Алексей Михайлович Ельянов (Емельянов)

Чур, мой дым!

Д. Дар

Каждая книга подобна путешествию

Вы раскрыли новую книгу — куда вас поведет за собой автор: в другие страны или в другие времена? В прошлое или в будущее? В город или в деревню? До самой последней страницы он будет вашим попутчиком. Но вы ничего о нем не знаете: кто он? Откуда? Можно ли ему довериться?

А я знаю Алексея Ельянова очень хорошо. Больше пятнадцати лет мы с ним путешествуем вместе. Сначала путешествовали пешком, потом на велосипедах, потом поставили на свои велосипеды моторчики, а позже — купили мотоцикл с коляской.

В моей жизни нет ничего сладостнее того мгновения, когда мы отправляемся в новое путешествие. Представьте себе: широкое пустынное шоссе. Солнце только что поднялось над горизонтом и будто подожгло оставшийся за нашими спинами город. В нем пылают все окна, все крыши и купола; и трубы, и антенны, и подъемные краны. А справа и слева от шоссе — омытая утренней росой зелень полей и огородов, а впереди — лес, а вокруг — голубой океан.

— Ах, — восторженно кричу я своему попутчику, — ты чувствуешь, как он пахнет, этот утренний воздух нашей великолепной планеты!

— Чувствую, — иронически отвечает мой попутчик. — Он пахнет копченой колбасой, которую вы запихали в багажник.

Когда мы отправляемся в путешествие, я каждый раз мучительно бьюсь, втискивая в багажник лишнюю пару гаек или полкило колбасы, а мой попутчик стоит в это время рядом и насмешливо пожимает плечами.

— Не понимаю, — говорит он, — неужели вы думаете, что каждый встреченный нами мотоциклист не даст нам, если потребуется, пары гаек? Неужели вы думаете, что в каждом доме с нами не поделятся обедом или ужином? — И он норовит тайком от меня выбросить из багажника все, что только можно.

По этому поводу мы с ним спорим перед каждым путешествием, но это не помешало нам вместе объездить на велосипедах и мотоциклах все пятнадцать советских республик.

И я вас могу заверить, что Алексей Ельянов надежный попутчик. Самое лучшее его качество, на мой взгляд, заключается в том, что он испытывает дружеское, я бы даже сказал, братское, доверие ко всему на свете: к велосипедам и мотоциклам, к дорогам и бездорожью, к растениям и животным и решительно ко всем людям, которых мы встречаем в пути.

И братское доверие его к миру нас ни разу не подвело. Не было такого случая, чтобы, добравшись до какой-нибудь деревни уже поздней ночью и постучавшись в окошко приглянувшейся нам избы, мы остались без ночлега или ужина. Не было случая, чтобы нам не помогли отремонтировать наши машины, или вытащить их из топи, или переправиться через бурную реку. Даже заблудиться в лесу как следует нам ни разу не удалось. Даже медведь, повстречавшийся нам однажды, поглядел на приветливое лицо моего спутника и, добродушно помахав своим коротышкой-хвостиком, пошел мимо нас своей дорогой.

Вот какое прекрасное качество — дружеское доверие к миру.

И когда я задаю себе вопрос, откуда у моего попутчика это прекрасное качество, то вспоминаю, как он в пути, на привалах, возле костра, рассказывал мне о своем детстве.

Эта книжка — его путешествие в свое детство. Счастливого пути, дорогие читатели! Я желаю, чтобы это путешествие было вам так же интересно и приятно, как интересны и приятны были мне все путешествия, которые я совершил вместе с автором этой книжки…

«Чур, мой дым!»

За окнами зима, мороз. Искрятся узоры на стеклах, а в нашей комнате тепло, пахнет оладьями. Они весело шипят на плите. Моя мать, раскрасневшаяся, тоненькая, все подкладывает мне оладьи и поливает их сметаной.

А в углу, недалеко от плиты, подшивает валенки мой отец. Возле ног стоит большая кружка — в ней зеленоватый огуречный рассол. Отец отхлебывает его время от времени, покрякивает и так жадно начинает сосать толстую самокрутку, что небритые щеки глубоко проваливаются, а тихие блеклые глаза щурятся от удовольствия.

— Давай-ка, Полина, я тебе каблучки подобью, давно собирался, — говорит отец.

— Уж сиди. Тебе и по гвоздю не попасть после вчерашнего.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — пристыженно замечает отец и негромко затягивает свою любимую песню:

Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали.

Товарищ, мы едем далеко,

Подальше от грешной земли…

Я стараюсь есть усерднее, чтобы еще больше обрадовать маму, чтобы не оборвалась негромкая песня отца и чтобы все смотреть и смотреть, как в наш уютный дом просачивается сквозь густые узоры на стеклах веселое солнце. Там, на улице, свистит и ухает паровоз на подъеме. Железная дорога совсем рядом: с нашего крыльца можно увидеть вагоны. Может быть, я увижу их, когда мы с мамой пойдем в сарай давать сено козе Маньке. Она у нас большая, рогатая, с длинной бородой. Я принесу ей оладушек.

А потом мы пойдем к тете Матрене. У нее на кухне живет около плиты теленок. Он совсем недавно родился, и дядя Никита принес его в дом. Мама будет разговаривать, а я поглажу теленка. Он черный, в завитушках, даже на лбу хохолок около белой звездочки. Когда я потянусь к нему, чтобы погладить, он вскинет голову, замычит и смешно отпрыгнет, растопырив ноги.

К тете Матрене мы пошли только после обеда. Она угощала нас солеными грибами, чаем, а дядя Никита уговаривал остаться на ночь. Я тоже упрашивал мать остаться — все хотелось подольше побыть с теленком, но тетя сказала, что он еще очень слабенький и устал.

Как только зашипели, мелодично пробили старинные часы, мама заволновалась, заспешила. Быстро закутав меня шалью так, что открытыми остались только нос и глаза, повела домой по узкой белой тропинке. Погода к вечеру испортилась, навстречу со стороны Невы летел колючий снег, хлестал по лицу.

Двери дома оказались запертыми. Мать нашла в тайнике ключ, и когда мы вошли в комнату, там были полумрак и холод, как на улице. В разбитое окно врывалась метель. Мать зажгла керосиновую лампу. Мы увидели перевернутый стол, осколки посуды на полу, а на кровати — отца.

Он лежал на животе, в полушубке, с открытой головой и без валенок. На размотавшихся портянках поблескивал иней. Из полуразорванного рукава высовывался окровавленный локоть. Слышалось хриплое, надсадное дыхание. Я испугался, закричал.

Мать стала расталкивать отца. Она дергала его за полушубок, растирала уши, нос и сквозь слезы шептала в отчаянии: «Да проснись же ты, изверг. Проснись!» Но отец не просыпался, он только мычал и скрежетал зубами.

Метель все резче швыряла в разбитое окно клубы снега. Язычок огня в керосиновой лампе трепетал, тускнел и вдруг вытягивался в длинные полосы копоти. Я вздрагивал и плакал.

На следующий день мы узнали, что отец продал козу, напился и, не найдя в своих карманах ключ, разбил окно влез в комнату и заснул в выстуженном доме. С тех пор я уже больше никогда не видел счастливых, улыбающихся глаз матери. Домой отец стал приходить поздно, и всякий раз, когда он шумно вваливался в дверь, я просыпался и слышал в темноте раздраженный шепот:

— Сына хоть не разбуди, мучитель.

Но отец, кряхтя, покашливая, стаскивал с себя одежду, шлепал босыми ногами к моей кровати. Мать загораживала ему дорогу:

— Не смей! Раньше о нем надо было думать. Нет у тебя больше сына!

— Уйди, Полина, уйди, — сердился отец.

Он склонялся надо мной, тяжело выдыхая острый запах водки и табака; слюнявыми колючими губами целовал мою щеку. Я изо всех сил сжимал веки, старался не пошевельнуться, а потом долго еще слышал то раздраженный, то горестный шепот родителей. Я не мог понять, почему все так быстро изменилось в нашей жизни. Почему отец продал козу Маньку, а мать говорит, что у него нет больше сына? Почему так холодно и неуютно стало в комнате и я все чаще слышу из темноты:

— Уедем мы от тебя, развяжем руки. Измучил ты нас, нет больше сил.

А однажды я случайно услышал разговор матери и тети Матрены о моем отце. Я был болен, сидел на подоконнике, закутанный в шаль, хрумкал кочерыжку. Тетя, которая пришла помочь по хозяйству, озабоченно резала капусту. Мать проворачивала в мясорубке красные дольки говядины и время от времени, приподняв крышки кастрюль на плите, точно сказочных джиннов, выпускала на волю клубы ароматного пара.

Мне было интересно сидеть на подоконнике, я покачивал ногами, и казалось, что в наш дом опять пришли хорошие дни, что все у нас как и прежде. Но тут я вдруг услышал голос тети:

— Не приведи бог никому такой судьбы. Пропащий он человек.

— Вот придет, и я в последний раз скажу ему… — решительно начала мать, но тетка оборвала ее:

— Брось, Поля, в который раз слышу. Ничем ты его не остановишь. Он как был пропойцей, так и останется им.

«Нет! Мой отец не пропойца! Вот он скоро придет — и тогда увидите, какой он…» — чуть не крикнул я, сжав пальцами шершавый край подоконника.

— Иди в свой угол и поиграй, — вдруг сердито приказала мать. Она, видно, догадалась, почему я смотрю так насупленно и враждебно на тетю Матрену. Та тоже догадалась. Ей стало стыдно, я заметил это, она даже опустила голову от моего ожесточенного взгляда.

— Иди, иди, — поторопила мать.

— Оставь его. Пусть хоть на солнце посмотрит, всю неделю в комнате томится, — вдруг защитила меня тетя.

Я сейчас же повернулся лицом к стеклу, встал на колени. Увидел железнодорожную насыпь, тяжелые высоченные дома за Невой, заводские трубы. А ближе над неприглядными сараями возвышалась легкая дощатая будка, голубятня какого-то парня. Я смотрел то в небо, то на голубятню, ждал, когда парень выпустит свою белую стаю, и прислушивался к разговору. Я все еще был сердит, обижен и думал только об отце. Я представил, как он входит в нашу кухню, веселый, хорошо одетый. У него на плече, как у Деда Мороза, огромный мешок, а в нем полно конфет, игрушек, всяких подарков. Он дарит матери самое красивое платье. Оно даже лучше, чем то, черное с белыми кружевами на воротнике и на рукавах, которое тетя Матрена надевает по праздникам.

Но вот я увидел, что на крыше голубятни уже прыгает, размахивает кепкой, свистит знакомый парень. А над ним стремительно кружатся, кувыркаются, трепещут крыльями легкие голуби.

Я забыл обо всем.

Мне захотелось вот так же свободно кружить в лучах солнца, лететь в любую сторону. От нетерпеливого, восторженного чувства я начал прыгать на подоконнике, размахивать руками, а потом обернулся и закричал:

— Мама! Мамочка! Смотри, голуби! Они летят к нашему окну! — И по ее взгляду, по тому, как нервно она поправила очки, по быстрым и беспомощным движениям ее рук я внезапно не по-детски понял ее чувство вины передо мной за недавний окрик, за то, что у нас так плохо стало в доме, понял и то, как она любит меня.

Однажды отец пришел домой с работы раньше обычного; был он трезвым, но молчаливым и хмурым.

— Пойди-ка погуляй немного, — сказал он мне. — Нам с мамой поговорить надо.

Я неохотно вышел на улицу. Но как только оказался на крыльце и зажмурился от весеннего яркого солнца, услышал озорной паровозный гудок и звонкий хруст упавшей сосульки, я пустился бегом к насыпи. Меня обогнали мальчишка с девчонкой. Коротконогие, крепкие, в полушубках с длинными рукавами, они тоже мчались к насыпи и были похожи на двух резвых медвежат.

— Чур, мои вагоны! — закричала девчонка и стала громко считать: — Раз, два, три, четыре.

— Чур, мой паровоз! — выкрикнул мальчишка.

«А мне ничего не досталось», — досадливо подумал я, с трудом взбираясь на пригорок. Но в тот же миг я нашелся:

— Чур, мой дым!

— Подумаешь, дым, — сказала девчонка с пренебрежением. — Вагоны людей возят, а дым на что?

— А без паровоза попробуй-ка сдвинься с места! — похвастался мальчишка.

Мне нечем было похвастаться, я сказал удрученно:

— Ну и пусть, зато дым красивый.

Состав не спеша полз в гору. Паровичок надсадно выталкивал из широкой трубы облачка дыма. Они клубились, косматились; дым широким шлейфом плыл над крышами вагонов, над синими сугробами снега, потом легко, невесомо поднимался в чистое солнечное небо. Дым был моим, я смотрел на него ревниво, готовый от всех оберегать свое такое красивое приобретение. Мальчишка с девчонкой тоже стали рассматривать мой дым и не заметили, как состав скрылся за поворотом.

— Айда на реку, — предложил мальчишка.

— Пошли, — радостно сказал я, но сейчас же спохватился: «Отец просил погулять только немного. И вообще он пришел какой-то странный, хмурый. О чем они разговаривают? Опять ссорятся?»

— Нет, я не пойду с вами, мне домой нужно.

Мальчишка и девчонка убежали, а я направился к дому.

Он стоял немного в стороне от всех других домов. Сугробы снега окружали его со всех сторон. Он показался мне на этот раз очень маленьким, низким, похожим на скворечник.

Когда я вошел в комнату, отец был уже в полушубке. Он взял меня на руки, невесело улыбнулся и сказал:

— Я уезжаю. Не забывай меня, мальчик. Вот заработаю побольше денег, вернусь, тогда мы заживем…

— Ладно уж. Ты хоть на гостинцы ему присылай, — грустно сказала мать.

Отец нахмурился, сдвинул морщины на лбу, бережно посадил меня на стул, взял вещевой мешок.

— Ну, не поминайте лихом, — сказал он и, не надев шапку, быстро скрылся за дверью — большой, сутулый, в белом полушубке. Мать пошла за ним следом, а я остался в комнате, не зная, что делать, как вести себя. Я даже не спрыгнул со стула, не посмотрел в окно, и у меня никогда прежде не было такого смутного горького чувства.

Отец уехал от нас далеко и надолго. Очень редко приходили от него письма, он звал нас к себе. Когда мать читала письма, покачивала головой, говорила:

— Бродяга ты, бродяга. Что мы там у тебя станем делать? Маяться? Нет уж, поживи один, образумься.

Мы, наверное, еще очень долго не встретились бы с отцом, если бы не началась война.

К отцу на пироги

Дул пронизывающий ветер, косо летел влажный снег, когда мы с матерью оказались на сумрачном берегу Ладожского озера. По небу шарили яркие и длинные лучи прожекторов, а в вышине гудели самолеты. По всему берегу, насколько можно было разглядеть, сидели, стояли, бегали и суетились люди. Кто-то кого-то искал, кому-то что-то было очень нужно, все друг у друга о чем-то спрашивали, друг другу жаловались, но чаще всего передавалась от одного людского островка к другому то радостная, то устрашающая весть о барже, на которой перевозили всех через Ладогу. Когда нам сообщили полушепотом, что баржу разбило снарядом, а все пассажиры потонули, мать крепко обняла меня, прижала к себе.

— Болтают всякую ерунду. Ты не бойся, мой мальчик, мы обязательно приедем к папе.

— Конечно, мама. Еще немного потерпим — и все будет хорошо, — как можно более бодро и спокойно постарался ответить я.

По рукам матери, которые лежали у меня на плечах, по ее голове и выражению глаз я понял, что она очень просит меня как бы повзрослеть и выдержать все это — режущий ветер, черные суетящиеся толпы людей, надвигающуюся ночь и страшную весть о барже. И еще все неведомое, что ожидает нас там, впереди.

— Скоро приедут вагонетки с вещами, — сказала мать. — Там у нас еда: сухари, сало — поедим как следует.

Мы сидели на чужом чемодане, недалеко от прибрежного соснового леса, сбившись в кружок вместе с семьей нашей попутчицы тети Глафиры.

— Когда повалит народ, давай вместе толкаться, не то напрочь тебя откинут, — властным баском сказала она.

Тетя Глаша была коротконогая, могучая женщина. Плечи у нее были широченные, руки крепкие, лицо красное, а на губе черные усики. Ходила она вперевалочку, но быстро. Смело прикрикивала на мужчин, резко обрывала женщин. Она увозила в тыл сына Ваню, толстого, меланхоличного мальчишку моего возраста, и совсем старого беззубого дедушку Федора. Мы с мамой чем-то приглянулись тете Глаше, и она взяла нас под свое покровительство.

— Во всяком деле ты только знай меня держись, — советовала она маме. — Чего уж только чего я не перевидела: и пахать довелось, и стирала я на всю артель, и свиней резала, а вот теперь и войну одолеть надо. Ты, Полина, я гляжу, не дюжая, легкая, что мой старик. Тебя всякий щелчком обидит.

Мать виновато улыбалась, а я смотрел на нее и видел, что она действительно очень худенькая. В своем легком демисезонном пальто, в ботах на высоком каблуке, — ну совсем как девочка.

Еще издали послышался гул голосов. Все вокруг нас забеспокоились, заторопились к воде. Это вдоль берега медленно поползли вагонетки, доверху груженные тюками и чемоданами.

— Давай! — крикнула маме тетя Глаша и рванулась, как на штурм.

Возле вагонеток началась давка, послышались крики, плачь, ругань.

— Не смотри, — прошамкал дедушка Федор. — Иди-ко сюда, в охотники поиграем.

Дед сидел на деревянном ящике, подставив ветру свою сгорбленную спину в старой солдатской шинели. К ногам дедушки жался Ваня, озябший, неразговорчивый, с насупленным, настороженным взглядом. Он время от времени протяжно повторял одну и ту же фразу: «Деда, а деда, дай дробинку».

— А ты что — охотник? — всякий раз спрашивал дедушка.

И так же всякий раз Ваня отвечал:

— Да, самый наилучший.

— Ну, коли наилучший, дробина нужна, — деловито отвечал дедушка и начинал шарить по своим карманам.

Ваня завороженно смотрел на каждое движение деда, проглатывал слюни. Наконец корявая морщинистая рука доставала из дальнего внутреннего кармана металлическую банку из-под монпансье. Желтые ногти поддевали края банки, и, когда приподнималась крышка, Ваня выставлял замерзшие руки, складывал их в пригоршню и зачарованно ждал, когда дедушка с хитрецой спросит:

— Тебе, Ваня, дробь на медведя али на белку?

— Не, мне цельную щепоть, чтоб птицу влет сшибать, — деловито отвечает Ваня.

— Перехитрил, — добродушно ухмыляется дедушка, — перехитрил, чертенок. Ну, коли так, бери. Вот те щепоть.

Дедушка осторожно берет из банки несколько крошечных кусочков сахара, мелко раскрошенных сухарей, подает их внуку в пригоршню.

Ваня погружает лицо между своими ладонями, берет губами «дробь» и ненадолго успокаивается.

— Ну, мои охотнички, на кого идти собрались, на медведя или на белку? — спросил дедушка, сам начиная игру, когда я присел возле его ноги, рядом с Ваней. А когда в рот ко мне попали горьковатые крошки сухаря и белые острые осколки комкового сахара и мы с Ваней стали дружно почмокивать, дед Федор спросил меня:

— Значит, ты, сынок, к бате едешь?

— Да, к папе, — ответил я не без гордости.

— Он, значит, не на фронте?

— Нет, — сказал я и почувствовал неловкость. — Он заводы строит, — поторопился я добавить.

— Хорошее дело. Знать, особо нужный человек.

Мне очень понравилось, что мой папа особо нужный человек, и я прихвастнул:

— Он каждый вечер ест пироги с вареньем. Он в письме нам написал.

— Неужто есть еще такое? — восхищенно сказал дедушка.

Ваня уставился на меня маленькими озябшими глазками, и впервые я не увидел в них уныния.

— Пироги с вареньем, пироги с вареньем, — забормотал дедушка, засуетившись на своем ящике. Он сунул нам в рот без игры еще одну порцию «дробин». — Дробь-то кончается, — сокрушенно сказал дед. — Ну, да не беда, на пироги скоро приедем. Ужо попотчуете меня, беззубого.

Сидеть на корточках около дедушкиных ног было намного теплее, чем стоять на ветру. И хоть ноги мои затекли, я терпел, прижимался к Ване, вбирая голову в теплый воротник своего зимнего пальто.

Шум со стороны побережья становился все тише, все меньше народу оставалось около вагонеток. Вот, наконец, маленький паровозик покатил пустые вагонетки обратно вдоль воды, свернул к высокому черному лесу, а мать с тетей Глашей все еще не возвращались.

— Не страшись, не страшись, мои охотнички, — успокаивал нас дедушка.

Я вглядывался в темноту, в мятущийся снег, но никак не мог различить знакомые фигуры. Я вздрагивал не то от холода, не то от страха, не то от гнетущего чувства одиночества и беспомощности. Наконец я различил их. Грузная, широкая тетя Глафира держала в руках два огромных узла. Мама, тоненькая, легкая, шла немного позади, у нее не было ни чемодана, ни брезентового тюка, туго перетянутого ремнями. Я побежал к ней навстречу. Она подняла меня на руки и с едва сдерживаемым отчаянием сказала:

— Боже мой, сынок. Что теперь будет с нами без вещей?!

— Перестань, Полина! — прикрикнула баском тетя Глафира. — Тряпок у меня на всех хватит.

— И как у них рука поднялась на воровство в такое-то время? Даже ребенка не пожалели, — без слез, но с горячей обидой сказала мать.

— Одним беда, другим нажива, чтоб они сдохли, — в сердцах выругалась тетя Глафира и швырнула свои тюки на влажный, запорошенный снегом песок.

С этого момента и во время всей нашей дальней дороги в Ишимбай к отцу мы с матерью стали как бы членами семьи властной, неунывающей и сильной тети Глаши. Она руководила посадкой, когда мы взбирались по мосткам на баржу, расталкивала толпу и почти швыряла нас в товарный вагон, когда мы с боем грузились на станции, чтобы поскорее уехать к хлебу и теплу. Она выменивала на полустанках горячую картошку, грибы, рыбу и даже молоко, чтобы поддержать наши силы. С мамой и с дедушкой она обращалась так же категорично и заботливо, как с нами, мальчишками.

Мы много дней ехали в большом товарном вагоне. На чемоданах и тюках сидели женщины, дети, старики. Пока вагон покачивался, поскрипывал и мерно стучал колесами, никто не разговаривал, все дремали в полумраке — массивная дверь отодвигалась очень редко, чтобы не напускать холода. Обогревала нас только маленькая печурка; в нее кидали бумагу, щепки, доски, печка раскалялась докрасна. На ней всегда стоял большой чайник, мы жадно пили из эмалированных кружек обжигающий губы кипяток. Иногда от резких толчков поезда печурка с грохотом опрокидывалась, женщины вскрикивали, нещадно ругали машиниста.

Везли нас медленно. Часто вагоны с эвакуированными загоняли в тупик, освобождая путь длинным встречным составам. Они шли один за другим; на платформах стояли танки, орудия.

На грозные составы люди смотрели пристально, тревожно и торжественно. Лица их были сосредоточенны, как в минуты, когда квадратные раструбы репродукторов разносили по станции медленный голос диктора или песню «Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идет война народная, священная война…»

Я любил эту песню. Когда слушал ее, мне хотелось горевать и радоваться одновременно. И в то же время я старался теснее прижаться к матери или дотронуться до ее руки, заглянуть в глаза. Я искал у нее защиты от всего, что так необъяснимо переплелось в моем сознании: бесконечная дорога, холод, толпы беженцев, крики детей, моих сверстников, и гнетущее чувство беды.

Однажды мать и тетя Глаша ушли на вокзал в очередь за сахаром. Уже близилась ночь, а они все не приходили. Я с ужасом ждал, что вот сейчас загрохочут сцепки вагонов, наш поезд тронется. Ваня ждал спокойнее, чем я. Он не расспрашивал о своей маме у всех, кто входил в вагон, только жался к деду и смотрел на дверь сосредоточенно, покорно. Дедушка уже не предлагал играть в охотников: мы давно съели всю его «дробь». Не мог он рассказывать нам и свои нескончаемые охотничьи истории — он был тяжело болен: у него воспалились веки, он надсадно дышал, закашливался и только с трудом, тихим, дрожащим голосом мог произнести несколько слов.

Незнакомая женщина в белом шерстяном платке все время успокаивала меня и Ваню, предлагая нам кипяточку. Она часто вглядывалась в полумрак.

Вдоль состава прошли железнодорожники с фонарем.

Женщина спросила:

— Скоро отправка?

— Скоро, — услышал я и подбежал к двери. Мне хотелось прыгнуть вниз, чтобы остаться здесь, с матерью, но женщина удержала меня.

— Я пойду поищу, — сказала она. — И не смей выходить из вагона.

Она тяжело спрыгнула на грязный неглубокий снег и пошла вдоль нашего состава в сторону станции. Все, кто был в вагоне, переживали вместе со мной. Ваня по-прежнему покорно сидел рядом с дедом. А я стоял у дверей и ни за что не хотел отойти. Кто-то накинул на мои плечи поверх пальто ватник, кто-то дал мне крепкий сухарь.

Женщина в белом платке не успела уйти далеко. Послышался протяжный гудок паровоза, издалека покатился лязг сцепок, и она сразу же забралась в ближайший от нее вагон. Состав тронулся. Кто-то с силой оттянул меня от двери, поднял на руки. Я ухватился за дверь — высунулся из вагона.

— Бегут, бегут! — закричали рядом со мной. — Скорее, скорее!

В сумеречном свете я увидел две бегущие фигуры: впереди была низенькая и могучая тетя Глафира, позади — моя мать. Она прижимала к груди какой-то сверток.

Поезд набирал скорость. Тетя Глаша обернулась, что-то крикнула матери и в отчаянном порыве догнала последний вагон, ухватилась за поручень и с помощью проводницы забралась на ступеньки. А мать все бежала, ее ноги в ботинках скользили на шпалах. Вдруг споткнулась, чуть не упала и обронила сверток. На секунду задержала бег, оглянулась и снова бросилась за поездом.

— Помогите, помогите! — кричали вокруг меня. — Отстанет!

Я тоже кричал. Кричали уже из многих соседних с нами вагонов.

Мать бежала все медленнее, все чаще скользила на шпалах. Когда она уже готова была отстать, из соседнего вагона выскочил мужчина в гимнастерке без ремня. Он подождал мою мать, протянул ей руку, они побежали вместе.

— Скорее, скорее! — кричали все. — Держись, еще немного!

Мужчина бежал широким шагом, перед ним болтался из стороны в сторону пустой рукав гимнастерки. Мать бежала безвольно, семеня и чуть не падая. Но вот они настигли последний вагон, мужчина с трудом подсадил мать, а сам, держась за поручень, долго не мог запрыгнуть, его едва втащили.

А потом мать лежала рядом со мной, я смотрел на ее ввалившиеся щеки, прижимался к ней и с горьким страхом слушал ее шепот:

— Вот чувствую, что не доехать мне. Господи, на кого ты останешься… И сахар обронила, а ведь столько выстояла, столько выстояла…

Мы долго не могли уснуть в ту ночь. Она рассказывала об отце, о том, какой он добрый, работящий и как ему тяжело жить без нас. Говорила о людях, учила меня быть со всеми приветливым, чтобы каждому захотелось мне помочь. Я сознавал, что мама говорит со мной не просто так, и все сильнее чувствовал, как страшно даже подумать, что могу остаться один.

Нам еще долго пришлось ехать в Ишимбай. Дедушке Федору стало совсем плохо, тетя Глаша выносила его из вагона на руках — подышать воздухом. Дедушка то благодарно всем улыбался, то плакал, но не говорил ни слова. Умер он тихо, как заснул.

— Отошел, царствие ему небесное, — с легким вздохом, без горя сказала тетя Глафира и закрыла шапкой деду морщинистое лицо. Потом подняла его на руки и вынесла из вагона, точно на прогулку. Ваня тихо плакал, а мне было боязно и странно, что все так внезапно случилось, — был дедушка, играл с нами в охотников, улыбался, а вот и нет его теперь и никогда не будет. Из нашего вагона выносили с закрытым лицом еще кого-то.

Под конец пути заболела мать. Она лежала на спине, ничего не могла есть и только часто просила воды. Тетя Глаша давала ей чистый кипяток и мутную жидкость — настой на стеблях подорожника.

— Ты не беспокойся, сынок, — утешала меня мать. — Я-то поправлюсь. Важно, чтобы ты хорошо у меня ел. — И она старалась разделить нашу еду на две неравные порции — мне побольше, а себе поменьше.

— Перестань от себя отрывать! — сердито прикрикивала тетя Глаша. — Пацанов я и так не обижаю, а у тебя вон кости торчат. Что мужику-то своему привезешь?

Мать слабо улыбалась, кивала в мою сторону:

— Его привезу — и то счастье.

— Не велико оно, счастье, без матки. Ребятенок с хорошим-то отцом сирота, а уж с пьющим — совсем беда.

— Он бросит, я знаю. Он перестанет пить, когда мы приедем, ведь не бессердечный, — убежденно говорила мать.

— А коли так, держись, не поддавайся, — будто приказала тетя Глаша.

— Держусь, Глашенька. Ой, как держусь…

Мать и в самом деле держалась что есть сил, я это видел. Когда ей было больно, никто не слышал даже просто тяжелого вздоха; она закрывала глаза, сжимала тонкие посиневшие губы, впивалась сухими пальцами в платок или в край одеяла. Я понимал, что и мне нужно держаться изо всех сил, перетерпеть все: голод, стужу, неуют. И только тогда мы обязательно одолеем нашу невыносимо долгую дорогу, приедем в Ишимбай к отцу, к сытной хорошей жизни.

«Ты поплачь, поплачь, полегчает»

В Ишимбай мы приехали одни, без тети Глаши. Мы простились с нею на каком-то маленьком полустанке. Мать потом долго вспоминала ее и просила меня никогда не забывать ни дедушку Федора, ни Ваню, ни тетю Глафиру. «Это святые люди», — говорила она.

Отца мы нашли с трудом. Всё ходили по малолюдным заснеженным улицам мимо деревянных домиков и заборов. Спрашивали у прохожих, как пройти к поселку строителей нефтеперегонного завода. Поселок оказался почти на самой окраине города. Рядами стояли длинные приземистые бараки.

В одном из бараков нас встретила пожилая сухонькая женщина, комендант общежития. Она провела нас в маленькую комнату. Там было неуютно, холодно, не прибрано. Тесно прижимались друг к другу три койки и три тумбочки, на щербатой стене висела гитара.

— Ой же и песельник он у вас, — сказала комендантша, показав на гитару. — Распоется, всю ночь не успокоить. — И сейчас же сообщила строгим шепотом: — Закладывает лишку. Да тут все хороши, — словно бы пожалев нас, бросила она. — А вас он ждал, просто измаялся, ожидавши. Я ему сейчас на завод позвоню, бегом прибежит.

Женщина ушла. Мать, не раздеваясь, присела на единственную табуретку, растерянно и утомленно оглядела комнату, сняла очки, чтобы протереть стекла. На тонкой переносице остались два красных пятна, а от них вдоль запавших глаз широко растекались черные дуги.

— Ну вот, сынок, и приехали на пироги, — с долгим вздохом сказала она.

Около часа мы ждали отца. В комнату он ворвался шумно. Вбежал в расстегнутом ватнике, уронил хлеб, конфеты, колбасу — все, что принес для нас, но не стал подбирать упавшее, а сразу же опустился перед матерью на колени. Лицо его постарело, вдоль большого носа пролегли глубокие морщины, небритые щеки ввалились. В глазах были боль, нежность и раскаяние.

— Теперь все будет иначе, вот увидишь, — сказал он порывисто. — Ты прости меня, Поля, прости. Я брошу пить. Вот увидишь! Теперь все будет хорошо, обещаю тебе.

— Дай-то бог, дай-то бог, — устало и, как мне показалось, безнадежно, говорила мать и гладила отца по жидким растрепанным волосам.

— Раздевайтесь, раздевайтесь-ка, мои дорогие! — встрепенулся отец и, проворно, с неистовой радостью вскочив на ноги, закричал: — Мы сейчас такой пир закатим! С вином, с гитарой, с песнями! Эх, черт побери, ты помнишь, Поля, тот вечер? Ты всех тогда переплясала, а я всех перепел. Нас в шутку обвенчали, как победителей, а из шутки — вон что получилось. Станцуй-ка и сегодня, Поля. А я спою нашу любимую: «Располным-полна моя коробушка, есть в ней ситец и парча».

Отец пропел это и обнял мать. Я увидел, что они счастливы. Отец стал подбрасывать меня к потолку, приговаривая:

— А ну, еще! А ну, повыше!

Но пир с плясками и песнями не получился. Мать сначала смеялась, по ее бледным щекам текли слезы, а потом она вдруг почувствовала себя настолько ослабевшей и утомленной, что пришлось уложить ее в постель. Отец перепугался, побежал за доктором. Оказалось, что у матери крайняя степень истощения. Ей нужен постельный режим, хорошее питание, внимательный уход.

На следующий же день отец снял комнату в просторном бревенчатом доме. Там жила бабушка Настя со своей дочерью и внуком. Мать уложили на широкую кровать перед окном, около изголовья поставили столик, положили на него фрукты. Отец каким-то чудом раздобыл яблоки, груши, виноград. Он принес даже полмешка муки, чтобы бабушка Настя кормила нас оладьями и пирогами.

В доме всегда было жарко натоплено, пахло лекарствами. Часто приходили врачи, но матери не помогало лечение. Через несколько дней стало совсем плохо, она отказывалась от еды. Отец ходил мрачный, нелюдимый, не разговаривал даже со мной. Он подолгу сидел у постели матери, молча держа ее руку в своей. А вскоре наступил тот рассвет, когда бабушка Настя подтолкнула меня, еще сонного, к столику с фруктами.

Мать лежала на спине. По белой подушке разметались ее черные волосы. Иссохшее лицо было гладким и неподвижным. Беззащитно и невидяще смотрели в потолок большие, еще не потухшие глаза без очков. Эти глаза в последние дни почти неотступно следили за мной. Я страшился их пристальной боли и нежности, прятался по углам или уходил на улицу, но и там, казалось, видел их влажный лихорадочный блеск.

Мать слабыми пальцами сжимала тонкое горло, вдыхала воздух и не могла выдохнуть. Я тоже почувствовал, что задыхаюсь, вбираю воздух, а выдохнуть не могу, не могу даже крикнуть. Грудь матери опустилась, пальцы ослабли, губы вздрогнули. Мне тоже стало легче. «Дыши, дыши, ну хоть еще один вдох!» Но вот вдруг последний жадный, судорожный глоток, и все прекратилось. В доме стало тихо-тихо. Высокие замерзшие окна ярко светились от утреннего солнца. На подоконнике беспорядочно валялись пузырьки с лекарствами, на толстом гвозде рядом с окном висела связка бубликов. Возле меня, ссутулившись, стоял отец. Чьи-то очень тяжелые руки легли на мои плечи, я вздрогнул, обернулся.

— Ты поплачь, поплачь, полегчает, — тихо сказала бабушка Настя.

Но я не мог заплакать и, почему-то рассердившись на бабушку, стряхнул ее руки с плеч, отошел от кровати к печке. Мне было стыдно, что я не могу заплакать, меня душила тошнота, от жары, от запаха лекарств, от жуткой неподвижности тела матери, освещенного яркими косыми лучами.

Я сел на приступку возле печки, где стояли валенки, опустил голову: не хотел видеть мертвого тела матери. Я сидел так долго. В комнате было очень тихо, не слышно было ни шороха, ни дыхания отца. Встревоженный этой странной тишиной, я поднял голову. Отец стоял на коленях спиной к кровати. Перед ним в углу висели иконы, горела маленькая лампадка. Слабый огонек едва освещал чье-то строгое черное лицо, окруженное белым полотенцем. Отец долго и пристально смотрел вверх на икону с лампадой и не шевелился. Тяжело, до самого пола свисали его руки. «Что он делает? Молится? Но ведь он никогда не молился, только бабушка Настя…»

Отец опустил голову, медленно встал, подошел ко мне.

— Помолись и ты за мать, — сказал он глухо. — И не бойся ее, подойди поближе, она тебя очень любила.

В тюремной камере

Сразу после похорон матери отец куда-то исчез. Он не появлялся несколько дней. Я с утра до вечера сидел на табурете возле промерзшего окна, делал вид, что разглядываю узоры, а сам искал между узоров просвет, в который можно было, хоть смутно, увидеть заснеженную дорогу.

В большой теплой комнате было очень тихо, только стучали ходики да время от времени позвякивали вязальные спицы в проворных руках бабушки Насти. Она сидела около другого окна на длинной лавке. Сморщенные губы ее шевелились, неслышно шептали, считая петли. Старенькие очки криво держались на носу: вместо одной отломанной дужки за ухо была продета петелька из яркой тесемки. На коленях лежал большой белый клубок. Бабушка Настя была такой полнотелой, тихой и уютной, что хотелось сесть к ней под бочок, прижаться и закрыть глаза. Но я не подходил, стыдился. Мне было неловко. Вот уже который день я жил в ее доме, спал на печи вместе с ее внуком-школьником, три раза в день садился за стол. Мне наливали щей или супу побольше, каши накладывали тоже побольше, а бабушкин внук поглядывал с завистью в мою тарелку, просил добавки, но ему не давали.

— Он вон как изголодался, — говорила бабушка, — а ты тут войны и не нюхал.

Каждый раз, когда я ел, мне хотелось оставить на тарелке хоть немного щей или каши, чтобы не подумали, будто я обжора. Бабушка добродушно ворчала:

— Ты чего это?.. Коту оставляешь? У нас так не едят. Не жалей живота.

Утром, проводив дочь на работу, а внука в школу, бабушка садилась за вязанье. Мы начинали разговаривать. Бабушка расспрашивала меня о матери и отце, о том, как мы жили до войны, и о нашей дальнейшей дороге из Ленинграда. Она то улыбалась мне мягкой печальной улыбкой, то вздыхала, то крестилась, вытирая усталые глаза, то всплескивала руками, восклицая:

— О господи, горе-то какое, страдания-то какие. Сироток-то сколько останется!

Как-то бабушка разобрала наши вещи, кое-что выстирала, все аккуратно сложила в уголок. Среди вещей нашлась фотокарточка: на ней были мой отец и мать. Их головы склонились друг к другу, глаза смотрели на меня с таким безмятежным счастьем, что почудилось, будто и не было ничего: ни войны, ни смерти — и что вся моя жизнь там, в прошлом, откуда смотрят молодые, счастливые глаза родителей.

— Сбереги, — сказала бабушка.

Я смотрел на карточку и думал: «Почему отец так долго не возвращается, неужели он бросил меня?»

Однажды пришли какие-то мужчины, сказали, что они с завода, на котором работает мой отец. Расспросив о нем, предупредили:

— Пусть явится сразу, ему тюрьма грозит за прогул.

Отец пришел на следующий день очень поздно, когда мы все уже ложились спать.

Был он в шубе, пьян и небрит. Встал посреди комнаты, покачиваясь, огляделся, увидел меня возле печки. Подошел, поцеловал холодными слюнявыми губами, прижался к моей голове.

Потом вдруг выпрямился и испуганно приказал:

— Собирайся, да поживее.

Я начал одеваться, а отец торопил меня и набивал в мешок наши вещи.

— Куда это ты надумал? — строго спросила бабушка. — На дворе мороз. Ребенка не жалеешь?

Отец резко обернулся, покачал в руках мешок и осипшим голосом, сначала тихо, потом все громче начал говорить, подходя к бабушке:

— Я-то, я-то ребенка своего не жалею? Да я, бабка, за него знаешь что могу сделать? — Отец качнул мешком что есть силы, вроде замахиваясь.

— Папа, не надо! — крикнул я, подбежал к отцу и повис у него на руке.

— Ты что это, пьянчуга, вздумал! — крикнула бабушка. — Выкатывайся, и чтоб духу твоего не было!

— Не бойся, сынок, — сказал отец уже спокойно. — Я ее не ударю, я ее люблю и тебя люблю.

— Какая ж тут любовь, когда мальчонку в такие дни бросил, — сказала бабушка без раздражения, но решительно. — Не нужен он тебе, так оставь, сами управимся.

— Я не останусь, я с ним пойду, — сказал я с горячностью. — Я сейчас, я уже одеваюсь.

Отец молча стоял посреди комнаты, не выпуская мешок.

Кто-то постучал в дверь.

Отец вздрогнул, оглянулся. Бабушка неохотно поплелась открывать.

Вошел милиционер и с ним еще два человека. Они так быстро увели отца, что он успел лишь оглянуться в дверях и выкрикнуть:

— Потерпи, я скоро вернусь!

Отца посадили в тюрьму. Дня через три бабушка привела меня к нему на свидание.

Строгий милиционер с черными усами долго и молча вел меня по длинным гулким коридорам мимо массивных, обитых железом дверей. Он позвякивал огромными ключами, тяжело цокал подковами сапог.

Камера отца оказалась холодной, темной, с голыми каменными стенами, с удушливым запахом параши и крошечным окошком в небо. На окне лежал хлеб, чуть больше полбуханки. К окошку подлетал воробей, прыгал по карнизу за черной решеткой.

В полумраке я не сразу разглядел отца. Он сидел на нарах. Какой он был старый и несчастный! Стриженая голова, мясистые большие уши, две тяжелые руки между коленями. Было жалко его и страшно на него смотреть. Я хотел подойти к отцу, посидеть у него на коленях, но не решился.

— Можно мне покормить воробушка? — спросил я.

— Можно, — ответил он глухо, — покорми.

Я забрался на табурет, стал отламывать по кусочку от краюхи. Очень хотелось есть, куски покрупнее я клал в рот, а крошки бросал воробью. Отец, казалось, не обращал на меня внимания, но вдруг он сказал:

— Ешь, ешь, не бойся.

