от настоящей работы, прячась на кухне, а пора, наконец, заниматься партийным строительством по-настоящему! Он продолжил:

– Особенно приятно то, что за все это время вы ни разу не были пойманы в момент нарушения правил общего распорядка в моем доме! – Иван Иванович старался говорить как можно более серьезно и прямо, при этом пристально всматриваясь в лица девушек. Он уловил, как Наташа и Лиза мельком переглянулись, и Лиза немного покраснела. Из чего следовало, что она еще не научилась так умело скрывать свои эмоции, как Наташа, которая сидела перед Иваном Ивановичем с видом кристально невинной пионервожатой пионерского лагеря имени Олега Кошевого (существовал такой во времена Советского Союза в городе Евпатория – и как раз в нем, будучи маленьким мальчиком, Иван Иванович в свое время провел два незабываемых месяца своей жизни).

– Ну, что ж, это просто еще одно свидетельство того, что над ее навыками подпольной работы во благо родины еще предстоит немного поработать! – подумал он и, удовлетворенно кивнув, продолжил, – и ваше поведение свидетельствует о том, что вам обоим не чужда настоящая рабочая дисциплина и уважение к интернациональным идеалам! – Он немного помолчал, обдумывая, что сказать далее, но потом решительно рубанул воздух и продолжил далее уже без обиняков:

– Итак, я позвал вас к себе, чтобы сделать вам предложение. У меня возникла идея (и я уверен, что товарищи по партии меня поддержат) о необходимости создания разветвленной коммунистической сети в вашем родном городе. Вы ведь из Торжка – я правильно понимаю? – Наташа и Лиза согласно кивнули. Услышав слова Ивана Ивановича, они начали недоуменно переглядываться, и Наташа даже попыталась что-то сказать, но Иван Иванович повелительным жестом заставил ее замолчать. – Я ознакомился с вашими личными делами и прекрасно знаю ваши способности, и поэтому могу предположить, что вы – именно те люди, которые могут взвалить на свои плечи все тяготы организации ячеек сопротивления на местах. А теперь скажите, Вас интересует партийная карьера?

Ответом ему послужило тягостное молчание. Наконец, Наташа набралась духу и еле слышно промямлила:

– Ну, мы даже и не знаем! – она говорила сразу за обоих, лишний раз подтверждая, что именно она является лидером в их группе. – А что нужно делать? И сколько будут платить?

– А делать, дорогие мои девушки, почти ничего и не нужно, а нужно только дословно исполнять указания старших товарищей по партии и строить карьеру! – Иван Иванович говорил резко и отрывисто – как будто отдавая команду: «Ату его!» невидимой армии. Он чувствовал себя на подъеме и уже собирался продолжить дальше, однако внезапно остановился на полуслове и замолчал. Его обычно не такой громкий внутренний голос вдруг заявил о себе во всей красе. Он имел в виду, что Иван Иванович говорит совершенно не то, что нужно (по крайней мере, сейчас), и совсем не за этим он вызвал к себе Наташу и Лизу – и на старости лет можно, по крайней мере, самому себе научиться говорить правду!

Кроме того, именно сейчас он смог разглядеть то, что не позволяла увидеть даже самая передовая шпионская аппаратура. У него появилась отличная возможность разглядеть девушек при очной встрече, и они ему начинали все больше и больше нравиться. Наташа была высокой стройной девушкой с немного вытянутым лицом, небольшим ртом и прямым носом, короткими вьющимися волосами и довольно низким голосом, который, однако, совсем ее не портил. Лиза была на нее совсем непохожа – ниже ростом, чуть-чуть пошире в плечах, черты лица мягкие правильные, волосы русые до плеч, и голос, как перезвон весенних колокольчиков. Она выглядела очень молодо, и только серьезные голубые глаза, в которых светился практичный женский ум, говорили о том, что перед Иваном Ивановичем сидит отнюдь не наивная девочка, и что она готова выслушать любое его предложение и принять – если оно покажется ей перспективным.

Иван Иванович рывком поднялся с кресла и подошел к окну. Его визави неподвижно сидели напротив него и ждали продолжения разговора, а снаружи копошились рабочие и деловито сновали нагруженные мешками с бельем гувернантки, между которыми бегал Чуйский и яростно размахивал руками, что-то истошно крича.

– Чуйский, Чуйский, ты могуч, ты гоняешь стаи туч! – в голове Ивана Ивановича вдруг сам по себе сложился занятный стишок, и он, маслянно улыбнувшись, повернулся к Наташе и Лизе:

– Впрочем, принимая во внимание, что вы никогда не имели отношения к партийной работе, вовсе не обязательно вас сразу бросать на производство, но для начала, пожалуй, я дам вам возможность немного попрактиковаться при мне. Вы почитаете соответствующую правильную литературу, а затем мы подискутируем и обсудим насущные задачи коммунистического движения – чтобы вы отчетливо понимали суть проблем, стоящих перед партией и обществом. И только тогда (если у вас хорошо пойдет и возникнет желание влиться в наш тесный партийный коллектив) мы примем окончательное решение – стоит вас отправлять в самостоятельное плавание по просторам бурного моря общественно-политической жизни, или нужно вам дать возможность еще немного подучиться!

И вновь последовала длинная пауза, в конце которой Иван Иванович решительно рубанул воздух заскорузлой ладонью:

– Да, пожалуй, так будет лучше всего! А пока, – Иван Иванович подобрел и даже почти уже простил Чуйского («Все-таки, он при мне уже несколько лет, малый расторопный, деловой, умеет организовать работу и быстро исполнять нехитрые пожелания партии!»), – вы хорошенько подумайте над моим предложением и приходите-ка ко мне сегодня часиков в восемь вечера на первое занятие. Я сам подберу для вас что-нибудь простенькое для начала, чтобы ваше обучение шло постепенно, шаг за шагом, как и завещал великий Ленин.

Иван Иванович пристально посмотрел на Наташу и Лизу, стараясь увидеть, какое впечатление на них произвело его приглашение, и убедился, что они восприняли все правильно. По лицам обеих (словно ветер в образе Чуйского, гоняющего стаи туч) волнами катилось понимание сложившейся ситуации – или другими словами, излагая суровым революционным слогом, девушки твердо уяснили для себя суть момента и осознавали, что именно требуется от них в столь непростые времена. И обе они согласны как следует подучиться и быть при Иване Ивановиче так долго, как он пожелает, – и особенно по вечерам и даже ночью.

– Ну, вот и славненько! – решил про себя Иван Иванович, чинно, но по-товарищески раскланялся с девушками и сам лично проводил их вниз, попутно еще раз напомнив, что сегодня в назначенное время они должны, как штык, быть у него для повышения пролетарского самосознания. В ответ они только восторженно кивали, из чего следовало, что его задумка нашла горячее одобрение в их сердцах, и Иван Иванович с гордостью осознал, что обрел в их лице будущих соратников и единомышленников, которые с радостью разделят с ним тяжкую ношу продвижения свежих коммунистических идей в массы.

Выйдя на двор, Иван Иванович проследил, как девушки радостно побежали к себе в кухню, подозвал Чуйского, стоящего рядом с видом побитой собаки, ожидающей очередного могучего пинка, милостиво кивнул ему головой и даже поощрительно слегка улыбнулся, показывая, что, дескать, Чуйский прощен. От вида мажордома, словно сошедшего с эшафота в момент высочайшего прощения, у Ивана Ивановича еще более потеплело на душе и даже возникло желание прямо сейчас двинуть в мастерскую и написать картину: «Холоп освобожденный, или милостью божией снова жив!». Но он поймал себя на мысли, что так думать о простом трудовом народе недостойно звания коммуниста, помрачнел и просто дал указание Чуйскому доставить девушек сегодня к восьми, приготовить им всем напитки и легкие кушанья, а самому убираться к дьяволу и не показывать носа до завтрашнего утра – пока Иван Иванович окончательно не сменит гнев на милость.

В ответ Чуйский мелко кивал головой и радовался, что так легко отделался, и, кроме того, дал себе зарок, что более: «Никогда и ни-ни!».

Вскоре наступил вечер. День выдался богатым на события, среди которых, помимо наблюдения за оргией в кухне, разговора с Наташей и Лизой и гневом на Чуйского, были плотные завтрак, обед и ужин, здоровый дневной сон, упражнения на тренажерах, просмотр последних новостей и курение сигар с дорогим аутентичным коньяком. А к вечеру Иван Иванович уже нетерпеливо смотрел на часы, предвкушая интеллектуальные игры с подопечными и нескучное времяпрепровождение.

И вот без десяти восемь он услышал неуверенные шаги девушек, поднимающихся вверх по лестнице, и намеренно принял рассеянный, словно задумчивый, вид, уселся в свое любимое кресло и стал ждать, когда же они, наконец, поднимутся. Наташа и Лиза робко постучали в дверь кабинета и, услышав приглашение, вошли внутрь. Перед ними предстал Иван Иванович в толстом домашнем халате, тапочках и мягкой бархатной шапочке, которую он носил постоянно – по совету одного модного московского цирюльника, чтобы волосы не выпали раньше времени.

Девушки же были одеты вполне официально: в длинных юбках и блузах, полностью закрывающих руки и шею, – словно и на самом деле готовились серьезно изучать пролетарскую литературу. С другой стороны – не в «мини» же им было сразу приходить!

Иван Иванович радушно поприветствовал их появление и вызвал Чуйского, который быстро самолично сервировал стол и умотал с глаз долой, как ему и велел Иван Иванович еще днем.

Пока Чуйский трудился, Наташа и Лиза тихо, как мыши, сидели в креслах и переглядывались друг с другом. Они, конечно, были девушками неробкого десятка, но все же, пока им было очень даже не по себе, поскольку Иван Иванович одним только своим видом мог навести страху на кого угодно. Вон Чуйский – ниже травы, тише воды и похож на какой-то обкусанный початок кукурузы, а ведь еще только с утра они считали его достойным вниманием господином!

Когда мажордом убрался прочь, в кабинете воцарилась тишина. Иван Иванович, полузакрыв глаза, рассматривал Наташу и Лизу и прикидывал, как бы невзначай дать им знак, что пришло время заниматься делом. Но на ум не шло ничего, кроме воспоминаний о сумасшедшей утренней оргии, которые девушки учинили совместно и, к тому же, очень профессионально. И чтобы хоть немного расслабиться, Иван Иванович налил себе и девушкам по фужеру настоящего французского шампанского и произнес тост:

– Сегодня знаменательный день! День, когда еще два очаровательных молодых создания твердо решили встать на путь социальной справедливости, который, без всякого сомнения, приведет их к сияющим высотам побед добра над злом! Так, выпьем же за них, т. е. за вас! – и они выпили. Девушки, воспитанные на отечественном крепленном, скорее всего, не смогли по достоинству оценить утонченный вкус настоящего шампанского за двести долларов за бутылку, но в данном случае это было и неважно. А важно было то, что алкоголь он и есть алкоголь, он немного разрядил атмосферу в кабинете.

Что ж, лед, как говорится, тронулся, и Иван Иванович, прекрасно понимая, что после первой и второй перерывчик небольшой, не стал медлить и вновь наполнил фужеры искрящейся благословенной жидкостью, дарующей веселье и избавление от лишних сомнений. И вновь задвинул речь:

– Так вот, как известно, ученье свет, а неученых – тьма. Но это – не о нас! И не о вас – поскольку партия нисколечко не сомневается, что у вас хватит способностей в кратчайший срок овладеть необходимыми навыками и влиться в стройные ряды соратников по борьбе! А посему, предлагаю вновь выпить за пополнение в нашем тесном, но дружном коллективе! – и они дружно чокнулись, и опять опорожнили фужеры до самого дна.

Теперь самое время спросить нашего уважаемого читателя, а что он знает о шампанском? Конечно, мы вовсе не ставим под сомнение Вашу эрудицию и образованность – мало того, даже утверждаем, что в этом вопросе Вы разбираетесь много лучше нас. Поэтому хотим акцентировать внимание только на одном обстоятельстве: шампанское – напиток газированный и вследствие этого, несмотря на свою небольшую крепость, входит в разряд алкогольных напитков, вызывающих почти мгновенное пьянящее действие. Химизм сего процесса достаточно прост, и его может спокойно объяснить любой школьник старших классов, интересующийся химией и биологией. А нам важно, что после второго фужера шампанского все участники нашей секретной пролетарской вечеринки изрядно опьянели, расслабились, раскрылись и были готовы к более тесному общению.

Раскрасневшийся Иван Иванович с удовольствием усадил себе на колени осмелевшую Наташу, на которую шампанское повлияло самым наилучшим образом – Наташа здраво рассудила, что именно на коленях Ивана Ивановича изучать «Капитал» и «Апрельские тезисы» ей будет наиболее сподручно. Лиза тоже не осталась в стороне от общего процесса вовлеченности и примостилась у Ивана Ивановича в ногах, быстро сбросив с него мягкие домашние тапочки и принявшись нежно и осторожно поглаживать его ступни. Словом, хорошее начало было положено, и Иван Иванович позволил себе расслабленно откинуться на спинке кресла и предоставил девушкам полную свободу действий.

Видя, что Иван Иванович позволяет им самим осуществить задуманное, Наташа решительно взяла инициативу в свои руки. И если ноги Ивана Ивановича уже находились в надежных Лизиных руках, то его эстетическое восприятие, которое, как известно, почти полностью формируется с помощью зрения, еще предстояло наполнить чувственными образами, пропущенными через коктейль желания и доступности. А для широкой общественности, далекой от высокого искусства построения художественных образов (которая, конечно, не Вы – а где-то там далеко) скажем проще – настало время для серьезного стриптиза.

Наташа вскочила с колен Ивана Ивановича и что-то страстно зашептала ему на ухо. По секрету сообщим, что она просила его включить какую-нибудь музычку – чтобы завораживающе раздеваться под звуки соло– и бас-гитар, ударной установки, скрипочки и электронного пианино, тамбуринов или, может быть, даже арфы с ксилофоном – что в данном случае было совсем неважно. В ответ Иван Иванович форменно разомлел и, что-то довольно промычав, указательным пальцем ткнул в огромный пульт, усеянный множеством кнопок и лежащий на его рабочем столе. И хотя мы назвали этого квадратного монстра пультом – на самом же деле он представлял собой настоящий центр управления множеством электронных устройств, и с помощью него можно было, не сходя с места, включать или выключать в кабинете свет, задвигать или раздвигать жалюзи на окнах, выбирать и проигрывать понравившуюся музыку, смотреть телевизор, пользоваться массажером, встроенным в кресло, и т. д. Кроме того, пульт нес в себе еще и множество других функций, упоминать о которых здесь совсем необязательно.

Наташа, конечно, считала себя девушкой современной и в отличие от старшего поколения, в массе своей непривычного к подобным техническим излишествам (зато умеющего решать любые насущные задачи с помощью устного счета, логарифмической линейки и доброй старой отечественной присказки нелитературным слогом) была с техникой на «ты». И поэтому ей не составило большого труда отыскать на пульте нужные кнопки, включив «Hi-End» проигрыватель, а заодно и создав в комнате атмосферу чарующего и столь любимого всеми интима – когда свет приглушен, шторы (в данном случае, жалюзи) полностью закрывают Вас от внешнего мира, и вокруг начинает твориться волшебство, вызванное молодыми прекрасными дивами, словно пришедшими к Вам прямо со страниц свежего «Playboy» или даже «Penthouse».

Повинуясь нажатию пальчика, из-под потолка зазвучали хрипловатые мягкие ноты от Френка Синатры, что, конечно, было не то, что «Ласковый май», но тоже вполне себе ничего. Одновременно с началом мелодии Наташа выгнулась, как кошка всем телом, взлохматила себе волосы и медленно закружилась в страстном пленительном танце, который, казалось, был способен расшевелить даже замшелый, с незапамятных времен обросший ягелем валун, непонятно как очутившийся на территории вечной мерзлоты – где, как известно, только тундра – и тундра кругом, и путь далек лежит.

Лиза не замедлила последовать за Наташей и со своей стороны перешла к более интенсивному массажу нижних конечностей Ивана Ивановича, позволяя себе иногда подниматься выше и даже касаться (очень осторожно и нежно) его пока еще не сильно бодрого мужского достоинства. Которое, впрочем, несмотря на возраст, было очень даже и ничего – кто бы там что ни говорил! Очевидная направленность и несомненная энергетика, и соблазн ее движений быстро расшевелили Ивана Ивановича, который (ко всему прочему подгоняемый зрелищем все более и более возбуждающейся Наташи) буквально через несколько минут оживился и принялся даже в ответ поглаживать голову Лизы – в том случае, когда мог до нее дотянуться.

Музыка обволакивала его, Лиза плотно прижималась грудью к его ногам, время от времени несильно захватывая ртом и игриво отпуская его встрепенувшегося гренадера, Наташа кружилась в танце в метре от его лица, и Иван Иванович почувствовал себя героем какой-то средневековой сказки из «Тысячи и одной ночи», которая, конечно, не шла ни в какое сравнение с тем, что происходило с ним на самом деле. Он подавил неожиданно возникшее в нем желание броситься в атаку и одновременно неприкрыто и напористо овладеть обеими девушками сразу, но напротив, еще больше расслабился и постарался сосредоточиться на происходящем, напитывая свои чувства и эмоции тактильными ощущениями и зрительными образами. Проще говоря – ему было так хорошо, как хорошо может быть только посреди райского сада с девяносто девятью гуриями поблизости.

Наташа к тому времени уже почти полностью разобралась с кофточкой, юбкой и колготками и теперь оставалась только в туфлях, корсете и трусиках-стрингах, которые только еще более подчеркивали ее отличную фигуру и, в общем, не менее отличное телосложение. Было видно, что она должным образом подготовилась к встрече с Иваном Ивановичем, и теперь ей выпал шанс проявить себя во всей красе. Что она и не замедлила сделать. Она мягко села спиной Ивану Ивановичу на колени, оттеснив подругу и позволяя ему расстегнуть крючки у нее на корсете, в то время как Лиза сползла вниз, не переставая гладить его ноги и страстно массажировать его ступни своей тяжелой грудью.

Руки Ивана Ивановича немного тряслись, и он не сразу справился с возложенной на него задачей. Вечно с этими корсетами так! И для чего на них, скажите на милость, такое огромное количество крючков, и почему они так плохо расстегиваются? Наверное, только дамы могут дать правильный ответ, но разве же от них дождешься? Иван Иванович от напряжения скрипел зубами, играл желваками и выкатывал глаза, что твой морской окунь в момент потрошения, но все же, несмотря на все трудности, вставшие на его пути, с корсетом он справился на твердую «четверку», чем, несомненно, приобрел весомый авторитет в глазах Наташи и Лизы.

Освобожденная от сдавливающего ребра куска ткани, приобретенного за бешеные деньги в престижном бельевом магазине и бережно хранимого для подходящего случая, Наташа, однако, не позволила рукам Ивана Ивановича насладиться заслуженным отдыхом после столь трудной работы, как расстегивание корсета, и безжизненно повиснуть или, не дай бог, спрятаться в карманах халата, а нашла им более достойное применение – а именно ласково массировать ее грудь. Чем привела Ивана Ивановича в настоящий чувственный восторг и молодецкую удаль – несмотря на возникшую в мышцах усталость.

Теперь он внезапно для себя тоже оказался при деле и не простаивал, как еще минуту назад. Наташа откинулась немного вперед – так, чтобы руки Ивана Ивановича полностью распрямились, и принялась водить бедрами по его ногам – привставая и опускаясь – словно в продолжение своего так еще и не законченного эротического танца.

Фантасмагория всего происходящего под звуки музыки, громкие стоны и ласки девушек вдруг выдернули Ивана Ивановича из реальности, и он как будто провалился в свое далекое детство. На мгновение перед его глазами возникла картина циркового представления, на которое они ходили от школы. Это было в пятом классе, и это было восхитительно.

…Сначала они спускались в метро, и он держал за руку красавицу Олейникову Машу, потом долго тряслись в вагоне, где устроили настоящие петушиные бои, стараясь перещеголять друг друга перед девочками и почти не обращая внимания на строгие окрики и взгляды классной руководительницы Душевной Натальи Сумароковны. Потом строем шли по направлению к цирку, чей грандиозный купол привел маленького Ваню в настоящий восторг и вызвал в нем незабываемое предвкушение грандиозного праздника.

Их рассадили недалеко от арены, и Ваня Капитонов с замиранием сердца, пытаясь время от времени ухватить и не отпускать руку сидящей рядом с ним Маши (которая иногда вырывалась, и иногда позволяла себя завлечь и все время смеялась, глядя на Ванины старания) ждал начала представления. И вот, когда погасли яркие огни под куполом, и пара мощных прожекторов скрестила свои разноцветные лучи на появившемся на арене белогрудом конферансье, Ваня вдруг почувствовал, что в прямом смысле слова выходит из тела. Он оказался в странном состоянии. Он смотрел на все происходящее словно со стороны, его мысли текли спокойно, и эмоции как-то стушевались и поутихли. Одной своей частью он чувствовал обволакивающий его неземной покой, в то время как другая хотела куда-то бежать, громко до неистовства хлопать в ладоши и даже тут же при всех поцеловать Машу Олейникову в щеку и позвать ее замуж.

Так продолжалось довольно долго, и Ваня даже пропустил начало основного представления. Мечущиеся по сцене огни, громкий туш оркестра и прибаутки конферансье, усиленные микрофоном и разносившиеся по всему цирку, не вызывали в нем никакого отклика, и единственно, что он хотел (и хотел страстно – всем телом) – это оставаться в состоянии отстраненного созерцания всегда. Но, увы, этому не суждено было сбыться – и вдруг внезапно раз – и наваждение, такое яркое и зовущее, пропало, и Ваня вновь ощутил себя маленьким мальчиком, судорожно цепляющимся за руку такой же маленькой девочки Маши.

Тем временем внизу появились клоуны, которые несли со сцены какую-то околесицу, усиливая ее смешными ужимками и не менее смешными неуклюжими движениями, и Ваня совершенно не понимал, что они хотят этим сказать. Его мозги напрочь отказались анализировать и воспринимать происходящее, и ему потребовалось еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя и включиться в общий хоровод возбужденных и веселых маленьких зрителей, которые теперь громкими криками приветствовали появление акробатов с длинными деревянными шестами и перекладинами.

Само собой, ни одноклассники, ни даже сама Наталья Сумароковна не заметили, что творилось с маленьким Ваней, и только Маша повернула к нему голову и грустно смотрела, как он поглаживает ее руку, и словно вопрошала: «Ну, что с тобой происходит, маленький мой?». В этот момент она была так похожа на маму Вани Марию Харитоновну, что ему непереносимо захотелось прямо сейчас упасть к ней на тонкие девичьи коленки, разрыдаться и немедленно рассказать ей все, что с ним только что случилось.

Но наваждение быстро прошло, и Ваня взял себя в руки и сделал неприступное серьезное лицо, всем своим видом выказывая, что не нуждается в утешении, и что настоящему будущему строителю коммунизма это ни к чему. И Маша отвернулась.

Много позже у них с Машей была настоящая любовь. Они закончили школу и стали уже почти взрослыми. Они оба поступили в институт, и как-то совершенно случайно встретились на одной вечеринке, организованной для студентов старших курсов и аспирантов под крышей МГУ, где модные в то время молодежные поэты и барды читали стихи собственного сочинения, и окружающая их тусовка слушала, раскрыв рты и встречая оглушительными аплодисментами каждое выступление.

Иван опоздал на литературное сборище, и ему досталось место только на «Камчатке». Он сидел на последнем ряду и разглядывал девушек впереди. Но поскольку все они были повернуты к нему спиной, то он, как ни старался, не мог увидеть их лиц. А между тем, одна из них особенно привлекала его внимание – в ней было что-то настолько знакомое и что-то такое манящее, что он изнывал от нетерпения и уже почти совсем не слышал, что там несли со сцены новоиспеченные любимцы студенческой богемы. Это могла быть только она – Маша Олейникова, так иногда похожая на его маму и с таким же, как и у нее, именем. И Иван сделал в тот момент для себя невозможное – он с решительным видом, не обращая внимания на удивленные взоры, направленные на него, встал со своего места, спустился вниз и, громко извиняясь, за то, что заставляет других его пропускать, протиснулся к Маше – и это оказалась именно она!

Увидев нарушителя спокойствия рядом с собой, Маша покраснела, потом ее красивое лицо пошло пятнами, но она ничего не сказала, а только немного отодвинулась в сторону, позволяя Ивану сесть рядом с собой. В тот вечер Маша была не одна – с нею был засушенного вида мальчик, напоминающий еще молодого, но уже брюзгу-филолога, который тщетно пытался что-то попискивать и протестовать, когда Иван после окончания вечера подхватил Машу за локоть, сунул филологу кулак в лицо и повел ее в сторону метро. А филолог долго семенил сзади и пытался что-то говорить (и иногда даже стихами из Лермонтова и Пушкина). Но его никто не слушал, и, наконец, он отстал.

Потом Иван и Маша несколько часов бродили по центру – слушали бой «Курантов», дышали ночным бризом на набережной и смотрели на звезды и облака, бегущие по ночному небу. Иван чувствовал себя на вершине счастья – ведь рядом с ним была его Маша – его любовь еще с младшей школы, и она никуда не спешила уходить, а только подолгу молча смотрела на него и улыбалась. И он улыбался ей в ответ.

А через две недели это случилось – что, конечно, для того времени было почти что из ряда вон. Чтобы девушки занимались этим до замужества? Да никогда в жизни! Но все же, бывали и исключения – как у них с Машей.

Они пришли к Маше домой и смотрели телевизор у нее в комнате, когда начался их любимый фильм: «Москва слезам не верит». И Маша очень серьезно спросила у него – а может ли он вот так – взять и влюбиться наотмашь и завоевать женщину, несмотря ни на что? А он ответил ей, что он уже это сделал, а затем стал сначала неуверенно, а потом все более и более разгоряченно целовать ее. Маша не протестовала, но только что есть мочи прижималась к Ивану, и он всем своим телом чувствовал, как сильно бьется ее сердце. Потом она отстранилась и выскочила из комнаты, оставив его в полном недоумении – но ненадолго.

