Ян Дрда

ОДНАЖДЫ В МАЕ

Повесть

ЧАС ПРОБИЛ

В эту ночь, с пятницы на субботу, Пепику Гошеку спалось плохо. Он ворочался с боку на бок, все никак не мог улечься: под одеялом было жарко, а подушка, на которой он всегда так хорошо сразу же засыпал, сегодня казалась жесткой, неудобной, хуже дубового полена.

Беспокойная возня Пепика и его вздохи не раз будили пани Гошекову. Встревоженная, она даже подошла к постели сына и притронулась рукой к его лбу, проверила, нет ли у парнишки жара.

— Да оставь ты его в покое, — добродушно проворчал Гошек. — Это весна сказывается! Может быть, ему сейчас снится, что он гол забил!

Пепик только что зарылся головой в подушку, точно хотел пробуравить ее насквозь, но все же услыхал слова отца. Эх, папка! И как тебе могло прийти в голову такое! До того ли! Может, пока мы нежимся в постелях, на улицах творится такое… Может, все товарищи на ногах, а может, и в бой вступили…

Однако Пепик тщетно прислушивается: ничто не нарушает глубокой ночной тишины, слышится только легкое дыхание матери. И совсем не слышно похрапывания отца, хотя другой раз… Постой… Постой!.. Значит, он тоже не спит! И тоже, как и он, Пепик, слушает, ждет… страдает.

— Папа!.. — тревожным шепотом спрашивает Пепик в темноте.

— Ну, чего блажишь? Спи! — глухо доносится отцовский голос, но не с постели, как ждал Пепик, а от окна.

Так и есть! Должно быть, отец прижался горячим лбом к холодному оконному стеклу. А может быть, вглядывается в темную улицу, ищет ответа на невысказанный, но мучительный вопрос, который терзает и Пепика.

— Папа… а до утра не начнется? — не утерпев, спрашивает шепотом Пепик, словно боясь выдать свою тайну.

— Нет, наверное… — рассеянно отвечает отец. Но тут же спохватывается: — А о чем это ты?

— Ну, о чем… — снова шепчет, как заговорщик, Пепик. — О свободе!..

И вдруг он соображает, что сказал глупость. Свобода не начинается. Свобода приходит! И перед главами Пепика вдруг возникает старинная картина, которая висит у отца в мастерской над станком. Она запылилась, по углам пожелтела, в одном месте на ней пятно от сырости — как-то после дождя протекла крыша в мастерской. Но все это ничего не значит! На картине изображена девушка с трехцветным знаменем в одной руке, на ее голове пламенеет красная шапочка, а в другой руке она держит ружье со штыком. Для Пепика это самая прекрасная картина, какую он видел в жизни.

Город позади девушки окутан дымом пожаров, а рядом с ней смело идут в бой люди с ружьями и саблями. Слева, рядом с девушкой, бежит паренек в берете. Лицо его светится радостью. В обеих руках он держит по пистолету — должно быть, он только что выстрелил из них. Да! Ведь прямо у его ног лежат поверженные враги — «наемники тирании», как называл их покойный дедушка. И всякий раз, когда Пепик стоит у тисков в отцовской мастерской и пилит или режет латунь и железо, он не может налюбоваться на эту чудесную картину. Она называется «Свобода на баррикадах».

Отец вечно спорит из-за нее с матерью.

«Снял бы ты ее от греха подальше, отец!.. Не доведет она до добра!» — умоляла она его, когда в сорок втором году неподалеку отсюда, за мостом в Голешовичках, застрелили этого кровожадного зверя Гейдриха.

«Ни за что на свете! Ее повесил мой отец, и она будет висеть, пока я жив!»

Пришлось матери замолчать. Нет, тут с отцом шутки были плохи. Картина провисела всю войну, висит там и посейчас, и Пепик Гошек снова и снова любуется Свободой и пареньком. А не похож ли он на Пепика? Ну конечно! Удивительное сходство! Если бы у Пепика был брат, ом выглядел бы именно так! Правда, у Пепика нос длиннее, горбинкой или «закорючкой», как шутливо говорит отец, когда Пепик слишком долго разглядывает себя в зеркале, но выражение лица Пепика точь-в-точь как у паренька на картине.

В темноте отец неслышно подходит к постели сына.

— Ты в своем уме, Пепик? — тихо спрашивает он. — Почему ты болтаешь что-то о свободе?

— Потому что… потому что… — сбивчиво бормочет Пепик, — завтра все обязательно начнется! Завтра мы выгоним из Праги всех гитлеровцев!

— Шальной ты у меня малый! — ворчит отец, дотрагиваясь до плеча Пепика. — И где ты подхватил этакую глупость?

— Глупость? Как будто сами вы не знаете! Вся Прага только и говорит об этом! Уже сегодня стреляли… — выкладывает Пепик чуть слышно, чтобы не разбудить мать.

Но ему хочется кричать во весь голос: пусть об этом знают все, все Голешовицы до последней лачуги на берегу Влтавы. А отец-то… будто он ничего не знает! Он просто таится от Пепика. Молокосос он, Пепик, что ли, чтобы не знать, о чем речь идет? Разве он не замечал, что по вечерам у отца в мастерской собирались люди? Старый Каван даже показывал отцу какие-то пожелтевшие чертежи и уверял, что может провести целый отряд под Влтавой от Голешовиц до центра Праги, если фашисты захватят мосты, — ведь Каван знает канализационную сеть как свои пять пальцев. Пепик не дурак, он хорошо во всем разбирается и отлично все понимает!

Но вот отец сел на край кровати и привлек сына к себе за плечи.

— Слушай, парень, — шепчет он над самым ухом Пепика, который скорее догадывается, о чем говорит отец, чем слышит, — если начнется, ты от матери ни на шаг! Понял? Тебе и шестнадцати нет… молод еще! Такие дела тебе не по разуму!

— Знаешь ли, папа… — шепчет Пепик и прижимается к отцовской груди. — Понимаешь… если что…

Но он не договорил.

Где-то совсем близко раздался выстрел. Отец вздрогнул, затем встал, прислушался. Но ночь хранила безмолвие. Нет, еще не началось. И тут отец сделал то, что было для Пепика таким непривычным: он притянул к себе сына еще ближе и, пощекотав усами, поцеловал его где-то за ухом, наверное потому, что в темноте не нашел лоб или щеку.

* * *

Если вы в Голешовицах хорошо знаете улицу «На Заторах», то домик Гошеков найти нетрудно. Именно от этой улицы сбегают вниз к реке узенькие, кривые, кое-где круто спускающиеся уступами переулочки. Они, пожалуй, не к лицу столице и больше подходят какому-нибудь захолустному городку. Здесь живут почти так же, как в прошлом столетии: нет ни электрического освещения, ни автомобилей, а иной раз и мостовой, здесь ютятся бедняки, рабочие с бойни, мелкие ремесленники, садовники, рыбаки и прачки.

В одном из кривых переулков, в домике, заросшем диким виноградом, живут Гошеки. Во дворе стоит дощатый сарайчик — это слесарная мастерская. Пепик уже второй год учится у отца слесарному делу, помогает чинить то, что ломают люди: замки висячие и врезные, краны, детские коляски и кофейные мельницы, самокаты и прочее металлическое старье.

Гошек уже не раз подумывал бросить мастерскую. Ему хотелось на завод, где делают большие, сложные и точные машины. Они дразнят его воображение: по такой работе стосковались его умелые руки. Но началась оккупация, и он сказал себе: «Нет, дудки, на Гитлера я спину гнуть не стану!» — и предпочел работать в своей крохотной, мало кому известной мастерской, чинить ржавые замки, за ремонт которых платили не больше трех крон, и кое-как сводить концы с концами.

Изо дня в день он вставал в шесть часов. В половине седьмого уже раздавался визг его напильника. Пепику позволялось поваляться в постели до семи. Иной раз он и в семь-то поднимался с трудом. Но в эту субботу Пепик вскочил как встрепанный.

— Где отец? — спросил он, оглядев комнату.

Пани Гошекова резала в это время на столе черствую булку для кнедликов.

Пепик всегда хвалился своим приятелям, какая у него молодая, красивая и веселая мать. Но сегодня вид у нее был невеселый. На лбу пролегла глубокая вертикальная морщина, которая придавала лицу выражение озабоченности, веселые голубые, как незабудки, глаза смотрели твердо и серьезно.

— Ушел, — тихо ответила она, не глядя на Пепика.

— Как — ушел? В мастерскую?

— Нет. Пошел в город.

Пепик мгновенно очутился в своей обычной рабочей одежде и решительным движением затянул пояс. Пани Гошекова поставила перед ним на стол пеструю чашку дымящегося кофе. Но Пепик даже не прикоснулся к ней. Он сунул ломоть хлеба в карман, нахлобучил синий берет на кудрявую, лохматую голову и кинулся к дверям. Сомнений не было. Великое дело, о котором мечтал Пепик, конечно, уже начиналось на улицах Праги, и Пепик Гошек должен был своими глазами все видеть. Но не успел он коснуться ручки двери, как мать остановила его:

— Никуда ты не пойдешь. Отец запретил!

И Пепик увидел в голубых глазах матери нечто странное, необыкновенное — нежность, а вместе и строгость. И это заставило Пепика невольно опустить глаза.

— Но я же… только в мастерскую! Разобрать самокат, про который говорил папа…

Ух и добрая же она, мама! Поверила и отпустила.

Взволнованный Пепик тут же выскочил во двор и прислушался, не слышно ли каких-нибудь необыкновенных звуков. Тишина. Слышен только отдаленный, такой будничный звон трамвая, да где-то в речном порту два-три раза прогудел паровоз — должно быть, маневрирует с товарными вагонами. Все как обычно. А это значит — самое важное, то, чего Пепик так жадно ждет, еще не началось. Это значит, что война еще не кончена, что Прага еще в руках гитлеровцев…

Пепику Гошеку всего лишь пятнадцать с половиной лет, однако на его глазах совершались и навсегда остались в памяти великие и грозные события, которые вошли в чешскую историю. До сих пор он не может забыть сентябрьскую ночь тридцать восьмого года, ночь мобилизации. Отец тогда отбежал от радиоприемника, поцеловал мать и девятилетнего Пепика и помчался с товарищами к вокзалу. Он хотел с первым же поездом выехать в свой полк. А потом унылым дождливым вечером он вернулся мрачный, рассерженный, швырнул чемоданчик в угол и закричал полным отчаяния голосом: «Продали республику! Сброд господский!» И эти слова навсегда запечатлелись в памяти маленького Пепика.

Не может он забыть и 15 марта, эту отвратительную дождливую среду. По Тройскому мосту в тот день в Прагу въезжали гитлеровские солдаты. Чешские матери стояли на улицах, плакали слезами горечи и обиды и проклинали захватчиков. За шесть лет, прошедших с тех пор, в юной душе Пепика накопились страх, протест и ненависть. Все дрожит в нем от гнева и ярости, когда по улице проходит военный оркестр и раздается визгливая, дребезжащая музыка. У Пепика невольно сжимаются кулаки — стоит ему только увидеть наглых парней из гитлерюгенда.

На поясе они носят ножи и сбивают шляпу со всякого прохожего, если тот не снимет ее перед свастикой. Три года назад, когда Пепик ходил во второй класс городской школы, фашисты расстреляли его самого любимого учителя — Дастиха. Учитель на уроках чешского языка рассказывал школьникам, что придет день — и над Чехией снова засияет солнце и повсюду расцветут розы. Гестаповцы пришли за ним прямо в школу, и он только успел крикнуть своим ученикам: «Прощайте, дети! И не забывайте Неруду!»

А в семь часов вечера в тот же день местное радио сообщило, что расстрелян учитель Богумир Дастих и вся его семья за то, что он укрывал врагов Германии и одобрял убийц Гейдриха. Сколько раз после этого снился учитель Пепику! Он видел его с веселой улыбкой на круглом румяном лице, совсем как в жизни. Пепик во сне вытирал слезы кулаком и кричал: «Но мы… мы отомстим за вас, пан учитель!..»

Пепик Гошек окинул взглядом пустой двор и вспомнил своих товарищей: Тонда Шура учится на жестянщика, Вашек Пласа стал токарем, Ярда Мареш, которому уже восемнадцать лет, работает механиком, а Карел Ванек — пекарем. Подумал он и о Покорном, о Шебеле и Кршисе, — словом, обо всех отличных ребятах из их компании, которые выросли на берегу Влтавы. И он, Пепик, не из последних, хоть и моложе всех. Еще в прошлом году летом на берегу Влтавы они поклялись не отставать от взрослых, когда это начнется.

— А с чем же мы пойдем? — робко спросил тогда Карел Ванек.

— Ясно, с оружием! — запальчиво ответил Ярда Мареш.

Его старший брат погиб в концентрационном лагере.

— С оружием! А где его взять?

— Нам дадут! Или… или мы сами достанем… Понял?

— Да я стрелять не умею!

— Научимся!

И всюду, где только бывали тиры, всегда вертелась ватага голешовицких подростков. Все свои деньги, до последней кроны, они тратили на стрельбу из духового ружья. И недаром. Выбирайте кого угодно — Пепика, Ярду, Тонду, — с первого же выстрела они поразят любую цель: розочку, бузинный шарик, который подпрыгивает над фонтаном, зеркальце, которое вертится и подмигивает.

— Пана, а из солдатской винтовки так же стреляют, как из духового ружья? — расспрашивал Пепик отца.

— А ты думал? Зоркий глаз, твердая рука и точный прицел — вот главное. Но, когда взаправду дело начнется, надо знать прежде всего, во имя чего ты стреляешь!

Пепик растерянно смотрит на темно-зеленую крону старого ореха, который раскинул свои ветви над крышей дома Гошеков, «Что делать? — думает Пепик. — Как же быть?» На Роганской улице вчера уже уничтожали немецкие надписи на вывесках, с трамваев срывали немецкие таблички, кое-где робко мелькали первые чехословацкие флажки. Час близок — ждать осталось недолго. Но кто — а это так важно, так необходимо знать! — подаст знак Праге, что все началось? Как узнать, что час пробил?

Пепик знает лишь одно: сейчас он ни за что на свете не останется дома, иначе его засмеют ребята и он сам будет себя презирать. Нужно попасть во что бы то ни стало хотя бы на Роганскую улицу. Туда из центра ходят двенадцатый, четырнадцатый и семнадцатый номера трамвая, от оживленного перекрестка рукой подать до либенских фабрик, на которых работают друзья Пепика. Да, конечно, где-нибудь там все и начнется!

Однако как же удрать из дому, если заперта железная калитка? Перелезть? У матери на глазах? Нет. Стыдно. Просто невозможно.

Пепик страдает, не зная, как быть. Но в самую тяжелую минуту совершенно неожиданно приходит помощь. С ключом от калитки во двор выходит мать.

— Тебе, видно, работать сегодня неохота? Так поживей в булочную сбегай! Возьми две буханки, пусть запас на всякий случай в доме будет…

Пепик кинулся к матери за сумкой и ключом и от радости чуть не сбил ее с ног.

— Ну-ну, оглашенный! И сейчас же вернись! Не шатайся по улицам!

Милая мамочка, если бы ты знала, куда заведет это поручение твоего Пепика!

* * *

На Роганской улице кипела жизнь. И пусть небо хмурилось перед дождем — в воздухе пахло весной. И вдобавок она чувствовалась в людях. Она переполняла сердца, сияла в глазах, как солнце. Народ высыпал на улицу, одетый словно в праздник, все стояли на краю тротуара, чего-то ожидая.

Здесь и там бакалейщики и кондитеры, с трудом удерживая равновесие на стуле перед витриной, спешили смыть спиртом последние немецкие надписи. Большинство сделало это еще вчера, остались лишь самые осторожные. Прохожие посмеивались:

— Поздновато что-то вы храбрости набрались! Или скучать о гитлеровских временах будете?

Широко открыв глаза, Пепик бежал по Роганской улице. Да и было на что посмотреть! Вон супружеская пара: жена с крашеными соломенно-желтыми волосами, в лисьей шубке, толстая, как туго набитый сенник, а муж, в форме майора, тощий-претощий; они грузят в детскую колясочку огромные чемоданы, затем, сопровождаемые насмешками женщин, спешат куда-то к Главкову мосту. Вон испуганные немецкие солдаты в грязнозеленых мундирах жмутся друг к другу; они похожи на мокрых кур и робко поглядывают на чехов — теперь даже эти штатские нагоняют на солдат страх…

Не успел Пепик опомниться, как увидел и отца. Гошек стоял на высокой приставной лестнице перед воротами какой-то фабрики, которая затерялась среди больших доходных домов. Он отвинчивал ржавые шурупы на огромных буквах немецкой вывески, и они одна за другой, громко дребезжа, падали на мостовую. В первую минуту Пепик был разочарован: отец занимался своим обычным делом и никакого ружья у него не было. Тогда Пепик сказал себе: «Нет, еще не началось. Ну, а если начнется, так пана знает, что делать!»

Около лестницы, на которой стоял отец, из толпы неожиданно вынырнул толстый полицейский — пан Бручек. Пепик хорошо его знал. Отец рассказывал, что Бручек раньше был порядочным мерзавцем и очень усердно разгонял рабочие демонстрации, а теперь не столько выполняет свои обязанности, сколько водит за нос оккупантов да издевается над ними. Пан Бручек поставил ногу на нижнюю перекладину лестницы, на которой стоял Гошек, и, напустив на себя суровый вид, закричал притворно сердитым голосом:

— Алло, пан Гошек! Официально сообщаю, что пан полицей-президент города Праги запретил снимать немецкие вывески!

Гошек бросил на полицейского уничтожающий взгляд и отрезал:

— Пан полицей-президент города Праги этак скоро сядет мне на шею, пан Бручек! Плевать мне на него!

Бручек, сохраняя суровый вид, поднес руку к козырьку.

— Об этом, могу вас заверить, я доложу пану полицей-президенту.

— Лишь бы он дождался, пока вы успеете ему доложить!

— Так я доложу ему для скорости но телефону, — во весь рот улыбнулся полицейский.

Пепик почувствовал гордость за отца: вон как все засмеялись его смелой шутке! И Пепик, вытягивая шею, протиснулся вперед. Но вот горе: глаза у отца оказались зоркими, как у орла!

— Пепик, дрянной мальчишка, откуда ты тут взялся? Марш домой!

— Я только… за хлебом… мама послала!

— Почему же сюда? — сердито спросил безжалостный отец. — У нас на Заторах хлеба, что ли, не стало?

Пепик мгновенно вбежал в булочную, купил две ковриги хлеба и остановился на перекрестке у трамвайной остановки. Народу все прибывало, кое-где уже начиналась просто давка. На пиджаках появились первые трехцветные значки. У Пепика разбежались глаза.

Вон там из швейной мастерской две молодые швеи — одна брюнетка, другая блондинка — вынесли огромный чехословацкий флаг. Должно быть, они только что сшили его. Глаза девушек сияют, как алмазы. А из соседней столярной мастерской, выскочил столяр с длинным шестом и молоточком в руках. Во рту он держит гвозди и тут же на глазах у всех начинает прибивать полотнище к древку. Вот все уже готово, чьи-то руки вздымают флаг с синим треугольником высоко-высоко, и красная полоса горит на нем, как огонь. Люди снимают шляпы. Кто-то плачет от радости. Кто-то кричит:

— Да здравствует свобода! Да здравствует наша республика!

А в эту минуту с другой стороны, из центра города, подошел семнадцатый номер трамвая. На моторном вагоне — два чехословацких флажка. Трамвай затормозил на остановке, с передней площадки соскочила девушка-кондуктор, перевела стрелку и весело крикнула:

— В Праге началось тоже! На Национальном театре вот этакие длиннющие флаги! И красный советский! Люди добрые, как там весело!

Куда Пепику бежать? И вправду это трудная задача! Вон там, у флага, уже строится колонна. Швеи робкими, дрожащими голосками запевают: «Колинечек, Колин!» А часть людей, жаждущих узнать новости, бросается к трамваю, отвечает кондукторше ликующими возгласами. Вот было бы здорово побывать у Национального театра! Ах, если бы поспеть всюду! Пепик готов разорваться, чтобы увидеть все собственными глазами! Но, пока он раздумывает, куда ему побежать прежде всего и где будет интересней, его тычет в спину жесткий отцовский кулак.

— Живо домой! Садись в трамвай! И скажи маме, если меня будут искать, — я вернусь через четверть часа!

Что делать? Пепик послушно вскочил на площадку вагона. Но даже и здесь, в прицепе, оказалось совсем не так уж плохо. Черноволосая кондукторша, хрупкая улыбающаяся девушка, которой, наверное, еще и двадцати лет не было, радостно кричала что есть силы:

— Садитесь! Садитесь! Трамвай отправляется по маршруту Свободы!

Заскрипели тормоза, трамвай тронулся, и тут в последнюю ceкунду в него вскочил с мешком кокса угольщик — черный от угольной пыли здоровенный детина. Швырнув в угол площадки мешок, он на радостях расцеловал кондукторшу.

— Не подумай чего дурного! — добродушно загрохотал он, пока кондукторша, притворяясь рассерженной, вытирала испачканную щеку. — Погоди малость, дай только в честь такого праздника принарядиться — сама меня расцелуешь!

Все пассажиры засмеялись, и всем сразу захотелось петь, горланить, размахивать руками или хотя бы сказать что-нибудь приятное своим соседям по вагону.

У Пепика Гошека горят щеки. Не может быть никаких сомнений — славное, великое дело началось, час свободы пробил!

Пепик даже не заметил, что трамвай на углу Аргентинской свернул к Тройскому мосту и что пора выходить. Да ладно, еще чуточку он прокатится — вернуться ведь ничего не стоит! Зато он увидит или, может быть, услышит, что делается в Либени, в Трое и в Кобылисах! Пепик смотрит на угольщика, на его круглое, испачканное углем лицо в сетке мелких морщинок. Оно сияет радостью, как луна. Глаза девушки-кондукторши искрятся, когда она, захлебываясь, торопливо рассказывает о том, что делается в центре Праги. Там отнимают оружие у немецких солдат, многие из них сами сдаются в плен. И Пепику кажется, что не может быть на свете ничего прекраснее этой минуты.

Не смеется только один пассажир, который стоит на площадке рядом с угольщиком. Это худощавый человек с горящими глазами, он опирается на палку. Всем становится не по себе, когда этот противный, нескладный инвалид произносит:

— Рано вы что-то обрадовались… до конца еще далеко… Может, и стрелять будут, мы ко всему должны быть готовы…

— А вам страшно? — съязвил угольщик, обращаясь к маловеру.

— Почему страшно? Я знаю фашистов, этих головорезов!

Все пассажиры хмурятся: чего он портит людям настроение?

— Глядите, глядите на этих героев! Не до стрельбы им! Они бегут! — закричал кто-то и показал на мост.

Пассажиры бросились смотреть в окна. И вправду — немцы бежали.

— От русских! Немцы только их боятся! Мы им не страшны — у нас оружия нет!

— Бросьте! Они бегут! В штаны наложили! — снова закричал кто-то.

И действительно, по асфальту через мост навстречу трамваю тянулась колонна серых легковых автомобилей, в каждом из них по пять-шесть офицеров СС. Некоторые машины открытые, и из трамвая можно хорошо рассмотреть, как встревожены немцы — на них просто лица нет. Вчера они еще, быть может, нагоняли на людей страх, а сегодня нелепы, как привидения средь бела дня! И Пепик от всей души смеется.

Но вдруг смех его обрывается. Пепик ошеломлен и в то же время испуган. В каких-нибудь двадцати метрах от трамвая в открытом «Мерседесе» вдруг приподнимается сухопарый эсэсовец. Он в ярости показывает пальцем на флажки, которые сияют на переднем вагоне, и кричит — видно, как на шее у него вздуваются жилы. Мгновение — и совсем близко от Пепика длинные худые руки офицера поднимают автомат…

Пепик не успевает даже вскрикнуть. Трещит отрывистая короткая очередь, вокруг Пепика звенят разбитые стекла, жалобно скрипят тормоза.

Трамвай остановился. На площадке лежит умолкшая, ко всему теперь равнодушная кондукторша, та самая молоденькая девушка, что так недавно еще призывала всех ехать по маршруту Свободы. На левом виске, у черной прядки, виднеется маленькая, слегка опаленная ранка, а из нее тонкой струйкой сочится кровь. Кто-то поднимает убитую, легкую, как перышко, и выносит из вагона.

— Негодяи! Убийцы! — несутся восклицания.

Людей душит гнев.

Раньше всех из вагона выскочил угольщик, за ним ринулись разъяренные пассажиры. Худой прихрамывающий человек с палкой тут же. Он кричит:

— Не пустим их через мост! Остановим!

От его резкого голоса толпа вздрагивает как наэлектризованная. А хромой уже отдает команду:

— Трамвай на дорогу! Свалить поперек моста! Все мужчины ко мне!

Угольщик первым берется за дело. По его примеру десятки мужских рук дружно упираются в стенку вагона. Ошарашенный Пепик Гошек не может прийти в себя, но его руки непроизвольно тянутся к вагону. Он оказывается рядом с хромым, который продолжает отдавать команду, прицепив свою палку к карману.

— Приподнять! Раз, два, взяли! Теперь с рельсов долой!

Под дружным натиском снятый с рельсов вагон тяжело ползет по асфальту, пока не становится поперек дороги.

— Готово! Валите! Раз, два!..

И в следующую секунду вагон, уступив соединенным усилиям мужчин, накреняется, показав черное, заляпанное грязью брюхо, колеса вертятся в воздухе… Трах! Словно убитый слон, вагон валится набок. Со звоном сыплются стекла, грохочет железо…

В пяти метрах от трамвайного вагона визжат шины эсэсовского автомобиля, который вынужден затормозить на полном ходу.

— Hände hoch![1] — кричит офицер и выхватывает пистолет из-за пояса.

Все последующее произошло в один миг. Грозным валом толпа во главе с угольщиком обрушилась на машину. Послышался глухой удар — это опрокинули автомобиль, потом лязгнуло железо. Остальные немецкие машины повернули вспять. Путь в Прагу был закрыт.

У Пепика Гошека бешено бьется сердце. Ведь он победил страх смерти, сделал все, что мог, и это чувство отзывается в его мальчишеском сердце ликующим звоном праздничных колоколов… В это мгновение хромой человек, тот, который предвидел, что чехам придется нелегко, и первый призвал к борьбе, притянул к себе Пепика за рукав.

— Ты ведь Гошек, правда? — спросил он деловито. — Беги что есть духу за отцом, его командный пункт у моста. И ружье пусть захватит!

Пепик посмотрел на него в испуге. Откуда хромой знает его, Пепика? Откуда такая уверенность?

И тут хромой улыбается, словно он прочитал мысли паренька, и тихо говорит:

— Передай отцу: Испанец Франта. Он знает…

ГОЛЫМИ РУКАМИ

У Пепика дрожали ноги, но он во весь опор помчался к домику Гошеков.

«У моста… ружье… Велел передать Франта Испанец!» — твердил он на бегу, словно боялся забыть или перепутать это важное поручение. Восковое лицо убитой девушки, спокойное, как у спящей, и рана на левом виске мерещились Пепику всю дорогу. И трамвай, падающий набок, словно убитый слон…

У железной калитки Пепик остановился. Калитка не только не заперта, она даже приоткрыта, точно в спешке ее забыли захлопнуть. А отец… дома ли он? Или Пепик упустил драгоценную минуту, когда его можно было еще застать? А как тогда быть с поручением? Кому его передать? И где же отец возьмет ружье?

Встревоженный Пепик в смятении толкнул кухонную дверь. Ура! Отец дома! Очевидно, он бежал по улице и только что вошел в кухню — он еще тяжело дышал и, против обыкновения, не снял кепки.

— По радио какие-то призывы о помощи передают! Я об этом на улице слышал, — говорил он матери, настраивая радиоприемник.

Дверь скрипнула — отец вздрогнул и обернулся к Пепику:

— Где это ты шатался до сих пор?

— На мосту был, — ответил запыхавшийся Пепик. — Мы трамвай опрокинули и баррикаду уже сделали!