Когда я ел, он гладил меня по голове и говорил:

— Никто не знает, как я виноват перед твоей матерью. Она измучилась со мной и умерла из-за меня. Ты теперь станешь жить у чужих людей. Будь ласковым, добрым, тогда тебе помогут. И никогда не пей водки. И жди меня — выйду из тюрьмы, сразу же приеду к тебе. Где бы ты ни был, я отыщу тебя и приеду. А теперь запомни: ты уже не маленький, скоро тебе исполнится семь лет. Знай, что у тебя есть родственники в Ленинграде. Заучи их адрес: улица Растанная, дом два, квартира двадцать. Не забудь, повтори несколько раз.

Я повторял про себя адрес родственников. В моей памяти смутно, как во сне, возникали очертания домов, железнодорожная насыпь, широкая Нева с буксирами и баржами, заводские трубы на том берегу и людские лица — знакомые и чужие. Я все острее сознавал, что расстаюсь с отцом надолго, а может быть, навсегда. За мной скоро придет усатый милиционер. По длинным мрачным коридорам он выведет меня на улицу, а отца не выведет, оставит здесь, в душной камере. Он, видно, очень провинился перед кем-то, совершил такой поступок, который не прощается. Но разве такой уж плохой мой отец, что его нельзя простить? Они просто не знают, какой он хороший. Я попрошу их, я их очень попрошу — и они простят. Они не могут не простить. Ведь я еще совсем маленький, и мне не с кем остаться. Разве они не знают, что у меня умерла мать? Я же останусь совсем, совсем один. Неужели они не пожалеют меня, если я очень попрошу? Но к кому подойти, обратиться?

Забрякали ключи, со скрежетом приоткрылась дверь. Ворчливый голос сказал:

— Все, заканчивайте свидание.

Отец обнял меня. «Вот сейчас надо уходить, а он останется один, и я тоже останусь один. Ну простите его! За что его так!..»

— Идем, мальчик, идем, — строго бросил милиционер, крепко взял меня за руку и вывел из камеры. Рука милиционера была равнодушной, холодной, и я не проронил ни слова.

Я не знал, как поступить…

Из детского распределителя в детдом я ехал на телеге. Низкорослая лошадка с длинной лохматой гривой то бежала рысцой, то не спеша чавкала копытами, проваливаясь в весеннюю грязь. Дорога кружила, петляла между холмами, тонула в неглубоких стремительных ручьях, вползала на пятнистые оттаявшие пригорки. Вдоль просек как будто в испарине стояли высоченные сосны и ели. Талый ноздреватый снег поблескивал синими искрами. Мне бы, наверное, было совсем радостно ехать по такой солнечной весенней дороге, если бы удалось заглушить щемящее чувство, похожее на обиду и на жалобу. Это чувство теперь никогда не покидало меня, как только мы расстались с отцом. С тех пор мне еще ни разу не удалось рассмеяться, как бы ни старались меня рассмешить. Я мог только улыбнуться или хохотнуть, мог легко войти в игру или побузить с мальчишками, но все это делалось не самозабвенно, а с чувством странности и необязательности всего, что происходит. Мысли сами собой возвращались в прошлое, и я теперь особенно дорожил всем, каждой мелочью, которая осталась от недавней и очень далекой жизни. От того времени остались у меня валенки с галошами, шапка-ушанка и теплое пальто на вате с крупными пуговицами разного размера и цвета. Две пуговицы были круглые, черные, плоские, а две другие — рыжие, огромные, вогнутые внутрь, как блюдечки. Их пришила бабушка Настя перед тем, как отвести меня в детский приемник.

В детском приемнике я жил недолго. Там я успел подружиться с Юрой Абдулиным. Он стал моим покровителем, он был старше на несколько лет. До войны Юра жил в Крыму, недалеко от Анапы. О своих родителях он ничего не рассказывал, говорил, что не знает, где они теперь. А когда кто-нибудь из взрослых пытался подробнее расспросить его о прошлом, он насупленно молчал, сузив раскосые глаза и сжав губы. Самым большим его желанием было отыскать свою младшую сестренку, которая случайно отстала от поезда, когда их везли на Урал. С тех пор Юра старался не задерживаться в одном месте. При первом же удобном случае он убегал из одного детдома в другой в поисках сестры. И теперь вот ехал в глушь, в Абсалямово, с надеждой, что встретит ее там.

Юра сидел рядом со мной на соломе, поджав ноги и кутаясь в просторный тулуп. Он отщипывал от прутика вербы белые шелковистые почки, клал их в рот, сосал, причмокивал, щурил от удовольствия веселые татарские глаза.

— Митамины, — говорил он. — Ты тоже соси. Не жуй, а соси, чтоб слюна была вкусная.

— Не, Юрка, я лучше потерплю. Уж больно горько, а есть все равно хочется.

— Хочется, хочется. Всем хочется. Ты не думай об этом. На небо смотри, на лошадь смотри, на вербы смотри, веселее станет.

— Ты, видать, парень легкого нрава. Таким жить хорошо, — сказал дядя Матвей, наш провожатый. — Видать, что и голова постарше, и места родные помогают. Ты из Татарии али из Башкирии?

— Я, дядя Матвей, нездешний, — пояснил Юрка.

— Откуда же это?

— Я в Крыму жил.

— Эвона, из-под солнышка. Тебе там, чай, хорошо было? Виноград, абрикосы ел.

— Абрикосы я не люблю. Дыню люблю. Жирная она, сладкая. Хорошие у нас дыни растут.

— Да-а, пораскидало вас, огольцов, горе мыкать, — сиплым баском посочувствовал дядя Матвей. — А наши места тоже хорошие. Я вот и сам издалече приехал, да и остался тут. Еще неделька, другая — и такой шум пойдет. Птицы прилетят. Рыба на реке разыграется. И крючками ее лови, и сетью, и мережами — ешь не хочу. До сытного времени недалеко, а теперь бы только к ужину поспеть, — весело заключил дядя Матвей и щелкнул по крупу лошади мочальным кнутом. Телега словно бы нехотя поползла в гору. Вверху показались черные приземистые дома с изгородями, с тонкими шестами скворечен над сараями.

— Это и есть Абсалямово, — пояснил дядя Матвей. — Татары здесь живут. А там вон, под горой, где река на излуке, вишь, будто холмики. Это юрты — там киргизы поселились, коней разводят. С ихними пацанами наши детдомовские вместе рыбу удят, на конях катаются, а то так по мордам друг друга нащелкают, что смех и грех. Ни к чему это баловство; киргизята народ хороший, смышленый, ловкий. От горшка два вершка, а так прытко на конях скачут, за гриву держатся — не оторвешь. А теперь глядите по левую сторону. Во-она Урал начинается, горы да леса. Вот где раздолье. Цветы, ягоды, вишня. Не, не горюйте, наши места редкостные. Лето переживем, а там, глядишь, и война кончится.

Как только лошадка втянула телегу на пригорок, я действительно увидел совсем невдалеке от нас покатые, еще заснеженные хребты. Они плавно поднимались вверх за полями и перелесками.

— А вон и наше жилье, — показал кнутовищем дядя Матвей на высокую каменную изгородь, за которой друг против друга стояли четыре дома, три каменных и длинных, а один двухэтажный, наполовину деревянный.

— В этой крепости когда-то сторожевые казаки жили, — пояснил дядя Матвей. — Место удобное. Раньше всех солнышко встречаем и позже всех провожаем. Любуйся окрест на все четыре стороны.

И наш кряжистый разговорчивый провожатый на самом деле стал не спеша оглядываться. А мы с Юркой смотрели теперь только вперед — на красную кирпичную стену, на распахнутые чугунные ворота, в которые упиралась широкая деревенская улица. Мне не очень-то понравились массивные строения с черепичными крышами, и тишина, и безлюдье. К тому же еще заунывно поскрипывала телега. Что-то заброшенное, отгороженное от всего мира, неприветливое чудилось там, впереди, в старой казачьей крепости.

Казалось, что никого там нет, никто нас не ждет. Но как только мы въехали на территорию детдома и остановились посреди широкого двора, к нам шумно побежали мальчишки. Они были в шапках, в фуфайках. Бежали со свистом, с криками. Они походили на больших серых скачущих птиц. Было непонятно, что их заставляло так мчаться к нам — любопытство, гостеприимство или желание смять нас вместе с телегой.

Я на всякий случай подвинулся поближе к Юре: он был хоть и невысокого роста, но очень сильный.

— Не дрейфь, — сказал Юра.

— Принимайте дружков, — крикнул мальчикам дядя Матвей. Он бросил вожжи на круп лошади и зашагал к дому с высоким крыльцом.

Ребята обступили телегу, молча стали разглядывать нас, а мы разглядывали их. Я смотрел на их лица: они были разные — угрюмые, веселые, ехидные, простодушные, озабоченные. Я старался разглядеть в глазах встречающих доверчивость и дружбу, старался и сам внушить своим взглядом, что я очень хочу видеть в каждом из них товарища или покровителя, но никак не врага. Я совсем не хотел задираться. Уже по детскому приемнику я знал, что от первой встречи зависит многое, и если не понравишься, то ребята не допустят ни к своим играм, ни к своим тайнам.

К детдомовцам не спеша подошел длинный сутулый пацан с красным носом и тонкими, пренебрежительно сомкнутыми губами. Он бесцеремонно растолкал всех. Колкие его глаза подробно оглядели наши пальто и только будто невзначай скользнули по лицам. Пацан подмигнул мне и вытащил из-за пазухи кусок хлеба.

— Хочешь?

Я кивнул, хоть и очень удивился, что так запросто предлагают такую ценность.

— Бери, кусай, не жалко.

Я взял маленький кусочек липкого черного хлеба, разломил, протянул половину Юрке. Он все еще сосал белые почки вербы, но уже выбирался из-под тулупа. Длинный следил за каждым моим движением, мальчишки тоже. Они перешептывались и чего-то ждали. Я в нерешительности поднес хлеб ко рту.

— Кусай, кусай, — ободрил меня длинный, — здесь целая пайка. Добрый я?

— Добрый.

— То-то же. У нас тут все такие, правильно я говорю?

Ребята хохотнули в ответ. Мне уже было ясно, что хлеб я получил неспроста, что готовится розыгрыш, но я не знал, как теперь поступить, и когда увидел, что Юрка спокойно жует свою долю, тоже откусил горьковатый вязкий пластик. Длинный пацан удовлетворенно кивнул:

— Вкусно?

— Да, ничего.

— Тогда порядок, теперь покажи свою доброту.

— У меня ничего нет.

— Как нет, а вот это? — длинный ухватился сначала за верхнюю пуговицу моего пальто, потом за среднюю — и так он подержал в пальцах каждую из четырех.

— А как же застегиваться? — удивился я.

— Ерунда, я тебе другие пуговки дам, они даже удобнее. — Длинный порылся в просторных карманах своего новенького ватника, достал несколько коротеньких палочек, тщательно оструганных, с канавками посередине.

— Вот держи, у нас тут все такие носят. Видишь?

Только теперь я заметил, что почти у всех ребят вместо пуговиц были пришиты палочки, а у кого не было ни пуговиц, ни палочек, тот подпоясывался веревкой из мочала.

— Не отдавай, — шепнул мне Юрка, — надует.

Длинный услышал шепот, угрожающе бросил:

— Ты, косоглазый, заткнись, нечего было хлеб жрать, — и ко мне: — Не слушай его. Зачем тебе пуговицы, все равно пальто на склад сдашь. А я зато твоим корешом стану. Если кто обидит, сразу ко мне, понял?

Неприятен мне был длинный пацан, с недобрым, пройдошливым взглядом. Но я чувствовал, что он здесь из главных.

Если разозлишь его — будет худо.

— На, рви!

— Зачем рвать, — деловито ответил длинный.

Он достал из кармана самодельный ножичек, ловким движением отрезал одну пуговицу, потом другую, третью.

Когда его пальцы ухватились за последнюю, Юрка резким движением отдернул его руку:

— Мала-мала соображать надо. Чем застегиваться будет?

Длинный опешил; он, видно, не привык к такому обращению. Его худая и грязная рука взметнулась вверх, но не ударила Юрку, а лишь пренебрежительно коснулась лица всеми пятью растопыренными пальцами. Пальцы скользнули от бровей по губам.

Вдруг длинный взвыл, отпрыгнул, сжался, засунув между коленок кисть руки. Сейчас же кто-то засвистел, кто-то бросился на Юрку сзади, спереди. Но внезапно раздался крик:

— Атас! Монашка идет!

Детдомовцы побежали в разные стороны.

По ступенькам крыльца медленно спускалась пожилая женщина, высокая, вся в черном: на ней были черный платок, черное платье, черные боты. Плечистый, косолапый дядя Матвей в кургузом полушубке казался рядом с этой прямой и, по всему видно, очень строгой женщиной, медведеподобным и в то же время робким.

Женщина подошла к телеге, резко оглядела нас, разжала бледные губы:

— Не успели приехать, а уже хулиганите?

— Мы не виноваты, это они сами первые, — сказал я.

— Нечего оправдываться. Кто тебе пуговицы отрезал? — сухо спросила Монашка. Я сжался.

— Вон тот, длинный, — ответил я, еще больше оробев от внезапного признания. «Теперь все, — с ужасом подумал я, — теперь меня будут бить, потому что самое позорное и в детдоме — это предать кого-то». Я знал об этом, да и Юрка мне не раз говорил: «Что бы у тебя воспитатели ни выпытывали про пацанов, молчи».

— Опять Клещенко! — сказала Монашка. — Ладно, мы еще поговорим об этом. Матвей Алексеевич, накормите их, и пусть устроятся в карцере на время карантина.

Женщина в черном ушла так же неторопливо и величественно, как и появилась.

— Директорша у нас строгая, — заметил дядя Матвей. — А этот Клешня давно ребят баламутит. Теперь вот пуговицы вроде денег сделал. Хлеб, ножички, рыбу — все можно купить на них. Весь детдом у него в долгах, у поганца. Неспроста его Клешней прозвали, ухватит — и не выдернешь. Он тут самый старший, всех подмял. Кого ни начнем расспрашивать — все его хвалят, будто брата родного. Одни от страха, другие, видно, подкуплены. Бьемся, бьемся — никак не совладать. Вы, видать, посознательнее. Докажите директору, что пуговицы обрезал, мы его так шуганем — всем легче станет. И не бойтесь, в обиду вас не дадим.

Когда мы пошли в столовую и немного приотстали от дяди Матвея, Юрка шепнул:

— Молчи про пуговицы. Говори, так и было. От страха соврал мала-мала, понял?

Кто же прав?

Кого послушаться?

От кого больше зависит будущая моя жизнь?

От строгой Монашки, от доброжелательного дяди Матвея, от тайной власти Клешни, от дружбы с Юркой или еще от какой-то неведомой силы?

Я не знал, как поступить.

На чердаке

Я не знал, как поступить, и тогда, когда стоял вместе с Юркой перед столом директора детдома. Я готов был во всем признаться. А почему бы и нет? Что плохого в моем признании? Ведь Клешня поступает подло. Так почему я должен его выгораживать?

Я уже готов был все рассказать, но, увидев узкие щелки глаз моего друга, его плотно сжатые губы, я приказал себе молчать.

— Иди за дверь, — сказала Монашка Юрке.

Я остался один перед властными глазами, перед пугающей неподвижностью ее бледного лица.

— Послушай, мальчик, — после долгого молчания сказала Монашка, — ты ведь из Ленинграда, жил все время с папой и мамой. Они воспитывали тебя, учили быть хорошим. Да и глаза у тебя честные. Почему же ты так глупо упрямишься? Я все равно все знаю. Мне важно, чтобы ты сам рассказал, чтобы мы стали друзьями, понимаешь?

Во мне словно что-то прорвалось. Я без удержу стал рассказывать не только о своем приезде, а обо всем, что тяготило меня: о том, как мы ехали с матерью к отцу, о ее смерти, о том, что отец в тюрьме, а других своих родственников я почти не знаю. Хотелось растрогать, разжалобить, чтобы ей стало так же больно, горько, как и мне, чтобы она поняла мою беззащитность перед ней и перед моими новыми товарищами.

Но она вовсе не растрогалась, а только, внимательно выслушав, вышла из-за стола, медленно сплела тонкие сухие пальцы, отвернулась к окну. Я видел теперь только ее прямую черную спину и услышал все тот же строгий, разве что немного более напряженный голос:

— Ты станешь хорошим человеком, если доверишься мне и воспитателям. Сейчас иди к ребятам и ничего не бойся.

А поздно вечером двое старших мальчишек вместе с Клешней позвали меня на чердак двухэтажного здания. Там были свалены ржавые поломанные кровати, продырявленные тюфяки с гнилой соломой. Все было покрыто пылью, затянуто паутиной. За маленьким слуховым окошком светила луна. На толстой потрескавшейся балке два пацана сели друг против друга, меня они посадили между собой. Клешня стоял невдалеке, он опирался на какую-то подпорку и картинно дымил самокруткой. Был он долговязый, нескладный, держался напыщенно, со строгостью.

— Ты еще, конечно, малявка, — сказал он, — наших порядков не знаешь. Будешь продавать, выколем на лбу метку, как у Дульщика. Дульщика видел?

— Да, видел.

Я уже на самом деле успел познакомиться с Дульщиком. Он был косолапый, с плаксивым старческим лицом, с татуировкой на лбу. Все его били — и маленькие, и большие ребята. Он не защищался, а если защищался — то били еще больше. Дульщик часто убегал из детдома, но его находили в лесу и возвращали. Его наказывали сначала воспитатели, а потом ребята, озлобившиеся во время поисков. Они клали его на одеяло, брались за углы, подбрасывали высоко вверх. Он падал спиной и долго стонал.

Дульщика все сторонились. Он или сидел в неприметном месте, или медленно бродил во дворе, ссутулившись, съежившись, скрестив на груди руки и зябко засунув ладони под мышки.

— Так вот, — сказал Клешня. — Я из-за тебя попух, трое суток в кандее сидел. Хорошо, дружки хлеб через форточку пуляли, а так бы загнулся.

— Может, ему пару горячих? — спросил рыжий толстогубый мальчишка с вытаращенными лягушачьими глазами.

— Обожди, обожди, мне с ним потолковать надо, — остановил его Клешня. — Что же ты перед Монашкой выслуживаешься? Тут не у мамки. Монашка больше трех суток кандея не даст, прав не имеет. А тебя я завсегда могу к ногтю, понял?

— Понял, — ответил я, сжавшись от холода, от желтого лунного полумрака, от недружелюбных глаз и слов.

— А может, ему пару холодных? — спросил узкоплечий мальчишка, по прозвищу Кузнечик. Так его, наверное, прозвали за маленькую, вытянутую к макушке голову и резкие движения. Сидел он напротив Рыжего, нетерпеливо посвистывал, стучал пальцами по деревянной балке и ковырял носком стоптанного рваного ботинка сухую слежавшуюся землю. Кузнечик был, видно, немногим старше меня.

— Ладно уж. Хватит ему для начала и одной горячей, — снисходительно бросил Клешня.

Я еще не понимал, о чем они говорят, но страх мой все увеличивался.

— Повернись спиной, — сказал Рыжий.

— Отпустите, — попросил я сдавленным голосом. — Что я вам сделал?

— Не мандражируй, шкет! — прикрикнул Клешня.

— Двигайся, ну! — приказал Рыжий.

Кузнечик расстегнул нижние пуговицы своего ватного полупальто и за массивную металлическую пряжку начал медленно вытягивать широкий кожаный ремень.

Я отстранился, невольно прижавшись к Рыжему. Тот вдруг облапил меня.

— Пустите! — крикнул я и заплакал.

— Голосом определяешь?! — сквозь зубы процедил Клешня и сильно тряхнул меня.

Я затих.

— Тяни, тяни ладонь, — прошипел Кузнечик. — А то хуже будет. Мы трусливых не любим. Вот смотри, если вжарю по ладони пряжкой, — значит, дам тебе одну холодную. Ты от железа только холод почувствуешь, а уж потом больно станет. Но я тебя хрястну ремнем, он сразу как ошпарит. Выдержишь?

— Не знаю, — сказал я обреченно.

— Давай, давай, тяни ладонь.

Кузнечик взмахнул ремнем и резко стукнул по руке. Я вскрикнул. Ребята испугались.

— Тише ты. Опять голосом определяешь?

— Больно, — выдавил я.

— Терпи, а то еще влепим! — прикрикнул Клешня и стал выглядывать в слуховое окно. Я услышал, как стучит мое сердце, как часто дышит Рыжий, как шуршит земля под ботинками Кузнечика.

— Никого, — глухо сказал Клешня. — А за голос тебе еще полагается, — мрачно добавил он.

— Кузя жалостливый, — пренебрежительно заметил Рыжий и отобрал у Кузнечика ремень.

— Будешь вопить, перевязочку сделаем. — И сейчас же что-то холодное, гладкое обвило мое горло. Я задохнулся, стал извиваться. Судорожно вцепился в крепкую кожу пояса. Показалось, что еще немного — и голова оторвется, переломится шея. Мучительным было желание схватить ртом хотя бы глоток воздуха.

— Не нравится? — ожесточенно прошипел Рыжий за моей спиной.

Последним отчаянным усилием я рванул ремень, упал на бок, лицом в сухую землю чердака. Долгий невольный стон вырвался из горла.

— Поднимайся, это мы пошутили, — услышал я голос Клешни.

— Мы вообще ребята веселые, — с усмешкой подхватил Рыжий. — Веселые, а? Чего молчишь?

Я не оборачивался, боялся даже пошевелиться. Ждал, что вот-вот ребята навалятся на меня, станут бить. Бешено колотилось сердце, стучало в висках, жуткая темнота плотной стеной подступила к глазам. «Ори, ори на весь детдом! Тебя задушат, убьют!» Я приподнялся на руках, раскрыл рот, но в ту же секунду что-то звонко и часто застучало во дворе детдома.

— Опять дядя Матвей колотухой работает, волков пугает, — сказал Клешня так спокойно, будто мы пришли на чердак просто дружески поболтать.

— Он тут недавно овцу проспал — вот и старается теперь, — заметил Рыжий.

— Волк забрался через крышу, сожрал ее и ходу. Лучше бы нам из нее суп сварили. А то все солонину штевкаем, — пробурчал Кузнечик.

— Я тут, помнишь, на кухню дежурить примазался без очереди. Так тетя Ульяша мне такой шмат отвалила, будь здоров, — похвастался Клешня. — А вообще-то наша повариха себя не забывает. Я сам видел, как она полную миску котлет наложила и в тумбочку заныкала.

— Ты бы свистнул и нам немного принес, — жалобно и с обидой протянул Кузнечик. — Мы тебе вон хлеб пуляли, а ты…

— Ладно, не ной. В следующий раз как-нибудь.

Клешня отошел от окна, присел перед ними и мечтательно заговорил:

— А вообще-то, робя, кладовочку бы нам свою. Вот лето придет, картошка поспеет, подсолнух, конопля. Загрузиться бы нам на всю зиму. И чтобы никто не знал, кроме нас. Мне тут один малый рассказывал, что в прошлом году кто-то целую бочку меда со склада стянул. А спрятал он ее в бане, под полом.

— Вот дур-р-рак, — с возмущением вставил Кузнечик, — нашел куда прятать.

— Конечно, дурак, — подтвердил Клешня. — Баню как затопили, а медом-то как завоняет. Что такое? Откуда бы это? Такой хипеш поднялся, жуть. Туда метнулись, сюда. И накрыли. Бочку выволокли из подполья и давай жрать. Объелись ужас как. Тошнить даже стало.

— Да-а-а, — мечтательно сказал Рыжий. — Вот дураки… — Он встал, подошел к слуховому окну, спросил:

— В этой, что ли, бане спрятали?

— А то где же, в этой самой, — подтвердил Клешня и тоже подошел к окну. За ним последовал Кузнечик.

Мне тоже хотелось посмотреть на баню, в которой прятали целую бочку с медом. Я поднялся и, крадучись, стал подходить к окну. Из-за спины и голов мальчишек мне удалось увидеть лишь черный приземистый домик.

— Ты куда! — прикрикнул Рыжий.

— Ладно, не ори на него, — дружелюбно сказал Клешня. — Пусть посмотрит. — Он даже приподнял меня, чтобы я лучше мог разглядеть, что же видится там, за окном, с высоты второго этажа в тихую лунную ночь.

Деревянная колотушка дяди Матвея звонко обстукивала детдом. В группе, наверное, еще не все ребята уснули, не спит и Юрка. Он, быть может, тоже прислушивается к равномерным ударам. Сегодня он подошел ко мне с огромным синяком около глаза и очень злой. «Двое за руки держали, один по морде бил. Собака, собака, собака!» — ожесточенно выпалил Юрка и при каждом слове «собака» бил ногой о землю. Я еще ни разу не видел его в таком бешенстве.

— Кто же тебя, Юрка? — участливо спросил я, а сам подумал, что во всем виновато мое предательство.

— Я знаю кто. Я хорошо, хорошо запомню кто. Я еще только мала-мала потерплю.

— Это Клешня, да? — уже пристыженно допытывался я.

— Тебе незачем знать. Ты молчать не умеешь.

Кто же мог побить Юрку? Конечно, эти трое. Больше некому. Они вот и меня привели сюда на расправу. Ну и пусть, пусть я тоже буду ходить с синяком, тогда Юрка простит меня. Но что произошло? Клешня сам поддерживает меня на весу, чтобы я получше разглядел баньку.

Банька теперь была хорошо мне видна: черная, бревенчатая, с короткой трубой, похожей на перевернутое ведро.

— А вот там, за баней, наши бахчи, — сказал мне Кузнечик. — Знаешь, что такое бахчи?

— Не, не знаю.

— Это где арбузы с дынями растут, понял?

— Скоро землю копать пойдем и под бахчи, и под картошку, — недовольно сказал Рыжий.

— Кто пойдет, а кто и позагорает, — заметил Клешня и отстранил меня от окна.

— Тебе-то что? Ты на кухне опять пристроишься, — бросил Кузнечик.

— А ты как думал? Я не чокнутый, чтобы землю с места на место перекидывать.

— Выходит, мы чокнутые, да?

— А то как же, — заухмылялся Клешня.

— Сам ты знаешь кто?.. — запальчиво начал Кузнечик.

— Но, но! — остановил его Клешня, надвигаясь всем телом и поднимая руку с растопыренными пальцами; он провел пятерней по его лицу так же пренебрежительно, как это попытался сделать Юрке. Но Кузнечик не укусил его, как Юрка, он лишь отвернулся и сплюнул.

— Ну ладно, робя, пошли отсюда, — примирительно сказал Клешня. — А то как бы Монашка на обходе нас не застукала.

И мы все медленно начали спускаться по узкой скрипучей лестнице.

Когда разделись и легли, я долго не мог уснуть. Все прислушивался к звонкой колотушке дяди Матвея, к неясному бормотанию на соседней койке, к скрипу кроватей, на которых ворочались ребята, и думал о своей новой жизни. Я не предполагал, что мне предстоит пробыть в детдоме очень долго.

Новая учительница

В абсалямовском детдоме нас, мальчишек и девчонок, жило больше ста человек. Были среди нас русские, татары, чуваши, евреи, армяне. Были и такие, которые не знали, откуда они родом, кто их родители. Многим пришлось увидеть, как горят деревни, как рушатся многоэтажные здания; слышать разрывы бомб и снарядов, скрежет танков и винтовочные выстрелы. Некоторые мальчишки, прежде чем попали в детдом, долго бродяжили, встречались со шпаной, с ворами.

Жили мы все в одном очень длинном здании с узким коридором. Каждой группе отводилась комната, где стояли железные койки, тумбочки, два стола и несколько табуреток. В моей комнате было летом душно, а зимой холодно. В морозную погоду все жались к единственной круглой печке, но не каждому удавалось прислониться или хотя бы дотронуться рукой до тепла — выгодное место бралось с боем, выменивалось на хлеб или еще какую-нибудь ценность. В такие дни все больше молчали, кутаясь в одеяла, и стоило, пусть случайно, кого-нибудь потревожить, как он огрызался и не хотел простить даже шутки. Только заслышав крик дежурного: «В столовую!» — все срывались со своих мест и бежали через двор по тропе к другому длинному зданию. Там находилась кухня, продовольственный склад и зал, где стояли сколоченные из досок столы и скамейки. Все кидались к своим уже постоянным местам. Дежурный воспитатель начинал перекличку и выдавал каждому порцию хлеба — тоненький серый кусочек, чаще всего с крошечным довеском. Довески нам очень нравились, казалось, что с ними доля больше. Потом из раздаточного окна появлялись высокие глиняные миски. От мисок шел пар, хотелось поскорее начинать есть, но надо было ждать, пока суп раздадут всем и послышится команда: «Начинай обед!» От нетерпения ребята постукивали ложками, шпыняли друг друга.

Обед заканчивался быстро. Все возвращались в комнату, и снова холод, оцепенение, раздражительность и чувство голода, пока не приходило время ужина. А потом сон в холодной постели на жестком матрасе под суконным одеялом, натянутым на голову.

По вечерам мы иногда сдвигали койки и начинали рассказывать друг другу сказки, всякие истории и вспоминали, как кто жил до войны. Верили всему. Кто-то говорил, что вместо хлеба он ел шоколад. Верили. Кто-то рассказывал о том, что в их квартире было пятнадцать комнат. Тоже верили.

Я рассказывал, что в Ленинграде нельзя опустить ногу с панели — сразу отдавят, так много там машин. И этому верили. Да и самим рассказчикам казалось, что они говорят правду.

Клешня как-то рассказывал, что его отец самый главный генерал, а ему, Клешне, вернуться домой пока нельзя: воровское прошлое не позволяет. Вот когда после войны всех за все простят, он приедет в свой город, но только к отцу, а не к матери. «Она с хахалем снюхалась, — пренебрежительно говорил Клешня, сплевывая через зубы. — А до войны у нас мировая житуха была». И нам казалось, что у каждого прежде была «мировая житуха».

Приход весны резко изменял всю нашу жизнь. Мы становились как будто бы ошалелыми от терпкого влажного воздуха, напоенного первой зеленью. В погожие дни высыпали на просторный двор, пересеченный тропами: к столовой, к бане, к школе, к медпункту, к шаткому турнику. Он стоял посреди двора — два столбика с погнутым ломом вверху. Двор наполнялся ребячьим гвалтом, возней, играми. Мальчишки и девчонки разъединялись на компании, на стайки друзей, занятых разными забавами: футболом, игрой в «ножички», в «чижа», в лапту.

А вот Клешня редко играл со всеми. Он с утра до вечера бродил по территории детдома, все что-то выискивал, подбирал. В его карманах было много всякой всячины, он держал ее при себе не просто так. Иногда только сговоришься играть в «орлянку», а Клешня тут как тут. «Может, монета нужна?» — спросит он, склонив набок голову и осклабившись.

Мы знали, что Клешня ничего не предложит задаром. За все ему нужно было заплатить или хлебом, или рыбой, или ягодами. Но, зная это, мы все же часто не могли отказаться от его услуг, и многие ребята были должниками Клешни. Должники становились его «шестерками», обязаны были развлекать его и подчиняться ему.

Развлекали его обычно на солнцепеке за двухэтажным зданием школы, куда редко приходили воспитатели. Легкий, вертлявый и задиристый Кузнечик так похоже изображал пьяного мужика, что мы все покатывались со смеху. Не смеялся только Клешня, на его лице не было даже улыбки, но всякий раз, когда Кузнечик, заканчивая представление, падал на спину, Клешня просил:

— Кузя, сбацай чечетку.

Кузнечик вскакивал и начинал быстро-быстро перебирать ногами, выстукивая дырявыми ботинками веселый ритм.

А толстый пучеглазый Рыжий очень забавно пел частушки. Он повязывал полотенцем свою лохматую голову, и его мясистое лицо становилось еще круглее; несуразно и уморительно глупо торчал между вздувшихся щек вздернутый маленький нос. Рыжий запевал частушку писклявым голосом, чинно ходил по кругу, притопывая каблуками и подмигивая. Мы опять хохотали, а Клешня лишь сосредоточенно слушал.

Бывало, после этого сами собой возникали состязания по борьбе. Сначала боролись парами, а потом начиналась всеобщая свалка.

Клешня не боролся ни с кем, а только судил. Такие развлечения приносили мне много радости. Временами даже казалось, что все мы равны, все друзья. Но стоило увидеть, что в отдалении бродит или сидит маленький, жалкий и одинокий Дульщик, как думалось: «Какое счастье, что тебе разрешено быть со всеми».

Все в детдоме сторонились Дульщика, и даже его койка в нашей комнате стояла в самом дальнем, темном и сыром углу.

Я не помню, чтобы Дульщик хоть раз отвечал у доски или что-нибудь писал. Во время уроков он чаще всего стоял в углу между стеной и круглой печкой, и вытащить его оттуда можно было только силой.

В нашей маленькой школе сидели вместе ученики третьего, четвертого и пятого классов. Учительница объясняла всем по очереди. Писали мы на обрывках газет, на страницах старых книг. В классе всегда было шумно, — в непрекращающемся гудении тонул голос учительницы и смысл ее слов, особенно для тех, кто сидел на «камчатке».

Однажды Монашка привела в школу миловидную тоненькую девушку в голубом платье. И так это голубое платье отличалось от черного одеяния Монашки, а легкая хрупкая девушка так была непохожа на всех других наших учителей, что мы притихли, даже смутились. Девушка тоже выглядела смущенной.

— Это новая учительница, Анна Андреевна. Приехала к нам из Ленинграда, — сказала Монашка и ушла.

Анна Андреевна раскрыла журнал и стала знакомиться с каждым, называя не просто фамилию, но еще имя и отчество. Ребята посмеивались, краснели, но каждый поднимался из-за парты с чувством собственного достоинства и даже гордости оттого, что впервые слышал свое имя рядом с именем отца. И вдруг…

— Степанов Вячеслав, — громко произнесла Анна Андреевна. Никто не отозвался.

— Степанов Вячеслав, — повторила учительница.

Из-за печки медленно выбрался маленький, жалкий Дульщик. Его появление встретили смехом.

— Ну ты, вылезай! — закричали ребята.

— А почему в журнале не записано твое отчество? — спросила Анна Андреевна.

— Да это же Дульщик! — весело пояснил кто-то.

Учительница внимательно и недоуменно смотрела на Дульщика и ждала ответа.

Дульщик затравленно озирался, губы его зашевелились, он что-то прошептал.

— Ничего не слышу, громче, — попросила учительница.

Дульщик опять пошевелил губами, пригнул голову и начал медленно пятиться в свой угол за печку.

— Куда ты? — удивленно спросила Анна Андреевна.

Но Дульщик все пятился, все втискивался в свое укрытие. И тогда кто-то выкрикнул:

— Он говорит, что у него не было отца.

Все опять засмеялись. И я тоже.

— Заткни свой хавальник, — сказал вдруг Клешня с соседней парты и, подойдя ко мне, грязными пальцами с черными нестрижеными ногтями провел по моему лицу. Я задохнулся от оскорбления. Ведь он сделал мне смазь при всех, при учительнице. Она теперь подумает, что я такой же, как Дульщик! И я вскочил, бросился на Клешню:

— Дурак! Идиот! Сука! Фашист!

— Клещенко, что это ты сейчас сделал? — негромко, как врач у больного, спросила Анна Андреевна и подошла к нам. И вдруг с Клешней произошло такое, чего мы никогда прежде не видели. Он опустил глаза, покраснел и ответил очень тихо:

— Я ему смазь сделал.

— А что это такое — смазь?

В вопросе Анны Андреевны слышалось не просто любопытство, она спрашивала не о самом слове, а о чем-то другом, оскорбительном. Я понял о чем. И Юра Абдулин и все поняли о чем, и Дульщик тоже. Он даже высунулся из-за печки. На его лице не было обычной плаксивой гримасы, глаза поблескивали настороженно, внимательно. В эту минуту я был расположен к нему, как никогда.

Все ждали, что же ответит Клешня. Молчание было долгим и тягостным. Клешня не смотрел на учительницу, и казалось, будто не он унизил меня, а сам был высмеян и унижен.

— Ладно, я не стану тебя больше об этом спрашивать. Ты мне сам когда-нибудь все расскажешь, хорошо? — сказала Анна Андреевна. — Ты, наверное, понял о чем? Садись.

Весь этот день Клешня больше обычного ехидничал, приставал к ребятам, чуть что — брал за грудки. А вечером, после отбоя, первым затянул блатную песню:

Ночка надвигается, фонари качаются,

филин ударил крылом.

Налейте, налейте мне чару глубокую

с пенистым красным вином…

Клешня горланил самозабвенно. Нестройно подтягивали ему Кузнечик и Рыжий. А остальные помалкивали.

Такое было впервые.

Мы часто распевали песни про блатную жизнь и лихие грабежи. Я тоже охотно выкрикивал не совсем понятные слова уркаганских песен, и тогда казалось, что я не слабый ребенок, которого может наказать любой воспитатель, а отчаянный смельчак вроде Робина Гуда или графа Монте-Кристо.

Но теперь молчание ребят было как будто заговором.

В комнату вдруг вошла Анна Андреевна. В полумраке мы узнали ее не сразу.

— Атас! — крикнул кто-то.

Песня оборвалась.

— Не бойтесь, я пришла погреться. Я сегодня дежурю, — сказала учительница и, сняв с головы платок, присела на табурет посреди комнаты.

— Я никогда не слышала этой песни, — сказала она и призналась с усмешкой: — Уж больно бандитская, даже страшно. Хотите, я вам другую спою, про огонек?

Анна Андреевна откашлялась и начала петь тоненьким тихим голосом:

На позицию девушка

Провожала бойца.

Темной ночью простилася

На ступеньках крыльца.

И пока за туманами

Видеть мог паренек,

На окошке у девушки

Все горел огонек.

Никто не знал слов песни о молодом солдате и его любимой девушке, но протяжная, чуть-чуть грустная мелодия сразу понравилась нам, и многие без слов начали подпевать Анне Андреевне.

И тут мы услышали чей-то звонкий, чистый мальчишеский голос:

Парня встретила дружная

Фронтовая семья.

Всюду были товарищи,

Всюду были друзья.

Но любимую девушку

Позабыть он не мог.

Где ж ты, милая девушка,

Мой родной огонек?

Кто это? Кто еще, кроме учительницы, знает песню итак хорошо поет?

Все посмотрели в дальний угол комнаты. Там постель Дульщика. Маленькая фигурка скрючилась под одеялом. Это поет он. Ребята удивленно переглянулись, но никто не пошутил, не швырнул ботинком в Славку, и даже Клешня цыкнул на Рыжего, когда тот слишком громко скрипнул кроватью.

Закутав ноги одеялом, я прислонился спиной к прохладной стене. Издалека сквозь окна смотрели на меня звезды — белые, голубые, зеленые, они то разгорались, то съеживались, торопливо вбирая в себя короткие серебристые лучи.

— У тебя хороший голос, Слава, — ласково сказала Анна Андреевна, закончив песню.

«Да, у него действительно хороший голос, — подумал я с легкой завистью. — Я бы, наверное, тоже мог петь не хуже, как мой отец. И тогда Анна Андреевна похвалила бы меня».

На позицию девушка

Провожала бойца… —

начал я едва слышно, но не стал дальше петь, а подумал, что та девушка и есть Анна Андреевна, что песня, наверное, про нее. И еще мне показалось, будто я уже где-то слышал голос учительницы, он очень похож на голос моей матери. А вдруг она жила в Ленинграде недалеко от нашего дома? А вдруг она хорошо знала моих родителей?! А вдруг!.. Нет, не может быть…

Но почему не может быть?.. Тетя рассказывала, что у меня были не только братья, но и сестренка. Она говорила, что все они умерли. А вдруг нет, не все, вдруг это моя старшая сестра, которая выжила?!

Я просто очумел от, такой догадки. Я чуть было не подбежал к Анне Андреевне, едва сдержался и так начал всматриваться в ее лицо, так мне хотелось поймать ее взгляд, что учительница, словно почувствовав это, ненадолго задержалась возле моей кровати и как будто только мне одному сказала:

— А теперь спите. Спокойной вам ночи, мальчики.

Долго еще не могла угомониться наша группа. Смущенного и растерянного от общего внимания Дульщика упросили спеть еще раз новую песню, потом все стали вспоминать довоенное время, загадывали, когда же кончится война и за нами приедут родственники. Но дольше всего говорили о новой учительнице, о ее голосе, манерах, о голубом платье. Я тоже вместе со всеми обсуждал встречу с Анной Андреевной. Говорил с жаром и, всякий раз отстаивая ее достоинства, старался намекнуть на пока еще таинственное и удивительное событие, которое может вскоре произойти. И чем больше я расхваливал учительницу, тем тверже был уверен в своем предположении. «Ну конечно же, она моя сестра — и все узнают об этом».

Я так был взволнован, что потихоньку вышел из комнаты в коридор.

За стеклами светила луна, гортанно и печально кричали невдалеке две птицы. Вскрикнет одна — и сейчас же ей в ответ другая.

Я испугался, повернул назад к двери. И вдруг услышал знакомые ритмичные постукивания колотушки. По широкому двору, по росной траве шел в меховой поддевке сутулый и огромный дядя Матвей. Он шагал медленно, грузно. Из стороны в сторону покачивались длинные уши бараньей шапки.

Мне захотелось выбежать на улицу и рассказать доброму дяде Матвею о своем неожиданном счастье, но около турника я увидел тоненькую фигурку Анны Андреевны и смутился. Решил, что потерплю одну ночь, а завтра сам пойду к ней и признаюсь во всем.