Маша сбегала в ванную, попутно заскочив на кухню к маме и попросив ее по быстрому сварить пельменей, а Ваня, тем временем, не находил себе места, готовый буквально взорваться от сладостного ощущения, распирающего его изнутри. Он надеялся, что сегодня у них будет столь долгожданное продолжение, и эта надежда заставляла его возбужденно дышать и судорожно зажимать руками готовый выстрелить раньше времени его мужской спусковой механизм. На его счастье это произошло сразу после того, как Маша вернулась – но Вани хватило только на две секунды, после чего он еще долго сконфуженно лежал рядом с Машей и чувствовал себя не совсем полноценным. А она молча улыбалась, гладила его по голове и утешала – совсем, как мама. А через десять минут и них все случилось снова, и теперь уже Иван продержался гораздо дольше, чем в первый раз – минуты две.

А вскоре подоспел и ужин, и Иван с Машей под присмотром зоркой мамы, которая, конечно, все понимала, но только немного улыбалась про себя, уплетали пельмени, купленные по блату у знакомой продавщицы в соседнем гастрономе. Они были очень вкусными, и сейчас нынешний уже Иван Иванович как будто снова ощутил их вкус у себя во рту.

А через два месяца была свадьба, но которую собрались многочисленные Машины и Ванины родственники, был заказан ресторан, и гости почти полдня ездили по Москве – на Ленинские горы, на Красную площадь, в парк «Сокольники» и в Александровский Сад, где возложили цветы к Памятнику Неизвестному Солдату.

На свадьбе, как обычно, было все – и слезы родителей, и многочисленные призывы: «Горько», и похищение невесты друзьями жениха, а потом ее совместный выкуп с распитием неимоверного количества спиртного, и конверты с деньгами и пожеланиями счастья молодым, и даже классическая драка в конце, где между собой сцепились новоиспеченные родственники с той и с другой стороны. В общем, все, как у людей. А после свадьбы – благо, время еще было студенческое, и имелась возможность использовать лично для себя последние оставшиеся до выпуска летние каникулы, жених и невеста устроили себе круиз по стране – побывали на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, в Прибалтике, в Крыму и даже на границе с Польшей. На что потратили большую часть из подаренных на свадьбу денег. Зато впечатления остались на всю жизнь.

Еще почти год длилась их беззаботная студенческая жизнь, и Ваня с Машей обосновались у Машиных родителей, которые были совсем не прочь такому соседству с молодоженами. Единственное, что их немного расстраивало – это то, что у молодых все никак не ладилось с детьми. Но больше всего по этому поводу переживала Маша – она очень хотела ребенка и постоянно винила себя в неспособности родить, а потом стала валить все на мужа. Они начали вместе бегать по врачам, сдавали какие-то анализы и даже были зарегистрированы и проходили медицинские обследования в «Институте матери и ребенка». Но все напрасно – но вот, когда Машино отчаяние дошло уже до критической черты, она вдруг забеременела.

Будущий папа Иван Иванович был вне себя от счастья – и его, и ее родители тоже. Беременность Маши словно пролила некий божественный свет на них всех, и, кроме того, в семье произошло еще одно знаменательное событие. К тому времени Ваня и Маша уже долго трудились на ниве народного хозяйства и стояли в очереди на квартиру. И вот – узнав, что Иван Иванович и его супруга ожидают пополнения – ему от НИИ дали долгожданную «хрущевку» на улице Подбельского – в районе, заселенном, в основном лимитой и не сильно пригодном для жизни. Но зато это была их собственная квартира и пристанище их долгожданного первенца, и теперь они могли спокойно жить-поживать, да добра наживать. И если бы не случились известные события, последовавшие вскоре после рождения Андрея Ивановича, о которых мы уже рассказывали в самом начале нашего повествования, жили бы до сих пор и, возможно, были бы счастливы…

Иван Иванович вынырнул из воспоминаний вовремя. Наташа и Лиза как раз перешли к решительным действиям, способствующим их карьерному взлету. И повышению классового самосознания заодно. Лиза снова ласково копалась в полах халата Ивана Ивановича, захватив его напряженного воина рукой и умело стимулируя его на трудовые подвиги. А заодно и облачая в привычный нам уже и ставший полноценным завсегдатаем нашей книги резиновый костюм. А Наташа тем временем устраивалась поудобнее, чтобы усесться на него при первой возможности.

Иван Иванович же находился в странном состоянии – раздвоенности, как когда-то в детстве в цирке. Телесная его половина извивалась и немного постанывала в умелых руках девушек и даже резко откинулась назад, когда Наташа аккуратно вогнала в себя его возбужденного первопроходца, но вторая его часть наблюдала за всем происходящим словно со стороны, расчетливо и с холодным интересом – как будто все это было во сне, и сонная частица Ивана Ивановича плыла по течению за событиями, просто сдавшись им на милость и созерцая их.

Возможно, именно это и помогло в тот вечер Ивану Ивановичу проявить себя во всей красе. Девушки трудились над ним, не покладая рук и ног, и доставили ему столько нежных и незабываемых минут, что он потом еще долго вспоминал о них с настоящей ностальгией. Они поочередно сменяли друг друга на его взмыленном скакуне, при этом девушка, сошедшая с дистанции, гладила и целовала Ивана Ивановича во все возможные места, на что он только блаженно улыбался, одобрительно похлопывал ее по попе и оказывал прочие знаки внимания.

Вскоре вся компания бегом – с громким смехом и повизгивая – переместилась в спальню, где девушки предоставили уже самому Ивану Ивановичу возможность овладеть ими поочередно, причем, тут он проявил настоящую смекалку, работая одновременно по двум направлениям и по случаю вспомнив совсем недавно просмотренный им занимательный немецкий фильм под названием: «Мокрые диванные страсти». О – это было отличное наглядное пособие о том, как одному мужчине вести себя с двумя дамами сразу, и оно очень пригодилось Ивану Ивановичу.

Конечно, Иван Иванович был совсем не похож на того накачанного самца, который в поте лица трудился над двумя обнаженными разгоряченными немками в шпильках, но русский дух в нем был крепок и все не хотел сдаваться – в чем Наташа и Лиза смогли вполне убедиться. Иван Иванович оказался тот еще кремень – вслед за его личным творчеством (когда девушки попеременно становились на четвереньки, и он входил в них с присущим ему большевистским энтузиазмом), они все трое завалились на кровать – причем, Иван Иванович лег на спину, а Наташа и Лиза прильнули к нему по бокам – чтобы сподручнее было играть с его доблестным часовым, даже под таким напором не желавшим покидать вверенный ему пост.

Лиза пошла в атаку первой. Она плотно обхватила часового губами и принялась глубоко заглатывать его и выпускать на волю, чтобы он смог перевести дыхание. Ее внезапный маневр оказался почти сокрушительным, и Иван Иванович почувствовал, что скоро наступит конец его сопротивлению. Дело усугубляла Наташа, которая ластилась к нему с другой стороны, пытаясь перехватить у Лизы заветный трофей. Такого, наверное, не смог бы выдержать даже Прометей, закованный в кандалы, и в момент, когда орел клевал ему печень. А Иван Иванович был все-таки совсем не бог (хотя возможности, конечно, у него были очень впечатляющими).

И наконец он сдался. Сдался со вздохом великого облегчения, щедро одаривая вновь обретенных соратниц по борьбе своими соками и своей энергией, которая вышла из него взрывным образом и опустошила его чакры до самого горла. И откинулся на кровати, как Стаханов, выползший из шахты с очередной тонной каменноугольной руды. Но Стаханову еще нужно было выпить немножко водки и попытаться отмыться в Днепре, чтобы почувствовать себя человеком, а Иван Иванович уже был им и сейчас впал в своего рода забытье – обласканный, натруженный и в окружении нежных подруг, которые жались к нему, стараясь не нарушать покой своего господина.

Резюмируя все произошедшее – с того дня карьера Наташи и Лизы действительно быстро пошла в гору. На радость Ивана Ивановича в них проснулся живой интерес к учебе и повышению партийных навыков, и они даже стали по вечерам читать произведения Бакунина, Каутского и, прости Господи, даже Милюкова – хотя с последним Иван Иванович был во многом не согласен. В ответ на что Наташа и Лиза пытались с присущей им пылкостью доказать ему, что врагов нужно знать в лицо и использовать закостеневшие догматы их учения для борьбы против них же.

Через некоторое время познания девушек выросли настолько, что Иван Иванович уже стал втайне гордиться ими и в один из дней отправил их на собеседование к главному партийному идеологу непосредственно в центральный офис партии, где они с блеском выдержали все испытания и проявили себя исключительно с положительной стороны. После собеседования идеолог лично приехал к Ивану Ивановичу и настоятельно рекомендовал ему прямо сейчас отправить девушек на стажировку в регионы, где они смогут еще более набраться опыта и пообтереться в партийных битвах и схватках с идеологическими недругами.

И Иван Иванович, конечно, согласился – хотя далось ему это совсем нелегко. Впрочем, повышать жизнеспособность партии было одной из его непосредственных задач, а продвигать по служебной лестнице преданных ему людей было, к тому же, еще и приятно, и полезно, так что он отбросил все сомнения и напутствовал Наташу и Лизу на новые свершения. И они, еще раз отблагодарив его за все, укатили в сторону Дальнего Востока, где вскоре стали играть заметную роль в тамошней политической жизни.

А у Ивана Ивановича тем временем в душе происходила настоящая борьба, исход которой пока что был неясен даже для него самого. Но об этом – в следующей главе.

Часть третья. Навстречу миллениуму

Глава 1. Дела и думы

За окнами кабинета Ивана Ивановича в Государственной Думе с неба падал мокрый противный снег, временами переходящий в дождь. Внизу бегали маленькие фигурки людей в пуховиках с капюшонами и под зонтиками, которые по пути к заветной цели (втянув головы в плечи или, напротив, вытягивая шеи подобно африканским пятнистым жирафам) мужественно перебирались через огромные лужи воды вперемешку с солью, стараясь при этом либо вовсе не промочить ноги, либо оставить их сухими хотя бы выше колен.

Иван Иванович поежился:

– Каково им там бедолагам внизу? – грустно подумал он и, представив себя на месте одного из пешеходов, даже нервно дернулся всем телом. – Определенно не хотелось бы оказаться сейчас вместе с ними! Впрочем, и это тоже пустое!

«Пустое» – вот было слово, которое в последнее время плотно вошло в разговоры и мысли Ивана Ивановича. Он находился в состоянии жесточайшей прострации, которую, конечно, можно было спокойно охарактеризовать как депрессию – вот только сам себе он никак не хотел в этом признаться. Может быть, виноват был непрекращающийся уже почти месяц снег с дождем, может, постоянные текущие дела, может, тяготившая в последнее время Ивана Ивановича серость и однообразие будней – когда уже все приелось, и не радует ни вкусная еда, ни бойкие соратницы под боком, ни разудалые партийные мероприятия, словом, ничего – а, может, это было просто ощущение накатывающей старости и безысходности перед неумолимым бегом времени.

Иван Иванович чувствовал себя совершенно одиноким. Нет, все было как всегда – работа, сын, родители, партийные съезды и мероприятия и даже рыбалка на островах один раз в три недели. Старик Капитонов теперь управлял целой мебельной фабрикой в Подмосковье, ездил на работу на «Джипе» с охраной и в Москве почти не показывался. И был счастлив. Мама Мария Харитоновна состояла при штабе партии в качестве ведущего консультанта по связям с конкурирующими организациями и даже сама время от времени рвалась в бой, вспомнив былые годы, когда особенно строптивые либералы или националисты бросали идеологический вызов сакральной коммунистической идее на бескрайних российских просторах. Под ее началом все так же находился батальон «Бешеных бабок», ставший за эти годы мощной ударной единицей – бойцов которого объединяла общая идея и постоянный щедрый оклад из партийной кассы.

Андрейка учился в шестом классе расположенной в районе Рублевского шоссе частной гимназии (которая называлась: «Ты лучший из лучших») – среди таких же, как и он сам, лучших из лучших. И пользовался там заслуженным уважением – не только как сын одного из самых могущественных лидеров современного коммунистического движения, но и как примерный ученик, единственный наследник огромного состояния и отличный спортсмен, участвующий почти во всех спортивных мероприятиях гимназии.

Теперь Андрейку никто не называл Андрейкой, но только либо просто Андреем, либо уже Андреем Ивановичем. Он постоянно находился в сопровождении двух огромных звероподобного вида охранников, которые иногда заменяли ему отца и мать. В смысле – готовили обеды, убирали в его личной трехкомнатной квартире, бегали с ним наперегонки, когда ему вдруг хотелось размять затекшие мышцы во время долгих прогулок по парку, и т. д. – за что и получали очень приличное дополнительное вознаграждение. Кто-то, наверное, скажет, что для секьюрити подобные занятия не добавляют авторитета и профессиональных навыков, и он, конечно, имеет право так думать. Ну, а другие с ним не согласятся – ведь можно скучно сидеть или спать в кресле или в машине возле подъезда, а можно талантливо управляться с кухонным ножом, кастрюлями, шваброй и веником и при этом отлично зарабатывать.

Но не в этом суть. А суть в том, что Андрей Иванович был человеком уважаемым – хотя злые языки и поговаривали, что все это только благодаря положению его отца. Но кто мы все без своих родителей, которые вырастили нас, воспитали и дали нам путевку в жизнь? Ведь они – самое ценное, что есть у нас – по крайней мере, пока мы не обзавелись собственными детьми. Но это к слову.

Андрейке, конечно же, повезло с отцом. С некоторых пор Иван Иванович пришел к мысли, что раньше уделял слишком мало внимания своему сыну, и теперь старался семимильными шагами наверстать упущенное. И хотя золотые годы детства пролетают, как пули у виска, и их, увы, не вернуть – со стороны Ивана Ивановича было еще не все потеряно, и теперь он мог дать сыну очень многое. Единственное, что сильно смущало главу семейства, это то, что сын совершенно не знал свою мать.

В первые месяцы, когда Маша убежала от нищего инженера Капитонова к толстому коммерсанту, чтобы валяться на его шелковых перинах и ублажать его своим страстным телом, Иван Иванович был сам не свой. А больше всего его бесило то, что Маша ни разу ему не позвонила, не вспомнила о сыне и вообще просто пропала – как будто ее никогда и не существовало. Такого отношения Иван Иванович не мог понять: он полагал, что ребенок для женщины (да и для мужчины тоже) – это как оторванная часть души, и не хотеть с ним встречаться совсем – это некая особенная странность, требующая пристального разбирательства.

Сначала он все ждал, что Маша хотя бы позвонит или напишет письмо, но потом окончательно разуверился в ней и пришел к выводу, что жена потеряна для него насовсем – хотя! хотя! (и это мы собираемся особо подчеркнуть) формально они до сих пор были мужем и женой! Да, да – никто из них так и не подал на развод, никто не обращался в суд за разделом имущества, никто не писал друг другу ругательных зашифрованных посланий и не звонил по телефону с угрозами поделить особняк и весь бизнес поровну. И, может быть, именно это обстоятельство и повлияло на те события, которые последуют далее.

Поначалу, когда Маша ушла, у Ивана Ивановича были мысли с ней развестись, но потом он понемногу охладел к этой идее – по нескольким соображениям. Андрейке негоже было находиться при одиноком отце – тем более, когда Иван Иванович делал карьеру. Как бы отреагировали избиратели, увидев в анкете, например, такое: «Капитонов Иван Иванович, холост, воспитывает сына»? Непонятно. Зато вот такая запись воспринималась ими совершенно спокойно: «Капитонов Иван Иванович, женат, имеет сына». Это было первое обстоятельство.

Второе – где-то глубоко в душе Иван Иванович так до конца не смирился, что любовь всей его жизни, его милая Маша, променяла его на жирный куль с деньгами, который был старше ее на десять лет и ничего из себя не представлял – ну, кроме конечно, наворованных в период массового разграбления народной собственности активов. Променяла, забыв все, что они пережили вместе, и даже забыв о сыне – и это несмотря на то, что сам Иван Иванович через несколько лет вошел в такую силу, что никакому жирному коммерсанту даже и не снилось. И это было очень странно. Маша просто пропала, и от нее не осталось никаких следов…

Иван Иванович буркнул свое любимое: «Пустое», и отошел от окна. Он рассеянно посмотрел на стол, заваленный папками и бумагами под самый потолок, переворошил рукой стопки неотложных документов, которые нужно было срочно просмотреть, и вдруг неожиданно для самого себя выговорил вслух:

– А, может, стоит ее все-таки поискать? – «ее» подразумевалось Машу. Фраза была странной, но немыслимо притягательной, и Иван Иванович вдруг совершенно отчетливо понял, что именно тоска по Маше заставляла его все последнее время находиться в состоянии подавленности. И что обуздать ее можно, только пойдя навстречу своему внутреннему позыву – а именно, найти жену и разобраться, что она сейчас, где и как.

Иван Иванович не зря отличался решительностью и слыл человеком серьезным и влиятельным. И раз уж чего задумал – то мало, что могло его остановить. Он быстро подошел к столу, покопался в верхнем ящике, выудил оттуда невзрачную записную книжицу, быстро пролистал страницы до буквы: «Е», нашел нужный телефонный номер и быстро набрал его на клавиатуре мобильного телефона. Трубку долго не брали, но вот, наконец, из динамика прозвучал низкий мужской голос:

– Алло!

– Здравствуй, дорогой! Узнал?

– Оооооо! Какие люди! Кончено, узнал! Какими судьбами?

– Очень хочется встретиться и поговорить. Ты когда свободен?

– Для Вас я свободен всегда! Допустим, сегодня вечером в восемь?

– Отлично, давай встретимся там, где обычно.

– Договорились, до вечера!

– Пока!

Иван Иванович сунул телефон в нагрудный карман пиджака. Человека, с которым он только что разговаривал, звали Евгений. Он был главой фонда «Ассоциация поддержки ветеранов боевых действий». Сотрудники фонда все, как один, были ветеранами спецподразделений и имели немалый боевой опыт ведения секретных операций на всей территории земного шара. Фактически на настоящий момент фонд представлял собой одну из крупнейших частных организаций на территории бывшего СССР (конечно, идеологически и финансово полностью связанных с нынешним ФСБ), которая не только занималась вербовкой наемников, но и поддерживала частный бизнес, решала вопросы с конкурентами и даже могла напрямую влиять на расстановку политических сил в России. И Иван Иванович был одним из немногочисленных штатских, который был в нее вхож и имел среди ее сотрудников весомый авторитет.

Этому было объяснение, и оно росло корнями из самого момента становления фонда. Тогда уволенные из органов нищие и никому ненужные офицеры стали понемногу создавать свои частные лавочки, чтобы заниматься крышеванием бизнеса, охранными услугами, транспортировкой щекотливых грузов и т. д. – в общем, всем тем, что так или иначе было связано с риском, требовало определенных профессиональных навыков и приносило барыш. И сразу же столкнулись с противодействием серьезного криминала, которому конкуренты в их лице были совсем ни к чему.

И вот однажды к Ивану Ивановичу в штаб сопротивления на Красной Пресне записался на прием немолодой уже мужчина, который представился Евгением Поддубным. Это оказался уволенный из органов по случаю очередного сокращения штатов полковник, который нуждался в помощи серьезной политической организации, чтобы отбиться от наседавших на него продажных сотрудников МВД, нанятых Остаповской преступной группировкой, чтобы поглотить бизнес Евгения, а его самого навсегда выбить с рынка.

Оборотни в погонах постоянно прессовали Евгения, предъявляли ему полностью надуманные, какие-то абсурдные обвинения, и он еле успевал отбиваться от их наездов. А когда стало уже совсем невмоготу, он при здравом размышлении решил обратиться за помощью к политическим кругам – а куда ему было идти, кроме как к коммунистам – не к либералам же!

Иван Иванович внимательно выслушал Евгения и пришел к выводу, что перед ним сидит честный серьезный человек, который всего лишь хочет честно и серьезно работать и зарабатывать себе и своей семье на хлеб. И хочет делать то, что он лучше всего умеет. И Иван Иванович предложил сделку. Он обеспечивает Евгению политическое прикрытие и дает финансы на раскрутку, а Евгений, после того, как станет на ноги, вернет ему долг и будет просто независимой самостоятельной единицей. Но, случись что, Иван Иванович всегда сможет обратиться к нему с просьбой. На том и порешили, и ударили по рукам.

Можно смело утверждать, что Иван Иванович стал настоящим крестным отцом фонда – благодаря его вмешательству и его финансам все проблемы Евгения рассеялись, как утренний туман в жаркий полдень, и вскоре он сполна вернул долг и пустился в свободное плавание – впрочем, никогда не забывая, кто помог ему в тяжелую годину. И вот сейчас Иван Иванович решил воспользовался его услугами, и Евгений, ни на секунду не задумываясь, отправился с ним на рандеву.

Место для встреч было ими выбрано уже давно. Это был незаметный ресторан «Плакучая ива» недалеко от станции метро «Баррикадная», где было уютно и спокойно, и можно было вкусно поесть и поговорить по душам. Этот ресторан – как, впрочем, и многие другие – принадлежал самому Ивану Ивановичу, и там у него для конфиденциальных переговоров был оборудован отдельный кабинет, доверху напичканный шпионской аппаратурой, одновременно блокирующей прослушку извне и записывающей все, происходящее внутри.

Когда Иван Иванович подъехал к ресторану, Евгений уже ждал его там. В знак особого уважения к гостю Иван Иванович не стал вести его в свой кабинет (Евгений абсолютно точно знал об установленной там аппаратуре, поскольку это именно его люди занимались ее монтажом), а предложил ему самому выбрать столик на свой вкус. Они сели в дальнем углу у большого окна, в ожидании напитков и сигар негромко переговариваясь и любуясь чудным видом на подсвеченную высотку, освещенную множеством ярких огней. Когда же им подали заказ (в ресторане никто, кроме директора, и понятия не имел, что за люди сегодня их навестили – Иван Иванович старался не афишировать свое участие в бизнесе, по крайней мере, перед обычными малозаметными согражданами), Иван Иванович на правах хозяина дал время собеседнику насладиться изысканным кофе и чудесным гаванским табаком и неторопливо перешел к делу:

– Ну, как твой бизнес, Женя? Развиваешься?

– Все хорошо, Иван Иванович (Евгений всегда – даже после того как вошел в реальную силу – обращался к Ивану Ивановичу только по имени-отчеству).

– Ну, вот и славненько! Но если что, ты знаешь – я всегда рад тебе посодействовать, как старому другу.

– Спасибо, Иван Иванович!

– Я вот о чем хотел с тобой поговорить. У меня есть к тебе очень необычная просьба. И она достаточно щекотлива, и я бы хотел, чтобы ничего из нашего разговора ни в коем случае не выплыло наружу, – Евгений кивнул головой с таким видом, что мол: «Это даже и не обсуждается!».

– Так вот, десять лет назад у меня в семье случилась размолвка, и мы с моей супругой (ее зовут Мария Аркадьевна Капитонова, в девичестве Олейникова) расстались. И с тех пор о ней не было ни слуху, ни духу. Но я все еще формально ее муж. И мне сейчас необходимо узнать, что с ней, где она проживает – в общем, все, что можно. Здесь могут быть несколько вариантов – от самого печального до вполне приемлемого. Ну, ты меня понимаешь! И все должно быть сделано так, чтобы никто ни о чем не догадался. Вполне возможно, что ее уже нет в живых, – при этих словах Иван Иванович помрачнел лицом и ненадолго задумался о чем-то своем, – а, может, она живет поблизости и просто не хочет ворошить прошлое. Все может быть – но мне нужна точная информация, и я знаю, что твои люди могут раздобыть ее для меня. Сделаешь?

– Конечно, Иван Иванович, в чем вопрос! Я думаю, что и времени много не понадобится!

– Отлично, Женя, отлично! Теперь по поводу расходов – ты знаешь номер Рабочева, пускай кто-нибудь из твоих людей с ним свяжется, и он компенсирует все твои затраты. Договорились?

– Иван Иванович! Вы же знаете, что для Вас эта услуга вообще ничего не стоит! О каких деньгах Вы говорите?

– Постой, Женя! Деньги – это всего лишь еще одно подтверждение нашей с тобой дружбы. И если мы с тобой можем помогать друг другу, как близкие друзья, то твои люди должны кормить свои семьи, и вознаграждение им совсем не помешает. Так что, обозначай цифру, и я жду от тебя информацию. А пока давай я расскажу тебе анекдот про Ельцина Бориску, которого срочно нужно возвести на царство!..

Прошло восемь дней. Иван Иванович сидел у себя в кабинете на диване и рассеянно смотрел на календарь, висящий на стене. Ровно через две недели наступит Миллениум, и народ снаружи подлинно сошел с ума, готовясь к грандиозному празднику встречи нового тысячелетия. Да – народ он такой, а ведь есть и события поважнее! Сегодня было 17 декабря – пятница. А 19 декабря – в воскресенье должны были состояться очередные выборы в Государственную Думу.

Иван Иванович шел третьим в списке партии большевиков (которые, конечно, еще всех победят, но пока что остаются в оппозиции к правящему антинародному режиму олигархов и прочего ворья). По сравнению с предыдущими выборами его личный прогресс был налицо – тогда он был только пятым (его опережала даже любимая любовница красного миллиардера), а сейчас уже находился в тройке лидеров – непосредственно за БЛиБ-ВпчвН и главным партийным идеологом и по совместительству инквизитором.

Да и материальное положение Ивана Ивановича было настолько на высоте, что мало кто в России мог похвастаться таким богатством. Конечно, оставалось еще (оставалось!), над чем работать, многие задумки пока что были только лишь задумками, некоторые планы пришлось пересмотреть или подкорректировать, а от некоторых проектов отказаться или даже вовсе – отдать их конкурентам (пускай подавятся!).

Но в общем и целом, конечно, все шло просто прекрасно, а из неприятностей – одолевала только хандра и какие-то тягучие липкие мысли, как у тухлого водяного. С которыми приходилось постоянно бороться с помощью подручный средств и прятаться от них, прикрываясь делами и вовлеченностью в процесс. А дел было, действительно, много, и у Ивана Ивановичу нечасто выпадала минутка вот так спокойно посидеть на диване и рассеянно посмотреть на календарь.

Его размышления прервал мобильный телефон, еще секунду назад спокойно лежавший на столе, а теперь издающий громкое жужжание и весело подпрыгивающий по заваленной бумагами поверхности, как отяжелевший от переедания немолодой уже кузнечик. Иван Иванович со вздохом поднялся с дивана и, про себя проклиная все эти опостылевшие и осточертевшие обязанности, медленно пошел к столу, втайне надеясь, что абонент отключится, так и не дождавшись ответа. Но абонент был настойчив, и Ивану Ивановичу все же пришлось разодрать мобильному телефону его двойную складывающуюся пасть и сердито буркнуть в трубку:

– Да!

– Иван Иванович, здравствуйте, это Женя!