У Гошека руки зачесались, так хотелось ему встать и влепить Пепику хорошую оплеуху. Но тут волшебный зеленый глазок приемника загорелся и послышался слегка взволнованный, но все же твердый мужской голос:

— …немедленно пробивайтесь к зданию чехословацкого радио! Нас теснят эсэсовцы! Спешите нам на помощь! За свободу Чехословацкой республики! Мы защищаемся, помогите, дорога каждая минута!

Это звучало удивительно странно, словно говорили из какого-то другого мира. Но голос звучал настойчиво, искренне, будто тот, кто призывал на помощь, был близким знакомым и стоял тут же, в двух шагах. Пепик был испуган, но глаза его горели восторгом. Взгляд его встретился с суровым взглядом отца. Оба молчали. Но Пепик понял, что отец позабыл обо всем на свете — и о мосте, и об опрокинутом трамвае, и об оплеухе, которую собирался отвесить сыну. Отец был поражен сообщением радио. Поражен был и Пепик. Он чувствовал, что нельзя не пойти туда.

— Иди, папа… и я с тобой!

Гошек вздрогнул и одним прыжком выскочил за дверь. Пепик мгновение постоял в нерешительности, потом кинулся вслед за отцом, мать не успела даже остановить его. Во дворе Пепик увидел, что отец входит в свою мастерскую. Его охватил страх, что отец сейчас уйдет у него из-под носа. Он дернул железное кольцо, которое заменяло дверную ручку, и вбежал в мастерскую. Здесь было все прибрано и мертво, как в воскресенье.

Отец стоял у задней дощатой стенки и пытался просунуть свои толстые короткие пальцы в щель между досками. У него ничего не получалось. Тогда он схватил большой стальной пробойник, всадил острым концом в щель и резко его повернул. Доска затрещала и раскололась. Отец рванул ее, чуть не повалив весь сарайчик. Доска с грохотом упала на пол. Тогда он поглубже запустил руку в отверстие и достал… винтовку!

Покраснев от усилий, он просунул руку еще глубже в тайник, пошарил там и наконец нащупал клеенчатый сверток. Он разорвал клеенку. Слегка звякнули обоймы с патронами. Отец набил ими оба кармана. Потом проверил затвор, который так и блестел от смазки. Затвор ходил легко, щелкая отрывисто и резко. Винтовка была в порядке. Отец вставил одну обойму, нажав на нее ладонью, и, держа винтовку наперевес, точно шел в атаку, поспешил к выходу.

У порога мастерской он столкнулся с Пепиком. Казалось, только теперь Гошек увидел сына. Он покосился на винтовку и несколько растерялся, будто в руках у него было что-то неподобающее. Но тут же вспыхнул от гнева:

— Что тебе? Марш к матери!

— Я пойду с вами… папа, — жалобно взмолился Пепик.

Но отец не на шутку разгневался и поднял руку. Пепик хорошо знал, когда отец сердится по-настоящему. Пока он громко кричал и даже слегка замахивался, все это было вроде шутки и могло закончиться смехом, — отец просто захохочет, довольный, что немного попугал парня. Но, когда отцовские глаза наливались кровью, вены на лбу вздувались, а голос становился резким, почти сиплым, дело было и вправду дрянь. Отец отличался вспыльчивостью, и в такие минуты подвертываться ему под руку было опасно.

Вот и сейчас то же самое! Пепик понял это мгновенно. Но он не испугался. Он хорошо понимал, что истинная причина гнева не он, что отец люто, до глубины души ненавидит гитлеровцев, готов драться с ними и даже погибнуть за правое дело. Эта мысль сразу напомнила Пепику наказ Испанца. Отец, кинувшись вон, оттолкнул Пепика, но тот успел ухватить его за рукав:

— Папа… не ходи к радио! Тебе на мост надо, к нашей баррикаде! Испанец Франта велел передать!

Отец остановился, глядя на Пепика полусердито-полувопросительно:

— А откуда у тебя такой приказ?

— Он мне у трамвая сказал… Он сам! Хромой такой, с палкой!

— А что он там делал?

— Сначала ехал с нами… так просто… а потом трамвайные вагоны велел опрокинуть!

Пепик сбивчиво рассказал отцу, как было дело и как потом они встретили эсэсовцев и те убили кондукторшу. Отец подумал несколько секунд.

— Ну ладно, пойду туда!

Он со всего размаха хлопнул Пепика по плечу, так что тот даже присел. Потом, усмехаясь, побежал к калитке, придерживая ружье за ремень. Его подкованные сапоги тяжело громыхали по камням. Сворачивая за угол, Гошек обернулся и погрозил кулаком Пепику:

— Ни шагу из дому! Слышишь?

— Ладно, папа!.. — крикнул Пепик.

Но в следующую же секунду он очутился на улице.

* * *

Вокруг двух опрокинутых трамвайных вагонов, загородивших всю мостовую, в смятении расхаживало с полсотни взбудораженных мужчин. Всех ошеломило случившееся. Было ясно, что дело только начинается и теперь предстоит бой, который придется довести до конца. Он мог стоить жизни, но колебаний не было. Только никто не знал, что именно нужно сейчас сделать, с чего начать, за что взяться прежде всего.

И тут оказалось, что этот хромоногий с палкой, на которого полчаса назад в трамвае все так ополчились, — самый предусмотрительный и самый спокойный из всех. Оказалось также, что, в общем, он совсем не такой уж маловер и не все представляется ему в черном свете. Сейчас он действовал совершенно хладнокровно.

— Баррикада у нас уже есть. Дело хорошее, только ее еще укрепить следует. Баррикада понадобится как раз на этом месте. Фашисты непременно попробуют прорваться через Прагу с севера. Им на юго-запад, в Баварию, бежать придется. А может, к американцам. Но в Прагу мы их не пустим! Нам не хватает только оружия. Это первый вопрос.

Чумазый угольщик сунул руку под перевернутый эсэсовский «Мерседес», нащупывая что-то, словно форель под берегом, и наконец, улыбаясь, вытащил короткий немецкий автомат.

— А вот и оружие — для начала! — сказал он, высоко подняв автомат. — Беру его себе, друзья. Я имею право на него, во-первых, потому, что я его нашел, а во-вторых, я первый по алфавиту. Меня зовут Алоиз Адам. А. А. Я всегда первый по порядку!

Несколько мужчин тихонько засмеялись, остальные промолчали. Только Испанец спросил:

— А дальше что? Нам этого мало!

— На Бубенском вокзале с утра стоит воинский поезд! — воскликнул пожилой мужчина в серой шляпе.

Несколько человек закричали враз:

— Там оружие есть! Непременно!

— Пошли туда! А то еще перехватит кто-нибудь!

— Ну, значит, пошли! — внезапно решил угольщик Адам, по при этом вопросительно поглядел на хромого Испанца — что-то скажет он.

И, по правде сказать, не один он в эту минуту посмотрел на Испанца. Это сделали чуть ли не все. Никто не выбирал Испанца командиром. Но, когда потребовалось решать дело без долгих споров и проволочек, все невольно подчинились ему.

— Идите! Человек тридцать. Остальные останутся со мной, мало ли что может быть… — спокойно сказал Франта Испанец, но его голос прозвучал по-командирски твердо. — Ты, угольщик, за начальника. Подберитесь поближе, напролом идти вам ни к чему — из автоматов сметут. Подползти незаметно с флангов… и ударить! Ты в армии был?

Лойза ловко, с неподражаемой удалью поднес руку к козырьку кепки, словно отдавал честь начальству.

— Ну как же! Двойной срок отбыл, товарищ! Два года на службе, да еще два — за решеткой.

— За что тебя посадили? — спросил Испанец и, прищурившись, пытливо посмотрел на него.

— Стрелять не захотел, когда господа приказали…

— В кого? — тихо вырвалось у Франты.

— В «грязных оборванцев», как говорил наш майор. В шахтеров, на севере…

— Значит, взбунтовался?

— Так, самую малость. Я с майором… кулаками объяснился, — неохотно пробурчал угольщик, хотя в глазах у него так и прыгали озорные искорки.

— Ну, ступай! И добудь оружие! Главное… постарайся обойтись без потерь…

Тридцать человек бегом снялись с места, свернули между заборами в боковую улицу, оттуда донесся гулкий топот тяжелых сапог. Угольщик Адам с автоматом в руке бежал впереди всех. Под тяжестью богатырского тела Адама земля, казалось, вздрагивала.

Мужчина в серой шляпе, который сообщил о воинском поезде, изо всех сил старался не отставать от угольщика и, тяжело дыша, говорил ему:

— Поезд стоит… где кучи кокса навалены!.. Может, лучше всего… рассыпаться за ними… цепью… а потом… ударить всем враз!..

— Ладно, развернемся… Я их полью малость из этой спринцовки, — помахал угольщик автоматом, — а как подымется паника, вы немцев, значит, половчее руками хватайте! Ловите, как мотыльков! — рассмеялся угольщик собственной шутке и побежал что было силы.

«Войско» угольщика прибавило шагу. Всех подгоняло нетерпение — ведь они ждали этой минуты целых шесть лет.

Тем временем взволнованный Пепик нерешительно стоял в переулке неподалеку от своей калитки. Вернуться к баррикаде, которую он помогал сооружать собственными руками, нельзя! Ведь туда побежал Отец, и Пепику здорово от него влетит. Пуститься одному в долгий путь к радио Пепик тоже не решался. Будь тут свои ребята с реки — Тонда, Ярда, Карел, — дело другое. Или будь у него хоть ружье, как у отца. Но ребята сейчас работают, а может, и сражаются за рекой в Либени, а Пепик безоружный… А ведь Пепик Гошек понимает, что долг сейчас призывает всех. Всех… и его тоже!

Крутая улочка спускалась перед Пепиком уступами вниз. Вдруг он услыхал за углом тяжелое, хриплое дыхание бегущих людей. Мимо гурьбой протопали какие-то люди. Это боевой отряд, какие могут быть сомнения! Впереди всех Пепик заметил человека, которого видел час назад и очень хорошо запомнил. Да ведь это угольщик! Конечно, он! Для Пепика все было решено. Это чехи… и не просто чехи, это свои!!! Ведь он с ними… Этот проклятый трамвай!!! Не задумываясь, Пепик стремительно бросился за отрядом. Он был совершенно уверен, что это «свои», это его, его ребята!

Легконогому Пепику ничего не стоило через несколько секунд догнать мужчин.

— Куда мы? — крикнул он над ухом ближайшего соседа.

— За оружием… к вокзалу!

Объяснений больше не потребовалось. Пепику все стало ясно. Он принажал еще. Шесть-семь прыжков — и он уже поравнялся с угольщиком. Как тяжелый танк во время атаки, тот летел вперед во весь опор. «На третьей скорости», — с одобрением подумал Пепик, которому вдруг показалось, что угольщик подмигнул ему своим необычайно блестящим светло-голубым глазом, который удивительно ярко выделялся на лице, черном от угольной пыли. И, хотя угольщик ничего не сказал, Пепик понял, что тот принимает его в ряды бойцов.

* * *

Безжизненно застыл на запасных путях Бубенского вокзала воинский эшелон. Он состоял из одного служебного и двадцати товарных вагонов; все они были заперты и запломбированы. Эшелон притащился неизвестно откуда ночью, когда панический ужас охватил грязные серые толпы, которые еще несколько дней назад назывались «вермахтом» — вооруженными силами Германии. Теперь это было пораженное испугом, беспорядочное людское стадо. Немецкие солдаты совсем пали духом, не зная, куда ринуться. Они дрожали от страха при одной мысли о русских, которые преследовали их по пятам. Гитлеровцы думали лишь о том, чтобы спасти свою шкуру. Таков был моральный дух немецкой армии.

Но с внешней стороны все, казалось, обстояло благополучно, механизм военной машины продолжал еще действовать с неумолимой точностью заведенного будильника. У вагонов по-прежнему стояли часовые, в большинстве зеленые юнцы, к винтовкам по-прежнему были примкнуты штыки, и еще утром, в половине десятого, здесь бесновался начальник эшелона, рыжий гауптман. Он угрожал пистолетом машинисту, принуждая его ехать дальше на юг. Машинист ухмылялся, глядя на гауптмана сверху вниз, с паровоза.

— Ишь, чего выдумал, нацист! — сказал он и выпустил на подпрыгивающего гауптмана такое густое облако пара, что разъяренный немец совершенно в нем исчез.

А когда пар немного поредел, гауптман увидел, что паровоз и в самом деле мчится полным ходом… а состав стоит неподвижно. Пока немец спорил с машинистом, кочегар незаметно отцепил вагоны и с другой стороны вскочил на паровоз. И теперь паровоз на всех парах мчался к железнодорожному мосту через Влтаву.

Гауптман несколько раз выстрелил из пистолета вдогонку железному великану. Это было смешно и совершенно бесполезно. Потом он сменил обойму и побежал на станцию — протестовать.

Часовые по обе стороны запертых вагонов растерянно топтались в сапогах с короткими голенищами и перешептывались, когда оказывались близко друг от друга:

— Гляди, Фриц, какая бестолочь! Давай смоемся…

— Я понимаю, что бестолочь… да ведь у нас все равно нет штатской одежды…

— Попробуем сдаться в плен чехам…

— Не дури!.. Чехи взбесились!

И снова испуганные часовые молча глядели на ужасные запломбированные вагоны, к которым их приставили для охраны. Гауптман, целясь прямо в лоб первому попавшемуся ему на глаза железнодорожнику, орал как помешанный. Он должен немедленно отправиться со своим поездом на юг, или он всех здесь перестреляет.

— Вы останетесь здесь, — добросовестно объяснял ему на чистом немецком языке худощавый железнодорожник в очках, — для вас ни одного паровоза нет.

— А что мне тут делать, черт побери? — выходил из себя гауптман.

— Когда придут наши… вас возьмут в плен, — так же спокойно продолжал железнодорожник, словно объяснял, когда пойдет поезд до Кралуп, и даже, по привычке, поднес руку к козырьку.

Гауптман в бессильной ярости выскочил на перрон и вдруг увидел на соседних запасных путях десять паровозов под парами. Они были наготове… но предназначались уже для восставших чехов. Гауптмана чуть не хватил удар, и он закричал, что покажет этим негодяям, где раки зимуют, сию же минуту кого-нибудь расстреляет… Но тут неожиданно вопли немца смолкли— на всех десяти паровозах вдруг что было мочи заревели гудки.

Воздух задрожал от их оглушительного рева, а гауптман застыл около своего поезда… Это была не тревога. Гудки возвещали о свободе. По крыше длинного пакгауза пробежал человек с чехословацким флагом на длинном шесте, за ним другой — с красным советским. Флаги ярко выделялись на пасмурном небе, и у железнодорожников навернулись на глазах слезы. Но в это мгновение можно было не стыдиться слез.

И как раз, когда взревели гудки, угольщик Лойза Адам привел свою «армию» к кучам кокса. Бойцы молча растянулись длинной редкой цепью метров на пятьдесят.

Угольщик выглянул из-за кучи кокса, окинул взглядом часовых у неподвижных вагонов.

— Я из автомата дам очередь, а вы, ребята, действуйте! Прямо врукопашную!

Мужчины из его «армии» усмехались — все, мол, понятно. Странное дело: за эти полчаса, проведенные под началом угольщика, все почувствовали к нему какое-то удивительное, безусловное доверие. Все подчинились ему беспрекословно, уверенные, что угольщик точно знает., что делать. На задворках станции нашлась груда обрезков стальной проволоки. Их обычно употребляют при бетонировании. Видимо, это был какой-то лом, но в руках «войска» угольщика эти проволочные прутья превратились в оружие.

— Кто сразу не сдастся, бить без пощады! Церемонии разводить некогда!

Лойза Адам уже полз по крутому склону кучи, кокс с шумом сыпался из-под ног, но рев паровозных гудков заглушал все звуки, Потом угольщик решительно взмахнул одной рукой, затем схватил автомат и крепко прижал его к плечу.

Ра-та-та-та-та! — пролаяла первая очередь.

— Ура! Ура!

Кучи кокса вдруг зашевелились, словно огромное просыпающееся животное. На них внезапно появились бегущие человеческие фигуры. Трое самых расторопных часовых скорее от испуга, чем из желания сопротивляться, не целясь выстрелили. Но люди под предводительством угольщика, словно горящая лава, в один миг скатились с кокса на платформу перед поездом. Рукопашная схватка длилась недолго. С тормозной площадки одного из вагонов показался автомат фельдфебеля. Но он успел выпустить всего несколько пуль, потому что длинная очередь угольщика смела фельдфебеля под вагон.

Стычка длилась около минуты, почти никто серьезно не пострадал. И меньше всех — Пепик Гошек. Он стремительно кинулся с кучи мелкого кокса, поскользнулся и упал, а когда вскочил, битва была уже в полном разгаре. Пепик увидел дикую свалку, а секунд через двадцать все уже кончилось. И вот уже бойцы угольщика выбираются из толпы, победоносно потрясают в воздухе отбитыми у немцев винтовками. Никто не погиб. Только одному чеху, пожилому лысому человеку, который потерял в битве шляпу, прострелили плечо. Пальто было в крови, но он, словно ничего не замечая, кинулся за одной из отбитых винтовок. Побледневшие, почти позеленевшие от страха солдаты, дико выпучив глаза, покорно поднимали руки. У немцев был убит лишь один фельдфебель, пытавшийся стрелять из автомата.

Рыжий гауптман, сбитый с ног, поднялся с земли и походил сейчас на воронье пугало. Его мундир висел клочьями, будто его рвали сотнями крючков; фуражка свалилась, и его яркорыжие, огненные волосы бросались всем в глаза. Посиневшими, без кровинки губами он бормотал:

— Gnade! Gnade! Ich habe eine Famiiie! (Пощадите! Пощадите! У меня семья!)

Но о мщении никто не думал. Мужчины бросились к служебному вагону, откуда еще выскакивали перепуганные немецкие солдаты.

— Оружия! Оружия! Где оружие? — нетерпеливо требовали чехи.

Пепик Гошек проскользнул между взрослыми и первый смело вскочил в вагон. Здесь в пирамиде стояло десять винтовок. Пепик стал подносить к двери по две винтовки. За каждой тянулся десяток нетерпеливых рук. Не успел Пепик опомниться — винтовок как не бывало, а руки все еще протягивались к нему.

— Там больше нет! Честное слово! — громко клялся Пепик, роясь в измятых пятнистых плащ-палатках, разбросанных на полу. Найдя одну-единственную ручную гранату с деревянной рукояткой, Пепик сунул ее себе за пазуху.

— Ну, в других вагонах найдутся!

— Открыть остальные вагоны! Сбивай запоры! Живо!

Пепик бросился из вагона, чтобы не отстать. Без ружья отсюда он ни за что не уйдет — ведь он десять раз подряд попадает в бумажную розу. В углу он споткнулся о какой-то очень тяжелый предмет, прикрытый брезентом. Он обрадовался — может быть, это автомат, как у угольщика! Но, отдернув полотнище, был очень разочарован. Там лежала какая-то темносерая тяжелая штука, отдаленно напоминающая гигантскую гуситскую палицу, с длинной металлической ручкой и утолщенной верхушкой. Она походила на дубину какого-то злого великана. На что она? Пепик уже хотел отшвырнуть эту бесполезную громоздкую вещь в угол, но железнодорожник, который влез в вагон вслед за Пепиком, воскликнул:

— Ну-ка, покажи! Да это фауст-патрон! Говорят, замечательно бьет по танкам!

Железнодорожник потянулся к фауст-патрону, но Пепик по праву первого изо всех сил вцепился в свою находку. Глаза Пепика загорелись. Ни у кого из его товарищей, если даже они достанут себе первоклассные винтовки, не будет такого необыкновенного оружия. Если нападет неприятельский танк и если начнется паника, командир прикажет: «Позвать сюда Гошека! Живо!» А когда Пепик прибежит со своим оружием и доложит ему о себе, командир укажет на изрыгающее гром чудовище и скажет: «Гошек, стреляй! Только не промахнись!» — «Будьте спокойны, командир!» — отдаст ему честь Пепик и примется за дело…

Хотя, по совести говоря, он даже толком не знал, с какого конца надо стрелять из этой серой дубины и как с ней обращаться. Не беда, он научится! Пепик уже сейчас уверен, что из этого фауст-патрона он выстрелит так же хорошо и метко, как и из духового ружья. Он подхватил тяжелую дубину и вынес ее из вагона в объятиях, как младенца.

Между тем живая человеческая волна хлынула к остальным вагонам. Сбежались и железнодорожники. Еще утром они заприметили, что поезд охраняется очень строго, и были уверены, что в нем должно быть оружие, которое сейчас так нужно! На вагонах вместо пломб висели замки. Один взмах приклада — и замок треснул, как ореховая скорлупа.

— Осторожнее, ребята! Может, там взрывчатка!

Нетерпеливые руки отодвинули дверь…

И тут все в ужасе оцепенели.

Вагоны оказались битком набитыми людьми, похожими на скелеты. Они лежат и сидят на полу в самых различных позах, живые и мертвые вперемежку. От вагонов тянет тошнотворным запахом. У тех, кто еще жив, блестят глаза, губы беззвучно шевелятся — несчастные узники просят пить. Те, что посильнее, выбираются на свежий воздух. Немецкие солдаты, подняв руки, глядят на узников, словно на призраки.

У Пепика перехватило дыхание. Вдруг из соседнего вагона выпрыгнула темноволосая худая девушка. Ей лет восемнадцать или несколько больше. У нее большие горящие глаза, она одета в полосатое тюремное платье; на босые ноги намотаны грязные тряпки. Но, несмотря на жалкий вид, смуглая девушка необыкновенно красива.

Она подошла к железнодорожникам, которые спешили раздать узникам воду.

— Проше пана, — зашептала она тихо, но настойчиво и прикоснулась к локтю железнодорожника.

У него через плечо были перекинуты две винтовки, а в руках он держал не меньше десяти кружек с водой.

Сочувственно взглянув на девушку, он подал ей кружку.

— Нет, — решительно отказалась она и потянула за ремень одну из винтовок.

— Ну где тебе, девочка, с ней справиться… — добродушно отказал ей железнодорожник.

— Я естем не девочка… я естем повстанец варшавский! — гордо ответила она.

А железнодорожник, который не понял и половины того, что она сказала, уже отвернулся. Она жадно поглядела ему вслед опечаленными глазами. У Пепика защемило сердце. Будь он в силах что-нибудь сделать для нее, честное слово, он охотно расшибся бы в лепешку. Может, даже фауст-патрон… Нет, он ни за что его не отдаст. Эта штука не для девушек. Но у Пепика есть еще кое-что в запасе. Так и быть… если только она возьмет. Придерживая одной рукой фауст-патрон под мышкой, он полез за пазуху и подошел к польской девушке. Она удивленно посмотрела на него.

— На, держи… вот тебе для начала! — вырвалось у Пепика, но тут же от его храбрости не осталось и следа.

Он покраснел, словно пион, и проглотил слюну.

Девушка взглянула на него своими темными глазами и радостно схватила гранату. Для Пепика граната была невиданной, загадочной вещью, а польской девушке она, как видно, была отлично знакома.

— Спасибо! — сказала она по-польски и ласково улыбнулась Пепику. — Как тебя зовут?

— Пепик Гошек, — смущенно произнес он и протянул ей руку.

— А я Галина… запомнишь? — сказала она и крепко пожала руку Пепику.

— К радио! Два грузовика отправляются к радио! Те, у кого есть оружие, садятся перед вокзалом!.. — вдруг закричали из громкоговорителя.

— Я еду! Там сражаются наши! — воскликнул Пепик и схватил Галину за руку.

КРОВЬ НА МОСТОВОЙ

Когда в сердцах людей вспыхивает пламя борьбы, они могут совершить и невозможное. Кто знает, откуда вдруг взялись грузовики, какой чародей помог достать их? Но перед вокзалом и вправду стояли две грузовые машины, и их баки были полны бензина, который сейчас ценился на вес золота. На радиаторах красовались чехословацкие флажки. Не прошло и минуты, как машины ощетинились винтовками с примкнутыми штыками. Все это придавало стареньким грузовикам с деревянным кузовом необычный, воинственный вид, они как бы превратились в грозные танки.

— Поехали! Трогай! Чего еще ждать? — нетерпеливо кричали бойцы в машинах — К радио! Дорога каждая минута!

Отряд угольщика Адама насчитывал уже около шестидесяти человек. Он пополнился несколькими железнодорожниками с вокзала, рабочими с угольного склада, жителями окрестных домов. Лойза Адам вскочил в старую «праговку» и закричал громовым голосом:

— Тихо, ребята! Пятнадцать винтовок мы отправим на баррикаду у Тройского моста! — Он огляделся, отыскивая мужчину в серой шляпе. — Ты их поведешь! И расскажи хромому, как мы расправились с немцами на вокзале. Мы вернемся из центра часа через два… Как тебя зовут, дружище?

— Стршельба Иозеф. Но я тоже хотел бы к радио… Что ж на мосту… — нерешительно запротестовал было мужчина в серой шляпе.

— Мы все к радио хотим! Там будет по-настоящему жарко! Ты над нами не командуй! — закричал растрепанный парень, блестящие глазки которого так и бегали по сторонам; он вызывающе стал перед угольщиком. — Ты, никак, командира вздумал разыгрывать? Нечего выставляться! Мы все равны и будем драться, как нам вздумается.

Лойза Адам посмотрел на парня тяжелым взглядом. Он что-то не мог припомнить это лицо; его не было, когда они прибежали сюда от моста. Должно быть, парень пристал к отряду уже здесь. Угольщик некоторое время приглядывался к нему, словно соображал, как с ним быть, потом неожиданно схватил его за отвороты пиджака и притянул к себе.

— Кто это выставляется, молокосос? На мосту баррикада строится… и ни одной винтовки! А как раз оттуда нацисты и могут пожаловать в Прагу. Ты сам пойдешь к мосту, понял?

— Я буду воевать там, где мне нравится! — дерзко возразил крикун. — Тебя кто командиром поставил?

Угольщик покосился на свои неуклюжие, толстые пальцы, внезапно отпустил парня и вопросительно взглянул на бойцов.

— Кто меня командиром поставил? — в недоумении сказал он, словно сам отыскивал ответ на этот вопрос.

Но человек двадцать из тех, кто прибежал с ним от моста, закричали, перебивая друг друга:

— Конечно, угольщик — командир! Адам — наш командир!

Угольщик провел рукой по щетинистому, небритому подбородку и удивительно спокойно сказал строптивому парню:

— Вот видишь… Они меня поставили… Скажи-ка лучше, кто тебе винтовку дал?

— Я… сам взял, — пробормотал, заикаясь, парень.

— Полно врать, Зденек, ты пришел поздно! Я тебе винтовку дал. Ты парень неплохой, я знаю! — воскликнул один из железнодорожников. — А винтовки-то раньше захватил вот он, угольщик!

Лойза Адам усмехнулся и поглядел на Стршельбу:

— Ничем не могу помочь, Стршельба, придется тебе пойти к мосту. Принимай-ка команду. А вот тебе и первый стрелок!

Крикливый парень заметно притих.

— Может, у моста фейерверк-то и будет…

— У моста — обязательно! Ты здорово там пригодишься! Стрелять умеешь? Как тебя звать?

— Микат Зденек.

— Откомандирован к мосту! С ним пятнадцать голешовицких! Живей, ребята!

Теперь, как ни странно, все пошло гладко. Строптивый Микат выскочил из машины и очутился в первой шеренге рядом с вагоновожатым того трамвая, из которого сделали баррикаду на мосту. И вот уже выстроилась колонна по три человека в ряд. Иозеф Стршельба стал во главе.

— Отряд, слушай мою команду! Правое плечо вперед, шагом… марш! — деловито скомандовал Стршельба, словно всю жизнь ничем другим не занимался.

Уже не беспорядочная толпа, а военная часть, вооруженная винтовками, зашагала по улице. Угольщик с довольной улыбкой посмотрел вслед, как мастер — на готовую, хорошо сделанную работу.

— Ну ладно… А теперь — к радио! — крикнул он спустя несколько секунд шоферу. — Кажется, через Главков мост проще всего будет.

— Фашисты мост обстреливают из Штваниц. Поедем-ка лучше через Либенский, — ответил шофер и включил мотор «праговки».

В это время Пепик Гошек и Галина подбежали к грузовикам. Опоздали они потому, что у Галины свалились с ног ее тряпки. Она напрасно пыталась подвязать их гнилыми веревками, в конце концов все отшвырнула и теперь прибежала босиком.