Дульщик

Я стеснялся подойти к Анне Андреевне и рассказать ей о своей догадке, но мне очень хотелось совершить что-нибудь такое, из-за чего она обратила бы на меня особое внимание, как на Дульщика. Ему, правда, от этого стало еще труднее жить в детдоме. Клешня старался унизить его при каждом удобном случае. Он не придирался к нему только при Анне Андреевне. При ней он вообще затихал, становился смирным и послушным. Учительница обращалась к нему негромко, мягко, но никто так не краснел при этом, никто так не рвался поскорей выполнить ее поручение, как он. С ним что-то произошло, а что — я еще не мог понять.

Да и со всеми нами происходило что-то непонятное. Ребята стали рассеянными, мечтательными и в то же время более раздражительными. Сердились друг на друга по каждому пустяку. А особенно всех выводило из себя хотя бы незначительное принижение его достоинств. Стоило сказать совсем обычное «молчи, дурак» или «ладно тебе, криволапый», как обиженный или находил для тебя еще более обидные слова, или лез драться. Даже маленькие, которым не исполнилось и восьми лет, заметно изменились.

Эта перемена, произошедшая со всеми нами, совпала с наступлением лета. Уже давно сошел снег, подсохла земля; уже первые смельчаки «разогрели» воду — выкупались в нашей неширокой, но очень рыбной реке Ик; уже дядя Матвей прошел с плугом все наши подсобные поля и в черные рыхлые борозды мы положили проросшие картофелины; уже около турника были общипаны все листья пресной травки, а ребята давно стреляли из луков, играли в войну на горе возле бани. Заядлые рыболовы уходили теперь чуть ли не на целый день к своим излюбленным местам.

Я не был большим любителем рыбачить, но проводить время на реке всегда интересно. Я часто уходил туда один. Мне нравилось пробираться вдоль обрывистого берега по густому лозняку и орешнику, останавливаться, затаив дыхание, и приглядываться к какой-нибудь смелой птичке, яркой и юркой.

Однажды я медленно пробирался вдоль реки и вдруг в просвете на маленькой поляне возле самого берега увидел Дульщика. Он лежал на животе; его босые грязные ноги были задраны вверх. Он почесывал пятку о пятку и смешно шевелил пальцами. Его голова и почти половина туловища свисали над обрывом. Время от времени Дульщик подергивал свое коротенькое удилище, отводил его то вправо, то влево, что-то негромко бормотал и приглушенно посмеивался.

Под моими ногами хрустнула ветка. Дульщик оглянулся, и я увидел его счастливое озорное лицо. Но счастье и озорство почти сразу же сменились страхом и затаенным раздражением.

— Это я, не бойся.

Услышав мой голос, Дульщик приподнялся и сел, подсунув удилище под ногу. Он, кажется, обрадовался мне. В общем-то, мы ведь неплохо друг к другу относились, только скрывали это.

— Можно с тобой порыбачить? — спросил я.

— А чего, давай, — согласился Дульщик, — тут голавлей полно. Вишь — ходят? — И Дульщик заглянул вниз с обрыва.

Я выбрался из кустов, подсел к краю берега, тоже заглянул в воду. С обрыва в маленькой тихой заводи отчетливо были видны стайки крупной красноперой рыбы. Они то, словно в дреме, едва проплывали над песчаным дном, над затонувшими ветками, то вздрагивали, шарахались в сторону, а потом, успокоившись, опять недвижно повисали в прозрачной воде, слегка пошевеливая золочеными хвостами.

— Хочешь, покажу, как голавли в оглобли заходят? — шепотом спросил у меня Дульщик. — Во, смотри.

Он аккуратно стал опускать крючок с наживкой как раз перед самой голавлиной стаей. Рыбы сначала дернулись в сторону, но сейчас же вернулись обратно, подплыли к крючку, настороженно повертелись перед ним, еще не касаясь червя, а так только губами и чешуей слегка толкаясь в приманку. И вот наконец явился самый крупный, самый старший и смелый голавль, стая расступилась перед ним почтительно и в то же время нетерпеливо юля, мельтеша, выжидая, поигрывая своим веселым раскрашенным опереньем. Голавль подумал, подумал, подплыл вплотную к червю, ткнул его мордой в нашу сторону, к берегу, а потом, будто ему что-то не понравилось, бочком стал отодвигаться от крючка, энергично помахивая хвостиком, но не отворачивал своей широкой морды от приманки. Так он описал полукруг, зайдя к опасному лакомству с другой стороны, уже хвостом к берегу, подобно тому, как лошадь заходит в оглобли.

— Вишь, вишь, как ловко зашел, что конь обученный, — восторженно прошептал Дульщик.

В это время голавль поразмышлял еще секунду и вдруг стремглав рванулся к еде.

— Опа! — яростно и лихо крикнул Дульщик, дернул удилище и выбросил на берег нарядную дергающуюся рыбину.

— Ты здорово ловишь, — сказал я Дульщику, когда мы насаживали на кукан пойманного голавля.

— Их тут тыщу можно наловить, если бы не срывались. Крючок-то самодельный. Я, вишь, ему и бородку сделал, а все равно срывается. Ну, ничего, еще часок посидим, полный кукан будет. Посидим? Ты не бойся, мы на обед не опоздаем. Я знаю, когда надо. Солнце как встанет вон над той сосной, так двенадцать. Посидим еще, а?

Видно было, что Дульщику очень хочется, чтобы мы еще остались здесь, на крутом берегу, в тишине, вдалеке от всех. И чтобы я посмотрел, как он ловко выдергивает из прозрачной реки позолоченных жирных голавлей.

Мы долго рыбачили в тот день. Я тоже поймал несколько рыбин, а потом, когда кончился клев, мы сели друг перед другом, поджав ноги. Я вынул из кармана небольшой кусок хлеба, оставленный от завтрака, разломил его пополам.

— Ты как любишь начинать, с корочки или с мякиша? — очень серьезно спросил Дульщик.

— С корочки.

— А я с мякиша, — сказал Дульщик. — Корочка вкуснее, ее надо напоследок оставлять, — солидно заметил он.

Мы стали есть, откусывая по крошечным долькам, но жуя и чавкая так, будто за нашими щеками перемалывались увесистые куски. В эти минуты Дульщик совсем не был похож на. того несчастного, сгорбленного, косолапого мальчишку с плаксивым старческим лицом, который одиноко бродил по детдому, в любую минуту ожидая шлепка или насмешки. Передо мною сидел мечтательный, немного грустный мой товарищ. У него, правда, все время слезились воспаленные трахомные глаза, но они смотрели добро и по-взрослому.

— А за что тебя прозвали Дульщиком? — спросил я как можно мягче. — Ты что, продал, продул?

— Это еще до твоего приезда было, — начал Дульщик смущенно. — Тогда старшие мальчишки бочку с медом тяпнули из склада, а я увидел. Они в баню ее спрятали, а я подсмотрел. Мед был общий, с пасеки. Никто даже не попробовал, а они ходили и обжирались. Они сказали, что убьют меня, если выдам. Но вот видишь — только «мушку» выкололи.

— Больно было? — спросил я.

Дульщик кивнул.

— Я потом долго лежал больной, они побили меня.

— Это Клешня и Рыжий?

— Не, тех мальчишек в колонию отправили.

Мы замолкли, усердно пережевывая дольки хлеба.

— Ты счастливый, — сказал Дульщик после долгого молчания. — У тебя даже отец есть. Он воюет? Он офицер, да?

Я не мог соврать Дульщику. Мне давно хотелось кому-нибудь из ребят раскрыть свою тайну, она мучила меня.

— Мой отец не на фронте, он в тюрьме сидит.

Дульщик не удивился, как будто знал об этом давно.

— Все равно ты счастливый, — тихо сказал он. — А это, может, даже лучше, что отец в тюрьме, его не убьют.

— У тебя что, совсем-совсем никого нет? — спросил я Дульщика.

— Не знаю, может быть, и есть. Я своих родителей никогда не видел. — И, помолчав, вдруг таинственно спросил меня: — Ты никому не скажешь, если я тебе открою одну тайну?

— Что ты, зуб даю. Чтоб мне никогда не вернуться домой. Если хочешь, я тебе тоже свою тайну выдам.

— Тогда слушай. Я о своих родителях ничего не знаю, но мне кажется, что у меня есть сестра. Мне всегда так казалось, сам не знаю почему. И вот мне кажется, что она приехала. Понимаешь? — еще более таинственно спросил Дульщик.

— Понимаю, — ответил я. Но на самом деле ничего не понял и спросил: — Где же она, в Абсалямово? Ты с ней встречался?

— Нет, ты не понял, она совсем рядом, — несколько разочарованно сказал Дульщик, и я заметил по его лицу, что он сомневается, открыть ли мне свою тайну или нет. А я уже в это время думал о своей тайне, о своей возможной сестре, о той, которая так внимательна к Дульщику.

— У меня тоже, кажется, есть сестра, — сказал я.

— Так вот послушай, послушай, — перебил меня Дульщик. — Она совсем рядом. Ты только догадайся, ну. Она в детдоме.

Тут я просто очумел от неожиданной догадки. Я, видно, здорово покраснел и даже изменился в лице, я заметил это по удивленным и напугавшимся глазам Дульщика.

— Ты про Анну Андреевну, что ли?

Дульщик кивнул.

— Да ты что? Она совсем на тебя не похожа.

— Мне так показалось, — уже робко, разочарованно и пристыженно заметил Дульщик.

— Ну что ты! Она ведь такая… понимаешь, такая…

— Да, конечно. Это я просто подумал, — забеспокоился Дульщик и стал собирать удочки. — Это я просто так подумал. — Он как бы оправдывался передо мной и становился все более виноватым и жалким, каким он бывал обычно в детдоме.

— Славка, — сказал я, — а вдруг ты прав? Вдруг она на самом деле твоя сестра? Давай как-нибудь спросим, чтоб никто только не узнал. Спросим, а?

Дульщик не ожидал, видно, такой перемены. И все же он поверил моим словам.

Глаза его вновь оживились, сбежала с лица робкая плаксивая гримаса.

— Понимаешь, вот я тоже хотел как-нибудь у нее спросить.

— Давай сегодня спросим. После обеда. Хочешь? Я даже сам могу позвать, чтобы про тебя никто ничего не подумал. Ну, хочешь?

— Страшно, — признался Дульщик и покраснел.

— Ерунда. Это же так будет здорово! Представляешь, а вдруг на самом деле? Вон Юрка Абдулин потерял свою сестренку, а теперь ищет. Ведь всякое бывает. Говорят, даже без вести пропавшие и то возвращаются. Их не ждут, а они — раз — и явились. А у Кузнечика вон отец отыскался. Пишет, что сильно был ранен, теперь поправился и скоро домой его заберет. Да мало ли что бывает. Давай с ней поговорим, она хорошая, и волосы у нее, как у тебя, светлые.

Этот довод как-то особенно убедил Дульщика. Он вытащил из воды кукан с дергающимися голавлями, взвесил его на руке, посчитал улов и спросил меня:

— Ничего, если я ей подарю? На жаренку.

— Ты здорово придумал, Дульщик. Она знаешь как будет довольна! Пошли, прямо сейчас, перед обедом ей подарим.

Мы выбрались из прибрежных кустов на тропу и пошлепали босыми ногами по влажной теплой земле. Дульщик шел впереди, нес кукан с еще вздрагивающими голавлями и короткое удилище. Штаны у него были помятые, грязные, с перламутровыми блестками рыбьей чешуи. Подпоясан он был самодельной бечевкой из мочала. Ремень, видно, кто-то отнял у Дульщика. Мой товарищ шел широким шагом и бережно приподнимал свою золотистую ношу. Его маленькая светловолосая голова на тонкой шее напоминала одуванчик. Я впервые заметил, что Дульщик выше меня ростом, шире в плечах. Мне всегда казалось, что он самый хилый, раз его может ударить каждый. Но теперь я не позавидовал ни росту, ни плечам Дульщика, как когда-то позавидовал его голосу. Я был рад, что мы стали друзьями, и все настойчивее старался придумать, каким же образом помочь моему новому другу.

Смешное и грустное

Тропа вывела нас к плетеным изгородям, к приземистым бревенчатым домам Абсалямово. Мы пересекли главную улицу деревни, широкую, колдобистую, нырнули в заросли красного кустарника, вышли на пригорок и увидели наш детдом — обшарпанное здание школы, черную баньку поодаль. Обычно, откуда бы я ни возвращался, даже если шел после утомительной работы с прополки, стоило увидеть кирпичные казармы бывшей казачьей крепости, как я невольно замедлял шаг. Но теперь хотелось побыстрее отыскать Анну Андреевну и как будто без всякого значения протянуть ей наш улов. Я еще никому и ничего ни разу не дарил. Дульщик, пожалуй, тоже. Мы выменивали, выклянчивали, могли «слямзить», мы во всем искали выгоду, а теперь вот несли просто подарок. Хорошо мне было от своей щедрости, весело, я даже закричал вместе с ребятами, которые скатывали с горы зубчатое колесо от сенокосилки. Мальчишки стояли между школой и баней, горланили, размахивали руками, а огромное колесо с гулким звоном неслось вниз, перепрыгивая через камни.

Дульщик оглянулся на мой крик, посмотрел настороженно, точно хотел спросить о чем-то, но не спросил, пошел дальше. А я вдруг подумал, что вот сейчас мы будем проходить мимо пацанов, и они увидят нас вместе. Увидят и поймут, что мы теперь стали друзьями, и тогда никто не захочет быть со мной на равных. А если меня начнут бить, как его? А если… Мне показалось, что я уже стал одиноким, как Дульщик, и таким же бесправным, жалким, забитым, и я не в силах был победить вдруг подступивший ужас.

— Ой, что-то в ногу воткнулось, — сказал я притворно, прыгая на одной ноге. — Ты, Дула, иди. Я сейчас, я тебя догоню.

Дульщик осторожно положил рыбу на траву и подошел ко мне.

— Дай-ка посмотрю.

— Не надо, я сам. Ты иди, иди, — сказал я более настойчиво.

— Садись, — сказал Дульщик, — или попридержись за меня. — Он подставил плечо.

Дотронуться до него на виду у всех? Нет, этого ни за что нельзя делать. Тогда станешь, как он.

— Да иди ты, иди, — уже рассерженно приказал я и слегка толкнул Дульщика.

Он взглянул на меня недоуменно, потом лицо его покраснело, а в темных зрачках вспыхнула ненависть. Дульщик резко отвернулся, схватил рыбу, удилище и быстро зашагал по косогору.

— Славка, подожди! Я сейчас! — Мне так захотелось все вернуть, все переиначить, что я и в самом деле готов был вогнать занозу в свою ступню.

— Славка! Постой, я уже…

— Ты че орешь? — услышал я за спиною. Обернулся, смотрю, стоят Кузнечик и Рыжий, а с ними еще Доход-Петрович, щуплый пронырливый малый, сын толстенной поварихи, тети Уляши. Он, как всегда, что-то жует. А попроси хоть корочку, сотворит удивленную морду и спросит: «Разве я что-нибудь штефкаю? Не веришь, пошманай по карманам». И действительно, в его карманах трудно отыскать что-нибудь съедобное, а сам все чавкает. Чавкает и теперь.

У всех троих по кукану с рыбой, но улов так себе: плотвички да пескари и немного голавлей.

— Чью это он рыбу понес? — спросил Доходяга.

— А тебе какое дело? — огрызнулся я.

Этот щуплый пройдоха мне всегда был неприятен. Даже в самое голодное время он таскал с кухни хлеб или картошку для взрослых пацанов. А его лисья мордочка всегда появлялась именно в ту минуту, когда ты смущен или раздосадован и совсем не хочешь, чтобы кто-то заметил это. Доходяга не упускал случая съязвить. Он и сейчас отыскивает самое неприятное.

— Не темни, — говорит он. — Мы видели, как ты за ним шестерил.

— Еще как видели, — подтвердил Рыжий и осклабился. Его синюшное, никогда не загорающее лицо, густо усеянное веснушками, приблизилось ко мне вплотную, а пухлые, тоже веснушчатые губы угрожающе зашептали: — Что, сексотить у него учишься?

— Заткнись, дурак.

— Ну-ну, — сказал Рыжий, вздернув голову. Он передал Кузнечику свой кукан.

— Придержи. Я ему хавальник почищу.

Я знал, что Рыжий меня одолеет, но решил не сдаваться без боя. Теперь только кулаками и смелостью я мог доказать свою правоту.

Рыжий сначала отступил, потом пригнулся и пошел на меня, растопырив руки. А я стоял, сжав кулаки, и все пристальнее, угрожающе вглядывался в злые, выпученные глаза противника.

— Да кончайте вы, — вяло сказал Кузнечик. — В спальне разберемся.

Он, кажется, был на моей стороне. С Кузнечиком мы вообще-то никогда не ссорились. Он даже показал мне однажды тетрадку со своими рисунками — там были карикатуры на ребят, на повариху, на Монашку. Кузнечик нарисовал их мелом на доске, когда мы остались как-то одни дежурить в классе. Кузнечик вообще не любил драк. «Ну что ты лезешь, что ты лезешь? — обычно говорил он с хитрой усмешкой. — Хочешь покажу, кто ты есть на самом деле?» Кузнечик брал в руки карандаш, или мел, или просто палку и несколькими штрихами изображал забавную или злую и очень похожую рожицу своего противника.

Потом трудно было набрасываться с кулаками. Обычно все заканчивалось смехом. Но вот у меня сейчас, видно, совсем не смешно закончится стычка. Рыжий наступает решительно, злобно.

— Сделай ты ему смазь, и порядок, — ехидно посоветовал Доход-Петрович.

Рыжий и на самом деле поднял руку и потянулся к моему лицу растопыренными пальцами.

Ну нет. Уж лучше получить хороший удар в нос, чем смазь — это унижающее, пренебрежительное движение пальцев по лицу, по губам, по всей твоей совести. Я схватил протянутые ко мне пальцы и резко отогнул их вверх. Рыжий взвыл, запрокинул голову и даже присел от боли. А я от испуга, от закипевшей ярости еще крепче сжал кулаки.

— Отпусти, гад, дурак. Ой-ой! Отпусти! — пискляво заверещал Рыжий. И тут я выпустил его руку. Рыжий заплакал, стал дуть на свои пальцы, осторожно гладить их.

— Дурак, дурак, — говорил он плаксиво, — ты еще ответишь мне за это.

Кузнечик по-прежнему казался безучастным. А на самом-то деле я видел по его глазам, что он доволен моей победой. Но Доходяга вертелся возле Рыжего и уговаривал сейчас же позвать Клешню.

Я решил побыстрее смотаться. А чтобы уход не показался позорным, крикнул Рыжему и всем:

— Мы еще стыкнемся!

Дульщик уже приближался к баньке, я хорошо видел его косолапую фигуру, кукан в правой руке и удочку. Я не побежал за ним, пошел, но все увеличивал и увеличивал шаг.

Вон, кажется, идет Клешня. Ну точно — он. Спускается навстречу Дульщику, широко размахивая руками. Вот он загородил Дульщику дорогу, о чем-то говорит с ним. Дульщик покачивает головой, мол, нет. А что нет? Что нужно Клешне? Рыба! Точно, он рыбу хочет отнять. Уже хватается за кукан. Но Дульщик отдергивает руку и медленно отступает вниз по тропе, а не бежит, как обычно.

Я припустил. За мной побежали и пацаны. Клешня увидел нас и помахал рукой. Я прибавил ходу: надо успеть на выручку, а иначе все — прощай улов и наш подарок учительнице. Но как я ни старался, почти одновременно со мной подбежали к баньке Рыжий, Кузнечик и Доходяга.

— Клешня, не тронь! Там и моя доля! — крикнул я, еще задыхаясь от бега.

— A-а, защитничек, — насмешливо протянул Клешня. — Поди-ка сюда, поди.

Я подошел. Дульщик в это время хотел обогнуть баньку и убежать. Рыжий и Кузнечик остановили его, подвели к нам.

— Скурвился, значит? — все так же нараспев и с насмешливым прищуром спросил Клешня. — Наши порядки забыл, да? Может, с тобой снова на чердак подняться? Что молчишь?

— Он, гад, мне еще и пальцы чуть не выломал, — пожаловался Рыжий.

— За него дрался, за меченого? Или за себя? Отвечай, ты, морда.

Клешня взял меня за грудки и хорошенько встряхнул. Я не стал сопротивляться. Все равно бесполезно. Сейчас изобьют и потом достанется. Клешня наклонился, заглянул в глаза из-под своей челочки, ощерился, показывая мелкие острые зубы.

— Послушай, шмакодявка, — сказал он. — Неужели ты думаешь, что если я училке подаю мел, так все теперь изменится?

Я удивился, что он заговорил об этом, и посмотрел на ребят. Кузнечик по-прежнему держался безучастно. Он что-то рисовал на тропе грязным ногтем большого пальца ноги.

Лисья мордочка Доходяги стала еще хитрее и противнее. Он быстро что-то жевал, нервно проглатывая и рыская глазами. Рыжий был мрачен и все еще поглаживал свои пальцы.

Лицо Дульщика раскраснелось, воспаленные веки стали пунцовыми. На белках глаз проступили красные прожилки. Казалось, Дульщик вот-вот заплачет.

— Глазки строишь? — прошипел Клешня, заметив мой изучающий взгляд. — Я те сейчас такую смазь устрою… — И, не выпуская моей рубахи, Клешня занес растопыренную пятерню.

Медленно надвигались на меня длинные грязные пальцы, а сразу за ними — тонкие слюнявые губы в презрительной улыбке. Я дернулся так, что треснула рубашка.

— Обедать! Обедать! — закричали с горы.

Клешня опустил руку, повеселел.

— Твое счастье, что обедать, — сказал он. И уже ко всем: — Огольцы, надо бы жаренку устроить. Всю рыбу в кучу, а тетя Уляша приготовит. Верно я говорю, Доходяга?

— Она поджарит, это точно, — обрадовался Доход-Петрович. — Я с мамкой договорюсь.

Рыжий угодливо протянул свой кукан Клешне. А Кузнечик кисло заметил:

— Ей ведь тоже придется отвалить. — Он с явной неохотой отдал свой улов.

Тут четыре головля, пять пескарей и три красноперки, — пояснил Доходяга, протягивая свою долю. Дульщик стоял насупившись.

— А ты что не складываешься? Брезгуешь? — с наигранной обидой спросил Клешня. — Или думаешь, надую? Не бойся, зуб даю. Все будет по-честному, — великодушно пообещал он и потянулся к рыбе.

Дульщик отдернул руку.

— Это не себе, — глухо сказал он.

— А кому же? К Монашке подлизываешься? A-а, все понял, — обрадовался Клешня. — Училке, что ли? Молодец, молодец. Соображаешь. Я-то думал, что ты совсем чокнутый. Только у тебя ничего не получится, она не возьмет из твоих рук, — решительно заявил Клешня.

— Это почему? — удивился я.

— Грязные. И потом, что ей один кукан. Ей нужно всю рыбу, понял?

«Он, пожалуй, прав», — подумал я, хоть и очень жалко было расставаться с надеждой увидеть благодарные глаза Анны Андреевны.

— Давай, Дула, давай свою рыбу. Я скажу, что от всех, — пообещал Клешня.

Дульщик не протянул кукан, но и не стал сопротивляться, когда Клешня забрал улов.

— Ну что вы! — опять, заорали с горы. — Нам уже суп подают!

Клешня сорвался с места и, раскачивая куканы в обеих руках, побежал в гору. За ним устремились Рыжий, Кузнечик и Доходяга. Они так закричали, засвистели, что я понял — нас провели. Мальчишки или сами съедят рыбу, или подарят только от себя. Дульщик, видно, тоже об этом подумал. Он бросил удилище и с неожиданной прытью помчался вдогонку, настиг Клешню и схватил свой кукан.

Клешня обернулся и так пнул Дульщика, что тот отлетел, покатился по склону и распластался лицом вниз. Я подбежал к Дульщику. Рубашка на нем заголилась, видно было каждое ребро. Плечи вздрагивали. Одной рукой Дульщик обхватил голову, а в другой сжимал голавля с разорванными жабрами.

— Мы еще с ними поговорим, — сказал я. — Идем в столовую.

— Сам иди. Пусть подавятся, шкурники! — с ненавистью выкрикнул Дульщик. — Иди, иди отсюда, без тебя обойдусь, — рассердился он и на меня.

— Как хочешь, — буркнул я и тоже рассердился.

«А что он орет? Я тут при чем? Я сделал все, что мог… Все, что мог? Ведь врешь, врешь. Ты поступил подло, ты трус, а теперь оправдываешься. Ты…» И чем больше я мысленно выговаривал себе всю правду, тем ожесточеннее сердился на Дульщика.

— Ребята, обедать! — услышал я голос Анны Андреевны.

Она подошла к нам, спросила:

— Что такое? Что случилось?

— Да вот… — сказал я неопределенно. — Мы бежали…

— И я упал, — сказал Дульщик, поднимаясь с земли.

Лицо у него было заплаканное, с грязными разводами под глазами и на щеках.

— Вечно вы носитесь сломя голову, — возмутилась учительница. — На кого ты похож? Стыдно смотреть.

Дульщик на самом деле выглядел жалким, но слова учительницы мне были неприятны. «Она не должна так говорить о нем», — с обидой подумал я, глядя на Дульщика.

Вот он хмуро сопит и втискивает рубаху под мочальный ремень, все не выпуская из руки красноперого голавля с разорванными жабрами.

— Зачем тебе эта дохлая рыба? — брезгливо спросила Анна Андреевна.

— Он их сырыми хавает, — пискнул сопливый шкет.

Возле нас уже собралось человек десять пацанов и девчонок. Они засмеялись.

— В самом деле, зачем и откуда она у тебя? — переспросила учительница.

— Я рыбачил, — глухо выдавил Дульщик.

— И всего лишь одну рыбешку поймал? — удивилась она.

— Не одну, я много поймал.

— У него целый кукан, — подтвердил я.

— Тогда где остальные?

— Он их съел, сырыми съел. Он всегда так делает, — опять съехидничал мокроносый коротышка.

И опять все засмеялись. Всем очень хотелось поразвлечься. Ведь этот недотепа Дульщик всегда жалок и смешон. Вот он все еще заправляет рубашку в брюки, и нельзя не улыбнуться, глядя на неуклюжее торканье его пальцев. А лицо — грязное, испуганное, с крупным синим пятном на лбу — тоже выглядит забавно. И еще он очень похож на сгорбленного косолапого старикашку. И еще он такой доверчивый, что не сразу понимает, когда его разыгрывают. А когда поймет, тогда уже поздно — все вдоволь нахохочутся.

«Неужели и Анна Андреевна вместе с ними со всеми? Раньше я тоже смеялся, а теперь я знаю, кто он такой. Он рыбу принес, а она… Она смеется. Тоже мне — наша сестра. Она совсем не похожа на Славку, у нее даже волосы не такие светлые и нос загнут вверх».

Я не знал, что делать, как оборвать веселье, каким образом объяснить Славке, что я ему теперь друг и хотел бы извиниться за свое недавнее предательство. Я решился крикнуть: «Кончайте!» — но горло сдавила спазма — и получился только сиплый шепот:

— Хватит, чего пристали? — Но этим я только добавил веселья. Теперь смеялись уже и надо мной. Анна Андреевна тоже посмотрела в мою сторону, но даже не улыбнулась.

— Ты прав, — сказала она смущенно. — Повеселились — и хватит. Пошли обедать, я тоже проголодалась. А это что такое? — вдруг удивилась учительница.

На вершине горы, обхватив руками Клешню, стоял Юра Абдулин. Клешня вырывался, размахивая куканами, но Юрка наседал на него со спины и пытался стащить вниз. Подбежал Рыжий, пнул Юрку, потом схватил его за рубашку и дернул. Клешня и Юрка упали, покатились к нам. Замелькали ноги, головы, красноперые голавли. Анна Андреевна подбежала к мальчишкам, стала разнимать их. Клешня скрежетал зубами, ругался, пыхтел. Пыхтел и Юрка. Он первым поднялся на ноги.

— Как вам не стыдно? — металлическим голосом сказала учительница.

— Мы не дрались, мы боролись мала-мала, — ответил Юрка, с трудом переводя дух.

— Это все из-за вас, — пропыхтел Клешня, нехотя приподнимая с земли свое длинное тело.

— Из-за меня? — удивилась Анна Андреевна. — При чем тут я?

— Хотел вам подарить, а этот гад остановил, — сказал Клешня, с ненавистью поглядев на Юрку.

— Что подарить?

— Рыбу, — Клешня протянул воспитательнице связку пыльных, полураздавленных голавлей. — Это вам.

— Спасибо, — сказала Анна Андреевна, уже смягчившись. — Только зачем вы устроили такую возню? Твой улов стал вроде той вон дохлой рыбешки, — она кивнула на уже высохшего, окровавленного голавля, которого Дульщик все еще сжимал в руке.

— Это не его рыба, он тут ее ловил, около бани, — сказал Юрка Абдулин.

— Ну-ка повтори! — рассвирепел Клешня.

— Глухой, что ли, мала-мала? — небрежно бросил Юрка.

— Перестаньте вы ссориться, — оборвала их учительница. — Ничего не могу понять: Юра, чья это рыба?

— Я что, я все сказал, — уклонился он от ответа.

— Клещенко, правда, что рыба не твоя?

Клешня молчал и насупленно поводил глазами из-под челочки.

— Хорошо же ты меня уважаешь, если хотел ворованным угостить.

— Я вас уважаю, — сдавленно сказал Клешня и покраснел.

Анна Андреевна опять взглянула на голавля в руке Дульщика, посмотрел на него и Клешня, и все обратили внимание на неприглядную рыбешку с разодранными жабрами. Но посмотрели не со смехом, как раньше, а с догадкой. Глаза ребят перебегали с рыбины на куканы, которые все еще держал длинный нескладный Клешня.

— Верни ему рыбу, — сурово сказала Анна Андреевна. — Верни сейчас же. Ведь это подло и трусливо…

Клешня шагнул к Дульщику, но остановился, оглядел Юрку, меня, всех, поднял куканы в воздух и стал их раскручивать, а когда раскрутил посильнее всю связку, швырнул ее подальше под гору. Чешуя красноперых голавлей и нежно-серебристых плотвичек заблестела на солнце.

Дульщик рванулся вдогонку, но внезапно остановился на полдороге, посмотрел в нашу сторону, подумал, потоптался и со всей силы бросил своего головля с разорванными жабрами туда же под гору, к разметавшимся куканам.

Смерть Дульщика

Юрка Абдулин старательно вырезал узоры на ореховой палочке. Его раскосые глаза были спокойны и пристальны. Когда к нему подходил кто-нибудь, Юрка охотно показывал, что он делает, не отгонял от себя даже назойливых малышей. Он был так увлечен своим делом, что даже не помчался вместе со всеми к телеге, на которой привезли кинопередвижку.

Кинопередвижка приезжала к нам раз в месяц. Кинофильмы демонстрировались в самом просторном помещении детдома — в столовой. На стене развешивались две простыни, окна закрывали одеялами, дядя Матвей крутил динамку, и вскоре ее монотонное жужжание заглушалось громкой музыкой, криками «ура!», разрывами снарядов, лязгом танков на морщинистом экране. Фильмы были, в основном, про войну. И на этот раз привезли картину о моряках-черноморцах.

Возле столовой уже была толкотня, давка, все ждали, когда кончится обед, чтобы пораньше занять выгодные места. А Юрка не спешил, он все похаживал и вырезал коротким самодельным ножичком с красивой плетеной ручкой неглубокие канавки на орешнике. Клешня тоже не лез в толкотню, тоже похаживал своим утиным шагом, что-то высматривал под ногами, и казалось, он совсем забыл, как недавно Юрка стаскивал его с горы вместе с рыбой. Но я понимал, что Клешня не такой, чтобы забыть свое поражение, — он лишь выжидает удобный случай. Я ходил за Юркой по пятам и все пытался в какой-нибудь необидной форме предложить ему свою помощь, если начнется драка. Юрка сам меня подозвал:

— Ты что, как шайтан, следишь? Скажи, что надо?

— Я, Юрка, просто так, постоять с тобой хочу.

— А чего стоять? Давай ходить. Поговорим мала-мала.

— Пойдем в ковыль за бахчи, — предложил я. — Картина еще не скоро начнется.

— Айда, — охотно согласился Юрка. И мы пошли мимо домика дяди Матвея, мимо черной покосившейся баньки, пошли по косогору в то место, где даже в безветрие перекатывался из волны в волну высокий шелковистый ковыль. В ковыле всегда хорошо. Здесь можно лечь и побыть наедине. Когда лежишь и смотришь в небо, слышится звонкий шелест, стрекот кузнечиков, высокая песня жаворонка. Мне всегда здесь было хорошо. Я приходил сюда вглядываться, вслушиваться и завороженно шептать: «Чур, мое солнце… Чур, мой ковыль… Чур, мое небо…» Мечты вместе с облаками плыли в самую лучшую сторону — в прошлое.

— Знаешь, Юрка, ты его все равно победишь, — решительно сказал я.

— Шкурник он, — зло бросил Юрка.

— А ты боишься? — осторожно спросил я.

Юрка остановился, воткнул палку в землю, присел рядом с ней. Я тоже повалился в ковыль.

— Меня знаешь как отец однажды отстегал? Кнутом, — гортанно сказал Юрка. — Кожу разрезал, а мать даже не услышала, хоть рядом в сарае была. Когда надо, я умею терпеть, — твердо закончил он, резко выдернул и заново воткнул палку в землю. — А Клешня — собака. И бить его стану, как собаку!

Я еще ни разу не видел Юрку таким ожесточенным и даже страшным. Своей узорчатой палкой он теперь нервно и сильно резал на земле глубокие борозды. Я позавидовал решительности и силе моего друга. «Нет, он не сдрейфил бы там, перед детдомом, когда мы с Дульщиком несли рыбу», — пристыженно подумал я. И, чтобы не раздражать больше Юрку разговорами о Клешне, я спросил:

— О сестренке еще ничего не узнал?

Юрка покачал головой, а потом признался грустно:

— Я письмо в Москву послал. На розыск. Все ищут. Велели адрес не менять, а то где меня потом найдешь?

— Но вдруг война кончится и нас по домам развезут?..

— Без нее не поеду, — решительно заявил Юрка. — Мамка наказала, чтобы я ее как глаза берег. Без сестренки дома большое горе будет.

— А где твои родители, ты знаешь?

Юрка помолчал, подумал, поковырял палочкой землю.

— Может, в Сибири, может, на Дальнем Востоке, а может, и в Крым вернулись — не знаю, — удрученно ответил он. И, как бы устыдившись своего неведения, пояснил: — С ними братишка мой поехал.

— Старший?

— Не-е, совсем-совсем маленький. Он еще мамку сосал и орал шибко. Иохимом звать. Я как-то взял его на руки, а он как сикнет сюда. — И Юрка с простодушной улыбкой провел короткими смуглыми пальцами по скуластому лицу.

— А вот у меня братья только двоюродные. Но зато сестра есть… — Я уже хотел рассказать другу про Анну Андреевну, как Юрка перебил меня:

— Двоюродных у меня ай-ай сколько. А теток, дядек почти целый аул будет.

Я постеснялся раскрыть свою тайну и спросил:

— Как ты думаешь, война скоро кончится?

— Конечно, скоро. Наши знаешь как воюют! В кино «катюши» видел? Земля горит, все горит. Скоро всех фрицев перестреляем.

— А вот когда мы их перестреляем, у них, наверное, никого-никого не останется?

— Зачем же, останутся, — убежденно заверил Юрка. — Хорошие люди останутся. А всех остальных мы в плен возьмем.

— Во тогда житуха будет, Юрка, а?! Сразу всем хорошо станет, а?! — Мне показалось, что это счастливое время рядом, что не сегодня-завтра все люди на земле начнут улыбаться, петь песни. Я даже перевернулся на спину, раскинул руки и хохотнул.

— Не всем, — сказал Юрка, — не радуйся. У Монашки, как только война началась, сына убили. У дяди Матвея — тоже. У него сын танкист, вся грудь в орденах. На фотокарточке видел. — Юрка помолчал, ковырнул еще раз землю, поднялся. — Пошли, — сказал он, — а то опоздаем.

Стараясь не отставать от Юрки, я спросил:

— А что будешь делать после кино?

— Не знаю. Похожу, постругаю. А может, на речку пойду — искупаться.

— Возьми меня с собой. Я тебе место рыбное покажу. Оно, правда, не мое — Дульщика. Да он не обидится. Там во какие голавли ходят. На кукане видел?

— Видел, — сказал Юрка и остановился. Он внимательно посмотрел на свой ножичек.

— Давно сделал? — спросил я.

— Это не мой, — сказал Юрка.

— Что, выменял?

— Нет, — ответил он и смущенно признался: — Я его отнял. Еще давно отобрал.

— У какого-нибудь шкета?

— Нет, — сказал Юрка и протянул ножичек мне. — На, передашь его… — Юрка не сказал кому и буркнул: — Ладно, я сам.

— Да чего ты, давай. Передам кому надо.

— Не, я сам, — сухо бросил он и спешно зашагал к детдому.

В столовой было сумеречно и душно. Перекрывая громкий шепот и возню мальчишек, уже трещала динамка. Нам с Юркой достались дальние неудобные места. Начался фильм про моряков. Немцы рвались к Севастополю, и они, наверное, захватили бы его, если бы не преградили им путь пятеро отважных в бескозырках. Они обвязали себя гранатами, закурили последнюю цигарку, одну на всех, и по очереди начали бросаться под вражеские танки.

Подвиг матросов так поразил ребят, что после окончания фильма мы только и говорили о героях и героизме. Мы даже по нескольку раз переспрашивали друг друга: «А кем воюет твой отец?». И оказалось, что почти у всех ребят отцы во флоте. Спрашивали об отце и у меня. Я не мог признаться, что он сидит в тюрьме, и отвечал уклончиво: «Кто его знает, он мне не пишет об этом». А самому было мучительно стыдно сознавать свою ложь и то, что мой отец совсем не герой, а заключенный.

Клешня хвастал больше других. Время от времени он широко обводил свою грудь от плеча до плеча, показывая, сколько у его отца — генерала — всяких наград.

— А до Берлина дойдет, так ему и вешать некуда будет, — огорчился Клешня.

— Ордена будут за ним на подушечках носить, — участливо подсказал Кузнечик.

— Дурак, — обрезал Клешня. — На подушечках — это когда за мертвым. А моего отца нельзя убить, он бабушкой заговорен. Она ему такое слово сказала, что никакая пуля не возьмет.

— Ты тоже это слово знаешь? — спросил Рыжий.

— Конечно, знаю, — небрежно бросил Клешня.

— И никакая пуля тебя не возьмет? — пискляво и восторженно спросил тот самый шкет, который посмеивался над Дульщиком.

— А ты как думал, конечно, никакая.

— И даже граната? — все больше удивлялся шкет.

— Граната тоже, — уже несколько неуверенно ответил Клешня.

— И даже бомба? — спросил Кузнечик с недоверием.

— Ну, если прямое попадание, то еще может быть, — неохотно сдался Клешня. — А вообще-то я могу даже под колесо лечь — и хоть бы что, — поспешно добавил он.

— Ай-ай, зачем опять врешь? — возмутился подошедший Юрка.

— Заткнись, — огрызнулся Клешня.

— Я-то заткнусь, я не генерал, — съязвил Юрка. — Только и ты помолчи мала-мала. Сам соврал, дай другим соврать.

Юрка говорил так смело и уверенно, будто нарывался на ссору. Мы стали ждать стычки. Но Клешня лишь пренебрежительно бросил:

— Пойдем, посмотришь…

Почти вся наша группа направилась за двухэтажную школу к склону горы, где обычно ребята скатывали колесо от сенокосилки: массивное, зеленое, с острыми шипами.

Клешня казался невозмутимым. Он деловито оглядел склон и вдруг в несколько прыжков подбежал к серому валуну метрах в десяти от нас. Он сосредоточенно осмотрел серую глыбу, похожую на трамплин, отшвырнул ногой мелкую гальку с противоположной от нас стороны, не спеша лег на землю и стал невидим — из-за камня торчали только ноги и голова.

— Давай! — крикнул он.

Ребята переглянулись, помедлили.

— Давай, морду начищу! — снова заорал Клешня.

Колесо направили поточнее и пустили. Оно сначала покатилось тяжело, медленно, словно бы нехотя. Но вот зазвенело, загромыхало, разъярилось, и все мы онемели от ужаса, когда оно со скрежетом шарахнулось о валун и, перепрыгнув через него, гулко помчалось дальше, к плетеным изгородям огородов.

Клешня поднялся, поставил одну ногу на камень и небрежно отряхнулся. «У-р-р-а!» — неистово закричали все.

— Ну, кто следующий? — крикнул Клешня, победно поглядывая на Юрку Абдулина.

— Я, — не очень уверенно вызвался Кузнечик.

— Я тоже могу, — сказал Рыжий.

«Неужели струсил?» — подумал я, удивляясь молчанию Юрки. Он все еще выстругивал палочку, щурил раскосые глаза и казался безучастным. Мальчишки поглядывали на него, выжидали, но никто не решался подтолкнуть Юрку или бросить шуточку.

— Ну что, Абдулай, может, попробуешь? — с едва заметной иронией спросил Клешня.

— Давай, кати потихоньку, — невыразительно, как бы между прочим бросил Юрка и, не выпуская из рук палочки, медленно подошел к трамплину. Он остановился возле камня и махнул рукой:

— Кати!

Колесо качнулось, стало набирать скорость, вот оно уже перед самым камнем, но Юрка не ложится.

— Убьет! — крикнул кто-то в испуге.

И в этот момент Юрка упругим, кошачьим прыжком метнулся под уже разъяренную сталь. И опять прогремело «ура!», и каждому стало ясно, что Абдулин совершил свой подвиг куда как более рискованно и красиво, чем Клешня.

— Ну, кто следующий? — спросил Юрка, опять выковыривая узор.