– О, Женя! – хандру Ивана Ивановича как рукой сняло, и он нетерпеливо зашипел, – ну, нашел что-нибудь?

– Обижаете, конечно, нашел! Готов все отдать при первой же встрече!

– Молодец! Тогда давай сегодня в семь, как в прошлый раз!

– Принято! – и Женя отключился.

Не прошло и получаса, как Иван Иванович подкатил к уже знакомому нам ресторану, где его уже поджидал Евгений, потихоньку потягивая вкуснейший кофе с водой по-турецки.

– Молодец! Ты все-таки молодец! Ну, рассказывай, что там у тебя! – Иван Иванович бухнулся на кресло напротив Жени – было видно, что от нетерпения он чуть ли не подпрыгивает и еле-еле держит себя в руках.

– Вот документы, – Евгений протянул Ивану Ивановичу небольшую картонную папку, в которую было вложено два десятков листов и несколько фотографий, – а вкратце дело обстоит таким образом: в поисках Вашей супруги мы перешерстили почти весь земной шар! Да, да, не удивляйтесь – все именно так! Наш человек отыскал ее в Австралии в Мельбурне, и вот что интересно – там она местная светская львица и серьезная бизнес-леди, у нее несколько фабрик, производящих отличные ткани из шерсти австралийских мериносов, которые потом почти все экспортируются в США и Англию. О, ваша официальная супруга – очень обеспеченная дама, но вот с личной жизнью у нее, точно, никак. Мужа нет, детей, похоже, нет тоже. Наш человек так и не смог до конца выяснить, что же с ней произошло (хотя определенные наработки в этом вопросе имеются), и каким образом она попала в Австралию, но, впрочем, Вы нам такой задачи и не ставили.

Евгений быстро достал из кармана модного френча военного покроя пачку сигарет, закурил и продолжил:

– Вот адрес ее постоянного проживания – здесь на последней странице, вот фотографии ее дома (Иван Иванович с интересом уставился на фото 15 на 20, на котором был запечатлен прекрасный двухэтажный особняк в южноколониальном стиле с фонтанами, бассейнами и чудесным огромным садом), вот несколько фотографий ее фабрик (все здания были огромных размеров – и видно, что очень современные), вот она выходит из дома (с фотографии на Ивана Ивановича, без всякого сомнения, смотрела его Маша – уже немолодая, но еще очень привлекательная, державшая шикарную завитую болонку на руках, в сопровождении двух охранников), вот она же в ресторане (Маша задумчиво сидела за столом и с рассеянным видом читала какие-то бумаги), и вот последняя – Ваша супруга садится в личный (совершенно точно, это ее!) самолет. Так что, – Женя уважительно взглянул на Ивана Ивановича, – Мария Аркадьевна очень, очень уважаемый человек в тамошнем обществе! Кстати, сейчас она носит фамилию Робертс, а имя – Мэри. Т. е. Мэри Робертс.

Иван Иванович медленно откинулся на спинку кресла. Сказать, что известия о Маше его огорошили, означало просто промолчать. Он ожидал всего, что угодно, но только не такого! Его Маша, оказывается, ворочает деньгами, совершенно сопоставимыми с его – Ивана Ивановича – личным состоянием, и, судя по всему, заработала все это сама (ну, или, почти сама)! Вот только почему рядом с ней никого нет, и почему в таком случае она не вспоминает о существовании собственного сына?

Иван Иванович медленно зажмурил глаза, чтобы чуть-чуть расслабиться. Его собеседник тактично молчал, неспешно все так же потягивая свой кофе и заинтересованно оглядывая через окно припарковавшихся и выходивших из «Джипа» братков на той стороне улицы.

Иван Иванович мотнул головой, словно слон, выбивающий воду из ушей после купания, и вновь обратился к собеседнику:

– Да, Женя, большое тебе спасибо! А я-то все думал, где она, да что? И почему не объявляется – ведь я мог бы ей помочь, в случае чего! А оно вон оказывается, как! Тогда у меня к тебе еще одна просьба – постарайся покопаться в ее прошлом! Меня интересует, как она там оказалась, и что с ней произошло! И собирается ли она приехать в Россию? Да, денег можно не жалеть – сколько нужно, столько и получишь! А человеку, который раздобыл все это, – Иван Иванович ткнул пальцем в папку с документами, – выпиши от моего имени отдельную премию! Договорились?

– Спасибо, Иван Иванович! Все будет сделано в наилучшем виде. Правда, – тут Женя немного замялся, – у меня уже есть некоторые предположения на этот счет! Но нужно все как следует проверить. Я думаю, что через пару дней я Вам позвоню!

– Ну, все, давай действуй! И удачи! – и они пожали друг другу руки и разошлись…

В воскресенье состоялись очередные долгожданные выборы. Вокруг, как обычно, царила несусветная беготня, штабы всех без исключения ведущих политических сил работали в авральном режиме, телевизионщики, как ошпаренные, метались от одного медийного лица к другому в тщетной попытке взять интервью, а люди по всей стране в ночь с воскресенья на понедельник уткнулась в телевизоры, с замиранием сердца следя за циферками, бегущими внизу огромного табло, отображающими, каков процент избирателей проголосовал за тех или других.

Иван Иванович бегал вместе со всеми, так же громко кричал, размахивал руками, в гневе вскидывал голову вверх, а кулаки – еще выше головы, беспрестанно пил чай, иногда закусывая его сладким печеньем, ненадолго куда-то уезжал, потом снова возвращался – словом, горел в ожидании триумфа. И триумф состоялся! По итогам голосования партия коммунистов набрала почти двадцать пять процентов голосов и сформировала самую большую фракцию в Государственной Думе.

Уже в понедельник двадцатого декабря БЛиБ-ВпчвН было не узнать. Он раздулся, как рыба-шар в период наибольшего возбуждения, и уже форменно чувствовал себя следующим президентом всея Руси с дальнейшим переходом в ранг Генерального Секретаря, и его лицо стало еще более красным, чем прежде. А коммунисты всей страны отмечали победу движения радостными хороводами, всенародным раскрашиванием матрешек под «хохлому» и естественно, массовыми возлияниями беленькой под простенькую, но сытную закуску.

И жить бы нам с вами, товарищи, во вновь возрожденной красной России, если бы не одно «но». Старый президент аккурат на Новый год (т. е. меньше чем через две недели после победы коммунистов) объявил, что устал, больше так жить не хочет и не может и готов отдать свое, вдруг ставшее таким неуютным кресло более молодому и более прогрессивному выходцу из народа. И он даже знает – кому! И отдал, а товарищ Зарганов так и остался еще одним неудачливым паломником за неограниченной властью, коих сколько уже было в истории – всех и не упомнишь!

Однако пока что до назначения нового преемника оставалось еще время, и Иван Иванович и сам уже строил планы, какое место в новой красной России он будет занимать при дворе. Особенно ему нравилось место министра обороны – статно, красиво, и звезды горят на могучих плечах! А почему нет? А запросто! И народ бы проголосовал – ведь на фоне прежнего царя Бориски, который единственно, чем прославился за время своего правления – так это публичным мочеиспусканием на шасси собственного президентского лайнера во время официального визита в одну из европейских стран и приказом расстрелять собственный парламент из танков – даже товарищ Зарганов смотрелся эдаким мускулистым и даже немного умным мачо, а его свита (включая Ивана Ивановича) – сплошь интеллектуалами и опытными хозяйственниками.

Но, опять же, скажем – не судьба! Вместо красномордого пролетарского Генерального Секретаря Россия получила молодого энергичного президента, который своим видом, делами и мыслями выгодно контрастировал по сравнению со всеми этими коммунистами, либералами и прочими политиканами, так щедро расплодившимися на нашей земле. Что, конечно же, никак не могло успокоить мятущуюся душу Ивана Ивановича. Ведь когда удача буквально прыгает тебе в карман, как же горько и противно ощущать себя оступившимся в самый последний момент и лишенным возможности припасть к огромному щедрому корыту власти и пить из него взахлеб, повизгивая от удовольствия и яростно прядя ушами! Но – это судьба, и Иван Иванович, в конце концов, смирился и просто заказал себе через Рабочева и его хорошую знакомую из Иваново Снежанну Вениаминовну фельдмаршальский китель и брюки с тремя красными широченными лампасами, погоны с шитыми золотой нитью звездами, фуражку с огромным полированным козырьком и семейные трусы, и носки военного покроя цвета хаки.

Рабочев, как всегда, проявил недюженную расторопность, с удовольствием откомандировался в Иваново, где снова по-настоящему душевно и с огоньком провел время со Снежанной Вениаминовной и привез оттуда полный комплект фельдмаршальской формы, плюс еще несколько сорочек для разных торжественных случаев, четыре полутораметровые портянки (цвета хаки) и огромный ящик одноразовых подворотничков на липучках – чтобы Иван Иванович не тратил свое драгоценное время на их подшивание.

Теперь, чтобы стать полноценным фельдмаршалом, оставались сущие пустяки. Нужно было приобрести несколько пар форменных ботинок и кирзовых сапог (можно, конечно, было и из тонкой крокодиловой кожи – но ведь настоящий полководец должен быть ближе к простому солдату, поэтому Иван Иванович решил носить сапоги только кирзовые), постричься по уставу, выработать громкий командный голос (уже был), заказать себе бриллиантовую фельдмаршальскую звезду (плюс положенный по уставу галстук) и такой же бриллиантовый отделанный жемчугами и червонным золотом жезл – ну и, пожалуй, все.

Впрочем, конечно же, нет. Всего вышеперечисленного было недостаточно, поскольку к форме и бриллиантовому жезлу требовались еще настоящее удостоверение, личное дело и боевые награды, подтверждающие статус и аутентичность фельдмаршала. А вот здесь, как раз, было, над чем поработать. Иван Иванович взялся за решение этой проблемы лично – благо у него, как у одного из лидеров коммунистического движения, были теснейшие связи с высшим генералитетом – и таки решил.

Здесь небольшая ремарка: военные тогда, вообще, чувствовали себя обделенными, оболганными и преданными и поэтому тяготели к коммунистам, которые их же и продали десять лет назад. Парадокс? Нет! Просто коммунисты, как всегда, перевалили с себя всю ответственность на так называемых «демократов» и всем (в том числе и военным) рассказывали, что вот они – чистенькие, ако младенцы, а «демократы» – фи, это такая грязь! И все слушали и хлопали ушами. Что, конечно же, было великим подспорьем большевистскому движению – и в политическом, и в материальном плане.

Все, ремарка кончилась, и можно двигаться дальше.

Через начальника генерального штаба и его многочисленных заместителей Ивану Ивановичу удалось в короткие сроки сделать головокружительную карьеру. Он был принят на службу в понедельник в звании рядового, во вторник получил звание ефрейтора, в среду – младшего сержанта, в четверг – сержанта, в пятницу – старшего сержанта, в субботу – старшины, в воскресенье – младшего прапорщика, в следующий понедельник – прапорщика, во вторник – старшего прапорщика, в среду – младшего лейтенанта, в четверг – лейтенанта, в пятницу – старшего лейтенанта, в субботу – капитана, в воскресенье – майора, в следующий за следующим понедельник – подполковника, во вторник – полковника, в среду – генерал-майора, в четверг – генерал-лейтенанта, в пятницу – генерал-полковника, в субботу – генерала армии, ну, а в воскресенье – заветный чин фельдмаршала.

По случаю присвоения ему очередного воинского звания фельдмаршала в особняке Ивана Ивановича собрался весь военный бомонд – отпраздновать завершение его многодневной упорной карьеры. Генералы и адмиралы всех родов войск дружно пели «Катюшу» и «Врагу не сдается наш гордый Варяг!», закусывали камчатскими трепангами и обваленными в соусе древесными бразильскими лягушками, яд которых (абсолютно смертельный для всего живого на планете Земля) только прочищал генералам мозги – настолько они были закалены долгими годами полевой службы. Закусочка душевно шла под разноцветные шаманские настойки, полученные Иваном Ивановичем в дар от представителей малых северных народов за организацию у них на местах красно-пролетарских ячеек самоопределения, ну, и водочку, само собой.

Веселье было настолько бурным и настолько захватило всех присутствующих, что после запланированной драки сапогами генералы и адмиралы решили написать письмо лично Биллу Клинтону и его любовнице Монике Левински с требованием срочно переправить вышеозначенную Монику в Россию нелегальным образом для передачи опыта и обнародования сверхсекретной информации – так, что же там у ихнего президента такого особенного в штанах?. И написали, и отправили фельдъегерской службой прямиком в Белый Дом. Но письмо почему-то так и не дошло – судя по всему, навеки сгинуло в недрах ЦРУ, как нелицеприятное доказательство того, что ничего особенного в штанах у Билла вовсе и нет.

В конце вечера был гвоздь программы. Начальник генерального штаба торжественно достал из позолоченного кейса, намертво прикованного к его правой руке серебряной цепочкой, именной фирман за подписью самого министра обороны (который сидел здесь же и пил наравне со всеми и даже больше) с указом о награждении Капитонова Ивана Ивановича медалью «За отвагу» (когда Иван Иванович был только рядовым), медалью «За боевые заслуги» (когда Иван Иванович был младшим сержантом), орденом «Красной Звезды» (когда Иван Иванович был прапорщиком), орденом «Боевого Красного Знамени» (когда Иван Иванович был майором), «Орденом Кутузова» второй степени (полковником), «Орденом Суворова» второй степени (генерал-лейтенантом), «Орденом Суворова» первой степени (генералом армии) и, наконец, званием героя Советского Союза (когда – фельдмаршалом). И чтобы читателей не сильно смущало то обстоятельство, что СССР-то уже давно как развалился, мы просто скажем, что все документы на имя Ивана Ивановича было оформлены задним числом и проведены 1990 годом от рождества Христова. Но это уже мелочи, ведь правда?

Вот так в итоге Иван Иванович и стал полноценным фельдмаршалом Союза Советских Социалистических Республик, награжденным множеством боевых наград и получившим массу воинских почестей из рук самого министра обороны и его собутыльников. Здесь же на вечере ему торжественно вручили бриллиантовый фельдмаршальский жезл и звезду на галстук, и теперь уже счастье Ивана Ивановича было полным. А в рядах коммунистов появился еще одни выдающийся военачальник, который значительно усилил авторитет фракции в Государственной Думе и перетянул на себя часть патриотически настроенной общественности. В общем, дело было задумано верное, осуществлено по-марксистски быстро и качественно, и результат получился приятным для всех – и начальник генерального штаба, и министр обороны тоже не остались обделенными: у каждого из них появилось по несколько новых толковых крепостных – ремесленников, художников, музыкантов, которых просто так на рынке не купишь ни за какие деньги. А можно получить только в дар.

Впрочем, забегая немного вперед, скажем, что Иван Иванович очень редко хвастался своим заслуженным фельдмаршальским званием и очень редко появлялся на людях в своем парадном кителе. Он был скромен до чрезвычайности и поэтому не любил, когда общественность чересчур много уделяет ему внимания. И вот за эту его врожденную скромность и простоту мы его и ценим, и уважаем.

Но все это (и присвоение ему звания фельдмаршала, и «Героя Союза Советских Социалистических Республик» с одновременным вручением «Ордена Ленина») было позже, а теперь – непосредственно вслед за триумфальными выборами в Государственную Думу – Ивана Ивановича почти так же, как и предвкушение должности министра обороны, волновала его Маша – Мария Аркадьевна Капитонова, оказавшаяся вдруг серьезной бизнес-леди и весомой частью высшей бизнес-элиты такой далекой и загадочной Австралии.

Иван Иванович с нетерпением ждал звонка Евгения и, наконец, дождавшись – а это случилось утром двадцать второго декабря 1999 г. – получил всю интересующую его информацию. Его друзья потрудились на славу: на столе Ивана Ивановича лежало толстенькое досье обо всех похождениях его блудной женушки, начиная с 1989 года. И можно смело утверждать, что мало какой детективный или приключенческий роман может сравниться по накалу страстей с тем, что было там изложено.

Период в десять лет после ухода Маши из семьи можно разделить на четыре отрезка:

Первый – предшествовавший развалу СССР. Маша убегает к толстому коммерческому директору и буквально через пару месяцев вместе с ним перебирается в город Ивано-Франковск на Украине, где у него родственники, и он с их помощью организовывает небольшое швейное производство настоящих американских джинсов «Montana» и «Levi Strauss» в уже заброшенном к тому времени бывшем коровнике. А Машу назначает директором. Под чутким Машиным руководством вскоре фабрика начинает процветать и значительно расширяет ассортимент продукции, производя из контрабандного польского сырья уже целую линейку джинсов, курток и жилеток почти всех известных американских марок. Заказы на продукцию поступают со всех уголков СССР, и личное благосостояние Маши растет не по дням, а по часам – так же, как и толстого коммерческого директора, который не нарадуется на Машины способности. Однако вскоре безоблачное существование текстильного производства заканчивается – во-первых, разваливается СССР, и все налаженные коммерческие связи рушатся, а, во-вторых, на фабрику зарится серьезный рэкет, который грозится оторвать и Маше, и ее хахалю голову вместе с ушами. Конец первого периода.

Отрезок второй. 1991–1993 гг. В поисках защиты от организованной преступности Маша едет в Киев к местному смотрящему и предлагает ему серьезную долю в бизнесе. Он соглашается, но вскоре его люди полностью отстраняют Машу и ее бойфренда (к тому времени растолстевшего настолько, что он уже не пролезает в нормальные человеческие двери) от управления фабрикой. Маша чувствует себя обманутой, но ничего сделать не может и решает сменить вид деятельности. Воспользовавшись неплохими собственными накоплениями, информацию о которых она смогла скрыть от своего жирного любовника, она организовывает на Черниговщине секту «Прожженный пробужденный» и объявляет себя живым воплощением мифической царицы Тамары в гармонии со Святым Духом. Пользуясь своими несомненными способностями, Маша за короткий период времени вербует под свое крыло множество сторонников, избавляется от надоедливого коммерческого директора и формирует военизированные отряды духовного ополчения, которые с боями проходят по всей центральной Украине, отвоевывая бизнес у еретиков и неудачливых полукриминальных группировок. К середине 1993 года вся Украина знает Машу, как «Черниговскую Святую», и она начинает пользоваться значительным влиянием в политических и духовных кругах новоиспеченной страны.

Отрезок третий. Еще два года. В августе 1993 году наступает крах «Черниговской святой». Объединившиеся под началом Протопопа Онуфрия-Держиноги украинские раскольники на волне поднимающего голову национализма и социальной нетерпимости организуют настоящий массовый крестовый поход против церкви «Прожженный пробужденный» и самой святой. В результате Маша в пожарном порядке продает весь бизнес, распускает вооруженные отряды верующих за солидные отступные и перебирается на ПМЖ в Германию под именем Маша Кац, где быстро выходит замуж за тамошнего бизнесмена Сему Цукермана. Сема – серьезный человек и владеет разветвленной логистической сетью, которая обеспечивает бесперебойное перемещение незадекларированного или не совсем задекларированного товара из России и Украины по всей Европе. Контрабандные китайские тряпки и поддельная бытовая техника и электроника, следующая транзитом через Одессу и Новороссийск прямо в европейские города, вскоре делают Сему Цукермана видной фигурой в бизнесе, его голос обретает вес, и он даже баллотируется в курфюрсты одной из западногерманских земель. Но вдруг внезапно он умирает, и Маша становится наследницей огромной логистической империи. Впрочем, этот бизнес ей не очень знаком, и она сразу после смерти мужа начинает искать на него покупателя. И находит – им оказывается один из наиболее авторитетнейших людей на пространствах бывшего СССР, который знает Машу еще со времен «Черниговской Святой».

За бизнес мужа она получает огромные комиссионные и, не мудрствуя лукаво, как гражданка Германии, перемещается в Канаду, где покупает себе огромный дом непосредственно возле Ниагарского водопада и живет в тихом уединении. А в России в то время происходят эпохальные события – там прямо из воздуха создаются гигантские состояния, жизнь кипит, и мутное море криминала выбрасывает на берег все больше и больше любителей поживиться за чужой счет. В один осенний солнечный день к Маше – которая к тому времени уже вполне законно носит имя Мэри Робертс, избавившись, наконец, от надоедливой славянской «Маши» и тем более «Цукерман» – в гости наведывается гонец с весточкой с бывшей родины, в которой Маше прозрачно намекают, что бог велел делиться, и все ее деньги – вовсе не ее, а общие народные, и поэтому их нужно отдать. И Маша, пока еще не очень понимая, что делать, решает сбежать подальше и залечь где-нибудь на дно.

Этап четвертый. Он же последний. 1995 г. – наши дни. Через полгода после побега из Канады Маша всплывает в Австралии (судя по всему, она некоторое время отсиживалась в Южной Америке). Со своим канадским паспортом, безупречным английским произношением и сумасшедшими деньгами на счете она быстро становится гражданкой Австралии и начинает налаживать бизнес. Но прежде всего она организовывает крупное частное сыскное военизированное агентство, которое призвано уберечь ее от посягательств отечественного криминала. Вскоре ее навещают представители одной крупной уральской ОПГ в надежде выбить долг, но сталкиваются с серьезной вооруженной структурой, укомплектованной наемниками, готовыми от любого криминала оставить только рожки да ножки. В итоге после нескольких месяцев переговоров с привлечением авторитетнейших людей воровской сходняк России выносит постановление, что Маша заработала свои деньги честно, и ее можно отпустить на вольные хлеба в случае, если она пожертвует пятьдесят процентов своего состояния в общак. Маша соглашается, платит и отныне может чувствовать себя совершенно свободной.

После решения проблем с криминальным сообществом Маша с головой окунается в серьезный бизнес. Первым делом она по дешевке (в Австралии тогда свирепствуют жуткие засухи и пожары) скупает огромные пастбища у разорившихся фермеров и налаживает промышленное производство шерсти из овец австралийской породы. Одновременно с этим в окрестностях Мельбурна она строит три новые фабрики, которые вводятся в эксплуатацию в максимально короткие сроки.

В то время мир очень сильно меняется. Новые и до того момента считавшиеся нищими и закрытыми территории (Россия, Китай, Южная Америка) начинают все более и более богатеть. Их элита, вкусив прелесть западных товаров и технологий, теперь не намерена ходить, как прежде, в рванине и питаться, как прежде, в общепите. Она жаждет дорогих костюмов, автомобилей, бриллиантов и яхт. Дети элиты постепенно начинают перебираться в Лондон и Нью-Йорк, где тратят деньги в неимоверных количествах. Все это порождает взрывной всплеск спроса на высококачественную дорогую продукцию – в том числе и из натуральных материалов. Фабрики Мэри Робертс постепенно выходят на стопроцентную загруженность, поставляя свою шерсть в лучшие магазины США и Британии. Вскоре Мэри Робертс становится одной из самых богатых леди Австралии, но вот что странно, напрочь отказывается даже слушать разговоры о каком-либо замужестве с местными аристократами, а, тем более, о возможных наследниках. И зарабатывает в тамошнем обществе репутацию мужененавистницы и просто конкретной стервы.

Кстати, в связях с любовниками она тоже замечена не была – так же как и с любовницами. Это – то, что касается личного. В общественной жизни Мэри Робертс является председателем попечительского совета одной очень престижной и дорогой Мельбурнской частной школы, имеет звание почетного мецената и благотворителя, курирует два общегородских просветительских проекта и покровительствует нескольким художникам и скульпторам. В общем, почти, как Иван Иванович в России – только размером немного поменьше, и в Австралии.

Иван Иванович закрыл папку и вновь посмотрел на Машину фотографию с болонкой. Что теперь представляет из себя его супруга, было совершенно понятно. Евгений постарался на славу – вся необходимая информация была собрана, оставалось загадкой лишь одно – почему Маша так и не сподобилась (несмотря на свою финансовую независимость, уважаемый статус и безопасность) хотя бы просто поинтересоваться судьбой своего сына – ведь, судя по всему, детей у нее больше нет, и не предвидится. Однако сейчас это было уже неважно – Иван Иванович уже принял решение! Он летит в Австралию вместе с Андрейкой! Причем, буквально завтра – чтобы успеть к рождеству!

Он нажал одну из кнопок на телефоне. Через десять секунд в его кабинете появилась личная секретарша – породистая дама средних лет из настоящей рабочей семьи и с двумя пролетарскими высшими образованиями.

– Срочно! – Иван Иванович отрывисто рубил воздух, как атаман Платов палашом французов в ближнем Подмосковье. – Мне нужно завтра же улететь в Австралию. Возьми, пожалуйста, на себя оформление необходимых документов – на меня и на сына. Закажи билеты первого класса и забронируй мне лучшую гостиницу в Мельбурне. Там мне понадобится эскорт. Свяжись с тамошними агентствами – пусть держат для меня два лимузина и представительство. Мне потребуется переводчик и еще – услуги местного консультанта по связям. Так, вот еще – не забудь подтвердить для меня статус конгрессмена. Или лучше – сразу сенатора! А можешь и то, и другое одновременно! Все поняла? Привлеки Рабочева. Постой – нет, не так! Рабочев тоже летит со мной! Оформи на него дипломатический паспорт и визу! Успеешь?

– Конечно, Иван Иванович! – секретарша дернула головой, как породистая лошадь, раздула ноздри и ударила копытом об пол, всем своим видом выказывая нетерпение прямо сейчас рвануться из стойла в погоню. – Ну, тогда давай действуй! И не забудь предупредить Рабочева!

Отпустив секретаршу, Иван Иванович ненадолго погрузился в раздумья. Тени блуждали по его суровому лицу, но оно постепенно становилось все светлее и светлее, и под конец Иван Иванович и вовсе рассмеялся, удовлетворенно потянулся всем телом (это когда сначала вверх поднимаются руки, потом вытягивается шея, спина, напрягаются ноги, и изо рта вырывается громкое: «Господи, как хорошо-то!») и набрал телефонный номер сына:

– Алло! Папа, привет!

– Привет, сын! Как у тебя дела?

– Все нормально, папа! А куда мы поедем на рождество? – Андрейка сразу же перешел к делу. Конечно, имелось в виду католическое рождество с 24 на 25 декабря. В это время Иван Иванович всегда вывозил сына в Европу или же в Америку, где они вместе с толпами ошалевших от счастья туристов бегали по магазинам, осматривали местные чудеса и достопримечательности, ужинали в ресторанах и, вообще, проводили время по-семейному: только вдвоем – отец и сын.

– Да, я как раз по этому поводу тебе звоню! Завтра мы с тобой улетаем в Австралию!

– В Австралию! Ух-ты! Это же так классно! А сколько туда лететь?

– Не знаю, наверное, в общем счете часов двадцать.