— И нас с собой возьмите! И нас тоже! — закричал Пепик тем, кто сидел в задней части кузова, и протянул к ним свободную руку.

Но это были какие-то незнакомые Пепику люди. Они только засмеялись в ответ:

— Тебя мать разыскивает, малыш!

— Беги-ка ты лучше домой да как следует уроки учи! В понедельник учитель спросит!

— Поехали!

Оба грузовика рванулись вперед. Огорченный Пепик Гошек остался стоять посреди мостовой. Он так растерялся, что в первую секунду даже не посмотрел на Галину. Это она его все время задерживает! Прибеги они сюда чуточку раньше, он бы непременно сел в машину. Угольщик, конечно, взял бы его с собой. Ведь он знает Пепика! Они вместе атаковали немецкий эшелон. А из-за этой девчонки… да, нелегко воевать… если бабы…

— Что ты будешь… что же мы теперь станем делать? — спросила Галина, схватив Пепика за локоть.

Ее голос звучал так странно, что Пепик невольно обернулся. Девушка стояла босиком на холодной мостовой; в дырах рваного полосатого платья, которое ей выдали в концлагере, виднелось голое тело. Она стучала зубами от холода, но в глазах ее по-прежнему светился задорный огонек, хотя сердце ее ныло от мучительной неизвестности: что она будет делать одна в этом незнакомом ей большом городе?

Пепику вдруг стало стыдно: ну чего он на нее сердится! Галина ведь столько перенесла, прежде чем попала на Голешовицкий вокзал! И где ее отец, мать, где дом?

Думая обо всем этом, Пепик сделал то, что ему меньше всего хотелось.

— Знаешь что? Пойдем к нашей маме! Она даст тебе ботинки и платье поприличнее. Тебе нужно обуться и одеться, а потом уж… — пробормотал он миролюбиво и взял Галину под руку.

Нет, никто не сумеет по-настоящему оценить жертву Пепика, его решение! Ведь если он попадет матери в руки, вырваться из дому будет чертовски трудно. Но он понимал, что в такую тяжелую минуту не может бросить Галину.

— Идем к нам. А потом видно будет! — добавил он решительно.

— А твоя мать… меня не выгонит? Может… у меня вши… — сказала Галина дрожащим голосом.

— Наша мама? Да знаешь, какая она добрая! Вот увидишь! — гордо сказал Пепик, хотя душа у него при этом ушла в пятки. Добрая-то добрая… да рука-то у нее тяжелая!

Вскоре Пепик и Галина свернули к реке. Но не прошли они и двадцати шагов, как совсем рядом, за углом, затрещали выстрелы. Галина схватила Пепика за руку и побежала. Стрельба, казалось, подхлестывала ее.

— Скорей! Там сражаются наши!

Выстрелы раздавались совсем близко. Было слышно дребезжанье стекол и щелканье пуль. Иногда казалось, что стреляют прямо над головой у Пепика и Галины.

* * *

На улице, по которой проезжали машины с бойцами угольщика, в бывшей школе примерно месяц назад разместился эсэсовский госпиталь. Над его входом развевались два флага: один — черный с черепом и костями, другой — белый с красным крестом. В ту самую минуту, когда машины с чехословацкими флажками проезжали мимо окон госпиталя, на третьем этаже залаял ручной пулемет. Кто-то предательски обстреливал грузовики.

Чок-чок-чок! — щелкали пули по мостовой и отскакивали во все стороны. Люди, толпившиеся на тротуарах и десять секунд назад весело приветствовавшие чехословацкие флажки, испуганно разбежались кто куда.

Первый грузовик проскочил невредимым.

Но мотор старой, неуклюжей «праговки», в которой сидел угольщик, прострочила пулеметная очередь. Ветровое стекло разлетелось вдребезги. Водитель открыл дверцу и хотел было выскочить, но его тут же сразила пуля. Машина потеряла управление, чуть не перевернулась и наконец стала поперек мостовой, уткнувшись в тротуар.

Дело приняло скверный оборот.

Бойцы попытались выпрыгнуть из кузова, но высокий борт не сразу удалось открыть, и трое чехов были ранены, а один, с пулей в груди, упал на мостовую. Остальные, выскочив из машины, успели вбежать в подъезд дома и из-за двери пытались винтовочным огнем сбить пулеметчика. Тяжелораненого с трудом втащили в один из домов.

Угольщик и еще двое чехов укрылись за капотом грузовика. Видимо, экономя патроны, Лойза Адам дал короткую очередь из автомата. Но тут из другого окна — со второго этажа госпиталя — застрочил еще один пулемет. Пули так и щелкали по мостовой у самых ног угольщика, отскакивали от борта тротуара и рикошетом отлетали к стене дома.

Угольщик бросился на землю и спрятал голову за толстой шиной переднего колеса. Потом он подтянул колени к животу и попытался определить, из какого окна палит враг. Одному из чехов, которые укрылись вместе с угольщиком за «праговкой», пуля угодила в бок. Он выпустил из рук винтовку и попробовал было добежать до подъезда. Но уже на тротуаре его сразила новая очередь. Он упал ничком, раскинув руки. К нему подскочил товарищ и благополучно дотащил раненого до дома. Угольщик один остался за грузовиком. Прижимаясь к земле, он то и дело приподымал голову и искал взглядом коварного пулеметчика. Но, должно быть, ему не удалось определить, из какого окна ведут по нему огонь.

Тут в довершение несчастья на противоположном конце улицы появилась военная санитарная машина. Водитель, очевидно, уже издали услыхал стрельбу и, затормозив, поставил машину к тротуару. Из автомобиля сейчас же выскочил долговязый эсэсовец с автоматом в руках. Он понюхал воздух, словно охотничий пес, прижался к углу дома и дал длинную очередь по угольщику.

Теперь угольщика обстреливали с трех сторон. Гибель его казалась неминуемой.

* * *

Только теперь Пепик понял, насколько тяжел фауст-патрон. Еле переводя дух, парень бежал по улице и то и дело перебрасывал свою ношу с плеча на плечо. Галина бежала на добрых пять-шесть шагов впереди. Стреляли, должно быть, за ближайшим углом, совсем недалеко от школы, куда Пепик ходил еще в позапрошлом году. Снова и снова звенели разбитые стекла.

Не дойдя до угла, Галина предусмотрительно остановилась.

— Вот еще! — проворчал Пепик. Ему было досадно, что он не поспевает за девушкой. — То мчится как полоумная, а теперь испугалась чего-то! Девчонка, сразу видно!..

Он догнал Галину, думая свернуть за угол. Но та внезапно крепко вцепилась в локоть Пепика и стремительно оттащила его в сторону. Пепик чуть не упал. Тут Галина навалилась на него всем телом и прижала к стене.

Едва успела она это сделать, как над головой у них взлетело облачко пыли. Какой-то пулемет, очевидно из окна школы, словно дятел долбил угол, кроша штукатурку и кирпичи. На лицо Пепика и Галины посыпалась мелкая пыль: белая — от штукатурки, красная — от кирпичей. Пепик прижал фауст-патрон к груди. Он чувствовал, что от волнения и страха у него подгибаются колени и что он дрожит всем телом. Почему бы и не сознаться в этом? Но Пепик страстно убеждал самого себя: «Нет, я не боюсь. Вот и не боюсь!» А тело не слушалось и все-таки дрожало. Галина зашептала ему на ухо:

— Ты не бойся!.. Привыкнешь! Я это по Варшаве знаю…

В это время в нескольких шагах от Галины и Пепика взвизгнули автомобильные шины — это за углом на всем ходу резко затормозили машину. Пепик и Галина насторожились. Кто там? Свои? Или враг?

Это был военный санитарный автомобиль. Из машины выскочил эсэсовец и остановился на углу напротив Пепика и Галины. При виде фашиста у них мурашки забегали. Только несколько метров отделяли их от эсэсовца. Тот прижался к углу и сразу же принялся бить то долгими, то короткими очередями… Но, очевидно, стрелять из-за угла было неудобно, и эсэсовец огляделся по сторонам, выбирая место получше. Сейчас он заметит Пепика и Галину — и тогда они пропали…

На краю тротуара, в пяти-шести метрах от фашиста, стояли три металлические урны, доверху набитые мусором. Идеальное укрытие для эсэсовца! А для Пепика и Галины… это означало конец. Оттуда враг заметит их тотчас же, стоит ему только повернуть голову.

Они попали в ловушку.

Действительно, эсэсовец улучил удобную минуту, выскочил из-за угла и несколькими прыжками достиг урн. С улицы просвистели две ружейные пули, выпущенные, очевидно, кем-то из чехов, но эсэсовец уже находился в полной безопасности. Он быстро опустился на одно колено и тут же открыл огонь по невидимой цели. Пепик и Галина наблюдали за ним во все глаза. Стреляные гильзы градом сыпались из автомата эсэсовца, со звоном ударяясь об урны.

Пепика охватил смертельный страх. Он почувствовал, что по лбу у него текут капельки пота. Прошло две, три секунды… Сердце Пепика громко стучало, он дышал быстро и прерывисто, как в лихорадке.

Глаза Галины были полны ненависти… Пальцы ее что-то отвинчивали на рукоятке гранаты. Вдруг она взмахнула правой рукой и бросилась ничком на мостовую, потянув за собой и Пепика. Падая, Пепик заметил, как тяжелая граната описывает дугу над улицей и при этом как будто медленно поворачивается. Галина хорошо нацелилась: граната упала рядом с первой урной, буквально в двух шагах от эсэсовца.

Фашист, который следил между урнами за своей целью, недоумевающе поднял голову и оглянулся. Что это за металлический звук?

Прежде всего ему бросились в глаза Пепик и Галина. Пепик испуганно вскрикнул. Галина метнулась в сторону, прикрывая Пепика своим телом. Ствол автомата в руках эсэсовца мгновенно повернулся. Несомненно фашист целился в Галину…

Но в этот миг на мостовой вспыхнул яркий свет. Граната взорвалась! Длинное тело эсэсовца дернулось, он взмахнул рукой, неописуемый ужас исказил его лицо. Через секунду фашист рухнул на тротуар.

Пепик вскочил, но никак не мог остановить дрожь в ногах. А Галина, не обращая внимания на перестрелку, кинулась прямо через улицу, схватила автомат, который выпал из рук убитого эсэсовца и вернулась к Пепику. Изумление его росло: у него от страха подкашивались ноги, а девчонка, да еще ослабевшая от голода, так и рвется в бой! Вот она присела на корточки, осторожно высунула голову из-за угла и старается разобраться в том, что происходит.

— Стреляют по вашим… из большого дома!

— Это школа! — воскликнул Пепик. — Там у эсэсовцев госпиталь!

— Скоты! — пробормотала Галина. — Вашим надо помочь!

И она с уверенностью бывалого солдата дала длинную очередь по окнам госпиталя. Пепик только рот разинул — стекла на втором этаже так и посыпались. Неприятельский пулемет на миг умолк. Очевидно, Галина отогнала немцев от окон.

Тем временем угольщик — как видно, и впрямь неплохой командир — не зевал. Он вскочил, крикнул: «За мной!» — и мгновенно перебежал через дорогу под окна школы. За ним выскочили из подъездов еще человек десять. В то время как они перебегали мостовую, Галина дала по окнам вторую очередь. Теперь пули врага уже не могли достать чехов.

Угольщик подставил свою широкую спину светловолосому пареньку, тот вскочил на нее и прикладом вышиб окно, затем перекинул винтовку за спину, обеими руками ухватился за оконную раму и впрыгнул внутрь.

Таким путем, передавая друг другу винтовки, бойцы проникли на «вражескую территорию». Последним влез в окно угольщик. Он, видимо, догадался, откуда ему пришла помощь, поднял руку и помахал Галине.

Вдруг у девушки подкосились ноги, взгляд ее помутился. Она выронила автомат из рук, и он ударился о мостовую. Пораженный Пепик едва успел подхватить Галину. На лице его отразился ужас.

— Тебя подстрелили… Тебя подстрелили, Галина?

Тоскливо улыбнувшись, девушка прошептала:

— Нет… Нет… Тылко естем глодна![2]

* * *

Была половина третьего. На голешовицких улицах уже все стало спокойно. Казалось невероятным, что здесь, где-то за углом, еще совсем недавно шел бой не на жизнь, а на смерть. Сотни окон расцветились флажками, на углах стояли и расхаживали добровольцы с винтовками. Некоторые парни надели немецкие каски, которые хорошо защищали голову от пуль. На всякий случай чехи расписали эти каски в красно-сине-белый цвета или же изобразили на них чехословацкий флажок. Это было не очень благоразумно — красное и белое бросалось в глаза издали, — но в первые часы свободы эти цвета всем были особенно дороги.

Тишина манила выйти на улицу. Люди спешили поделиться впечатлениями. У каждого дома, у каждого подъезда собирались кружком приятели. Все радовались и все жаждали что-нибудь сделать и окончательно закрепить победу. Казалось, что восстание уже кончено и Прага перешла в руки чехов… Из уст в уста передавались самые фантастические новости. Говорили, что будто бы протектора Франка поймали, когда он пытался бежать с короной чешских королей в чемодане, что будто бы в Рузине сброшен американский воздушный десант, а на аэродроме в Кбелах уже появились чешские летчики. Но среди этих выдумок проскальзывали и другие вести, более близкие к истине: рабочие На иноницкой «Вальтровке» захватили бронепоезд, со смиховской «Татровки» на улицы Праги выехал первый чешский танк, на «Моравине» покрывают броней грузовики и теперь вооруженные рабочие отряды выезжают в город на своих «броневиках».

— Здорово дело-то пошло! Давно бы так!

— Лишь бы не чересчур рано! Как-нибудь уж потерпели бы несколько деньков…

— Ни минуты! Овцы мы, что ли?

Такие споры и даже еще жарче шли у каждого подъезда, но никому не хотелось спорить всерьез и портить этот прекрасный час — час окончательной победы, как считали все. Может, и нужно, чтобы закрепить ее, кое-что еще сделать, но лишь самые пустяки. Так из-за чего же ссориться?

Оказалось, что идти сейчас по улицам Пепику и Галине труднее, чем при самой сильной перестрелке. Все встречные оглядывались на совсем юного, безусого парнишку в спецовке, который тащил какую-то тяжелую железную штуку, и на босую девушку в рваном полосатом тряпье. За плечами у нее висел немецкий автомат, и она смотрела на всех исподлобья. Эта странная парочка привлекала всеобщее внимание. Кто они? Тогда еще почти никто не знал унизительного наряда узников концлагерей.

У Пепика от смущения горели уши. Галина несколько оправилась после мгновенного обморока на углу, возле школы, но было видно, что стычка исчерпала ее последние силы.

Пепик не стал ждать, чем кончится дело с угольщиком. Он боялся, что Галина окончательно свалится. Домой! Скорей домой!

Девушка тащилась из последних сил. Молчала, иногда останавливалась, точно у нее подкашивались ноги… Однако она не выпускала автомата, хотя Пепик несколько раз протягивал к нему руку. Преодолев смущение, Пепик в одном из домов выпросил для Галины несколько кусочков сахару.

— Она из концлагеря… — говорил он, когда люди с жалостью и в то же время испуганно смотрели на девушку.

— Останьтесь у нас… отдохните немного! — предложила Галине добрая старушка, которая вынесла сахар.

Галина только молча покачала головой. Она боялась потерять Пепика. Ведь это был единственный знакомый ей человек в огромном чужом городе.

— Нам домой нужно… взять ботинки, платье! — твердил Пепик, опасаясь, что Галина по пути где-нибудь отстанет.

— Да ведь и у нас кое-что найдется!

И через минуту молодая веселая женщина вынесла из дома легкие девичьи туфельки и примерила их Галине. Туфельки пришлись как раз впору.

— Вот вам и не придется ходить босиком… — с улыбкой заговорили все вокруг.

Другая женщина сунула в руки Галине что-то завернутое в газету.

— Пара белья и… две блузки, У нас одинаковый размер, — сказала, краснея от смущения, женщина и скрылась в толпе.

Галина со свертком в руках шла рядом с Пепиком. На глазах у нее неожиданно появились слезы и неудержимо полились в три ручья.

— Какие… хорошие люди… чехи! — тихо шептала она.

А Пепик был на седьмом небе от счастья.

Самое скверное, разумеется, началось тогда, когда они попали на родную улицу Пепика. Пепик не сомневался, что мать хорошо примет Галину. Но как быть с фауст-патроном? Как быть с автоматом, который эта полоумная девчонка ни на секунду не выпускает из рук? И потом, самое главное: как мать отнесется к бегству Пепика из дому?

Мать, конечно, сведет с ним кое-какие счеты. А когда она сводит с Пепиком счеты и ее глаза из небесно-голубых вдруг превращаются в свинцово-серые, это иной раз хуже отцовского подзатыльника!

Сразу же у ступеней, которые вели к Гошекам с улицы, расположенной выше, начинался небольшой огородик. Да какой, впрочем, это был огород! Так, несколько квадратных метров, украденных у города между стенами домов… Да и сноп солнечных лучей здесь не помешал бы! Но для пани Гошековой этот огородик был величайшей радостью в жизни. Каждый кусочек почвы был использован здесь не только под кольраби, салат, фасоль, но даже под первоцветы и темно-синие бархатистые анютины глазки. Их так любит мать Пепика! А вот тут, в углу, раскинул свои широкие листья ревень.

У Пепика хватило духу дойти только до уголка, где рос ревень. А как быть дальше? Каждый следующий шаг, главное, с этой железной махиной в руках, — шаг к погибели. Или шаг, по крайней мере, в львиное логово…

— Ты что, боишься? — спросила Галина, заметив нерешительность Пепика.

— С этой штукой, — ответил Пепик, показав взглядом на фауст-патрон, — матери никак нельзя на глаза показаться… Она мне…

— Понимаю, — сказала, грустно улыбаясь, Галина. — У меня ведь тоже… была мать. Давай спрячем куда-нибудь!

У Пепика словно свалился тяжелый камень с плеч. Золотая Галина! И бесценный ревень! Ведь его широкие листья словно возданы для того, чтобы в них утонуло, как в омуте, оружие Пепика.

— А это?.. — постучала Галина пальцем по автомату.

Пепик молча, с несчастным видом, кивнул головой. Нечего и говорить, он отлично понимал, что Галина ни за что на свете не выпустит автомат из рук! Но Галина скинула ремень с плеча, спокойно просунула руку между планками забора, и листья ревеня тихо сомкнулись над автоматом.

— Может, больше и не понадобится! — вырвалось у Пепика.

Галина посмотрела на него с любопытством, точно не понимая.

— Может, уже все кончилось! Мир!

— Не бойся… еще пригодится!

— Ну, так я потом выйду… и спрячу все под кроватью! — зашептал Пепик.

Он был просто счастлив. Теперь Пепик почувствовал себя свободным и легким, как птица.

— Пошли! Мама, наверное, уже заждалась, — сказал он и потянул Галину за руку к ближайшему окну, а потом забарабанил в него изо всех сил.

ТРЕВОГИ МАРИИ ГОШЕКОВОЙ

Работа с самого утра валилась из рук Марии Гошековой. Все эти шесть лет она мечтала о будущем освобождении. Оно не могло не прийти. Но сейчас, когда стало очевидно, что Прагу могут освободить с минуты на минуту, на Марию напал страх. За себя она не боялась. Если бы ей сказали: «Прага будет освобождена, но ради этого ты должна пожертвовать жизнью», — она бы не колебалась.

Но душа у нее была не на месте, когда она думала о Пепике, стремительном и своенравном, как молодой жеребенок. Она горячо и нежно любила этого пятнадцатилетнего подростка, как может любить только мать. Боялась она, конечно, и за мужа, понимая, что он не останется в стороне от борьбы, но по-другому, не так, как за Пепика. Гошек тверд, настойчив, умеет быстро и правильно разбираться в событиях, готов пожертвовать собой в случае необходимости, но не станет рисковать жизнью без крайней нужды. В этом она была твердо уверена. Она хорошо знала опытность и рассудительность мужа.

Другое дело Пепик, не признающий никакой узды. Она не могла быть спокойна за него. Пепик, как и его родители, ненавидел гитлеровцев с детских лет, со дня прихода оккупантов в Прагу. Он был воспитан в этой ненависти. В то время и нельзя было воспитывать детей по-другому. Как можно было скрыть от детей зверства оккупантов в Праге и по всей стране? Фашисты расстреляли учителя Дастиха. Для всего класса, в котором учился Пепик, это было живой страшной действительностью. Мальчики считали, что они обязаны отомстить за своего учителя, отплатить за этого добросердечного веселого человека, к которому они были так привязаны и который платил им тем же.

Пани Гошекова отлично понимала, почему Пепик вдруг увлекся стрельбой из духового ружья и всегда так взволнованно рассказывал ей, как он десять раз подряд попал в яблочко. Она понимала, почему Пепик и все его товарищи не пропускали ни одного тира…

Раньше она, может быть, в душе одобряла это увлечение. Тогда ей казалось, что если мальчики, даже самые маленькие, понимают свой долг перед порабощенной родиной и готовы бороться против захватчиков, то это хорошо. Ведь без мечты о свободе невозможно было бы жить. Но сейчас от одной мысли, что Пепик с ружьем в руках бежит по улице, где идет перестрелка, у пани Гошековой в тревоге замирало сердце, и ей становилось нехорошо. Она прекрасно знала восторженность Пепика, его горячность и мальчишескую жажду отличиться, свершить великий, замечательный подвиг. Как легко все это могло довести Пепика до беды!

— Ведь это сущий ребенок, — шептала она, не находя себе места. — Разве можно ребенку давать в руки ружье!

Но, несмотря на все свое беспокойство, она не смогла удержать Пепика дома. Он исчез, словно сквозь землю провалился, в одно время с отцом. Когда Мария Гошекова увидела винтовку в руках у мужа, у нее подкосились ноги. А ведь она знала, что все эти шесть лет винтовка была спрятана где-то у них в доме…

Справившись со своей мгновенной слабостью, она выскочила следом за мужем и сыном во дворик, но Пепика уже и след простыл. Мария увидела полуоткрытую калитку и поняла, что случилось именно то, чего она так боялась. Сначала Мария решила, что отец все-таки взял Пепика с собой, и ухватилась за эту слабую надежду, как утопающий за соломинку, но скоро утратила и ее. С моста прибежал долговязый Ярда Мареш, который был старше Пепика на два года.

— Пан Гошек прислал меня за дорожной сумкой. Он просит чего-нибудь съестного… — сказал он.

— А где он сам? Что с ним? — взволнованно спросила Мария, нарезая хлеб.

— Он командир! Самый главный на нашей баррикаде! Мы построили ее у моста! — ответил запыхавшийся Ярда и важно объяснил: — Если вам что-нибудь понадобится, так командный пункт у нас в доме, на чердаке!

— Пепик с отцом?

— Ваш Пепик? Вот тебе и раз! Пан Гошек сказал, что вы его не должны отпускать от себя ни на шаг! Да где же… — Ярда вопросительно огляделся. Он недоумевал: почему Пепик, хотя бы из любопытства, не прибежал расспросить его, Ярду?

— Убежал… — удрученно прошептала Мария Гошекова: она сразу поняла недоумение Ярды.

— Понимаете ли, пани Гошекова, — очень серьезно начал утешать ее Ярда, перекидывая через плечо дорожную сумку Гошека, — нашей маме, наверное, тоже не больно-то по душе, что… Только ничего уж тут не поделаешь, нынче все мужчины обязаны бороться!

В другой раз подобное мальчишеское хвастовство, конечно, рассмешило бы пани Гошекову, но сейчас она прямо похолодела.

Да, все мужчины обязаны… Это их долг… Но ведь Пепик еще подросток, а не взрослый мужчина! Он совсем еще мальчик, и она страстно хотела бы укрыть его в своих объятиях, уберечь от всего дурного.

По привычке она сварила обед — сегодня он никому не был нужен. Сама она даже не прикоснулась к еде. Суп и картошка остывали на плите. Мария Гошекова не находила себе места. В доме, где всегда звучали веселые мужские голоса, сейчас было необычайно тихо. В половине первого кто-то с улицы постучал в окно. Это оказалась испуганная и взволнованная соседка.

— Вы уже знаете, пани Гошекова? Наши отбили на вокзале поезд! А сколько людей из неволи освободили — французов, поляков, голландцев! И Пепик ваш, говорят, там был. Наши захватили оружие и поехали на помощь к радио. Мне это мой парень передал, он с ними, как и ваш!

Гошекова молча кивнула головой. Казалось, она уже была готова к такой вести. Ей было больно, что сын участвует в таких важных событиях, а она должна только ждать его возвращения и не может ничем помочь.

Секунды стали казаться ей длинными, как часы. Гошекова включила радиоприемник — ей подумалось, что хотя бы таким путем она, быть может, получит какую-нибудь весточку о Пепике. Но по радио передавали лишь песенки и ни словечка о том, что делается в городе. Словно там не стреляли, не было убитых, а в здании радиостанции не пролилась кровь повстанцев.

Она выключила приемник. Беззаботные марши, записанные на граммофонные пластинки, терзали ее слух. Казалось, эта музыка должна была скрыть какие-то ужасные события в центре города.

В половине второго соседка прибежала снова, на этот раз бледная, с испуганными глазами:

— Может, и говорить не стоит об этом… но вы мать, как и я… На тот грузовик, что к радио ехал, эсэсовцы напали. Моего пар ня товарищи домой привели. У него рука прострелена выше локтя. Слава богу, что только это… По крайней мере, больше никуда не полезет!

— А Пепик? — вскрикнула Гошекова не своим голосом.

— Про Пепика ничего не сказали…

Когда в окно постучали в третий раз — резко, так, что задребезжали стекла, — Гошекову оставили последние силы. Она еле добрела от кухонного стола до форточки в комнате. Она не сомневалась, что теперь, в третий раз, непременно придет страшная весть и томительная неизвестность превратится в страшную действительность.

За окном ей улыбалось веселое, беззаботное лицо Пепика.

— Мамочка, если бы ты знала, как я проголодался! Я к тебе и гостью привел, вот ты сейчас увидишь!

Обрадованная, все еще не веря своим глазам, Гошекова, словно во сне, подошла с ключом к калитке. Рядом с Пепиком стояла незнакомая девушка в грязном полосатом платье, примерно такого же роста, как Пепик. Лихорадочными глазами она смотрела на Гошекову. В девушке было что-то тихое, привлекательное, но взгляд ее был настороженным. По всему было видно, что ей пришлось пережить много тяжелого.

Как только Гошекова отворила калитку, Пепик ласково, по-детски схватил мать за руку.

— Это Галина, мамочка. Она из концлагеря ехала… в том поезде, что на вокзале… наши отбили! Видишь ли, ей придется побыть пока у нас!

— Входите, входите! — сказала пани Гошекова, радушно протягивая руку Галине, точно так, как и предполагал Пепик.

— Спасибо, — прошептала Галина по-польски.

— А вы не чешка?

— Нет, я из Варшавы. Но по-чешски умею немного, от чешек научилась в лагере…

— Бедняжка… И мамочка у вас там?

— Нет, — печально прошептала Галина.

Ее покидали последние силы, она почти засыпала, и все плыло перед ней в каком-то тумане. Девушка изо всех сил цеплялась за одну-единственную мысль: хорошо бы остаться в этом доме, чуточку согреться — она ведь продрогла до костей, — свернуться в уголке, забыть все страшное, что она пережила в последние дни и часы между живыми и мертвецами. Только это может ее спасти, иначе она сойдет с ума от усталости и ужаса. А что, если ее не примут? Галина не могла представить, что тогда с ней будет… Ей казалось, что в голове у нее шумит мутный поток, смывает все мысли и влечет ее куда-то вниз… вниз…

Словно во сне, она увидела себя за столом в комнате, полной забытых, но приятных запахов. Перед ней стоит дымящаяся тарелка горячего густого супа, незнакомая светловолосая женщина стелет белую в синих полосках перину и ловко взбивает пышную подушку… и Галина вспоминает свою мать, опускает ложку в тарелку, но тут ей кажется, что все это она видит в бреду. Внезапно она чувствует, что обожгла губы горячим супом, и это несколько приводит девушку в себя. Да, это все правда, хотя и фантастическая. Вот светловолосая женщина подходит с караваем в руке, и Галина жалобно лепечет:

— Может… может… у меня вши есть… — и тут же, прямо за столом, окунув волосы в тарелку, погружается в глубокий сон…

Тем временем Пепик с беззаботной уверенностью, что все невыясненные между ним и матерью вопросы уже забыты, намял себе вареной картошки, добавив в нее гуляшу с подливкой. Облегчение, которое его охватило, как только он спрятал фауст-патрон под листьями ревеня, вдруг сменилось неутолимым, прямо волчьим голодом.