Смельчаков пока больше не нашлось. Кузнечик и Рыжий помалкивали. Я подумал: «Вот бы мне сейчас на виду у всех броситься под колесо. Мой отец не герой, зато я им стану». Но вдруг я представил, как с лязгом и скрежетом летит на меня зеленое страшилище, как зубцы врезаются в мое тело, и от ужаса я невольно покачнулся и чуть-чуть шагнул, но оказалось, что не назад, а вперед. И это мое невольное движение все восприняли с одобрением, даже с восторгом:

— Давай, давай! Не дрейфь!

Отступать было поздно, и я решился. Подошел к камню, приготовился прыгнуть, как Юрка, в последний момент. Вот опять колесо зазвенело, загрохотало. Нужно срываться с места, чтобы успеть лечь в углубление рядом с трамплином. Ноги не слушаются, бешено колотится сердце. А, была не была!..

Но кто это? Кто так мчится наперерез колесу? Да это же Дульщик. Бежит что есть сил, босиком. Просторная рубаха пузырится и подергивается поверх голенастых коротеньких брюк. Дульщик несется по косогору, и от этого одна его нога кажется короче другой, и он, будто прихрамывая, мчится к трамплину.

— Куда ты?! Назад! — закричали ребята. Но Дульщик не остановился, он только взглянул на огромное колесо, подскочил к камню и шмякнулся перед ним ничком, закрыв голову руками.

Колесо вышвыривало из-под себя мелкую гальку, зубцы впивались в сухую плотную землю и разбрасывали ее вместе с выдранными корнями ковыля. Оно свернуло чуть-чуть в сторону, скользнуло по камню и, невысоко подпрыгнув, ударилось о распростертого маленького босого человека.

Кто-то закричал. Крик был страшным, режущим слух. А потом стало тихо-тихо. Только все еще позвякивало, погромыхивало уже под горой ребристое колесо. Мы все почему-то не могли оторвать от него взгляда до тех пор, пока оно не врезалось, как обычно, в плетеную изгородь внизу в лощине, пока не хрякнули опорные колья. Только когда колесо шлепнулось набок, наше оцепенение словно оборвалось, и все мы кинулись к камню.

Казалось, что ничего не произошло, что Дульщик просто крепко спит на теплой земле, на солнцепеке. Он разомлел и закрыл голову руками. Вылезли из штанин тонкие и грязные щиколотки ног. Забавно, как тогда на рыбалке, торчат задубелые пятки с порезами и царапинами. Слабый теплый ветер слегка шевелит, перебирает светлые волосы Дульщика. Но почему-то недвижна худенькая спина и окровавлен рукав рубахи, а на голове красная страшная вмятина.

И вот уже бежит с горы в своем черном наряде Монашка. Она без платка. Разметались ее длинные и, оказывается, не черные, а почти совсем седые волосы. Вот она уже расталкивает ребят и падает на колени перед худеньким неподвижным телом.

Пришел дядя Матвей. Он медленно и пристально оглядел Дульщика от пяток до волос, будто впервые видел его, потом поднял помутившиеся красные глаза и оглядел всех по кругу, будто и нас он видел впервые и что-то не мог взять в толк. Взгляд его был таким, что стоявшие впереди невольно отодвигались, пятились, отворачивали лица. Длинные, как будто корявые руки дяди Матвея бережно подхватили, обняли Дульщика, и наш старый сторож зашагал со своей ношей в сторону баньки. За ним пошли все, весь детдом. И было странно, оскорбительно слышать в жуткой тишине счастливые переливы жаворонка и оголтелый стрекот кузнечиков.

Дружба «на все века»

Похоронили Дульщика тут же на холме, среди ковыля. Маленький холмик хорошо был виден из окон столовой и школы; он был совсем рядом, когда мы шли в баню по склону горы и когда отправлялись на рыбалку по узкой тропе.

Ребята не говорили о Дульщике. Но по тому, как, вроде бы невзначай, каждый бросал взгляд в сторону холмика, как всякий раз мы с неловкостью умолкали, если разговор касался трагического дня, — каждый чувствовал, что не может забыть отчаянную решимость нашего товарища завоевать право быть равным со всеми. И все же мы долго не ходили к могиле Дульщика. Нас что-то останавливало, может быть, страх, или стыд, или чувство вины.

Но однажды Анна Андреевна пошла с нашей группой на прогулку. По дороге она собирала полевые цветы, и неожиданно мы оказались возле холмика. Он уже осел, густо порос ковылем. Анна Андреевна раздвинула ковыль и положила свой букет.

— Пусть это будет от всех нас, — сказала она и опустила голову.

Ребята стояли, тесно прижавшись друг к другу, молчали. А может быть, Дульщик сейчас лежит и прислушивается к стрекоту кузнечиков, к заливчатым посвистам жаворонка, к нашему тихому дыханию и к взволнованным ударам наших сердец, может быть, он даже знает, о чем думает в эти минуты каждый из мальчишек?

Вот стоит Рыжий, он кажется безучастным, но все трет и трет свое мясистое ухо, трет его до красноты.

А вот тоненький, узкоплечий Кузнечик что-то рисует носком ботинка. Рисунок бессмысленный, просто крестики и круги.

Клешня стоит выше всех, заметнее всех. Он старается не шелохнуться, вглядывается вдаль и, кажется, ничего не видит, не чувствует, но время от времени судорожно вздрагивает его острый кадык.

А Юра Абдулин почему-то застегивает и расстегивает пуговицы рубашки; Раскосые глаза едва светятся из щелок, широкое лицо загадочно и торжественно. О чем он сейчас думает? О чем думают все они — мои и его, Дульщика, товарищи по детдому? Должно быть, кому-то припомнились придирки, шлепки и насмешки, которыми донимали Дульщика, или предстала перед глазами полузадушенная рыбешка с разорванными жабрами, которую он ожесточенно забросил к разметавшимся голавлям и плотвичкам. Или все услышали мягкий чистый голос из-под одеяла, из темного, самого неуютного угла спальни. И, наверное, многим теперь стыдно и горько, как и мне. И еще страшно — ведь на месте Дульщика мог оказаться Клешня, Юрка и любой из тех, кто сейчас стоит в молчании. Меня тоже уберегла судьба или нерешительность. Друзья теперь могли стоять и надо мной.

Анна Андреевна подняла голову, глаза ее были печальными и влажными.

— Не стесняйтесь приходить к нему почаще, не забывайте о нем, — тихо сказала она. — Каждый, кто принесет Славе цветы, станет лучше, чем был, вот увидите.

Мы возвращались в детдом неспеша, притихшие. Рядом со мной шел Юра Абдулин.

— Подожди-ка, я сейчас, — вдруг сказал он и, круто повернувшись, подбежал назад к холмику. А потом догнал меня и не хотел сказать, для чего бегал к могиле Дульщика.

Но позже, через несколько дней, его тайна открылась. Как-то вечером, после отбоя, Юра встал посреди комнаты, оглядел всех своими пристальными раскосыми глазами и жестким шепотом сказал:

— Среди нас завелась подлюга!

Ребята приподнялись на кроватях. А Юра продолжал:

— Я Дульщику нож вернул. Вы знаете этот нож, у него ручка плетеная. Сегодня я был там… Ножа нет.

— Шмон! Устроить шмон! — крикнул кто-то.

Ребята повскакивали с кроватей и начали выворачивать друг перед другом карманы, заглядывать под матрасы, распарывать подушки, куда обычно прятались наиболее ценные вещи. Только Клешня лежал на кровати и делал вид, что спит. К нему подошел Кузнечик.

— Тебя тоже касается, встань, — приказал он.

— Отвяжись, — сердито бросил Клешня. — Я не брал ножик.

— Шмон — так шмон для всех. Показывай, что есть, — обратился к нему Юра Абдулин.

— Катился бы ты!.. — с неожиданной яростью и злобой прорычал Клешня.

Все ребята столпились возле его кровати.

— Стаскивай его! — крикнул я тоже с неожиданно вспыхнувшим ожесточением и ухватился за одеяло. Мне помогли тянуть. Клешня вместе с подушкой грузно шмякнулся на пол.

— Темную ему, темную! — закричал кто-то. Кто-то другой уже накидывал одеяло на голову Клешни, кто-то пнул его в бок. Юра попытался остановить ребят:

— Кончайте! За что его так?

Но ребята уже не могли унять свою ярость, желая, видно, отомстить за все прошлые обиды и за Дульщика. И вдруг с небывалой ловкостью и силой Клешня подпрыгнул, выпрямился, начал расшвыривать всех, пинать, кусаться. Лицо его было диким, он плевался, матерился, плакал.

— Гады! — кричал он. — Гады вы поганые! — и продолжал отбиваться от всех.

Поначалу многие отступили, стали прятаться друг за друга. Но вот полетели в Клешню подушки, кто-то швырнул в него веник и попал в лицо. Кто-то подставил ножку и повалил его на пол. Клешня не просто упал, а рухнул и сильно ударился головой о железную ножку кровати. Он застонал, схватился за голову и медленно перевернулся со спины на живот.

Все отошли от него и, тяжело дыша, растрепанные и разгоряченные потасовкой, смотрели на поверженного Клешню уже не с ненавистью, а с досадой и с чувством стыда. Вот так же когда-то били Дульщика. И в наступившей тишине все услышали негромкий голос Юры Абдулина:

— Я ему верю. Он не мог взять нож.

— Я тоже верю, — сказал Кузнечик.

— И я верю. И я. Я тоже, — послышались голоса ребят.

Клешня выгнул спину, потом приподнялся. Тощее лицо его было еще яростным, непримирившимся. Он закричал:

— Плевать я хотел на ваше доверие! Плевать я хотел на всех! Вот глядите! — И Клешня, подскочив к своей постели, начал с треском разрывать матрас и вышвыривать в наши лица скомканную вату и трухлявую солому. Он буйствовал долго, никто не решался его остановить. И лишь разорвав в клочья свой полосатый матрас, он сам затих, присел на край кровати и заплакал. Жалобно-жалобно, совсем как маленький. Многие отвернулись. Кузнечик начал прибирать разбросанную солому, а Юра Абдулин подошел к плачущему Клешне, протянул ему полусогнутый мизинец и сказал:

— Хочешь на все века?..

Клешня обтер рукавом мокрые щеки, отвернулся, но охотно протянул длинную руку тоже с полусогнутым мизинцем. Мизинцы сплелись, подергали друг друга, точно пилили дрова. Отныне два наших самых «авторитетных» товарища стали друзьями «на все века».

Я тоже скоро поеду к своим

Незадолго до начала весны сорок пятого года я заболел воспалением легких. Везти меня в городскую больницу побоялись, это было очень далеко, и положили в пустой сумеречный изолятор.

Я болел долго и тяжело. Ребята навещали редко. Чаще всех приходила нянечка тетя Шура, пожилая, тихая, чуть сгорбленная женщина, с большими сильными руками; Она подолгу сидела возле моей постели, поила чаем, прикладывала к голове влажное полотенце.

Я лежал в темном изоляторе, силился заснуть, но не мог и все отламывал по маленькому кусочку хлеб от вечерней пайки и жевал его долго-долго, чтобы не тошнило от голода. Я нетерпеливо ждал тетю Шуру. Она почти всегда приходила с узелком. В пеструю тряпку была завернута глиняная миска, в ней было кислое молоко или творог. Она покупала все это в татарском селе за свои деньги.

Нянечка сидела напротив меня, добрыми жалостливыми глазами смотрела, как я ем, и говорила:

— Слава богу, на поправку пошел. Кто-нибудь и моего сыночка выходит. Мой постарше тебя, а где сейчас — не знаю. Господи, помоги всякому, кто Сашке моему подсобит.

Я часто рассказывал тете Шуре про свой дом, про тетю Матрену Алексеевну и дядю Никиту.

Дольше всех ко мне не приходила Анна Андреевна. Юрка Абдулин сказал, что она тоже простудилась, у нее вскочили огромные волдыри на шее. «Все равно, — думал я с обидой, — хоть бы на минутку заглянула. Вот умру — и не увидит больше».

Учительница пришла внезапно. Шаги и голос услышал в полудреме.

— Как тебе дышится, Леня?

Я встрепенулся, увидел большой хлопчатобумажный свитер, растянутый в вороте. Шея Анны Андреевны была перебинтована, лицо осунулось, нос распух.

— Что, не узнаешь? — с хрипловатым смешком спросила учительница. — Я и сама себя не узнаю, видишь, какая красноносая.

Анна Андреевна смутилась, прикрыла лицо ладошкой. Только теперь я окончательно проснулся.

— Вы все равно красивая, — невольно вырвалось у меня.

Учительница рассмеялась.

— Да ты настоящий мужчина. Подрастешь, будешь пользоваться успехом…

Я хотел спросить, у кого и почему, но вдруг догадался, вспыхнул от смущения и гордости.

— Тебе бы хорошо книжку принести, — сказала Анна Андреевна. — Одному лежать тоскливо, я понимаю. Когда была девчонкой, болела часто. Куклы меня спасали. Много было всяких, а одна даже говорящая. Голос у нее был тоненький, скрипучий. А самая любимая у меня была Машенька. Растрепа такая, чумазая, с оторванной ножкой. Я очень жалела ее, кутала и всех уверяла, что она у меня балерина, точно такая же, как в сказке про стойкого оловянного солдатика. Ты знаешь эту сказку?

— Нет, нет, — сказал я шепотом.

— О, это чудесная сказка о маленьком мужественном человечке, который влюбился в прекрасную танцовщицу. Ее написал Андерсен, я помню ее наизусть. Мама часто читала мне книжку про гадкого утенка, и про Дюймовочку, и про волшебное огниво, которое охраняли собаки с глазами точно блюдца. Я сейчас расскажу тебе про оловянного солдатика. «Крибле, крабле, бумс…»

Анна Андреевна откашлялась и начала сказку не спеша, негромко, как рассказывают совсем маленьким детям, и еще так, чтобы я догадался: она хочет поведать мне не просто сказку, небылицу, а чудесную, немного грустную историю про игрушечных человечков, у которых оказались совсем не игрушечными судьба и любовь.

Когда мы прощались, учительница пообещала заходить почаще.

Однажды Анна Андреевна принесла чистый лист бумаги, чернила и ручку.

— Давай-ка напишем твоим родственникам письмо,

Я диктовал, она писала.

«Теперь он поправился, — дописала Анна Андреевна в конце письма. — Он очень любит вас и часто вспоминает. Напишите ему обязательно и постарайтесь забрать его к себе побыстрее».

Я не диктовал этих слов и удивился, как это учительница догадалась, что мне действительно больше всего на свете хочется вернуться в Ленинград, к родным. И опять я подумал, что вдруг она моя сестра. Я спросил:

— Вы никогда-никогда не знали мою маму?

— Нет, никогда не знала, — ответила Анна Андреевна и, как мне показалось, виновато дотронулась до моих волос. — Я жила совсем в другом районе, в центре города. Вот кончится война, и всех вас развезут по домам, я тоже поеду к своим.

Совсем поправился я только весной; как раз к тому времени кончилась война.

Вскоре в детдом начали приезжать родители и родственники детей. Каждый такой приезд тоже становился праздником для всех: устраивался прощальный ужин, а потом, после ужина, все садились посреди двора прямо на траву и в напряженной тишине слушали какого-нибудь солдата или офицера, или чью-то мать, отыскавшую своего ребенка.

Особенно мне запомнился моряк. Он был в бескозырке, на его груди поблескивали ордена и медали, а на щеке был глубокий и страшный шрам. Моряк говорил о войне, о том, какой она была тяжелой и кровавой. Нас он называл солдатами, героями, фронтовыми друзьями и всех благодарил за что-то, прижимая к себе своего худенького сына.

После таких встреч и разлук мы все ходили притихшие, не было ни драк, ни возни, ни веселых игр.

Детдом постепенно пустел.

Нетерпение и даже обида росли в каждом, кто еще не мог вернуться домой. Всем казалось, что где-то там, далеко-далеко уже началась жизнь, полная радости, о которой мы так мечтали, и нужно куда-то спешить, как-то действовать. И чем сытнее нас кормили в детдоме, чем лучше стали одевать, тем больше нам казалось, что надо спешить, надо рваться к себе на родину.

Все чаще случались побеги целыми компаниями и в одиночку. Но почти всех задерживали на станциях и возвращали обратно, и тогда уже совсем тягостной казалась жизнь в старой казачьей крепости, окруженной горами.

Я не пытался убегать. Ко мне приходили письма из Ленинграда. Родственники просили потерпеть и ждать вызова. От отца писем не было, и я не знал, где он, воевал или все эти годы сидел в тюрьме.

Каждый вечер, засыпая, я видел поезд, увозящий меня в прекрасное прошлое; когда просыпался, ждал того часа, когда покажется на дороге за высокими чугунными воротами старый почтальон-татарин верхом на лошади.

Прощай, детдом!

Однажды мы сидели у костра: Юра Абдулин, Клешня, Рыжий и я. Кузнечика уже не было с нами: за ним приехала мать, худенькая, некрасивая женщина. На ней были кирзовые сапоги, пилотка, а на выгоревшей гимнастерке красовались медали и орден. Мать Кузнечика была так взволнована, что обнимала всех ребят, плакала и каждого утешала:

— Ждите, мои дорогие. Ждите, мои хорошие. К вам обязательно кто-нибудь приедет.

Кузнечик подарил нам на прощанье свою тетрадь с веселыми картинками, карикатурами на каждого из нас и угостил пригоршней леденцов. Он уехал жить в Новосибирск.

В костре потрескивал сухой валежник, а мы сидели, поджав ноги, и ждали, когда поспеют на куске жести дольки молодого картофеля. Мы были недалеко от детдома, и Клешня помахивал над костром веткой, чтобы не очень был заметен дым над нами. Вдруг кто-то закричал:

— Ленька, отец приехал!

Это было так неожиданно, что я не сразу поверил. Я не сорвался с места, не закричал от радости, не побежал. Я окинул взглядом моих друзей, будто извинялся за свой вынужденный уход, не спеша встал, отряхнулся и пошел к детдому. И чем ближе подходил к нему, тем труднее становилось дышать, будто я задыхался от непрерывного бега.

«Каким он стал теперь, мой отец? А вдруг на нем еще надета какая-нибудь уродливая арестантская одежда? Его все увидят в этой постыдной одежде и будут смеяться надо мной».

Отца я увидел издали. Он стоял посреди нашей площадки возле турника, спиной ко мне. Невысокий, сутулый, в длинной офицерской шинели без погон, с небольшим чемоданчиком в руке.

Я не побежал и теперь, даже пошел еще медленнее. Не было во мне как будто ни радости, ни разочарования, ни желания заплакать.

Вот отец обернулся, увидел меня, поставил чемоданчик на траву. Когда я подошел, мы обнялись не сразу. Мы вглядывались друг в друга, узнавая и не узнавая. Глаза отца были влажными, трогательными и как будто бы одинокими, с затаенной печалью, как тогда, в тюремной камере. Он робко протянул ко мне руки, точно был не уверен, разрешу ли я ему обнять себя. Помедлив, я бросился к отцу и крепко прижался к его шинели.

— Теперь все твои мучения кончились, — сказал он.

К нам подошли ребята, окружили, стояли тихо и уже как-то отчужденно, точно я и не жил с ними много лет, будто я предал их в чем-то.

Отец раскрыл чемоданчик, достал кулек с пряниками, роздал их ребятам, а мне не досталось.

— Не огорчайся, — сказал он. — Потом куплю тебе сколько захочешь.

А я и не огорчался. Мне даже было приятно, что не досталось пряников. Я чувствовал себя счастливым и грустным, я уже мысленно прощался с друзьями, с детдомом, с войной, с тягостным ожиданием перемен.

Потом мы пошли под гору, к старой баньке. Отец обнял меня за плечи, и мне показалось, что мы молчим лишь потому, что думаем об одном и том же — мы думаем о матери. Я прижался к отцу плотнее, чтобы ему не было слишком одиноко и грустно и чтобы он понял: я с ним, и теперь навсегда. У меня было такое чувство, будто мы идем уже не просто как отец с сыном, а еще как друзья, как взрослые и много повидавшие люди, хоть мне и не исполнилось тринадцати лет.

Возле баньки, где обычно лежали дрова, я заметил грузную женщину, она сидела на бревне, а возле ее ног стояла корзинка. Отец замедлил шаг и прерывающимся голосом, точно извиняясь, сказал:

— Она тебе будет как мать. Она неплохая, вот увидишь.

— Мы с нею будем жить? — спросил я в недоумении.

— Да, сынок. У нас дом в Бугульме.

— А как же Ленинград? — спросил я с таким чувством, будто отец совершил предательство.

— В Ленинград мы обязательно поедем, но позже. У меня сейчас нет денег на дорогу. Вот заработаю — и поедем.

Увидев, что я погрустнел, он слегка встряхнул меня за плечи и добавил:

— Потерпи, сынок. Хоть ты и порядком измучился за эти годы, надо потерпеть. А в Ленинград мы обязательно прикатим. Только, чур, молчок про это, — сказал он, подмигнув мне.

Я сразу понял, почему и для кого молчок. «Он не с ней, он со мной», — счастливо подумал я и смело зашагал к баньке.

— Здравствуй, здравствуй, вот ты какой, — басовито сказала женщина, стараясь придать своему голосу и лицу приветливое выражение.

Мачеха достала из корзинки сверток.

— Держи, ешь. Это я тебе привезла.

Я взял сверток в руки и от неловкости стал оглядываться, ища, куда бы уйти в сторонку.

— Ты разверни, — сказал отец, — не стесняйся. Там пирожки домашние.

Вечером в нашей столовой состоялся концерт. Весь детдом: воспитатели, ребята, нянечки, повара и даже незнакомые люди из соседнего поселка — пришли на этот концерт. Все сидели на низких деревянных скамьях, а на эстраде, наспех сколоченной из горбылей, стоял мой отец с гитарой, которую принесли из поселка. На отце был черный костюм странного покроя: узкие брюки, длинный пиджак с очень широкими отворотами и разрезом сзади. Когда отец садился на табурет, он небрежно откидывал полы пиджака так, что они взлетали, будто крылья. Мачеха сказала, что это театральный костюм, что отец днем работает сварщиком, а вечером поет в театре.

— На заказ шили, — с похвальбой и огорчением говорила мачеха громким шепотом, обращаясь к Монашке. Они сели рядом — обе видные и очень разные: одна строгая и собранная, другая — суетливая, рыхлая, с растрепанными волосами и потным глуповатым лицом. Мачеха хотела, чтобы я сидел рядом с ней, но я в последнюю минуту увернулся от ее тяжелой руки, подсел между дядей Матвеем и Монашкой.

Все пять лет, пока я жил в детдоме, я, как и все ребята, боялся нашу директоршу, побаивался ее даже, когда она в День Победы сняла свой черный траурный наряд и мы увидели как бы совсем другую женщину — стройную, красивую, с черными седеющими волосами и в то же время по-молодому легкую. Только теперь, когда я сидел с ней совсем рядом, тесно прижавшись к ее плечу, и видел, какое у нее растроганное и немного грустное лицо, больше не боялся этой женщины, а даже любил ее и был благодарен.

Отец пел, перебирая струны гитары. Многие песни я уже слышал раньше: о ямщике, который замерз в степи, о гусарах, о тереме, в котором живет красавица. А когда отец начал петь «На позицию девушка провожала бойца», то я невольно приподнялся, стал оборачиваться, чтобы увидеть Анну Андреевну.

Она сидела между Клешней и Юрой Абдулиным, в своем голубом платье с высокими плечиками; светлые волосы вились мелкими кольцами, а губы были накрашены. Мне показалось, что она необыкновенно красива, как киноактриса. Анна Андреевна почему-то не смотрела на отца, ни на кого не смотрела, — казалось, что она дремлет. Но вот ресницы вздрогнули, и я увидел совсем не сонные, а очень задумчивые и тоже растроганные, как у Монашки, глаза. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что за это мгновение я успел сказать ей все самое важное, благодарное и грустное.

Анна Андреевна улыбнулась мне, и Юрка мне улыбнулся, и Клешня, и Рыжий, и еще многие мальчишки и девчонки улыбались мне. Улыбки были веселые и немного печальные, но все улыбались так, будто они не могли не улыбнуться, — видно, я просто светился счастьем.

Когда отец кончил петь и стал раскланиваться, мачеха, строго поглядывая на отца, сказала Монашке:

— Это еще что, он нынче с похмелья. А то может так запеть, только держись.

Из детдома мы уезжали на телеге, на той самой телеге, которая привезла меня и Юрку сюда пять лет назад. Дядя Матвей сидел впереди сутулый, задумчивый.

— Поехали, что ль? — спросил он отца, когда тот попрощался со всеми и привскочил на телегу.

Я сидел сзади, спиной к лошади. Был растроган и подавлен шумными проводами. Утро выдалось солнечное, и все, кто жил в детдоме, столпились возле телеги. Мальчишки и девчонки смотрели на меня с завистью. А я вглядывался в лица, в глаза и не просто прощался с каждым, а еще что-то хотел им сказать, пожелать, напомнить, пообещать, но я не знал, что и в какой форме.

Толстая тетя Ульяша, обнимая меня, шумно плакала и вытирала широкими пухлыми ладонями покрасневшие глаза. Я никогда не думал, что она так любит меня. Надо бы и ей, и Анне Андреевне, и Монашке, и всем, всем что-то сказать хорошее. Но я словно прирос к телеге и словно бы окостенел в неловкой позе, и еще я слышал, как стучит сердце.

— Ну, с богом, — сказал дядя Матвей, несильно стегнув лошадь.

Телега дернулась, мы поехали. Все стали махать руками. Вот уже массивные чугунные ворота — и тут внезапно Юрка и Клешня выскочили из толпы ребят, догнали нашу телегу.

— Держи, помнить будешь, — сказал мне Юрка, протянув самодельный ножичек с оплетенной ручкой, нож Дульщика. Клешня и Юрка разыскали его у ребят другой группы. Юрка приотстал, и в раскосых глазах я ничего не мог увидеть, потому что он их сжал плотно-плотно и отвернулся.

А Клешня высыпал на мою ладонь пуговицы от зимнего пальто.

— Пришей, когда вернешься, на всю жизнь пришей, на все века, понял?

Отстал и Клешня. Старая казачья крепость все удалялась. На чугунных воротах сидели мальчишки и долго-долго махали мне руками.

Дядя Матвей повернулся к нам, поскоблил бороду крупными кривыми, обожженными цигаркой ногтями и сказал:

— Ну вот и отмаялся, сынок. Теперь все как-никак полегче будет.

— Теперь-то мы заживем, — сказал отец, растрепав мои волосы.

— А ведь сколько времени потеряли на эту дорогу, — со вздохом заметила мачеха.

«Ну и ладно, ну и будь что будет, — подумал я. — В обиду себя не дам — не маленький».

Отец

В Бугульме мы стали жить в небольшом деревянном доме на тихой улице, невдалеке от высокого песчаного обрыва. По другую сторону обрыва уже не было домов — стоял черный еловый лес. В этот лес я вместе с Митькой и Нюрой, детьми мачехи, ходил собирать дрова — сухие ветки, кору, еловые шишки. Митька успевал насобирать свою долю быстрее меня, ему помогала Нюрка. Легкая, худущая, в огромных мужских ботинках, она проворно шаркала вокруг нас на своих спичечных ножках, собирала дрова и всему удивлялась.

— Ой, Митенька, — тоненько вскрикивала она, — муравьи бабочку тащат! Митенька, посмотри, гусеница-то какая!

— Ну чего орешь, чего орешь, — одергивал ее Митька, — ты лучше дрова собирай, а то получишь у меня.

Восторженное маленькое лицо Нюрки сейчас же гасло, она суетливо кидалась за каждой веткой или шишкой, подносила Митьке свою крошечную ношу и, точно в искупление своей вины, бережно опускала ее в Митькин мешок. Она заглядывала брату в глаза, искала в них прощение и благодарность; я никак не мог понять Митьку, его насупленное молчание и окрик:

— Чего зенки таращишь! Давай работай!

Нюрка подавленно отходила в сторону, шаркала ботинищами по сухим сосновым иглам, склонялась над веткой или над старым пнем, чтобы содрать с него кору, и снова я слышал ее удивленный звонкий голос:

— Митенька, я мокрицу нашла!

Она кричала о мокрице так, будто увидела удивительный цветок, а Митька молчал или спрашивал:

— Ну, чего еще там?

«Почему она не обращается ко мне? — мучился я. — Стесняется или, может быть, боится?» Я сам подходил к Нюрке, приседал возле нее, искал глазами ее мокрицу или жучка и сейчас же встречался с Нюркиным сияющим загадочным взглядом. Она недолго смотрела на меня так — тревожно оборачивалась, чтобы увидеть брата. А тот, уже набычившись, стоял перед мешком, глаза его смотрели недобро из-под тяжелого выдвинутого лба. Ему очень не нравилось, что я подхожу к его сестренке, что я иногда переглядываюсь с ней, или стараюсь ей помочь, или нахожу ей редкого жука. Однажды, когда Митька сильно толкнул Нюрку, а я помог ей встать, он заорал:

— Не трожь, не твоя сеструха. Что хочу с ней, то и делаю.

Нюрке было уже восемь лет, и она все понимала. И мне казалось, что ей очень трудно жить на свете; одно было только у нее спасение — ее восторженность и еще то, что она просто никак не могла долго сердиться. А уж если ей самой случалось невольно кого-нибудь рассердить или обидеть, на Нюрку было больно смотреть, так она убивалась, так она искала взгляда обиженного ею человека, так она напряженно и неотступно ходила по пятам, чтобы вымолить прощение. Она была очень не похожа на двух своих братьев ни лицом, ни характером.

Старший сын мачехи, Валерий, уже работал. Он устроился на мясокомбинат и почти каждый вечер приносил в мешке кости, требуху, обрезки мяса. Мачеха просто боготворила сына. За стол она сажала его на самое почетное место, наливала ему самый жирный суп, подавала самую красивую ложку и никого не подпускала к столу, пока не поест ее кормилец. И лишь сама, сильная и широкоплечая, садилась напротив своего тщедушного бледнолицего сына и умильно смотрела ему в рот, приговаривая время от времени:

— Умница ты моя. Весь в папочку нашего родного. Работящий был, царствие ему небесное. Кушай, мой сынок, поправляйся, мой родимый. Если бы не ты, погибла бы я с этой шантрапой.

Валерий с полным сознанием своей значительности шваркал суп, не спеша обгладывал и высасывал кости, часто и старательно облизывал свои тонкие бледные губы.

Со своим старшим сыном мачеха разговаривала ласково, негромко. А вообще-то голос ее всегда гудел, гаркал и заполнял весь дом. Ему было даже тесно в комнатах, он вырывался на улицу, и соседи слышали почти все, что кричала Вера Петровна. А кричала она чаще всего такое: «Я тут работаю, как лошадь, а вы, поганцы, только и знаете, что жрать вам подавай!» Или такое: «Митька, паразит! Ты опять баранок украл?»

И так как Митька чаще всего притворялся, что он даже не видел баранка, его и дома-то не было, а Нюрка вся сжималась в испуге, то мачеха вопила на меня: «Ты это брось! В моем доме нет такого порядку, чтобы без спросу брать! Тебя что, в детдоме так научили? Ишь тихоней притворяется, а у самого пакости на уме. Знаю я вашу породу, весь в батьку пошел!»

Мачеха размахивала передо мной своими огромными ручищами, жидкие волосы ее были растрепаны, обвислые щеки наливались кровью и дрожали от ярости. В уголках губ вздувалась пена, а маленькие ненавидящие глаза впивались в меня, готовые уничтожить. Мачеха обычно распалялась, кричала все громче, все истеричнее и замолкала лишь тогда, когда голос ее начинал визжать и срываться.

Однажды я так был прижат к плите ее яростью, что невольно схватил сковородку и стал отмахиваться, тоже весь наливаясь яростью. Не знаю, чем кончилась бы эта ссора, если бы не вошел отец. Он вырвал у меня сковородку, дал затрещину, а мачеху предупредил;

— Своих можешь хоть убить, а моего не трогай. Ударишь — уйду.

С этого момента мачеха после каждой вспышки гнева старалась загладить свою вину передо мной, чтобы я не пожаловался отцу. Лицо и голос ее становились неузнаваемо мягкими, но я видел ее глаза и в них незатухающую ненависть ко мне.

Я часто убегал из дому к отцу на работу. Он был сварщиком на строительстве большого завода. Я заставал его всегда в грязной брезентовой робе со щитком в руке. Вокруг нас что-то грохотало, гудело, лязгало, а мы садились на трубы или на кирпичи, и, закурив самокрутку, отец спрашивал:

— Что, опять не поладили? — Он спрашивал меня об этом так, будто был виноват передо мной и мучался этим. Я старался не огорчать его и отвечал неопределенно:

— Да нет, ничего особенного. Просто к тебе захотелось.

Отец курил, кашлял, снимал заскорузлым ногтем мизинца пепел с цигарки, проводил тыльной стороной ладони по небритым щекам. Мимо нас проходили рабочие, спрашивали:

— Твой сынишка?

— Мой, — негромко отвечал отец.

— Хорош парень, — хвалил кто-нибудь.

— Да ничего парняга, в мать пошел, — негромко и сдержанно соглашался отец.

Мне очень нравилось, что рабочие на меня только бросают взгляд, а обращаются лишь к отцу, что они спрашивают или хвалят немногословно, делово и что отец тоже по-деловому бросает им свой ответ. Мы обычно сидели на перекуре недолго. Некогда было. Бригадир кричал отцу:

— Михаил, поспеши! Огонек позарез нужен, арматура пришла.

Отец устало бросал окурок на землю, старательно вдавливал его каблуком резинового сапога, покашливал и просил меня:

— Потерпи, сынок, потерпи, не задирайся дома. — А перед тем как расстаться, иногда спрашивал: — Может, вечером куда-нибудь сходим? Поужинаем вдвоем, а?

Мы встречались в условленном месте, где никто из семьи мачехи не мог нас заметить, и потом шли или в кино, или в бугульминский театр, где отец сам иногда пел и читал юмористические рассказы, от которых зрители покатывались со смеху. Брал он меня и на «халтуру» — настраивать пианино и рояли. Под мышкой он нес старенький портфель, где лежали инструменты для настройки, кусочки бархата, деревянные молоточки, которые бьют по струнам, шелковые нитки, колки. Мы приходили в Дом культуры, а иногда в чью-нибудь квартиру, отец «раздевал» инструмент, снимал с него черные крышки и довольно долго что-то исправлял, клеил, подтягивал струны, монотонно постукивая то по одной струне, то по другой. Отец сосредоточенно прислушивался к звукам струн, покуривал и время от времени поглядывал на меня, как бы приглашая тоже вслушаться в звуки инструмента и отличить фальшивый, больной звук от здорового. Но я не мог этого сделать, как ни силился, у меня был плохой слух; мне было стыдно, что постукивание клавишей лишь утомляет меняли я все больше уважал отца, удивляясь его способностям: он и сварщик, он и артист; он умеет даже гадать по картам, он умеет даже чинить такие сложные инструменты, как рояль, пианино, баян.

— Папа, как ты научился всему этому? — спрашивал я иногда.

— Жизнь заставила, — коротко отвечал отец. — Она многому научит, только не ленись.

Деньги за настройку отец получал сразу, и мы шли ужинать в столовую, а иногда в ресторан. В ресторан я шел со смешанным чувством радости и страха. Отец заказывал что получше. Знакомая официантка Шурочка все приносила быстро, приветливо. Какое-то время мы сидели за столиком лишь вдвоем. Ели, разговаривали, улыбались друг другу. Нам было хорошо: отец относился ко мне как к равному. Я старался вести себя непринужденно, но никак не мог подавить смущение.

К еде отец всегда; заказывал себе графинчик водки.

— Не беспокойся, я в меру, — успокаивал он меня, поймав мой опасливый взгляд. Отец стремительно опрокидывал стопочку, потом другую и лишь после третьей начинал есть.

— Я тебя специально с собой взял, чтобы не напиться, — говорил отец. — Ты. мне больше этого графинчика не разрешай.

— Да, попробуй тебе не разрешить, — сердился я.

В ресторане всегда отыскивался кто-нибудь из знакомых отца. Они выжидали некоторое время, а потом подходили к нашему столику, шумно приветствовали, просили налить стопочку, или брали деньги в долг, или вспоминали об отцовском долге и сейчас же заказывали еще графинчик за компанию. Друзья были очень разные и по возрасту, и по внешнему виду, но все они казались мне похожими: чаще всего небритые, помятые, не в меру возбужденные, развязные. Они шумно смеялись, рассказывая анекдоты, жаловались на свою жизнь и поспешно, круто опрокидывали в широкие рты «столяры». Ко мне они тоже, как и отец, старались относиться как бы на равных, пока были не очень пьяны, не ругались при мне и все советовали никогда не пить эту отраву.

А потом отец хмелел, на его большом пористом носу выступали капли пота, он шумно подзывал Шурочку, заказывал еще графинчик и еще и уже не обращал внимания на мои испуганные взгляды, на подталкивания.

— Угощайтесь, — широко призывал отец, — сегодня я на коне, — и он выворачивал из кармана пачку смятых денег.

А потом мы шли по темным улицам, отца мотало из стороны в сторону, он пытался опереться на меня, но я не мог сдержать его обмякшее, неуправляемое тело, и мы начинали уже вместе раскачиваться на неровной дороге. Отец бормотал что-то невнятное, кашлял, чихал, обрызгивая себя слюной, спотыкался, падал и долго не мог подняться с колен даже с моей помощью.

По моему лицу текли слезы, но это были слезы отвращения и ненависти. Да, я ненавидел отца, я стыдился прохожих, я хотел бы убежать, или избить отца, или столкнуть его в канаву. Но мы все шли, все раскачивались и спотыкались. Я клялся, что больше никогда не пойду с отцом в ресторан, я даже клялся уехать насовсем, куда глаза глядят, и в эти минуты мне казалось, что больше никогда у меня не будет хорошей жизни: уйду от всех, стану бродягой, чтобы больше не видеть ни пьянок отца, ни злобности мачехи.

Мачеха встречала нас у калитки. Она стояла подбоченясь и долго не впускала в дом. Ей нужно было выкричаться, обругать нас, унизить.

— Выродки! — кричала она. — Поганые рожи! Мой дом не хлев, я таких свиней и на порог не пущу!

Но потом вталкивала нас в калитку, давала мне затрещину, а отца шлепала по спине так, что тот падал на ступеньки крыльца.

Я не мог слова сказать, меня трясло. Стиснув зубы, я уходил на сеновал или забирался на печь — там спали Митька с Нюркой.

Митька встречал меня жадным шепотом:

— Конфету принес?

— Отстань, дурак, — огрызался я.

— Сам дурак, — шипел Митька и толкал меня в бок.

А Нюрка подвигалась ко мне поближе, и глаза ее светились мне из темноты, светились так, что мое ожесточение затухало и я уже не ярился, не вздрагивал от каждого выкрика мачехи и от пьяного, виноватого бормотания отца, который укладывался на пол на дерюги.

Я долго не мог уснуть. Душная комната наполнялась храпами. Заунывно и в то же время восторженно свиристел сверчок, тихо, сладко посапывала Нюрка, бормотал и вздрагивал во сне Митька, а я все вспоминал мать, вспоминал детдом и свое ожидание новой жизни и старался понять, что же происходит со мной, с моим отцом. Я силился представить себе будущее, но никак не мог разобраться в происходящем, и лишь одно чувство было непобедимым, отчетливым: я ощущал себя временным гостем в тех днях и годах, которые мне пришлось прожить вдали от Ленинграда. Бугульма со всей ее жизнью казалась неприглядным полустанком, где слишком долго задержали мой поезд.

Побег

Новое в моей жизни случилось неожиданно. Как-то Митька привел в дом старого пса, ободранного и голодного. А у нас в корыте отмачивалась требуха. Пес набросился на нее, и ничего не осталось. Мачеха потом била Митьку, Нюрку и меня. Я рассказал об этом отцу.

Через несколько дней мы ушли из дому, ушли опасливо, как воры. Отец нес под мышкой сверток, в нем были хлеб и сало, еще он прихватил пару своих рабочих ботинок. Больше ничего не было ни у него, ни у меня. Моросил дождь, было холодно. По узкой тропе мы перебрались через песчаный обрыв, влезли на гору и вошли в сосновый лес, где я собирал валежник. Мы молчали, мы старались как можно быстрее уйти от домов. И только когда вступили на лесную дорогу, я спросил отца:

— Куда мы?

— Ты не бойся, нас всюду примут, — ответил отец, и я понял, что он так же не знает, куда мы идем, как и я.

Неширокая песчаная дорога увела нас в гущу леса, под кроны мокрых елей и сосен. Мелкая изморось опускалась на землю не спеша, чистыми бусинами повисала на ветках, на иглах. Влажный воздух стал теплее, мы согрелись от ходкого шага. Отец достал из кармана два бутерброда с ржавыми подсохшими кильками.

— На, ешь, — сказал он.

А когда мы проглотили по куску, отец остановился, посмотрел на коричневые стволы, на черные вершины и восторженно произнес:

— Красота-то какая! — И сейчас же прибавил: — А насчет завтра не беспокойся. Будет день — будет и пища.

А потом какая-то деревня. В избе тепло. На столе самовар, сковорода с жареной картошкой, деревянные ложки. Напротив отца — немолодая женщина с добрым жалостливым лицом. Они с отцом сидят уже долго, и он ей рассказывает про себя, и я вижу, что им хорошо вместе.

Я лежу на печке, рядом — сын хозяйки, мой одногодок. Мы оба свесили головы вниз, слушаем, и мне очень странно, что я здесь, в этой чужой избе, и что в первый же вечер отец говорит с незнакомой женщиной так, будто знает ее много лет.