– Здорово, папа! А мы полетим в первом классе, как обычно?

– Ну, конечно, сынок, а разве есть еще какие-то, кроме первого? Впрочем, ладно. Дай-ка трубку Чугунку! – так звали одного из охранников, приставленных к Андрейке.

– Алло, здравствуйте, Иван Иванович!

– Привет! Сегодня вечером свяжешься с моим секретарем, узнаешь у нее, во сколько у нас завтра рейс, и привезешь сына в аэропорт за два часа до отлета. Ты все понял?

– Так точно, Иван Иванович, все будет в лучшем виде!

– Ну, давай действуй! – и Иван Иванович отключился.

Рабочий день, как обычно, прошел в привычной суете, но Иван Иванович время от времени ловил себя на мысли, что пока еще не совсем представляет, под каким предлогом ему явиться к Маше. Ведь может так оказаться, что Маша его и видеть не захочет! Вдруг, когда он уже перебрал с десяток вариантов своего феерического появления вместе с сыном, его осенило. Они ведь летят на рождество! А кто самый главный в этот день? Правильно – Санта-Клаус. И ему – Ивану Ивановичу – нужно всего лишь убрать с дороги того Санта-Клауса, которого Маша, наверняка, пригласит себе в дом, и пойти самому вместе с Андрейкой и со Снегурочкой – или как там по ихнему называется помощница Санта-Клауса. И нужно, чтобы Маша эту снегурочку не знала – ведь она на первых порах взвалит на себя основную обязанность развлекать хозяйку, пока сам Иван Иванович вместе с Андрейкой будут осматриваться и прикидывать, как же им поступить дальше и что говорить. Следовательно, снегурочка должна хоть как-то говорить по-австралийски. И желательно, понимать. И такая у Ивана Ивановича была – и, кроме того, она могла скрасить долгий перелет и послужить отрадой для глаз.

Иван Иванович позвонил Кристине и обрисовал ей сложившуюся ситуацию. Кристина все поняла с полуслова – боссу требуется ее помощь в роли снегурочки в далекой жаркой Австралии, где и снега-то, отродясь, не видели! И, конечно, она согласна. Тут же секретарше были даны новые поручения – дооформить еще билет на самолет, заказать еще один номер в гостинице и купить три рождественских костюма: Санта-Клауса – для Ивана Ивановича, Белоснежки – для Кристины и гнома – для Андрейки. С костюмами пришлось, конечно, повозиться, но в итоге и они оказались упакованы в два больших чемодана из углеродного волокна, которые Иван Иванович решил взять с собой. Кроме того, секретарша составила целую инструкцию по пользованию костюмами – чтобы бедный Санта, Белоснежка и гном не сварились в них, как раки, от сорокоградусной жары и невозможности сбросить с себя поролоновые бороды и накладную грудь с ягодицами. Известие о том, что в Австралии сейчас разгар лета, и даже в трусах люди там каждый день гибнут от зноя, чуть не испортило Ивану Ивановичу всю комбинацию. Но потом он здраво рассудил, что, наверняка, в имении Маши работают кондиционеры, и они не успеют задохнуться в своих костюмах до момента разоблачения. В самом крайнем случае, маскарад просто не удастся, но главное будет выполнено – в дом к Маше они все равно попадут!

Оставалось последнее: Иван Иванович набрал номер Евгения и попросил его срочно через тамошнюю резидентуру выяснить, через какое агентство Мэри Робертс заказала себе Санта-Клауса, и можно ли договориться таким образом, что его роль возьмет на себя приезжий Дед Мороз из России – за что агентство получит столько денег, что им в жизнь не заработать даже за три рождества.

Уже ночью Ивану Ивановичу позвонил помощник Евгения и доложил, что его поручение выполнено, и его ждут в агентстве Санта-Клаусов в Мельбурне утром двадцать четвертого декабря, чтобы полностью ввести в курс дела. И что задаток уже переведен на счет агентства. Помощник (которого звали Шульц) не стал вдаваться в подробности – как у них так ловко получилось провернуть это дельце, да Иван Иванович и не спрашивал. Он всегда щедро оплачивал такие услуги, а за оперативность и точность платил вдвойне – так что ребятам Евгения было, за что стараться.

Утром все отъезжающие собрались в аэропорте. Они летели компанией «Lufthansa» первым классом, что, конечно, гарантировало им настоящий комфорт и шикарное обслуживание в полете. Не говоря уж о безопасности – что, согласитесь, стоит многого. У нормального человека волосы встали бы дыбом от цены билетов, но Иван Иванович мог себе это позволить – тем более, что вновь и в который уже раз, летел отбивать свою Машу у конкурентов!

Пока шло оформление, пока Иван Иванович со свитой отдыхал в VIP-зале, Андрейка с видимым интересом разглядывал Кристину, которая время от времени отвлекалась от оживленной беседы с Рабочевым и строила ему глазки. И Андрейка краснел и пытался уткнуть лицо в пол, на что Кристина заразительно смеялась и вновь переносила свое внимание на Рабочева. А Иван Иванович просто полулежал в кресле, закрыв глаза – ему было хорошо и спокойно на душе!

Потом они загрузились в самолет. Вернее, загружались все другие, а Иван Иванович с домочадцами, свитой и наемным персоналом прошел в салон, как настоящий белый человек, и даже по отдельному трапу. В первом классе они были одни. А сам салон представлял собой отдельный отсек рядом с кабиной пилота с собственным санузлом, шикарными огромными креслами, по желанию трансформирующимися в настоящие кровати, и обслуживанием по классу VIP и All-Inclusive. К услугам пассажиров здесь было все, включая черную паюсную икру и дорогое французское шампанское, которое, впрочем, уже всем давно надоело. А Андрейка и вовсе пока не пил, а просто полдороги играл в Gameboy, а оставшуюся половину спал, читал и кушал.

Иван Иванович отгородился от всех наушниками и удобной мягкой подушечкой под голову, смотрел кино про своих любимых ковбоев и индейцев и иногда впадал в некое состояние полудремы, через которое то и дело пробивались громкие звуки от выстрелов из «Кольтов» и истошные завывания апачей, снимающих скальп с очередного белого демократизатора.

Кристина с Рабочевым, в отличие от Ивана Ивановича с Андрейкой, проводили время вместе. Иван Иванович еще в самом начале их воздушного путешествия дал Кристине добро развлекаться, как ей будет угодно. И не просто развлекаться – а действовать смело и решительно и прибрать Рабочева к рукам – вернее, к ногам и между ног.

Здесь, конечно, стоит сделать некоторое отступление. Как, наверное, читатель помнит, еще в начале года (а сейчас было 23 декабря) Иван Иванович испытывал по отношению к Кристине видимые невооруженным глазом приступы ревности, но потом это чувство притупилось, а вскоре он вообще стал воспринимать ее, как отдельную боевую большевистскую единицу, которая имеет право на самостоятельную жизнь. И может проводить время, как хочет. И с кем хочет.

Наверное, кому-то это может показаться странным, но такое поведение Ивана Ивановича имело под собой вполне понятное логическое обоснование. Слишком тесная связь с Кристиной давала ей право в той или иной мере претендовать на часть имущества Ивана Ивановича – что, конечно, недопустимо. Второе обстоятельство было не менее важным – теперь никто из соратников по партии не мог обвинить Ивана Ивановича в мелкобуржуазных (превалирующими над общественными) частных замашках – а именно в том, что он не желает делиться своей собственностью с другими. Под собственностью подразумевалась, конечно же, не сама Кристина – как личность, которая ничьей собственностью быть по определению не может – но ее способность доставлять радость другим. И, позволяя Кристине жить, как ей вздумается, Иван Иванович одновременно убивал всех зайцев – он и сам становился независимым и отнимал у товарищей возможность давить на него авторитетом.

А сейчас к первым двум обстоятельствам добавилось и третье – на данный момент самое важное. Оно отражало всю суть момента: Иван Иванович летел к своей официальной супруге, и ему никак не улыбалось, что Кристина предстанет перед ней в качестве любовницы самого Ивана Ивановича. Пусть лучше в данный момент у нее будет новое романтическое увлечение – да вот хотя бы Рабочев! А коли так, то мы можем смело утверждать, что Иван Иванович практически своими руками (и жестами, и вербальными наставлениями) толкнул Кристину в объятия Рабочева.

Конечно, несмотря на свой настоящий проверенный пролетарский характер и стойкую революционную выдержку, Рабочев никоим образом не был способен устоять перед шармом Кристины. Да, признаться честно, и не хотел. И скажите на милость, если такая бабочка сама летит на огонь, разве ж можно от этого отказаться! Да никогда – и никакие узы брака или обещания, данные другой женщине, не удержат! Ведь такова настоящая мужская сущность – использовать любую возможность без сомнений и глубоких переживаний. Пускай они останутся на долю настоящих женщин!

Так вот, Кристина флиртовала с Рабочевым напропалую. Начали они с того, что выпили и закусили на брудершафт и стали смотреть десятую серию отечественного эротического фильма «Эммануэль в колхозе „Тупик коммунизма“ на прополке турнепса осенью в поле». Одновременно с этим Кристина то и дело мимолетом нежными мягкими движениями возбуждала в Рабочеве лютое желание, но он, пытаясь, по крайней мере, хотя бы сохранить видимость всего лишь легкого флирта при шефе, кряхтел, сопел, громко и прерывисто дышал, но терпел, стараясь решить для себя дилемму: что для него сейчас важнее – укоризненный взор Ивана Ивановича с последующим вылетом с работы или жаркое податливое тело Кристины, которое уже практически лезет ему в трусы. Ах, если бы Рабочев только знал, что именно Иван Иванович дал Кристине негласное задание совратить его – тогда бы и не пришлось ему страдать и выбирать для себя меньшее из двух зол!

Но, впрочем, разве нас интересуют душевные томления помощника Ивана Ивановича? Вовсе нет, и поэтому мы идем дальше – вслед за жизнью, которая не предполагает остановок, но лишь тянет нас за собой. Иван Иванович, краешком глаза видя горящего, как головешка, Рабочева и наблюдая кавалерийские наскоки на него Кристины, пришел к выводу, что пора уже дать возможность этому свершиться. Сказано-сделано!

Иван Иванович откинулся в кресле, перевернулся на бок и привычно погрузился в глубокий сон, его дыхание постепенно стало глубоким и равномерным, а глаза закатились – правда, этого не было видно из-за плотно зажмуренных век и темных бархатных мягких очков, которые (наряду с берушами) всегда входят в перечень вещей серьезного путешественника. И вскоре он приобрел вид человека, глубоко спящего и получающего от этого настоящее удовольствие. А Андрейка рядом в кресле неотрывно играл в игрушку, и ему было совершенно не до того, что происходит рядом с ним.

Кристина вызвала стюардессу и попросила ее принести им с Рабочевым мягкие большие пледы и подушки. Поначалу она хотела окончательно перебраться в кресло Рабочева и быстро его совратить. Однако сложность состояла в том, что кресла в салоне первого класса хоть и были широкими и комфортными, но все же предназначались только для одного человека, но никак не для двоих. Мало того, периодически сновавшие туда-сюда стюардессы могли внести определенный диссонанс в действия Кристины – и даже сделать замечание или вовсе выдать нарушителей воздушного спокойствия, которые позволили себе некоторую близость прямо на борту воздушного лайнера, полиции по прибытии на место назначения. В общем, было, над чем подумать.

Кристина приуныла. Задача, стоящая перед ней, казалась пока неразрешимой, а зовущие страдающие глаза Рабочева не давали ей нормально сосредоточиться для мозгового штурма. С другой стороны, ведь не обязательно все делать прямо в самолете! Ведь есть еще гостиница, в которой точно никто им не помешает! Но все равно – немного обидно! От досады Кристина даже отвернулась и принялась вспоминать эпизоды из своего детства, в вольности и раздолье прошедшем на хуторе посреди тучных украинских черноземов. И вроде это было так недавно (ведь Кристине – еще всего лишь двадцать три!), но сейчас с высоты своего положения и партийного статуса она смотрела на прошлое, как будто на картинки из придуманной ненастоящей жизни, которые существовали словно сами по себе и никак не могли происходить в действительности.

Она вспомнила, как радовались ее родители, когда новое государственное радио объявило, что наконец-то вольнолюбивый украинский народ избавился от ненавистного москальского ига, и теперь, уж точно, все будет хорошо – как в прекрасной детской сказке про Золушку и принца, когда тыква превращается в карету, мышь – в кучера, а сама Золушка – в сказочную принцессу, которая мчится за своим счастьем на огненном черном жеребце. И в конце сказки – всеобщее ликование и безусловный хэппенинг. Вспомнила, как по такому случаю весь хутор беспробудно пил и гулял целых две недели, а дети радовались громче всех – и, действительно, разве не счастьем было осознавать себя свободными, независимыми и обретшими собственную такую прекрасную и желанную государственность и соборность? Большей радостью было только увидеть ненавистную всему честному украинскому народу разрушенную, переставшую существовать Россию – этого поверженного глиняного колосса, где кровь, пот и слезы льются рекой, и озверевшие от постоянных накатывающих на них несчастий люди режут друг друга, словно маньяки на дикой мясобойне.

И все на хуторе так и предвкушали отрадное каждому щирому украинцу зрелище – соседняя варварская северная страна падет, и над всем миром – вообще, и хутором Кристины – в частности, навеки засияет незаходящее солнце вечной радости. Но время шло, а подлый северный сосед и не думал разваливаться. Хотя, казалось, все предпосылки для этого давно были созданы – тут тебе и всеобщая нищета и неустроенность, тут тебе и ненависть к новым нуворишам, тут тебе и войны, и террористы всех мастей – словом, полный набор.

Так прошло полгода. Одновременно с обретением независимости и полной свободы на хуторе закончились все деньги. И, кроме того, неизвестные люди явно неместного происхождения стали допекать хуторян претензиями, которые заключались в том, что хуторяне слишком зажиточно и спокойно жили в то время, когда они (т. е. борцы за свободу) боролись с кровавым большевистским режимом. И поэтому хуторяне должны платить освободителям отступные за пролитую на фронтах кровь. Хуторяне поначалу не очень понимали, чего же от них хотят, ведь и они участвовали в сопротивлении – пили самогон за победу независимости, отправляли сало с прожилками бойцам невидимого фронта и даже почти что повесили на центральной хуторской площади бывшего председателя местного колхоза, но тот откупился поросями и мелкой домашней птицей в количестве двухсот голов.

Но освободители не слушали и все настаивали, что деньгами и натурой платить придется. Хуторяне немного приуныли, но потом разобрались, в чем тут дело. Все просто – освободители оказались ненастоящими! Это были засланные переодетые москальские шпионы, призванные насаждать хаос и социальную несправедливость между украинцами. И поэтому таких освободителей нужно гнать взашей! И с такой мыслью посреди хутора собрался народный сход, на котором ораторы поочередно выкрикивали национально правильные лозунги и призывали уже настоящих освободителей прийти и навести порядок. На что первые только смеялись, расслабленно ощупывали местных девушек за их выдающиеся прелести и пили, не чокаясь, но запоминая, кто что говорит.

А на следующий день наступила расплата. Все, кто вчера так или иначе призывал к свержению новой власти, были выведены на конюшню и высечены плетьми (конечно, не больно – но в назидание потомкам), и поэтому порядок на хуторе вновь был восстановлен, и теперь уже никто не помышлял назвать освободителей ненастоящими. В общем, жизнь на хуторе приобрела новый смысл и постепенно нормализовалась.

Из городов тем временем приходили странные вести. Там все кипело и бурлило, квакало и чавкало, как растревоженное болото. Дележ собственности, обретенной во времена проклятой оккупации, шел полным ходом. И горожане лихо с огоньком создавали бригады самоопределения и шли грабить друг друга, а так же фабрики, заводы, аэропорты и пароходства. Чем выгодно отличались от хуторян, у которых совершенно не было возможности в силу своей территориальной заброшенности поучаствовать во всеобщей приватизации. И пока они смотрели, что происходит, и завидовали горожанам, передел сладкого имущественного пирога почти завершился. И новые хозяева стали жить поживать, да добра наживать.

Теперь все кругом было, как на западе. Деньги потекли рекой в карманы пятидесяти семейств, которые теперь владели почти всей собственностью Украины, а всем остальным было предложено зарабатывать самостоятельно – поскольку на дворе капитализм, и никто никому ничего не должен. Повзрослевшая к тому времени Кристина, уже прошедшая первые половые крещения не сеновалах и в копнах свежескошенной травы, с завистью смотрела на новых украинцев, иногда наведывавшихся на хутор, чтобы за гроши прикупить натурального вкуснейшего молочка из-под коровки, картошечки, домашнего творожка, сметанки и солененьких грибочков. Они разбрасывались деньгами, как будто гигантские вентиляторы, а рядом с ними были шикарные чмары, которые презрительно тыкали в хуторских девушек отманикюренными пальцами, кривили рожи и повелительно командовали, что, дескать: «Ты, немытая, принеси-ка мне вон ту крынку похолоднее!»

После каждого такого наезда Кристина забиралась на чердак и плакала от бессилия и злобы. Ей – совсем еще молоденькой девушке страстно хотелось шикарной жизни, ей хотелось ездить в «БМВ» третьей модели, ей хотелось иметь крутые тигровые лосины (как у той, что приезжала вчера), и ей хотелось так же повелевать и кривить рожи. И она молилась богам и читала заклинания и заговоры в надежде заполучить деньги или богатого суженого-ряженого. Но все было бесполезно – и обращения к небу, и новомодные молитвы, и скороговорки – ничего не помогало, и Кристина уже почти совсем отчаялась, но тут произошло чудо – внезапно на хутор приехал богатый господин (говорили, что из самого Киева), который, как по мановению ока, скупил всю землю в округе, пообещав взамен взять хуторян в долю в бизнесе вновь организованного аграрного холдинга «Киевские копченые колбаски». Господин, конечно же, всех обманул, но ничего поделать уже было нельзя. Вскоре он выстроил на окраине хутора огромный господский дом, нанял до сотни батраков из местных и официально принял на себя сан куренного и по совместительству тысячника.

Однажды, проходя по хутору с обходом, куренной увидел Кристинку, которая ему сразу приглянулась, и он дал команду ее родителям завтра же прислать Кристину в его дом в услужение. Хочешь, не хочешь, а приказы новой власти пришлось исполнять. Для начала Кристину определили на кухню и поломойкой в господском доме. Работы было очень много, а денег не платили вообще (говорили, что кормят – и этого достаточно). И Кристина быстро поняла – чтобы продвинуться вверх по социальной лестнице, ей нужно предпринять решительные шаги. Благо – новый хозяин уже, вроде как, положил на нее глаз. И она не стала медлить и очень быстро заняла одно из мест в гареме куренного. Ведь, как известно, никто не мог устоять перед ее свежестью и отмытой в горячей ванне красотой.

В гареме Кристина расцвела, как в поле клевер. Теперь она просыпалась поздно, а спать ложилась рано, у нее появились деньги, и она уже ходила по родному хутору гоголем, свысока поглядывая на местных, словно видит их впервые. И когда ей уже казалось, что дорога к счастью открыта, произошла катастрофа – старшая жена куренного ополчилась на нее, обоснованно подозревая в желании занять ее место, и начала плести против ни в чем неповинной Кристины сеть интриг и сплетен, которые ожидаемо закончились низведением Кристины обратно до статуса поломойки – только теперь уже использованной и никому неинтересной.

Такого Кристина пережить не смогла и, попытавшись устроить скандал (за что была просто исхлестана по щекам и оттаскана за волосы), просто сбежала из дома куренного обратно к родителям, где забилась в самый дальний угол и отлеживалась две недели. Но вскоре к ней пожаловали нукеры хозяина, которые велели Кристине быстро вытереть сопли и слезы и возвращаться на службу поломойкой – иначе хуже будет.

В ту ночь Кристина выла белугой, а мать скорбно сжимала кулаки и горестно вздыхала, сидя рядом с ней и совершенно точно догадываясь, какая судьба ожидает ее дочь. Отец метался по дому туда-сюда, яростно играл желваками, но молчал, а после выпил поллитру самогона, подхватил Кристину и на видавшем виде мотороллере отвез ее в соседнее село, где упросил своего отдаленного родственника на время схоронить его дочь. А сам сказал куренному, что Кристина пошла и утопилась от безысходности в ближайшем пруду.

Отец, конечно, не ждал, что куренной ему до конца поверит, но по факту дочь для него оказалась дороже, и пока новый хозяин хутора думал, что делать, семья Кристины за бесценок продала дом и быстренько умотала подальше, осев в одном из областных городов Западной Украины. Тот период жизни для них был очень тяжелым, но каким-то образом матери Кристины удалось ненадолго найти работу в России в Подмосковье на строительстве дач, откуда она вернулась с деньгами, позволяющими приобрести недвижимость в городе. А заодно и с твердым убеждением, что за деньгами нужно ехать именно в Москву. С тех пор ее навязчивой идеей стало отправить дочь в Россию – чтобы она, наконец, уехала из этой дыры и попыталась обустроить свою жизнь там. И мать принялась бесконечно и снова, и снова искать вакансии для Кристины. И нашла. Вакансией оказалась должность няни в одной московской семье. Для сборов Кристины семья потратила все имеющиеся в наличии деньги, чтобы обеспечить дочку приданым – трусиками, кофточками, джинсиками, туфельками – ведь Кристина все-таки не голодранка какая! Родители напутствовали ее словами: «С богом! И бедной домой не возвращайся!», и Кристина укатила в Москву. Ну, а что было дальше, нам уже доподлинно известно.

Кристина перевернулась на другой бок – подальше от глаз Рабочева, который, видимо, уже понял, что сладкая конфетка сегодня ему не обломится, и принялся с сосредоточенным видом пялиться в ноутбук, делая вид, что занят серьезной и неотложной работой. Скажем по секрету – он играл в «Цивилизацию» – уж больно ему нравилось чувствовать себя властелином мира. Все-таки, что не говори – а в компьютерных игрушках есть своя прелесть, главное – иметь силу вовремя от них отстраняться.

Кристина закрыла глаза. Ровный, уже ставший привычным гул моторов навевал умиротворение. Ее голова лежала на мягкой комфортной подушке, сама она была укутана толстым шерстяным пледом, а вышколенная стюардесса по соседству могла в мгновенье ока по одному только знаку Кристины выполнить любое из ее пожеланий (кроме захвата самолета, само собой). Но захват – это было последнее, о чем сегодня Кристина могла подумать. Сейчас у нее перед глазами стояла картина из ее босоногого безоблачного детства – смешливая черноволосая с огромными карими глазами девчонка, бегущая по бескрайнему лугу вслед за беззаботным и таким еще молодым отцом, тишина, разлитая в воздухе, и громадный красный круг солнца на горизонте, медленно и величественно поднимающийся вверх. Все это было совсем в другой жизни – без куренных, без похотливых старых козлов – политических деятелей, без необходимости делать себе карьеру исключительно через постельные сцены, без ощущения себя просто бессловесной игрушкой в чужих руках, без грязи, без страха и ясно читающейся в мужских глазах неприкрытой похоти.

От внезапного приступа ненависти к такому подлому миру у Кристины потекли слезы. Она уткнулась в подушку лицом и, стараясь не зарыдать в голос, вцепилась в нее зубами. Это помогло. Что-то внутри нее как будто оборвалось и, прорывая накопленные годами циничные заслоны, выбралось наружу. И улетело в неведомую даль – на растерзание призрачным стервятникам и падальщикам. Кристине вдруг впервые в жизни нестерпимо захотелось оказаться прямо сейчас в храме и прикоснуться к ликам святых, которые, конечно же, все это проходили и, конечно же, на все могли дать ответ. Но рядом с ней храма, как назло, не оказалось, и опустошенная Кристина безвольно закрыла глаза и впала в своего рода забытье, которое вскоре переросло в полноценный здоровый сон. И во сне она вновь, как и много лет назад, бежала по чудесному огромному лугу вслед за отцом, спокойно идущим впереди и широко улыбающимся, и подставляющим лицо лучам восходящего солнца…

Глава 2. Никогда не знаешь, чего ожидать

Совершив две промежуточные посадки, самолет наконец-то приземлился в аэропорту Мельбурна. Измочаленные бесконечным перелетом пассажиры выскакивали из салона, как скользкое мыло из рук незадачливого любителя бани – только в отличие от мыла, которое так и норовит ускользнуть под самую дальнюю скамью, пассажиры возбужденной толпой спешили в здание аэропорта – пройти, наконец, таможню, получить багаж и почувствовать себя свободными.

Но пассажиры – пассажирами, а Иван Иванович плюс сын, плюс еще двое, включая Кристину и Рабочева – совсем другое дело. Они прошли зеленым коридором через специально отведенный для приема важных гостей и правительственных делегаций зал и, за пару минут уладив необходимые формальности, оказались перед зданием аэровокзала, где к ним через несколько секунд подкатили два огромных лимузина, и выскочившие оттуда водители и помощники с переводчиками принялись быстро расталкивать сумки и чемоданы гостей по багажным отсекам.

А еще через минуту вся процессия тронулась в путь – по направлению к шикарному «Хилтону», где на имя Ивана Ивановича был заказан президентский люкс, а Рабочеву и Кристине – по одноместному сьюту. Иван Иванович ехал впереди вместе с сыном. От любопытства Андрейка то и дело подпрыгивал на широких задних диванах и норовил ткнуться лбом в боковое стекло. Австралия – вот это была настоящая экзотика! Не то что тебе вшивая чахоточная кукольная Европа с ее шоколадными зайцами и пирожными в виде Эйфелевой башни!

Еще в самолете пассажиры первого класса переоделись в широкие шорты, ковбойские рубахи и повязали себе на шею разноцветные галстуки – наподобие тех, что так нравились Ивану Ивановичу в его любимых ковбойских фильмах. У каждого из них – включая Кристину – оказались при себе подходящие случаю головные уборы: у Ивана Ивановича – красная широкополая панама с желтым серпом и голубым молотом по бокам, у Рабочева – сомбреро с его фамилией, вышитой яркими ивановскими нитями по всей тулье – подарок Снежанны Вениаминовны, у Андрейки – бейсболка с надписью на австралийском языке «Free Lois Korvalan!», а у Кристины – шикарное женское канотье. Стоит, наверное, заметить, что канотье – изначально в период мировых войн и всеобщих потрясений была исключительно мужским головным убором, но сейчас – на сломе эпох женщины стали не менее важным атрибутом цивилизации, чем мужчины, и поэтому имели право не только на канотье, но даже и на меховые семейный трусы из медведя с начесом. Которые, кстати, здесь были бы не очень удобны по причине своих согревающих свойств – в то время, как нужно наоборот – охлаждаться.