А мать, легко, как перышко, подняла Галину и осторожно отнесла на руках в постель. Оказалось, что под лохмотьями у Галины решительно ничего не было надето, и руки и ноги у нее совсем посинели от холода. Мария Гошекова прогнала Пепика во двор, осторожно раздела девушку, вымыла ее теплой водой — на глубокий сон Галины это никак не повлияло, — осмотрела ее волосы и убедилась, что девушка напрасно беспокоилась насчет насекомых.

Когда Пепик вернулся в комнату, Галина спала в маминой ночной рубашке глубоким, похожим на обморок сном. Пепик благодарно улыбнулся матери. Золотая у него мама! Она всегда знает, что нужно сделать. Все утренние события — трамвай, поезд, бегство из дому — казались ему очень далекими, как и встреча с эсэсовцем и взрыв ручной гранаты, который решил судьбу Пепика и Галины.

И он очень удивился, поняв, что мать совсем другого мнения обо всех этих делах.

— Где ты был? — строго спросила она, отходя от Галины.

По всему было видно, что мать приступает к следующему пункту программы. Не ожидая ответа, она влепила Пепику пощечину, вложив в нее всю силу, на какую была способна ее материнская любовь. У Пепика посыпались искры из глаз.

* * *

Было около трех часов дня, когда в садике Здерадичков, в двух шагах от Тройского моста, объявился угольщик Лойза Адам. На плече он тащил какую-то диковину — это был станковый пулемет, и Лойза лишь тихонько покряхтывал под его тяжестью.

Большая часть бойцов, которые окружали Гошека и Испанца, своими глазами видели, как угольщик Адам бросился к эсэсовскому автомобилю на мосту и перевернул его с такой быстротой, что гитлеровец не успел даже выстрелить. Запомнить Лойзу вообще было не трудно. Это был высокий, широкоплечий, как кряжистый дуб, большеголовый человек с ясными голубыми глазами, которые резко выделялись на смуглом лице, изрезанном мелкими морщинками. В них прочно въелась угольная пыль. Могучие руки напоминали толстые дубовые сучья у самого ствола. Раскрытая ладонь походила на лопату, а сжатый кулак — на молот, «самые необходимые угольщику орудия», — как шутили товарищи Лойзы. Но сейчас, пока он не подошел совсем близко, его не узнала бы и родная мать. Лойза был не черный, как обычно, а совершенно белый с ног до головы. Он сверкал белизной, словно ожившая гипсовая статуя Геркулеса.

— Хорошо еще, что я свою воскресную пару не надел! — весело закричал он и опустил на землю перед Испанцем, который разговаривал с Гошеком, вполне исправный станковый пулемет.

— Вот тебе ружьецо от деда-мороза! — дружелюбно захохотал он.

— Где это ты достал? И кто тебя выбелил?

— В эсэсовском госпитале. Мальчики там с ним баловаться вздумали. Ну, я и отобрал у них, пока они глупость какую-нибудь не выкинули. Кто тут пулеметчик? Пусть вычистит машину как следует. А меня в гипс положить попробовали, будто у меня руки-ноги поломаны!

Лойза нагнулся, и над ним поднялась туча белой пыли. Но угольщик невозмутимо продолжал снимать с себя пулеметные ленты, которые были намотаны крест-накрест на его груди и спине.

Оказывается, Лойза с десятью парнями смело ворвался в госпиталь эсэсовцев и вихрем взлетел на третий этаж, откуда стрелял пулемет. С помощью автомата и кулаков они расправились с коварным стрелком и отбили сначала ручной, а потом и станковый пулеметы.

При обыске больничных палат медицинские сестры страшно визжали, поднимая руки вверх. При этом немки яростно протестовали: они, мол, находятся под охраной Красного Креста, и их никто не смеет обижать.

— Не орите! — успокаивал их Лойза. — Я под охраной четырех великих держав, да и то не кричу. Однако надо подумать, — сказал он старшей, самой противной сестре, — может, вас сдать в комиссию по охране памятников старины?

Хотя сестры и ссылались на международный Красный Крест, это не помешало им сбросить с третьего этажа на угольщика, когда тот по лестнице спускался с пулеметом, два мешка с медицинским гипсом. Один из них ударился о перила, лопнул и осыпал Лойзу Адама толстым слоем белой пыли. Угольщик чуть не задохнулся.

— Зря стараетесь! — крикнул он наверх. — Можете меня с головы до пят выбелить — «нейтрала» из меня все равно не получится!

Франта Испанец готов был расцеловать Лойзу за подарок, который тот поднес защитникам моста, но угольщик только рукой махнул:

— Это еще не все. Ребята сейчас привезут на двуколке ручные гранаты и винтовки.

Подарок угольщика резко изменил положение на баррикаде у моста. Правда, Лойза Адам еще с вокзала послал сюда пятнадцать человек с винтовками, но, как ни старался Иозеф Стршельба, его отряд почти весь распался. Он так и не успел добраться до моста, и не потому, что люди струсили, — ведь они жаждали свободы и нетерпеливо рвались в бой, однако на пути к мосту почти в каждом доме просили помочь: в доме, мол, забаррикадировался гитлеровский офицер или гестаповец, и грозит стрелять, голыми руками его не возьмешь.

Иозеф Стршельба сначала не отказывал и отпускал одного-двух вооруженных людей — пусть наведут порядок, а потом быстрее добираются до моста. Но стоило помочь одним, как уже нельзя было отказать и другим. Отряд растаял, как снег на солнышке. И к поваленному трамваю, за которым сидели Испанец с Гошеком, Стршельба привел с собой лишь троих бойцов. И своевольный Микат, который так радовался предстоящему фейерверку, тоже куда-то исчез. С четырьмя-пятью. винтовками можно было отбить лишь незначительные атаки. А что, если вздумает прорываться большой отряд гитлеровцев?

У Гошека от всех этих забот голова пошла кругом. В то время, когда он прибежал на зов Испанца, у моста находилось человек двадцать пять, но ни у кого не было оружия. Винтовка была только у одного Гошека. Уже одно это придавало ему вес в глазах остальных.

Испанец пожал Гошеку руку и сказал громко, так, чтобы вокруг все слышали:

— Гошек, ты назначен командиром на мосту. Революционный национальный комитет приказывает тебе не пропускать немцев через мост в Прагу, чего бы это ни стоило!

Толпа загудела, поддержав Испанца: от спокойной коренастой фигуры Гошека веяло необыкновенной уверенностью. Даже тем, кто его не знал, было ясно, что он человек вполне надежный.

Гошек перевел дух и тихо сказал Испанцу:

— Может, лучше ты, Франта?..

— Тебя здесь знают, Гошек. Тебе доверяют. Это очень важно. И солдат ты тоже хороший.

А ты куда?

— Понятно, при тебе останусь. Буду помогать.

Они больше ничего не сказали друг другу. Да и зачем? Без всяких слов их объединяла общая вера в победу.

Где-то там, за рекой, был враг. Он скрывался в кудрявых рощицах, среди безобидной зелени садов вокруг вилл. Иногда, словно железный дятел, оттуда тюкал невидимый пулемет, и с высоких мачт на мост сыпались осколки фонарей. Пули били и по бетонным перилам, откалывали от них мелкие кусочки, которые летели в разные стороны, барабанили по грязному днищу трамвая.

Мост нужно было превратить в неприступную крепость. Но сейчас, пока было светло, всякий шаг по широкой проезжей части моста грозил смертью. Нацисты сами дали знать об этом: полчаса назад через мост пытался пройти из Голешовиц в Пельц-Тирольку какой-то человек. Он шел с портфелем под мышкой, словно на прогулку.

— Лучше вернитесь, приятель! На мосту вас нацисты убьют! — предупредили его.

— Это почему же? — обозлился он. — Я человек нейтральный, в политику не лезу! — И он вынул из портфеля белый, должно быть парикмахерский, халат, подчеркивая свой нейтралитет.

— Они тут уже застрелили одну кондукторшу… за здорово живешь!

— А вы не трогайте их! Не дразните винтовками! — И он прошел мимо поваленных вагонов, размахивая белым халатом вместо флага, потом ступил на мост.

Он не сделал и сотни шагов, как с противоположного берега залаял станковый пулемет. «Нейтрал» упал на асфальт, словно подкошенный. Он так и остался неподвижно лежать на мосту, прикрытый белым халатом. В трех шагах от него валялся портфель.

Гошек запретил переходить через мост. Надо было дождаться темноты и только тогда укреплять баррикаду.

Наблюдательный пункт Гошек устроил на чердаке двухэтажного дома Марешей, который выходил узким фасадом на улицу, а со стороны реки был прикрыт насыпью предмостья, так что с другого берега Влтавы виднелась лишь крыша. Из круглого слухового окна открывался вид на противоположную сторону реки, и проезжая часть моста была как на ладони.

Через два дома, во дворе трактира «У Здерадичков», был штаб. Гошек и Испанец как раз совещались, где раздобыть хоть несколько винтовок, когда прибежал угольщик с пулеметом. Что могло быть лучше этого неожиданного подарка!

Лойза Адам еще вытряхивал гипс из своей куртки, а на дворе уже дребезжали колеса обещанной двуколки. На ней лежали винтовки, жестяные ящики с патронами и ручными гранатами; кроме того, привезли два ручных пулемета. Всем бросилась в глаза необыкновенная упряжка: тележку с тяжелым грузом тащил полицейский Бручек, а сзади ее толкали два дюжих молодца. Лямка врезалась в необъятное брюхо Бручека, он пыхтел, по жирной физиономии текли грязные струйки пота, но глаза его блестели, как на гулянке.

— Господа, — тут же гаркнул он на весь двор, — полиция прибыла, можно начинать представление!

Гошек поморщился — он не любил полиции.

— Обойдется сегодня и без полицейских, — огрызнулся он, — лучше притаитесь где-нибудь в уголке. Еще наживете неприятности по службе!

Мужчины громко захохотали, а пан Бручек испуганно выкатил глаза.

— Что вы, пан Гошек! Неужто вы меня домой отсылаете? Ведь сейчас все бурлит! Думаете мне нацисты не надоели?

Гошеку очень хотелось как следует отчитать полицейского, но Испанец остановил его:

— Брось, Гошек! Ну и пусть его воюет, что за беда! Сидеть сложа руки мы ему не дадим!

— Раздать оружие! — приказал Гошек.

Бойцы начали хватать винтовки прямо из тележки, вырывать их друг у друга из рук. Тут и ободренный Бручек показал свое усердие и вмешался.

— Отставить! — крикнул он, вытащил из кармана записную книжку, вырвал из нее несколько листочков, присел у садового столика и принялся аккуратно линовать страничку.

— Фамилия, имя, год рождения! — обратился он к человеку, который в это время взял винтовку из двуколки.

— Какие еще фамилии! Мне винтовку нужно!

Бручек строго взглянул и спросил:

— Значит, по-вашему, порядок не нужен? Повторяю: фамилия, имя!

Угольщик Адам громко расхохотался:

— Вот чего нам не хватало — бухгалтерии! Теперь можно не задумываясь начинать сражение!

Человек, которого остановил Бручек, недовольно пробормотал:

— Швец Франтишек… — и протянул руку за ружьем.

— Номер винтовки! — неумолимо потребовал Бручек.

— Тридцать четыре тысячи восемьсот двадцать шесть…

Бручек облизал кончик карандаша, потом записал все сведения в свою книжку.

Гошек молча наблюдал за ним. Он скрепя сердце смирился с тем, что делал полицейский. В конце концов, такой список не повредит. А тут еще и Франта Испанец, лукаво улыбнувшись Гошеку, стал в очередь к столу Бручека.

— Следующий! — официальным тоном крикнул Бручек.

— Кроупа Франтишек! — по-солдатски отрапортовал Испанец.

Бручеку это имя, очевидно, что-то напомнило. Он быстро поднял голову и ошеломленно уставился Франте в лицо.

— Ну-ну, ты не… вы не… тот старый коммунист, а? Не вы это от нас в Испанию махнули в тридцать шестом?

— У вас хорошая память, пан Бручек, — растроганно сказал Испанец. — Немало вы за мной гонялись по Голешовицам.

— Да что старое вспоминать! — смущенно засмеялся полицейский и покосился на палку с резиновым наконечником в руках Франты. — В то время ты еще бегал как заяц! Сколько мне демонстраций приходилось разгонять! И получал-то я гроши! — Бручек с довольным видом послюнил чернильный карандаш и испачкал всю нижнюю губу фиолетовой краской. Тут, словно вспомнив что-то очень важное, он озабоченно хлопнул себя ладонью по лбу. — Дружище, а тебя гестапо не разыскивает?

Франта Кроупа рассмеялся:

— Да шестой уж год, пан Бручек, разве вам в участок не сообщали? — И он загремел затвором автомата, который ему протянули с тележки.

Бручек почтительно отдал ему честь:

— Старый солдат! Сразу видно.

За Испанцем в очереди оказался длинный безусый подросток.

— Властимил Неволе! — назвался он запинаясь.

Пан Бручек оглядел его с головы до пят и невольно сплюнул.

— Тьфу, да ты просто молокосос! Знаешь хоть, с какого конца ружье-то стреляет?

— Не беспокойтесь! — попытался ответить тот мужским басом, но голос у него сорвался, как у молодого петушка. При этом кровь кинулась ему в лицо, и он покраснел как маков цвет.

Гошек пристально смотрел на парня. И вдруг он необыкновенно живо представил себе собственного сына. Да, да, ведь Ярда Мареш, когда принес дорожную сумку, говорил ему что-то насчет Пепика. Кажется, Пепик сбежал. Будто бесследно исчез. И Гошеку показалось, что кто-то безжалостной рукой грубо стиснул его сердце. «И как я пропустил мимо ушей то, что сказал Ярда?» — рассердился на себя Гошек.

Правда, Ярда принес известие в самую неподходящую минуту, как раз в то время, когда эсэсовский пулемет скосил на мосту «нейтрала» с белым халатом. И все же… Гошеку представилось лицо жены, ее невыносимо укоризненные глаза…

— Ничего этому мальчишке не давайте! — приказал он Бручеку.

— Правильно! — согласился полицейский и жирной чертой зачеркнул одну из фамилий.

Подросток, потеряв надежду получить оружие, покраснел еще больше и сказал по-детски жалобным голосом:

— Между прочим, в сентябре мне исполнится уже шестнадцать… Я учился в школе вместе с вашим Пепиком, пан Гошек!

— Сопляки! — сердито сказал Гошек, не желая показать, что он растроган.

Подросток вздохнул и остался стоять неподалеку от столика Бручека, словно надеясь, что очередь все-таки дойдет и до него.

Встревоженный Гошек схватил за рукав Франту Кроупу и попросил:

— Прими командование на полчасика… Надо бы узнать… насчет моего парня…

Но тут прибежали двое из патруля, который стоял под мостом на другом берегу. Тяжело дыша, они обеспокоенно спросили:

— Гошек, это ты распорядился взорвать мост?

— Я? Что за вздор! — удивился Гошек.

— Там какие-то два парня открыли камеру в мостовой опоре и закладывают взрывчатку!

Такой скверный оборот дела заставил Гошека отложить заботы о сыне. Вместе с патрульными он сел в лодку и под защитой мостовых опор переправился на другой берег реки. Действительно, какие-то неизвестные парни в резиновых плащах укладывали в камеры блестящие жестяные банки с тринитротолуолом.

— Что вы тут делаете? — крикнул разозленный Гошек.

Один из парней оказался Минатом, тем самым, что сцепился с угольщиком перед вокзалом.

— Фью-у-у! Фейерверк! — захохотал он. — Мы взорвем мост.

— Вы что, спятили? Кто вам дал приказ?

— По собственному почину, начальник! Всякий делает что может для родины! — ухмыльнулся товарищ Миката, отворачиваясь от Гошека.

Гошек сдернул винтовку с плеча:

— Ни с места, или я буду стрелять! Я отвечаю за мост!

Парни увидели, что дело плохо, но сразу уступить им не хотелось.

— Хорошо, повстанец, — усмехнулся Микат. — Мост взлетит на воздух, и баста! Или ты сначала собираешься подать городскому начальству заявление да еще гербовую марку на него налепишь?

Гошек, хоть и был вспыльчив, понял, что в разговоре с этими зелеными юнцами, охваченными паникой, нужно сохранить самообладание.

Он опустил винтовку, улыбнулся и высказал вслух то, о чем думал с самого утра:

— А что, если наши с севера-то как раз и придут?

— О ком это ты? — в недоумении спросил Микат.

— О ком? А кого мы ждем?

— Не верь ты, ерунда это все! — недовольно сказал второй парень. — В Кбелах никаких американцев нет! Нас за нос водили… Кто его знает, где их черти носят!

Гошек невольно расхохотался:

— Стало быть, ты в отчаянии, что не пришли американцы, и потому хочешь взорвать мост? А что, если по нему пожалуют более надежные друзья?

— Русские? Откуда им взяться? У них под Берлином и без нас хлопот хватит.

— Ну, долой с опоры, ребята! — спокойно сказал Гошек. — Толуол сдайте в штаб за мостом. — И он чуть-чуть приподнял винтовку, показывая, что говорит вполне серьезно.

Двое патрульных также держали свои винтовки наперевес.

— Что же мы будем делать, если на нас нацисты налетят? — упрямо спросил с отчаянием в голосе парень и стал складывать толуол в жестянки.

— Баррикады! Как только стемнеет. Здесь будет стоять первая.

— Баррикадами их не удержать! Чепуха! Баррикады давно устарели!

— Удержим! — с уверенным спокойствием сказал Гошек, прыгнув в плоскодонку. — За этими баррикадами мы!

* * *

Как и думал Пепик, мать кончила все счеты с ним одной крепкой пощечиной. А что будет, когда вернется домой отец? Придется расхлебывать кашу куда хуже.

Мысль об отце приводила Пепика в трепет. Но это не помешало ему в первую же удобную минуту, пока мать снимала на чердаке высохшее белье, выскочить на огород и достать из-под ревеня спрятанные сокровища.

И это было как раз вовремя: даже широкие листья ревеня не могли спасти оружие от мелкого моросящего дождя, более похожего на туман.

Пепик напряженно прислушался к слабому звуку шагов матери над головой и досуха вытер собственным беретом автомат и фауст-патрон, потом засунул их подальше под кровать, на которой спала Галина. Теперь, когда все было спрятано в надежном и сухом месте, Пепику было наплевать на все страхи.

— Почисть картошку! — приказала мать, когда пришла с чердака.

Она еще «глядела букой», как говорил Пепик: глаза хмурые, холодные, губы поджаты — одна узенькая полоска. Может, мама что-нибудь подозревает? Может, она видела в слуховое окошко, как он перетаскивал оружие? У Пепика душа ушла в пятки. Нет, нет, из-за этого разразилась бы настоящая гроза!

А мать невольно остановилась около спящей Галины. При взгляде на эту бездомную, усталую девушку исчез весь ее гнев. Рука Галины, соскользнувшая во время сна, беспомощно свешивалась с кровати. Мать с нежностью положила руку на перину и при этом заметила номер, вытатуированный на запястье девушки.

— Как на скотину, тавро поставили! — тяжело вздохнула она, сразу догадываясь, откуда взялся этот номер, и занялась чем-то у плиты.

Быстро спускались сумерки, огромная шапка дыма и облаков нависла над городом. На улицах стояла тишина: ни выстрелов, ни взрывов, и все же в этой тишине чувствовалась какая-то напряженность.

Изредка гудел в облаках невидимый самолет, будто желал воскресить легенду о помощи Праге с воздуха. Никто не знал, чей это самолет. Скорей всего, немецкий. Вероятно, он просто сбился с курса.

Пепик принес котелок старой, полугнилой картошки с обломанными ростками. Он старался изо всех сил показать матери, что искренне раскаивается, и поэтому тут же усердно принялся за дело, словно не было занятия веселее, чем чистить картошку. Только он справился с первой картофелиной, как на крыльце затопал Гошек.

— Наконец-то ты идешь, отец!.. — сказала мать, не отходя от плиты.

Но в ее голосе звучала не укоризна, а самое неподдельное счастье: отец ведь был жив и здоров. Она обняла его, даже не дав ему снять с плеча винтовку, и чмокнула в заросшую щеку. И глаза ее опять стали голубыми.

А отец уже пристально смотрел на Пепика.

— Где ты шатался? — спросил он отрывисто.

— Ой, папа, что было! — Пепик не находил подходящих слов. — Что на вокзале делалось, если бы ты видел! Мы напали на поезд, они и опомниться не успели!

— Слышал, слышал!.. — сурово сказал Гошек. — Во что это ты там впутался?

— Как — впутался? Нужно же, чтобы все… — сбивчиво начал было убеждать отца Пепик.

Но он сейчас же осекся, поняв, что говорит не то, что следует. Отец — как стена, от которой все слова отскакивают словно горох. И, кроме того, отец очень хорошо знает, что следует и чего не следует делать.

— А ты что мне обещал? Что ни на шаг от матери не отойдешь!..

Гневный голос отца загремел на всю кухню, но мать взяла отца за плечо:

— Отец, тише… не разбуди ее!..

Для Пепика это была очень опасная минута. Но внимание отца отвлекла спящая Галина. Он наклонился к ней, пристально вглядываясь в исхудалое лицо.

— Откуда она?

— Пепик с вокзала привел… из этого проклятого поезда. Из Варшавы она…

— Совсем ребенок…

— Да, папа, ребенок! Она уже в восстании участвовала! Если бы ты видел, как она бросает гранаты! В эсэсовца попала, он и рот не успел открыть! — вырвалось у Пепика против его воли.

Но разве легко промолчать о таком деле, особенно если им переполнено сердце…

— У школы, что ли? Вы и там были? — грозно задал отец неожиданный и не очень-то приятный вопрос.

Он уже слышал от угольщика Адама, как при нападении на эсэсовский госпиталь им помогла девушка, одетая как узница концлагеря.

— И из автомата тоже она стреляла, да? По окнам школы?

Пепику казалось, что он сидит на горячих угольях.

— Тоже… Я только смотрел, — прошептал он смущенно, будто речь шла о том, кто будет платить за разбитые окна.

Сейчас не хватало только еще одного, последнего вопроса отца: где же автомат, из которого стреляла Галина… У Пепика задрожал нож в руке. Такой вопрос был бы вполне законным… Но, прежде чем такая мысль успела возникнуть в голове у отца — а что она непременно возникнет, Пепик не сомневался, — раздался сильный стук в окно.

— Все к мосту! На постройку баррикад! — крикнул голос из темноты.

— Иду, иду! — буркнул Гошек в усы и незаметно усмехнулся.

Так Пепик еще раз случайно спасся от взбучки.

Его собственный приказ, отданный час назад, претворялся в жизнь. Пора было вернуться на свой пост у баррикады. Гошек вскинул винтовку за плечо, схватил ломоть хлеба со стола и бросил прощальный взгляд на жену.

— Иозеф… — тоскливо прошептала она, обнимая его.

— Не бойся, мать, все обойдется благополучно! — засмеялся отец, словно собирался на танцы, и торопливо поцеловал ее.

Он казался помолодевшим, почти юношей. Пепик не мог отвести от него глаза. Но отец тут же испортил всю его радость. Отцовские слова прозвучали с порога, как удар бича:

— Пепик, только не вздумай сбежать из дому! Мать, не отпускай его ни на шаг от себя!

— Да разве он меня послушает? — вздохнула мать.

— Ну так запри. Или привяжи к кровати!

И, хотя Пепик смиренно опустил глаза на свою картошку, он заметил, что отец на самом пороге молча, но красноречиво погрозил ему кулаком…

ДОЖДЛИВАЯ НОЧЬ

Тучи нависли над городом, как перед бурей. В ночной тишине таилась угроза. Большинство жителей Праги готовились ночевать в подвалах. На Голешовицкой площади во всех домах происходило одно и то же. Подавленные страхом и неизвестностью люди с детьми постарше сидели плечом к плечу вдоль стен подвала. Бетонные балки и ржавые водопроводные трубы под пыльными, неровно оштукатуренными потолками, казалось, уравнивали всех, кто сидел здесь, — и бедных и богатых. Но почти все матери могли накормить своих детей лишь невкусным хлебом с примесью картофеля или холодной манной кашей, которая была сварена заранее. А домовладелица Мацоурова тайком грызла шоколад, который она достала у спекулянтов. Закутав ноги в плед из верблюжьей шерсти, она сидела отдельно от остальных в плетеном садовом кресле, которое принес ей дворник с балкона. Правда, она боялась раздражать людей, сидевших вместе с ней в подвале, и стыдливо засовывала в рот кусочки шоколада, стараясь делать это незаметно, но непривычный аромат выдавал ее тайну. Все лишь горько усмехались.

Домовладелец Мацоур, оптовый торговец с Роганской улицы, днем тоже приколол себе трехцветный значок, не желая отстать от других в проявлении патриотизма, но при виде первого же полицейского он предусмотрительно спрятал значок. Сейчас пан Мацоур отгородил для себя место в подвале двумя огромными кожаными чемоданами, перетянул их ремнями с миниатюрными, но прочными пряжками и привязал рядом с собой уродливую пучеглазую японскую собачку. Та истерически лаяла при малейшем шорохе.

Под низким бетонным сводом, который был затянут паутиной и запорошен пылью, рядом с кучей угля стояли детские постельки или простые деревянные топчаны с соломенными тюфячками. На них съежились испуганные, ничего не понимающие малыши. Тревога, которую матери не в силах были скрыть, отражалась в их простодушных круглых глазенках. Пищали грудные дети — им было душно в холодном, затхлом подвале.

Темные тени лежали под глазами усталых матерей, кое-где можно было увидеть и встревоженного папашу. Одинокие женщины устроились, съежившись, на стульчиках, ящичках. Некоторые супружеские пары сидели в обнимку, словно боялись, что ужасы войны скоро разлучат их. Несколько пожилых мужчин, прислонившись к стене, шепотом с увлечением вспоминали прежние войны.

Все облегченно перевели дух, как будто открылось окно, когда кто-то из квартирантов принес и включил небольшой приемник. Но не успел разгореться зеленый магический огонек, как домовладелица сердито запротестовала:

— А кто за электроэнергию будет платить?

У всех в глазах вспыхнуло молчаливое презрение. Владелец приемника достал кошелек и протянул Мацоуровой бумажку в десять крон:

— Вот вам в залог, чтобы вы из-за нас убытка не потерпели…

Домовладелица машинально протянула руку и тут же вздрогнула, как ужаленная. Она поняла насмешку. Все вокруг злорадно захихикали. Из ящичка загремело: «…призывают пекарей немедленно приступить к работе. Борющейся Праге нужен хлеб…»

— Тсс! — умоляюще зашептала одна из матерей, боясь, что этот громкий голос разбудит ее ребенка.

Звук приглушили, и продолжение фразы затерялось в неразборчивом шепоте.

Тщедушный бледный человек лет тридцати, по фамилии Фара, сидел с красивой черноволосой женой у постельки четырехлетней дочурки. Вот он встал и молча высвободил свою руку из судорожно стиснутой ладони жены.

— Лойзик… — испуганно взмолилась Фарова.

Но он погладил ее по иссиня-черным волосам и сказал просто:

— Ведь я пекарь! Слышишь, мы нужны…

На лестнице послышался стремительный топот подкованных сапог.

— Господи… Немцы! — воскликнула пожилая женщина и заломила руки.

Но двери, через которые только что вышел пекарь Фара, распахнулись, и в подвал вбежал Иозеф Стршельба в солдатской каске и с винтовкой в руке. Гошек уже с час, как разослал во все стороны своих посланцев.

— Все мужчины к мосту! На постройку баррикад! — крикнул хриплым, простуженным голосом Стршельба и свободной рукой вытер мокрое лицо.

Японская собачонка залилась бешеным лаем. Никак нельзя было предположить, что такое крохотное существо может наделать столько шуму.