Здесь мы остались. Отец рано утром уходил на покос, а вечером всегда был чем-то занят: ремонтировал изгородь, подшивал валенки, паял кастрюли. Нам было хорошо. Все были довольны: и отец, и эта женщина, и я. Но иногда ни с того ни с сего отец клал руку на мою голову и говорил:

— Ты не тоскуй, скоро в Ленинград поедем.

И я понимал, что тоскует он сам.

Как-то вечером отец сидел у печки и, скручивая из ниток дратву, пел «Раскинулось море широко», Он пел не спеша, тихо, часто останавливая песню, чтобы затянуться самокруткой. Новая мачеха стирала белье, заткнув за пояс передник. Иногда, оставляя мыльные руки в корыте, она поворачивалась и нежно глядела на отца, будто удивляясь и не веря своему бабьему, счастью.

Послышался стук в окно и голос: «Глаша!»

Мачеха выглянула, пошепталась с кем-то, а потом сказала упавшим голосом:

— Михаил, к тебе баба пришла!

Отец оборвал песню, долго втягивал дым из остатка цигарки, пошел к дверям. И когда он выходил, мачеха глядела ему вслед, опустив руки, еще мокрые и в мыльной пене.

Мы ушли в, ту же ночь. Шли по лесной дороге, в темноте, часто спотыкаясь. Отец и прежняя мачеха всю дорогу молчали. Они держали меня за руки, сжимая мои ладони так, будто все дело было во мне, будто что-то обещали и за что-то просили прощения. Я не отвечал на их пожатья, но и не старался освободить свои руки. Непонятными и чужими были для меня и мачеха и отец. Почему он ушел от хорошей женщины к плохой? Почему он не прогнал ее, а сейчас же согласился вернуться в прежний дом, к прежней жизни? Как он теперь относится ко мне? Может быть, я ему не нужен, я ему в тягость? Может быть, я никому не нужен? Как же теперь быть? Что делать? Убежать! Убежать от них насовсем. Но кругом темень, страшно и очень хочется есть, хочется отдохнуть, влезть на теплую печку и забраться под одеяло с головой.

Мечтатели и бродяги

И опять мы стали жить в Бугульме, но жили недолго. Снова ушли без вещей и неизвестно куда. Мы не задерживались подолгу на одном месте — все переезжали из поселка в поселок, из города в город, с одной стройки на другую. Отец работал то сварщиком, то печником, то артистом, то кровельщиком.

— Эх, остаться бы здесь на всю жизнь, — иногда говорил он. — Домик построили бы, хозяйством обзавелись. Друзей у нас много — живи себе не тужи.

Но внезапно приходил день, когда мы налегке поспешно покидали уже обжитое место. Я даже не успевал попрощаться с моими новыми товарищами, не успевал даже взять документы из школы — мы как будто бы бежали от неведомой беды в погоню за своим счастьем или удачей.

Дороги — самые разные дороги остались в моей памяти. Шоссейные, железные, проселочные, раскисшие от дождей, пыльные, страшные, веселые и утомительные. Мы спали и в шалашах с пастухами, и просто в лесу на валежнике, и в душных деревенских избах, и на станциях, на скамьях в зале ожидания.

Однажды мы шли вдоль железнодорожного полотна. Был пасмурный день. Очень хотелось есть, мы с утра ничего не ели. У нас не было денег и даже куска хлеба. Попалась небольшая деревня. Отец остановился возле нового дома, оставил чемоданчик, а сам пошел к хозяевам. Он долго не возвращался, а когда вышел, в его руках была старая кепка, в ней лежали куски хлеба. Некоторые куски были черствые и даже заплесневелые. Отец смотрел на меня виновато и смущенно. И я вдруг понял, что он выпрашивал этот хлеб как побирушка.

И еще мне вспоминается жаркий день и пыльная дорога. Мы опять куда-то долго идем. Невыносимо хочется пить. Но по дороге не попадалось ни ручья, ни озера. Я уже с трудом переносил жару и жажду. Отец все уговаривал потерпеть. Потом остановился, открыл чемоданчик, достал бутылку, но не с водой и не с молоком — в бутылке была водка. Он держал в руке бутылку, долго смотрел на меня. Его глаза были такие, как будто он хотел заплакать и не мог, сдерживал себя. Какой он был старый, мой отец, в те минуты, сутулый, большеносый, со впалыми небритыми щеками, весь неприбранный и несчастный. На нем был черный костюм, в котором он выступал в театре. Костюм был в пыли, в пятнах, с замусоленными обвислыми карманами, с бахромой на рукавах и брюках. Отец протянул бутылку.

— Может, глотнешь? — спросил он неуверенно.

Я ни разу еще не пил водки, все боялся, что стану пьяницей. Но так мучила жажда, что я решился. Потянулся к бутылке и уже почти взял ее в руки, как вдруг отец оттолкнул меня, испуганно и дико крикнул:

— Пошел прочь! — и с размаху разбил бутылку о дорогу.

Потом опять мы долго шли, все молчали, и уже к вечеру отец сказал:

— Лучше умри, чем станешь пьяницей, как я…

С тех пор я больше ни разу не видел его пьяным. Он сам удивлялся, как это могло произойти, что водка оказалась ему вдруг противной. Он стал часто рассказывать мне о своем прошлом, и не просто вспоминать, а каяться, как бы казнить себя. Он говорил, что хочет написать книгу, которая будет называться «Со дна», о том, как он выбрался из беспробудного пьянства. Ему хотелось начать жизнь заново. Он мечтал поселиться в какой-нибудь глухой деревне, в красивом месте, на берегу озера, и чтобы в нашем доме не было ничего лишнего — только сколоченный из досок стол, простые скамьи, деревянная кровать, застеленная соломой, книги вдоль стен, еще гитара и ружье. Работать он собирался не кровельщиком, не печником и не плотником; ему хотелось пахать землю или пасти коров.

— Я хочу вылечить себя от всего дурного, что было во мне, — признавался отец. — Хочу надышаться чистым воздухом, насмотреться на деревья, наслушаться птиц. И чтобы каждый вечер в наш дом приходили все, кто захочет послушать мои песни и рассказы. А рассказать у меня есть о чем. Ой, сколько бы я мог рассказать!..

Деревенская жизнь, которую представлял себе отец, казалась и мне красивой, привлекательной. Я торопил его найти такую деревню, где мы могли бы остаться навсегда. Отец охотно соглашался, что мы не должны больше бродяжить, и обещал в ближайшие дни остановиться именно там, где нам будет хорошо, но внезапно его планы менялись и он говорил:

— Нет. Мы с тобой не приспособлены к деревенской жизни. Мы горожане, ленинградцы. Нам во что бы то ни стало нужно вернуться на родину, домой. Ты только потерпи. Нам сейчас нельзя ехать в Ленинград, меня не пустят туда, еще не пришел мой срок. Вот когда стану совсем свободен…

Я догадывался, что отцу не разрешают вернуться домой потому, что он сидел в тюрьме. Мы не говорили об этом, но я понимал, что это именно так. И я ждал. Я очень ждал нашего счастливого будущего, но внезапно пришла беда.

В середине лета тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда мне исполнилось уже тринадцать лет, мы поселились в Стерлитамаке. Там отец поступил на стройку. Нам дали маленькую комнату с одной кроватью, на которой мы спали вместе.

Однажды вечером мы жарко натопили печь каменным углем. Сварили себе еду, поели и легли спать. Утром я проснулся с тяжелой головой, больно было даже открывать глаза. Ноги не слушались, одеревенели. Подташнивало, хотелось воды. Я удивился, что отец еще спит. Обычно он вставал раньше меня, а тут, вытянувшись во весь рост, он лежал на спине большой, широкоплечий, а на его лбу, на разгладившихся полосах морщин были крупные капли пота. Я стал его тормошить, но он не просыпался. Подергал за волосы, за нос, за уши — отец даже не открыл глаз.

В окно в нашу комнату вливалось солнце, на столе стоял недоеденный ужин, на табуретках лежала наша одежда, в углу на вешалке висела отцовская шинель. Было тихо, душно, я оглядел всю комнату, стараясь понять, все ли в ней так, как было вчера. Но вот опять увидел запрокинутое бледное лицо отца с каплями пота на лбу, с жидкими взъерошенными волосами. Стало невыносимо страшно. Я закричал.

Вошла соседка. Поглядела на отца, убежала. Пришли какие-то мужчины, сказали, что в комнате угар, положили отца на одеяло и понесли. Он лежал на одеяле лицом вниз, казалось, что он спит, что он пьян, и я все еще ждал, что он проснется.

Соседка помогла мне подняться с постели, одела, вывела на улицу. Ноги плохо слушались. Я с трудом добрался до кустов, которые росли за домом, спрятался там, долго сидел на траве и плакал. А когда устал плакать, начал смотреть поверх кустов на высокие облака — снизу они были черные, сверху белые. Они медленно проплывали над всклокоченными островками молодого леса, над еще не скошенным пестрым лугом и равнодушно волочили по земле широкие тени. А надо мной еще светило солнце. Я взглянул в упор на огненное пятно, перед глазами поплыли сначала розовые, потом черные круги, я зажмурился, прикрыл глаза ладонью и долго так сидел на холодной земле. А когда вновь увидел небо, островки леса и луг, увидел все тот же яркий свет солнца, мне показалось, что меня обманули, что мой отец действительно просто спал, просто очень крепко спал, а они, эти здоровые мужики, унесли его куда-то. Но куда? Надо побежать и расспросить — куда? Я вскочил, но сейчас же почувствовал такую тяжесть в ногах, в голове, во всем теле, что не мог сделать ни шагу, и опять повалился на траву.

Теперь я уже точно знал, что произошло с моим отцом. Его больше нет, как нет больше моей матери. Они покинули меня навсегда. Кто же теперь позаботится обо мне? Чей я теперь? Ничей? Нет, так не может быть. У каждого есть кто-то свой, близкий. У меня тоже есть. В Ленинграде живут тетя Матрена и дядя Никита. Не беда, что они далеко. Я приеду к ним, я уже теперь не маленький, я доберусь во что бы то ни стало.

Генка

Я вернулся в нашу комнату, чтобы забрать вещи отца, продать их на рынке, а на вырученные деньги купить билет. Дверь в комнату оказалась незапертой. Я осторожно приоткрыл ее и, лишь только мой взгляд скользнул по белой измятой простыне на кровати, я испуганно захлопнул дверь. Постоял, собрался с духом и снова отворил ее. Подбежал к чемодану, торопливо затолкал в него все что попало, положил туда и костюм отца, а непоместившуюся шинель накинул на руку.

На улице меня никто не увидел. Я быстро зашагал к рынку. Чемодан был тяжелый, оттягивал руку, но я шел, стиснув зубы, почти бежал, тяжело дыша, спотыкаясь и все же радуясь своей свободе.

На барахолке было много народу. Все толкались, галдели. Я растерялся, встал возле забора, недалеко от зеленого дощатого ларька. Шинель висела у меня на руке, чемодан стоял рядом. Подошел какой-то дядька. Несмотря на жару, он был в ватнике и в ушанке.

— Продаешь? — кивнул он на шинель.

— Да.

— Сколько просишь?

— Не знаю, — растерялся я, — сколько дадите, мне билет нужно купить до Ленинграда.

— Куда, куда? — с прищуром переспросил дядька.

— До Ленинграда.

— Ах, до Питера. Далековато ты, малый, собрался. Что, там живешь?

— Да. У меня там родственники.

— А барахлишко чье? Может, увел?

— Нет, что вы. У меня отец умер, это его.

— Ясное дело, — сказал дядька и огляделся. — Ну вот что, малый, ты, я вижу, не врешь. Мне тоже в Питер надо, хочешь подадимся вместе?

— Конечно! — обрадовался я. — У меня на билет денег хватит. Только бы продать все это.

— Мы в два счета загоним. Шинелька приличная, офицерская. — Дядька помял сукно пальцами, подергал его, посмотрел на свет.

К нам подошла женщина со связкой старых ботинок на руке. Лицо ее лоснилось от пота, глаза озабоченно бегали.

— Почем? — спросила она с жадностью.

— Отстань, старуха, не продаем, — резко бросил дядька и повернулся к женщине спиной. А когда она ушла, что-то пробурчав недовольно, дядька сказал: — Тут маклаков до дьявола, надуют — и рта закрыть не успеешь. Ты вот что, давай все мне, а сам подожди здесь. Я скоро вернусь. А потом поедем в твой Питер.

Дядька взял чемодан, шинель, быстро затерялся в толпе, а я присел на корточки, прислонясь спиной к забору, стал ждать. Ждал долго, терпеливо, уверенно; мне показалось, что дядька добрый, с хорошим голосом. На солнце меня разморило, я отошел в тень ларька. Продавщица заметила меня, крикнула злобно:

— Эй ты, пацан, что тут торчишь. Я могу и по шее треснуть!

Я не понял, почему продавщица рассердилась, но отошел на всякий случай от ларька снова к забору. Прошел час, а может быть, больше, дядька не появлялся. Передо мной мелькали лица, спины, сапоги, шубы, корзины, мешки. Несколько раз я видел милиционера и тогда начинал ходить вдоль забора с безразличным видом, будто пришел сюда ненадолго вместе с родственниками.

Стало уже смеркаться, а дядька не возвращался. Я захотел есть, но все терпел и не решался отойти от условленного места. «Нет, он не обманщик, — утешал себя я. — Он ведь знает, что у меня умер отец».

Толкучка постепенно начала пустеть. Можно было уже различить ряды всякого барахла в центре площади. «Надо найти его, — решил я. — Он, видно, боится продешевить и все ищет покупателя».

Я ушел на поиски. Долго кружил по площади, вглядываясь в лица, в спины, искал ушанку и ватник. С каждым кругом все острее подступало отчаяние. Я уже начал метаться беспорядочно и загнанно. Нигде не было моего дядьки. Наконец стало ясно, что он обманул.

Я не заплакал, нет. Душила обида, и горечь, и еще — чувство одиночества. Обманщиками мне показались все, все, кто был на площади, все эти дядьки и тетки. «Они подлые, злые. Я их ненавижу. Я теперь знаю, что никому нельзя верить. Я теперь совсем один; ну и пусть, пусть, и сам, без всякой помощи доберусь до Ленинграда».

Я пошел в сторону вокзала, откуда доносились посвисты, пыхтение паровозов. Шел, опустив голову, злой, голодный и решительный, готовый броситься с кулаками на любого, кто захочет удержать меня, встать на моем пути.

Но кто это? Вон там у столба. Это же мой дядька. Это он — в ватнике и ушанке; он держит под мышкой буханку хлеба. Он шатается. Он здорово пьян. Я точно вспорхнул, побежав навстречу. Даже закричал от счастья:

— Эй, это я! Где вы были? Я вас так искал!

— Тебе чего? — сипло спросил дядька и посмотрел на меня жесткими бессмысленными глазами.

Я стал торопливо объяснять ему, кто я и что мне нужно. Но дядька смотрел на меня так тупо, раскачивался, дышал зловонным перегаром прямо в лицо.

— На, пожри, — сказал он, отломив от буханки кусок хлеба. А сам пошел дальше, так и не узнав меня и не поняв, о чем я ему говорил. Его длинная фигура в ватнике удалялась по пыльной дороге. Я сжал в ладонях кусок хлеба и не мог, был просто не в силах сдвинуться с места. Я пошел, только когда дядька скрылся за поворотом.

Ночь решил провести на вокзале. Еще не знал точно, что надо делать, в какую сторону ехать, на каких поездах, на товарных или на пассажирских. Весь вечер шлялся по перрону, скрываясь от милиции и от железнодорожников. Очень хотелось есть. Кусок хлеба давно сжевал, нашел кожуру от колбасы и тоже проглотил. Подойти к кому-нибудь попросить стыдился, да и боялся, что задержат, сдадут в милицию, в детский приемник. Иногда я замечал, что по перрону опасливо похаживают мальчишки примерно моего возраста. По их походкам, по выражению глаз, рыщущих и настороженных, я догадывался, что мальчишки тоже вроде меня — беспризорные и выжидают удобного момента, чтобы ехать или чем-нибудь поживиться. Я не подходил к ним, они ко мне тоже.

Три раза останавливались пассажирские составы. Люди с боем, с гвалтом выскакивали на перрон, забирались в вагоны. Я вспомнил, как мы ехали с матерью из Ленинграда в Ишимбай, к отцу. Так же было на перронах суматошно, так же безжалостно люди отталкивали друг друга, так же озабоченно и надсадно тащили тюки, чемоданы, несли детей на руках. Но тогда все было иначе. Я знал, куда мы едем, мне не нужно было добывать ни еды, ни билета на дорогу; я был защищен от всего матерью и сильной, проворной тетей Глашей. Где она теперь? Что стало с Ваней? Наверное, живет себе в деревне, пьет молоко, ест сколько хочет хлеба. «А что, если вот сейчас пойти на вокзал, найти какую-нибудь хорошую тетеньку, рассказать ей обо всем. Ведь тогда помогла нам тетя Глаша. И отец говорил, что на свете много добрых людей, надо только попросить их как следует — и они обязательно помогут». От этого внезапного решения мне стало как будто теплее. Я даже повеселел, почувствовал легкость в уставших ногах, улыбнулся, и сейчас же мне показалось, что лица озабоченных и совсем недавно еще хмурых пассажиров подобрели. Я мог бы подойти чуть ли не к каждому из них и без стыда, без страха признаться, попросить помощи.

— Дяденька, дяденька, — остановил я высокого мужчину в шляпе, с красивым чемоданом в руке, — я вам хочу что-то сказать…

— Извини, мальчик, некогда мне, некогда, — сухо отрубил мужчина, даже не взглянув в мою сторону.

Я не рассердился. «Он очень торопится, — успокоил я себя. — Надо подойти к тем, кто сидит. Нужно идти на вокзал».

Стало уже темно и прохладно. Когда я сошел по ступенькам с высокого деревянного перрона, людей и деревья около вокзала можно было различать только по очертаниям. Бледно светились редкие огоньки папирос, вздыхали и посвистывали паровозы, прогрохотала телега по булыжнику.

Над входом в зал ожидания горела тусклая лампочка. Я с трудом открыл массивную дверь, вошел в сумрачное и душное помещение. На деревянных скамьях сидели и лежали женщины, старики, дети. Всюду громоздились тюки, корзины, чемоданы.

Я прошелся между рядами скамеек, украдкой осматривая лица. Чем дольше я искал нужного мне человека, тем все меньше оставалось у меня храбрости, решимости, — глаза у людей были безразличные, утомленные, сонные, а некоторые посматривали на меня с подозрением. Но вот я увидел сухую усталую женщину в пестром платье, а с нею мальчика, поменьше меня. Женщина сидела на тугом мешке. У ее ног стояли две корзины, аккуратно прикрытые тряпками. Мальчик нехотя грыз морковку, сонно разглядывая зал. Лицо женщины мне показалось простодушным и жалостливым, оно даже напомнило мне лицо моей матери. Я подошел к ней поближе, остановился невдалеке, желая привлечь ее взгляд своим взглядом, но не мог оторвать глаз от морковки и от рта мальчишки, так нехотя жующего свою вкусную еду. Женщина обратила на меня внимание, и сейчас же нужно было подойти к ней, но я все стоял и смотрел на морковку и очнулся, даже вздрогнул, только когда услышал окрик:

— Чего глазеешь? Шагай, шагай! Шляетесь тут. В милицию бы вас всех!

Я сжался, быстро пошел дальше к коридору, который привел меня в другое помещение. Там тоже сидели люди, но их было меньше. На полу валялся мусор, окурки, пахло уборной. Мне уже не хотелось подойти к кому-нибудь, я снова озлобился и еще острее почувствовал свое одиночество.

В углу комнаты стояла круглая печка, между нею и стеной была узкая щель. Я решил спрятаться туда, чтобы переночевать. Прижался щекой к ребристой жести и задремал. Когда приходили милиционеры, я выбирался из своего укрытия, подсаживался к какому-нибудь мужчине или старику. Один старик, бородатый и немощный, спросил меня:

— Болтаешься?

— Нет, встречаю отца.

Старик развернул узелок, достал картофелину, хлеб, начал жевать, чавкая беззубым ртом. Я смотрел не отрываясь на его желтые корявые руки. Они подносили ко рту то хлеб, то картофелину. Старик был хлипкий, жалкий, пугливый. Я подумал: «Такой не даст, сколько ни проси. Надо быстрее выхватить у него узелок и убежать на улицу. Меня никто не догонит. Ну, скорее! Чего боишься? Ну же…»

От голода, страха, от небывалого чувства решимости и отчаяния я весь дрожал, и, может быть, старик заметил это. Он аккуратно завязал узелок с остатками картошки и хлеба, с опаской поглядел на меня, засунул узелок в чемодан.

Я уже больше не мог стоять за печкой, мне казалось, что все, кто есть в комнате, смотрят на меня как на преступника, все только и ждут, когда придет милиционер. Крадучись, я выбрался из своего укрытия, прошмыгнул мимо старика, мимо разомлевших пассажиров на скамьях и снова оказался на улице, на пятачке неяркого света.

Порыв ветра швырнул под ноги клочок смятой бумаги, обмусоленный чинарик, ударил по лицу каплями дождя. Вдруг вспыхнуло и взорвалось небо, гроза была уже близко. Я не знал, куда мне пойти, где спрятаться, переждать ночь. Из темноты вынырнули два пьяных, остановились невдалеке от меня, решили обняться, но их качнуло, и они рухнули на влажную, хорошо утоптанную землю.

За моей спиной гулко бухнула дверь. Я увидел милиционера, обмер, метнулся вправо к ступеням перрона. Но когда подбежал к ним, решил нырнуть под настил и оказался на железнодорожных путях. Тускло поблескивали рельсы, ярко светились красные, синие и желтые глазки светофоров, черными квадратами выстроились передо мной вагоны. Я разглядел длинный товарный состав, к которому медленно подкатывался попыхивающий паровоз. Опять ярко вспыхнуло, как будто раскололось небо. Посыпался крупный дождь. Я побежал к составу. Увидел вагон с полуоткрытой дверью, озираясь, забрался внутрь. Вагон оказался пустым, на полу валялась солома, и лишь к двум противоположным стенам были прислонены длинные горбыли. Я забрался под доски, скорчился там, почувствовал себя, как в шалаше.

Неожиданно загрохотали сцепки, состав медленно, тяжело пополз. Вот уже ритмично стукнули колеса, а потом все чаще, все веселее. Мне стало легко, радостно, было все равно, в какую сторону увозит меня поезд, — главное, что я еду, я в безопасности, позади, может быть, самый трудный день в моей жизни. Когда я вырасту, я обязательно вернусь сюда и отыщу могилу отца. И может быть, случайно встречу мужика в ватнике и отомщу ему. Еще не знаю как, но отомщу. Или нет, просто пройдусь мимо в шикарном костюме с папиросой во рту, а он будет сидеть и просить милостыню, но я ему не подам. Нет, подам, даже специально брошу пригоршню денег. И когда он удивится, кто это ему столько кинул, я скажу: «А помните мальчика с шинелью, так это я!» И уйду, а он будет смотреть мне вслед и…

Тут мою фантазию оборвал чей-то вопрос:

— Эй, шкет, куда подался?

Голос был негрубый, мальчишеский. Я оторопел, увидев босые ноги.

— Не дрейфь, я свой, — сказал мальчишка. Он нагнулся, глаза наши встретились. В полумраке я различил худое маленькое лицо, челочку, надвинутую на тонкие брови.

— Неплохо ты устроился, ну-ка подвинься. У меня там хуже, дует из щели.

Мальчишка сел со мной рядом; он оказался выше меня почти на голову, но, пожалуй, всего лишь немного старше.

— Из детдома драпанул?

— Нет, — сказал я.

— От мусоров скрываешься?

— Да, — сказал я, подумав, что скрываться от милиционеров почетно и даже солидно.

— Я тоже, — признался мальчишка. — На рынке застукали. Друга поймали, а я смылся. Жрать хочешь?

— Очень, — сказал я, — почти с утра не ел.

— Плохо промышляешь, — солидно заметил мальчишка. — На вот кусман. Я сегодня краюхой разжился.

Я впился зубами в черствый хлеб. Сухие, плохо разжеванные куски с трудом лезли в горло, я давился, стал икать.

— Да не спеши ты, не отнимаю. — Мальчишка толкнул меня в бок.

Как тебя звать?

— Ленькой.

— А меня Генкой. Давай покорешимся на все века. Ты за меня, а я за тебя до последнего. Мы не пропадем, я все умею. — Голос у Генки был задорный, уверенный.

Я почувствовал на своей руке Генкины цепкие пальцы, мы сложили ладонь в ладонь, крепко сцепились в пожатье. А потом мы выбрались из своего укрытия и начали кричать, горланить песни. Мы бегали по вагону, гонялись друг за другом, высовывались за дверь, подставляли ветру и темноте лица, точно ошалели от свободы и своей внезапной дружбы. Вагон стучал колесами, поскрипывал, проносился мимо темного плотного леса, мимо огней семафоров, мимо будок обходчиков, мимо полустанков.

Но вот мы опять забрались под доски и прижались друг к другу, плечом к плечу. Мы молчали и в эти минуты стали братьями, даже больше, чем братьями. Захотелось признаться в самом тайном и больном. Я рассказал другу про всю свою жизнь так, как никому до того не рассказывал. Он не перебивал. А когда я закончил, тихо и грустно признался, что ему о себе рассказывать, собственно, нечего. Мать и отца он не помнит, бабушка, которая его воспитала, умерла по дороге, когда они убегали от немцев из Белоруссии. Потом детдом, а вот теперь он беспризорничает.

— К кому ты едешь? — спросил я с удивлением.

— Так, ни к кому, — ответил мой друг. — Просто в пути интереснее.

Во мраке блеснули его глаза. Я почувствовал что-то очень больное, затаенное в нарочито равнодушном тоне моего товарища.

— Знаешь что, поедем к моим, — сказал я. — Они хорошие, они тебя примут, вот увидишь. Поедем, а? — я обрадовался своей щедрости. — Ты будешь жить в Ленинграде, мы вместе станем учиться, ходить на Невский проспект, представляешь, как здорово! — разгоряченно продолжал я. И вдруг услышал тихий ответ:

— Слушай, кончай ты это… Сам сначала устройся.

Я опустился на солому и больше не сказал ни слова.

Дней пять мы ехали в товарниках, в тамбурах, на крышах вагонов. Есть было нечего, почти всю свою одежду обменяли на картошку и хлеб. Уже не верилось, что мы сможем доехать до Ленинграда, и вообще я перестал думать, куда нас везут поезда, влечет беспрерывный поток случайных событий. Иногда я говорил Генке, что лучше бы прийти в милицию, признаться во всем.

— Кончай ты, — обрывал меня друг. — Скоро докатим. Ты пойдешь к своим, а я хоть по Невскому пошляюсь. Все говорят, что там шикарно, магазинов полно, рестораны на каждом углу.

— Да, — подтверждал я, — у нас шикарно. — А сам лишь смутно представлял себе площадь перед одним из вокзалов и улицу, на которой мы жили. Но даже эти смутные воспоминания побеждали мою неуверенность; я снова всей душой стремился к дому, к родственникам, которые казались мне самыми прекрасными людьми, и думалось, что лишь они способны восстановить нарушенную войной справедливость.

Моя счастливая станция

Когда мы с Генкой, ожесточенные голодом, грязные и усталые, выпрыгнули из товарного вагона на какой-то станции, нас заметила стайка пацанов. На солнцепеке, возле обшарпанной стены маленького кирпичного здания, недалеко от вокзала, мальчишки играли в «орлянку». Четверым было лет двенадцать, а двое выглядели постарше. У всех на головах были помятые кепки с козырьками, надвинутыми на глаза, с худеньких плеч свисали длинные пиджаки, пузырились плохо подоткнутые рубашки, и лишь один, черненький, коренастый, заметно отличался от всех: на нем была полосатая морская тельняшка, а брюки подпоясывал широкий кожаный ремень со звездой.

Мы хотели с Генкой пройти мимо мальчишек, но чернявый не пропустил нас, окликнул:

— Эй, гуси. Подвали-ка сюда.

— Не дрейфь, — шепнул мне Генка, — я таких видел. Потолкуем.

Генка в самом деле встречался не раз со всякими компаниями и очень быстро находил общий язык. С одними он заводил разговор мягко, с юморком, с другими хитрил, прикидываясь немым (он бегло умел разговаривать на пальцах), с третьими нахальничал, выдавая себя за друга какого-нибудь знаменитого уркагана. В таких случаях Генка заводил «толковищу», лихо, без передышки выпаливая замысловатые фразы с богатым набором жаргонных словечек, кличек и малопонятных, но интригующих намеков. Это действовало на пацанов почему-то безотказно. Генка сейчас же становился своим человеком. А меня он представлял туманно, делая вид, будто я знаменитый «щипач», то есть карманник. Генка показывал нашим новым приятелям мои руки и говорил:

— Вишь, какие пальцы. В любую щель пролезут.

Мне казалось, что многие пацаны не понимали подлинного смысла Генкиной «толковищи» и не очень-то верили в ловкость моих тонких пальцев, но никто не пытался установить, что же мы представляем из себя на самом деле, и все делали вид, что прекрасно сознают, какие мы авторитетные птицы.

Генка не спеша подошел к парню в тельняшке, достал из кармана чинарик, солидно расправил его, помял, поднес к губам и попросил огонька.

— Плюй свой хопчик, — надменно процедил чернявый, оскалив две металлические фиксы. Он сейчас же вытащил из кармана пачку тонких коротеньких папирос, ловко вышиб из надреза пару, протянул Генке и мне. Мальчишки сейчас же окружили нас, зыркая из-под нависших козырьков острыми, изучающими взглядами. Генка с достоинством выдернул из пачки папиросу, дунул в нее, вложил в рот, смял пальцами мундштук, ловко перекинул папиросу с левой стороны рта в правую.

— Тебе как, по-шахтерски или по-офицерски? — лукаво спросил чернявый, достав увесистую самодельную зажигалку из гильзы патрона.

Я не знал, что означает эта фраза.

— Дай в зубы, чтоб дым пошел, — сейчас же отпарировал Генка.

— А что, могу и дать, — прищурился чернявый. Но видно было, что ему понравилась Генкина находчивость, и все же он не хотел просто так, без проверки и спектакля запалить наши папироски.

— Тогда подними, если ты такой грамотный, — сказал чернявый, бросив зажигалку на землю возле своих стоптанных тупоносых ботинок. Я знал, что если Генка наклонится, его могут ударить по шее, за то, что он унизил свое достоинство, а не поднять зажигалку — тоже позорно, сочтут за неуважение.

Чернявый смотрел пристально, ждал. Пацаны стали строить рожи, перемигиваться. Генка оглядел мальчишек медленно по кругу, будто хотел загипнотизировать всех. Потом чуть подался вперед и вдруг резко поддернул колено вверх.

— Опа!

Зажигалка будто сама взлетела в воздух. Генка цепко поймал ее на лету.

— Даешь, — выдохнул чернявый восхищенно.

— Это орешки, — снисходительно бросил Генка, мотнув чубчиком. — Ловкость ног и никакого мошенства.

Все посмотрели на Генкины ноги. Из дырявого носка правой сандалии победно выступали грязные пальцы с длинными загнутыми ногтями. Генка нарочно подальше выдвинул пальцы наружу, пошевелил ими и, нащупав камешек, быстрым движением подбросил его.

— Гони зажигалку, — сказал Генке чернявый, — я тебе спички достану.

— Зачем же? Спички деньги стоят, — солидно заметил Генка и крутнул колесико зажигалки. Вспышки не последовало. Он крутнул еще раз, но вспышки опять не оказалось.

— Э, да у тебя, видать, «катюша» без снарядов, — усмехнулся Генка.

— Кремешок потерялся, — пристыженно бросил чернявый.

— Сейчас подпалим, — бойко пискнул самый маленький, губастый, с тонким облупившимся носом. Он проворно достал из своих штанин скрученную и перевязанную нитками вату, кусок оселка и увесистую гладкую железку. Вату он положил на оселок, скользнул по нему железкой. Брызнули искры. На черном, обугленном конце ваты появился крошечный глазок огня. Мальчишка стал дуть на огонек, вата разгорелась, задымила — мы с Генкой прикурили, закурил с нами и чернявый, и еще трое достали свои хобарики.

Курил я неумело, не взатяжку, изо всех сил стараясь не закашляться. Генка дымил фасонисто, с колечками.

— Откуда чешете? — спросил чернявый, не вынимая папиросу из уголка губ.

— Оттуда, — неопределенно махнул рукой Генка.

— А потом куда же?

— В Питер подаемся, у него там родичи живут, — кивнул в мою сторону Генка. — Вот брюхо у вас набьем чем-нибудь и подадимся. Сутки почти не жевали.

— Зека, отломи по кусману, — приказал чернявый сумрачному, прыщавому мальчишке с длинными руками.

Коричневая, давно не стиранная рубашка Зеки оттопыривалась. Он сунул руку в разрез воротника, достал краюху хлеба, разломил пополам. Когда мы стали есть, чернявый предложил нам:

— Метнем? — И подбросил пальцем блестящую монету.

Монета упала на ладонь.

— На сколько мечете? — заинтересовался Генка, жадно уминая хлеб.

У нас было всего несколько монет, я это знал. Мы нашли их под настилом перрона на какой-то станции. Генка, видно, решил попытать счастья, он позвенел монетами в кармане и сказал:

— Мечи на все, моя решка.

— Рискованно играешь, — заметил сумрачный Зека.

Чернявый метнул. Монета взлетела, блеснула на солнце, шлепнулась в пыль.

— Решка, гони проигрыш, — обрадовался мой друг.

Он вытащил из кармана все наши сбережения, подсчитал, получилось около рубля. Чернявый забрался в свой карман, выгреб целую пригоршню. На ладони оказались даже смятые бумажные деньги.

— Ого, — сказал Генка, — где это ты раздобыл?

— Есть тут одно место, захочешь — и ты разживешься, — бесстрастно объяснил чернявый, отсыпав на Генкину ладонь свой проигрыш.

— Мечи на все, — смело приказал Генка.

— Рискованно играешь, — опять буркнул Зека.

Генка не ответил. Он внимательно следил за руками партнера. Монета опять взлетела. "На этот раз высоко-высоко и плотно легла на утоптанную площадку.

— Мое, — сказал Генка и раскраснелся от удовольствия.

— Молодец! — уже восторженно выкрикнул Зека. — Третий раз счастье не подводит, мечи на все.

— Конечно, на все, — согласился Генка, потряхивая выигрышем в сомкнутых ладонях.

— Хватит, Генка, — сказал я, — проиграешься.

— Отстань, — отмахнулся он.

— С выигрышем не смываются, — поучительно заметил мальчишка с облупленным носом.

Чернявый держался так спокойно, будто и не проигрывал, он только время от времени потряхивал свой карман с монетами, они глухо позвякивали, их было еще очень много.

«А вдруг Генка обыграет его? — подумал я, все больше загораясь азартом. — Тогда мы сможем купить билет на поезд».

— Люблю рискованную игру, — сказал чернявый. — Ты уж теперь мечи на двойную ставку. Или выиграешь, или будешь мне должен.

Генка недолго колебался.

Монета взлетела в третий раз, весело описала свою замысловатую дугу.

— Высыпай, — с усмешкой бросил чернявый, — орлянкой легла.

— Рискованно играешь, — твердо, как бы поставив точку, заключил Зека и протянул свои ладони к Генке. Тот высыпал в пригоршню монеты, огляделся. Мальчишки хитро улыбались. Мол, знай наших.

— А должок когда вернешь? — спросил чернявый.

— Не знаю: может, сегодня, а может, завтра, — удрученно выговорил мой друг.

— Я долго ждать не люблю, ты уж побыстрее соображай. А не вернешь — морду начистим.

— Верну, — сказал Генка дрогнувшим голосом.

Мне стало жалко его. «И зачем он только влип в эту историю? Чем бы помочь?» Я посмотрел на свои ботинки, они были еще крепкие, хоть и грязные.

— Бареточки ничего, — сейчас же оценил Зека.

— Годятся, — согласился с ним чернявый.

Генка затравленно и виновато глянул на меня.

— Нет, — сказал он поспешно, — ботинки не в счет. Мы вам деньги вернем.

— Где же ты их найдешь? — ехидно и нагло спросил парнишка в длинном пиджаке с чинариком во рту.

— Не беспокойся, мы люди опытные, мой друг щипать умеет.

— Да ну? — будто выстрелил своим вопросом чернявый.

Я обомлел. Мне никогда не приходилось забираться в чужой карман. Я обычно соглашался с Генкиной придумкой лишь для того, чтобы пофасонить и отвертеться.

— А ты Тарксина знаешь? — спросил чернявый.

— Немного знаю, — соврал я на всякий случай, совершенно не представляя, кто такой Тарксин.

— А ты Черноборода, Пентюха, Рогатину знаешь? — застрочил вдруг Генка, стараясь меня спасти.

— Кончай базарить, не тебя колю, — огрызнулся чернявый.

К нам вдруг подбежал запыхавшийся мальчишка.

— Моряк, — выдохнул он чернявому, — там крупу дают. Очередь с полкилометра будет.

Моряк сразу посерьезнел, стал деловым, озабоченным, хозяином всех.

— Гопа, — сказал он, — наклевывается работа. Все провернем, как в прошлый раз. Соберите деньги у всех, кому не терпится без очереди получить крупу, и ходу. Встретимся здесь. Поймают, проглоти язык, а то убью. Вы меня знаете.

Коренастый Моряк, еще совсем мальчишка лет шестнадцати, говорил так уверенно, что никто не возразил ему. Было видно, что ребята давно привыкли подчиняться своему главарю.

— А если хорошо сработаете, подадимся в столовку, — милостиво ободрил своих подчиненных чернявый.

— А ты, — сказал он мне, — покажешь работу. Там народу много, самое место щипать.

Я испугался. Надо как можно скорее признаться, что ничего не умею, что Генка наврал, но друг посмотрел на меня строго, даже угрожающе, а все мальчишки уставились на меня с затаенным любопытством и, как мне показалось, недоброжелательно. Скажи я правду, еще неизвестно, что будет. За такое вранье могут избить.

— Пошли, — скомандовал Моряк.

Я поплелся вместе со всеми. Убежать не мог: ребята шли со всех сторон.

— Не дрейфь, главное, не шелести материалом и приподнимись повыше, когда полезешь, посоветовал Генка.

«Что это он? Ведь знает про наше вранье!»

— Генка, я не могу.

— Молчи, не наводи понт. Уже не выкрутиться.

Мы вошли сначала в какой-то темный двор. Там висело белье на веревках, лежали поленницы березовых дров, терпко пахло кислятиной, прелым деревом.

Сложные чувства боролись во мне. Чувство страха было самым сильным. Вот так же я страшился первого крутого спуска на лыжах, зная, что внизу меня ждет трамплин. Так же я боялся броситься под зубчатое колесо сенокосилки там, на склоне горы возле детдома. Всякий раз нужно было преодолеть в себе оцепенение, заглушить непонятно откуда возникающий холод в груди. За спиной и по бокам всегда стояли мальчишки, их взгляды стыдили, подхлестывали, придавали сил.

Теперь вокруг меня тоже были мальчишки. Но если раньше мне нужно было преодолеть свою трусость ради победы, то теперь я шел воровать.

Я остановился. Ноги не держали.

— Нет, — сказал я почти шепотом, — не пойду.

— Что ты сказал? — угрожающе склонился надо мной Моряк. — Ты смотри у меня, щипач! В случае чего шлифты выколю! — И он выставил перед моими глазами два пальца, как вилы.

Я заморгал, отступил.

— Шагай, шагай, — прикрикнул Моряк.

И я зашагал. Неизбежность того, что должно было случиться, заставляла меня ступать тверже, думать яснее. «Ну и что, — утешал я себя. — Это совсем не сложно, надо только сделать невинное лицо, привстать на цыпочки и сопеть, чтобы не слышно было шороха. Надо выбрать дядьку неприятного с виду, у такого легче воровать, — может быть, он такой же гад, как и тот, в ватнике, который забрал у меня все вещи».

Мне стало легче от предположения, я даже улыбнулся Генке. Но улыбка, видно, получилась кислой, Генка не ответил на нее.

Как только мы миновали двор, сразу очутились на небольшой площади.

Перед ступеньками магазина стояла толпа и длинная очередь. Возле дверей была давка. Я обрадовался. В магазин не втиснуться, а на улице, при свете дня, Моряк не заставит лезть в карман, — все увидят, поймают меня и ребят.

Мы подошли поближе к очереди. Женщины, дети, старики, старушки плотно стояли друг за другом, их лица были усталыми, истомленными жарой и долгим ожиданием, многие опасливо посматривали на мальчишек. Мы походили вокруг очереди, потолкались в толпе, будто в поисках своего места, — пацаны все время следили за мной.

— Вон видишь старика в шляпе? — спросил Моряк.

— Какой? Тут их много, — схитрил я.

— Да вон, вон. В длинном пальто. Носатый такой. Видишь, без очереди лезет в магазин, а баба орет на него. Ему сейчас не до тебя, давай пошманай в его карманах. А мы потолкаемся, поорем для понта.

Все, что происходило потом, совершалось как бы само собой и запомнилось неотчетливо. Мои ноги шли сами по себе, сердце колотилось само по себе, а руки совершали какие-то странные и страшные движения.

Сначала я почувствовал шершавость материала старого пальто, потом остро почуял запах махорки и нафталина. Потом шум, толкотня — и в наступившей тишине послышалось мое сопение, мои придыхания, будто я плыл по реке, выбиваясь из сил и захлебываясь.