В отличие от мужчин на Кристине были совсем маленькие и узкие шортики – от одного взгляда на которые у бедного Рабочева во рту случилось бурное слюноотделение, а Андрейка впал в такую задумчивость и стал так сильно подергиваться, что даже Иван Иванович обратил на него внимание и пришел к выводу, что скоро настанет-таки пора заниматься половым воспитанием сына. Тонкий стан Кристины с выдающимися формами обтягивал легкомысленный бирюзовый топик с изображением жирафа и подписью внизу: «Let's eat grass together!». А на ногах были босоножки со стразами, которые сверкали на солнце, как россыпи битых зеркал после пьяного загула Луи XIV по случаю окончания очередного капитального ремонта Версаля.

В общем, даже на наш неискушенный взгляд, Иван Иванович со свитой являл собой картину чрезвычайно живописную и достойную отдельного описания. Так же думали и встречающие его австралийские товарищи: они поочередно пялились то на Кристину, то на сомбреро Рабочева, а то и на самого русского сенатора, который живо всматривался вдаль и саркастическим взором оглядывал местные пространства. А на его лице яркими всполохами проступали отблески переживаемой внутри душевной бури, которые вскоре переплелись один в другой и образовали густой слой чувств, эмоций, воспоминаний и надежд:

– Так вот, значит, в какую даль тебя занесло, Маша! – думал Иван Иванович, наблюдая за тем, как Андрейка радостно тычет пальцем в кенгуру (в количестве пяти штук – два побольше, два поменьше, а один – совсем еще маленький), встреченных ими по пути следования кортежа. – Вот ты, значит, чем занимаешься, в то время как семья с ног сбилась и разыскивает тебя по всему белому свету! Но ничего, ничего! Я еще с тобой серьезно поговорю, узнаешь, насколько твердо слово мужа!

Кристина с Рабочевым ехали сзади, и Рабочев вновь воспрянул духом. Кристина уже окончательно отошла от эмоциональной встряски в самолете, повергшей ее в совершеннейшую прострацию, и даже с храмом пока решила повременить. Ведь она была молода, к своим двадцати трем годам сделала блестящую карьеру в партии, а сейчас вплотную занималась оформлением на себя недавно приобретенной новой московской пятикомнатной квартиры на улице Генерала Берзарина – благо, после кризиса недвижимость настолько подешевела, что только ленивый пока не купил себе чего-нибудь. А там, глядишь, дело и до мужа дойдет, и до переезда отца с матерью с Украины в Москву. Что им там делать – в этой дыре, посреди куренных тысячников и местных жлобов, которые за копейку удавятся?

Сейчас Кристина слала родителям деньги два раза в неделю, и они чувствовали себя вполне комфортно и уже давно позабыли, что такое горбатить на новых хозяев жизни и быть в услужении. Но все же необходимость переезда в Москву созрела – Кристина вынашивала планы через Ивана Ивановича влезть в его аграрный бизнес, и поэтому присутствие здесь родителей могло быть очень полезным – они бы взяли на себя некоторые управленческие функции в новом деле.

Так что положение Кристины (в отличие от того, что было четыре года назад, когда она приехала в Москву с одним единственным чемоданом, в котором из всех шикарных вещей были только купленные на последние гроши леопардовые лосины и такого же расцвета лифчик) могло по праву называться очень достойным, и какая, в конце концов, разница, чем это положение было заработано – умственным трудом или же с использованием других частей тела?

Мельбурн оказался городом очень современным, с широкими улицами и проспектами, зеленым (насколько это возможно в австралийском климате) и очень знойным. Местное лето было в самом разгаре, и прибывшие из Москвы VIP-персоны изнывали от жары. Спасение было только в одном – постоянно находиться под чутким присмотром кондиционера. Кроме того, к неудобствам пребывания вот-вот должна была добавиться неминуемая разница в часовых поясах (она, накладываясь на акклиматизацию, уже начала сказываться на самочувствии Ивана Ивановича и его спутников), плюс совершенно отличные от российских кухня и быт.

Иван Иванович в своей клетчатой рубашке, перевязанной шейным платком, и шортах потел, как кит, из которого браконьеры насильно выпаривают ворвань. На него было жалко смотреть. А после того, как он представил, что ему буквально сегодня вечером придется влезть в костюм Санта-Клауса, ему сделалось по-настоящему дурно. Нутром он чувствовал, что такого испытания он, конечно, не перенесет. А, следовательно, нужно было что-то срочно менять в плане.

Когда они заселились в гостиницу, и Иван Иванович с облегчением влез в просторную ванную и стал поливать себя водой из душа (а Андрейка тем временен с лоджии обозревал окрестности и фотографировал все подряд с помощью недавно подаренного ему раскрутейшего японского фотоаппарата с длиннющим объективом), ему в голову пришло спасительное решение. Оно было настолько внезапным и настолько быстро снимало все возможные проблемы, что оставалось только гадать, почему оно раньше не пришло ему в голову. Иван Иванович ведь сенатор! А, следовательно, уважаемый человек! А, следовательно, может рассчитывать на понимание среди местных товарищей. А вдруг он прилетел, чтобы сделать местному бизнесу привлекательное предложение? И почему он обязательно должен явиться к Маше в виде дурацкого Деда Мороза, когда – вот он сам? А при нем его статус, его стать, его свита и их общий с Машей сын! Чего еще-то нужно? Иван Иванович пулей выскочил из ванной и уже через несколько минут инструктировал Рабочева, что ему прямо сейчас нужно сделать.

Первое: связаться с товарищами в Москве – пускай они в горящем порядке поднимают все контакты в Мельбурне и организовывают Ивану Ивановичу встречу с Машей от имени русского сената и конгресса. И хорошо бы при этом, чтобы приглашение пришло от имени Мельбурнского союза промышленников и предпринимателей или от Мельбурнского МИДа или от Мельбурнского правительства. В общем, от каких-нибудь местных шишек и авторитетных руководителей, мнение которых Маша не сможет игнорировать, а их самих послать подальше.

Второе: срочно переговорить с местными начальниками Санта-Клаусов и отменить все договоренности. Негоже ведь отбирать у австралийских гномов и снеговиков хлеб, и пускай уже трудятся на ниве поздравления трудящихся хоть до потери сознания. Далее – принести извинения и оплатить положенную компенсацию. Оформить юридический отказ от претензий с их стороны.

Третье: организовать вылазку Ивана Ивановича по магазинам – ему нужен представительский костюм и все остальное. И самому Рабочеву не помешает одеться соответственно – он хоть и Рабочев, но сейчас они находятся на территории, занятой буржуазией, и поэтому пока не стоит размахивать своим пролетарским нигилизмом туда-сюда.

Четвертое: Поход Кристины вместе с Иваном Ивановичем и Рабочевым к Маше отменяется – негоже ей светиться при первой встрече даже в качестве секретаря. Сейчас их прикрытие – статус официальной делегации, и поэтому здесь не может быть и речи о каких-то сексапильных девушках и детях. А дети – это, само собой, Андрейка. Его тоже придется пока с собой не брать. А вечером (если встреча, как рассчитывает Иван Иванович, все же состоится) Кристина и Андрейка должны сидеть в номере и ждать отмашки, чтобы потом приехать в имение к Маше. К ним будет приставлена охрана, любезно организованная для Ивана Ивановича одним хорошим знакомым Евгения, и закреплен один из лимузинов, который будет ждать их на стоянке гостиницы. И на этом пока все – так что, Рабочев может бежать и работать.

В то время как Иван Иванович раздавал указания, а Андрейка радостно щелкал фотоаппаратом, Кристина, пока ничего не подозревая об изменении в планах, во второй раз за минувшие сутки впала в состояние прострации. Ей опять стало грустно – а ведь такие перепады настроения были ей совсем несвойственны. Мало того – для них совершенно не было никаких причин. Ведь у нее все хорошо, все идет по плану, а дальше будет только лучше, богаче и сытнее! Так почему же ей так не по себе?

Кристина смотрела на себя в зеркало и ей страстно хотелось когда-нибудь оказаться на месте вот такой Маши (а к кому они едут и зачем, было ей хорошо известно от самого Ивана Ивановича), к которой прилетят за тридевять земель и даже пойдут на то, чтобы переодеться Дедами Морозами. К тому же Кристина отчетливо поняла, что все: ее роман с Иваном Ивановичем окончательно завершился, и отныне она уже не является для него той единственной, которая может главенствовать над всеми остальными. И по плану ее место уже было отдано Маше, что, конечно, не могло в какой-то степени не расстраивать.

Слезы вновь покатились из глаз Кристины – правда, много слабее, чем в самолете. Она усилием воли заставила себя улыбнуться, показала своему отражению язык и вдруг неожиданно представила себя в белоснежной свадебной фате, а рядом – облаченного во фрак и бантик на шею (как он там называется?) жениха с огромным букетом цветов для нее – Кристины – и с любовью в глазах. Видение было великолепным и заставило сердце Кристины учащенно биться!

– Ну, коли уж, так все меняется, то и для меня настало время искать себе суженного! – твердо решила для себя Кристина, и лицо ее просветлело, – вот только с квартирой разберусь, и сразу – замуж!

От нахлынувшей на нее внезапной радости и облечения Кристина даже запрыгала по номеру на одной ноге, потом – на другой, а потом плюхнулась на кровать и искренне засмеялась, как будто сбрасывая с себя весь груз накопившихся душевных переживаний и перенесенных невзгод. И мы, признаться честно, за нее очень рады – поскольку для нас настоящие семейные ценности превыше всего, и, кроме того, они очень сильно продлевают жизнь – кто бы там что не говорил.

Вскоре в номер Кристины постучался Рабочев. Кристина встретила его поначалу очень прохладно, но потом, видя его неприкрытое расстройство, сменила гнев на милость. Ведь она пока еще не замужем и почему должна изображать из себя неприступную и черствую каменную леди, в то время как близкие нуждаются в утешении? В общем, у них с Рабочевым все получилось – может быть, наспех, может быть, торопливо (ведь еще нужно было успеть выполнить все указания Ивана Ивановича), но все же – получилось. А делов-то было всего на пять минут!

Кристина просто швырнула Рабочева на кровать, стянула с него шорты и входившие тогда в моду бесшовные семейные трусы большевистской вязки и, не прикладывая никаких усилий и не встречая с его стороны никакого сопротивления, облачила его с головы до ног в презерватив с пупырышками, и просто уселась на него, энергично водя бедрами вправо и влево, привставая на ногах и вновь надавливая вниз, и одновременно сжимая внутренними мышцами восемнадцатисантиметровую гордость Рабочева. Такую стимуляцию вряд ли кто из мужчин способен терпеть долго, а поскольку Рабочев был настоящим мужчиной, то и он не вытерпел, и очень скоро опустошился, как пыльный ковер под напором мощного китайского пылесоса, и откинулся на подушке, подобно розовому воздушному шарику, из которого неосторожный малыш выпустил весь гелий.

А Кристина тем временен легонько шлепнула его по заду, потом ласково поцеловала в щеку и, напутствуя его словами, что, дескать, пора ему бежать трудиться, а она может себе позволить принять душ, пошла в ванную комнату, оставив Рабочева в полном недоумении от того, что после всего произошедшего ему еще нужно куда-то бежать. Но слово хозяина – закон, и уже через несколько минут Рабочев являл собой настоящий трудовой фонтан и гейзер в одном лице – он постоянно куда-то звонил, писал электронные письма, а в конце, вообще, убежал и появился в гостинице только через два часа.

Результатом его деятельности было следующее:

– проблема с Санта-Клаусами решена, австралийские товарищи не имеют к Ивану Ивановичу никаких претензий и сами исполнят свой служебный долг – о чем есть надлежащая, заверенная подписями всех заинтересованных сторон бумажка;

– обнаружен магазин, в котором можно приобрести всю необходимую одежду для делового ужина с супругой Ивана Ивановича;

– охране и водителям лимузинов даны соответствующие распоряжения, и теперь все будут действовать точь-в-точь, как велел Иван Иванович;

– нанят переводчик с австралийского на русский, который будет сопровождать сенатора и его помощника на встречу;

– московский офис передал информацию, что предварительная договоренность о встрече достигнута, и она состоится в особняке Мэри Робертс ровно в 19–00. На встрече помимо хозяйки будут присутствовать два члена австралийского парламента от Мельбурна. Так что, визит предстоит насыщенный и напряженный. Поэтому Рабочев набросал некоторые заметки к обсуждению, где кратко перечислены инвестиционные проекты, в которых могут поучаствовать представители австралийского бизнеса:

Первое. Поточный пошив итальянских и английских костюмов из высококачественной шерсти от Мэри Робертс на мощностях Ивановских текстильных фабрик с последующей их реализацией в нефтеносных районах Дальнего Севера зажиточному крестьянству и рабочему классу.

Второе. Промышленное разведение страусов и крокодилов на территории Краснодарского края, где для них уже созданы благоприятные условия – жарко, много воды и бесхозные пока еще земли, которые можно определить под страусиные и крокодильи фермы. На базе ферм планируется создание агрохолдинга, который будет заниматься реализацией яиц, яичного порошка и амлетного полуфабриката, замороженного, свежего и переработанного в котлетки, тефтельки и отбивные мяса, а из отходов производства – кожи, когтей, зубов и перьев – производить женские аксессуары (сумочки, портмоне, клатчи, шляпки-поло с перьями, вуали и т. д.) и памятные туристические сувениры по мотивам казацких сказок и приданий старины глубокой.

Третье. Иван Иванович предлагает заключить эксклюзивный договор на поставку австралийских киви в Россию – с гарантированной реализацией от одной до десяти тысяч тонн в год. Стоит заметить, что напротив этого пункта в перечне Рабочева стоял жирный красный знак вопроса – предложение было сырым и требовало серьезного маркетинга и дополнительной проработки. И упоминать о нем можно только в самом крайнем случае, когда больше не о чем будет поговорить: «А то знаем мы их, этих акул бизнеса – сразу ухватятся, а потом попробуй от них отбрешись!»

Четвертое. Создание совместного предприятия, которое будет заниматься привлечением русских туристов в Австралию, а заодно и подбором для них недвижимости по приемлемым ценам. На базе предприятия (в качестве побочного бизнеса) можно организовать брачное агентство, у которого, наверняка, есть перспективы. Принимая во внимание, что одиноких девушек в России много, а в Австралии много одиноких мужчин, – если их соединить, то прибыль будет ощутимой. Но необязательно экспортировать жен из России, можно и наоборот – австралийских мужчин отправлять в Россию и сразу же предлагать им рабочие места на страусиных и крокодильих фермах и жен для организации новых ячеек общества.

Пятое. Эксклюзивные поставки древесины сибирского кедра для австралийских похоронных бюро – дорого, стильно, и покойник, и его родственники получат форменное удовольствие от окружающей их роскоши последнего пути. Сюда же можно порекомендовать изразцы, наличники и что-нибудь еще тому подобное, что скрасит быт усопшего и сделает комфортным его путешествие в загробный мир.

В конце списка Рабочева шли сопутствующие мелочи – организация продуктовых магазинов, салонов австралийских мод с привлечением колоритного местного населения и белых переселенцев, обустройство сети ларьков, торгующих аутентичными бумерангами и кенгуриными сумками непосредственно от производителя и т. д.

В общем, с коммерсантами было, что обсудить, и Ивану Ивановичу не придется краснеть за скудность своих предложений и за то, что он отвлек таких уважаемых и серьезных людей в такой день от милого их сердцу семейного очага.

Иван Иванович внимательно изучил список, предложенный Рабочевым на рассмотрение, и задумчиво походил по номеру, пытаясь немного сосредоточиться и настроить себя на деловой лад. Получалось не очень хорошо – от долгого перелета и адского местного климата у Ивана Ивановича сильно болела голова, и он, глядя через окно на расстилающийся перед ним залитый солнцем урбанистический пейзаж, тоскливо думал о заснеженных березках и елях, ледяной горке возле дома и свежем бодрящем морозце, в который так славно пьется коньячок под салат из свеклы с черносливом, орешками, майонезом и зубчиком чеснока.

В конце концов, он, недолго думая, скинул окончательную проработку списка на Рабочева и, пока оставалось еще время, решил взять с собой Кристину и Андрейку и отправиться в указанный помощником магазин для приобретения одежды: делового костюма, сорочки, галстука, туфель, носков, ремня, платка и чего-нибудь еще. А пока что Иван Иванович велел Рабочеву прислать ему в номер Кристину, чтобы она помогла ему завязать шейный платок, как положено, а самому готовиться к скорому выезду на рандеву.

Кристина к тому времени уже чувствовала себя превосходно – решение найти жениха придало ей новых сил, и она испытывала такой душевный подъем, что даже Иван Иванович (несмотря на сильнейшую мигрень и серьезную озабоченность предстоящей встречей с Машей) не мог пройти мимо ее сияющих глаз и решил воспользоваться выпавшей свободной минуткой, чтобы получить мимолетное утешение и ласку.

Они с Кристиной, как и в старые добрые времена четыре года назад, стыдливо заперлись в ванной комнате подальше от Андрейки (хотя можно было спокойно пойти в номер Кристины – но это почему-то не пришло им в голову), и Иван Иванович страстно овладел Кристиной сзади, наклонив ее над умывальником. При этом он так яростно рычал и мотал головой, что, если бы не громкие звуки льющейся из душа воды, которую любовники предусмотрительно пустили во весь напор, то, наверняка, привлек бы внимание Андрейки, который и так уже очень подозрительно провожал их взглядом, когда они оба одновременно направились в ванную. И Ивану Ивановичу пришлось делать вид, что он просто идет подбрить подбородок и причесать волосы, а Кристина – что вообще хочет только осмотреть местные сантехнические достопримечательности. Но похоже, Андрейку это не сильно убедило, ведь он был уже взрослым и почти обо всем догадывался. Но вот чего было у него не отнять – так это чувства такта: в итоге он ничего не сказал, а вновь обратился к телевизору и стал щелкать каналами, пытаясь понять, о чем говорят все эти люди на своем странном непонятном наречии.

Конечно, подозревать Ивана Ивановича в излишних собственнических замашках нам никто право не дает, и, честно говоря, он вообще не собирался больше даже прикасаться к Кристине (а тем более в присутствии сына), но ее короткие шортики, топик с жирафом, чудесные длинные волосы и сияющие глаза могли возбудить даже железного проржавевшего и покрытого пылью тысячелетий голема из сказочных гномьих пещер, которые, как нам всем хорошо известно, очень распространены в Средиземье. А ведь Иван Иванович был живой и чувствительный – в чем наш уважаемый читатель мог уже неоднократно убедиться, читая сие правдивое повествование, поэтому и не смог устоять. Да, был такой грех, был – а, впрочем, как говорится, кто не без греха в нашем дивном и таком соблазнительном мире?

Кристина же от внезапной близости с Иваном Ивановичем испытывала двойственные чувства – с одной стороны, она была довольна, что опять имеет над ним определенную власть, которая поможет ей реализовать свои далеко идущие планы насчет собственного бизнеса, а с другой – ведь она же решила выйти замуж, и как она будет смотреть в глаза своему будущему мужу после всего этого? Хотя, впрочем, идет он лесом это муж – если что, переживет и никуда не денется! А сейчас пока и вовсе нечего о нем задумываться, вдруг он, вообще, окажется женщиной? А что – большой плюс: ревности ноль, домашнее хозяйство на двоих, на дискотеки и на курорты можно вдвоем, а дети, если они будут, никогда не узнают, что такое безотцовщина! Хотя, конечно, женщина в качестве мужа, это уже чересчур. По крайней мере, так Кристине казалось в то время.

Когда все немного успокоились, и Иван Иванович впал в расслабленно-благостное настроение, как раз наступило время выдвигаться по магазинам. К своему стыду Иван Иванович был совершенно не в курсе, принимают ли там VISA или American Express, поэтому решил сделать ставку на старый добрый cash, который не раз уже выручал его везде, где бы он ни был. Однако, принимая во внимание, что необходимые обновки могли стоить очень дорого, и наличных американских денег потребуется много, ему (чтобы упаковать семьдесят тысяч долларов США – почему-то Иван Иванович решил взять именно столько) пришлось воспользоваться внушительных размеров китайской поясной сумкой-спекулянткой, в которой в то время отечественные прожженные рыночные торговцы предпочитали хранить выручку, и нацепить ее себе на пояс. Удобно, всегда под рукой, не нужно постоянно шарить по карманам, и при должном присмотре есть вероятность, что не украдут. А если и украдут – то для этого нужно отдельно постараться. Но попробуй укради – с такой-то охраной!

Они – Иван Иванович, Андрейка и Кристина (все в тех же шортиках, от которых у окружающих ее мужчин захватывало дух, и начинали слезиться глаза) разместились в лимузине, и через пятнадцать минут машина плавно подкатила к неприметному на вид магазину мужской одежды под названием: «Fat Rich Behemoth». Иван Иванович удивленно взирал на оригинальную вывеску, на которой был изображен, действительно, очень толстый бегемот с непередаваемым выражением довольства на морде, в костюме-тройке, из карманов которого выглядывали разноцветные австралийские доллары с изображением британских колонизаторов.

Скептически оглядев самого себя и сделав вывод, что он совсем не такой (а потому что не может быть толстым самодовольным гиппопотамом слуга народа, пролетарский активист и страждущий до социальной справедливости бедный бунтарь), Иван Иванович грузно выбрался из машины и, сопровождаемый свитой, охраной и переводчиком, попытался быстро прошмыгнуть в дверь магазина, спасаясь от немилосердного декабрьского солнца. Пекло на улице стояло такое, что впору было жарить яичницу – и просто на нагретой от солнечных лучей сковороде и без использования всякого источника огня или электрической спирали.

Внутри магазин оказался очень большим, а из-за прилавков на Ивана Ивановича (с толстой сумкой на животе) и его сопровождающих удивленно взирали несколько продавцов. Через секунду в зал выскочил плюгавого телосложения человек в костюме, который что-то быстро-быстро затараторил на местном наречии и стал суетливо размахивать руками. Понять, что он имеет в виду, было положительно невозможно не только Ивану Ивановичу, Кристине и Андрейке, но и чистому лондонцу – настолько его произношение отличалось от привычного нам еще со школы английского языка. Примерное, как приехать из Санкт-Петербурга куда-нибудь в Болгарию. Корни языка, вроде, одни и те же, а все равно, о чем они там говорят – сам черт не разберет.

Иван Иванович посмотрел на машущего человека, словно на надоедливую местную муху-цеце, и двинулся вдоль разношерстных рядов с костюмами, пиджаками, фраками, смокингами, брюками, сорочками, ремнями и т. д. Время от времени он отворачивал полы пиджаков и читал названия лейблов. В магазине были представлены, казалось, все самые известные бренды мира – лондонские, нью-йоркские, миланские, парижские и даже из Гамбурга. Выбор был огромен, но, конечно, без помощи местных продавцов Ивану Ивановичу было не обойтись.

Он щелкнул пальцами, подзывая к себе переводчика и старшего менеджера магазина (плюгавого человечка), который теперь склонился перед ним в подобострастной позе. Переводчик уже успел объяснить ему, что к ним в гости пожаловал русский миллиардер, почти что царь, и обслужить его нужно по высшему разряду. В общем, первое знакомство состоялось, и дальше дело пошло споро и эффективно.

Иван Иванович не горел желанием находиться в магазине дольше положенного для дела времени и сразу взял быка за рога. Через переводчика он объяснил менеджеру, что ему необходимо все – начиная от трусов и заканчивая запонками и булавкой на костюм, так что, менеджер может прямо сейчас начинать суетиться. И нужно все самое лучшее, хоть и готовое, поскольку у самого Ивана Ивановича нет времени ждать, пока ему все пошьют. В итоге – через полчаса примерок и разглядываний себя перед зеркалом Иван Иванович получил то, что хотел. Чтобы удовлетворить любопытство читателей, мы приводим здесь краткую опись покупок:

– Костюм Brioni (Италия) благородного темно-синего цвета в незаметную полоску; 6 000 USD;

– сорочка Stefano Ricci (Италия) 2 500 USD;

– туфли Berluti (Италия) 2 500 USD;

– серебряные запонки Dunhill (Англия) 2 500 USD;

– галстук опять же Brioni (Италия) 700 USD;

– поясной ремень опять же Dunhill (Англия) 700 USD;

– серебряная булавка с бриллиантом опять же Dunhill (Англия) 1 700 USD;

– носки Moxon Huddersfield (Англия), две пары, 800 USD;

– трусы семейные «Ивановской фабрики номер триста тридцать три имени героя революции Изтехсамого Ефима Шифриновича» (Россия), 10 штук разных расцветок – 20 USD.

ИТОГО: 17 420 USD + 10 % на чай, что равно 19 162 USD

Когда все покупки были аккуратно перенесены в машину (а Иван Иванович к своему удивлению обнаружил, что и в такой глуши, как Австралия, принимают VISA и American Express, и ему не придется тратить cash, а можно и дальше таскать его с собой), у него возникло желание потратить еще немного денег и на сына:

– Ведь негоже Андрейке щеголять в посконном домашнем, и пора уже приобщаться к местной моде и к местному стилю! С другой стороны – не в костюм же и галстук его рядить, успеет еще намаяться в этой спецодежде. Так что, здесь нужно искать чего попроще и более молодежное! – и Иван Иванович стал уверенно тыкать пальцами направо и налево.

В итоге Андрейке были приобретены новые джинсы «7 For All Mankind», бандана с черепами, майка с принтом в виде адского гонщика, пластиковые очки «Dunhill» и куртка от «Harley Davidson» – всего на полторы тысячи долларов США. Для завершения образа оставалось только купить мотоцикл, но так рано Андрейку за руль все равно никто бы не пустил. И пришлось ему пока довольствоваться простым имиджем без мотоцикла. А Кристине не купили ничего, на зато Иван Иванович мимоходом выдал ей пять тысяч долларов США на иголки, сказав, что пусть тратит, на что пожелает.