— Убирайтесь вон отсюда со своим ружьем! Из-за вас здесь всех перестреляют. Или вы этого и добиваетесь? — набросился Мацоур на Стршельбу и отодвинулся от него в сторону, словно от зачумленного. Вытаращенные глаза и срывающийся голос придавали ему сходство с японской собачкой, увеличенной во много раз.

— Не связывайся с ними, пусть сами расхлебывают! — бессмысленно кричала пани Мацоурова.

— Тише!.. Вы разбудите детей… — взмолилась одна из перепуганных женщин.

Стршельба виновато улыбнулся, точно просил извинения за поднятый шум. Глаза у него глубоко ввалились от усталости. Уже почти все мужчины пробирались к выходу. Тут к Стршельбе подошла пожилая женщина и смущенно дернула его за рукав;

— А как женщины? Они могут помочь? Руки у нас тоже есть!

— Женщины тоже могут, понятное дело! — весело ответил Стршельба. — Всякий честный чех годен, коли у него сила найдется.

Тут, словно по команде, встало с десяток женщин. И пани Фарова, у которой только что ушел муж, тоже поднялась. Девчурка, словно почувствовав во сне движение матери, тихонько захныкала. Фарова вздрогнула и заботливо склонилась над постелькой.

— Ступайте, дочка… Я пригляжу за вашей крошкой, — сказала вдруг пани Фаровой ее соседка.

Это была бабушка Боушкова, совсем дряхлая старушка, тихо сидевшая до этого в уголке. Фарова благодарно взглянула на нее и ушла с остальными женщинами. Подвал наполовину опустел, у детских кроваток осталось только несколько матерей и старушек.

Лишь домовладелец Мацоур, забаррикадированный своими чемоданами, походил вместе со своей японской собачонкой на потерпевшего кораблекрушение. Иозеф Стршельба подошел к нему, не обращая внимания на бешеный лай собачонки.

— Я жду только вас, пан Мацоур! — сказал Стршельба. — Вы ведь тоже мужчина и чех?

— Чего вы от меня хотите? Мне нужно свой дом караулить! — взвизгнул домовладелец.

— Не беспокойтесь, мы за ним присмотрим! — сказала старушка, которая взяла на себя заботы о дочке Фаровой. — Никто ваш дом не съест и не украдет.

Пани Мацоурова, которая раньше притворялась, что дремлет, вдруг вскочила, сбросила с себя верблюжий плед и пришла мужу на выручку.

— Франци нельзя выходить на улицу! Он болен! — И она принялась заботливо укутывать мужу шею.

Промокший, усталый Иозеф Стршельба, который ничего не ел с полудня, когда приступом брали поезд, вдруг потерял терпение и сдернул винтовку с плеча.

— Долго еще вас ждать? Мне не до шуток!

Домовладелец понял, что другого выхода нет. Он сердито нахлобучил шляпу и направился к дверям подвала. На пороге он оглянулся и истерически завопил:

— Я уступаю насилию, поняли? Хорошо вы начинаете… с террора!..

— Фу, какой стыд! — сказала старушка, которая взялась присматривать за дочкой Фаровой.

Пани Мацоурова засопела в бессильной злобе. Стршельба улыбнулся храброй бабушке, поправил ремень на плече и вышел следом за Мацоуром на лестницу. Японская собачка стихла, а затем удобно расположилась на пледе, который упал с колен домовладельца. Дети спокойно спали в наступившей тишине.

* * *

Когда Гошек пришел к мосту, там в ночной темноте жизнь уже била ключом. Во мраке трудилась молчаливая черная толпа. Мужчины отодвигали в сторону опрокинутые трамвайные вагоны, освобождая для ручных двуколок путь к северному концу моста. Двуколки были доверху нагружены огромными рулонами бумаги, которые взяли в типографии поблизости. Мужчины похлопывали мокрые рулоны и вполголоса одобряли:

— Бумага первый сорт… в ней все пули застрянут.

Кто-то с грохотом прокатил тяжелые железные бочки. Они гремели, словно колонна броневиков. Мужчины по двое переносили на плечах короткие балки, которые нашлись на складе строительных материалов. Некоторые подтаскивали тяжелые ящики, наполненные шурупами.

С военной точки зрения, может, и не было особого смысла строить баррикаду на самом северном конце моста. Ведь он весь находился под обстрелом фашистских пулеметов с либенских и кобылисских высот. Оттуда мост был виден весь как на ладони. Защитники этой выдвинутой вперед баррикады даже не могли по мосту добраться до своих мест: чтобы не угодить под пули, им приходилось переправляться через реку на лодках под защитой мостовых опор. Но Гошек после короткого совещания с Испанцем и угольщиком еще до наступления вечера решил, что на конце моста, по ту сторону реки, все-таки нужно поставить баррикаду. Да разве можно было оставить мост незащищенным со стороны Трои? С этим никто не согласился бы. Попробуй кто-нибудь предложить нечто подобное — его сочли бы сумасшедшим или предателем. На мост не ступит нога фашистов — таково было невысказанное вслух, но совершенно единодушное мнение. Эта мысль запала всем глубоко в сердце, была у всех на уме. Впрочем, с точки зрения тактики у этой баррикады был один остроумный секрет: оттуда просматривалось все шоссе на Кобылисы, почти до тех мест, где три года назад рука мстителей поразила протектора Чехии Гейдриха. Там скорее всего могли появиться немецкие танки, — значит, незаметно они не подберутся.

В основание этой баррикады легли бочки с камнями и песком, бумажные рулоны шириной больше метра, тяжелые деревянные ящики с шурупами, перевернутые рыбацкие плоскодонки, разные балки, старые домовые двери и самый необыкновенный хлам, собранный по соседним дворам. Камня было мало, хотя повсюду вокруг, где только возможно, почти голыми руками из мостовой выдирали гранитные кубики брусчатки.

— Асфальт пустое дело! — бранил кто-то в темноте проезжую часть моста. — Если нацисты у нас тут прорвутся, так только из-за асфальта!

— Вообще у городских властей нет ни на грош фантазии, — с горечью ответил чей-то насмешливый голос. — Им век никому в голову не придет, для чего годится добрая гранитная брусчатка!

— Нечего плакаться, ребята! Баррикада выдержит атаку пехоты, вооруженной даже станковыми пулеметами! — успокаивал своих людей молодой кудрявый сержант Марек, в гражданской жизни — машинист буксирного парохода. Гошек назначил его комендантом первой баррикады.

— А если придут танки?

— Танки? Ну, тогда что-нибудь еще выдумаем…

На середине моста начали сооружать вторую баррикаду. Для этого воспользовались тяжелыми металлическими бочками, которые грохотали в темноте словно танкетки. Гошек совсем не собирался строить баррикаду на этом месте. Но, когда он вернулся с первой, где проверял прочность постройки, вторая была уже наполовину готова.

— Кто распорядился здесь строить? — спросил он в темноте.

— Мы сами… — ответил чей-то знакомый голос. — Тут она как раз к месту придется…

Гошек обошел бочки, какие обычно используются под бензин, постучал по ним прикладом. Они были, по-видимому, полны.

— Что в них? — спросил он людей, которые расставляли бочки широким барьером.

— Фейерверк-то какой получится! Это эфир, приятель! — откликнулся все тот же голос, что недавно сказал «мы сами». При слове «фейерверк» Гошек сразу догадался, откуда он знает этот голос. Ну конечно, тот самый парень, который днем собирался взорвать мост. Бесшабашный Микат. Гошек едва сдержался.

— У тебя одни фейерверки на уме! — прикрикнул он на Миката.

Тот, видно, тоже узнал голос Гошека и сразу притих.

— Ну, днем-то я и вправду хватил лишку, — ответил он робко, — да больно уж баррикада хороша, вот в чем штука! Прогонят нас с первой, мы дождемся, пока фашисты доберутся до этой, а потом как дадим по ней зажигательными из станкового пулемета! Вот посмотришь, как здорово она взорвется у них под носом!

— Как бы они сами ее не подожгли… — с сомнением сказал Гошек.

— Не беспокойся! С той стороны — старые бочки с песком! Наших мы, понятно, на ней не оставим, пусть баррикада будет без людей!

У Гошека были еще некоторые возражения, но в конце концов он согласился с Минатом. Огненная преграда на мосту могла тоже кое-что значить. Микат был счастлив как мальчик, что его выдумку одобрил сам начальник.

— Пусть только нос сунут! Вот фейерверк устроим! — услышал Гошек в темноте, отходя к третьей баррикаде, на южном конце моста. Он невольно усмехнулся, хотя на душе у него было нелегко.

Третью баррикаду, самую широкую и основательную, строили почти одни женщины. Баррикада высилась у самого въезда на мост, в том месте, где в субботу утром погибла молоденькая кондукторша. Голешовицкие женщины, молодые и старые, все, как одна, помнили об этой первой жертве восстания. Они работали молча, с каким-то остервенением. Живая цепь тянулась от баррикады до самого предмостья. Там была гранитная мостовая, что сейчас было чрезвычайно важно. Трое пожилых мужчин и множество женщин кирками, ломами и даже лопатами выворачивали из мостовой гранитные кубики, уложенные в правильные тесные ряды. Это был египетский труд. Но, как только удавалось вытащить из ряда первый кубик, вынимать остальные становилось легче. Женщины вцеплялись в камни голыми руками, обламывая ногти на черных от земли руках. Все перепачкались, волосы у всех растрепались, слиплись от пота, ботинки и платья промокли под дождем, но никто не отступал. Женщины со сверхчеловеческим упорством выдирали из земли и поднимали тяжелую брусчатку. Они не обращали внимания на боль в пояснице и в суставах, на ободранные до крови ладони. Камни равномерно двойной цепью ползли из рук в руки в сторону строящейся баррикады. В основание ее были положены два трамвайных вагона и поврежденный эсэсовский автомобиль. Женщины укладывали брусчатку внутри вагонов прочной стеной, которая могла устоять перед любым натиском, и разобрать ее было уже невозможно. Баррикада становилась самым надежным оплотом обороны моста.

* * *

Гошек увидел у предмостья довольно странное зрелище и невольно остановился: оптовый торговец пан Мацоур возился, кряхтя и вздыхая, с одним-единственным камнем в стороне от живой цепи. Мацоура привел сюда буквально силой Стршельба после того, как торговец дважды пытался ускользнуть по дороге, пользуясь темнотой на улицах. Перенеся кубик гранита на метр-два вперед, пан Мацоур опускал его на землю и отдыхал, тщательно отряхнув перчатки; спустя некоторое время он снова о кряхтеньем и стонами наклонялся к своему грузу. Он передвигался рядом с цепью без всякого толку.

Гошек удивился: неужто и вправду этот делец был настолько туп? Или он просто притворялся? Женщины в цепи тоже заметили странное поведение Мацоура.

— Не надрывайтесь в одиночку! — закричала одна из них и мгновенно втащила Мацоура за рукав в цепь и поставила рядом с собой.

Камни плыли один за другим из рук в руки неумолимо, с утомительным однообразием. Через три минуты пан Мацоур застонал, схватился за поясницу и, пошатываясь, кое-как выбрался из цепи. Женщины, не прерывая работы, быстро заполнили свободное место. Их молчаливое мужество заставило Гошека перекинуть винтовку за спину и стать в цепь вместо Мацоура. Вскоре он почувствовал, что по спине у него струйками стекает горячий пот и что ему не хватает воздуха. А женщины не сдавались, вкладывая в работу всю свою затаенную ненависть, накопившуюся за шесть страшных лет, когда приходилось втихомолку только глотать слезы.

— Гошек, Гошек! — закричал кто-то, пробегая вдоль цепи.

— Я здесь! — отозвался Гошек.

Когда связной подбежал, он попытался всмотреться, но соленый пот щипал глаза, ничего не было видно и в двух шагах. Гошека обрадовали вестью, что прибыло еще десять свежих бойцов с оружием.

— Отец!.. — окликнул чей-то тихий голос из цепи.

Гошек оглянулся и увидел свою жену, разгоряченную, растрепанную, но с сияющими глазами. К тяжелой работе она привыкла смолоду и сейчас быстро поднимала с земли тяжелые кубики гранита, задавая темп всей цепи.

— Ты меня проучила, оказывается! — сказал Гошек. И к его сердцу подступила волна радостной гордости. Но он тут же забеспокоился. — Что с Пепиком?

— Он, наверное, спит, — ответила она, выпрямляясь. — Я его заперла дома. На всякий случай…

— А девушка?

— Та будет спать три дня, не меньше…

Несколько успокоенный, Гошек отправился посмотреть на новых бойцов. Они принесли с собой оружие, отбитое у немцев, и это, пожалуй, было важнее всего. Гошеку представились молодой инженер Доубек и его жена Мария, которая с винтовкой за плечами сопровождала мужа. Затем подошли трое рабочих с бойни и несколько человек из порта. В конце ряда Гошек увидел девушку в спецовке, перетянутой поясом. На плече у нее висел немецкий автомат. Приглядевшись к спецовке, в которую была одета девушка, Гошек пришел в замешательство. Постой, постой, да это большое масляное пятно на правой стороне груди и светлая заплата на левом колене ему очень хорошо знакомы! Несомненно, это спецовка Пепика! У Гошека забилось сердце. Он приблизился к девушке, но та отступила назад. Должно быть, она боялась за свой автомат. Лихорадочным, встревоженным взглядом она впилась в лицо Гошека, Он неуверенно улыбнулся, желая внушить ей доверие.

— Где наш Пепик? — спросил он слабым, вдруг охрипшим голосом, и сердце его замерло.

У девушки заблестели глаза. Она сразу догадалась, кто этот незнакомый человек. Она подала Гошеку руку и крепко ее пожала.

— Не бойтесь! — сказала Галина на мягком польском языке. — Он остался дома…

* * *

Дома Пепик не мог найти себе места. Да и мать, казалось, чувствовала себя не лучше. Она встревоженно подходила то к одному, то к другому окошку, приподнимала плотную штору, то в дело поглядывая на темную улицу, потом вдруг схватила платок и быстро повязала его под подбородком.

— Никуда не ходи, я только на минутку уйду, узнаю, не нужно ли чего-нибудь папе, — сказала она уже на пороге.

Было слышно, как она два раза повернула ключ снаружи. Пепик понял, что мать взволновал призыв, который снова и снова слышался на улице:

— Все к мосту! Все на постройку баррикад!

Мама правильно сделала, что пошла туда, но зачем было запирать его, Пепика? И вдобавок запереть замок на два поворота ключа! Это уж просто несправедливо! Пепик чувствовал себя оскорбленным. Несмышленыш он сопливый, что ли? Запереть его, участника захвата поезда! Разве не он добыл себе оружие?

Пепик достал из-под кровати свой драгоценный фауст-патрон, полюбовался на него и засунул опять подальше.

Кто-то снова забарабанил в окно, крикнув:

— Все к мосту!

Галина проснулась. Она стремительно села, огляделась и вскочила с кровати. Мамина рубашка была ей до смешного широка. Девушка беспомощно озиралась, наконец увидела Пепикову спецовку, висевшую за дверью, решительно подскочила к ней и сдернула с вешалки:

— На время можно взять?

Пепик кивнул, не задумываясь, и даже принес ремень. Галина мгновенно переоделась, натянула на ноги тяжелые ботинки Пепика, которые стояли у печки, и со строгой деловитостью спросила:

— Что ты сделал с моим автоматом?

Пепик послушно вытащил из-под кровати оружие и подал его Галине. Она взглядом похвалила Пепика, поняла, что он позаботился об автомате, пока она спала.

«Ну и девчонка! — подумал Пепик. — Понимает, что к чему!» — И он почувствовал гордость: ведь именно он нашел Галину и привел к себе домой.

Галина перекинула ремень автомата через голову, бегло осмотрела магазин и серовато-голубыми глазами вопросительно посмотрела на Пепика.

— Я с тобой пойду, Галина… — вырвалось у того. Пепику казалось, что отпустить ее одну невозможно.

Галина взъерошила ему волосы:

— Нет, Пепик, тебе нельзя! Ты несовершеннолетний… Твоей маме будет очень больно…

И не успел он опомниться, как Галина обняла его за плечи и поцеловала в лоб. Пепику показалось, что она притронулась куском раскаленного металла.

— Спасибо за все… — прошептала она. — Я должна пойти туда!..

— Мама нас заперла… все равно нельзя выйти… — растерян-по пробормотал Пепик.

— Погаси свет! — скомандовала Галина так решительно, что Пепик не посмел ослушаться.

А когда он повернул выключатель, Галина подняла штору, открыла окно и выскочила на улицу, Пепик почувствовал на лице порыв холодного ветерка. Когда он снова зажег свет, черная бумага еще вздрагивала.

Все это произошло как во сне. Комната была пуста, и только в углу у печки валялись лохмотья Галины. Пепик готов был заплакать. Не только родители, но и Галина считает его ребенком. Он закусил губу, чтобы не разреветься. Но слезы текли неудержимо, как Пепик ни жмурился.

— Погодите… погодите же… я вам еще докажу…

Он опять выключил свет, отдернул штору и прижался горячим лбом к стеклу. По улице мимо домика непрерывной вереницей тянулись расплывающиеся в темноте черные фигуры людей. По каменным плитам тротуара неустанно звучали чьи-то шаги, изредка вспыхивал синий огонек фонарика, и человеческая тень проскальзывала под самым окном.

Пепик понимал, что всякий, у кого есть честь и совесть, спешит к мосту, словно подчиняясь единой воле. Самая мысль, что его одного нет среди этих людей, была невыносима. Разве мог он в такие минуты считать себя несовершеннолетним? Разве можно так несправедливо относиться к нему?

— Все честные чехи, к баррикадам! — слышалось на темной улице.

Наконец Пепик решился. Этот приказ касался и его! Уклониться от своего долга он не хотел. Он зажег свет, огляделся в пустой кухне, вытащил свой фауст-патрон и положил его на стол. Потом нашел в ящике стола кусочек мела, представляя себе ту минуту, когда мать вернется домой… Но отступить Пепик не мог. Долг казался ему важнее всего, и аккуратным почерком он медленно вывел на дверце шкафа:

Поставив последнюю точку, он вздохнул. Ему казалось, что эти слова должен понять всякий и мать тоже поймет. Он обхватил руками фауст-патрон: разве такое оружие может сейчас валяться под кроватью? Потом он потушил свет и, с трудом волоча свою тяжелую ношу, выскочил так же, как Галина, в окно…

ХМУРОЕ УТРО

Медленно наступало серое утро. Моросил мелкий, надоедливый дождь, окутывая город сумрачным покрывалом. На берегу перед мостом заканчивали четвертую баррикаду, которая упиралась в домики по обе стороны улицы. Здесь тоже трудилось много женщин. Они совсем выбились из сил и почти падали от усталости. За эту бессонную ночь через их руки прошли тонны камня. Но даже и сейчас, на рассвете, женщины не сдавались. Мария Гошекова с пани Марешовой, матерью Ярды, притащили из соседних домов металлические урны из-под мусора; жена пекаря с соседкой нашли где-то парковые скамейки; некоторые вдвоем подвозили двуколки со старыми кирпичами. В сером предрассветном сумраке женские лица казались пепельно-бледными, но они дышали неукротимой энергией. Остановить этих тружениц могла лишь смерть.

А она, немая, враждебная, затаилась в пышной майской зелени, подстерегала на высотах за рекой, замаскированная цветами, готовыми распуститься.

Ранним утром Гошек отправил в разведку трех человек, чтобы выяснить расположение врага и его силы.

— Стреляйте только в самом крайнем случае, — внушал разведчикам Гошек, выдав им на прощанье по две обоймы.

Коренные голешовицкие жители, они все трое с детства знали каждый кустик, каждую тропку, каждый камень на противоположном берегу. Повесив, как кавалеристы, за спину винтовку на укороченном ремне, разведчики перебежали через дорогу под мостом и прошли вниз по течению реки добрых пятьдесят метров, затем скрылись из виду в густом кустарнике на береговых склонах.

Часы у пристани пробили шесть. Сквозь завесу непрерывного, унылого дождя на другом берегу смутно вырисовывались очертания домов.

После восхода солнца прошло, вероятно, уже около часа, но темнота не отступала, будто рассвет только-только начинался. О разведке пока не было и помину.

За крайней баррикадой, кое-как укрываясь от дождя, сидели ее защитники. В пять часов утра они пришли сюда с угольщиком Адамом во главе сменить команду сержанта Марека, Кто-то вытащил из верхней части баррикады несколько поперечных досок и накинул на них сверху большой брезент. В его складках, как в желобах, журчали струйки дождевой воды и стекали на землю, но оружие было защищено от воды, и это было всего важнее.

Кроме Лойзы Адама, который до сих пор не мог окончательно счистить с себя гипс, здесь сидели Франта Испанец, Иозеф Стршельба, пан Бручек, вагоновожатый того самого трамвая, в котором вчера нацисты убили молоденькую кондукторшу, лавочник Коуба из Затор, рабочий с бойни Швец, Гошек, до сих пор ожидавший здесь разведчиков, и еще человека три из приречных домиков.

Затем на баррикаду пришли женщины. Они принесли своим мужьям горячий черный кофе в фаянсовом кувшине и каравай черного хлеба. Мужчины забрались под брезент и поделили хлеб, разламывая его на куски: фаянсовый кувшин, от которого валил густой пар, приятно согревал руки и ходил по кругу от одного человека к другому. Женщины сидели на корточках, охватив колени руками, выпачканными землей.

Механик Кладива, высокий человек с седыми длинными усами, принес с собой старинный батарейный радиоприемник. Он пристроил его на выступе под брезентом и принялся ловить Прагу. Но упрямый ящичек только свистел и трещал. Кладива возился с ним не меньше получаса, а бойцы тихонько подсмеивались.

— Да-а, отсырели, видно, твои радиоволны, дружище, — не удержался от шутки угольщик.

Кладива уже потерял всякую надежду извлечь хоть какой-нибудь звук, как вдруг из ящичка произнесли очень громко и отчетливо:

— …prager Bevölkerung, noch habt ihr die Wahl…[3]

— Смотри-ка, на чьей он стороне! Заткни ему рот, этому нацисту! — сердито воскликнул вагоновожатый, пригрозив кулаком приемнику, словно это было живое существо.

— Погоди! Дай настроить — нервы у нас пока в порядке, — остановил Кладиву Испанец, схватив его за руку.

Хриплый голос отрывисто продолжал:

— …Kampf, Zerstörung, unnötiges Blutvergissen in der Stadt Prag, oder Ruhe, Ordnung und Erhaltung des Wohlstandes bis zu…[4]

Кладива все-таки выключил приемник и сказал виновато:

— Черт возьми! Да это ведь Прага говорит! Там, видно, наших еще нет…

— Ты настрой на волну четыреста пятнадцать, — посоветовал Швец.

Прыщеватый, небритый, с бегающим испуганным взглядом, лавочник Коуба встревоженно спросил:

— А что же сказали-то?

Пан Бручек сдвинул полицейскую каску на затылок и, по привычке, вытер лысину.

— Они с утра за нас беспокоятся и потому вежливо спрашивают, не угодно ли нам восстановить немецкие порядки…

Коуба стал еще мрачнее:

— Да-a, опоздали они малость…

На противоположном берегу протрещала короткая пулеметная очередь и внезапно оборвалась; спустя несколько секунд тишину разорвала еще одна очередь. Бойцы на баррикаде невольно пригнулись, словно стреляли прямо в них. Испанец и Гошек так и впились взглядом в берег.

— Этого только нам недоставало! — шепотом сказал Испанец, поняв, что на берегу разыгралась какая-то трагедия.

На лбу у Гошека вздулись толстые вены.

— Но… ничего серьезного еще не случилось, — попытался он возразить, однако в его взгляде сквозила тревога.

Кладива настроил свой приемник на волну четыреста пятнадцать, но на ней передавали какой-то старинный сокольский марш. Вагоновожатый снял шапку и стал выгружать в нее из всех карманов патроны, которые он где-то раздобыл, потом начал подбирать подходящие к своей винтовке и улыбался, словно ему попался хороший гриб, когда находил то, что ему было нужно. Угольщик свернул цигарку из грубо нарезанного вонючего самосада, закурил, затянулся и, сдерживая кашель, протянул цигарку пану Бручеку. Бручек взял кувшин с кофе, отхлебнул из него порядочную порцию, глубоко затянулся и закашлялся до слез, потом потер руки и осторожно передал цигарку своему соседу.

— Чем не трактир, друзья! Настоящее кафе! Тут тебе и черный кофе, и музыка, и курево… Для полного блаженства только танцев не хватает!

Лавочник Коуба недовольно перебил Бручека:

— Ты нас раньше времени не запугивай! Танцы, того и гляди, начнутся.

Но Бручек не сдавался.

— Ну и что? — возразил он. — А мы здесь зачем? Кому неохота танцевать, пусть в другой трактир идет!

Гошеку не понравилась эта шуточка полицейского. Он посмотрел на женщин, которые совсем промокли за ночь и дрожали от холода, и сказал ворчливо:

— Шли бы вы лучше домой, хозяйки… Холодно вам тут…

— Как же мы домой уйдем, когда наши мужья здесь? — возразила одна из женщин.

Испанец, который не сводил глаз с берега Влтавы, вдруг изменился в лице и, не оборачиваясь, схватил Гошека за руку.

— Наконец-то! Идут! Видишь, кусты шевелятся?

Все выглянули из-за баррикады. Действительно, кто-то быстро раздвигал кусты. Очевидно, он стремглав бежал вниз по склону, хватаясь руками за ветки, потом, должно быть, упал, покатился кубарем, поднялся и бросился прямо к мосту. Вскоре человек появился на одном уровне с баррикадой. Видно было его голову без шапки, левой рукой он держался за правое плечо. Гошек сразу узнал электротехника Тонду Кршенека, одного из разведчиков, ушедших на рассвете.

— С ними что-то случилось… — взволнованно вырвалось у Гошека.

Кршенек, пошатываясь, добежал до придорожной канавы и скрылся в ней.

— Я пойду ему навстречу! — крикнул угольщик Гошеку, и они оба выскочили из-за баррикады.

Но тут появилась голова Кршенека. Он с большим трудом выкарабкался из канавы и, пригибаясь, побежал к баррикаде через дорогу. Его правое плечо было в крови. Метрах в двадцати от баррикады он споткнулся и свалился словно мертвый в объятия угольщика.

Раненого поспешно перенесли за баррикаду. Гошек положил на колени голову Тонды, испуганно спрашивая:

— Тоник… Тоничек! А наши ребята где?..

Раненый, почти теряя сознание, прошептал бескровными губами:

— Я… не могу… — Тут он зажмурился, словно в глаза ему ударил очень яркий луч света.

— Где Владя с Вашеком?

— Остались там… нас обстреляли из пулемета…

У Тоника закатились глаза, и он потерял сознание.

Гошек осторожно приподнял голову Тоника, ласково, как маленького мальчика, погладил по бледной щеке.

— Тоничек, Тоничек, очнись! — настойчиво прошептал Гошек. — Там их много?

Тоник и в самом деле очнулся и попытался заговорить. Язык почти не повиновался ему.

— Одни эсэсовцы… в садах…

— Танки у них есть?

Раненый Тоник, казалось, хотел сказать еще что-то, но вдруг по всему его телу прошла судорога, глаза закатились, и он умер.

Гошек снял свою старую, замызганную шапку. Угольщик сыпал проклятиями. И тут радиоприемник Кладивы заговорил по-русски, словно сообщая то, чего не успел досказать мертвый Тоник:

— Внимание! Внимание! На Прагу наступают немецкие танки, артиллерия и пехотные части. Нам нужна ваша помощь! Нам нужна ваша помощь…

Рабочий Швец, жена которого принесла кофе в фаянсовом кувшине, наклонился к ней и похлопал ее по плечу:

— Ну, мать, иди-ка ты лучше домой… Ты тут совсем замерзнешь…

* * *

Ночная смена бойцов спала крепким сном, когда Гошек вернулся в домик Марешей. На четырех сенниках, занявших больше половины кухни, лежало вповалку десять человек. Они крепко спали друг подле друга, старые и молодые, прижимая винтовку к себе. Никто не разулся, некоторые даже не сняли и шапки. Все, как один, лежали на левом боку, поджав ноги и положив правую руку на плечо соседа, будто боялись разлучиться. Можно было представить, как они устали…

Пани Марешова сидела с Галиной и чистила картошку, лежавшую в большом жестяном тазу. Ярда Мареш с винтовкой на коленях сидел на ящике перед плитой и смазывал затвор. Время от времени, отложив в сторону тряпочку, он открывал дверцу и подбрасывал топливо в разгорающийся огонь.