Широкий карман старика был немного оттопырен. Я привстал на цыпочки и медленно, просто невозможно медленно стал погружать свою руку во что-то холодное, бездонное и страшное. Долго ли я лез в карман, не знаю. Дотянулись ли мои пальцы до его дна — тоже не помню. Как будто раскат грома пронеслось сверху и сбоку: «Мальчик, куда ты?» Я дернулся, оттолкнул кого-то, как в воду прыгнул с крыльца и побежал. Это был не просто бег — началась ошалелая гонка. Мне казалось, что за мной несется вся толпа, вся очередь, что со всех сторон я слышу крики, свистки милиционеров, топот ног. Бежал я по узким кривым улицам, мимо деревянных и каменных домов, бежал до тех пор, пока не задохнулся.

За мной никто не гнался, я стоял один перед сквером, возле телеграфного столба. Совсем близко услышал шипение паровоза, свистки, стук колес на стыках рельс. Станция была рядом.

Я посмотрел на свою руку, на ту самую руку, которая совсем недавно забралась в холодный страшный карман старика. И как будто впервые увидел свои пальцы, грязные, в ссадинах, с длинными ногтями. Рука показалась мне незнакомой, не моей. Потом я посмотрел на помятые брюки, на пыльный, оборванный пиджачок. Все было моим и не моим, это был я и в то же время совсем другой мальчишка — маленький бродяга, каких нередко встречал в пути.

Прохожие внимательно оглядывали меня. А может быть, мне это только казалось? Но я не мог спокойно и уверенно отвечать на их взгляды, я весь сжимался, мне было стыдно.

Так что же теперь делать? Как быть дальше?

И вдруг из глубины моего сердца пришел ответ. Неожиданный, ясный, согревающий. Я вдруг понял, что больше никогда не заберусь в чужой карман, не стану вором и не буду убегать от взрослых. Я пойду к ним, они мне сами помогут во всем.

Я зашагал к вокзалу, побежал. Мне хотелось поскорее подойти к первому же милиционеру и все ему рассказать.

На вокзальном перроне было тесно. Только что подошел пассажирский поезд дальнего следования. Перед зелеными вагонами выстроились торговки с вареной картошкой, помидорами, огурцами, яблоками. Пассажиры бегали по перрону, суетились, несли бутылки с лимонадом, кульки с ягодами.

У меня опять появилось искушение забраться в тамбур или упросить проводника взять с собой. «Но нет, потерплю, — решил я. — В милиции мне помогут. Хорошо бы сейчас съесть картошку с огурцом». Я подошел к бабке с ведром и с двумя кастрюлями. К ней выстроилась очередь. Крупные картофелины дымились, когда бабка открывала крышку кастрюли, чтобы наложить в кулек очередную порцию. Торговля шла бойко. Я остановился в сторонке от очереди, стал внимательно смотреть на бабкину еду. Вдруг догадается, что я голоден, и подарит хоть одну картофелину.

— Леня, — услышал я чей-то негромкий и очень знакомый голос.

«Кого это еще зовут моим именем?» Я огляделся. На перроне возле меня не было мальчишек. Я опять стал смотреть на бабкины картофелины.

— Это ты, Лень? — опять услышал я уже совсем рядом.

Круто обернулся. Вижу, стоит передо мной молодая женщина с кульком ягод. На ней серый костюм, маленькая шляпка на светлых вьющихся волосах. А глаза голубые, изумленные.

— Неужели не узнал? Это я! — радостно воскликнула женщина.

— Анна Андреевна, вы?! — я бросился к моей воспитательнице, хотел прижаться, но у нее в руках был кулек с ягодами.

— Почему ты здесь?

Запинаясь, перескакивая с одного на другое, я поведал Анне Андреевне о смерти отца и обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я оставил детдом.

— Бедный мой мальчик, — тихо сказала учительница. Она положила свою руку на мое плечо. — Я тоже в Ленинград, поедем вместе. Только вот как быть с билетом? Уже не успеем, через несколько минут поезд тронется.

Я схватил учительницу за руку:

— Не надо билета, я без билета. Я на крыше поеду! В тамбуре! Я даже знаю под вагоном место!

— Что ты, успокойся. Идем, идем со мной, пока нет проводника.

Я с разбегу прыгнул на высокую подножку, больно ударился, но не пикнул. В купе какой-то сильный мужчина быстро посадил меня на самую верхнюю полку, загородил чемоданами и мешком. Когда поезд тронулся, мне не захотелось ни петь, ни кричать от радости. Я лежал на полке и, прислушиваясь к стуку колес, прощался со всем, что осталось теперь позади, прощался без ожесточения, скорее грустно.

Встреча

Поезд прибыл вечером. По едва уловимым признакам я узнал площадь перед вокзалом, и Лиговку, и начало Невского проспекта.

— Ну, вот мы и дома, — счастливо сказала Анна Андреевна. — Теперь все твои скитания позади. Завтра мы пошлем открытку твоим родственникам, а пока поживешь у нас.

В квартире Анны Андреевны было две комнаты, стояли мягкие кресла, диван, черное пианино; на стенах висели потускневшие картины в золоченых рамках. Я поначалу оробел, но сестра и отец учительницы так приветливо встретили меня, так радушно угостили чаем и сладостями, а потом уложили спать на шуршащую белую простыню под легкое теплое одеяло, что я не скрючился, как обычно, не натянул одеяла до глаз — лег навзничь, положил руки вдоль тела и под негромкие голоса моих добрых друзей блаженно и счастливо стал засыпать.

У Анны Андреевны я прожил несколько дней. Мои родственники, как оказалось, переехали в пригород Ленинграда, в Невский лесопарк.

Встречи с родственниками я ждал спокойно; мне было хорошо с моей учительницей. Она водила меня в цирк, в Зоологический сад, в кино, угощала мороженым, рассказывала о городе и только изредка вспоминала о нашей детдомовской жизни, о Дульщике и всякий раз сокрушалась, что многие мальчики и девочки так и не дождались своих родителей.

— Тебе повезло, — сказала Анна Андреевна печально, когда мы однажды медленно прогуливались по набережной.

И я понял, что да, мне очень и очень повезло, и я не знал, каким образом выразить свою благодарность учительнице и всем людям, которые помогли мне выжить и вернуться домой. Я осторожно взял руку Анны Андреевны, слегка сжал ее пальцы и впервые признался, что очень хотел бы стать ее братом, что еще в детдоме мне показалось, будто она моя сестра.

Однажды, когда мы возвращались с прогулки, в прихожей возле деревянной вешалки я увидел старушку в стеганой фуфайке и в куцых валеночках с галошами. Старушка смотрела на меня и не могла удержаться от слез. Да ведь это же моя тетя, Матрена Алексеевна! А где же дядя Никита? Вот он идет по коридору. Коридор узенький, темный. Дядя Никита шагает по нему своими длинными ногами: он, как и раньше, высокий, сухой. На нем теплая безрукавка. Дядя приглаживает рыжие аккуратные усы, готовится меня поцеловать.

— Ну, здравствуй, бродяга, — шутливо и растроганно говорит он и крепко обнимает, гладит по голове. Мне почему-то нерадостно от их внимания и еще неловко оттого, что они такие шумные, простоватые, одетые не по-городскому.

— Что же мы стоим в прихожей, спохватилась Анна Андреевна. — Проходите, проходите, он вас давно ждал.

Тетя смущенно оглядела свои валеночки.

— Уж ладно, мы тут постоим да и пойдем, — сказала она. — А вас бог не забудет, век буду молиться.

— Да вы проходите, не смущайтесь, чайку попьем, — приветливо сказала тоненькая светлоглазая сестра Анны Андреевны, выходя из кухни.

Мы сели за стол, стали пить чай из белых фарфоровых чашек. Анна Андреевна рассказывала о дороге, о детдоме, о моих скитаниях. Тетя часто вытирала влажные глаза. Дядя сидел напряженно, не спеша откусывал конфету, чинно поднимал чашку и отхлебывал горячий чай. Я смотрел то на родственников, то на Анну Андреевну и ее сестру, оглядывал комнату. Мне было тревожно. Прислушиваясь к голосу учительницы, я спрашивал себя: «Неужели я должен поехать в деревню, оставить город, о котором столько мечтал?!»

— Ему будет у нас хорошо, — сказала Матрена Алексеевна. — Вот продадим старую корову, скопим денег, купим новую. Живи тогда и бога благодари.

Тетя вышла из-за стола, развернула какой-то узелок, сказала мне:

— На-ка, примерь рубашечку. Ты раньше для нее слишком маленьким был.

Тетя развернула рубашку. Это оказалась детская матроска с белыми полосами на широком вороте, с коротеньким галстучком. Я взял матроску без удовольствия. «Неужели мои детские вещи и сейчас окажутся впору?»

— Надо же, как на него, — сказала тетя. — Только рукава немного коротковаты. Ну-ка повернись.

Я поворачивался и так и сяк, поднимал и опускал руки, всем нравился наряд. Меня подвели к большому зеркалу, и я впервые за много лет увидел свое отражение во весь рост. Передо мной стоял щуплый некрасивый мальчик в широких брюках и в синей узкоплечей матроске с рукавами чуть пониже локтей. У меня было бледное худущее лицо, коротко остриженные волосы, широкие оттопыренные уши и жалобные, глубоко запавшие глаза.

— Какой он худенький, — тихо сказала сестра Анны Андреевны.

— Худенький, да крепкий, — поправила ее Матрена Алексеевна. И ко мне: — Все болезни у тебя еще в детстве отболелись. И трех месяцев не было, а уж богу душу отдавал.

Тетка стала всем рассказывать:

— Вызвали меня, а он чуть дышит. Помолилась я, приготовила теплое молоко с медом и давай потчевать. Его рвет, а я еще ложечку. Его рвет, а я еще ложечку. Доктор пришел и говорит: «Высоко, высоко, молодой человек, в гору забрался. Как слезать будешь?» А когда посмотрел да послушал, сказал: «Вы его болезни чем-то приостановили, теперь он тыщу лет проживет». И проживешь, сынок мой, и проживешь, — умиленно заключила Матрена Алексеевна. И уже окрепшим голосом сказала: — Ну, нам пора. Дорога дальняя.

Мы стали прощаться. Анна Андреевна обняла меня.

— Живи тысячу лет, — сказала она. — Пиши, не забывай. Будешь в городе, обязательно заходи, мы ведь тоже теперь с тобой породнились.

Я ничего не ответил, даже улыбнуться не мог. А когда дядя Никита взял какую-то корзину с бидонами и подтолкнул меня к двери, я обернулся и едва сдержал себя. Мне захотелось броситься к Анне Андреевне и упросить ее оставить меня здесь навсегда. Но дверь захлопнулась, Матрена Алексеевна, дядя Никита и я стали не спеша спускаться по гулкой лестнице.

На улице моросил дождь, было прохладно и ветрено. Вдалеке на повороте скрежетал трамвай. Мы молчали. Дядя Никита шел справа от меня, тетя — слева. Она часто-часто шаркала куцыми валеночками и закрывала лицо серым платком. Дядя нес корзину с бидонами. «И зачем только я сюда приехал?» — думал я с тоской.

— Тебе у нас понравится, — вдруг сказал дядя. — Вместе будем за коровой ухаживать. Огород расширим. Дров сухих заготовим. Нам уже две старых елки выделили. Толстенные, одному никак не справиться. Когда есть работа, веселее, правда же?

— Правда, — ответил я сдержанно, а сам подумал: «Вот оно что. Им, значит, работник нужен. Они взяли меня, чтобы я на них ишачил».

Я представил себе маленькую унылую деревню, старый покосившийся дом, в котором нам придется жить, навозные кучи возле грязного сарая, безлюдье, тоска вокруг, жуткий шум леса по ночам, шуршание тараканов за отклеившимися обоями и с утра до вечера однообразная работа по хозяйству. А там, за моей спиной, совсем еще рядом, — чистые большие комнаты, мягкий свет зеленого абажура над круглым столом, черный кожаный диван у окна, на котором я спал, там остались добрые заботливые люди и вся моя недолгая городская жизнь — праздничная и счастливая. «Куда я иду, зачем? Неужели после стольких лет ожидания опять наступит что-то тягучее и безрадостное?»

Мы прошли сквер, и сразу же слева, с прилегающей улицы, рванулся порыв ветра. Он толкнул маленькую сгорбленную фигурку Матрены Алексеевны, она поскользнулась и упала. Я подбежал, поднял ее с трудом. Тетя, охая, стала отряхиваться, а потом сказала мне:

— Видишь, какие мы старенькие. Силы кончились. Не нам уж тебе помогать, а ты нам помоги век дожить.

Тетю я держал под руку, с трудом приноравливаясь к ее неуверенному, шаркающему шагу. И такая она была действительно старенькая, беспомощная, что все во мне от ее слов вдруг как бы переиначилось. «Оказывается, не я к ним приехал за помощью. И не ишачить они меня берут. А просят помочь дожить свой век».

— Дайте-ка корзинку, — сказал я дяде, — вам тяжело!

Я взял из его рук громоздкую корзину, и мне хотелось, чтобы она была тяжелее, чтобы нести ее пришлось долго-долго и чтобы дядя и тетя обрадовались, увидев надежную силу моих мускулов.

Дядя Никита

Невский лесопарк расположен на правом берегу Невы. Всего шесть деревянных домов вразброс. Их окружают старые высокие деревья. Зимой в лесопарке было тихо и скучно. А летом к пристани каждый день причаливали экскурсионные и рейсовые теплоходы. Шумные толпы ленинградцев с авоськами, корзинами и сумками устремлялись под деревянную арку пристани на центральную аллею. Потом толпа ручейками растекалась по извилистым тропам, дорожкам, посыпанным желтым песком. Отдыхающие шли к Черной речке, забирались в чащобы, где было много ягод и грибов.

Мы жили в небольшой, вытянутой в длину комнате. Тонкая фанерная перегородка отделяла тесную кухоньку с плитой и множеством грязных, дурно пахнущих кастрюль. В них варились для коровы отруби, картошка в мундире, тухлая рыба. В кухне стоял древний сундук со всяким барахлом. На этом сундуке была моя постель. Дядя с тетей спали за перегородкой на поржавевшей двухспальной кровати. Там же стоял обеденный стол, три шатких стула, на стене висели старинные часы с боем, а в красном углу, между окон — иконы с лампадкой.

Дядя работал в конторе бухгалтером. В дни зарплаты он выдавал рабочим деньги, и бывало, что ошибался; тогда тетя становилась перед иконами на колени, плакала и о чем-то жалобно просила Николая-угодника.

Дяде было уже шестьдесят семь лет. Каждое утро он вставал ровно в семь часов пятнадцать минут, пил очень крепкий и очень горячий чай из тонкого стакана с золотой каемкой и ровно без пятнадцати восемь подходил к старинному мутному зеркалу. Он делал быстрый легкий взмах выщербленным гребешком по седым волосам, и они ложились на один бок гладкой волной. Потом он, как бы нечаянно, дотрагивался гребешком до усов, потом брал платяную щетку и старательно освежал лацканы черного старого пиджака.

Ровно в час дня дядя приходил обедать; ел сначала щи, затем яичницу с салом; каждый отрезанный кусочек бережно посыпал солью, обмазывал горчицей, неторопливо жевал, заедая крошечными дольками хлеба, и время от времени вытирал усы полотенцем. После этого он ложился на кровать, укладывал длинные ноги на стул и засыпал. Во сне его рыжие усы шевелились и подпрыгивали, когда он делал звучный выдох, похожий на «п-фу».

После отдыха дядя снова легким взмахом поправлял волосы, надевал пиджак, освежал лацканы и уходил в контору. Так было каждый день, так, наверное, было всю жизнь. Насколько я помню, дядя никогда не отступал от заведенного порядка, ему никогда не изменяло чувство меры, и я не мог себе представить его пьяным, или неопрятно одетым, или чтобы он на кого-то закричал. Даже цифры и буквы он писал так, что они стояли как бы навытяжку, точно солдаты в строю.

Дядя любил наставлять:

— Если хочешь, чтобы тебя уважали, учись.

— Не переноси на завтра то, что можешь сделать сегодня.

— Лучше синицу в руки, чем журавля в небе.

Возле нашего дома стояли четыре улья. Дядя часто открывал ульи без дымаря и сетки, — он говорил, что пчелы узнают хозяина по запаху. Запах табака и водки они не переносят. Дядя не курил и очень редко выпивал крошечную рюмку перцовки за компанию. Мне запомнилось, что от него всегда исходил тонкий запах меда и сот, и, может быть, поэтому его не жалили пчелы.

Он любил говорить о пчелах и говорил о них так, будто боялся нечаянно разрушить какую-то свою мечту.

— Ты знаешь, что такое нектар? Не знаешь, так вот послушай.

Он рассказывал, что утром, когда встает солнце и каждый цветок раскрывает перед ним свои лепестки, на самых донышках цветов переливаются, как драгоценные камни, маленькие капли нектара. Возьмешь в рот такую каплю — и будешь жить дольше всех на свете. В этой крошечной капельке вместилась вся сила солнца, и все лекарства, и все здоровье, какое только есть на свете.

Дядя очень редко занимался хозяйством, и хоть всю жизнь провел в сельской местности, плохо знал, как лучше сажать картошку, ухаживать за огурцами, за морковкой. Он все время проводил на службе, в конторе перед счетами и огромной бухгалтерской книгой.

Дядя запрещал приходить к нему во время работы. Но однажды он засиделся за годовым отчетом, и я принес ему ужин. Дядя как будто бы и не заметил моего прихода, только раз быстро взглянул из-под очков утомленными выцветшими глазами. Резко отбросил сухими пальцами костяшки счетов сначала влево, потом вправо. Потом передвинул линейку на широкой бухгалтерской книге и четко вывел пером длинное число. Потом опять бледные пальцы в синих прожилках метнули колесики счетов вправо, потом играючи стали разбрасывать их по сторонам. И новое длинное число появилось в последней графе.

Горела настольная лампа под зеленым абажуром. Приглушенный свет обволакивал три громоздких стола, массивные стопки вздутых папок, коричневую печь в углу. В комнате пахло канцелярским клеем и печным теплом. Дядя сидел в телогрейке, чуть сгорбленный, седой, неподвижный — только невесомо порхала над счетами очень чистая старческая рука.

Не знаю, в тот ли вечер или раньше, а может быть, и позже, я со страхом подумал о работе моего дяди. Подумал, что такая работа дается людям в наказание, — человека приковывают к стулу на всю жизнь. И еще мне показалось, что дядя скрывает какую-то обиду, что специально кому-то в отместку он всю жизнь просидел на этом конторском стуле, чтобы соединить все маленькие числа в одно гигантское число.

И как только он напишет это число в бухгалтерской книге, так сразу уйдет с работы.

Матрена Алексеевна

Как только Матрена Алексеевна закончила гимназию, она сразу же вышла замуж и уехала жить в пригород. Первый муж ее был инженером-строителем. Но жила она с ним недолго: он бросился под поезд. Из-за чего это произошло, я, как ни старался, не мог узнать. Осталось тайной и то, почему тетушка скрывалась потом больше двух месяцев в доме сельского бухгалтера и нерадостно вышла за него замуж.

Двадцать семь лет прожили они вместе. Матрена Алексеевна воспитала двоих детей мужа: своих детей у нее не было.

Три раза в ее дом забирались воры, уносили почти все.

— Бог с ними, — говорила она, — чужое добро впрок не пойдет. — И все начинала заново.

В лесопарке она просыпалась раньше всех. Надевала короткие валенки с галошами — она их носила и зимой и летом, — повязывала голову платком, шла по делам. Поливала на огороде помидоры, приносила из лесу опят для жаренки, готовила завтрак и снова шла в огород. Допоздна шаркали по земле ее валенки. Губы низенькой, сухонькой старушки были плотно сжаты, а глубокие озабоченные глаза озарялись приветливым светом, когда кто-нибудь говорил ей: «Здравствуйте, Матрена Алексеевна».

Вечером она иногда пела молитвы протяжным плачущим голосом. Потом крестила мою подушку, чтобы не снились дурные сны. Каждое утро, уходя в школу, я с робостью и смущением сжигал записочку, в которой просил святого братца Иоанна помочь мне получить пятерку по русскому языку и арифметике. Об этом братце я знал, что он живет в Вырице, что он святой, что тетушка была у него один раз на обеде, где наелась досыта одной картофелиной и маленьким кусочком хлеба. И еще я знал, что Иоанн кормит коров еловыми ветками — и они дают молоко ведрами.

Бога я очень боялся. Просил райской загробной жизни для матери и всякого благополучия нашему дому. Мне было страшно думать о боге, особенно в темноте; ведь если он все может, значит, он ужасно сильный, а стоит ему ошибиться, и он нечаянно может сделать мне что-нибудь плохое.

Тетушка возила меня на Троицкое поле в церковь «Кулич и пасха». Мне было там стыдно, особенно когда все крестились, вставая на колени. У всех были несчастные, просящие лица. Мне от этого становилось противно, потому что я не чувствовал никакого несчастья. Но я тоже просил бога. И чем дольше стоял в церкви, тем сильнее мне хотелось быть несчастным, чтобы все видели, какой я маленький и какое у меня большое горе.

Мне всегда почему-то казалось, что тетушка верит в бога не так, как другие старушки. В ее глазах я никогда не видел благоговейной слепоты и даже подозревал, что она молится по привычке или на всякий случай: а вдруг действительно есть что-то там… после смерти.

Весной она почти все дни проводила на огороде. Поливала лук, ухаживала за помидорами, учила меня высаживать рассаду капусты.

— Земля — это не грязь, — говорила она, ласково растирая в ладонях навоз и комки глинистой почвы. — Ткни в грядку пальцем, опусти в лунку корешок, привали осторожно, живой ведь он.

Когда я окучивал картошку, тетушка приходила ко мне с мешком и приносила молока в бутылке, хлеба, вареной картошки с укропом. Я с жадностью и удовольствием ел, а она смотрела на меня нежно, чуть улыбаясь, благодарно дотрагивалась до моих загорелых рук. Что-то гордое и уважительное было для меня в этом прикосновении: из тринадцатилетнего подростка я вдруг становился взрослым мужчиной.

Я любил с тетушкой собирать грибы. Лес был недалеко. Она ходила мелкими шажками вокруг давно знакомых ей пеньков, внимательно их разглядывала, тоненько что-то напевая, раздвигала траву возле пня и присаживалась на корточки.

— Ты опята разыскивай, они самые безгрешные, не червивые.

Она не жадничала в лесу, не поддавалась азарту грибников, протяжно и как-то песенно аукала, разглядывала каждый найденный мною гриб, как подарок.

Когда тетя и дядя уезжали в город, я готовил им что-нибудь вкусное. У меня неплохо получались супы. Во время обеда я разливал суп в тарелки, подавал на стол и напряженно ждал, когда тетя и дядя возьмут в рот по первой ложке.

Минута молчания. Мы смотрим друг на друга. Вот на их лицах медленно проясняется удивленная улыбка, а я весь обмираю от удовольствия. И долго не могу есть от волнения и все подаю на стол то жареную картошку, то нож, то нарезанный хлеб.

Когда же кончится детство?

Наша старая корова давала молока всего около пяти литров в день. Молоко мы продавали. Куры неслись плохо, их нечем было кормить: мы не могли им покупать ни отрубей, ни крупы. Тетя не получала никакой пенсии. Маленькая зарплата дяди Никиты расходилась незаметно на самое необходимое.

Свежий суп ели мы редко: к только что сваренному добавлялись остатки вчерашнего, уже чуть прокисшего супа, в котором, в свою очередь, собиралось много остатков каких-то прежних супов.

— Зачем добру пропадать, — говорила тетушка.

Мы ходили в старье, покупали самые дешевые конфеты к чаю, все, что вырастало в огороде, отвозили на базар, себе оставляли только недоспелое или с гнильцой — все копили деньги на молодую корову.

— Вот купим коровушку, она все вернет, — убежденно говорила тетя.

Казалось, что и вкусный суп, и новая обувь, и школьные учебники, и мое будущее, и спокойная старость тети и дяди зависят только от того, появится или не появится в нашем дощатом сарае молодая корова. Я ждал, верил и трудился как можно старательнее, а работы по хозяйству находилось немало.

Зимой очень хочется поспать, особенно во время каникул. В морозное утро, когда выстужена за ночь комната, не хочется расставаться со сладким теплом постели. Но тетя уже стоит возле меня и негромко повторяет:

— Ну проснись же, корову надо поить. Проснись…

Я не сплю, но не открываю глаз и, в сердцах, готов выпрыгнуть из-под старых одежек и разом сделать что-то невероятное: разломать сундук, на котором лежу, или даже разрушить дом.

Тетя отходит от меня, ее валенки шаркают по комнате, она гремит посудой, кастрюлями, и я слышу ее раздраженный шепот:

— С таким помощником хозяйства не заведешь. Вся скотина подохнет.

Я порывисто встаю, обиженно натягиваю обжигающую холодом одежду, молча беру ведра и иду к реке.

В лесопарке не было колодцев. Воду брали прямо из Невы: летом — с мостков, зимой — из проруби. Возле проруби очень скользко. Приходилось вставать на колени, чтобы зачерпнуть воды и не упасть. Многие носили ведра на коромысле, а у меня это не получалось, и я таскал их руками. От берега до нашего дома всего метров триста, но надо подниматься в горку по заледенелым ступенькам. Идешь осторожно, переваливаешься с боку на бок, бережешь силы. Воды требуется принести не два ведра и не четыре, а двадцать. Надо натаскать полную бочку, которая стоит в коридоре.

На улице было морозно и тихо. Я шел размашисто, поскрипывал дужками ведер. Проходя мимо соседнего дома, вдруг услышал крик:

— Ленка! Ленка, зараза! Иди сейчас же за водой, а то косы повыдергаю!

Это кричит мать Лены. Зычный голос разносится по всему лесопарку. Она кричит на дочь с утра до вечера, гонит то за водой, то в сарай, то в магазин; часто жалуется соседям:

— Уж бью ее, смертным боем бью, а она все не слушается, гадина такая.

Вот доносится шлепок, и вдруг — грохот ведер. Они летят с крутой лестницы со второго этажа. Из-за угла дома показывается Лена в расстегнутой кофте. Она идет за мной к проруби злая, растрепанная, но не плачущая. Мне слышно ее тяжелое дыхание.

«Никогда бы не стал жить с такой матерью. Ни с кем бы не стал жить вот так…» — думаю я.

Мне жалко Лену, но я ее не понимаю, да и никто ее не понимает. Она без особого повода может нагрубить учителю, с истошным криком вцепиться мальчишке в волосы, швырнуть на пол кулек с новогодними подарками. Она не принимает ничьей дружбы и ничьей помощи. Лишь изредка позволяет почему-то только мне оказывать ей какую-нибудь незначительную услугу.

Вот и сейчас я помогаю Лене зачерпнуть воду и вынести ведра из-под берега. Она не благодарит и даже не смотрит в мою сторону. Нервно поднимает ведра своими тонкими руками и быстро-быстро семенит по тропинке. Я опять спускаюсь к проруби. Не тороплюсь. Разглядываю противоположный берег. Там лесопильный завод с высоченной трубой. Ее видно даже из окон нашего дома. Она густо дымит. Смотрю на широкий белый, искрящийся простор замерзшей реки и думаю: «Вот стоит лишь перебежать через нее — и там уже ходят автобусы, там Ленинград. Он и близко и далеко. Там моя учительница, Анна Андреевна. Она, наверное, думает, что у меня все хорошо, а я не могу даже приехать к ней — все нет времени.

Эх, если бы умчаться в Ленинград от этого холода, от коровы, от скользкой проруби. Когда же, наконец, кончится мое детство? Неужели так вот будет всю жизнь, так вот тихо и однообразно?»

Послышалось легкое поскрипывание снега. Оборачиваюсь. Осторожно спускается по скользким ступенькам наша соседка, бабка Саша. Она в шубе, закутана в шаль, с коромыслом на плече. «Сейчас опять будет жалеть меня», — неприязненно думаю я и бросаюсь к проруби, чтобы скорее набрать воды.

— Опять спозаранку трудишься, желанный мой, — слышу я тонкий скрипучий голос. — Оно, конечно, не у родной матери живешь.

Я хватаю ведра, торопливо здороваюсь и прохожу мимо. Уже поднявшись на берег, сталкиваюсь с Петькой, моим соседом. Толстый, румяный, в зеленом заграничном свитере, он картинно останавливается передо мной и поднимает одно ведро для приветствия. На его руках новые меховые варежки, тоже заграничные. Это ему брат-моряк после каждого рейса за границу что-нибудь привозит в подарок. В Петькином доме ковры, вазочки, фарфоровые статуэтки, огромный приемник. Петька часто хвастает, но я ему не завидую. Мы разбогатеем, тоже купим всякие вещи. Сами заработаем.

— Привет, — говорит мне Петька. — На лыжах сегодня пойдешь? Я свои обновить хочу.

— Нет, — отвечаю, — мне некогда.

— Как хочешь, — бросает он и бегом спускается к проруби.

«Ему-то что, — думаю я. — Здоровый как бык. А принесет пару ведер, и достаточно. Они и без хозяйства живут неплохо. Ничего, мы тоже выберемся, вот только первотелку приведем вместо нашей старушки. А воды я натаскаю, сколько надо. Это ерунда, что двадцать ведер много. Так всегда поначалу кажется. Вот принесу два, останется всего восемнадцать, а еще два — и уже шестнадцать. А последние нести одно удовольствие. К тому времени чай вскипит. Тетя подойдет и скажет: «Вот молодец, быстро управился. С таким помощником не страшно хозяйство заводить».

Я принес последние ведра, но на этот раз тетя не поблагодарила меня. Она очень торопилась в город на рынок, все колдовала над бидонами. Вчерашнюю порцию молока она смешивала с сегодняшней. Я знал, что вслед за этой процедурой наступит следующая: тетя украдкой от меня нальет поллитровую кружку кипяченой воды, перекрестит ее и разбавит молоко.

Когда я увидел это в первый раз, меня так поразил обман, что я резко вырвал кружку с водой из рук тети. Она закричала на меня, потом заплакала и стала говорить, что наше молоко очень жирное, и живем мы бедно — каждая копейка дорога, и нет ничего дурного в том, что она разбавляет молоко до обычной жирности, как у всех. Помню, тогда к нам пришла тетя Дуся, подруга Матрены Алексеевны, они вместе ездили на базар. Тетя Дуся сказала осуждающе:

— Матрена, побойся бога. Твое молоко ведь могут больные детишки пить, животы испортят.

А тетушка спокойно ответила:

— Бог милостив, я же не сырой воды добавляю.

Сегодня тетя тоже разбавляет молоко. Мне неприятно это, но я уже привык и молчу.

Распахнулась дверь, вошел дядя Никита. Крякнул, обтер усы.

— Ну и морозец на дворе! Чай готов? Самое время чайком погреться. Садись к столу, — приглашает он меня и потирает руки.

Тетя поставила на стол большой металлический чайник. Мы начали завтракать. Тетя спешила. Она уже была в теплом платке, в фуфайке, торопливо отхлебывала из блюдца и наказывала мне:

— Не забудь принести сена, да немного, а то не хватит до весны. Сарай вычисти хорошенько. Корову поскреби. Вляпалась она сегодня, еще простудится, не дай бог. Курам брось маленько перловки и тюрю приготовь. Дров наколи. Березу не трогай, она еще сырая. Пол не мешало бы помыть. Да уж ладно, хоть подмети. И еще тебе мой наказ — не бегай с Петькой на лыжах. Простудишься. У него вон какой свитер, а у тебя хлопчатка, живо продует. Да и дела не сделаешь. Уж потрудись, а я тебе гостинец привезу, — и, словно бы испугавшись, что так много отдала приказаний, тетя мечтательно добавила: — Вот обзаведемся хозяйством, я тебе и свитер настоящий куплю. Тогда бегай вволю.

— С твоим хозяйством не набегаешь, — саркастически заметил дядя и осторожно поставил свой тонкий стакан с золотой каемкой на блюдце.

— Уж ты и скажешь, Никита! — вспылила тетя. — Все тебе не нравится. А что бы мы делали без хозяйства?

Дядя поднялся из-за стола. А тетя не унималась:

— Одна у нас кормилица, вон в сарае стоит. А молодку я все равно приведу, что бы ты тут ни говорил.

Дядя стал молча одеваться и, уже уходя, сказал:

— Я сегодня тоже еду в город, за деньгами. На рынке встретимся.

— Бог с тобой. Только не опаздывай, я скоро управлюсь, — сказала тетя и перекрестила уже захлопнувшуюся за дядей Никитой дверь.

Пришла тетя Дуся, шумная голосистая женщина с бегающими жалобными глазами.

— Ты что это, Матрена, засиделась? Ай не хочешь ехать? Я уж иду к тебе, вот, думаю, денек, не приведи господи, закоченеешь. Собирайся-ка, собирайся.

Матрена Алексеевна поставила бидон с молоком в корзину, и они ушли. Я подсел к окну.

Быстро засеменили по тропке куцые валеночки с галошами, тетя даже чуть приседала от резвой ходьбы. Спина ее была деловито сгорблена, на голове туго затянут большой серый платок. Тетя Дуся, худая и высокая, бойко несла корзину с бидонами. Вдоль тропки стояли продрогшие и тихие березы в инее, точно в белых искрящихся перьях. А за Невой из заводской трубы лениво вытекал дым и, словно нехотя, поднимался в чистое зеленое небо.

Бог тут ни при чем

Мне нравилось оставаться в одиночестве. Тишина в доме, и ты полный хозяин.

Я медленно допиваю чай с одной конфетой-подушечкой, а две, оставшиеся от порции, кладу в карман: потом доем, во время работы.

В сарай иду не сразу, не тороплюсь. Сарай наш маленький, тесный, в нем темно и влажно. Корова похрустывает сеном, поглядывает на меня, тихо и утробно мычит.

— Что, старушка, спрашиваю я, — замерзла?

Темные коровьи глаза смотрят на меня в упор, не моргают. Из широких губ торчит жесткий стебель иван-чая. Большие загнутые рога покачиваются. Брюхо у старушки большое, отвисшее, четко проступает сквозь волосатую бурую кожу крестец.

— Чистить тебя буду, — говорю я, — опять завозилась до ушей.

Корова отворачивается от меня, отрыгивает жвачку, чавкает.

— Подумаешь, принцесса, обиделась. — Я беру в руки широкую лопату. — Ухаживать за тобой нет никакого смысла. Корми не корми, чисти не чисти, а все равно дохлятина. За тебя и трех тысяч не дадут, хоть на мясо, хоть так. Вот скоро молоденькую приведем на твое место, не возражаешь?

Старушка не возражает. Ее тощая обессиленная шея еле удерживает тяжелую шишкастую голову. Я начинаю выносить навоз.

В соседнем сарае тоже идет уборка. Семен, мой одноклассник, уже заканчивает работу.

— Сенька! — кричу я. — Карасей наловил?

— Наловил, — отвечает он сдержанно и подбрасывает лопату к самому верху навозной кучи.

— А чего меня не позвал? — опять кричу я после очередного захода в сарай.

— Чего тебя звать. Все равно тетка не пустила бы.

— Вчера отпустила бы, — отвечаю я, а сам знаю, что вру. Вчера весь день я картошку перебирал в подвале, вдруг прорастать стала.

— Да ну тебя, ты все каникулы вкалываешь, — бросил Семен и, подперев лопатой дверь сарая, пошел домой.

Сенька очень молчаливый парень. Длиннорукий, большеголовый, глядит исподлобья, но не злой. Его стихия — рыбалка. Целыми днями и зимой и летом он торчит на пруду возле старой бани, там водятся караси. А у меня для рыбалки выдержки не хватает. Моя стихия — футбол, как только лето наступит. Орешь, носишься по колдобистому полю так, что в глазах темнеет, рубашка взмокнет от пота, ноги дрожат от ошалелого бега, но все равно — хорошо. Азартное и горячее дело — футбол. Только времени маловато, некогда играть, да и ботинок не напасешься. Но теперь ничего. Теперь у меня бутсы что надо. Сам сработал. К старым ботинкам такие шипы приколотил, что на любой слякоти не скользят. На правой бутсе кожанка пришита к носку; он, правда, стал потяжелее левого, бежишь — прихрамываешь, но зато удар пушечный. Не случайно меня прозвали «смертельная нога».

А Сенька что?

Сеньке подавай тишину, червей, удочку — часами сидит перед поплавком. Но, кажется, он теперь еще и гантелями занялся, всякие тяжести поднимает. Грозится через пару лет стать самым сильным в лесопарке. Но разве с его хилой мускулатурой можно что-нибудь сделать? Он покидает навоз минут десять — и вспотел, дышать нечем. А я ничего. Я могу хоть час кидать, у меня закалка не гантельная.

Я вычистил сарай, принес пойло корове, потом пошел колоть дрова. Хотелось побыстрее закончить работу и посидеть дома у окна, подумать, почитать книгу.

День прошел в обычных заботах по хозяйству. Уже стало смеркаться. Я затопил плиту и начал готовить ужин. Мимо окон на своих новеньких лыжах пробежал Петька. На нем был тот же яркий свитер, а на голове вязаная шапочка.

Я стал подметать пол, взглянул на часы. Но что же нет моих? Уж пора бы. Может, в гости поехали? Да вряд ли. Дядя ни к кому с деньгами не заходит.

Вот уже стало совсем темно. Тяжелый маятник старинных часов медленно раскачивался над массивными гирями. Половина одиннадцатого.

Я закончил всю работу. Дал корове сена на ночь, подоил ее. Сел к окну, из которого была видна тропка от Невы. Что с ними стряслось? В церковь зашли, что ли? Я опасливо посмотрел в угол на образа. Плоские лики святых строго и вопрошающе смотрели на меня.

Становилось боязно. Страх подавлял. Вдруг как будто исчезла реальность: комната, вещи, сегодняшний день, обыкновенные и понятные заботы. Время уходило в бесконечное прошлое и в будущее. «А вдруг, — думал я, — а вдруг…» И не находил ответа. И отворачивался от икон, чтобы пристальнее вглядеться в окно и потрогать руками шершавую раму, выкрашенную белой краской.

Тускло горела лампочка. Меня стало клонить ко сну. Я прикорнул возле подоконника на стуле.

Вдруг услышал скрип снега и частое шарканье валенок. Идут! Я взглянул на часы. Без четверти двенадцать.

Открылась дверь. Клубы холодного воздуха ворвалась в кухню. Тетя и дядя — как в тумане. Но что это? Тетя едва стоит на ногах. Вот она, не раздеваясь, неверным шагом идет в комнату, проходит мимо меня, стаскивает с головы припорошенный снегом платок и падает на колени перед иконами.

— Господи! — вскрикивает тетя. — Господи, ты всеблагостив, всемилостив. За что так караешь?!

Дядя снял пальто, сел на табурет возле плиты, опустил голову.

— Господи, — молилась тетя, — я всю жизнь тебя славлю. За что ты так нас, за что? Как же мы теперь жить-то будем? Ведь по миру пойдем!

Тетя заплакала, ее спина затряслась, седая голова стала клониться и коснулась пола.

— Молись, сыночек, — сказала мне тетя сквозь слезы. — Вымоли пощаду. Душа твоя светлая, он услышит, не отвернется от сироты. Молись, детка моя. У дяди твоего все деньги украли.

Я не мог подогнуть колени, не мог поднять руки, чтобы перекреститься, не мог сказать ни одного слова богу.

Дядя сидел все там же, возле плиты на табурете, все в той же позе. Голова его поникла, волосы повисли растрепанными прядями. Вдруг он сказал тихо, но жестко, чуть заикаясь:

— Оставь, Матрена. Бог тут ни при чем. Я сам виноват. Не надо было спать в трамвае.

Меня вдруг стало знобить, как будто я был виноват в этом несчастье.

Тетя на секунду притихла, а потом закричала:

— Дай смерти, дай мне смерти, господи! Измучил ты меня, испытал. Потоптала я землю твою грешную, нерадостен стал мир. Дай смерти теперь мне, господи! Избавь от пыток твоих.

— Тетя, тетушка, не проси смерти, а мы-то как будем?.. — Я стал поднимать ее с колен, она не сопротивлялась.

— Не возьмет он меня. Видно, не пришел еще срок, — сказала вдруг тетя спокойным и твердым голосом и вытерла слезы концом платка. Она подошла к дяде Никите, коснулась рукой его головы: — Не убивайся. Корову продадим. Все продадим, а вернем твои деньги.

— Конечно, вернем, — обрадовался я. — Буду работать сколько надо. Могу даже в школу не ходить. Мы все вернем, не убивайтесь только.

Дядя встал, подошел к мутному зеркалу, причесал выщербленным гребешком волосы, и они легли гладкой волной на один бок.

— Спасибо, — сказал он, — спасибо.

Наверное, от растерянности или от какого-то иного вдруг нахлынувшего чувства я зачем-то побежал в сарай к нашей корове, к единственной теперь нашей спасительнице.

Корова лежала в темноте, похрустывала жвачкой и тяжело вздыхала. Я долго смотрел на ее вспученный бок и думал: «Вот и все. Не будет у меня ни свитера, ни нового костюма. Ну и пусть не будет. Я буду делать все… Днем и ночью… Мне ничего не надо, лишь бы им…» Чувство любви и жалости к тете и дяде душило меня.

Корова тяжело вздохнула, поднялась и полезла мордой в пустую кормушку.

— Сейчас, сейчас принесу тебе сена. Подожди немножко, потерпи, все для тебя сделаю.

К нашему несчастью в лесопарке отнеслись по-разному: на службе дяде дали строгий выговор с занесением в личное дело, но на работе оставили, назначив двухлетний срок выплаты долга.

Мать Лены кричала во всеуслышание:

— Ленка! Ленка, гадина, закрой покрепче сарай, а то и мы останемся нищими!

Бабка Саша при каждом удобном случае подходила то к тете, то ко мне, подпирала свою сморщенную щеку ладонью и слезливо говорила:

— Хоть бы господь сиротку пожалел. Измаетесь теперь работавши. Исстрадалась за вас.