К пяти часам вечера Иван Иванович с сопровождающими вернулись обратно в гостиницу. У них еще оставалось немного времени, чтобы подготовиться к вечернему рандеву. Кристине было поручено заниматься завязыванием галстука, заколкой булавки и установкой нагрудного платка в карман пиджака конвертиком. Иван Иванович вспомнил о платке, когда они уже отъехали от магазина, и очень расстроился, но возвращаться не стал – так что пришлось купить простой носовой платок в холле гостиницы в лавке, торгующей дешевыми китайскими сувенирами. Платок очень диссонировал с костюмом от Brioni – и тканью, и видом, словом, всем, и Кристина, промаявшись с ним добрых пятнадцать минут, в сердцах выбросила его с балкона номера, взяла с позволения Ивана Ивановича из его заветной сумочки 1 000 USD и быстро смоталась на лимузине к «Толстому богатому бегемоту», где и докупила недостающий аксессуар – эксклюзивный нагрудный платок-паше из шелка ручной работы «SOHO Nostalgie, Milan» – совсем недорого, за 200 USD.

В итоге к шести часам все было готово. Рабочев деловито сновал по номеру в стильном костюме и с элегантным кейсом, полностью соответствуя званию личного помощника русского сенатора. А Иван Иванович, разумеется, представлял собой истинное совершенство и воплощение уверенности и богатства, и никто на свете не мог бы сейчас сказать о нем, что у него нет полномочий вести переговоры о создании крокодиловых и страуссиных ферм посреди сибирских снегов или в горах вблизи Сочи.

Иван Иванович не хотел пока никому рассказывать, но для встречи с супругой у него был припасен сюрприз. Еще с утра (помимо всего остального) он обязал Рабочева найти где-нибудь в городе приличный магазин, торгующий реквизитом для цирковых и театральных представлений. Идея Ивана Ивановича была на редкость проста: коли уж, не получилось предстать перед Машей в образе Санта-Клауса, то ничего не мешает ему просто поменять внешность, напялив на себя искусственную бороду, наклеив усы, надев парик, темные очки и каким-то образом изменив голос. Тогда Маша уж точно не узнает его, а он получит возможность рассмотреть ее поближе, спокойно пообщаться, а потом (если захочет) выскочить, как чертик из табакерки и сказать: «А вот и я, а вы-то и не ждали!».

Идея с изменением внешности была, конечно, не абы что, но все же лучше, чем просто вот так заявиться в Машин особняк и сходу произвести своим появлением фурор и переполох, а, может, заодно и получить ухватом по голове и быть вытолканным взашей своей любимой супругой. Ведь что там у нее на уме – сам черт не разберет.

По настоянию Ивана Ивановича делегация переговорщиков выехала немного заранее – чтобы, как штык, все успеть. Магазин циркового реквизита оказался настоящим гигантским развалом, на котором можно было купить все, что пожелаешь. В итоге Иван Иванович приобрел темно-рыжий парик, такого же цвета накладные усы и бородку, как у Ленина, расширитель носовых пазух, одноразовые контактные линзы, придающие глазам зеленоватый оттенок (в то время как у самого Ивана Ивановича глаза были карими), и высокотехнологичную липучку на небо, позволяющую изменять тембр голоса. За отдельную дополнительную плату и с использованием приобретенного реквизита старший гример магазина сноровисто вылепил из Ивана Ивановича совершенно нового человека, которого не узнал даже Рабочев, а переводчик и охрана вообще впали в ступор, поначалу посчитав, что вот этот рыжий прощелыга только что ограбил русского сенатора и отнял у него новый костюм за 6 000 USD и все остальное – не менее дорогое. И Рабочеву пришлось долго им объяснять, что это всего лишь скромная шутка с переодеванием, и сенатор не замышляет ничего плохого, а только просто очень стесняется своего настоящего лица, считая его немного уродливым. Свое не очень правдоподобное объяснение Рабочев подкрепил несколькими сотенными долларовыми купюрами, в результате чего и переводчик, и охранники совершенно успокоились и пришли к закономерному выводу, что удивляться изменениям, произошедшим с сенатором, нет никакого резона, и что это, вообще, не их собачье дело, и они должны просто делать свою работу, невзирая на лица.

Когда все формальности были улажены, лимузин с джипом охраны, наконец, двинулся к цели – в особняк Мэри Робертс, где и должно было состояться рандеву русского сенатора (почти что царя) с весомой австралийской капиталисткой и по совместительству уважаемым членом общества. По пути Иван Иванович допытывал Рабочева, хорошо ли ему удалось замаскироваться, на что Рабочев уверенно отвечал, что в таком виде Ивана Ивановича не узнает даже родная мама, а его голос теперь совершенно похож на голос младшего Преснякова, в то время как собственный был, как у Магомаева. Иван Иванович был доволен, и напряжение, державшее его весь день, постепенно сходило на нет.

– А ведь это чертовски правильно! – думал Иван Иванович, – использовать разумные маскировочные средства для незаметного внедрения в незнакомую обстановку. Это только проникновение в потаенное женское местечко должно быть зримым и весомым, а в стан капиталистов нужно входить постепенно, плавно и без излишних эмоциональных переходов и подергиваний! Ведь что по этому поводу говорил товарищ Ленин? А говорил он, товарищи, что опломбированный и незаметный глазу вагон всегда предпочтительнее жизни напоказ и обнажения своих недостатков и уязвимых мест перед обществом! Опять же плюс – когда еще вот так спокойно можно походить в образе Ильича, похвастаться стильной рыжей бородкой и усиками, подобными тем, что у вождя в Разливе? Только на чужбине и только в окружении ненавистного буржуазного элемента – так что нужно пользоваться случаем!

Вскоре лимузин мягко остановился около громадных кованых ворот, которые обозначали владения Мэри Робертс. Иван Иванович пронаблюдал, как две видеокамеры, закрепленные по бокам от дороги на невысоких стальных столбиках, с минуту осматривали лимузин, пытаясь заглянуть за его тонированные стекла, потом ворота медленно отворились, и кавалькада неспешно покатила к роскошному особняку, утопающему в зелени тропического сада и выстроенному в узнаваемом британском стиле середины девятнадцатого века. Территория, закрепленная за домом, была огромна – много больше, чем у самого Ивана Ивановича в Подмосковье. Хотя, конечно, ее стоимость была ниже (принимая во внимание наши безумные цены), что, впрочем, явилось единственным утешением для Ивана Ивановича, который с завистью рассматривал яркие местные вечнозеленые растения и пальмы, невольно сравнивая их с его березками и сосенками, которые теперь казались ему совершенно неказистыми и недостойными расти на его земле.

Конечно, будь у нас в Подмосковье климат хоть сколько-нибудь сопоставимый с австралийским, то, будьте уверены, Иван Иванович тоже не ударил бы в грязь лицом, но увы, климат – это то немногое, что невозможно купить за деньги, и даже за большие деньги. Зато можно переехать в теплые края и жить там, наслаждаясь солнышком и теплом, но в случае с Иваном Ивановичем это был не выход – товарищи по партии не поняли бы, и общественность тоже была бы весьма обескуражена таким асоциальным поведением. Так что, как ни крути – а только березки, дубы, ивы и ранняя осень с затяжной промозглой зимой.

Встречавший кортеж сенатора вышколенный швейцар в огромной викторианской ливрее (и как только ему не жарко в такую-то погоду?) быстро распахнул дверь лимузина, из которого первым выбрался сам Иван Иванович, моментально вспотев от лучей вечернего австралийского солнца. К удивлению швейцара русский сенатор не стал вальяжно осматриваться по сторонам и ждать, когда из двери появится дворецкий и пригласит его войти (как это принято в уважающих себя аристократических семействах), а быстро без разрешения вошел в дом, где и плюхнулся на диван в передней гостиной, подставив себя под холодную струю бившего на полную мощность кондиционера.

Но сенатора можно было понять – ведь у них там в России всегда минус пятьдесят, и люди, привыкшие ночевать в снегу и строить себе избы изо льда, вряд ли могут спокойно переносить ласковые, совсем нежаркие и необжигающие прикосновения вечернего мельбурнского солнышка, под лучами которого хочется просто лежать недвижимо и наслаждаться жизнью.

А Иван Иванович не зря проявил такую прыть – он определенно опасался, что от жары его маскарад немного потеряет в свежести, и усы с бородой могут предательски отклеиться – хотя старший гример магазина и утверждал, что все сделано с душой, профессионально, и запаса прочности грима хватит минимум на двое суток.

– Однако доверяй, но не доверяй! – таков был главный принцип любого революционера-подпольщика (к коим, безусловно, причислял себя и Иван Иванович), и такой подход уже неоднократно доказал свое право на существование. Кроме того, на улице, и в самом деле, было жуткое пекло, и истекать потом, от запаха которого не спасет никакой дезодорант, совсем не хотелось.

Когда Рабочев с переводчиком присоединились к Ивану Ивановичу в гостиной, наконец-то появившийся напыщенный дворецкий повел их наверх – в большую парадную приемную залу, посреди которой стоял огромный низкий стол с кожаными креслами вокруг него. На столе были разложены несколько деловых папок с какими-то документами, лежали ручки и карандаши, стояло с десяток бутылок минеральной воды и высокие стеклянные бокалы. В общем, ничего лишнего – все строго и совершенно не по-семейному.

Иван Иванович попросил через переводчика принести ему кофе, а Рабочеву – только ромашкового чая – ведь должна же быть свежая голова хоть у кого-то из них. И его пожелание было молниеносно исполнено, как будто за дверью наготове находился отряд официантов, которые только и ждут, чтобы вынести гостям необходимые бодрящие, тонизирующие или, напротив, успокаивающие напитки.

Иван Иванович поудобнее расположился в кресле, немного поерзал, выбирая наиболее комфортную для себя позу, сделал первый глоток вожделенного кофе, устало прикрыл глаза, но тут же опять раскрыл их обратно, заслышав шаги и разговоры выходящей из боковой двери делегации австралийских министров-капиталистов во главе с его Машей – ныне Мэри Робертс.

Конечно, мы сильно слукавим, если скажем, что Маша почти не изменилась. Как если бы сказали, что молоденькое деревце, вынужденное прозябать в тени своих более мощных соседей, похоже на могучий раскидистый дуб или величественный, отдельно стоящий старый вяз. Теперь перед Иваном Ивановичем предстала не забитая учительница литературы среднеобразовательной московской школы образца одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, а совершенная акула, гениальный образец эволюции в бурном море накопления и перераспределения капитала. Маша выглядела шикарно – точеные волевые черты лица, прямой и твердый взгляд, неуловимые повадки тигрицы и одновременно обходительные манеры и абсолютно незакрепощенная манера поведения. Она вся дышала силой, и ее спутники (местные конгрессмены и капиталистические бонзы) смотрелись рядом с ней, словно свита, сопровождающая венценосную особу.

Иван Иванович отставил в сторонку чашечку с кофе и максимально подобрался. Коль скоро он предстал перед Машей в гриме и играл роль совершенно незнакомого ей человека, то ему следовало забыть о своих супружеских и эмоциональных претензиях по отношению к ней и действовать отстраненно и очень осторожно – как и положено при первой встрече двух серьезных бизнесменов. Он встал с кресла и вышел из-за стола, остановившись, широко улыбаясь и приветствуя хозяйку особняка и ее сопровождающих. Рабочев тенью следовал за ним, выбрав для себя позицию сзади и слева. Тут же под ногами вертелся и переводчик, на которого была возложена обязанность устранения проблем коммуникации между гостями и хозяевами.

Мери Робертс подошла к Ивану Ивановичу, и они обменялись рукопожатиями. Своим изменившимся до неузнаваемости голосом Иван Иванович выдал дежурную фразу о том, что он польщен высокой честью быть принятым на столь солидном уровне и рад, что ему предоставлена возможность обсудить с такими серьезными людьми перспективы сотрудничества по организации бизнеса в России. Ручку Мэри он, конечно же, целовать не стал – во-первых, пролетарий никогда не должен снисходить до такого по отношению к буржуину, а во-вторых, в среде бизнес-элиты (тем более англосакской) такое не принято.

В ответ на его напыщенную речь Мэри выдала что-то наподобие: «You’re welcome!», и как-то рассеянно пошла и села в кресло, негромко приказав подскочившему к ней дворецкому налить ей минеральной воды. Иван Иванович проследил за ней долгим взглядом и только после этого перевел свое внимание на двух мужчин, неуверенно переминающихся рядом с ним и как будто не понимающих, что, собственно, произошло с обычно такой выдержанной Мэри. И где, спрашивается, ее красноречие и обходительность? Сейчас она вся – словно кусок антарктического льда, нет – скорее, статуя, причем бессловесная.

Молчаливая пауза затягивалась, и даже Рабочев с переводчиком стали недоуменно переглядываться между собой. Встреча имела все шансы закончиться, еще не начавшись, но, судя по всему, один из австралийских товарищей решил не доводить дело до такого фиаско и попытался разрядить возникшее напряжение. Он вымученно улыбнулся и взял на себя роль хозяйки, предлагая гостям занять свои места и бурча что-то такое на своем австралийском, обозначающее: «А ведь скоро рождество и пора переходить к делу!»

Высокие договаривающиеся стороны расположились в креслах по разные стороны, и аудиенция началась. Иван Иванович передал право голоса Рабочеву, который тут же принялся бодро разворачивать перед австралийскими подданными Британской короны радужные перспективы проникновения капитала в Россию с последующим завоеванием рынков и достижением монопольного положения. Он говорил уверенно и очень напористо, на пальцах и с использованием математической логики доказывая, что местный бизнес ничем не рискует и, если что, всегда сможет вернуть первоначальный капитал – чему порукой и является незапятнанная репутация и честное имя русского сенатора.

Иван Иванович тем временем пристально, но стараясь поменьше обращать на себя внимание, наблюдал за Мэри, которая почти не принимала участие в разговоре, лишь только иногда задавала уточняющие вопросы – да и то, судя по всему, достаточно формально. Теперь она уже не казалась Ивану Ивановичу акулой капитализма, но как-то слегка осунулась и притихла, и было видно, что ее спутники очень удивлены таким ее поведением. Без деятельного участия хозяйки в разговоре встреча проходила как-то скомкано, а под конец вообще почти стухла.

Иван Иванович, однако, не унывал. Главное, что он здесь – в Машином особняке, а следовательно, ему просто нужно дождаться удобного момента, чтобы сбросить с себя рыжую личину и предстать перед Машей в своем настоящем виде. Вот только проблема с конгрессменами – как они-то воспримут такой маскарад с преображением? От них будет только вред и никакой пользы! Так что, нужно дождаться конца встречи, когда все друг с другом распрощаются и начнут расходиться. Наверняка, конгрессмены покинут особняк Мэри первыми, и вот тогда Иван Иванович и выскочит из парика и усов – и будь, что будет!

План был хорошо, но ему не суждено было сбыться. Внезапно Мэри резко поднялась с кресла, ее расслабленное лицо прибрело твердость, и она негромко попросила всех присутствующих оставить ее с сенатором наедине – чтобы обсудить определенные детали их совместного сотрудничества. И что она очень извиняется, но без уточнения некоторых формальностей нет смысла продолжать эту встречу, и она настаивает на подобном разговоре.

Услышав такое необычное пожелание, Иван Иванович напрягся, как перед броском. Он ждал реакции мужчин, сопровождающих Мэри, но те не выказали никакого удивления, но только спокойно и как-то даже слаженно кивнули головами в знак согласия. По всему было видно, что такое развитие событий и такой стиль ведения бизнеса им не впервой, и они совершенно не возражают, чтобы Мэри переговорила с русским сенатором один на один. Но когда Мэри потребовала убрать и переводчика, они по-настоящему удивились. Но, однако, и здесь особого вида не подали – была видна наработанная годами дисциплина и привычка не выдавать своих эмоций в любой ситуации. Тем более – ну, не война же начинается, а так – обычный деловой разговор, коих было, и будут еще сотни.

Через минуту они остались в зале одни. Иван Иванович сидел напротив Мэри с прямой напряженной спиной и, с трудом сдерживая нетерпение, ждал продолжения. Но Мэри как будто не торопилась. Она спокойно вышла из-за стола, нарочито медленно откупорила бутылку минералки и налила в стакан воды, жестом предложив его Ивану Ивановичу. Он машинально взял и от неожиданности чуть не уронил на пол, услышав вопрос Мэри, заданный ему по-русски:

– Ну, так что, сенатор, теперь-то Вы мне расскажите, кто Вы есть на самом деле?

Эффект был силен – чего-чего, а подобного вопроса Иван Иванович не ожидал. Кроме всего прочего, он поперхнулся слюной и стал кашлять, как рудничный кандальник в царских застенках на Сахалине до революции 1905 года. Мэри терпеливо ждала, пока, наконец, кашель не отпустит его, и лицо Ивана Ивановича не примет более-менее нормальный человеческий оттенок.

– Вы, я надеюсь, расслышали мой вопрос? – Маша была неумолима и вовсе не собиралась давать возможность супругу отмолчаться.

Иван Иванович рывком поднялся с кресла и заметался по зале, как тигр в клетке за полчаса до начала вечерней кормежки, напряженно вслушиваясь в грохот молоточков в голове и гулкие удары сердца в груди. Еще немного, и с ним мог приключиться какой-нибудь гипертонический криз, но, впрочем, пустое. Да – пустое! И вскоре он сел, несколько раз глубоко вздохнул, и почти спокойно ответил:

– Уважаемая миссис Робертс! Если я Вас правильно понял, то Вы имеете веские основания в чем-то меня подозревать, хотя, признаться честно, я не понимаю в чем. И мне бы хотелось, чтобы Вы разъяснили для меня свою позицию! – странно, но его решимость внезапно открыться Мэри куда-то вдруг испарилась, и сейчас Иван Иванович ощущал себя маленьким мальчиком, которого застукали взрослые на краже конфет, припасенных для детского утренника. Поэтому он всеми силами старался хоть как-то потянуть время, надеясь, что это поможет ему собраться с мыслями и найти правильный выход из сложившейся абсурдной ситуации.

Иван Иванович расстегнул верхнюю пуговицу сорочки за две с половиной тысячи долларов США и ослабил узел галстука за семьсот. Потом подумал и расстегнул еще одну пуговицу и вообще снял галстук. По идее, это должно было помочь, да только не сегодня! Мэри была неумолима и не проявила к его видимому замешательству никакого снисхождения:

– Сенатор – или как Вас там! Дело в том, что я отлично знаю человека, под чьей личиной Вы проникли в мой дом. И я согласилась на встречу с ним только из-за того, что это должен был быть именно он, и никто другой. И кого я вижу – я вижу человека, одетого в шикарный костюм, в сопровождении серьезной свиты и с серьезными предложениями, но только скрывающегося под чужой внешностью и чужим именем! Что сильно наводит меня на мысль, что Вы – просто мошенник, и лучше Вам прямо сейчас мне все рассказать, и тогда, может быть, я разрешу Вам спокойно покинуть мой дом! В противном случае я обещаю, что через полчаса Вы и вся Ваша банда окажетесь в полиции – и очень надолго!

Теперь уже Маша не могла сдержать рвущиеся наружу эмоции – она почти кричала, и Иван Иванович по-настоящему испугался, что вот прямо сейчас на него налетят неведомые и очень злобные коммандос, скрутят ему руки стальной колючей проволокой и кинут в зиндан на веки вечные влачить жалкое существование среди скелетов замученных безымянных узников. Но наваждение, вызванное напором Маши, быстро прошло, и он выпрямился, сложил руки на животе, величественно вздернул кверху подбородок и нацепил на себя вид неприступный и даже в чем-то надменный:

– Потише, потише, Маша! Да, да, именно Маша! Перед тобой сейчас не абы кто, а настоящий сенатор, пользующийся дипломатическим иммунитетом. Так что, оставь свои закидоны для плебеев, а пока – фокус! – и Иван Иванович с силой рванул приклеенные рыжие усы, оторвав их и бросив на стол. И сразу прочувствовал, что гример – когда говорил о надежности клея – вовсе не шутил: вместе с усами у Ивана Ивановича чуть не оторвалось полгубы. Иван Иванович тихо взвыл и схватился за больное место, но останавливаться было уже поздно, и он с остервенением дернул рыжую ленинскую бородку, которая отлипла от лица с противным чавканьем, отдаленно напоминающим шаги лесника по болотистой местности, заросшей мягкой зеленой ряской. За бородкой последовал парик, который держался на голове с помощью каких-то хитрых прищепок – так что, вместе с париком Иван Иванович вырвал из головы добрый пук волос, в очередной раз скривился от боли, потом достал пальцем изо рта хитрую мембрану, изменявшую голос, и выковырял из носа расширители носовых пазух.

Маша зачарованно наблюдала за внезапным преображением Ивана Ивановича и терялась в догадках, что же последует дальше – после такого ретивого отрывания собственных усов и бороды. А вдруг этот разоблаченный необузданный «горе-сенатор» – по факту маньяк и сейчас бросится прямо на нее и разорвет ее на части? И крик о помощи уже буквально готов был сорваться с ее губ, но тут Иван Иванович принялся воевать с париком, и она решила немного повременить. А вскоре начала истерически хихикать, а еще через какое-то время уже надрывалась во весь голос, буквально забившись в припадке неконтролируемых мышечных спазмов. А когда пред ней предстал ее изрядно постаревший муж собственной персоной – с половиной вырванных волос и красной мордой от остатков гримерного клея, ее буквально вывернуло наизнанку, и она сползла с кресла вниз, от хохота сгибаясь и разгибаясь, словно Ванька-встанька в замедленном темпе.

Иван Иванович являл собой фигуру поистине трагикомическую и достойную быть запечатленной на холсте – в масле или акварели. Красные следы от усов и бороды делили его лицо почти ровно пополам, наполовину вырванные и наэлектризованные волосы стояли совершенно дыбом, а сам он сопел, подобно паровому гудку, установленному на ранней версии колесно-гребных пароходов где-нибудь на реке Миссисипи. Маша хохотала навзрыд, и как только она успокаивалась, то вновь поднимала взгляд на своего дорогого супруга и опять начинала биться в припадке неконтролируемого смеха.

А Иван Иванович стоял перед ней, как Стенька Разин перед императрицей в ожидании неминуемой казни, гневно сверкал глазами, сжимал и разжимал кулаки, время от времени багровея, потом тускнея и снова наливаясь краской. Наконец Маша почти успокоилась и выдавила из себя следующее:

– Ну, ты и идиот, Ваня! Как был всю жизнь дурачком, так и остался! – сказав это, она вновь поперхнулась и закашлялась от смеха, и Ивану Ивановичу пришлось ждать еще с минуту, пока она окончательно придет в себя. – А теперь расскажи мне, пожалуйста, зачем ты устроил весь этот маскарад?

Иван Иванович был смущен. Задумывая фокус с переодеванием, он никак не предполагал, что все закончится именно так, и теперь не нашел ничего лучше, чем просто сказать Маше правду:

– Да, Маша, давненько мы с тобой не виделись! Ну, здравствуй, что ли! А загримироваться я решил, чтобы инкогнито прийти к тебе в дом и посмотреть, как ты живешь! А потом уже решить – стоит ли говорить, что это на самом деле я, или нет. Ведь ты пропала с концами – если помнишь – и я вовсе не был уверен, захочешь ли ты вообще со мной разговаривать!

– Да, Ваня! – Маша теперь смотрела на него, как в старые добрые времена – в пору их еще незрелой и неоформившейся школьной влюбленности, и трудно было понять, что означает этот взгляд – то ли одобрение, то ли жалость, то ли крайнюю степень неудовольства. – Я смотрю, с момента нашего расставания, ты не очень поумнел – хотя да, сенатор, третий человек в русской партии новых коммунистов и почти что миллиардер! – Маша выдвинула один из ящичков стола и достала оттуда небольшую тоненькую папку, которую и бросила через стол мужу. – Если ты еще не понял, откуда я все знаю, то объясняю специально для тех, кто на бронепоезде: когда твой помощник договаривался о нашей встрече, он дал моему личному секретарю официальные контакты в Москве, из которых мы и получили всю необходимую информацию о тебе. Плюс подключили свои источники, и вот – полюбуйся!

Иван Иванович открыл папку (почти аналогичную той, что несколько дней назад принес ему Евгений) и обнаружил в ней несколько своих фотографий и почти полное досье о своем статусе, финансовых и политических возможностях.

– А теперь представь, – продолжила Маша, – я даю согласие на встречу именно с тобой, а тут под твоей личиной заявляется какой-то рыжий клоун и начинает мне рассказывать о перспективах бизнеса! Да, и я думаю, что ты согласен – это было весьма глупо с твоей стороны! – и Маша громко фыркнула, как кошка, по неосторожности сунувшая морду в пакет с мукой и теперь пытающаяся освободиться от мелкодисперсной и очень клейкой белой субстанции в носу, однако взгляд ее отчетливо выдавал ее настроение – скорее веселое, чем сердитое.

Иван Иванович был смущен – теперь вся нелепость его поступка предстала перед ним широкоформатным образом. Его уши заалели, как налитые спелые яблочки, взор потух, а сам он тяжело опустился в кресло, потом опять встал, открыл бутылку воды и выпил ее из горла. Мысли, подобные этой, тяжело копошились у него в голове:

– И угораздило же меня отчебучить такое! Ведь я сам давал Рабочеву поручение согласовать встречу чин по чину – с официальным запросом и уведомлением всех заинтересованных лиц. И было бы очень странным, если бы Маша, увидев знакомую фамилию, не затребовала бы фотографий русского сенатора и досье на него! Одно слово, Идиот – причем, именно с большой и толстой буквы!

Иван Иванович пристыжено молчал. Маша долго смотрела на него, и вдруг у нее на глазах выступили слезы. Она попыталась незаметно смахнуть их рукой, но ничего не получилось, и ей пришлось лезть в сумочку, чтобы воспользоваться бумажным платком, а после – подновить косметику.

– Ну, здравствуй, что ли, Ваня! Конечно, я понимаю, зачем ты здесь. – Маша перевела разговор на тему, волнующую их обоих. Она говорила почти спокойно, и только немного трясущиеся руки выдавали ее эмоциональное напряжение. – Мне доложили, что наш сын тоже с тобой. И еще одна молоденькая весьма смазливая особа! Она тебе кто – любовница? Ладно, не отвечай, и так все понятно! А ты, наверное, хочешь узнать, почему я тогда ушла и даже ни разу не позвонила?

В ответ на ее вопрос Иван Иванович промямлил что-то невразумительное – что следовало трактовать, как знак согласия.