Гибель трех разведчиков потрясла Гошека, но он старался не показывать виду.

— Вы еще не спите? — спросил он у Галины. Он ведь знал, что она до рассвета пробыла на первой баррикаде с отрядом сержанта Марека.

— Нет, — ответила девушка улыбаясь, — я на сто лет вперед выспалась…

Гошек невольно вспомнил о доме и о жене, которая до рассвета трудилась на баррикадах. Сердится она, должно быть, на этого непоседу Пепика. Но Гошек сейчас же забыл о доме, потому что прибежал кудрявый сержант Марек, полный сил и совершенно свежий, хотя со вчерашнего утра не сомкнул глаз. Он принадлежал к тем счастливым людям, которым деятельность лишь прибавляет энергии. Марек так крепко пожал руку Гошеку, что у того хрустнули пальцы, и рявкнул во все горло, словно он находился на буксире, на котором работал:

— Командир, тут приходил посыльный из окружного штаба!

Вы через связного или по телефону должны сообщать о положении и все новости… Постойте, вот номер! — Он порылся в нагрудном кармане и протянул Гошеку клочок газетной бумаги, на котором крупными цифрами было написано: «759—24».

— Пани Марешова, где тут у вас телефон? — сердито спросил Гошек. — Станем канитель канцелярскую разводить, вместо того чтобы сражаться!

— И чего вы вдруг разозлились? — спросила пани Марешова, перестав чистить картошку. — А может, они нам еще пригодятся, если подмога понадобится…

Гошек молча кивнул. Телефон и в самом деле был всего через три дома, и Ярда Марек вызвался проводить Гошека.

— Ну что я им сообщу? — горевал Гошек, идя к телефону. — Ведь мы еще и драться не начинали, а трое уже погибли. Должно быть, в воскресенье нам совсем туго придется.

Сержант Марек взял Гошека под руку и проводил его до коридора;

— Пойдемте, я кое-что вам покажу.

Старая деревянная лестница со сбитыми посередине ступенями вела на темный чердак, заваленный разным хламом. Пока Гошек и Марек поднимались по ней, ступеньки поскрипывали, и эти звуки привлекли внимание Галины. Она неслышно прокралась наверх следом за Гошеком. Сержант, увидев ее, усмехнулся, но ничего не сказал. Во всех действиях девушки была какая-то особенная, обезоруживающая сила. На той стороне крыши, которая выходила к реке, кто-то снял шесть черепиц, и на этом месте образовалось небольшое отверстие.

— Мы тут наблюдательный пункт устроили… Вот! — сказал Марек и подал Гошеку старый полевой бинокль с поцарапанными стеклами.

Гошек приложил его к глазам и увидел совсем вблизи, прямо рукой подать, виллы в Рокоске, странно плоские и нереальные, как будто совсем пустые и заброшенные. Но через несколько секунд Гошек заметил, что среди неподвижных кустов что-то шевелится — некоторые ветки медленно перемещались слева направо.

— Замаскированные орудия?

— Скорее, танки, — присвистнул сержант. — Они нам жару зададут! Наши ребята, можно сказать, их и не видели никогда. Танки, особенно вблизи, здорово на нервы действуют…

— Дайте мне, — шепнула Галина и взяла из рук Гошека бинокль.

— Танки, — подтвердила она вскоре. — Я вижу три. Похоже, что это «ягуары».

Оставив Галину на наблюдательном пункте, Гошек и Марек отправились сообщить о том, что видели, командованию. Телефон находился в большом муниципальном жилом доме, в квартире старого скульптора. Гошек набрал номер, записанный на клочке бумажки, и ему ответил спокойный голос:

— Капитан Царда слушает.

— Говорит Гошек с моста, — сухо представился Гошек.

Кажется, он знает этого Царду. Примерно год назад он менял замок в его квартире на Дельницкой. Царда был невысокий, сухой человек, в котором Гошек с первого же взгляда угадал бывшего офицера. Он не любил этих господ: слишком уж легко они подчинились приказу сдаться немцам в тридцать восьмом году. По мнению Гошека, Царде было лет пятьдесят. В чехословацкой армии ему, очевидно, не очень везло, раз в таком возрасте он дотянул только до капитанского чина.

— Я знаю вас, пан Гошек, — ответил спокойный голос Царды. — Как там у вас? Все пока спокойно?

— Спокойно… Трое убитых разведчиков. Двое не вернулись, третий умер у нас на руках.

— А что насчет танков слышно? Вы ничего о них не знаете? В Либени какие-то слухи о них ходят…

Гошек глубоко вздохнул:

— Я узнал о трех танках. Они маскируются в садах Рокоски. Там и погибли двое моих людей.

— Вы полагаете, это все? Их не больше?

— Я пошлю еще разведку… сообщу позднее…

— Хорошо… Одну минутку…

Голос капитана куда-то пропал — видимо, он прикрыл трубку рукой и заговорил с кем-то еще.

Слова сливались в тонкое пчелиное жужжание. Пришлось довольно долго ждать, пока капитан Царда снова не заговорил.

— Мы тоже пошлем разведчиков… через Либенский мост. Там еще можно кое-как перебраться. У меня тут ловкие ребята нашлись — коренные голешовицкие жители. Говорят, будто они знают на том берегу каждый камешек. Они проберутся туда без оружия, как штатские… им никакая опасность не грозит…

При словах «коренные голешовицкие жители» у Гошека защемило сердце. Тоник Кршенек, Ладя и Вашек, три отличных парня, были тоже коренными жителями Голешовице. Гошек знал их мальчишками, когда они еще купались во Влтаве прямо на песчаной отмели. И, хотя он прекрасно понимал, что в такой тяжелой обстановке без потерь не обойдешься, одна мысль об этих трех жертвах приводила его в дрожь. Эх, если бы только можно было рисковать собственной жизнью, не задумываясь он предпочел бы три раза сходить в разведку сам. Посылать других куда тяжелее…

— Если понадобится, пан Гошек, я схожу туда… — сказал сержант, наклоняясь к Гошеку, словно прочитал его мысли.

Гошек с благодарностью посмотрел на него. А Царда продолжал:

— Главное, не упускайте из виду эти три танка… Если они направятся в вашу сторону, мы пришлем на мост стрелков с фауст-патронами… Кое-кто уже научился обращаться с ними. Они могут быть у вас через десять минут.

Деловой тон капитана Царды и его желание поддерживать контакт, а не командовать несколько успокоили Гошека. Он дал капитану Царде телефон скульптора и договорился, что, если понадобится, они будут вызывать друг друга словами: «слесарная мастерская Гошека». Престарелый смуглый скульптор с ясными голубыми глазами и большой бородой горячо пожал руку Гошеку и Мареку.

— Стрелять я слишком стар, уже плохо вижу, но охотно стану вашим связным. Можете на меня положиться — я не отойду от телефона. В бомбоубежище я не спускаюсь, и, если надо, приходите хоть в третьем часу ночи…

Они вернулись на наблюдательный пункт — прямо на чердак к Галине.

— Как танки? Все там же стоят? — нетерпеливо спросил Гошек.

— Ничего нового… Стоят по-прежнему, — ответила Галина, пытаясь улыбнуться.

Но большие встревоженные глаза выдали ее. Марек заметил, что она чем-то обеспокоена, и сунулся было к отверстию на крыше, чтобы выяснить, чего испугалась Галина. Но та немедленно оттащила его назад. Она молча указала ему на темную балку у края отверстия. Казалось, кто-то ножом отколол от бревна свежую белую щепку.

— В тебя стреляли? — удивленно спросил Марек.

Галина взяла форменную шапку Марека, надела ее на винтовку и осторожно выставила в отверстие. Через пять секунд в воздухе просвистела пуля. Шапка подскочила и свалилась на пол. Сержант поднял ее и увидел на ней две маленькие круглые дырочки — одну справа, другую слева. Стало ясно, что стреляли справа.

— Не может быть, чтобы из-за реки… — хмуро сказал Гошек. — Это с нашей стороны откуда-то.

— С крыш, что ли, стреляют?.. — прищурившись, спросил сержант.

— Проверим… Мы должны быть уверены, что у нас в тылу все спокойно.

И все трое сбежали вниз, в кухню, откуда уже доносился запах супа. Бойцы все еще спали. Гошек вырвал из записной книжки листок и написал:

«Испанец, в Рокоске три танка. Они стоят у серой виллы, похожей на ящик. Следи за малейшим движением и обо всем доноси мне. Возьми на себя командование и пришли ко мне угольщика, для него тут есть дело».

Он сложил листок и кивнул Ярде Марешу.

— Возьми лодку и съезди на первую баррикаду, — сказал он. — Отдай это Кроупе. А угольщика привези сюда.

Ярда старательно отдал честь и выбежал из кухни.

Сержант Марек тем временем разбудил одного из спящих бойцов, который лежал у самого края, и отвел его на наблюдательный пункт, показав танки в Рокоске.

— Как только двинутся с места, доложишь. Да голову не высовывай наружу, сюда негодяй какой-то стреляет!

Когда он спустился вниз к Гошеку, пани Марешова уже разливала суп в три тарелки.

— Подкрепитесь, пока время есть!

Не успели они управиться с завтраком, как в дверь ввалился Лойза Адам, и в нос ему ударил аппетитный запах супа.

— Черт возьми, вот это называется вовремя! — воскликнул оп с улыбкой, стоя на пороге, потом шагнул прямо к плите и зачерпнул половником картофель с самого дна.

— Чем гуще суп, тем человек здоровее, пани Марешова! — сказал он, вываливая в тарелку полный половник картофеля; при этом он прищуренными глазами наблюдал за Гошеком.

— Они где-то здесь, на крышах. Пойдешь с нами? — вполголоса спросил его Гошек. Он знал, почему для этой жестокой и опасной операции берет именно Адама.

Лойза молча кивнул, и его пристальный взгляд стал еще внимательнее. Потом угольщик подсел к Гошеку и взял из пустой тарелки его ложку.

— Но самому тебе ходить не следовало бы… Ты начальник… — пробурчал он между двумя глотками.

— Именно поэтому. Операция будет сложная… — возразил Гошек.

С той минуты, когда Тоник Кршенек умер у него на руках, сердце Гошека все время мучительно ныло.

Как он может посылать людей на смерть, если сам не подвергается такой же опасности? И вправе ли он требовать доверия к себе, если не в силах обеспечить своим бойцам безопасность? Коварные убийцы в тылу — что может быть серьезнее! В операции он должен участвовать лично.

— Мы пойдем втроем — Адам, Марек и я. Компания хорошая… но нас мало, Не мешало бы прихватить с собой еще хоть двоих. Сержанту придется разбудить еще кого-нибудь… — сказал Гошек, словно раздумывая вслух, а не приказывая.

— Я с вами пойду, пан Гошек! Я уже выспался! — воскликнул Ярда Мареш, бросаясь к столу.

Гошек нахмурился:

— Лучше не надо, Ярда. У тебя еще молоко на губах не обсохло. Мало ли что…

Пани Марешова, стоявшая у плиты, обернулась. В ее глазах мелькнула озабоченность, но, словно стыдясь этого, она сказала:

— Пусть идет, если хочет. Его брата немцы угнали, он должен отплатить за это. И потом… мужчина — это мужчина! Уклоняться не следует.

Решительность пани Марешовой привела Гошека в замешательство.

— Лучше не надо, — повторил он.

А у Ярды и винтовка была уже за плечами. Галина встала из-за стола и молча взяла свой автомат. Она считала вполне естественным пойти со всеми. Сержант Марек решительно загородил ей дорогу:

— Ты останешься здесь, Галина. Нельзя тебе по крышам с нами ходить.

Он попытался удержать Галину за локоть, но та злобно сверкнула глазами.

— Я в таких делах побольше твоего понимаю, сержант!

— Не ходи! Не женское это дело!

— А освенцимские печи… женское? Ведь женщин и туда угоняли эти скоты!

Лойза Адам только сейчас понял, откуда он знает эту девушку. Он дружески обнял Галину. А она еле устояла на ногах от этой медвежьей ласки.

— Иди, иди, девочка, и никого не бойся! Мы однажды уже сражались вместе! Помнишь?

— Так это вы были… у школы? — сказала с улыбкой Галина.

— Я лично! — Лойза приложил руку к козырьку кепки. — Ты стреляла как черт! И правила нарушила — у больницы шуметь нельзя!

И оба весело рассмеялись.

Гошек распределил обязанности. Он сам, Лойза Адам и сержант с Галиной осмотрят крыши на домах в дальнем конце площади и на улице «У Пергаментки». Стрелок скрывается где-то там.

Ярда Мареш встревоженно спросил:

— А я что же делать буду, пан Гошек?

— Будешь страховать нас внизу на улице… — сказал, улыбаясь в усы, Гошек. Он решил не подвергать Ярду опасности. — Пошли!

Прижимаясь к стенам домов, с оружием на изготовку, они направились по пустынной улице к многоэтажным жилым домам на площади.

КОВАРНЫЙ УБИЙЦА

Безлюдная улица выглядела угрюмо. Посреди дороги валялись странные вещи: скамейка на чугунных ножках, вынесенная из парка у школы, коричневый комод с медными ручками, бочка, забрызганная известью, двуколка со старым кирпичом, у которой сломалось колесо и она лежала на боку, словно раненое животное. Все это было брошено здесь впопыхах во время ночной постройки баррикад: кто-то нес и не донес, кто-то вез и не довез, У тротуара валялся разбитый гипсовый бюст Гитлера, выброшенный из окна, и сломанный черный шелковый зонт с растопыренными погнутыми стальными спицами. Этот хлам придавал улице вид неприбранной сцены, которую только что покинули актеры.

Вдобавок шел дождь, и ни одна живая душа не показывалась на притихшей улице. Но до Гошека, который шагал со своим патрулем от дома к дому, долетал громкий гул, будто из потревоженных ульев. Не произошло ничего чрезвычайного, просто всем надоело сидеть по своим углам, всем недоставало друзей и собеседников, с которыми легче скоротать время. Люди собирались в подъездах, сидели на лестницах, ожидая каких-нибудь новых событий и развязки вчерашних, и вели нескончаемые споры.

Одним казалось, что восстание, которое вспыхнуло так стремительно, сегодня пошло на убыль, и это многих смущало. Другие же уверяли, что остается только ждать — у чехов-де мало сил, а вот когда придут русские, все решится само собой. Должно же когда-нибудь кончиться это безумие — Берлин пал, и Гитлер покончил с собой!

Беззаботной атмосферы субботы, когда казалось, что все уже свершено, что все решилось, сегодня как не бывало, Взгляды были строже, озабоченней. Но никто не терял веры в благополучный исход. Большинство было готово и сегодня продолжать борьбу. Но что надо делать, что предпринять, когда баррикады уже построены, а безоружные люди никому не нужны?

— Не можем ли мы чем-нибудь помочь? — спрашивали иногда люди, выбегая из дому, когда видели на улице человека, похожего на повстанца.

— Мы дадим знать, когда придет время… — отвечали на это бегущие куда-то связные в касках.

Утром кое-где появились и офицеры, но их было мало, и они тоже не знали, куда пойти и за что взяться.

Одни из них все шесть лет оккупации где-то отсиживались, ни во что не вмешиваясь, теперь им было стыдно, и они боялись, что придется отвечать за свою бездеятельность.

Другие рыскали по улицам в поисках каких-то заманчивых приключений, достойных их честолюбия, но ничего подходящего не находили. Ведь там, где шла борьба не на жизнь, а на смерть, нашлись уже другие командиры, которые выдвинулись в минуту опасности и показали себя в бою.

А третьи, хоть и носили офицерский мундир, трусили и всякий раз, когда от повстанцев отворачивалось счастье, начинали обдумывать, не преждевременно ли и но слишком ли рискованно было доставать из шкафа запрещенную немцами военную форму.

Гошек и Лойза наткнулись на одного такого в чине подполковника в первом же подъезде, когда тот излагал слушателям свои стратегические соображения. Он свысока посмотрел на Гошека и Лойзу — ведь каждый их жест говорил о том, что это презренные штатские, у них нет строевой выправки, и они не имеют понятия о дисциплине.

— У вас нет в доме немцев? — коротко и деловито спросил его Лойза, которому подполковник попался на глаза.

Заносчивый подполковник оскорбленно откашлялся и сердито рявкнул:

— Обращайтесь к офицеру, как предписывает устав! — И он отвернулся от Лойзы, показывая, что не намерен больше разговаривать.

— Я спрашиваю не вас, а всех, кто здесь, вы… мумия! — обозлился Лойза и еле удержался от внезапного желания нахлобучить этому субъекту фуражку на нос.

Остальные громко захохотали — подполковника с его стратегией здесь, как видно, и в грош не ставили. Но на вопрос о немцах все, как один, ответили отрицательно.

— Да что вы, — дружелюбно рассмеялись они, — вчерашний день проспали? Мы всех их еще в субботу днем выловили и отвели на сборный пункт.

— Всех?.. Ну ладно! А кто же стреляет с крыш? — сурово спросил Лойза и зорко оглядел прищуренными глазами зашумевшую толпу.

— Ерунда! Не может этого быть! У нас все спокойно!

Точно так же встретили патруль и во втором и в третьем доме. Галина с сержантом и Ярдой, которые обходили противоположную сторону улицы, тоже только пожимали плечами. Люди отметали всякое подозрение, что кто-нибудь тут мог затаиться. Немцев со вчерашнего дня и следа не осталось. Жаждавшие новостей мужчины высыпали на улицу, между домами завязалась дружеская перебранка. Из одних ворот насмешливо кричали в другие:

— Эй, Пепик, говорят у вас в доме немцы есть?

— Ага, вчера были об эту пору!

Беззаботность внезапно овладела всей улицей. Даже Гошек, такой осторожный, невольно поддался общему настроению. Он направился напрямик через дорогу к Галине и Мареку — договориться, как действовать дальше. У самого тротуара над ухом Гошека вдруг, словно пчела, прожужжала пуля. Гошек схватился за левую руку. Ему показалось, что в нее что-то впилось. На простреленном рукаве тотчас же появилась кровь.

Перед воротами всех словно сдуло. Сержант выстрелил наугад два раза по крышам, и весь патруль вбежал в угловой дом.

Улицей завладел невидимый, но грозный стрелок.

Гошека отвели в квартиру на первом этаже, где еще вчера было выбито несколько стекол. Из руки текла кровь, но рана, несмотря на жгучую боль, была неглубока. Гошек снял куртку, засучил простреленный рукав рубашки выше локтя, и Галина сделала перевязку.

Марек с Адамом присели к столу. Сержант вытащил из кармана разорванную, наполовину высыпавшуюся сигарету, закурил ее, и оба жадно затянулись.

— Нечего сказать, хороши товарищи — раненому остается лишь облизываться! — поддел их Гошек.

Ему тоже страшно хотелось курить. Сигарету поднесли к его губам, а Лойза Адам попробовал свернуть еще одну из табачных крошек, найденных в кармане. При этом он беспокойно наблюдал в окна за домами на противоположной стороне улицы.

— Гляди, какой негодяй! — вскрикнул он вдруг.

Все поглядели на крыши, но ничего не увидели. Угольщик неслышным кошачьим движением, неожиданным для его громадного тела, схватил винтовку Гошека, прислоненную к столу.

— Заряжена?

Гошек кивнул в ответ. Лойза двумя мягкими, упругими скачками очутился у окна, медленно приподнял винтовку и, прищуривая то один глаз, то другой, стал наблюдать за крышей. Теперь все увидели, что напротив, несколько наискось, из-за водосточного желоба на крыше самого высокого дома, появилась голова в темной шапочке гитлерюгенда. Диверсант! Он осторожно оглядел улицу сверху и мгновенно спрятался.

Лойза Адам настороженно замер, словно перед прыжком, и сосредоточил все свое внимание на мушке. Из-за желоба снова появилась голова, и на этот раз рядом с ней показался кончик ружейного ствола.

Потом голова исчезла, но винтовка осталась. Часы в комнате вдруг так громко затикали, что всем стало страшно.

Лойза все еще не был уверен, что попадет в цель. Он выставил ружье в открытое окно и долго целился. У него даже слегка затряслись руки. Винтовка на краю крыши еле заметно перемещалась влево — в сторону моста. Выть может, именно с этого дома стреляли по наблюдательному пункту на крыше?

Гошек, забыв о раненой руке, не находил себе места. Он понимал, как трудно Лойзе поймать еле видную цель — кончик ствола винтовки, из которой в любую секунду может грянуть смертельный выстрел. Но кто раньше? Кто кого?

Тут диверсант, увидев пустую улицу, успокоился и еще раз на мгновение выставил голову. Возможно, что это была лишь ничтожная доля секунды, за которую перед финишем борются спринтеры. Для Лойзы оказалось достаточно и ее.

От воздушной волны стекло у края рамы вылетело, осколки со звоном посыпались на пол. В квартире все задрожало от выстрела. Лойза Адам, побледнев от волнения, опустил дымящуюся винтовку. Голова и плечи диверсанта показались над краем крыши, винтовка вылетела из рук гитлеровца, как живая, ударилась о желоб, перевернулась в воздухе и молнией пролетела мимо окон на тротуар. От приклада отвалился изуродованный ствол.

Гошек мгновенно натянул куртку на перевязанную руку и вырвал свою винтовку из рук Лойзы. Все было хорошо — раненая рука действовала.

— Надо пройти по крышам, — может быть, там еще кто-нибудь найдется…

Сержант с Галиной перебежали через улицу к дому напротив, за ними — Лойза с автоматом. Гошек и Ярда выскочили из квартиры последними. В подъезде Гошек удержал Ярду за плечо:

— Останься здесь! Последи, чтобы они куда-нибудь не перебрались!

Ярда, разгадав умысел Гошека, сердито вырвался:

— Я пойду с вами по крышам, пан Гошек! И у меня есть право на это!

Гошек, готовый вспылить, схватил Ярду за плечи:

— Ты останешься здесь! Из дому ни на шаг… или тебе плохо придется! Я не хочу отвечать за тебя перед твоей матерью!

Ярда, напуганный сердитым тоном Гошека, замолчал и остался в подъезде. Недовольный своей несдержанностью, Гошек хлопнул парня по плечу в знак примирения и сказал уже спокойно:

— Я тебя понимаю, конечно… Но у меня Пепик из головы не идет!

Он вбежал в дом, с крыши которого стрелял диверсант. Тяжелые шаги товарищей Гошека уже громыхали где-то наверху. На седьмом этаже они нашли лесенку к люку на крышу. Первой выскочила на плоскую крышу Галина. Она вела себя как бывалый боец. Взяв автомат на изготовку, девушка огляделась, в несколько прыжков добралась до широкой трубы, обследовала следующий участок крыши и только тогда подала знак остальным.

На крыше было пусто. На самом краю лежал убитый Лойзой диверсант, у трубы оказалось пять гранат. Возле убитого тускло блестело на асфальтированной крыше несколько стреляных гильз. Гошек поднял одну из них, очевидно последнюю, недавно использованную, и невесело усмехнулся.

— Пуля предназначалась мне…

Но Галина лишь покачала головой: как знать, какая пуля тебя убьет…

В это время где-то очень близко, внизу на улице, что-то резко треснуло, словно сломали сухую еловую ветвь. За первым выстрелом последовал второй, такой же сухой и отрывистый. Встревоженный Гошек сразу же подумал о Ярде. Наверное, этот взбалмошный мальчишка палит без разбора. Но тут же у Гошека возникло подозрение, которое гвоздем засело в голове.

Галина проворно, как опытный разведчик, подползла на животе к самому краю крыши, свесила голову над улицей, несколько секунд пристально всматривалась, потом отползла назад. Когда она встала и обернулась, все сразу же по ее глазам поняли, что случилась беда.

— Внизу! Ярда… — И голос ее прервался.

Произошло то, чего так опасался Гошек.

Ярда Мареш не выдержал и вышел из подъезда на улицу, чтобы хоть издали следить за действиями Адама, Марека и Галины. Он прошел вдоль стены дома до самого угла. Все было тихо. Только на противоположной стороне улицы трое любопытных выглядывали из полуоткрытых железных ворот склада и показывали вверх на крыши. Ярда напрямик через улицу направился к ним, желая узнать, что делается наверху.

Посреди мостовой он вдруг согнулся, словно его ударили по животу, и тогда только почти неслышно прозвучал выстрел. Юноша упал на колени, зеленая шляпа слетела с головы на асфальт. Слабеющий Ярда собрал остаток сил, чтобы подняться, но снова раздался выстрел. Юноша повалился на землю, и его тело вытянулось. Тут и увидела его с крыши Галина.

Когда она с Гошеком и всеми остальными сбежала вниз, Ярда лежал в коридоре на носилках. Вокруг растерянно толпились люди.

Гошек растолкал их, опустился на колени около юноши и расстегнул его пиджак. На левой стороне груди он увидел две маленькие ранки. Они почти не кровоточили.

— Доктора! Живей приведите доктора! — крикнул Гошек.

Несколько человек бросились к телефону, а Ярду перенесли в квартиру на первом этаже.

Несомненно, убийца стрелял не сверху, а откуда-то еще. На крыше ему некуда было спрятаться от патруля. Очевидно, стреляли из окна, и это сразу же поняли Гошек, Галина и угольщик. Выстрел они услышали как бы у себя под ногами, из этого дома.

— Убийца здесь, у вас в доме! — воскликнул Лойза Адам.

— Не может быть! Мы трижды обыскивали все квартиры!

— От нас не могла спрятаться даже мышь!

— А он все-таки здесь! Ну-ка, подумайте хорошенько!

Смущенные жильцы стояли опустив голову и никак не могли поверить словам угольщика. Наконец какой-то пожилой человек в шлепанцах сказал, запинаясь от смущения:

— Я нерешительный человек… Вот на седьмом этаже и пропустил одну квартиру… Там старуха живет… Пожалел ее… И зря… Да и правда, где старой бабке стрелять. Она, должно быть, под перины забилась и спит как суслик!..

— Идиот! — вне себя от ярости закричал угольщик, ударив говорившего кулаком в грудь.

Все четверо в сопровождении жильцов помчались вверх по лестнице. Под чердаком они обнаружили дверь без таблички с фамилией. Лойза протянул руку к винтовке Гошека, намереваясь выбить дверь прикладом. Гошек остановил его:

— Ты в своем уме? Лучше позвонить!

Где-то вдали, точно из преисподней, глухо задребезжал звонок, И затем, после бесконечной паузы, в тишине, словно раскаленной ожиданием, за дверью что-то еле слышно зашуршало, прошаркали домашние туфли. Кто-то хныкал, боязливо, неразборчиво бормотал. Наконец дверь робко приоткрылась. В ней стояла перепуганная, бледная старуха. На ночную рубашку был накинут пестрый халат. Она рассматривала пришельцев гноящимися мутными глазами с выражением собачьей преданности. Старуха напоминала ночную птицу, которая боится света.

— Что вам угодно? Вы видите… я старая женщина! — прошептала она на ломаном чешском языке.

Ошеломленные мужчины стояли молча. Разъяренный Лойза Адам пришел в замешательство и не знал, куда девать глаза. Наконец он недовольно пробурчал:

— Ну, черт возьми… не драться же нам со старухами!

И они тоже ушли бы ни с чем, тоже отступили бы при виде этой бессильной старости. Одна Галина, маленькая польская девушка с горящими, как угли, глазами, смотрела на старуху без всякой жалости. У Адама пробежали мурашки по коже. В Галине в эту минуту словно умерли все чувства.

— Не верьте ей! — сказала Галина жестко и, прежде чем дверь захлопнулась у них перед носом, просунула ногу в щель.

Мужчинам стало не по себе, а старуха громко запротестовала. Но Галина, словно ничего не замечая, навалилась на дверь всем телом, оттолкнула старуху и вошла в переднюю. Лойзе Адаму казалось, что он идет по горящим угольям, но он не отставал от девушки. Оставив Марека караулить вход, Гошек вошел тоже. Все это было ему не по душе. Они, может быть, совсем напрасно потревожили старуху. Он вспомнил свою покойную мать. Старики ведь так слабы. Но непоколебимая уверенность Галины вела его вперед.