Я ничего в ответ не говорил бабке Саше. Мне была неприятна ее плаксивая жалость. Тетя тоже молчала, нетерпеливо и грустно покачивала головой. Мол, наше горе, сами и расхлебаем.

Тетя Дуся жалела свою подругу Матрену Алексеевну с громкими причитаниями:

— За что же тебя, благодетельницу, страдалицу! Уж ты ли не делала людям добра, уж ты ли не заслужила блаженной жизни? Господи, сделай милость, отсуши руки у всех грабителей проклятущих.

Я подумал: может быть, к нам пришло такое горе за то, что тетя подливала в молоко воды? Как-то в сарае я сказал ей об этом.

— Да уж так ли велик мой грех, чтобы такое наказание понести? — отвечала она. — Другие вон и воруют, и развратничают, и злобу сеют, а им все ничего. Вот уж воистину, где тонко, там и рвется. Не успеешь залатать одну дыру, вторая тут как тут. Крепись, мой сыночек, крепись. Видно, так уж заведено в нашем грешном мире, что от испытания до испытания и живет человек.

Заработок

Я старался заработать денег, где только мог. Весной мы с Семеном подрядились спиливать в парке сухие ветки на деревьях.

Я очень любил гибкие деревья, любил взбираться по ним. Было что-то лихое и гордое в преодолении страха высоты, когда пьянеет голова и замирает сердце; на раскачивающихся вершинах ты заодно с ветром, с глубоким упругим размахом ствола, ты рискуешь и в то же время испытываешь себя.

Но особенно нравились мне деревья кряжистые, с кронами, точно роща; они пришли из веков и еще выстоят века. А какое счастье было проникать в монашескую строгость сосны, в растрепанные владения осины или в железное царство дуба! Самой ароматной и самой стыдливой страной была лиственница.

На деревьях мы любили с Семеном петь. Нам очень нравилась песня пиратов из кинофильма «Остров сокровищ». Мы переделали ее по-своему и стали петь так:

Слава нашим звонким пилам,

Счастье наше — как звезда.

Лазаем по всем вершинам

И нигде не вьем гнезда.

Мы так прониклись важностью и героизмом своей работы, что никому, даже нашим сверстникам, не советовали забираться на деревья.

— Смотри, без опыта тут делать нечего, шею свернешь, — строго предупреждали мы, и предупреждение, должно быть, звучало так внушительно, что ребята даже ловчее нас не решались подниматься к вершинам. Мы с Семеном ходили по нашему парку хозяевами, поглядывали на деревья, как врачи на больных, и казалось, что деревья давно бы зачахли, не будь наших рук и нашей смелости.

В ту весну я впервые по-настоящему почувствовал красоту парка. На моих глазах черные тоскливые ветви вдруг озарялись нежным светом распустившихся почек. От порыва ветра разбегался по всему лесу трепет голубого, желтого и ярко-зеленого огня.

Я запрокидывал голову и подолгу смотрел на вершины, смотрел, пока не зарябит в глазах. И тогда мне казалось, что сквозь прозрачную сетку ветвей, сквозь крохотные, не больше ногтя листья просачивается небо. Его голубые капли как бы касались моего лица. И вдруг я переставал понимать, где верх, а где низ. И казалось, что деревья вершинами свисают ко мне, а их корни где-то там, в непонятном далеке.

И тогда наступало прекрасное головокружение. Кружение всего: облаков, леса, планеты и чего-то во мне самом, в моем сердце, в моей памяти. И казалось, что я чувствую свою причастность ко всему, что познано и что еще в тайне, и к тому чуду, которое роднит и деревья, и птиц, и гусениц, и человека…

Летом, тоже с Семеном, я стал работать перевозчиком: переправляли отдыхающих с правого берега Невы на левый. Лодка у нас была большая, вместительная. Гребли мы по очереди.

Бывало, что в лодку садилось много народу. Мы заплывали вдоль берега повыше, против течения, чтобы не снесло. Нева в наших местах быстрая, много на ней самоходок, буксиров с плотами и с караванами барж; их бывало так много в одной связке и так весело играли на барже дети, лаяли собаки, блеяли козы, трепетало белье на веревках, что казалось — плывет большая деревня. Так что надо было не зевать, когда гребешь.

Иногда наши пассажиры пугливо поглядывали на тяжелое скольжение воды, на осевшие борта лодок, на отдаленные берега, на своих пацанистых гребцов, и кто-нибудь нарочито спокойно спрашивал:

— Дотянем, не перевернемся?

— Ерунда, — бойко заверял я. — Не в первый раз за веслами. А уж если чего… тоже не беспокойтесь, поможем выплыть.

Семен только посмеивался. Он-то знал, что я совсем не умею плавать.

Мы часто мечтали. Он мечтал стать моряком дальнего плавания, а я — путешественником.

— Для путешествий нужно много денег, — говорил Семен. — А вот моряк сразу двух зайцев убивает: и деньги заколачивает, и впечатлений будь здоров сколько. Логично?

— Логично, — отвечал я. — Только мне хочется, чтоб во все стороны бродить, куда захочу. А у тебя палуба и вода. Вот и сиди на своей посудине круглый год. Нет, стану только путешественником.

— Не логично, — заявлял Семен очень серьезно, — мальчишество.

Нам было весело работать перевозчиками. Мы мало обращали внимания на мозоли и на то, что к вечеру сильно болели руки от усталости.

Особенно я любил ночные рейсы через Неву, когда в дождь и сильный ветер кто-нибудь кричал с другого берега:

— Э-эй! Перевозчик!

С ощущением подвига и своей безусловной важности мы гребли по неспокойной, бугристой Неве. На изгибе реки подпрыгивали бакены. Протяжно и сипло гудели буксиры. Было жутко и прекрасно побеждать страх, темноту и стихию.

Всякий раз, когда я отдавал тете заработанные деньги, она целовала меня в лоб и говорила:

— Потерпи, желанный, потерпи, дорогой. Бог тебя вознаградит. — И она бережно заворачивала деньги в розовую ситцевую тряпочку и прятала их за стенные часы.

В ситцевую тряпочку тетя складывала и свои сбережения. Она почти каждый день теперь ездила на рынок продавать цветы, ягоды, помидоры, грибы, молодую картошку. Озабоченно и уверенно шаркали ее куцые валеночки с галошами. Выпрямилась, стала тверже ее узкая сухонькая спина.

Дядя Никита жил по-прежнему. Аккуратно вставал в семь часов пятнадцать минут, подходил к мутному зеркалу, выщербленным гребешком причесывал волосы, освежал лацканы пиджака и уходил в контору. И ничто не изменилось ни в его привычках, ни в поведении, будто все заботы о хозяйстве и громадном долге его не касались.

Осенью мы купили телку. Старушки в сарае уже давно не было, ее зарезали и продали на рынке.

Вели телку через весь лесопарк. Она упиралась дрожащими ногами, мычала и дико таращила большие влажные глаза.

— Не бойся, Зорька. Не бойся, кормилица, — причитала возле нее тетушка и небольно похлестывала пучком сухих веток.

Я приносил Зорьке пойло с кусочками хлеба и рыбьим жиром. Она широко расставляла толстые короткие ноги, падала на колени, захлебывалась, вскидывала головой, раздувала ноздри и жадно ловила мой палец белым шершавым языком. В сарай приходила тетушка. Гладила Зорьку по черным вздутым бокам, почесывала горячие бугорки на лбу, где намечались рожки, и приговаривала:

— Расти, расти, голубушка. Ласковая наша. Скоро твое молочко будем пить.

Неурядицы в школе

Работали мы с тетушкой много, и часто я уходил в школу, не имея даже отдаленного представления о том, что же мне говорить, если вызовут на уроке. Тетя очень надеялась на мои врожденные способности и на помощь свыше…

— Ты вот перестал писать записки братцу Иоанну, теперь почти каждый день двойки получаешь.

Я и в самом деле перестал писать записки, читать молитвы.

А двоек я наполучал немало. До чего же противно было чувствовать себя последним учеником в классе. Учителя как бы привыкли к тому, что я ничего не знаю, спрашивали все реже и обидными наводящими вопросами старались вытянуть хотя бы на удовлетворительную оценку.

Меня вызвал к себе директор, пригрозил:

— Не хочешь быть школьником, пойдешь в ремесленное.

Угроза испугала меня и огорчила. Школу я любил, а что такое ремесленное училище, не мог даже представить. Казалось, что там учатся только совершенно неспособные люди, отпетые хулиганы и бездельники. Думал, что нет ничего более стыдного, чем стать ремесленником. Так считали и многие наши ребята. Ремесленников они называли презрительно «ремесло». Мне все более стыдно было ходить в школу еще и потому, что я одевался во все старое, залатанное. Даже на праздники не мог принарядиться.

Однажды мы поехали всем классом в театр Ленинского комсомола. Перед дорогой тетя долго старалась одеть меня поприличнее. Достала из чемодана белую парадную рубашку дяди Никиты, но не успела ее разгладить (утюг от долгого бездействия заржавел). Тетя кое-как расправила непомерно широкий ворот, повыше закатала длинные рукава, в коробочке среди ниток и пуговиц отыскала галстук, которым дядя пользовался еще в молодости. Галстук был яркий, шелковый, узкий и длинный, вроде ленты. Он мне понравился. Тетя завязала его тонким узлом, а концы заправила под брюки. Полюбовалась со стороны.

— Теперь ты будешь не хуже других, — сказала она с улыбкой.

Я тоже подумал, что теперь буду не хуже других, но когда в театре увидел на мальчишках и девчонках нарядные новенькие платья и костюмы, когда нет-нет да и ловил на себе удивленные и как будто жалеющие меня взгляды, стало так не по себе, что во время антракта я спрятался за колонны, стоял в самом неприметном месте, чтобы никто не увидел моих огромных рабочих ботинок, измятого старенького пиджака с бахромой на рукавах.

Я больше не мог молчать и терпеть, стал упрашивать тетю, чтобы она купила мне хоть самый дешевый костюм.

— Побойся бога, у нас еще такой большой долг. Потерпи, все тебе будет, — уже в который раз пообещала она. Но я не отступился. Все упрашивал, настаивал. И однажды тетя привезла из города отрез на мой будущий костюм. Материал был зеленоватого цвета, жесткий, прочный.

— Это хорошее сукно, — счастливо сказала тетя, — на всю жизнь хватит. Мы его пока в сундук положим. Придут деньги, тогда и сошьем.

Отрез был пересыпан нафталином и уложен в сундук. Я со всеми стал делиться своей радостью так, будто костюм был уже сшит в самом лучшем ателье Ленинграда. Многие поздравляли меня, удивлялись и даже завидовали. Один лишь Петька остался равнодушным.

— Ну и что, — сказал он, — у меня скоро будет костюм из английской шерсти. Брат обещал из плавания привезти.

Петьку вообще было трудно чем-либо удивить. Все-то он знал, видел или мог приобрести. Меня раздражала его равнодушная самоуверенность. Я часто ссорился с ним, а однажды даже подрался.

Как-то я опоздал на первый урок, а ко второму пришел почти со звонком. Мое место за партой оказалось занятым. Там сидел Петька.

— Иди к себе, — сказал я.

— Это ты иди куда-нибудь к себе, — небрежно бросил Петька.

Долго скрываемая обида, стыд, чувство своего неравенства вдруг вскипели во мне.

— Уходи отсюда, — злобно сказал я.

Петька ухмыльнулся, смерил меня снизу вверх своим мутным самодовольным взглядом и медленно процедил:

— Посторонись, от тебя навозом воняет.

И тут я вцепился в Петькины вьющиеся волосы, остервенело начал дергать его голову из стороны в сторону, колотить о парту.

— Прекратить! — услышал я властный окрик.

Чья-то сильная рука отдернула меня в сторону. Это был учитель по русскому языку и литературе, Владимир Степанович.

— После уроков поговорим, — сказал он мне. — А сейчас — на свободное место.

Все уроки я был в каком-то пылающем напряжении. Я знал, что мне еще предстоит встретиться с Петькой, он так этого не оставит. Но встреча не страшила меня так, как предстоящий разговор с учителем. «Уж теперь наверняка выгонят», — думал я. И, как обычно в таких отчаянных случаях, мне хотелось крикнуть всем в лицо что-то колкое, заносчивое, крутое. Мол, идите вы все к черту, без вас обойдусь. Не нужны мне ваши наставления, жалости и помощь.

Но когда я думал, что все это надо сказать Владимиру Степановичу, язык не поворачивался. Не такой он был человек, чтобы кричать ему в лицо с обидой и злобой.

После уроков я пришел в учительскую. Владимир Степанович ждал меня.

— Пройдемся, — сказал он, устало поднимаясь с черного кожаного дивана.

Мы пошли вдоль берега Невы, между деревянными домами Ново-Саратовской колонны. Какое-то время шли молча. «Как ему все объяснить? — думал я. — Ведь драка была не только за место и не только оттого, что Петька сказал, будто от меня воняет навозом». Но Владимир Степанович спросил меня совсем о другом:

— Ты свою мать хорошо помнишь?

— Не очень, — ответил я. — Но у меня фотокарточка сохранилась.

— Как-нибудь принеси, покажи мне, — сказал Владимир Степанович. — Я ведь ее немного знал. И дядю твоего, и Матрену Алексеевну знаю. Они еще задолго до войны в Суйде жили, а я приехал туда лечиться. Сосновым воздухом дышать. Мне одно легкое врачи оттяпали. Видишь, теперь дышу как рыба. Но ничего, не унываю. Еще надеюсь лет тридцать прожить. Как ты думаешь, проживу?

Учитель улыбнулся мне, и я ему тоже.

— И ты не унывай, — сказал Владимир Степанович. — Знаешь такую суворовскую поговорку: «Тяжело в учении — легко в бою»? Выдержишь сейчас, дальше легче будет. В жизни так не бывает, чтобы все плохо да плохо. Только нытиков ничего не радует. А какой же ты нытик? Ты драчун. Что ж, дерись, только кулаками постарайся реже… Понял меня?

— Понял, — ответил я.

Мы уже далеко ушли от дома Владимира Степановича. Вернулись и опять прошли мимо. Учитель разговаривал со мной на равных, как с другом.

Когда мы подошли к калитке и стали прощаться, Владимир Степанович вдруг спросил:

— Интересно мне знать, почему это в твоих сочинениях иногда встречаются церковнославянские обороты речи?

Я признался, что это не случайно, что знаю много молитв и ходил даже в церковь.

— Ты на самом деле в бога веришь? — спросил Владимир Степанович. И в его глазах было столько лукавого и в то же время серьезного, что мне стало ужасно стыдно.

— Что вы, — ответил я. — Если бы не тетя…

— Знаю, знаю. Только ни к чему обманывать тетю и себя, раз не веришь. К тому же ты комсомолец. — Владимир Степанович взял мою руку в свою широкую ладонь. — Вот еще что я хотел тебе сказать. Петьку не бойся. Я с ним поговорил. И насчет того, что отстал — не волнуйся, ребята помогут, я им подскажу. И если придется идти в ремесленное — шагай смело. Оттуда прекрасные люди выходят, я встречался со многими. Специальность получишь и закалку настоящую. Ну, бывай здоров. Когда надо будет, заходи, не стесняйся. Чайку попьем, потолкуем.

В этот день я очень медленно шел домой по слякотной весенней дороге.

Надо мной — небо

Как только я сдал экзамены в школе, тетя устроила меня на работу. Я стал пастухом.

Рано утром даже в середине лета зябко. Когда выходишь из душной комнаты, как будто бросаешься в воду. Невысокое солнце разбрызгивает лучи в кронах деревьев; солнце дробится листьями, и каждую оброненную искру подхватывают цветы, пьют птицы. Я тоже ловил первую искру, и тверже вставал на землю, и медленным вдохом распирал легкие. А потом брел позади стада, время от времени дремал, вздрагивал и чуть не падал. Окончательно просыпался, когда стадо разбредалось по лесу. С восторгом ломился сквозь кусты — хлестали ветки, а я лез напролом, орал неистово и беззлобно:

— Куда-а-а прешься, Майка-а-а!

Лес звенел моим криком, протяжно стонало и взрывалось эхо. Мне доставляло это огромную радость, даже не знаю почему. А потом вдруг — тишина. Шорох и шелест, и где-то рядом бьют крыльями птицы в листве; я медленно набираю в легкие воздух и опять с непонятным наслаждением очумело ору:

— Куда прешься-а! Зорька-а-а!

К полудню собирал стадо в долину, где протекал ручей. Коровы с надсадным вздохом ложились, выпячивая сытые животы. Рогатые головы ритмично покачивались, с волосатых губ стекала зеленая тягучая влага, выпученные глаза были полузакрыты. Проходил час, другой. В душный полусон погружались деревья, птицы, узкий ручей и огромное распаренное небо без облаков.

Я лежал на спине. Покалывала сухая трава, но мне было лень передвинуться; суетился на шее муравей, но было лень смахнуть его; перед глазами клубились прозрачные кольца, но было лень отвернуться от неба. Земля то раскачивалась подо мной, то куда-то проваливалась или плыла. Не было в памяти ни вчерашнего дня, ни сегодняшнего и не было завтра. Со всех сторон я видел только небо и тонул в его голубой пустоте. Больше никогда в жизни мне не казался таким длинным путь солнца, и больше никогда я так не чувствовал, как велика земля и как это много — человеческая жизнь.

Иногда мне вдруг казалось, что никого нет на всей планете: вокруг леса и звери и лишь я один — человек. Ужасом веяло от этого кажущегося одиночества. И мне хотелось орать на весь лес, на весь мир кричать:

— Куда прешься, Майка-а-а!

Я тогда очень хотел, чтобы из леса услышали меня люди, мои близкие, знакомые люди. Ошалелый крик соединял меня с миром людей. И с каким счастьем, почти с умилением встречал хозяек, встречал дома и сараи, встречал мальчишек и проезжую дорогу, от которой пахло бензином. Я гордился, когда мне говорили:

— Ну ты и орешь. Даже в лесопарке слышно.

Обида

Однажды я пригнал стадо часа на полтора раньше обычного. Почти целый день моросил дождь. Я промок и очень устал. Еще на лежневке, старой военной дороге, километра за полтора от лесопарка, я не увидел в стаде своей телки. Но я так устал и так не хотелось бродить по мокрому лесу, что решил не искать ее. Дорогу знает, придет сама.

Уже недалеко от домов меня догнала бабка Саша. Она шла из магазина и несла в сетке много продуктов.

— Ты чегой-то так рано сегодня? — спросила бабка Саша.

— Да вот погода, — ответил я виновато.

— К покосу бы хоть поправилась, — сказала она. — Ох-хо-хо, старость не радость. Кости ломит. Хлебушка донести и то не по силам.

— Давайте я вам помогу.

— Что ты, родной мой, что ты, — отмахнулась бабка Саша, — ты и так намаялся. — Вдруг глаза ее стали жалостливыми, суматошными, она спешно подоткнула под платок седые волосы и заговорила почти шепотом: — Ах, желанный ты мой. Уж мы тут с бабоньками о тебе весь вечер разговаривали. Жалеючи, конечно, жалеючи. А то как же. Глядим, ни свет ни заря, а мальчонка идет себе на работу. Худущий такой, рваненький. В детдоме, поди, и так немало горюшка хлебнул, да и тут тебя запрягли. Хоть бы польза какая была. Работаешь, маешься, а все на тебе брючки залатанные. И еда, видать, пустая. Ты бы ко мне забегал, подкормлю. Вот возьми-ка бараночек.

Бабка Саша достала баранку и подала мне.

Что-то въедливое и обидное было в словах бабки Саши. Хотелось отвернуться от нее или сказать резкость. Но я слушал не перебивая. И, по правде говоря, было приятно, что обо мне говорили весь вечер, что меня многие жалеют и что все видят мою нелегкую жизнь. Бабка Саша продолжала все тем же грустным и жалостливым полушепотом:

— Ты не стесняйся меня. Я ведь добра тебе желаю. Ты думаешь, бабка стара, слепа и ничего разглядеть не может? Все вижу, все понимаю. Самой в людях жить приходилось. Я хоть и уважительна к твоей тетке, расторопная она, только скажу тебе прямо, как на духу. Больно жадная она для себя, для своих. Сколько помню тваво дядьку — все в рванье ходит. А он бухгалтер, с народом работает. Ты думаешь, не стыдно ему? Стыдно. Ой, как стыдно.

Я хотел возразить.

— Знаю, знаю, что сказать хочешь. Только долг-то свой они уж давно выплатили. Тебе не говорят. А чего им, старым, скупердяйничать, деньгу копить? Аль сто лет прожить собираются? Да хотя бы тебе роздых дали. Надорвешься ненароком, не приведи господи. Обижают они тебя, ой как обижают. Не простит им господь.

Бабка Саша замолчала. Дряблое лицо ее сморщилось, глаза наполнились слезами. И впервые я простился с ней без чувства неприязни. «Вот как! — думал я. — Долг выплатили, а мне не сказали. Теперь я понимаю, для чего они меня взяли из детдома. Даже костюм все еще не сшили. Денег нет! А я, как дурак, надрываюсь с утра до вечера! В нашем доме почти все сделано моими руками, на все я имею полное право. Да они просто жадные и бессердечные люди».

Коровы стали расходиться по сараям. Я пошел к дому. Увидел тетю, она спешила. Ее внезапное появление вдруг точно обожгло меня, но я постарался справиться с собой.

— Зорька где?! — еще издали крикнула тетя.

— Неужели не пришла? — удивился я.

— Что же это ты, за чужими следишь, а свою упустил? А вдруг она на овсе? Обожрется, подохнет, — со злобным испугом сказала тетя. — Господи, вот наказание! Беги скорее искать ее.

— Придет, — сказал я, — никуда не денется.

— Да ты совсем очумел? А вдруг ногу сломала! А вдруг простынет? А вдруг волки ее задерут!

— Нет у нас волков, не водятся.

— Сейчас же иди и не разговаривай!

— Да что вы на меня орете, я вам не батрак!

Лицо тети вдруг изменилось. Из грозного стало замкнутым и обиженным.

— Как хочешь. Я сама пойду, — сказала она.

— Ладно, отыщу вашу телку. Воды только выпью.

Я направился к дому, но тетя обогнала меня и остановилась передо мной в дверях.

— Постой тут, постой. Я принесу кружечку, — почему-то испуганно и виновато сказала она.

— Не надо, я сам.

— Не ходи, не ходи. Я сейчас, — еще больше обеспокоилась тетя.

Но я все-таки сам вошел в комнату.

За столом сидел дядя. Увидев меня, он вскочил, поспешно вытер усы полотенцем, а потом отшвырнул полотенце на кровать, и мне показалось, что ему стыдно чего-то. Но вот я увидел сковородку на столе и в ней недоеденный кусочек яичницы с салом. «Откуда это все? У нас такого давно не бывало. Откуда взялся шпиг, обсыпанный красным перцем? Вон он, на столе, и тетя украдкой прикрывает его газетой».

Дядя, даже не взглянув в зеркало, вышел на улицу.

Я почти бежал в тяжелых резиновых сапогах. Обида и злоба раздирали меня. Готов был избить, растоптать все и всякого. Злоба и обида остро воскрешали в памяти голодное время в детдоме, и бродяжничество по стране с отцом, и все безвыходное, изнуряющее, что было со мной в лесопарке.

Мой бессловесный друг — Зорька

Я направился к овсяному полю. Стало темнеть. Я не был трусом, но всегда щемило сердце, если оставался один в беззвучной темноте вечернего леса. Сознание подсказывало, что нечего бояться, а сердце холодело от лесного шуршащего дыхания, от чьих-то воображаемых, мерцающих со всех сторон глаз и еще оттого, что мне всегда казалось — кажется и сейчас — а вдруг оживут деревья?

Зорька вполне могла переночевать в лесу, как делали другие коровы. И уж если она легла где-нибудь в кустах, то надо приглядываться к белому пятну: оно как раз между рогов, как звездочка.

В лесу стало холодно. Остро пахло хвоей и болотной сыростью. Обида моя на родственников не проходила. Я вдруг рассердился и на телку: «Неблагодарная — удрала! А сколько молодой, сочной травы нарвал я для нее! Сколько раз чистил сарай и скреб ее черные бока! А как я терпел, когда она шершавым языком зализывала мои волосы на лбу!»

И опять я подумал о тете и дяде. «Они скрывают от меня даже еду. Двуличные и жестокие люди. Целый день я мотался по лесу, устал, как черт, а теперь в темноте, голодный должен разыскивать для них эту скотину. А Зорька будто нарочно дразнит меня, прячется и, может быть, подглядывает за мной, мол, попробуй найди. Ненавижу ее! Всех ненавижу! Вот возьму и останусь в лесу или буду идти, пока не упаду от усталости. Пусть узнают, пусть поймут…»

Я раздвигал кусты и высматривал белую звездочку. Иногда казалось, что вот она, совсем рядом покачивается невысоко над землей.

— Ах, вот ты где! — злобно говорил я и бросался вперед. Подбегал, но видел только старый березовый пень. Так было несколько раз, и мне показалось, что кто-то дурачит меня, запутывает. Я побежал из лесу на дорогу, и жутко было рваться через цепкие, живые кусты. Перепрыгнув через канаву, я остановился. Передо мной была старая военная дорога — лежневка. Она широко разрезала лес, вдоль нее стояли высокие сосны, их вершины еще освещались бледным закатом. Бледным закатом был освещен и прохладный белесый воздух, и весь далекий, ровный лесной коридор. По этому коридору, не спеша и покачиваясь, плыла ко мне навстречу яркая белая звездочка на лбу моей Зорьки. Телка остановилась невдалеке, фыркнула и тихо промычала. Она сделала это так кротко, доверительно и виновато, что я подошел к ней и долго гладил ее теплую парную морду, расспрашивал, где она была, стыдил, рассказывал о своем страхе. А она больно лизала мой лоб и обдавала лицо горячим молочным дыханием.

Домой телка шла осторожно, лениво. Я тоже не спешил, даже не чувствовал теперь усталости и голода, мне было хорошо. В благодушном молчании провожал нас присмиревший лес. Первой яркой звездой украсилось небо.

Мне припомнились слова тетушки, которые она говорила всякий раз, когда видела в моих глазах недобрый блеск или слышала грубость в ответ на ее просьбу сделать что-нибудь по хозяйству. Такое случалось обычно, когда приходили ко мне раздражение, неприязнь и смута от людской молвы, от ненароком оброненного жалостливого слова, от въедливых намеков. Тетя сразу замечала во мне перемену.

— Не допускай злобу к сердцу, — говорила она. — Люди не знают ни нашей любви, ни нашей жизни, вот и судят по неправде. Ты отдохни, если устал, но только не злобствуй.

«А ведь как она верно может сказать, — подумал я. — До чего же было мне тяжело нести свою злобу и обиду, и какое теперь наступило облегчение». Я подумал и о том, что вот еще немного — и в нашей жизни обязательно произойдут добрые перемены. Надо только с осторожностью друг к другу дотянуть до этих перемен, без обид и ссор. «Напрасно я поверил бабке Саше, — решил я. — Пусть едят что им захочется, они старики. А у меня еще все будет, и сало, и все…»

Герасим и Стеша

Как только в лесопарке начался покос, я передал стадо новому пастуху, а сам стал косить сено для нашей Зорьки. Весь день я косил на лесных полянах. Что ни взмах, то яркий букет. Он еще влажный от росы, еще и в нем жизнь, а ты уже продвинул правую ногу вперед, взмахнул — и новый букет. Азарт, сожаление и удаль в твоих руках и в душе.

Одному мне было не справиться с покосом, и тетя наняла двух помощников: парня и девушку. Девушка жила недалеко от лесопарка, на кирпичном заводе. Звали ее Стеша. А парня звали Герасимом. Он приехал в наши места недавно из Казахстана. Герасим был молодцеватый, с выгоревшим жидким чубчиком, с такими же выгоревшими, почти белыми ресницами, с нахальными глазами. Работал он вяло. Ел много. Разговаривал еще больше. Он был всем недоволен, на все презрительно помахивал рукой: мол, знаем, знаем мы это, и часто повторял свое любимое изречение: «Хочешь жить — умей вертеться». Меня он называл буржуем.

— И тетя твоя буржуйка, — пренебрежительно говорил он. — А скажешь — нет? Корова есть?

— Не корова, а телка, — поправлял я.

— А, знаем мы вас, — махал рукой Герасим и сплевывал. — Куры есть? Огород есть? Сад есть? Тетка на рынке каждый день калымит? Работников нанимаете? Чем не буржуи?

— Ничего у нас нет, — убеждал я. — Мы долг отдавали.

— Знаем вас! — опять отмахивался Герасим и спрашивал: — Для кого Советская власть? Молчишь, не знаешь? Для нас, для пролетариев, — и Герасим стучал кулаком в свою тощую грудь. — А таких, как вы, давно бы надо в Сибирь на поселение. Там много вашего брата. Я бы давно всех этих торгашей под зад коленкой или, еще лучше, к стеночке. Что, не согласен? Ты, видно, тоже к деньгам присосался.

Я впервые слышал такое и не знал, что отвечать. Мне было обидно за себя, за тетушку, и в то же время я думал: а может быть, он прав. Может быть, действительно мы кулаки, с которыми воевала Советская власть после революции. Я хорошо помнил книжку о пионере, которого кулак зарезал ножом, чтобы тот не выдал, где лежит припрятанный хлеб.

— Кулаки! Жлобы! — говорил Герасим, когда мы садились обедать.

Обед был скудным: щи в бидоне, молоко, по паре яиц, лук и хлеб.

— Вот старая карга, — расходился Герасим. — Тут вкалываешь, как вол, а она этой бурдой потчует. Да провались ты, чтоб я еще раз пошел к ней работать! — И он спрашивал меня: — Что, вы и дома так жрете?

— Всякое бывает, — отвечал я уклончиво.

— Выгораживаешь старуху? Да ты сам-то хоть раз в жизни жрал от души?

— Бывало, — опять неопределенно отвечал я и думал: нет, не бывало. Я еще ни разу не поел вкусно. Сытно приходилось часто, а вкусно нет.

— Вот выцарапаю у твоей старухи деньжат и тебя так накормлю, что век меня не забудешь. Ты, я вижу, парень хилый, тебя бабка тоже урабатывает в хвост и гриву. Не зевай, тащи у нее все, что можешь. Хочешь жить — умей вертеться, иначе труба!

Стеша приходила на покос после обеда. Она вытаскивала траву из леса и расстилала ее на горушке, на солнцепеке. Стеша была крупная, сочная, с полными розовыми губами. Ее короткие волосы завивались неестественно мелкими кольцами. Герасим оживлялся с ее приходом, сыпал сальными словечками, норовил сгрести девушку в охапку или ущипнуть. Стеша похохатывала в ответ на шуточки и беззлобно отбивалась.

Я делал вид, что не замечаю их возни, но меня все время непреодолимо тянуло желание наблюдать за Стешей.

Однажды Герасим заметил мои поглядывания на Стешу и спросил с ухмылкой:

— Чего зыришь? Нравится?

Я ужасно смутился и ничего не ответил.

— А ты не зевай, — сказал он. — Хочешь, она тебя поцелует?

— Да ну тебя! — сказал я, покраснев и все помахивая косой.

— Ладно, знаем мы вас, скромников, — и Герасим позвал Стешу: — Стешка, Стешка! Иди-ка сюда, дело есть.

Стеша обернулась, пошла с охапкой травы в нашу сторону. Я хотел бросить косу и убежать, но не сдвинулся с места. Было ужасно стыдно оставаться и еще стыднее бежать.

— Стешка, тут обучить кое-чему требуется… Он на тебя целый день глаза таращит. Влюбился.

— Дурак, чего парня смущаешь, — сказала Стеша и ушла.

— Ничего, обломаем! — весело закричал Герасим и тоже ушел.

Мне было не по себе от грубой откровенности Герасима, оттого, что каждое его слово, ухмылка, жест придавали нашим отношениям с девушкой стыдный и пошлый смысл.

Часов в пять дня мы начали метать высокие копны. Я стоял наверху, мне подавали Герасим и Стеша. Стеша держала над головой насаженное на вилы сено. Платье ее поднималось выше колен, и круглые крепкие ноги твердо ступали по скошенному лугу. Стеша подходила к копне и негромко выкрикивала:

— Принимай подарочек!

Ее круглое потное лицо светилось простодушием и лукавством, глаза смеялись. Я тоже негромко кричал в ответ:

— Хорош подарочек, давай еще!

Копны мы метали быстро, и все время Стеша играла со мной глазами, своим покрикиванием. Во мне распалялся какой-то мучительный и сладкий огонь. Я старался скрыть смятение. Я был горд, что девушка увлечена мною, а не Герасимом, и думал, что вот так, должно быть, начинается любовь у взрослых парней.

Когда работа подходила к концу, Герасим отозвал меня в сторонку и, дружески стиснув мои плечи, сказал:

— Ничего, брат. Мы ее обломаем, это как пить дать. Да ты не смущайся.

Вдруг он выпустил меня, заглянул в лицо, резко спросил:

— У тебя деньги водятся?

— Нет, — сказал я. — Я их все тете отдаю.

— Ну и дурак. Тебя старуха прижимает, понял? Ты ведь знаешь, куда тетка деньги прячет? Вижу, что знаешь. Да ты не стесняйся, деньги твои, кровные. — Белесые волосы Герасима и ресницы оказались почти перед самым моим носом. Он уже говорил напористо, не просто уговаривал, а приказывал: — Ты не буржуй, а пролетарий. Тебе нечего бояться за свои кровные. Принесешь полбанки, раздавим — и привет, Стешка наша.

— Нет, не хочу, — сказал я резко и отодвинулся от Герасима.

Подошла Стеша, спросила:

— Вы о чем тут, мальчики?

— Иди, иди, погуляй. Мы тут без тебя должны покалякать, — отогнал ее Герасим.

— Что, за бабу обиделся? — насмешливо спросил он меня, когда Стеша прилегла возле копны.

— Я ведь не для себя стараюсь, у Стехи сегодня день рождения, — уже шепотом сообщил Герасим и почему-то опасливо покосился на девушку. — Надо бы это дело спрыснуть, а твоя старуха за рваный рубль задавится.

— Почему это задавится? — обиделся я. — Вот пойду, скажу ей, что такой праздник, и даст сколько надо.

Герасим захохотал и протянул мне под самый нос три костлявых пальца.

— Вот такой кукиш дадут тебе твои жлобы. Попробуй-ка попроси.

Я чуть было не ударил Герасима, но сдержался и, круто повернувшись, бросил:

— Жди, скоро вернусь.

Я бежал к дому и думал, что надо проучить этого гада, ткнуть ему в нос поллитровкой. Пусть упьется, но узнает, что мы не такие… Сначала я был убежден, что тетя даст мне денег ради такого случая, но, приближаясь к дому, стал сомневаться. «Вряд ли я смогу быстро все объяснить. И потом, на водку, если бы на что-то другое… Возьму пока из своих, потом объясню», — решил я.

В дом вошел смущенный и встревоженный. Тетя готовила тюрю для кур.

— Ты чего не на покосе? — спросила она.

— Да так, забежал новые грабли взять, — соврал я.

— Хорошо, что пришел, останешься дома, — сказала она и быстро вышла на улицу с корытом, наполненным тюрей.

«Ну, смелее. Действуй. Какое же это воровство? Я просто возьму свои деньги, а потом объясню. Тетя даже не заметит, так их много в узелочке. Нет, что я? Совсем очумел? Да я же возьму всего ничего, только на пол-литра. Для дня рождения».

Я подбежал к часам и вытащил узелок с деньгами. Пачка была плотной и тяжелой. Я выдернул купюру и опустил ее за пазуху.

Послышалось шарканье валеночек. Наспех завязал узелок, положил его на прежнее место и, как ни в чем не бывало, стал прохаживаться по комнате. Вошла тетя.

— Они там и без тебя управятся, — сказала она. — Мы им платим немало.

— Нет, что вы. Там знаете сколько работы! Им без меня никак, — испуганно возразил я.

— Управятся, управятся, — твердо сказала тетя. — А тебе и здесь работы найдется. Дядя отпросился, чтобы дрова заготовить. Поможешь ему. Пока погуляй, а потом вернешься.

— Я на пруд пойду, ладно? — А сам подумал: «Побегу скорее туда, они меня там давно ждут».

Выскочил из дому и побежал. Домчался до магазина, увидел очередь, знакомые лица. Растерялся. Мне еще никогда не приходилось покупать водку. В нерешительности я потоптался на крыльце, узнал, кто последний.

Очередь подвигалась медленно, с раздражением и тревогой я отсчитывал каждую минуту. Чем дольше стоял, тем все более стыдной и никчемной казалась мне затея с поллитровкой. Утешал себя только тем, что смогу поразить Герасима нашей щедростью и подарить Стеше в день рождения конфет граммов триста или даже пятьсот.

Когда я с покупками в руках вышел из магазина, уже начало смеркаться. Надо было спешить, и я понесся что есть духу, прижимая к груди бутылку и кулек с конфетами.

На возвышении, невдалеке от молодых берез стояли еще рыхлые копешки. Все валки сена были подобраны, и ни на горушке, ни на лесных полянах, которые я обежал, не встретились мне ни Герасим, ни Стеша. «Ушли. Ну конечно… Сколько можно было ждать, уже поздно». Но чем больше я успокаивал себя, тем сильнее ожесточался. «Обманули. Какой я дурак… Мальчишка. А что теперь будет дома?» Мне хотелось зареветь от обиды и стыда. И еще оттого, что до последней минуты ждал чего-то от Стеши. Мне хотелось втоптать себя в грязь, уничтожить, оскорбить как можно резче. Я отыскивал в себе самые неприглядные стороны, и каждое открытие поражало меня черной правдой и в то же время доставляло необъяснимое удовольствие. «Так вот, значит, кто ты есть? Признавайся же. Не ври. Ты вор, ты лжец, ты хитрый и пройдошливый человек, неблагодарное животное, безвольный и жалкий тип. Так знай же все это».

Я медленно шел по лесной тропе к дому и держал в руке бутылку с водкой. Меня все больше преследовал какой-то душевный недуг. И чем ближе я подходил к дому, тем острее становилась моя непонятная болезнь и тем бессмысленнее и ничтожнее казалась бутылка водки, зажатая в руке. Я вдруг со всего маху ударил ее о ствол дерева. И когда по желтой коре сосны потекла пахучая влага, я вспомнил своего отца и то, как он разбил бутылку о дорогу, вспомнил его горькие слова, как завещание, как проклятье всяческому падению: «Лучше умри, чем станешь пьяницей, как я…»

Тропа вывела меня на поляну. Посреди поляны торчала высокая жердь, и возле нее нечетким кругом лежал сухой валежник, подстилка для стога. Чуть поодаль росла старая рябина, ее ягоды были самые сочные и вкусные в лесопарке. Каждую осень я снимал прихваченные морозом гроздья для варенья. Рябиновое варенье — терпкое, душистое, с приятной горчинкой.

От поляны всего метрах в пятидесяти стоял наш дом — приземистый, обитый тесом, с облупившейся и вылинялой голубой краской. Возле дверей под стоком с крыши — ржавая пожарная бочка, возле нее — лестница и ящик с песком. Рядом с домом — садик, посаженный мною на месте свалки.

Возле сарая дядя пилил дрова. Тонкий еловый ствол лежал на козлах. Дядя с трудом удерживал его и ожесточенно дергал двуручную пилу. Вторая ручка болталась из стороны в сторону.

Из дома вышла тетя с корзинкой, с которой мы ходили в лес за сухой еловой и березовой корой для растопки. Тетя шла мне навстречу. Она шаркала валеночками и приседала. Вдруг она подняла голову, увидела меня, плотно сжала губы. Глаза ее были в слезах. Тетя подошла ко мне, но остановилась не близко, а так, чтобы я только услышал ее, и негромко сказала:

— И как же это ты, сыночек мой? Знаю, свое взял, но как же это ты? Кто тебя надоумил? Горе-то какое, стыд-то какой!

Тетя пошла в лес. А я поплелся к дяде. Мне хотелось закрыть лицо руками и убежать, но я шел на обмякших ногах, шел безвольно, подчиняясь только горькой и отчаянной силе. Я приблизился к козлам и молча стал ловить ручку пилы и не мог поймать ее. Она металась, рвалась из моих пальцев, а когда я все-таки ее поймал, услышал:

— Пошел прочь, жалкий воришка!

Дядя не выкрикнул это, но сказал так нервно, с заиканием, что слова ударили меня сильнее крика. Я круто повернулся и пошел снова в лес, к тропе возле рябины.

Смятение души

Боже мой, как тяжело переступал я через корни, натруженными жилами проступавшие над тропой. Я прощался с ними и тихой жгучей клятвой обещал никогда не возвращаться сюда. Холод, подташнивание и пустота неотступно следовали за мной. Я ненавидел дядю и ненавидел себя, и ничего обременительнее у меня не было в жизни, чем эта ненависть.

Незаметно я вышел на центральную аллею парка, которая вела к пристани. Ветви старых берез прозрачными потоками склонялись надо мной. Огненные листья клена плавали и кувыркались в воздухе. Черные вершины сосен касались чистого голубого неба. И оттуда, с чистого голубого неба щедро текли мягкие струи вечернего солнца.

Я стал прощаться с лесопарком. Прощался так, словно уходил в далекое плавание и не рассчитывал на возвращение. Приутихла моя ненависть от этого прощания. Рождались грусть и тишина. Я все шел и шел по аллее к пристани, и все неувереннее были мои шаги, мое стремление расстаться со всем, что вокруг, что так знакомо и дорого.