– Да – когда я от вас ушла, мне и в самом деле было очень стыдно. Хотя я и была на тебя жутко злая, и да – хотелось хоть немного пожить, как люди, а не училкой в школе за сто тридцать деревянных! А ты – что ты тогда мог мне предложить? Я устала, Ваня, понимаешь, устала от жизни такой! – в голосе Маши появились просительные нотки, и Ивану Ивановичу даже стало казаться, что она пытается оправдаться в своих собственных глазах. – Но я ведь до конца не пропадала – я иногда звонила, но тебя либо не было дома, либо я попадала на твою мамашу, которая меня просто посылала на три веселые буквы! А потом и вообще сказала мне, что ты нашел другую женщину, и у тебя все хорошо, и Андрейка теперь мне совсем не принадлежит! Я, конечно, ей не поверила, все пыталась тебя найти и дозвониться, но это было совершенно невозможно! А, может, – тут голос Маши стал совсем тихим, – я не сильно-то тогда и хотела! Ведь для меня жизнь только начиналась, и я реально стала зарабатывать огромные деньги и могла теперь позволить очень многое и даже новых детей – если бы захотела! Ты, конечно, можешь считать меня кем угодно, но ведь Андрейка был всегда твоим сыном, а меня – хоть я и его мать – он на дух не переносил! – при этих словах слезы водопадом хлынули из глаз Маши, и она зарыдала, как незаслуженно обиженная двойкой примерная ученица младших классов.

Поддавшись порыву, Иван Иванович подскочил к Маше и попытался было обнять ее за плечи, но потом быстро отпрыгнул назад, вспомнив наставления о том, что в англосаксонском мире любое приближение к женщине ближе, чем на полтора метра, может быть воспринято, как сексуальное домогательство, а он и так уже наделал столько ошибок, что впору ноги бы унести поскорее из этого дома! И так и стоял, наблюдая, как Маша плачет навзрыд. И опять ему пришлось ждать, пока она успокоится, приведет себя в порядок и вновь заговорит:

– В общем, еще несколько раз позвонив и поругавшись с твоей матерью, я настолько разозлилась, что решила навсегда вычеркнуть вас из своей жизни. Что, как видишь, мне почти что удалось! И я теперь счастлива, богата и не обременена вопящими младенцами, заботами о молочной кухне и надоедливым мужем без копейки в кармане – зато с претензиями на жареную картошку и постиранные носки! Таким, каким был ты в то время! – Маша вскочила с кресла и яростно заметалась по зале, как будто стараясь с помощью ходьбы, переходящей в бег, выплеснуть наружу все, что копилось в ней годами – и чтобы это непременно накрыло мужа-простофилю и не маменькиного сыночка Андрейку девятым валом вины и собственной ничтожности.

Потом она вдруг остановилась, сделала несколько коротких глубоких вздохов, два раза наклонилась вперед (на что ошарашенный Иван Иванович безмолвно взирал со стороны) и пулей выскочила за дверь, из которой еще полтора часа неторопливо вышла воплощением аристократического величия.

– И что все это значит? – только и успел подумать Иван Иванович, как из-за двери появился перепуганный Рабочев с переводчиком и сообщил боссу, что хозяйка просит их незамедлительно покинуть ее дом, и что их проводят …

Глава 3. Последняя. Немного сентиментальная

Иван Иванович угрюмо сидел на заднем сиденье лимузина и молча наблюдал, как за окном мелькают вечерние огни большого города Мельбурна, готового ринуться в рождество. На улицах царила суета и предпраздничное оживление. Странно было видеть, как кругом посреди многочисленной зелени деревьев и ярких красок кустарников снуют Санта-Клаусы с мешками и гномами в качестве подмастерий. Иван Иванович уже успел достаточно попутешествовать за границей, но никогда прежде ему не доводилось встречать исконно зимний праздник в разгар лета. Причем, не просто лета, а настоящего обжигающего пекла, которое легко могло вывернуть наизнанку душу неподготовленного человека.

Скоро они должны были подъехать к гостиннице.

– Хорошо, что Андрейку не взял с собой! Вот бы была еще та кинокомедия! – тяжелые мысли грозовым фронтом повисли в голове Ивана Ивановича, норовя погасить последние лучики света и ввести хозяина в депрессию, аналогичную той, что была у него еще две недели назад. А чтобы избежать ее рецидива, нужно было срочно что-то делать, и Иван Иванович не нашел ничего лучше, как приказать водителю остановиться и высадить его около ближайшего приличного ресторана. Автомобиль мягко притормозил около «Grand Plaza Melbourn Restaurant Exclusive», и Иван Иванович, отдав распоряжение ждать его возвращения, поспешил к заветной рюмочке спиртного, которая должна была помочь ему выбраться из эмоциональной черной дыры.

Ресторан встретил его морем огней, сияющим французским хрусталем, белоснежными накрахмаленными скатертями, вереницей вышколенных официантов и даже целым шеф-поваром, который самолично вышел поприветствовать дорогого гостя. А то, что Иван Иванович – дорогой гость, никто не сомневался. И никого не смущали красные следы на его лице, оставшиеся от наклеенных усов и бороды, и всклокоченные волосы, все еще носившие отголоски немилосердного выдирания парика – с мясом и вместе с креплениями. Скажем больше, даже большая поясная сумочка-спекулянтка с cash на поясе Ивана Ивановича, которую он нарочито нацепил поверх пиджака от Brioni, тоже никого не смущала.

Дорогого гостя усадили на самое лучшее место – столик на двоих, расположенный рядом с небольшим искусственным водопадом, образующим живописную запруду, в которой плавали лупоглазые золотые рыбы вперемешку с толстыми угрями и ползающими по дну гигантскими лангустами. Одна особенно крупная рыба сразу привлекла внимание Ивана Ивановича – при его появлении она наполовину высунулась из воды, усиленно работая плавниками и тем самым поддерживая себя в надводном положении, и стала раздувать жабры, и открывать и закрывать рот, как будто выпрашивая немного корма. Как оказалось, это был Скользкий Денни – знаменитая местная достопримечательность, посмотреть на которую съезжались богатеи со всего континента, и в честь которой была названа одна из местных плавательных школ.

Скользкий Денни питался особым кормом, шедшим в меню ресторана отдельной записью. Корм подавался на особом подносе с золотым ободком и выгравированным на нем изображением рыбы, с наслаждением поглощающей жирного морского червя. И коли уж Вас усадили рядом с фонтаном – будьте добры, покормите рыбку!

Скользкий Денни и в самом деле был очень занятным, но внутренняя потребность требовала от Ивана Ивановича перейти к изучению меню. Хотя, стоит заметить, рыботерапия быстро вывела его в почти умильное (но требующее закрепления) состояние, и он иногда переключался на то, чтобы бросить пахучую небольшую съедобную палочку в бассейн – на съедение любимцу публики (поднос с кормом уже был тут как тут – поскольку его-то принесли в первую очередь).

Что же касается меню, то оно уже само по себе было настоящим произведением искусства – толстым и напыщенным, как дореволюционная кулинарная книга, и каждому блюду в ней был посвящен целый разворот. Разворот содержал в себе следующее: от четырех до пяти изображений готового блюда, перечень входящих в него ингредиентов с указанием веса или объема и, собственно, описание самого процесса приготовления с поминутным хронометражем, температурными показателями и некоторыми секретами от шеф-поваров (фотографии которых присутствовали здесь же).

Иван Иванович быстро перелистал многочисленные салаты и холодные закуски, добрался до горячего и выбрал себе «Русскую стерлядь, запеченную в горшочке под соусом „Казакофф“ и „Стейк боярский горячий вяленный“ с местными помидорчиками, маринованными в плесневом сыре „Дюрер“, листьями киви и калиной калифорнийской с ароматом свежей мятной зубной пасты. Ну, и само собой, заказал штоф водочки „Новомосковской“ неразбавленной охлажденной. Кстати, предоставленное Ивану Ивановичу меню было на русском языке – что уже само по себе привело его в полный экстаз. Меню свидетельствовало о том, что русские доллары США в этом ресторане любят, ценят и желают их видеть как можно в большем количестве.

Скользкий Денни тем временем съел уже почти весь корм с подноса и раздулся до состояния мягкой пуховой подушки. Не в силах сопротивляться накатывающим на него сонным позывам, он опустился на самое дно, где и застыл неподвижно, всем своим видом выказывая истому и сладостную негу в рыбьем исполнении. Иван Иванович проследил за ним взглядом, бросил ему вдогонку остатки корма и велел официанту убрать с его столика поднос, а ему принести пепельницу и кубинскую сигару. Сигара, как и все в этом ресторане, оказалась самого высочайшего качества – „Cohiba Behike“ в золоченом футляре из мягкой кожи за 400 долларов США.

Иван Иванович поймал себя на мысли, что начинает вновь радоваться жизни. Официант налил ему водочки, и он залпом выпил, потом еще, а потом – еще. Раскурил сигару, набрал полный рот дыма, выпустил его в потолок и блаженно откинулся на мягкую спинку дивана, чувствуя, как впитавшийся через слизистую никотин прочищает мозги и буквально тащит его из ямы эмоционального упадка на вершины отличного настроения и неприкрытого веселья. Вскоре на огромном овальном английского фарфора блюде принесли стейк, который оказался очень вкусным – несмотря на обилие рядом с ним калифорнийской калины и кучи подозрительных зеленых листьев. Иван Иванович сварливо отодвинул всю эту (по его выражению) „ботву“ в сторону, а мясо съел с завидной скоростью, усиленно гремя вилкой и ножом и время от времени отвлекаясь на наблюдение за Скользким Денни, который, казалось, даже во сне не переставал жевать и вращать глазами в поисках корма. А когда рыба неожиданно перевернулась кверху брюхом и стала в таком виде дрейфовать по всему бассейну, Иван Иванович не на шутку переполошился и подозвал официанта, указывая ему на Денни и безмолвно спрашивая, все ли у него в порядке.

Оказалось, что да – все хорошо, просто в бассейне хозяйничают скрытые турбулентные потоки, которые и заставляют рыб время от времени переворачиваться – особенно, если те спят. И поведение Денни никоим образом не говорит о том, что он издох.

Далее наступила очередь запеченной стерляди, которая оказалось почти такой же, как и та, что готовил Ивану Ивановичу его русский повар в далекой России. Что было даже хорошо, поскольку привычно и к тому же – вкусно и питательно. Кроме того, все признанные авторитеты в один голос утверждают, что для „Новомосковской“ лучшей закуски, чем стерлядь в горшочках, и не сыскать.

Ужин Ивана Ивановича завершился большим куском японского штруделя с заварным земляничным кремом и чашечкой эспрессо с корицей и местным австралийским перчиком, который придал знакомому кофейному напитку экзотические мягкие южные ноты с оттенком пряного послевкусия.

В общем и целом, можно смело утверждать, что ужин удался на славу, и Иван Иванович, расплатившись и щедро одарив официантов и шеф-повара чаевыми, уже совсем в другом настроении двинулся в сторону гостиницы, по пути заглянув в небольшой магазинчик и накупив всевозможных рождественских подарков для Андрейки, Кристины и Рабочева. Здесь было все, что положено дарить по такому случаю. И хотя Иван Иванович многократно говорил, что, по крайней мере, к католическому рождеству он не имеет никакого отношения – но, коли уж, находишься на чужбине, то почему бы и не отметить праздник, как все вокруг? Ведь и это может потом пригодиться для портфолио.

Что же касается религии вообще, то Иван Иванович мысленно тяготел к православию, но пока еще окончательно для себя не решил, что полезнее – верить в бога или же в грядущую победу коммунизма во всей Солнечной системе. Бог для него был неким абстрактным существом, который – то ли есть, то ли его нет, непонятно. И ведь его никогда никто не видел – правда? Хотя, многие утверждали, что как раз наоборот – не только видели, но и внимали, и понимали – а, следовательно, он существует, и это есть непреложный факт, который вообще не требует никаких доказательств. На что скептически настроенный в этом плане Иван Иванович всегда вспоминал некий афоризм, который когда-то рассказал ему один его хороший друг и по совместительству доктор физико-математических наук, занимающийся ядерными исследованиями на военную тему.

Афоризм звучал так:

„Если ты разговариваешь с богом, то это называется молитвой, а если бог разговаривает с тобой – шизофренией“.

И в нем (в афоризме), конечно, был заложен определенный философский смысл, который мало кто мог опровергнуть. С другой стороны, победа коммунизма во вселенной тоже представлялась пока некой утопией, до которой сейчас было даже еще дальше, чем пятнадцать лет назад.

С момента разрушения Советского Союза с коммунизмом вообще стало не очень хорошо. Всем известно, что коммунизм придумали не в России, но (как главенствующую идею) использовали, прежде всего, в России, и он оказался для страны настолько разрушительным, что за семьдесят с хвостиком лет своего существования буквально выпил из нее все соки. Так что пришлось от него отказаться, но при этом понести невосполнимые потери в территориях и людских ресурсах. И до сих пор сей факт очень портит идеологическую основу новорусского коммунистического движения, вожди которого никак не могут доказать общественности, что они-то, как раз, ни в чем не виноваты, а вся тяжесть вины падает на марсиан – но, впрочем, вы уже и так об этом знаете.

Так что, дилемма выбора, конечно, существовала. Всеобщий коммунизм был почти что так же недоступен, как сам Господь Бог, но чем он принципиально от него отличался? А тем, что с его помощью можно было делать деньги на идеологическом поприще – но об этом мы тоже уже писали. И, кстати, он никоим образом не мешал отмечать и католическое, и православное рождество, и Хануку, и даже китайский новый год. Следовательно, был универсален и не предполагал никаких религиозных заморочек. Что лично для Ивана Ивановича было очень важно и давало ему возможность чувствовать себя своим в любой религиозной среде в связи с отсутствием религиозных привязанностей. В общем, в коммунизме были свои плюсы, и их было немало.

Но вернемся к нашим героям. Еще из машины – сразу после отъезда из особняка Мэри – Иван Иванович связался с Кристиной и обрисовал ей сложившуюся ситуацию. Выглядела она таким образом:

– встреча прошла не то чтобы очень успешно, но в целом – ничего, и они будут в гостинице, как только – так сразу;

– Мэри Робертс оказалась почти совсем не страшной, и позволила Ивану Ивановичу покинуть ее дом самому и без привлечения полиции;

– из деловых переговоров ничего путного не вышло – ну, да и бог с ними, и не очень-то и хотелось!

– по вопросам расширения деятельности коммунистических организаций на территории Мельбурнской резервации не было сказано ни слова, поскольку до этого просто не дошли;

– однако стороны выразили заинтересованность (ну, или по крайней мере, ранее предполагали выразить заинтересованность) в дальнейшем сотрудничестве на идеологической основе;

– местный климат – так себе, и Россия много лучше – впрочем, это к делу не относится;

– что еще? Ага! Стоит обратить внимание на полную неохваченность местных товарищей правильным печатным идеологически-выдержанным словом. Для устранения сего постыдного факта есть смысл обговорить выделение денежных фондов на выпуск газеты „Бойкий красный кенгуру“, еженедельника „Социальный путь в рассвет“ и глянцевого журнала „Пролетарско-австралийский реет над волнами гордо“.

Уважаемый читатель, конечно, может спросить, а для чего Ивану Ивановичу, собственно, звонить Кристине и диктовать весь этот бред? И будет в корне неправ, и неправ совершенно, поскольку, может быть, для него это и бред, но вот для партийного босса Капитонова Ивана Ивановича – это перечень актуальных моменту постулатов. На основании которых Кристина – будучи настоящей докой в составлении отчетов и планов (в совокупности с другими своими не менее выдающимися качествами) – легко состряпает многостраничный доклад о долгой и напряженной командировке в незнакомую местность с целью организации на месте партийных ячеек и сети сопротивления. А он – доклад – совершенно необходим для компенсации затраченных Иваном Ивановичем личных денежных средств через партийную кассу и соответствующие партийные фонды. Ведь для чего они существуют? Вот именно для такого случая – чтобы совмещать полезное с приятным!

Иван Иванович предупредил Кристину, что составление отчета не терпит отлагательств, и пусть она пока поработает на благо партии, а когда они с Рабочевым вернутся, у них будет пир, посвященный рождеству и тому подобное. А поскольку когда в Мельбурне полночь, в Москве всего лишь пять пополудни, то спать-то уж точно никому не захочется, и они смело могут кутить всю ночь до утра. А утром лягут, хорошенько вздремнут, да и рванут себе обратно в Россию, ибо нечего здесь больше делать, кроме как потеть и изнывать от зноя! И пока Кристина работает, Андрейка как раз может немного вздремнуть, чтобы не пропустить самое интересное на празднике встречи рождества.

Но, как говорится, полночь близится – и сейчас Иван Иванович уже торопится в гостиницу, а нам неплохо бы определиться со временем. Иван Иванович поехал на встречу с Машей к семи вечера, там он оставался до половины девятого, потом около девяти проявился рядом с рестораном (по-местному, само собой, о чем и говорить даже не стоит), ужин занял у него полтора часа, потом был магазин, и вот – к пятнадцати минутам двенадцатого серьезно опьяневший Иван Иванович вместе с Рабочевым прибыл, наконец, в президентский люкс. Правда, настроение у него снова было на грани, и он ввалился в номер, как боевой слон, вламывающийся в стан врага, в надежде безжалостно их разметать.

А все потому, что, увы, водочный хмель коварен, и вот только что Вы были в состоянии почти блаженном и испытывали любовь ко всему миру, и даже купили мягких рождественских игрушек на всех, но раз – и Ваши глаза наливаются кровью, и Вам уже кажется, что Вас бесконечно обидели, и такое простить ни за что нельзя, а нужно мстить – ну, или по крайней мере, наказать кого ни попадя.

Ивану Ивановичу хотелось рвать и метать, и он чувствовал себя совершенно оплеванным. А всему виной – она, проклятая! Беленькая! Ведь – чистый спирт с водой и даже иногда без воды, а просто с примесью ацетона. И все дело именно в химии, и водочный хмель – один из самых опасных (и даже опаснее, чем пивной, не говоря уж о вине или, например, о лошадиной дозе крюшона), и притупить его агрессивные проявления очень сложно – но разве что только наложением на него напитка, по-настоящему, благородного – например, коньяка.

Кристина, завидев тяжело дышащего и мечущего молнии из глаз Ивана Ивановича, сразу поняла, что нужно делать. У нее уже была наготове дежурная бутылочка „Хеннеси“ (который многие считают жестким, но, в принципе, коньяк отличный, и все зависит от даты розлива – некоторые года очень даже ничего и пьются мягко), и она моментально налила темной благородной хмельной жидкости в рюмочку и протянула ее Ивану Ивановичу, а он ее и выпил. А потом – сразу еще одну. И подобрел, и расслабился, и сел на кровать, и даже начал нелепо улыбаться, что свидетельствовало о том, что кризис миновал, и окружающие его родные и близкие могут спокойно праздновать, а Иван Иванович подтянется, как только сочтет нужным.

Получив разрешение шефа на проведение скромного семейного банкета (Иван Иванович в ответ на вопрос: „Можно ли уже начинать праздновать?“, милостиво кивнул и показал двумя пальцами, чтобы ему налили еще чуть-чуть коньячку), Рабочев развил бешеную деятельность. С присущим ему умением организовывать любое мероприятие он тут же созвонился с рестораном, ознакомился с меню и заказал легкие закуски, вино, фрукты, кофе с мороженным, сыры и коньяк, газировку и пирожные – словом, все то, что совершенно необходимо русскому человеку в рождественский сочельник, чтобы наутро чувствовать, что ночь прошла не зря.

Далее он лично спустился вниз на ресепшн и договорился, что в номер к Ивану Ивановичу доставят огромный обеденный стол, чтобы посиделки русского сенатора со свитой были комфортными и запоминающимися. При этом Рабочев особо настаивал на оперативности и точности выполнения пожеланий сенатора, что и подкрепил передачей энной суммы наличности прямо в руки старшему менеджеру. Кстати, тот деньги взял и даже очень сильно благодарил, а вовсе и не думал отказываться.

Ровно без десяти минут двенадцать в номере все было готово – стол накрыт, стулья с высокими деревянными спинками расставлены, а кровать немного сдвинута в сторону – чтобы не загромождать своим массивным каркасным телом подходы к закускам, винам и коньякам.

Кое-кто может спросить (и точно такой же вопрос задавали себе служащие на ресепшене, повара и официанты): „А почему русский сенатор, например, не спустится в ресторан, чтобы отметить праздник без лишней спешки и суеты?“. На что есть вполне обоснованный ответ. Рождество – даже если оно буржуинское и католическое – праздник семейный. На рождество вяжут и дарят носки, пекут или просто покупают в магазине пряничные домики, жарят вкусные домашние тефтельки и украшают елку гирляндами и пушистыми мягкими игрушками. И отмечать его нужно непременно дома, а если Вы вдруг находитесь вдали от него – то, по крайней мере, нужно постараться хотя бы немного воссоздать праздничную домашнюю атмосферу, чтобы потом рассказывать друзьям и подругам, что, дескать, были в Лиссабоне – так вот, и там нет ничего особенного, а только такие же посиделки за рюмкой водки, как и у себя на Брянщине или под Вологдой в зимовье.

Иван Иванович хорошо понимал, что ресторан – это совершенно не то заведение, в котором можно чувствовать себя расслаблено и просто посидеть перед телевизором в мягких белых домашних тапочках с изображением тканного зайки на верхней поверхности тапок – и особенно на чужбине. Ведь кто их знает, этих иностранцев – раз, и задумают какую-нибудь провокацию против сенатора, сфотографируют, а потом начнут горланить на весь мир, что, дескать, смотрите – какие эти русские варвары! Пьют чай из самовара и водку не закусывают совсем! Поэтому он и решил встретить рождество у себя – ну, по крайней мере, у себя в номере.

Без пяти минут двенадцать все, включая выспавшегося и совершенно бодрого Андрейку, сидели за столом, громко разговаривали и поглядывали на экран телевизора, который, хоть и говорил совсем не по-русски (и было совершенно непонятно, что он имеет в виду), но все же намеревался объявить о наступлении полуночи, когда все должны кричать: „Ура!“, и радоваться.

По случаю праздника Кристина одела на себя новое платье от Ginza Tanaka – и навела на лице парадный макияж. Глядя на нее, все трое мужчин – Иван Иванович, Рабочев и Андрейка (порядок перечисления дан, исходя из возраста) испытывали разные чувства:

Иван Иванович глядел на Кристину глазами барина, который с удовольствием осматривает свое добро, милостиво кивает и собственнически потирает ручонки;

Рабочев – как на заветный почти недоступный трофей, к которому ему немного удалось прикоснуться, но этого – мало! Так мало, что сводит скулы и хочется выть от тоски – словом, так, как хотелось Ивану Ивановичу четыре года назад в тот памятный вечер в квартире бабушки и дедушки Капитоновых;

Андрейка же чувствовал по отношению к Кристине нечто особенное – и это заставляло его учащенно дышать и неумело фантазировать на тему – а что бы было, если бы он был уже взрослым? Да – он, конечно, оставался еще мальчиком – но мальчиком, вступающим (нет, уже вступившим!) в переходный возраст, и поэтому ранее неизвестные и новые чувства влечения к женщине постепенно становились для него нормой, которой, правда, он пока не мог найти применения. Ведь мальчикам не положено вступать в половую связь раньше… Кстати, раньше какого времени не положено? Четырнадцати, пятнадцати, шестнадцати, восемнадцати, а, может, двадцати одного? А ведь есть и такие, что дали обет воздержания на всю жизнь и даже стараются его придерживаться. А получается у них или нет – это другой вопрос, как и то – насколько такой образ жизни полезен, привлекателен и, собственно, ради чего все это затевается?

Но довольно! Ведь уже почти двенадцать, и нужно приготовиться к чудесам, которые обязательно случаются в рождественскую ночь.

В отличие от новогоднего выступления президента в России, здесь было все очень скромно – без торжественного боя часов на Спасской башне, перезвона хрустальных бокалов в глубине голубого экрана телевизора и распитием шампанского широкой общественностью под одобрительные приветственные крики и звяканье нагруженных салатами тарелок.

Как только часы пробили полночь, Иван Иванович, Кристина, Рабочев и Андрейка дружно чокнулись рюмками и также дружно выпили и закусили, чем бог послал. Кристина пила вино, Рабочев – водку с содовой (ее он предпочитал всему остальному, и даже привез с собой из Москвы бутылочку „Столичной“), Иван Иванович – конечно, коньячок, а Андрейка – кока-колу со льдом. По телевизору вместо сцен всенародного ликования и новогодних шоу с обязательными разухабистыми кривляньями артистов стали показывать какую-то унылую церковную мессу, которую вел какой-то унылый кардинал в каком-то унылом соборе. В общем – скукотища, и Иван Иванович, чуть-чуть попялившись в экран, решительным образом выключил телевизор и объявил среди присутствующих конкурс на лучший анекдот на коммунистическую тему.

Первым, как всегда, досталось выступать Рабочеву:

„Вчера состоялся ежегодный забег на стометровку с участием двух спортсменов: Генерального секретаря КПСС Леонида Ильича Брежнева и президента США Джимми Картера. Газета „Правда“ сообщила советским читателям, что дорогой Леонид Ильич занял почетное второе место, а президент США – прибежал предпоследним“.

После Рабочева слово было дано Кристине, но поскольку она почти не застала Советский Союз и толком ничего вспомнить не могла, то вместо нее выступил опять Рабочев:

„– А теперь слово предоставляется дорогому Леониду Ильичу!

– Здравствуйте, товарищи! Приходиться констатировать факт, что среди нас пока еще невысока культура массовых мероприятий. Вот, например, вчера на похоронах товарища Суслова, когда заиграла музыка, только один товарищ Громыко догадался пригласить даму на танец!“

От рассказанного Рабочевым анекдота Иван Иванович хохотал до слез, после чего ткнул пальцем в Андрейку, что должно было обозначать: «А теперь – ты!». Андрейка недоуменно воззрился на него, с усилием оторвав глаза от упругой большой груди Кристины, и сделал совершенно непонимающее лицо – дескать, а причем здесь я? В общем, и за него опять пришлось отдуваться Рабочеву:

«Вызывают как-то мужика в колхозе на партсобрание. А мужик спиной чувствует, что будут его выгонять из партии за прелюбодеяние с женой председателя колхоза и за аморальный образ жизни в целом. Председатель его и спрашивает:

– Расскажите нам – как Вы спите с женой?

Мужик и думает:

– Если отвечу, что сверху, скажут: „Возвысился над массами“, если отвечу – снизу, скажут: „Упал морально“, если скажу, что слева, повесят на меня „Левый уклонизм“, если скажу, что справа, обвинят в „Правой фашистской идеологии“! Скажу-ка я, что онанист!

– Я – онанист!

Председатель оглашает вердикт:

– Выгнан с позором из партии за разбазаривание семенного фонда и за связь с кулачеством!»