В кухне все мертво. В печке ни уголька, ни искорки, на продавленном диване валяются разостланные перины, такие же грязные, как и одеяние старухи. Из этого логова она, по-видимому, и выползла на звонок. Старуха жалобно скулит:

— Вы видите… вы ведь видите, что тут никого нет…

И всем стало неловко, а Галина по-прежнему не колебалась. Она внимательно осмотрелась, останавливая зоркий взгляд на каждом предмете, проверила закрытое окно, в котором все стекла были целы.

— Стреляли не отсюда, — сказала она с холодной деловитостью.

И все повернули к выходу, но строгий взгляд Галины сказал: «Нет, еще не все!» С пальцем на крючке автомата Галина стремительно распахнула дверь в комнату.

Здесь тоже пусто. В углу стоит большой горшок с веерами запыленных пальмовых листьев. Из-за большого зеркала в золотой раме выглядывают открытки с видами Альп. На противоположной стене — светлое пятно. Видимо, здесь висел портрет, который совсем недавно сняли. На пианино в рамочке из морских ракушек — фотография молодого эсэсовского офицера.

Глаза Галины подолгу останавливаются на всех этих предметах, потому что в вещах заключены человеческие тайны. Вот она взглянула на круглый стол. На нем белая скатерть, расшитая по углам разноцветным узором. На столе чашка, в ней кофе с молоком и тарелка с початым куском хлеба. Галина, схватив угол скатерти, с ненавистью дергает ее.

— Она украдена в Польше!

Потом она приподнимает тарелку с хлебом. Тот, кто начал его есть, оставил на нем две выемки полумесяцем. Больше ничего. След оставлен широкой мужской челюстью. На хлебе желтеет масло, политое сверху малиновым вареньем, красным как кровь.

Как многозначителен каждый жест Галины! Она ставит тарелку на стол. Стремительно оборачивается к окну. Окна закрыты, внутренние рамы выставлены по приказу властей. На стеклах крест-накрест наклеены полоски бумаги. Взгляд Галины замирает на нижнем крае правой рамы. Уголок стекла, очевидно треснувшего, тоже заклеен бумажной полоской.

Эта подробность настораживает Галину. Она протягивает руку и отрывает полоску, еще влажную, наклеенную, очевидно, совсем недавно. Странно. Треугольное стеклышко, которое удерживала бумажка, падает. В углу теперь остается небольшое треугольное отверстие. Галина нагибается и смотрит через него на улицу.

Она видит… то место, где упал на колени Ярда Мареш. На мостовой темнеют пятна крови. Галина стремительно выпрямляется. Все ясно.

Немка не сводит с Галины глаз, а та идет через всю комнату к шкафу и резко дергает за медную ручку.

— Я потеряла ключ… — вскрикивает старуха по-немецки, и в ее голосе вместе с ненавистью звучит страх.

Адам не может больше оставаться наблюдателем. Ударом автомата он разбивает замок, дверцы шкафа трещат, и угольщик рывком распахивает их.

Расставив руки, он набрасывается на кучу висящих в шкафу женских платьев. Он борется со старыми тряпками, в которых путаются его руки, схватывает что-то плотное, живое, яростно сопротивляющееся.

Два человека падают на пол и опрокидывают несколько стульев. Трудно устоять перед угольщиком, привычным к тяжелой физической работе. Через двадцать секунд Лойза сидит на груди неуклюжего верзилы с узким бритым черепом. Пальцы угольщика в гневе стискивают горло эсэсовца.

— Вальтер не виноват! Вальтер ничего не сделал! — вопит старуха, потеряв голову.

Никто не обращает на нее внимания. В шкафу находят две винтовки военного образца, автомат с полупустым магазином и несколько ручных гранат. В кармане коварного убийцы — пистолет. Потом Лойза поднимает фашиста своими могучими ручищами, ставит на ноги. Убийца Ярды стоит с лицом, помертвевшим от страха, и глаза его бегают по сторонам. Старуха бросается к ногам Лойзы, пытается обнять его колени. Лойза, отвернувшись, отталкивает ее. Она визжит, как бешеная:

— Он не виноват! Нисколько! Я приказала ему сама.

Убийца повертывает к ней голову и кричит с холодной ненавистью:

— Schweig, Mutter![5]

— Иди, негодяй! — И чехи угощают фашиста несколькими тумаками.

Автомат угольщика уперся в его спину, и фашист пошел, высоко задрав голову, как актер на сцене. Узкая бритая голова откинулась назад.

Под лестницей они встречают носилки, на которых две девушки-санитарки уносят бледного как полотно Ярду. Кажется, что он очень устал и теперь спокойно спит. Перед домом стоит небольшой автомобиль для доставки товаров — импровизированная карета «скорой помощи», с красным крестом на флажке. Прежде чем носилки ставят в машину, Гошек осторожно спрашивает:

— Доктора нашли?

Жильцы дома и девушки-добровольцы молча качают головой. Доктор уже не нужен. Но Гошека смущает безмятежно спокойное лицо Ярды, и он наклоняется над ним с надеждой во взгляде.

— Может, все-таки, если бы под рукой оказался врач… Нельзя сразу же опускать руки!

И тут происходит нечто совершенно удивительное. Немецкий диверсант, все еще держа руки над головой, делает шаг вперед и, словно представляясь Гошеку, холодно говорит по-немецки:

— Пожалуйста, я доктор медицины.

Все холодеют. Немцу дают подойти к носилкам, никто даже не шевелится, когда убийца склоняется над Ярдой и распахивает его куртку. Все видят две ранки, совершенно чистые и уже засохшие.

Эсэсовец разрывает продырявленную пулями рубашку. Его скупые жесты становятся вдруг профессионально точными. Фашист раздвигает оцепеневшие веки, несколько секунд наблюдает за зрачками, прикладывает ладонь к сердцу, потом выпрямляется и вызывающе смотрит в глаза Гошеку, застывшему на месте.

— Der Mann ist selbstverständlich tot. Ein herrlicher Treffer![6]

Гошек багровеет. Он как будто повторяет про себя каждое слово, не веря их истинному смыслу, потом сгибается, словно на спину ему взвалили тяжелый камень, и в глазах его вспыхивает ненависть. Вдруг Гошек, который почти на голову ниже костлявого эсэсовца, выпрямляется и бьет фашиста кулаком по лицу. Убийца Ярды шатается и падает. Достаточно одного удара, чтобы сбить с эсэсовца всю его наглость. Он встает, дрожа от страха.

— Уведите его, — тихо приказывает Гошек, не глядя на убийцу.

На его кулаке видны пятна крови. Гошек смотрит на них и говорит брезгливо:

— Скоты… Не стоило руки марать… — и тщательно вытирает руку полой куртки.

Один из жильцов дома, поднявший с асфальта шляпу Ярды и его винтовку и до этой минуты растерянно державший эти вещи, молча протягивает их Гошеку. Гошек, перекинув винтовку через плечо, берет в руки мягкую испачканную зеленую шляпу. Ему предстоит сделать самое трудное.

* * *

В кухне Марешей то и дело хлопали двери. Слух, что пани Марешова готовит обед защитникам баррикад, разнесся не только по соседним домикам, но и по всем окрестным улицам. Бедняки всегда готовы поделиться последним куском в трудную минуту жизни. К пани Марешовой приходили совсем незнакомые пожилые женщины.

— Вот вам, милая, немножко жира для кнедликов… у меня все равно от него только желудок болит, — сказала какая-то старушка, отдавая кусочек маргарина, наверняка последний в пустой кладовке.

Женщины одна за другой появлялись в дверях:

— Вот горсточка муки…

— Несколько кусочков сахару…

— Вот горох! Намочите его для супа.

На буфете громоздились разные пакетики: крупа — рядом с макаронами, мука для заправки супа и фасоль, чечевица и сухой липовый цвет. Пани Марешовой, усталой после ночи, которую она провела почти без сна, пришлось все время придумывать, как лучше всего использовать эти разнообразные приношения, сделанные из последних запасов, но от чистого сердца. Всего было понемногу, и было трудно решить, с чем будет суп — с горохом или с крупой. Оставалось одно: сварить все вместе, создав новое невиданное кушанье, которое хотя и не покажется роскошным угощением, но все же будет сытно.

Пани Марешова перешагивала через ноги спящих бойцов, протянутые почти до плиты, и, стараясь не шуметь, варила новую порцию супа.

Как только проснется ночная смена, от вареной картошки не останется и следа… И давно нужно подумать, как и чем накормить тех, кто сейчас находится на первой баррикаде. Второпях пани Марешова почти совсем забыла о Ярде. Прибежал пекарь Фара, тот самый, что вчера по призыву радио отправился печь хлеб для восставшей Праги, и принес целую корзину мягких, ароматных батонов.

— Мы с товарищами напекли их восемьсот! — задорно похвалился он.

Он не сказал ни слова о том, как страшно было идти от пекарен на Дельницкой улице до моста, как на безлюдной Аргентинской его обстреляли со стороны вокзала, как он то и дело обливался холодным потом. Ну что там говорить, ведь все осталось позади! Задача, которую он поставил перед собой, была выполнена: защитники баррикад не могут теперь сказать, что пекари оставили их без хлеба.

— Да когда же мы за все это заплатим? — растерянно спросила пани Марешова.

— После дождичка в четверг! — рассмеялся пекарь, помогая вынимать теплые батоны из корзины.

Запах хлеба пошел по кухне и окончательно разбудил спящих. Бойцы вскакивали один за другим, с любопытством подходили к корзине, хлопали пекаря по спине. Им казалось, что вернулось детство — мирный запах хлеба заставлял забыть о войне и смерти. Казалось, что мир и солнце здесь рядом, рукой подать. Пани Марешова разливала картофельный суп и добавляла каждому едоку по ломтю мягкого, рассыпчатого хлеба.

— Мне горбушку, пани Марешова!

— Мне тоже, с другого конца! — проталкивались к ней бойцы, как дети к матери.

Пани Марешова принялась резать еще один батон. Но, поворачивая его, она вдруг заметила, что гладкая, теплая, румяная корочка в одном месте повреждена. Увидел это и неприятно удивленный пекарь.

— Черт возьми, отчего бы это?

Он взял корзину и стал ее осматривать со всех сторон. В задней стенке, как раз в середине, оказалось небольшое круглое отверстие, точно проделанное раскаленной проволокой. Пани Марешова взяла хлеб и разломила его там, где была повреждена корка. В свежей мякоти, как червяк в яблоке, сидела продолговатая свинцовая пуля. Хлеб спас пекарю жизнь.

Пани Марешова вдруг страшно забеспокоилась. Гошек так неохотно взял с собой Ярду… Почему она не оставила мальчика, не сказала своего решающего слова? Пуля, которая лежит у нее на ладони, — свидетельство опасности, подстерегающей всех на улице. Одно-единственное слово… Нет! Пани Марешова снова подавила свое беспокойство. Нет, она правильно сделала, отпустив Ярду, и ни в чем не может себя упрекнуть. Ни в чем, даже если бы…

И вдруг пани Марешова видит в дверях Гошека: он стоит молча, опустив глаза. За плечами — две винтовки. В руках — зеленая шляпа. Пани Марешова не в силах отвести глаза от этой зеленой шляпы. Руки ее бессильно повисают вдоль тела. Она пошатывается, вот-вот упадет в обморок. Наконец она справилась с собой, шагнула к Гошеку, прикоснулась к зеленой шляпе и заметила, что лента испачкана. Она принялась ее чистить, как будто это было самое важное, как будто это могло что-то изменить…

Гошек стоял окаменев, глядя в землю. Он не знал, что сказать. В невыносимой тишине звякали ложками обедающие бойцы.

Прошло несколько секунд, но они тянулись бесконечно. В душе пани Марешовой вдруг что-то надломилось. Она прижала к лицу шляпу Ярды, плечи ее дрогнули от невыразимого горя. Только теперь сидевшие за столом бойцы поняли все.

И тут мать выпрямилась, отняла от лица шляпу, перестала плакать и, подойдя к Гошеку, протянула руку к одной из винтовок:

— Она была у нашего Ярды?

Гошек, молча кивнув, протянул ей винтовку.

— Кто же… меня научит? — спросила она, окидывая бойцов горящим взглядом, и прижала к себе винтовку сына.

ЗА МОСТ!

Утром, в половине девятого, измученная, мокрая до нитки Мария Гошекова вернулась домой. Она не зажгла света в затемненной кухне, и потому с порога ей показалось, что в теплом гнездышке постели она видит взлохмаченную голову Пепика, ей даже послышалось его ровное дыхание. Она осторожно прикрыла дверь, чтобы не разбудить сына, и, смертельно усталая, сняла с себя промокшее платье. Было очень холодно, и безумно, почти как в детстве, хотелось спать. Все тело ныло: всю ночь напролет она таскала тяжелые гранитные кубики брусчатки. Но, едва Мария забралась под одеяло, ее охватил страх, что этак она, пожалуй, проспит весь день, если позволит себе уснуть даже на минутку, а Пепик тем временем учинит какую-нибудь глупость.

Марию так испугала эта мысль, что она вскочила, торопливо оделась и вышла в кухню, желая еще раз убедиться, что Пепик крепко спит. Но, отворив дверь, она каким-то шестым чувством поняла, что в темной кухне никого нет. В испуге она повернула выключатель — так и есть! На подушке лежала лишь шапка Пепика! В надежде, что он просто выбежал на минутку во двор или в мастерскую, пани Гошекова подошла к кровати и пощупала подушку, думая, что постель еще не успела остыть, но тут же прочитала надпись на дверце шкафа, и все ее надежды рухнули. Ее глаза в отчаянии остановились на буквах, выведенных полудетским почерком Пепика, словно она отыскивала в них какой-то скрытый смысл. Но фраза была ясная, не допускала другого толкования:

«Идут все чехи, и я тоже должен пойти».

У Марии подкосились ноги. Ведь после ухода Пепика прошла целая ночь, и все эти часы людей на каждом шагу подкарауливала смерть. В отчаянии Мария принялась обвинять себя: как она могла так беспечно уйти к мосту, как могла забыть свой материнский долг?

Но тут, в эту минуту отчаяния, на помощь ей пришел разум. «Нет, ты не виновата, — говорил он. — Ведь ты выполняла свой долг! Могла ли ты не пойти? Могла ли ты уклониться? Ты бы никогда не простила себе этого!»

А укоризненный голос материнской любви возражал: «А как же Пепик? Господи, что с моим сыном? Что, если его убьют? Нет, нет, я побегу туда, закрою его своим телом!» Но куда? Куда, куда бежать? К мосту? Нет, туда Пепик не пошел. В этом она была уверена. Он избегал отца, избегал знакомых улиц, где все его знали. Значит, он отправился куда-нибудь в центр Праги, подальше от дома.

Нy как искать Пепика в городе, где миллион жителей? Мария Гошекова заплакала, как может плакать только мать. Хоть бы Гошек пришел и поддержал ее в этом страшном горе!

* * *

Но где же был Пепик все это время? Куда мог он пойти? Да, тот же вопрос — куда пойти — возник и у самого Пепика, как только он выскочил из окна на темную улицу вчера вечером. Насколько легче было всем остальным! Они бежали к мосту. Это было само собой понятно, как, например, утром было понятно Пепику, что он должен вместе с угольщиком бежать захватывать воинский поезд.

И сейчас Пепика неудержимо тянуло броситься к мосту, вместе со всеми. Ноги сами понесли было его в ту сторону, и ему стоило большого труда остановиться. Нет, нельзя надеяться на ночную тьму, она не скроет его от зорких отцовских глаз! Если он действительно хочет участвовать в борьбе, нужно уйти подальше отсюда. И тут Пепику пришло в голову, что проще всего пойти к другому голешовицкому мосту, который называют «Либеняк». Если фашисты не пройдут через Тройский мост, куда им еще направиться, как не на Либеняк?

Так, часов в десять вечера, Пепик добрался до дома, где помещался окружной штаб. Здесь во дворе толкалось около сотни человек, которых не пугали ни ночь, ни дождик. Все они стремились к одному — во что бы то ни стало получить оружие. Но винтовок и боеприпасов было мало. Даже дробовики, двустволки, мелкокалиберные винтовки вдруг стали считаться очень ценными.

Когда начали регистрировать тех, у кого уже было оружие, Пепик сначала скромно стал в сторонку. Но это означало отдать фауст-патрон, превратиться из бойца в зеваку. Нет, ни за что!

— Пишите: Иозеф Гашек, девятнадцать лет. Стрелок из фауст-патрона.

Пепику казалось, что в небольшом искажении — «Гашек» вместо «Гошек» — нет ничего дурного. Ему все-таки хотелось как-то спрятаться от отца, встречи с которым он так боялся! Подумаешь, какая беда, если он скажет, будто ему девятнадцать лет, а не шестнадцать! Ведь сегодня каждый час стоил иного года! Он собственными руками добыл себе оружие — разве это не лучшее доказательство зрелости?

— А стрелять из этой пушки ты умеешь, дружок? — спросил его коренастый малый с сержантским знаком отличия на фуражке, в гражданской жизни — шофер, назначенный обучать десяток таких же «стрелков».

— Ну еще бы! Что тут трудного? Прицел есть, спусковой крючок тоже… — запротестовал Пепик, задетый таким недоверием.

— Ладно, не забывай, что ты у нас единственный! Чертовски сложная штука! Мы пока к ней только приглядываемся. Покажи, как ее зарядить. Да смотри, чтоб у нас тут беды какой не случилось!

Пепик покраснел, словно пион. На его счастье, как раз в это время привели пленного немецкого солдата, небритого хмурого дяденьку, слесаря из Вены, у которого были тяжелые рабочие руки и ловкие пальцы механика. Он вызвался объяснить, как стреляют из фауст-патрона, и теперь молча снял головку, ткнул пальцем — сюда, мол, вкладывается запал, а сюда — взрывчатка, и показал, как обращаться с прицелами.

— Alles ist ganz einfach![7] — Он сплюнул, и отошел.

Все учились разбирать и собирать фауст-патрон до самой полуночи, пока сержант не прогнал свою команду спать. Бронебойщик Иозеф Гашек, который впервые в жизни очутился не под материнским крылом, спал в эту ночь очень тревожно.

* * *

Танки! Танки!

В воскресенье в окружной штаб о них доносили со всех сторон. На рассвете патруль привел к капитану Царде шестерых безоружных людей, на рыбацких плоскодонках переплывших Влтаву под Буловкой, у Белой скалы. Все шестеро, мокрые до нитки, стояли сейчас в кабинете Царды у самой двери, дрожа от холода. Царда долго разглядывал их, не говоря ни слова, — очень уж странные были у них глаза. В них застыл не то страх, не то стыд.

— Откуда вы? Из Либени? А почему вы оттуда бежали? — спросил наконец он.

— За нами немцы гнались… в садах под Буловкой…

— Много там немцев?

— Тьма-тьмущая… Одни эсэсовцы!

— Вы стреляли в них?

— Да, стреляли!

— А где же ваше оружие? — вдруг резко спросил Царда.

Ответ замер на губах беглецов, головы опустились еще ниже.

— Где ваше оружие? — неумолимо переспросил Царда.

Один из допрашиваемых ответил, заикаясь:

— Все равно у нас не было патронов… Нас, того и гляди, могли поймать…

Царда не сдержался, ударил кулаком по столу:

— Да вы его побросали! А мы тут малокалиберные винтовки ищем! Это называется…

Царда не произнес того сурового слова, которое все время вертелось у него на языке. Он так крепко сжал кулак, что побелели суставы.

Человек, который сказал о недостатке патронов, не сводил глаз с рук Царды, словно зачарованный, и наконец растерянно пробормотал:

— Немцы пытают каждого, кто попадет им в руки с винтовкой! Выкалывают глаза…

Его седовласый товарищ, по-видимому рабочий, который до этой минуты не произнес ни слова, неожиданно сказал:

— А самое главное — у них танки! Столько танков! Попробуйте пойти с обыкновенной винтовкой против танка! Они сотрут вас в порошок!

— Где у них танки? Кто из вас сам их видел?

— Они всюду!

— Вокруг Буловки моторы шумели всю ночь!

Царде стал понятен ужас, застывший в глазах этих людей. Они испугались тяжелых металлических чудовищ. Ведь один вид танка, даже мирно ползущего по улице, способен нагнать страх на кого угодно. Беглецы никогда в жизни не видели танков и не представляли себе, что их можно подбить. А неизвестность пугает больше всего. Даже сам Царда, обыкновенный пехотный капитан, за все время, что служил в армии, ни разу не видел настоящей танковой атаки. Он знал отупляющий грохот этих стальных носорогов лишь по немецкой военной кинохронике.

Если танки стоят над Рокоской, то первый их удар обрушится на Тройский мост. Это наиболее важные ворота на западный берег Влтавы. А что немцы отступают под натиском русских к западу, было совершенно очевидно. Если они прорвутся на Тройском… Поэтому капитан Царда счел необходимым послать связного к начальнику обороны моста — к Гошеку.

Потом он решил познакомиться с теми, кто сегодня ночью учился у венца заряжать фауст-патроны и стрелять из них.

— Вы уже чему-нибудь научились? — спросил он коренастого сержанта, который чрезвычайно ревностно следил, чтобы его команда была наготове.

Сержант весело ухмыльнулся:

— Так точно! Для практики нам недостает только танка!

— Как бы их не оказалось слишком много! — не удержавшись, произнес Царда и тут же рассердился на самого себя.

Не хватало только, чтобы командир сам пугал своих солдат! Но ему становилось не по себе, и тоскливо сжималось сердце, когда он думал о танках. Он спокойно сказал бронебойщикам, что ходят слухи насчет танков, которые будто бы появились по ту сторону реки, над Рокоской, вокруг Буловки и где-то там еще.

— Я там каждый камешек знаю! — с мальчишеской горячностью перебил его самый молодой бронебойщик, веселый кудрявый паренек, которому явно не хватало нескольких лет до двадцати.

Царда сразу почувствовал его юный нетерпеливый задор и отважное презрение к опасности.

— Ты либенский, что ли? — дружелюбно спросил он.

— Нет, коренной голешовицкий, — рассмеялся паренек, и его красивое лицо стало совсем ребячьим, — но мы с либенскими ребятами всегда дрались за мостом, от них только клочья летели!

В это время капитана Царду позвали к телефону. Звонил начальник обороны Тройского моста Гошек. Он сказал, что действительно только что видел три танка в Рокоске. Трое разведчиков, посланных им туда, погибли. Голос Гошека звучал невесело.

Разговаривая с Гошеком, капитан Царда все время думал об отважном пареньке с фауст-патроном. «Тому, кто попадет немцам в руки с оружием, они выкалывают глаза», — сказали ему утром. А что, если послать туда вот такого смышленого паренька, как этот, но безоружного? По Либенскому мосту пока еще можно пройти. Приматорская улица до самой ратуши в руках чехов. Может быть, достаточно смелый и достаточно сметливый парень проскочит в эту Буловку и принесет точные сведения? А впрочем, зачем же «принести»? Достаточно найти телефон у какого-нибудь чеха, на которого можно положиться, и позвонить ему, Царде, о том, что делается в действительности. Что там говорить! Послать надежного парня в тыл эсэсовцев — не такая уж глупая мысль!

— Я непременно пошлю туда разведчика, — сказал он Гошеку по телефону. — У меня тут есть ловкие ребята из ваших, голешовицких!

Но, говоря о ловких ребятах, он имел в виду только одного — кудрявого паренька. Да, для такого задания один человек даже лучше, чем несколько. На него никто и внимания-то но обратит.

Капитан открыл окно кабинета и выглянул во двор, где стояли группы людей и сразу же увидел кудрявую голову бойкого паренька.

— Голешовицкий, пойди-ка сюда! — позвал он. — У меня тут нашлось для тебя дельце! Свой фауст-патрон оставь товарищам, ты нужен мне налегке.

Кудрявый паренек, очевидно, обрадовался: он первый получает какое-то задание. Но ему не очень хотелось расставаться со своим оружием. Несколько секунд он покачивал свой фауст-патрон, словно ребенка. По-видимому, он размышлял, как поступить с ним.

— А я его надпишу! — И паренек вытащил из кармана чернильный карандаш, помусолил его, выкрасив губы в фиолетовый цвет, и полудетским почерком написал на головке фауст-патрона: «Гошек».

— Вот, чтобы его у меня не стянули! — сказал он своим товарищам, с которыми провел ночь, и положил фауст-патрон на матрац, наполовину прикрыв одеялом.

— Ты бы там приписал: «Кто возьмет его без спросу, тот останется без носу!» — рассмеялся его сосед, который ночевал рядом с ним.

Но кудрявый паренек уже вихрем мчался через двор. В каждом движении чувствовалось, что сердце его жаждет приключений и подвигов.

* * *

Часы у въезда в порт пробили половину третьего. Эти звуки, обычно незаметные среди автомобильных гудков и лязга трамваев, сегодня падали в непривычной тишине и потому казались удивительно странными.

Три человека остановились под одним из сводов Либенского моста на голешовицкой стороне и при первом ударе часов подняли головы, словно услышали какой-то важный сигнал, который нельзя пропустить. От этих звуков сжалось сердце у всех троих. Они переглянулись и облегченно засмеялись.

— Честное слово, в первый раз в жизни слышу! Вот уж не думал, что часы так громко бьют! Страшно громко! — сказал человек с винтовкой за плечами.

— Я по воскресеньям в это время в клуб танцевать ходил… Ох, сколько там всегда красивых девчонок было! — вздохнул второй, словно речь шла о чем-то невозвратном.

У третьего, самого младшего, оружия не было. Сделав несколько шагов по направлению к лестнице, ведущей на мост, он обернулся к патрульным:

— Так я пошел, что ли? Идти… или, может, лучше ползком?

— Как придется, — сказал старший патрульный. — Скорей, конечно, будет обычным шагом… пока стрелять не начнут…

— Э, что там, с первого выстрела никогда не попадут! — пробурчал любитель клубных танцев, — но следующих не надо ждать… а получше укрыться за парапетом.

Пепик Гошек взбежал по бетонным ступеням, не оглядываясь на товарищей, оставшихся под мостом. Давно не метенная лестница, заваленная грудами дурно пахнувших отбросов, и раньше всегда нагоняла на Пепика тоску. А сейчас, пока он поднимался по этим пятнадцати ступеням, на него навалилось что-то тяжелое, как камень. Может, это страх? Но чего тут бояться? Если бы не эта противная мертвая тишина! Пепик так любит свои Голешовицы, где всегда шумно пыхтят паровозы, поскрипывают краны, гудят моторы, слышен лязг железа, словно в огромной мастерской, по мостовой с глухим грохотом катятся бочки, а у причала гремят и звякают цепи… Куда все это девалось? Стоит мертвая тишина, и у Пепика звенит от нее в ушах, словно он чересчур глубоко нырнул. Уж лучше стреляли бы, чем эта тишина! Нет, нет, зачем такие мысли, зачем себя зря запугивать, еще беду накликаешь! Ведь пока все спокойно!

Он остановился, повернулся лицом к реке, выдохнул воздух, снова, полуоткрыв губы, глубоко вздохнул — словно, измученный жаждой, жадно пил из полного кувшина. Как ни странно, тоски вдруг как не бывало, будто речной воздух не только очистил легкие, но и освежил голову, Пепик глубоко вздохнул еще раз, вышел на тротуар с левой стороны моста и, стараясь идти как можно спокойнее, направился к либенскому берегу реки.

«Ни-че-го, ни-че-го!» — ритмично твердил он при каждом шаге. Час назад из Либени через мост прошли трое, и никто их не тронул. В числе этих людей была четырнадцатилетняя девочка, которой было страшно сидеть дома одной, и она отправилась в Голешовицы искать отца, трамвайщика. Вот какая — дома боялась, а на мосту нет! А ведь сопливая девчонка!

«А может, и задание-то мне дали потому, что я мальчишка, сопляк!» — неожиданно думает Пепик, не зная, обидеться пли нет. Задание требует, как сказал капитан, ума и сметки. Это факт! А какой вид у разведчика, вовсе не важно! Главное — точно выполнить задание! Пепик не может сомневаться в доверии капитана. На такое дело труса никогда не пошлют!