Впереди за оголенными кустами сирени блеснула Нева, а дальше огромным восклицательным знаком взметнулась кирпичная труба лесозавода — белый чистый дым длинным легким облаком уплывал с юга на север. Сколько раз я смотрел на этот дым из окна дома, с берега, когда уходил в школу, с невысокой горки, когда пыльная колдобистая дорога, по которой я гнал стадо коров, сворачивала к лесу и пастбищу. Дым подсказывал мне направление ветра, обещал плохую или хорошую погоду и всегда был еще чем-то таким манящим, загадочным и желанным, что я подолгу вглядывался в его сначала густое, потом всклокоченное, а потом призрачное течение. Невольно вспоминалось еще довоенное детство и высокая железнодорожная насыпь, паровоз и вагоны, доставшиеся незнакомым мальчишке с девчонкой, и мой радостный крик: «Чур, мой дым!» Что-то, видно, не случайное было в том давнем приобретении. Вот и сейчас, после пятнадцати лет жизни, я еще ничего не приобрел: ни одежды, ни желанного дома, ни профессии — я от всего и от всех зависим. И куда мне, собственно, идти? Кто ждет меня на том берегу Невы в большом городе?

Вдруг я как будто услышал далекий, но сердечный голос, он звал меня — это был голос моей учительницы Анны Андреевны. Вспомнились шумная улица, большой серый дом, светлые комнаты с картинами на стенах, черный мягкий диван, на котором я спал возле окна. Как мне тогда не хотелось уходить от Анны Андреевны! Она, кажется, тоже с неохотой отпустила меня к родственникам. Но сейчас, возможно, многое изменилось в ее жизни, и если я внезапно появлюсь, может оказаться, что я совсем некстати…

Но что это?! Прямо мне навстречу, сгибаясь под вязанкой сена, в длинном-предлинном платье, в черном платке шла вперевалочку бабка Саша. И так неожиданно, не ко времени она оказалась на моем пути, так внезапно ее облик напомнил мне бабу-ягу со скрюченным носом, что я резко метнулся в сторону, в кусты, в глубь парка.

Меня окружили шершавые прочные стволы, уже оголившийся кустарник. Тяжелые рабочие ботинки начали вминать мелкий шуршащий гравий парковых дорожек, ступали по траве, по листьям, еще тугим, наполненным последней отчаянной вспышкой жизни. А вот и пожелтевшая осока, которую я когда-то косил вдоль берега речки, вот и голубой шаткий мостик, а вот и дубрава на склоне холма. Могучие деревья сбежались в полукруг, растопырили свои железные руки, и кажется, ничто не властно над ними.

Было тихо. Только слабые шорохи падающих листьев и моих шагов вспугивали вечерний покой. И еще внизу, в отдалении — там, где плотина отгораживает пруд от речки, негромко звенела вода. Тонкой струей она выбегала из черной трубы, чистая и прозрачная. Но даже в самую жаркую погоду я обходил этот пруд, зная, что он только притворяется приветливым и красивым: недвижность его воды, солнечные отблески, пологие берега, тени берез и кленов — все это обманчиво и коварно. На дне его ил и глина, ноги увязают почти до колен, а сердце замирает так, будто под тобой хищность и бездонность болота.

В прошедшее лето я попытался победить этот страх: я доверился Петьке, который решил научить меня плавать, и еще доверился тишине, горячему солнцу и уверенному Петькиному голосу:

— Что ты все на берегу да на берегу? Прокаженный, что ли?

— У меня от воды выступает сыпь, — соврал я. Я умел только нырять и держался на воде не больше одной-двух минут.

— Влезай, не бойся, тут по колено! — закричал приятель с середины пруда.

Я разделся, пошел от берега, взбивая муть, и, преодолевая страх, погрузился по пояс, потом по горло и не мог понять: чему так странно, с хитрецой улыбается Петька и почему вода ему доходит только до резинки трусов?

Вдруг что-то больно кольнуло меня в ступню, и сейчас же как будто провалилось подо мною дно — горьковатая теплая жижа хлынула в рот. И все исчезло.

Когда я открыл глаза, то увидел над собой широкие загорелые плечи Петьки, его толстые губы, испуганное лицо. Он сидел на мне верхом, быстро поднимал и опускал мои руки.

— Ну и дурак, — услышал я его хриплый голос. — Надо же, какой дурак!

Я не мог понять, к чему это относится. Я словно отходил от тяжелого и зябкого сна.

Оказалось, что Петька специально заманил меня к тому месту, где раньше протекал глубокий ручей, чтобы я внезапно потерял дно и волей-неволей, барахтаясь, научился бы плавать.

Я долго смотрел на приглаженный пруд, и мне виделись в дальних днях моей будущей жизни речки, реки, пруды и озера, которые еще предстоит переплыть, и я ужасался своей беспомощности — всякий раз дно проваливалось под ногами, вода врывалась в горло, темнело небо. Я сейчас же думал о людях, которые помогут, спасут, но и тут чьи-то губы растягивались в Петькиной улыбке. Я быстро зашагал прочь от воды, туда, где на маленьком, усердно взрыхленном мною участке протянулись ровные грядки картофеля, топорщилась густая ботва помидоров, разбухали тугие кочаны капусты. Походил по огороду гордо, по-хозяйски успокоенно.

Теперь я уже готов был идти домой без стыда и прежней сумятицы чувств, многое стало проще и легче. Но вот за неглубоким логом вспыхнули гроздья рябины. В той стороне уже не парк, а лес — густой, немного сумрачный. И там, над оврагом, есть одна особенная рябина: крупноягодная, сладкая; до самого мороза ее тяжелые гроздья годятся и в рот, и на варенье. Надо бы нарвать, принести домой, пусть тетя и дядя поймут без слов, что у меня все прошло.

Я углубился в лес, рвал рябину, переходил от одного дерева, увешанного алыми гроздьями, к другому. Все деревья были разными, непохожими друг на друга и прекрасными. Даже старый сук не казался уродливой культей: он наполовину высох, но у самого черенка слабым фонтанчиком выплеснулась гибкая веточка. Она будет расти, наберется сил, продолжит жизнь. У нее впереди много дней, чтобы продолжить непохожесть и красоту. А я? У меня тоже впереди еще много дней. Что я продолжу? И вообще для чего и кем подарены мне мои прошлые дни, и будущие дни, и это небо, к этот воздух? Кто подскажет? Кто может знать или догадываться о моей судьбе? На земле столько людей: миллионы, миллиарды, но нет среди них совершенно похожих — у каждого свой облик и своя судьба.

А может быть, есть на свете еще хоть один человек, во всем похожий на меня, и он все знает о моем будущем? Надо только встретиться с ним, расспросить. У этого человека должны быть в точности мой нос, мои глаза, мои ноги, мои мысли и чувства. Неужто такое может быть? А если все-таки может? Я живо представил себе встречу с двойником, увидел его, как в зеркале.

Мы одновременно вскрикнули от удивления, одновременно взмахнули руками, одновременно кинулись друг к другу, но испугались и побежали прочь, гонимые страхом, даже ужасом от невероятного мистического сходства. Нет, такого не может быть, не должно быть. Я один такой в целом свете, как единственно каждое дерево и каждая ветка на дереве. Но почему я так от всех и от всего зависим? Почему мои дни тянутся так мучительно и неумолимо? Почему я так легко поддался Герасиму? Почему опять мне страшно и стыдно возвращаться домой?

Я не в силах был ответить на все вопросы, как ни старался. Я очень поздно пришел в комнату и лег на свой сундук.

Тетя и дядя со мной не захотели разговаривать. Они лежали молча и притворялись, что спят. Но я знал, что им сейчас не уснуть. Я смотрел в потолок. Тяжело лежало на мне жесткое одеяло. Было душно. В стенке, за отставшими обоями, шелестели жучки, где-то скреблась мышь. Возле дома в лесу вскрикнула ночная птица. «Вот и все, — сказал я себе. — Надо умереть. Мне обязательно надо умереть. А если есть жизнь там… после смерти, я встречусь с отцом и матерью, и они все поймут. Все, все, чего я и сам не понимаю».

Заскрипели пружины кровати рядом за перегородкой, кто-то встал, зашаркали валеночки. Тетя в белой ночной рубашке подошла к сундуку и присела.

— Сыночек, детка моя, дай перекрещу твою подушку.

Тетя коснулась рукой моего лица. Я обнял ее сухонькую, маленькую руку, прижал к груди и заплакал.

— Вот и хорошо, вот и умница, размягчи свое сердце, — сказала тетя.

Она думала, что я плачу только от раскаянья, но я выплакивал все, что так вдруг тяжело и непонятно перемешалось во мне: и воровство, и яичница с салом, и влечение к Стеше, и надменная многоликая красота природы, и сознание своей непохожести, и бессилие, и желание смерти, и жажда жить, и надежда на какое-то чудо, которое поможет мне вырваться из лесопарка.

Смерть Матрены Алексеевны

Как только закончился покос, я уехал на две недели во Всеволожскую, в дом отдыха по путевке от школы. Это было такое радостное событие, что я беззаветно отдался играм, суматошному веселью, походам за ягодами и горячей дружбе с моими новыми товарищами. Но праздник оборвался внезапно. Пришла телеграмма, в которой говорилось, что тетушка при смерти.

Когда я вернулся из дома отдыха, тетушка лежала на старой двухспальной кровати.

Она очень изменилась, высохла. Маленький лоб гладко, без морщин обтягивала пергаментная кожа. Запавшие глаза горели лихорадочным блеском.

В комнате было душно, противно пахло камфарным маслом и от всех вещей, казалось, исходил дурманящий запах тления. Я с трудом пересилил себя и подошел к тете поцеловать ее в лоб, но не смог дотронуться губами до желтой мертвенной кожи.

На стульях скорбно сидели тетя Дуся и бабка Саша. Матрена Алексеевна не шевелилась, и казалось, что она уже не дышит.

В комнату вошел дядя Никита. Мрачный, небритый, сгорбленный. Он кивнул мне, опасливо посмотрел на жену и осторожно опустился на табурет возле плиты. Матрена Алексеевна вдруг забеспокоилась, крошечная голова ее стала метаться по подушке, и неожиданно раздался жуткий истерический вопль:

— Мучитель мой, изыди! Задыхаюсь я!

— Ну что ты его гонишь, Матрена, — строго сказала тетя Дуся и виновато поглядела на дядю.

Тот быстро встал и вышел на улицу.

— Господи, чем он ее прогневал? Уже вторую неделю его видеть не может. Как только она чует, что он здесь?

Я тоже не понимал, в чем тут дело. Я только догадывался, что всю свою долгую жизнь тетушка что-то скрывала, несла в себе какое-то страдание, и дядя Никита мог быть тому виною.

Или, быть может, в предсмертной агонии ей виделись самые тягостные картины: трагическая смерть любимого человека, который бросился под поезд, потом нежеланное замужество, неродные дети, забывшие ее, как только стали взрослыми, и борьба, борьба за каждую копейку, за каждый шаг приближения к какому-то благополучию, к отдыху, который так и не наступил при жизни.

Винила ли она во всем этом дядю, сожалела ли о прожитом, кто знает?

Я смотрел на тетю, и казалось, что это не она лежит на кровати, совсем не та, расторопная, уютная и забавная старушка в своих куцых валеночках. Передо мной было уже существо из потустороннего мира, из непонятных и жутких далей, в которые смотрели строгие и блаженные глаза святых на иконах. Мне хотелось поскорее уйти из комнаты, чтобы ничего больше не видеть, не касаться никаких вещей, пропитанных смертью и запахом камфары. Все вдруг стало мне чуждым в этом доме, и я удивлялся, как мог прожить в нем столько лет: в такой душной и неприглядной комнате, спать на жестком кованом сундуке возле плиты, залитой коровьим пойлом.

Тетя умерла спокойно. Похоронили ее на старом немецком кладбище, в Ново-Саратовской колонии. В неказистый деревянный крест врезали крошечную икону Николая-угодника. Было холодно, и все приехавшие на похороны родственники и близкие знакомые спешно вернулись в нашу комнату с запахом камфарного масла.

На поминках дядя Никита сидел во главе стола, рядом со своим широкоплечим угрюмым сыном и шикарно одетой дочерью, которых я раньше почти не знал. Тут же сидел муж дочери, офицер, красивый, весь сверкающий надраенными пуговицами, новенькими погонами, какими-то значками, нашивками на рукавах и воротнике. Дядя тихо переговаривался со своими, чинно ел салат и время от времени вытирал усы полотенцем. Казалось, ничего не произошло и он справляет вовсе не поминки, а просто встречу с людьми, которых много лет не видел. И когда кто-нибудь сочувствовал ему, дядя делал скорбное лицо, и мне казалось, что он только притворяется опечаленным. Я заметил, что не только он был неискренен в горе, — почти все, кто сидел за столом, как только немного выпили, стали разговаривать о своем. Я почему-то тоже не чувствовал горя. И, как прежде в церкви, я только делал вид, что мне тяжело. Я распалял в себе это чувство и мучался из-за своего обмана.

Рядом со мной сидела бабка Саша, она слезливо утешала меня и нашептывала:

— Ты уже большой парень. Возьми свое-то. Потом поздно будет, видишь, сколько к нему понаехало. — Бабка незаметно кивала в сторону дяди. — Матрена не для него старалась, для тебя. Да ты и сам поработал немало. Не отступайся. А то живо обделят.

Я молчал, не зная, как отнестись к совету. Противно было думать о разделе имущества и еще противнее сказать об этом дяде. «Возьму только отрез на костюм, — решил я. — Но не сегодня, а как-нибудь потом». Чтобы не слушать скрипучий голос бабки Саши, я выбрался из-за стола и вышел на улицу.

Невдалеке глухо шумел черный лес. В полумраке, возле старой рябины, где обычно мы метали стог, торчала только жердь. «А Зорька как же?.. Что она будет есть зимой? Неужели без меня так и не успели перевезти сено?» — подумал я и направился в сарай. Открыл дверь, включил свет. Тускло вспыхнула маленькая электрическая лампочка.

Боже мой, Зорька! Что с тобой стало! Зорька лежала прямо в навозной жиже, здесь никто не убирал, наверное, уже с неделю. Навозом были перепачканы бока, хвост и огромный живот. Зорька скоро должна была отелиться. Из пустой кормушки торчали сухие прутья. Зорькина голова обессиленно лежала на влажном полу.

«Зорька, Зорюшка. Ты слышишь? Это я!» Медленно поднялась голова с белой звездочкой на лбу, повернулась в мою сторону, блеснули белки огромных влажных глаз. В них были страдание и затравленность. Я вдруг почувствовал, что меня душат слезы, и порывисто прижался к мягкой теплой морде моей Зорьки.

Ни сегодня, ни завтра, никогда…

Сразу же после похорон дядя с ожесточенным отвращением выбросил из дома все старые вещи, снес на чердак иконы, сам, без моей помощи, вымыл посуду, аккуратно подмел пол и, наказав мне ухаживать за телкой, спешно уехал в город. Он не возвращался четверо суток. А когда приехал, ввел в нашу комнату низенькую пожилую женщину с острыми колючими глазами. Женщина сразу же, как только вошла, брезгливо сморщилась и сказала полустрого, полукокетливо:

— Батюшки, какая тут у вас грязища.

Дядя виновато взглянул на свою обувь и пошел к порогу вытирать ботинки о тряпку.

— Да уж не одну неделю придется все отскребать, — снова заметила женщина, неприязненно оглядывая наше жилье. Я сразу понял, что ее слова обращены не только к дяде, но и ко мне и ко всему нашему прошлому — мол, не по-людски мы жили, а как грязнули.

— Познакомься, Шура, это племянник мой, — сказал дядя с вымученной улыбкой.

Дядя заметно изменился за прошедшие несколько суток. Он был в новом пальто, в новой шапке, необычно взволнован, суетлив, и еще он как будто стеснялся меня. Не смотрел в глаза, часто вытирал белым платочком аккуратно подстриженные усы.

— А, тот самый, — с наигранной мягкостью протянула женщина. — Очень приятно, очень приятно. Теперь будем жить вместе. Поставь-ка чайник на плиту, я тут варенья привезла, конфет… Небось Матрена-то тебя конфетами не баловала…

Я промолчал. Меня поразили слова женщины о том, что мы теперь будем жить вместе. С первого же взгляда она не понравилась мне, и я уже с трудом скрывал свою неприязнь.

Оказалось, что дядя привез из города новую жену.

Александра Ефремовна стала распоряжаться в доме так, будто и я, и дядя, и наша телка, и огород, и вещи, приобретенные Матреной Алексеевной, давно принадлежали ей.

Из города к нам стали приезжать родственники Александры Ефремовны. Они держались по-хозяйски, шумно, весело, пили вино, оставались ночевать с субботы на воскресенье. Мне не хотелось ни разговаривать с ними, ни веселиться. Я уходил из дому в парк или в гости к друзьям или подолгу бродил вдоль берега Невы, стараясь придумать какой-то выход, что-то предпринять.

Однажды, возвращаясь после долгой прогулки, я встретил бабку Сашу и вдруг заметил, что она совсем постарела: лицо сморщилось, рот ввалился, одни только жалостливые и пронырливые глаза поблескивали с прежней бодростью. Я не побежал от бабки и даже не сделал вид, что не замечаю ее, она теперь показалась мне очень близким, своим человеком. Я подошел к ней.

— Давненько тебя не видала. Смотрю, все ходишь, маешься, — участливо зашептала бабка Саша. — Проглядел ты, желанный, все проглядел. Тебе, видно, и невдомек, что садик твой продан, из вещичек что осталось, тоже не видать. Коровушку и ту скоро проглядишь. Вчера покупатели приходили. Вот оно как оборачивается, сынок мой. А ты все в рванье да в рванье. Куда только деньги идут? Да уж известно куда. Тьфу ты, сказать-то срам один. Молодку себе привел, старый дурак. И покойницы не постеснялся. Судись ты с ним, получи свое! — ожесточенно приказала бабка Саша.

Я вскипел, как только услышал о том, что хотят продать мою Зорьку. Разгоряченный и свирепый, бросился к дому.

В комнате оказался только дядя, он растапливал плиту. Увидев меня, закрыл дверцу, выпрямился — сутулый, но еще крепкий.

Я не знал, с чего начать, задыхался от волнения.

— Тебе чего? — недоуменно спросил дядя.

Я хотел крикнуть, что не дам продавать Зорьку, что она моя, наша, а не этой женщины, которая всем теперь распоряжается в доме, но, сдержав себя, неожиданно спросил:

— Помните, тетя отрез купила на костюм? Вы отдадите его мне?

— Какой отрез? — удивился дядя.

— Да тот, что мы положили в сундук.

— Не знаю ни про какой отрез, — категорически отрубил он.

— Я поищу его в сундуке, — сказал я.

Вдруг дядя вспылил.

— Нечего здесь рыться. Нет там никакого отреза.

— Значит, вы и его продали? — спросил я.

— Может, и продали, а тебе какое дело?

Я не мог понять, почему так резко дядя разговаривает со мной, и своею резкостью он все больше обижал меня и злил.

— Тогда верните мне деньги, — сказал я. — Этот отрез тетя купила для меня. И вообще я имею право на свою долю наследства.

— Так, — сказал дядя и шагнул ко мне. Лицо его побагровело. — Так, так… Значит, мало я для тебя сделал? Обидел тебя? Так, так! — Тонкие губы его затряслись, побелели. — А ну, убирайся вон!

Дядя замахнулся на меня. Я схватил табуретку и тоже замахнулся.

— Не маленький! Не выгоните!

Дядя отступил и вдруг сник.

— Неблагодарная тварь, — процедил он сквозь зубы.

Я все еще держал табуретку в воздухе и в тот момент, когда начал опускать ее, ужаснулся своему поступку, своей ярости.

Поставив табуретку на пол, я бросился вон из дома и побежал к Неве. «Прочь! Прочь! Прочь!» — повторял я про себя лишь одно слово.

Знакомый лодочник повез меня к левому берегу, туда, где возвышалась дымная труба лесопильного завода. Надо мной нависало сырое низкое небо, в холодном вечернем сумраке над крупной зыбью плясали красные огоньки бакенов на повороте реки. Монотонно поскрипывали уключины весел, и все явственнее отдалялся крутой песчаный берег с черными лохмами корней, увядающие деревья, коричневые крыши домов и маленькое слуховое окно, из которого я когда-то смотрел, как суматошно и празднично выбегают из теплохода на пристань приехавшие отдохнуть горожане.

Старый грузный лодочник смотрел на меня с любопытством, но не спрашивал, куда и зачем отправился я в поздний час, он только дружески сказал, когда мы стали прощаться:

— Если потребуюсь, крикни посильнее. Перевезу, когда захочешь.

— Счастливо оставаться, — сказал я. — Сегодня не ждите. — А сам подумал, что теперь меня не стоит ждать ни сегодня, ни завтра, никогда.

Мир не без добрых людей

Память не подвела. Я нашел улицу, и дом, и парадную с тяжелыми дверями, и квартиру на четвертом этаже с темно-синим ящиком для писем. Я долго не решался нажать на кнопку звонка, несколько раз подносил к ней дрожащий палец и с необоримым смятением опускал руку. А когда гладкая кнопка как бы сама собой все-таки вдавилась в гнездо, я вздрогнул от резкого звона и пожелал себе удачи с таким чувством, будто бросался в огонь.

Глухо щелкнула задвижка, распахнулась дверь.

— Батюшки! Это ты?! Как я рада тебе! Входи же, входи.

Пальто я снимал поспешно, стараясь скрыть от внимательных глаз Анны Андреевны драную подкладку. Правда, мой мешковатый костюмчик с глубокими вмятинами на плечах, со сморщенными отворотами был не лучше пальто. Хорошо, что в прихожей горел неяркий свет. Совсем не таким я мечтал предстать перед учительницей, я хотел бы прийти к ней видным, преуспевающим мужчиной, прийти с букетом цветов, с большой коробкой конфет, с добрыми, пусть даже чуть-чуть хвастливыми вестями о себе.

Но теперь хвастаться было нечем, и вместо коробки конфет с цветами я принес свою беду, смущение и голод. Мне очень хотелось есть, сегодня я даже не пообедал как следует.

— До чего же ты вытянулся, — удивилась Анна Андреевна. — Стал уже взрослым парнем. На улице я бы тебя и не узнала.

— А я бы вас где угодно узнал. Вы совсем не изменились, — сказал я с горячностью. Анна Андреевна улыбнулась благодарно и недоверчиво, как улыбаются комплименту.

— Ну что ты, я постарела, — призналась она.

Учительница и в самом деле постарела, поблекла. Черты лица стали более острыми, глаза смотрели устало, без прежнего юного блеска, шея как будто вытянулась, а волосы, светлые, густые и вьющиеся волосы, лежали теперь на голове беспорядочными куцыми прядками. Анна Андреевна теперь уже не показалась мне, как раньше, высокой, она была вровень со мной, но по-прежнему легкой, тоненькой, так что я теперь свободно мог бы взять ее на руки и без напряжения пронести сколько надо. От этой догадки мне стало легче, погасло смущение. Я посмотрел на мою учительницу доверчиво и покровительственно.

Мы вошли в комнату, присели на диван. Я стал рассказывать Анне Андреевне о случившемся, о своей жизни в лесопарке, обо всех обидах. Каждое новое воспоминание распаляло меня. Я рассказал о том, как много работал, пас коров, перевозил отдыхающих через Неву, опиливал деревья в парке, ел остатки вчерашнего и позавчерашнего супа, носил стыдную одежду. Рассказал о смерти тетушки, и о новой хозяйке нашего дома, и о том, как замахнулся табуреткой на дядю. Мне стыдно было об этом рассказывать, но я решил не утаивать ничего. Я не просто жаловался на свою прошлую жизнь — я требовал внимания и сочувствия. «Каждый поймет меня, — запальчиво думал я. — Не для того я столько терпел, чтобы от всего отказаться». Я спросил:

— Скажите, как мне высудить свою долю наследства? Ну хотя бы на костюм… Я так мечтал о нем. Я же имею полное право…

Анна Андреевна нахмурилась и негромко, но неожиданно жестким голосом ответила:

— Наверное, ты прав. Твой дядя поступил несправедливо. Но имей в виду: если ты будешь судиться с ним, то никогда больше мы с тобой не сможем быть друзьями.

Я был поражен. «Почему? За что?! В чем моя вина?!» — хотелось крикнуть мне, но вдруг я догадался, почему так сурово учительница отнеслась к моему желанию высудить свой костюм. Догадался так же, как в детдоме, когда Клешня провел при всех по моему лицу грязными пальцами и Анна Андреевна спросила у него, что это такое.

Учительница заметила мое смущение, приблизилась и коротким взмахом руки растрепала мне волосы.

— А ты не изменился, — сердечно сказала она. — Вытянулся, возмужал, но не изменился. Я о тебе часто вспоминала. Сестра тоже обрадуется такому гостю.

Я хотел спросить учительницу об ее отце, но увидел над пианино фотографию строгого благообразного старичка в траурной рамке.

— Да, — с нелегким вздохом сказала Анна Андреевна, поймав мой взгляд, — это случилось совсем недавно. Мы теперь одни. Сестра и я, — добавила учительница после недолгой паузы. Мне подумалось, что она сказала это не только потому, что у них нет теперь отца.

— Ой, что я, — встрепенулась Анна Андреевна. — Ты, наверное, проголодался. Потерпи еще минутку, вот-вот сестра подойдет. Я вас хорошим ужином угощу, полдня старалась.

Сестра Анны Андреевны пришла утомленная и взволнованная — ей почти весь день пришлось принимать экзамены в музыкальном училище. Как только она увидела меня, стала отчитывать:

— Куда ты запропастился? Я уже хотела обидеться на тебя. Ждем-пождем, а он хоть бы слово в письме.

— Он теперь к нам надолго, — мягко, по-свойски пояснила Анна Андреевна, внося в комнату шипящую сковороду.

— Вот и прекрасно. Завтра я тебя со своими ученицами познакомлю. Сходите вместе в театр, в Филармонию. Да не смущайся, у меня девочки хорошие, а ты уже вполне стал кавалером.

Сестра Анны Андреевны говорила весело, звонко, ее искренняя радость согревала меня. В ее голосе, в манерах, в движении тонких рук было что-то порхающее, непринужденное, как у восторженного подростка.

Наш ужин затянулся допоздна. Я снова рассказал о своей жизни, но не стал говорить о костюме.

Спать я лег на просторном диване, на чистую простыню, под теплое пушистое одеяло. Блаженно и счастливо стал погружаться в сон. Мне показалось, что я все свое детство прожил именно здесь, в этой большой уютной комнате, и что Анна Андреевна на самом деле моя старшая сестра, как я и предполагал еще в детдоме.

До чего же ярким оказалось солнце, до чего вкусным и как будто хрустящим от чистоты и первого мороза почудился мне воздух, до чего уютными, неторопливыми и простодушными показались мне люди, когда мы с Анной Андреевной утром вышли на улицу. И как будто не я, а кто-то другой, легкий и веселый, пошел навстречу солнцу, детским коляскам, белым облачкам дыхания прохожих, навстречу шеренге лип в блестках инея.

Точным и быстрым движением я пнул плоский камешек. Он метнулся по скользкой панели, вспугнув стаю воробьев — серые комочки вспорхнули и, невесомые, трепетные, пустились кружиться перед нами в морозном воздухе.

Моя радость была сродни воробьям, их счастливой свободе и озорству, мои мысли кружились так же невесомо и безотчетно. Анна Андреевна заглянула в мои глаза и сказала:

— Возьми немного денег на всякий случай и поброди без меня. Так будет лучше. Постарайся только вернуться к обеду,

Я пошел наугад, вдоль домов и старых деревьев.

Бородатый кряжистый дядька старательно обновлял панель длинной метлой. Дворник подвигался медленно, сосредоточенными шажками, загребал размашисто, будто всласть водил косой на сочном лугу. «Должно быть, приятное это дело — вот так начисто подметать улицы», — подумал я.

Возле ларька трое мужчин медлительно услаждали себя пивом. Они расположились вокруг бочки; на днище, поверх измятой газеты, лежали пепельно-серые изогнутые и перекрученные рыбки. Мужчины с блаженным прищуром покусывали, посасывали свое лакомство и потом долго смачно цедили из зеленоватых кружек, должно быть, необычайно вкусную влагу.

— Налейте, пожалуйста, маленькую, — как можно более солидно сказал я, подавая деньги краснощекому продавцу.

— Чего там маленькую, пиво отличное, — пробасил высокий остроносый дядька в серой кепочке. — Хлебни, приятель, как полагается. Я угощаю, у меня сегодня наследник родился, — счастливо пояснил он.

Я отказываться не стал: наследник — дело серьезное.

— Как звать тебя?

— Леней.

— Хорошее имя, — обрадовался папаша. — Мы с Катюхой тоже решили назвать своего в честь деда Леонидом. Леонид Петрович Охапкин, звучит? То-то. Я его в такие генералы произведу, будь здоров.

— Он у тебя что, за токарным станком вместо бати генералить будет? — усмехнулся толстячок в кожанке.

— Не, пусть учится. Нынче ученые в почете. Сам не смог, так его настропалю.

— Ты его, главное, через мягкое место обучай, а то вымахает балбес, вроде тебя, — пошутил третий, щупленький и простецкий. — Сначала с пива начнет, а потом скажет: «Пойдем-ка, папаня, маленькую раздавим».

Мужчины довольно хохотнули. А я, уже с трудом допивая горьковатую влагу, подумал, что было бы очень обидно — родись я девчонкой.

Из булочной по стершимся ступенькам осторожно сошла грузная женщина. Она внимательно оглядела свою продуктовую сетку (подсолнечное масло, хлеб, связку сушек) и заторопилась к остановке автобуса. «Как тут все просто, рядом. Куплю-ка я себе сушек. Граммов триста».

Сушки были обсыпаны маком. Я сначала разламывал их в кармане, а потом быстро посылал в рот сдобные хрустящие дольки.

Впереди широко распахнулось небо. Сверкнули купола Исаакиевского собора, протянул ко мне руку Медный всадник на вздыбленном коне. Нас разъединяла Нева, а чувство у меня было такое, что хоть прыгай с разбегу — и вплавь на ту сторону. «Не спеши, вглядывайся. Это теперь твое, и надолго. Может быть, даже навсегда…»

В садике за черной чугунной оградой шумно радовались дети. Они играли возле высокого обелиска. Их разноцветные шапочки, шарфики мелькали между темных стволов деревьев.

Упрямый мальчишка в зеленых шерстяных рейтузах сопел и сердился, что его голубой совок никак не может воткнуться в землю.

— А ты вот тут попробуй… Ударь посильнее. Здесь она мягче.

Мальчишка поглядел на меня строго, но, всмотревшись в мои глаза, улыбнулся и ударил что есть силы совком в то место, где земля была не утоптана.

— Хочешь сушку?

Мальчишка порывисто приподнялся и почти шепотом спросил:

— А ты не Бармалей?

— Ну что ты. Я Иван-царевич. Знаешь, кто такой Иван-царевич?

Мальчишка повертел головой, поискал кого-то глазами, увидел бабушку на скамейке и, просветлев, опять спросил:

— А где твой Серый волк?

— Я отпустил его в лес, ему в городе очень плохо. Страшно: всюду машины, люди.

— А мне не страшно, я скоро в садик пойду.

«В садик — это не в детдом, — подумал я, — но все-таки с бабушкой, наверное, лучше». И еще я позавидовал мальчишке, позавидовал его беспечности и тому, что он только сейчас начинает свою жизнь. Но зависть моя была без огорчения, без грусти.

— На, держи свою сушку. Или она тебе не нравится? Могу дать другую, даже сразу две.

— Мне перед обедом нельзя. Бабушка велела аппетит нагулять, — опечаленно признался мальчишка и решительно присел на корточки, чтобы еще раз попытаться вонзить свой совочек в неподатливую землю.

От набережной Невы к садику метнулись наперерез трамваю два парня в черных шинелях. «Вот сумасшедшие, задавит!» Но нет, мальчишки успели перепрыгнуть через рельсы, и сейчас же скрипнули тормоза грузовика. Ребята со всех ног рванулись к чугунной ограде. Им было не страшно, они хохотали, шлепали друг друга, дергали за шинель. Мальчишки вели себя так, будто не было вокруг ни транспорта, ни прохожих, им было весело, хорошо. Я точно так же, бывало, возился с друзьями по дороге в школу. «Они тут, видно, здорово устроились. Вот поживу, появятся, дружки — тоже стану своим человеком», — решил я.

В сквер вошел мужчина странного вида: на нем были не по росту длинная шинель, стоптанные кирзовые сапоги, на голове соломенная шляпа. Мужчина огляделся, достал из кармана коробок спичек, быстрым, четким движением чиркнул одну, спрятал ее между ладоней, сгорбился, сжался весь над огнем и, подпалив папиросу, подошел ко мне.

— Послушай, парень, на билет не хватает, подкинь, сколько можешь.

Я растерялся, хотел было сказать, что у меня нет никаких денег, но вспомнил, что они есть, устыдился. Поспешно засунул руку в карман, нащупал сначала рублевую бумажку, хотел вытащить, но пожалел, — выгреб мелочь.

— Вот, возьмите…

Я поперхнулся от волнения. Пальцы мужчины с длинными грязными ногтями тряслись, проворно собирая мелочь на моей ладони.

— Спасибо, сынок.

Голос мужчины был сиплый, лицо бледное, с впалыми небритыми щеками, в глазах что-то горестное, безнадежное. Мне показалось, что я уже как будто бы видел этого человека — там, в моих давних скитаниях. Он даже напомнил мне отца.

— Бывай здоров, — сказал мужчина, подбросив руку к дырявой шляпе, и зашагал из сквера.

Я посмотрел ему вслед. Мне стало жаль этого сгорбленного пожилого человека, и жалко было денег, и все-таки приятно, что мужчина подошел именно ко мне. Сразу припомнилось, как на случайных вокзалах я долго выбирал среди множества людей такого человека, такое выражение лица и глаз, которым, как мне тогда казалось, можно было довериться во всем: попросить кусок хлеба, или немного денег, или защиты.

Как только мужчина скрылся за углом чугунной ограды, мне захотелось как можно быстрее уйти из сквера.

На серых каменных постаментах странные изваяния. На человечьих головах шлемы не шлемы, короны не короны… Кого изображают эти полулюди, полульвы? Хорошо ли им здесь, и о чем так надменно думают? Кажется, что они не замечают ни легких волн на Неве, ни крутого изгиба моста, ни огненного блеска золоченых куполов над собором там, за вздыбленным конем Петра. Они возлежат на своем холодном граните с безразличием коров и в то же время с неподступной надменностью властителей мира. И почему-то не хочется долго смотреть на них — зябко и неуютно становится на душе. «Пока, до следующей встречи, загадочные чудища».

— Ну что, молодой человек, нравится?

Я оглянулся. Возле меня стоял старик, седой, рослый, еще не дряхлый. Голову он держал высоко, задорно. Теплый клетчатый шарф окутывал его шею.

— Нравится? — переспросил он с искренней заинтересованностью.

— Не знаю даже, — смутился я. — Вроде бы нравятся…

— Вот и я никак не могу объяснить, в чем тут дело. Меня тоже смущают эти египтяне. Нет в них, знаете ли, простоты, интимности. Четыре тысячи лет смотрят они на человеческую жизнь — и никакого сострадания в их каменных сердцах. Это и в самом деле смотрят фараоны — что им до наших страстей, мы для них рабы.

Я с удивлением смотрел на старика, который, как о живых существах, говорил о каменных идолах.

— Они здесь чужеродны. Ведь Петербург не таков, нет, — взволнованно сказал седой незнакомец. — Наш город строили по-европейски, а все-таки вышел он российским. Смотрите, сколько в нем скромности и поэзии. А сколько неба над ним. Он лежит на земле с распахнутой душой. Он любит людей, и люди любят его. От каждого его камня веет не холодом, не равнодушием — воспоминаниями.

Старик посмотрел на меня с таким интересом, будто не он, а я говорил о городе и теперь хочу поделиться своими воспоминаниями. Но я молчал, боясь нарушить неловким движением или едва уловимой холодностью взгляда счастливую встречу. Старик будто только теперь увидел во мне не горожанина и уж совсем не петербуржца. Глаза его потеплели, озарились вдруг пробудившейся памятью. Он поднял руку:

— Вот там, около бывшего Николаевского моста, в Коллегии иностранных дел служил Пушкин. А чуть поодаль в семнадцатом году стоял на якоре мятежный крейсер «Аврора».

А вот здесь, где сейчас перед равнодушными сфинксами катятся легкие волны, тонули в полыньях израненные декабристы. В них стреляли картечью. Да, молодой человек, в нашем городе никогда не угасал дух мужества и свободы.

Старик помолчал, торжественно вглядываясь в ленивые перекаты невысоких волн.

— Тут все перемешалось, — с легким вздохом сказал незнакомец, — печальное и возвышенное, героическое и трудолюбивое. Но я старик, и должно быть, для многих молодых — странный старик. Я люблю свой Петербург, тихий, задумчивый. Теперь всюду лязгают трамваи, машины изрыгают зловонный дым. А мне все еще слышится звонкий цокот копыт, тарахтение пролеток по булыжнику. Да, по булыжнику. Асфальт мне несимпатичен. Он точно короста покрывает улицы — земля не дышит, меньше стало воздуха и для нас. То ли дело бугристый живой камень. Вы удивлены? Не удивляйтесь и не судите слишком строго мои неугасшие привязанности. Вам тоже многое покажется слишком странным потом, впереди. Извините, что задержал вас, всего вам доброго, юноша. И советую пройти вон туда, к пристани. Там прекрасное место для мечтателей и пылких сердец.

Старик слегка приподнял шляпу, поклонился мне и бережным, коротким шагом пошел вдоль заиндевелого гранита.

Корабли, настоящие парусники красовались передо мной. Легкие, стремительные, гордые. Я смотрел на высоченные мачты, и казалось, что надо мной белыми облаками вздулись упругие паруса. Не скольжение, а полет уносит меня к неведомым берегам, к пальмам, к городам и странам моей фантазии.

Вот стоит Крузенштерн — на его бронзовых плечах эполеты. Взгляд смелый, осанка гордая. Счастливец! И как только люди становятся капитанами? Удастся ли мне хоть когда-нибудь пройтись по этим палубам? И вообще удастся ли мне стать таким человеком, чтобы… Ну, смелее. Загадывай свое желание, вдруг оно исполнится. Торопись. Сейчас такой момент, когда, кажется, могут услышать тебя и понять все — даже сама судьба. Загадывай!

Я растерялся. Оказалось, что еще не знаю, кем бы я хотел стать. И я просто пожелал себе удачи, как уходящим в плавание желают попутного ветра.

Д. Дар

…Вот и кончилось детство

Юноша с доверием приехал в город, с доверием к людям и к своему будущему.

И будущее не обмануло его.

Я познакомился с ним почти двадцать лет назад. Меня тогда пригласили руководить литературным коллективом в ленинградском Доме культуры трудовых резервов. Этот коллектив назывался «Голос юности».

Я поднялся на третий этаж. Там, возле библиотеки, в маленькой уютной круглой гостиной, уставленной вдоль стен книжными шкафами, пятнадцатилетий ремесленник, невысокий и худенький, читал свои стихи. О том, как поют птицы в лесопарке, как ночью проплывают по Неве баржи с красными и зелеными огоньками, как первый раз он надел форму ремесленника, поглядел на себя в зеркало и ему показалось, что он стал выше ростом и красивее лицом.

Стихи были неумелые, наивные, но такие искренние и доверчивые, будто автор делился своими простыми мальчишескими чувствами с самыми близкими товарищами, или с братьями, или с матерью.

С тех пор мы подружились. Впрочем, и все члены нашего небольшого коллектива были как братья и сестры. Каждую свободную минуту мы приходили в круглую гостиную, здесь читали книги, спорили о своих стихах и рассказах, искали истины, праздновали дни рождений. Иногда вместе ходили в театр. И почти каждый вечер долго гуляли по городу. А летом уезжали на велосипедах, сначала недалеко, а потом — все дальше и дальше.

Шли годы. Алексей Ельянов окончил ремесленное училище, стал работать слесарем-механиком, потом пошел учиться в Индустриальный техникум и сам воспитывал будущих рабочих. А наша дружба сохранилась до сих пор. И в круглую гостиную, место наших прекрасных встреч, мы по-прежнему приходим, как домой. И наш литературный коллектив до сегодняшнего дня все такой же дружный и юный. Только теперь им руководит Алексей Ельянов, который пятнадцатилетним мальчиком читал здесь свои первые стихи.

За минувшие годы мы вместе с ним написали несколько книжек о наших путешествиях. Повесть «Чур, мой дым!» — это его первая самостоятельная книга. Я уверен, что за нею последуют другие, что он так же просто и правдиво расскажет о ремесленном училище, о работе на заводе и о нашем любимом «Голосе юности». И это, наверное, будут интересные книги, потому что, на мой взгляд, из всех путешествий, которые может совершить человек, самое волнующее, увлекательное и ответственное — это путешествие по трудным, опасным и великолепным дорогам своей собственной жизни.

Д. ДАР

Content

Алексей Михайлович Ельянов (Емельянов)
Чур, мой дым!

Д. Дар Каждая книга подобна путешествию

«Чур, мой дым!»

К отцу на пироги

«Ты поплачь, поплачь, полегчает»

В тюремной камере

Я не знал, как поступить…

На чердаке

Новая учительница

Дульщик

Смешное и грустное

Смерть Дульщика

Дружба «на все века»

Я тоже скоро поеду к своим

Прощай, детдом!

Отец

Побег

Мечтатели и бродяги

Генка

Моя счастливая станция

Встреча

Дядя Никита

Матрена Алексеевна

Когда же кончится детство?

Бог тут ни при чем

Заработок

Неурядицы в школе

Надо мной — небо

Обида

Мой бессловесный друг — Зорька

Герасим и Стеша

Смятение души

Смерть Матрены Алексеевны

Ни сегодня, ни завтра, никогда…

Мир не без добрых людей

Д. Дар …Вот и кончилось детство