Реакция на анекдот среди присутствующих была разной – Андрейка отчего-то смутился и покраснел до ушей, Кристина весело засмеялась, а Иван Иванович благостно надувал щеки, как морж, стараясь по ходу придумать, а чтоб ему рассказать. Ведь сейчас его очередь. И не придумал ничего другого, как опять перевалить все на Рабочева.

Но только Рабочев открыл рот, чтобы еще раз рассмешить присутствующих, его внезапно прервал негромкий женский голос, раздавшийся со стороны входной двери:

– Я думаю, теперь пришла моя очередь рассказывать анекдот. Я тоже хочу принять участие в конкурсе!

Иван Иванович от неожиданности замер прямо с вилкой в одной руке и с рюмкой в другой. Это была Маша, которая, оказывается, уже давно находилась в номере и все слышала (и почему ее только никто не заметил?), а теперь подошла к столу и внимательно, и почти неотрывно смотрела на Андрейку. Он же в ответ на ее взгляд вопросительно повернул голову к папе, ожидая, что тот скажет.

– Ну, так как, Ваня, ты меня пустишь за свой стол, или я так и буду стоять тут, как столб?

Иван Иванович молча дал знак Рабочеву, который моментально подхватился, поднял Кристину, и они пулей выскочили из номера. Маша села. Она смотрела на сына, и в глазах у нее стояли слезы.

– Да, Ваня! Я отправила людей, чтобы они узнали, где ты остановился, а потом решила тебя навестить. Теперь, надеюсь, ты представишь меня Андрею Ивановичу? – и Маша криво улыбнулась, всем своим видом изображая некое смирение.

– Папа, а кто эта тетя? – Андейка потянул Ивана Ивановича за рукав, на что тот, выйдя, наконец, из ступора, вызванного появлением жены, не стал долго ходить вокруг да около и напускать лишнего тумана:

– А это, сынок, твоя мама – в прошлом Мария Аркадьевна Капитонова!

– Мама? – от неожиданности Андрейка даже открыл рот, а потом внезапно обратился к Маше, – а если ты моя мама, то где мой подарок на рождество? И почему ты так долго не приходила ко мне?

Маша смотрела на него и из последних сил старалась не расплакаться. Она сжимала в руке носовой платок и часто-часто прикладывала его к глазам, промокая их от слез. Андрейка, видя такую ее реакцию, быстро спрыгнул со стула, подбежал к Маше и принялся гладить ее по волосам, пытаясь ее утешить:

– Мамочка, мамочка, не плачь, пожалуйста! Теперь у тебя – после того, как ты нашлась – все будет хорошо! Теперь папа тебе обязательно поможет – знаешь, какой он богатый и знаменитый! И ты теперь ни в чем, ни в чем нуждаться не будешь! И я очень хотел, чтобы ты, наконец, опять появилась!

Слова Андрейки окончательно добили Машу – слезы брызнули у нее из глаз, и она заплакала навзрыд – неслышно и закрыв лицо платком, и лишь только конвульсивно подрагивающие плечи выдавали ее состояние. А Андрейка все гладил и гладил ее и говорил ласковые слова, словно пытаясь сказать ей все, что накопилось внутри него за эти десять с лишним лет.

А Иван Иванович вышел на лоджию и стал наблюдать за рождественским Мельбурном. Снаружи было очень тихо, в многочисленных окнах домов напротив горел свет, и через шторы и жалюзи было иногда видно, как люди (взрослые и дети) сидят за столами и празднуют наступление нового периода их жизни. Иван Иванович улыбался, хмель совершенно слетел с него, и теперь голова была ясной и пустой. У него, похоже, тоже что-то изменилось – и это что-то, как он надеялся, принесет долгожданный покой его душе.

Вскоре к нему вышел Андрейка и сообщил, что папу очень ждет мама, и она попросила Андрейку пока оставить их наедине. И что Андрейка пойдет поиграет в приставку в соседнюю комнату, а родители должны между собой серьезно поговорить. Проявление матери он воспринял как-то совершенно спокойно – радостно, да, но спокойно, чему Иван Иванович был по-настоящему рад: одна проблема (борьба с детскими обидами) рассосалась сама собой.

Маша уже полностью взяла себя в руки, и только покрасневшие глаза и полное отсутствие косметики на лице свидетельствовали о том, что еще несколько минут назад она плакала, а потом была вынуждена умываться, чтобы хоть немного привести себя в божеский вид. Иван Иванович первый раз за много лет получил возможность разглядеть ее с близкого расстояния (рандеву в ее особняке было не в счет – поскольку там они поначалу сидели друг от друга достаточно далеко, а потом и вообще – перешли к выяснению отношений в стиле «Зомби-драйв»). Конечно, Маша изменилась, и, конечно, она не могла не измениться, учитывая все те обстоятельства, которые были в ее жизни. Ее лицо стало жестким и властным, глаза – серьезными и почти холодными, а повадки и манера поведения – как у настоящей хищницы, не оставляющей своим жертвам не единого шанса. Такую Машу следовало уважать и даже побаиваться, что, конечно, не могло не сказаться и на отношении к ней со стороны Ивана Ивановича.

– Ну, что, Ваня! Вот и настало время нам с тобой поговорить по душам! – Маша первая оборвала затянувшееся молчание, в процессе которого муж и жена внимательно рассматривали и изучали друг друга, – да, поздравляю тебя, клеевые полосы от бороды и усов уже почти не видны! И ты теперь становишься похож на человека!

– Спасибо, Маша! Ну, а как ты сама? Впрочем, – тут Иван Иванович поперхнулся на полуслове, – я ведь и так знаю, как ты! И ты тоже знаешь, как я! Давай тогда просто поболтаем о том, о сем!

– Давай, Ваня! А лучше расскажи мне, как дела у Андрейки!

И Иван Иванович принялся рассказывать – иногда подробно, иногда не очень. Он и не заметил, как перешел на пересказ всех событий, что произошли с ним и его семьей с момента, когда Маша их покинула. Маша слушала, не перебивая, иногда улыбалась, иногда старалась удержаться от слез (и трудно было понять – то ли это слезы радости, то ли печали). А когда Иван Иванович закончил, она просто поднялась и вышла на лоджию. И Иван Иванович, посидев в одиночестве пару минут, последовал за ней. Маша стояла, прижавшись лбом к стеклу, ее глаза были полузакрыты, и непонятно было, что сейчас с ней происходит. И даже заслышав шаги Ивана Ивановича, она не сделала никакой попытки обернуться, а все продолжала так же молча стоять и вглядываться внутрь себя. Иван Иванович нерешительно подошел к ней, не зная, что дальше делать. Он встал с ней рядом, и она внезапно прижалась к нему сбоку всем телом. Ее руки нашли его лицо, притянули его к себе, и Машины губы прижались к его губам, и он ответил, обнял свою Машу, повзрослевшую на десять лет, одновременно давая себе клятву уже больше никогда не позволять ей уйти…

Через полчаса Андрейка, которому надоело играть в стрелялки и захотелось спать, вышел из комнаты и увидел родителей, сидящих на кровати рядом друг с другом в потрепанном виде. Пиджак Ивана Ивановича валялся на полу, рубашка была расстегнута на все пуговицы, галстук болтался на голой шее, как пеньковая веревка на висельнике, ширинка на брюках была расстегнута, и вообще брюки выглядели таким образом, как будто их только что впопыхах пытались натянуть на ноги. А Маша – куда-то неожиданно девались ее колготы, туфли были отброшены далеко к двери за ненадобность, а платье смято, как от долгого томления в стиральной машинке – но только разве что не мокрое, а сухое.

Андрейка недоуменно воззрился на папу и маму, сонным голосом сообщил им, что отправляется спать, и родители, проследив за ним взглядом и убедившись, что межкомнатная дверь заперта (папа лично закрыл ее на ключ), быстро скинули с себя оставшуюся одежду и нырнули под одеяло. Вернее, сбросили его на пол и схватились друг с другом в горячем борцовском поединке – когда то один, то другой оказываются сверху, а потом меняются местами – и так много-много раз.

Иван Иванович и не заметил, как закончился этот незабываемый чувственный фейерверк давно позабытой страсти и желания, как Маша в изнеможении откинулась на кровать рядом с ним, и он, как зомби, встал в темноте, открыл дверь в комнату Андрейки и сам в свою очередь рухнул рядом, устало закрывая глаза и погружаясь в долгожданный заслуженный сон. Сон, который подводил черту и ставил точку в старом тысячелетии и отправлял воссоединенную теперь уже семью Капитоновых в новую жизнь – другую, но не менее наполненную и, уж точно, не менее счастливую…

Пришло время подвести черту. В ту ночь случались и еще чудеса, ведь рождество – это нечто совершенно особенное (даже если оно и не имеет никакого отношения к пролетарским праздникам и идее равноправия трудящихся всех стран). И совсем необязательно быть активным членом профсоюза, чтобы верить в сказку и мечтать о чуде. Так, например, в неизвестном широкой общественности племени на западе Сахары в эту ночь родилась девочка, которая впоследствии станет первой темнокожей женщиной, полетевшей на Луну, а в Китае одинокий паломник, пришедший помолиться своим странным богам, предсказал, что вскоре его страна станет самой сильной мировой державой – но пока что его никто не услышал и, как следствие, никто не поверил. Ведь чудеса не имеют четкого определения, и, согласитесь, для каждого человека они разные. Для одного – это выиграть сто миллионов долларов в общенациональную лотерею, а для другого – завоевать красотку-соседку по лестничной площадке, которая только и делает, что строит ему рожи и показывает язык.

Чудеса бывают рукотворными и нерукотворными, но почему-то именно последние и относятся больше к чудесам – ведь они являются проявлением божественного и существуют помимо воли людской. А с другой стороны – ведь это смотря, как к ним относиться.

Возьмем, например, Рабочева. В эту ночь случай (или небесное провидение, или приказ Ивана Ивановича) дал ему возможность долго наслаждаться ласками Кристины, которые были настолько искусны, горячи и непосредственны, что под утро Рабочев чувствовал себя на седьмом небе от счастья. И считал, что только с помощью вмешательства высших сил он смог заполучить в свои объятия Кристину – со всеми ее умениями и специфическими способностями. Заполучить Кристину, которая славилась своей неприступностью и ублажала только высоких большевистских вождей, и на которую товарищи по партии среднего и мелкого калибра смотрели как на вершину Килиманджаро – с чувством бессилия и зависти от невозможности туда попасть. Что уж тут говорить про бедного (ну, не совсем бедного, но все же, вовсе и небогатого, хоть и знатного пройдоху!) наемного рабочего Рабочева!

И что такое, скажите на милость, нашло в эту ночь на Кристину, что она любила Рабочева совсем без притворства, без оглядки на необходимость изображать страсть в объятиях престарелых коммунистических Донжуанов с набитыми кошельками и завидным общественным и политическим статусом? Что такое нашло на нее, что она позволила Рабочеву осуществить с ней все его мечты, поддерживая и стимулируя его ласками и искусным массажем и добиваясь такого полного и сладостного его опустошения, что никогда ни до, ни после уже не случалось в его жизни? Она буквально высосала из него все соки, но взамен оставила такие жгучие и такие наполненные эротизмом и жаркими девичьими объятиями воспоминания, что этого могло хватить на написание целого романа в стиле Мопассана – или даже двух. И что вынудило ее именно в эту ночь разглядеть в Рабочеве настоящего любовника, который страстно желал ее и готов был из-за нее на все – даже лишиться высокооплачиваемой работы и навлечь на себя гнев всесильного шефа? Кстати, он и в самом деле был готов – и это совершеннейшая правда!

Как только они выскочили из президентских апартаментов Ивана Ивановича, у Рабочева от вожделения буквально случилось помутнение в голове. Он чуть ли не силой потащил Кристину за собой, а после того, как за ними захлопнулась дверь его номера, не отпуская ее, принялся жадно целовать ее руки, шею и плечи, а потом перешел к ногам и приник к ее сладостному лону любви, всеми силами пытаясь доставить ей удовольствие и вылизывая его с невыразимым наслаждением. Под его руками, губами и языком Кристина извивалась, как змея под звуки флейты факира, она обхватила голову Рабочева руками, задавая темп и стимулируя его на продолжение ласк. Потом она, не выдержав и уже стараясь самой взять инициативу в свои руки, завлекла его в ванную, где они вместе, обнявшись и получая удовольствие от обоюдных горячих ласк, освежили свои тела под струями льющейся сверху теплой воды, поочередно обтерли друг друга мягкими толстыми полотенцами и поспешили в кровать, даже не расправляя ее, а завалившись на покрывало прямо так – ведь прежде, чем немного упокоиться, им нужно было найти выход от сжигающей их изнутри обоюдной страсти.

Под умелыми руками и губами Кристины Рабочев быстро превратился в кусок глины, из которого она лепила все, что хотела. Ее губы захватывали и отпускали его вздыбленного жеребца, мягкие нежные пальцы гладили его волосы, а ее доступное лоно, искусное и горячее, не оставляло Рабочеву никакого шанса продержаться в нем хоть сколько-нибудь долго. Внутренние мышцы Кристины были тренированы, и она могла в любой момент заставить мужчину опустошиться, но с Рабочевым она просто не хотела этого делать, а позволяла ему самому довершать начатое, с замиранием сердца чувствуя, как он бьется в сладостном крике, фонтаном изливая из себя мужскую силу, выгибаясь всем телом и пытаясь опрокинуть ее на пол.

Далее был небольшой перерыв, в течение которого Рабочева валяли по кровати, как кусок теста, переворачивая его с живота на спину, а потом обратно. В результате чего он возродился к жизни уже довольно скоро, и тогда Кристина позволила ему оседлать ее, как полагается: с огоньком и гусарским присвистом – и лежа под Рабочевым, и стоя перед ним на четвереньках и сидя у него на голове. А когда язык Рабочева заставил Кристину уже саму забиться в приступе наслаждения, она в свою очередь одарила его выплеском энергии, которая вышла из нее неспешно, подобно течению полноводной реки, и принесла ему настоящий восторг, наполнив его спокойствием и расслабленностью.

Рабочев лежал рядом с ней и чувствовал себя на вершине блаженства. Но Кристина с ним еще, отнюдь, не закончила. Что-что – а неписанное правило, которое гласит, что главный инструмент мужчины не должен испытывать муки неудовлетворенности, она знала хорошо. Ведь это может привести не только к застою живительных соков, но и к проблемам со здоровьем и даже к ощутимому чувственному катарсису, переходящему в простатит. Ведь простата – такая же мышца, как и все остальные, и если ее принуждать отказаться от выполнения своих прямых обязанностей в момент наиболее ответственный, то она вскоре может сказать, что, дескать: «А не пошли бы вы все, куда подальше, а я лучше просто помолчу – пусть и болезненно, зато спокойно!». Нет, Кристина не была настолько жестока, и, кроме того, мужские инструменты были ее любимыми, и вот так легко отказаться от их использования, сделав вид, что она совсем не такая, а просто тут рядом лежит и хочет спать, она конечно же не могла.

В ответ на усилия Рабочева она подарила ему несколько сладостных минут, в течение которых он оставался неподвижным и наблюдал за ее манипуляциями, сосредоточив свое внимание на одном единственном месте – а именно на том, которое подвергалось наиболее сильной стимуляции. Кристина облизывала его, как леденец, баловалась им, как неразумный младенец, и игриво заставляла его то набухнуть, то немного скинуть напряжение. И Рабочев полностью отдался на волю своих чувств, полностью умственно отключился от происходящего и перестал противиться всему, что сейчас с ним происходит. И результат не замедлил сказаться – повторный фонтанирующий выстрел был подобен залпу артиллерийской батареи, он увлек своего хозяина в водоворот чувственных наслаждений, из которого он долго потом еще не мог выплыть.

У него не было слов, чтобы отблагодарить Кристину, которая, впрочем, и так все понимала, а только ласково и нежно смотрела на Рабочева, и он купался в ее взгляде, как в чудесном сказочном бассейне, омываемый лучами любви, и вовсе не спешил покинуть его и выбраться на берег. Они долго лежали вдвоем без слов и не уставали наслаждаться своей близостью. И тот и другой понимали, что в эту ночь меж ними, действительно, случилось чудо, и теперь старались истратить драгоценные крупицы времени только для себя. Ведь буквально завтра их бурный и волшебный роман закончится, и они снова окунутся в водоворот неотложных дел, беготни и серых будней – они снова будут решать проблемы и служить своим хозяевам – каждый, конечно, по-своему, но все равно, служить. Увы, такова была их доля – но эта ночь – она была особенной, она была только для них, их желаний и их чувств, и они воспользовались ею, как только могут воспользоваться монахи, ощутив на мгновение прорыв божественного в повседневный, скучный и такой однообразный мир. Ведь, согласитесь, любовь и есть проявление божественного – кто бы там что ни говорил и на что не намекал.

Но все на свете когда-нибудь кончается. Или будет кончаться – если пока еще не началось. Кончается – сколько бы долго не длилось. И даже Солнце, которое светит уже целых пять миллиардов лет, перестанет существовать в своем прежнем виде, сначала превратившись в красного гиганта и разбухнув до орбиты Земли, а потом сбросив с себя внешние оболочки и представ уже белым карликом – такой жалкой пародией на полноценную звезду. Да что там Солнце с какими-то невразумительными десятью миллиардами лет жизни – вселенная, и та обречена на исчезновение (правда, для этого понадобится гораздо больше времени), и есть только одна универсальная единица, которая будет жить вечно – само время, и оно и есть закон и основа жизни, и оно определяет ее начало и конец.

Конечно, и время изменчиво – иногда оно летит, подобно соколу, бросающемуся с высоты на добычу, иногда ползет, как маленькая-премаленькая улитка, а иногда, кажется, и вовсе застывает недвижимо. Время – понятие неустойчивое, эмоционально окрашенное, инвариантное и способное менять скорость своего движения в зависимости от того, как его воспринимать. Т. е. можно смело утверждать, что время, несмотря на свою линейность и универсальность, все же величина относительная и просто определяет степень интенсивности жизни и жизненных процессов в каждом отдельно взятом живом организме или физическом теле.

Но, впрочем, формат этой книги никак не предполагает оперирование величинами столь серьезными (он, формат – легкомыслен и даже немного фриволен), а поэтому скажем проще – есть периоды, когда ужасно хочется иметь под рукой эдакую шкатулку времени, чтобы за ненадобностью сбрасывать его туда на хранение, а потом – в наиболее приятные моменты жизни раскрыть копилочку, да и вытащить оттуда лишние пару недель или месяцев – или даже лет. Увы, увы и еще раз увы, это невозможно, и поэтому нам остается только попытаться трансформировать свою жизнь таким образом, чтобы каждый ее день был наполнен светом, и счастьем, и предвкушением чего-то особенного и захватывающего. И как же противно все время ощущать, что то, чего хотелось, к чему стремились, и чего ждали, остается позади – чудеса происходят или же не происходят, а мы неумолимо движемся вперед и уносим с собой время, преображенное теперь в нашу память, запас которого становится все меньше и меньше. И только от нас зависит, насколько время станет нашей частью, какие уроки мы сможет извлечь из него и как ими воспользоваться.

Однако ж, настал момент закругляться и с этой историей.

Рабочев с Кристиной спали еще глубоким сном в объятьях друг друга, когда из своей комнаты в президентском люксе вышел Андрейка, сонно поведя глазами и обнаружив своего папу вместе с мамой, лежащих рядом под одеялом на огромной президентской кровати размером два с половиной метра на два с половиной метра – чтобы, если уж и вести любовные игры, то не ограничивать себя строго фиксированным положением вдоль или поперек.

Впервые увидев своего отца, спящего с женщиной (в данном случае было совсем неважно, что это мама), Андрейка пришел в некое замешательство – и хотя он уже догадывался, что они (женщины) предназначены не только, чтобы готовить еду, стирать и убирать, а также громким голосом у доски объяснять решение уравнений, но все равно зримое подтверждение того факта, что с ними можно еще и спать рядом на одной кровати, стало для него последним откровением, окончательно разрушившим его представление о взаимоотношениях полов.

И он дал себе обет обязательно изучить этот вопрос поподробнее – а пока что разбудить папу и пожаловаться, что ему хочется кушать. Маму он решил пока не трогать – она казалась ему женщиной очень строгой, непривычной и даже в чем-то пугающей, и ему совсем не хотелось акцентировать ее внимание на себе. Вот отец – совсем другое дело, и Андрейка, подойдя к кровати со стороны папы, уверенно потянул краешек одеяла на себя и очень удивился, когда родители одновременно ойкнули и стали хвататься за него, как утопающий за спасательный круг. После чего они разом открыли глаза, рассмеялись, и папа попросил Андрейку ненадолго уйти к себе, чтобы родители смогли переодеться.

Дальше дело было так. На семейном совете в присутствии папы, мамы и сына были установлены следующие критерии их совместного бытия:

– папа и мама есть отдельные члены общества и равноправные члены семьи и поэтому каждый из них занимается своими делами и не претендует на жизнь другого;

– Андрейка остается на попечительстве Ивана Ивановича – но с условием, что он имеет возможность в любой момент приехать к маме, так же, как и она – к Андрейке и к папе одновременно;

– имущество, нажитое в браке, не является совместным, и каждый из членов семьи владеет той долей, которой владеет, и не претендует на бизнес и собственность других;

– двери дома Ивана Ивановича всегда открыты для Маши, и, соответственно, наоборот – Машины для Ивана Ивановича, и для проникновения внутрь нет необходимости переодеваться Санта-Клаусом, а можно прямо так – в своем натуральном виде;

– после совершеннолетия Андрейки родители (каждый со своей стороны) могут сделать ему предложения об участии в бизнесе – и пускай он сам решает, что ему ближе – русские березки и мандат в партии либо жизнь на просторах австралийских саванн рядом с пальмами – и в жаре, и в пекле;

– следующий новый год вся семья обязательно проведет вместе где-нибудь в Южной Америке (если не случится ничего из ряда вон), ведь ни Маша, ни Иван Иванович еще не разу не были в Перу и не видели Мачу-Пикчу.

По окончанию семейного совета, в результате которого были достигнуты столь важные договоренности, в ресторане внизу был заказан банкет, на котором Иван Иванович от радости перебрал лишнего и принялся скакать по помещению ресторана, усадив на плечи Андрейку и изображая собой любимого коня Александра Македонского Буцефала. Но австралийская общественность с пониманием отнеслась к такому поведению русского сенатора – тем более, что ресторан специально закрыли на спецобслуживание, и высокий гость из далекой варварской России мог изливать свою радость и свои чувства, как ему было угодно.

Рабочев и Кристиной тихо сидели за столиком рядом с Машей, которая, глядя на их сияющие и одухотворенные лица, пришла к выводу, что зря обвиняла супруга в любовных связях с Кристиной, и поэтому еще более размякла и растрогалась – ведь получалось, что Иван Иванович все эти годы хранил ей верность. Или все-таки, нет? А, впрочем, какая разница, коли видимого подтверждения его измен не обнаружено!

Что сказать – хитроумный план Ивана Ивановича удался, и ему оставалось только мысленно аплодировать самому себе за свою изобретательность и изворотливый ум. Маша выглядела умиротворенной и, казалось, даже несколько утратила присущую ей жесткость и приобретенную некоторую суровость лица. А когда банкет закончился, и Иван Иванович вместе с сыном и помощниками ближе к вечеру загрузились в самолет и улетели в далекую заснеженную Москву (которую Маша, конечно же, вскоре собиралась посетить, чтобы освежить в памяти времена молодости и безысходного перестроечного существования), она еще долго смотрела вдаль из окна аэропорта на невидимый уже взгляду белый воздушный лайнер, который уносил часть ее жизни далеко-далеко, и в глазах у нее опять стояли слезы.

А через месяц Ивану Ивановичу на почту пришло сообщение – Маша приезжает в Москву. И она, действительно, прилетела, они гуляли всей семьей и вспоминали былое, и в своих разговорах (теперь уже вместе) снова проживали то – прошедшее, и лед между ними, который, казалось, уже невозможно было сломать, постепенно растаял, и они не заметили, как опять очутились во втором в их жизни медовом месяце – или уже в третьем, или в четвертом – все зависит от того, как посмотреть. А ближе к лету Маша позвонила своему Ване и сообщила, что у них будет дочь – и она собирается назвать ее Нателла (или Наталья по-русски).

Иван Иванович был на седьмом небе от счастья, хоть и считал себя человеком несентиментальным и вполне уже черствым и циничным. Он даже присутствовал при родах дочери, что почти что стоило ему инфаркта, но ничего – он пережил и это, а после немедленно принял на грудь несколько бутылок водки, чтобы прийти в себя. А дочку назвали именно так, как и было задумано, и она осталась жить вместе с мамой – Мэри Робертс. И мы обязательно еще расскажем о ней, как и обо все других, но это будет только в следующей книге. А пока что до свидания и до встречи в две тысячи пятом году от рождества Христова!

Короткий эпилог

Конечно, эта история совсем не закончена. И, конечно, в нашем повествовании много чего осталось недосказанным – например, читатель (если ему было интересно) не смог совершить с нами полную экскурсию по особняку Ивана Ивановича, а мы провели его (читателя) только по первому этажу и только лишь чуть-чуть по третьему. Согласны, это наша недоработка, но мы готовы (и даже обязуемся) ее исправить в книге второй: «Династия под сенью коммунистического древа. Книга вторая». Может быть, кому-то отдельные моменты книги показались слишком сюрреалистическими и несерьезными, а кому-то наоборот – слишком приземленными и скучными, поскольку такое случается сплошь и рядом, и даже нет смысла об этом писать.

На всех не угодишь, но все же хотелось бы надеяться, что Вы получили от чтения удовольствие – ведь для чего еще предназначены книги? По крайней мере – не научные, не философские, не исторические и не образовательные. И правдивая история становления семейства Капитоновых совсем не претендует на серьезность – и, может быть, в этом и заключается ее прелесть? И да – если Вам понравилось, то милости просим за продолжением!

Всего Вам самого наилучшего!

КАРТАВЦЕВ ВЛАДИСЛАВ

Content

Картавцев Владислав
Династия
Под сенью коммунистического древа
Книга первая. Лидер

От автора

Пролог

Часть первая. Наш паровоз вперед летит

Глава 1. Сопротивление

Глава 2. Победители

Часть вторая. Дела семейные

Глава 1. Приют большевика

Глава 2. Родовое гнездо

Глава 3. Страсти по прекрасному

Глава 4. Жизнь – это много больше, чем просто искусство

Часть третья. Навстречу миллениуму

Глава 1. Дела и думы

Глава 2. Никогда не знаешь, чего ожидать

Глава 3. Последняя. Немного сентиментальная

Короткий эпилог