«Закрепись у них в тылу получше, сосчитай все танки, орудия, пулеметы. А главное — запомни их расположение. Если они двинутся, сообщи!» — сказал капитан.

Пепик невольно улыбается, вспомнив, как основательно проверял капитан, умеет ли Пепик обращаться с телефоном. Он-то, пражский мальчишка! Но это правильно, что капитан все предусмотрел, все мелочи с Пепиком обсудил в своем кабинете. Именно такие советы очень пригодятся Пепику в Либени, когда ему понадобится телефон. Лучше всего, говорил капитан, если Пепик сначала попросит разрешения позвонить матери домой. Она, конечно, беспокоится, что с ним случилось, нужно, мол, сказать ей, что он жив и здоров. И самый сердитый человек в разговоре с матерью не откажет. А когда Пепик узнает людей поближе, можно будет им осторожно признаться, зачем нужен телефон.

«А куда я должен звонить… этой маме?»

«По моему номеру — семьсот пятьдесят девять двадцать четыре. У телефона буду я, и ты мне прямо скажешь: „Мама, я в Либени, в таком-то месте, например в Рокоске, нашел здесь хороших людей…“».

Вот как! Пока обдумываешь задание, и шаги перестаешь считать, а там смотришь — и половину моста прошел! А что-нибудь случилось? Ничего! У Пепика на душе становится легко, и вдруг неожиданно он сквозь зубы начинает напевать песенку, на лице появляется улыбка. Вот ребята рты разинут, слушая когда-нибудь его рассказ об этом приключении! И даже, братцы мои, придет время — и он признается во всем матери! Вот она удивится-то!

Внезапно мечты Пепика обрываются. Он словно на стену наткнулся. Что произошло всего в нескольких шагах от Пепика? Он ничего не видел и все-таки всем телом ощутил, что мимо него в воздухе что-то пролетело. Пронеслось над проезжей частью моста, свистнуло жалобно, как ночная птица, и, должно быть, упало в воду по ту сторону моста…

Все тело Пепика внезапно словно одеревенело — он не может сделать дальше ни шагу. Ноги его не держат. Как маленький ребенок, он присаживается на край тротуара и, ошеломленный, ждет, что будет дальше. Ведь только что пролетела не простая винтовочная пуля — с ее осиным жужжаньем он познакомился еще вчера.

Второй снаряд не заставил себя ждать. Он ударился в бетонный парапет моста позади Пепика, будто какой-то великан шваркнул там железной перчаткой. Вырвался дым, вспыхнуло пламя, но бетон выдержал. В парапете осталось лишь небольшое углубление, словно от удара молотком, а осколки улетели неизвестно куда.

Пепик испугался теперь гораздо меньше, чем в первый раз. Первый выстрел, хотя он слышал только свист и ощутил движение воздуха, сковал все его тело. Пепик весь задрожал… А второй выстрел, наоборот, словно пробудил в нем инстинкт самосохранения. Змейкой проскользнул Пепик на правую сторону моста, вплотную прижался к парапету, уверенный, что здесь его не достанет немецкий снаряд, и ползком, как ласочка, продвинулся на добрых двадцать метров вперед, к Либени. При перебежке перехватило дыхание, сердце замерло, но Пепик торжествовал: «Не испугался вас, негодяи, стрекача не дал, как вам хотелось бы! Я продвигаюсь вперед! И я дойду!»

Третий снаряд, прилетевший откуда-то с Пражачки, должно быть из противотанковой пушки, упал далеко позади Пепика, Пепик не удержался и по-мальчишески задорно показал язык. Впервые за все время, что он ушел из дому, Пепик без страха подумал об отце. Что сказал бы отец, если бы они были тут вместе? Возбужденному Пепику казалось, что он слышит издали отцовский голос: «Хорошо, Пепик! Смотри у меня, сынок, держись!»

* * *

— Мост обстреливают? Вы это сами видели? — переспрашивал провожатых Пепика капитан Царда.

Они только молча кивали, считая, что сразу же ответили вполне ясно. Но Царда никак не мог поверить их словам. Глупости! Никто не станет открывать артиллерийский огонь по всякому прохожему. Это неэкономно, бессмысленно и вообще…

Но чем упорнее Царда доказывал самому себе, почему обстрел Пепика сущая бессмыслица, тем больше его охватывала неприятная уверенность, что дело обстоит именно так, как говорят эти двое парней. Немцы действительно открыли артиллерийский огонь пo пареньку, которому Царда расписал переход по мосту как невинную прогулку. Что парень сделает? Укроется? Пробежит? Или же растеряется и поплатится головой? Да нет, ни один черт не удержит такого паренька, юркого, как ящерица!

Он отослал патрульных отдохнуть и стал просматривать какую-то принесенную из порта опись материалов. Но у него не выходил из головы кудрявый паренек, борющийся где-то на мосту один на один со смертью. Ведь это почти мальчик! Ребенок! И он, Царда, это знал!

Капитан пытался подавить этот мучительный голос, беспощадно перебивающий все другие мысли и упорно возражающий всем утешительным рассуждениям.

Наконец капитан вызвал сержанта, под началом которого был юный бронебойщик.

— Сколько лет этому пареньку… что пошел за мост? — нетерпеливо спросил он, как только сержант закрыл за собой дверь.

— Помнится, девятнадцать. Так он говорил, да все они врут… — ответил невыспавшийся сержант и жадно посмотрел на окурок, лежавший в пепельнице. Ему страшно хотелось хоть разок затянуться, но в его отделении не осталось уже ни крошки табаку.

Царда перехватил этот взгляд, и, хотя у него было всего две измятые сигареты, одну из них он протянул сержанту.

— Как это — врут? — глухо спросил он. — Зачем им говорить неправду?

Сержант чиркнул спичкой по раздавленному коробку и так жадно затянулся, что от почти высыпавшейся сигареты полетели искры.

— Почему врут? Годы прибавляют! Ясное дело — не желают отставать от взрослых!

Царда хотел было возразить сержанту, но не нашелся. И какой черт дернул его послать именно этого кудрявого подростка! Словно нет взрослых мужчин, которые понимают, на что идут, не станут зря горячиться и не растеряются в случае опасности! И все-таки капитан был убежден, что ни один из сотни мужчин, разгуливающих у него под окнами по двору, не выполнит такого задания лучше, чем этот паренек. Черт бы побрал все это!

«У меня что-то нервишки расшалились!» — сказал он себе и криво улыбнулся.

— Вы свободны, сержант, я только так…

И в это мгновение на столе у Царды зазвонил телефон. А что, если это тот самый кудрявый паренек?

Сперва Царда было обрадовался, но тут же, не взяв еще трубку в руки, отбросил это нелепое предположение. Если даже мальчуган благополучно перешел через мост, он позвонит только из Рокоски. Ведь он сам дал ему такое указание. И вместе с тем капитану совершенно по-детски хотелось, чтобы все было не так, чтобы паренек не придерживался инструкции, чтобы сразу же позвонил, как только доберется до Приматорской улицы, и сказал бы, что он жив. И тогда отлегло бы от души!

Сержант шагнул было к двери, но остановился, выжидательно глядя на Царду. В те дни волновал всякий телефонный звонок, и кто знает, может капитану после звонка понадобится связной. Наконец Царда снял трубку, не обращая внимания на сержанта, который не сводил с него глаз.

— Штаб…

Человек на другом конце провода откашлялся и тихо спросил:

— Капитан Царда? Говорит Гошек… с моста…

По тону можно было понять, как трудно Гошеку говорить. Царду охватило дурное предчувствие:

— Что случилось? Двинулись эти проклятые танки? Что такое?

— Нет, — ответил Гошек, — мне нужно с вами поговорить… по личному делу.

— Приходите, Гошек, если можете, — облегченно вздохнул капитан, — а не то по телефону скажите.

Наступила тишина. Очевидно, Гошек раздумывал, потом сказал более громким голосом:

— Понимаете, капитан… у меня сын пропал! Ночью остался дома один и вылез в окно. Ему и шестнадцати-то нет, а он во все суется. Меня он, понятное дело, избегает… Нет ли его у вас? Гошек Иозеф, блондин, нос горбинкой…

— Нет и шестнадцати? Невозможно! Таких юнцов мы отсылаем домой! — поспешил капитан успокоить Гошека, но при этих словах вдруг почувствовал удушье. Домой?.. Да ведь он сам лично послал одного паренька совсем в другую сторону! А может, это и есть сын Гошека? Царда зажал трубку ладонью, другой рукой вытер пот со лба.

— Как его звали… нашего из Голешовиц? — спросил он, пристально глядя на сержанта.

Тот пожал плечами, но тут же ловко повернулся и, словно вспомнив о чем-то, выбежал из комнаты. Царда понял, что сержант пошел что-то выяснить, и попытался успокоить Гошека, уверяя, что парень, конечно, скоро вернется сам. Таких нынче много повсюду, где им дома усидеть! Известное дело — подростки!

Но, убеждая Гошека, Царда обливался холодным потом. Сержант вернулся очень скоро с фауст-патроном в руках и уже в дверях улыбался:

— Смотрите, он надписал свой фауст-патрон, чтобы не украли!

Капитан издалека уже разглядел пять роковых букв.

ЦВЕТЫ И ЖЕЛЕЗО

Когда Пепик добрался по Воцтаржовой улице до Старой Либени, где-то очень близко, должно быть на либенской ратуше, пробило четыре часа. Ему казалось, что он ушел из Голешовиц давным-давно. Каждая минута, проведенная на мосту, вырастала в час. Страшнее артиллерийского обстрела из Пражачки оказался истребитель, который бесконечно долго кружил над мостом, словно нарочно снижаясь в тех местах, где к бетонному парапету жался ползущий на животе Пепик. Видит он Пепика или не видит? Обстреляет или нет? Пепик вцепился зубами в руку, чтобы не закричать со страха, когда истребитель со свистом проносился прямо над его головой.

И еще страшнее было, когда Пепик наткнулся на мертвеца. Он уже издалека заметил на ровной поверхности тротуара какой-то странный предмет, которого там явно не должно было быть. Что это такое, Пепик понял не сразу. Сначала ему показалось, что там лежит собака. Нет, не похоже. Какой-то жутко неподвижный серый бугорок. Кусок парапета? Оберточная бумага, намокшая под дождем? Пепику стало страшно, как бывает, если невзначай наступишь в воде на что-нибудь неизвестное. Метрах в пятнадцати Пепик наконец понял, что впереди лежит убитый.

Очутившись перед этим проклятым местом, Пепик долго не мог двинуться дальше. Он лежал на тротуаре, барахтаясь, как жук на булавке, — не повиновались руки и ноги. Он ни о чем не думал, охваченный небывалым, чисто животным страхом.

Страх накатился волной, и Пепику казалось, что он не справится с ним. Но через несколько секунд разум все-таки взял верх, и Пепик пришел в себя. Он победил приступ страха, заставил подчиниться своей воле тело, слабое и дрожащее. Иди же! Иди! Тело неохотно, но уступило. Пепик обогнул то место, где лежало серое пальто. И еще долго ему казалось, что глаза мертвеца смотрят ему в спину.

* * *

— И куда тебя черти несут! Недавно один на ту сторону прошел, теперь ты идешь на эту! Шляетесь тут! — отругал Пепика старик сторож, который сидел перед деревянной будкой, стоявшей сразу за мостом.

Это был первый человек, которого встретил Пепик.

— Мне домой надо, наши будут беспокоиться… — хрипло ответил Пепик и удивился собственному голосу — такой он был чужой, старческий.

— Тот тоже к жене торопился! Вот так люди зря и пропадают! — погрозил кулаком сторож и ушел в сторожку.

Пепику очень хотелось расспросить старика о том, что происходит там, дальше: в Либени, вокруг Светов, у замка. Он постучал в оконце, но старик спрятался в свою будку, как улитка в раковину.

Пепик отправился наугад к рынку. На улицах не было ни души. Изредка накрапывал дождь, холодный и неприветливый. Иногда, как казалось Пепику, в окнах мелькали лица притаившихся людей и исподтишка провожали его долгим взглядом. Пепику делалось от этого как-то не по себе.

С ним вообще происходило что-то странное. Но все это не только не мешало ему идти дальше, но даже подгоняло его, будто внутри него натянулась тетива очень упругого лука. На мосту — да, там было страшно. А сейчас он чувствовал что-то совсем другое… Удивительная гневная решимость управляла теперь каждым его шагом. С неведомой раньше уверенностью он пошел по знакомым улицам вверх к Буловке.

* * *

Как всегда в пасмурные дни, смеркаться начало рано. Трава, полураспустившиеся листики крыжовника, нарциссы, покрытые каплями дождя, — все доказывало, что природа получила влагу в избытке. Деревья, на которых уже распускались почки, как и все остальные растения, казались озябшими. Дым, поднимавшийся из труб, был не в силах прорвать низкую завесу облаков. Он расползался по холму, опускался в сады, смешивался с голубовато-серой дымкой выхлопных газов, висевшей над садами. Казалось, воздух был отравлен здесь бензиновой гарью. Люди не показывались, птицы молчали. Деревья и кустарники, словно закопченные ядовитым дымом, выглядели хилыми, почти увядшими.

На асфальтовой мостовой вдоль улицы, которая тянулась среди особняков, бесконечной чередой стояли прикрытые со всех сторон зеленью, пестро размалеванные танки фирмы «Рейн-металл». Длинными стволами пушек они почти касались друг друга и в мутном сумеречном свете походили на караван фантастических слонов, поднявших хоботы. Танки принадлежали крупной эсэсовской части; половина из них должна была пройти через Пальмовку в Карлин, а другая, сосредоточенная в Кобылисах и в Либени, — прорваться на западный берег Влтавы через Тройский мост.

Утром сержант Марек, Гошек и Галина видели в бинокль только авангард. Весь воскресный день стальные чудовища на широких, неуклюжих гусеницах подтягивались все ближе к Праге. С каждым часом их становилось все больше. Одни из них были расписаны зелеными, коричневыми и желтыми пятнами, другие — выкрашены в песочно-желтый цвет. Но на каждой башне красовался черный крест с белой каймой.

Человек, обладающий чувством юмора, мог бы назвать эту танковую дивизию эсэсовцев дивизией недорослей. Даже ее начальнику, оберштурмбанфюреру Вейдингеру, было не больше тридцати двух лет. Экипажи его танков, если не считать нескольких умудренных опытом убийц, состояли преимущественно из семнадцати-восемнадцатилетних юнцов — последних резервов, набранных в старших классах гимназий, профессиональных училищ и на заводах. Старые эсэсовцы, уцелевшие после отступления с Украины, хвастались перед молодежью своими зверствами, легко заражая ее своим цинизмом и жестокостью.

Большинство безбородых юнцов в коротких, застегнутых на все пуговицы танкистских куртках, в шапках, украшенных изображением черепа со скрещенными костями, были во власти какого-то странного гипноза. Война, в безумную мясорубку которой они были брошены Гитлером прямо со школьной скамьи, искалечила их души. Танкистами владел полудетский страх, и они трусливо дрожали, полные ужасных предчувствий.

Но вместе с тем этих юнцов увлекала мрачная «романтика смерти», о которой им долбили в школе и в Гитлерюгенде. И потому их страх быстро переходил в бешеную, слепую ярость, когда становится на все наплевать. Они познали легкость убийства, безнаказанность грабежей и насилий и быстро, словно на ускоренных курсах, превратились в уголовных преступников высшей марки. Но теперь пришло время, когда от выстрелов советской артиллерии разлетелись в прах все их честолюбивые мечты. Близился час неизбежной расплаты. Если бы они могли, то взорвали бы весь мир — было ясно, что теперь для них все потеряно. Кое-кто подумывал о бегстве. А другие — о новых и новых убийствах, пока не наступит развязка. И потому они были гораздо опаснее обычных солдат немецкой армии, значительной части которых война к этому времени уже опротивела до последней степени.

Танкисты-эсэсовцы вылезали сейчас из танков через башни и нижние люки и смотрели с высот на город, лежащий за рекой.

Котловина Голешовиц с четырьмя высокими трубами электростанции терялась в предвечерней мгле. Но Тройский мост с тремя баррикадами на нем был виден как на ладони. Видны были и лодки, проплывающие около мостовых опор.

Эсэсовцы ненавидели Прагу, не могли без ненависти думать о том, что «чешские скоты», как обычно они называли чехов, отважились преградить здесь путь к отступлению. В школе этим юным головорезам вбили в голову, что Прага — «старинный немецкий город». Но сейчас они чувствовали, хотя и не были слишком восприимчивы, что не только люди, но и каждый камень ополчился против них и что весь город похож на гигантскую, наводящую страх западню. Это еще больше разжигало злобу эсэсовцев.

— Welcher Unsinn diese Barrikaden![8] — яростно возмущались они.

Баррикады выводили их из себя. Путь к спасению, казалось бы свободный, был неожиданно прегражден.

Оберштурмбанфюрер, коротышка с узким зеленоватым лицом утопленника, вышел на балкон крайней виллы, которую он занял под свой штаб, выгнав ее обитателей прямо на улицу. Балкон второго этажа возвышался над деревьями, и с него было все отлично видно.

Вейдингер приложил к злым, птичьим глазам тяжелый артиллерийский бинокль.

Даже в сумерки на мосту было видно все до последней мелочи. Заметив, что баррикада с ближнего конца моста вся построена из дерева, оберштурмбанфюрер скривил рот в презрительной усмешке, по привычке подергал орден «Рыцарского креста», висевший на тонкой шее, и сказал резким голосом, в котором звучало бешенство, обращаясь к своему адъютанту:

— Дилетанты! Думают спрятаться от нас за деревянным забором! Но я им завтра покажу!

Он поднял кулак в серой кожаной перчатке и с силой стукнул им по перилам балкона. Он был уверен, что удар двух-трех танков опрокинет этот смешной хлам, который навалили на мосту идиоты чехи. Вейдингер хотел сказать еще что-то, но внезапно хлынувший дождь прогнал его с балкона. Оберштурмбанфюрер повернулся и вошел в стеклянные двери комнаты, где сидели штабные офицеры и слушали радио. Зеленый глазок холодно светился в полутьме. По-видимому, говорили пражские повстанцы. Вейдингер услышал последние слова, произнесенные по-русски: «Пришлите танки, пришлите авиацию! Нам нужна ваша помощь!»

Он злобно посмотрел на приемник и остановился около начальника своей разведки.

— Also, wo sind jetzt die Russen?[9] — сердито пролаял он.

Начальник разведки, не вставая, молча пожал плечами. Этот вопрос угнетал всех,

* * *

Миновав воспитательный дом, Пепик направился вверх по крутой улице, так что теперь Буловка осталась от него слева. Казалось, все было в порядке: чешские санитарные машины пока беспрепятственно подвозили раненых из города — фашисты этому не мешали. Только изредка слышались слабые хлопки одиночных выстрелов, словно в садах пугали скворцов. Несомненно, немецкие разведчики, укрываясь в майской зелени, вели там наблюдение за рекой, причалами и мостом. Но Пепику было не до них, перед ним стояла другая задача — он должен был найти танки, прежде всего танки, сосчитать их, осмотреть возможно ближе, основательнее, как можно скорее сообщить о них капитану и непременно раньше, чем они атакуют мост.

Немцев пока здесь не было. Люди перегораживали боковые улицы легкими, наспех сооруженными баррикадами, но положение было здесь гораздо сложнее, чем на той стороне, в Голешовицах. Откуда-то сверху глухо доносилось гудение моторов. В сумерках оно звучало зловеще, напоминая рычание хищников перед ночной охотой. Впрочем, было совершенно ясно, что это гудят немецкие танки. И на всем пути к реке перед ними не было никаких преград.

Пепик пытался узнать у встречных, что же делается дальше, в Кобылисах, пробовал расспросить, где расположены танки, где находятся фашисты и где чехи. Но на такие вопросы никто не мог дать сколько-нибудь точный ответ. Оставалось лишь одно, на что, впрочем, Пепик больше всего рассчитывал: надо пойти и посмотреть самому. Он нетерпеливо ждал полной темноты. План с телефоном, который представлялся таким простым в кабинете у капитана и даже еще на мосту, оказался трудно выполнимым. Где найти телефон, если большинство вилл словно вымерло? И как попасть в дом, если каждый стук в дверь кажется людям вражеским нападением? Нет, сейчас Пепик не станет терять времени на поиски телефона! Вот когда он получит какие-нибудь сведения, найдется и телефон, если даже придется бежать до самой ратуши.

Он спрятался от дождя у какой-то виллы в нишу гаража и, прижимаясь к стене, пообедал, вернее, поужинал черствым хлебом, который ему дали в штабе. Не успел он дожевать корку, как дальний конец улицы совершенно исчез в темноте. Пепик, крадучись, словно кошка, неслышно побежал по мокрому асфальту круто поднимающейся улицы. Метров через сто он остановился — здесь местность была уже более ровной. В нос Пепику ударил сильный запах перегоревшего бензина, он понял, что это значит, и настороженно замер в темноте. Поблизости все было тихо, лишь изредка шумно ударялись о ветки тяжелые капли. Но где-то немного дальше, должно быть в следующем квартале, во мраке не очень громко звякнуло что-то металлическое и кто-то приглушенным голосом злобно выругался. Пепику вдруг стало жарко.

«Они там!» — уверенно подумал он и вскочил на бетонный фундамент садовой ограды, схватился обеими руками за железную решетку и одним прыжком очутился по ту сторону забора. Под ногой у него что-то сочно хрустнуло. Черт возьми, он угодил прямехонько в тюльпаны. Но резкие звуки, доносившиеся с другой стороны улицы, топот, лязг металла и поскрипывание подкованных сапог на булыжной мостовой притягивали Пепика, как магнитом.

Он обошел кругом всю виллу, тихую и темную, словно заколдованный замок, заплутался на альпийской горке, опять растоптал какие-то сочные растения — не то гиацинты, не то тюльпаны, — ткнулся протянутой рукой в карликовые плодовые деревья с большими бутонами, готовыми развернуться, и наконец добрел в темноте до декоративного кустарника, посаженного вдоль ограды. Он осторожно пролез среди тонких, легко поддавшихся веточек, не обращая внимания на душ, которым они его обдавали при малейшем движении. Протянув правую руку, Пепик нащупал ту же металлическую решетку, через которую он с другой стороны попал в сад. Пепик ухватился за толстые железные прутья и остановился в нерешительности: перелезть ли через забор или лучше остаться здесь, в чужом саду, где нельзя выдать себя за запоздалого прохожего?

Но не успел он еще ничего придумать, как все стало ясно. Совсем близко послышался тот же очень тихий скрипучий звук, простуженное покашливанье и затем приглушенный неясный шепот. Пепик затаил дыхание и внимательно прислушался к этим загадочным звукам, которые доносились с середины улицы.

Тонкий луч внезапно прорезал темноту, и тайна разъяснилась. Не далее чем в шести метрах от Пепика посреди улицы стоял огромный танк с крестом, обведенным белой линией, а на нем возились два парня в сапогах с короткими голенищами, одетые в танкистские куртки. Один из них светил жужжащим фонариком, который подмигивал красноватым огоньком. Другой держал в обеих руках какой-то большой, кое-как завязанный узел, пытаясь поскорей впихнуть его в открытую башню танка.

Но узел развязался. Танкист негромко выругался, а его приятель снова зажег жужжащий фонарик. За десять секунд Пепик успел заметить, что предмет, который вывалился из рук эсэсовцев и повис на гусенице, оказался обыкновенным пиджаком серого цвета. Несомненно, в узле, который эти двое так спешили спрятать, была мужская одежда. Эсэсовец нагнулся и дернул пиджак, но тот зацепился за гусеницу сильнее, чем казалось. Послышался треск разорванной материи, приглушенное ругательство, затем эсэсовцы спрыгнули в темноте с брони на асфальт.

Пепик прислушивался к их шагам. Вот они идут по асфальту, теперь ступили на каменный борт тротуара на противоположной стороне улицы, сделали несколько шагов по каменным плитам — громче заскрипели гвозди кованых сапог — и наконец оба вошли в дом. Нетрудно было догадаться, что все это значит: эсэсовские танкисты расположились в домиках и виллах, выгнав их обитателей или приказав им молчать, и теперь крадут то, что им нравится.

Мужские гражданские костюмы! Значит, эсэсовцы думают, как ускользнуть из западни! Эта мысль настолько взволновала промокшего Пепика, что он перестал замечать холод и боль в голодном желудке, который не удовлетворился кусочком черствого хлеба. Прежде всего нужно было подумать о выполнении своего долга. Сколько таких металлических носорогов стоит здесь на улице? Где часовые? Куда собираются двинуться танки? И на этой ли только улице они стоят?

Мысли роились в голове Пепика, как пчелы, не давая сосредоточиться на чем-нибудь одном. Нет, нужно обдумать все по порядку! Сколько здесь танков? Куда они должны двинуться? Пока он не найдет правильного ответа на эти два вопроса, он не уйдет отсюда, пусть его хоть на куски режут! Кромешная тьма и дождь не слишком подходящие помощники в таких поисках. Зато ты чувствуешь себя во мраке, как рыба в глубоком омуте, — попробуй поймай, когда ничего не видно дальше собственного носа!

Пепик ощупал прочную металлическую решетку перед собой. Да, через такую ограду можно перепрыгнуть почти бесшумно. А Пепику было ясно, что, если он хочет в такой темноте пересчитать танки хотя бы приблизительно, ему придется перелезать через забор. Он немного спустился по склону вдоль ограды и снова приник к самой решетке. В темноте решительно ничего не было видно. Пепик коснулся веток, покрытых тяжелыми дождевыми каплями, и за забором на тротуаре тотчас же скрипнули кованые сапоги часового. В этой враждебной темноте эсэсовцу, вероятно, было не по себе, и его пугал всякий шелест. Слава богу, часовой не заметил, что за его спиной, всего в каких-то трех метрах, спрятался Пепик. Эсэсовец осветил фонариком не сад позади себя, а середину улицы и, сам того не желая, показал Пепику головной танк колонны. Дальше крутая улица была совершенно пуста.

Пепик на цыпочках, словно балерина, осторожно отошел от этого опасного места и по саду пробрался вверх метров на сорок. Здесь в конце улицы ему бросилась в глаза высокая вилла с плохо завешенными окнами: сквозь щели пробивался сильный свет, как говорили мальчишки — «на всю катушку». Кто мог нынче позволить себе, не боясь, что на него накинутся фашистские головорезы, такое яркое освещение? Или там живет такая важная птица, что может не бояться эсэсовцев, или же там размещен штаб. Да, штаб! Эта мысль засела гвоздем в голове Пепика. Если ухитриться подойти к вилле поближе, может быть, он получит ответ на все свои вопросы?

Словно электрический ток пронизал Пепика с головы до пят. Пепик хорошо знал это ощущение, которое всегда появлялось, когда ему хотелось броситься в потасовку, и он терял голову. Нет, сейчас надо держать себя в руках! Пепик смахнул ладонью дождевые капли с куста и дважды провел мокрой рукой по лбу. Вот хорошо-то! Спокойно, сохраняй хладнокровие!

Раздвигая кусты, Пепик пробрался к забору и, стараясь не шуметь, перемахнул через него в соседний сад. При этом он зацепил ногой какие-то веточки, с которых с шумом посыпались дождевые капли, словно в кустах пробежал олень. Пепику показалось, что эти звуки могут разбудить и мертвого. Но ничего не случилось — очевидно, часовые на улице не услышали этого шума. Пепик начал верить, что счастье его не покинет. Обойдя на цыпочках вторую виллу, совершенно темную и мертвенно тихую, он очутился всего в каких-нибудь двадцати метрах от стены освещенного дома. Еще один низкий заборчик — и он будет у цели!

Но, прежде чем Пепик добрался до этого заборчика, на улице около танков поднялся переполох. Послышался приглушенный окрик часового: «Halt!»[10], и сухо щелкнул затвор. Рядом с Пепиком на улице шла молчаливая, но упорная борьба. Раздался выстрел, чье-то тяжелое тело упало на тротуар, суматошно затопали сапоги.

На втором этаже виллы сейчас же распахнулось окно, и визгливым, властным голосом кто-то крикнул часовому:

— Was ist denn los? [11]

Никто не ответил. Только когда из виллы выбежал солдат с ярким электрическим фонарем в руках, из темноты вынырнули три танкиста во главе с молоденьким лейтенантом, который держал человека без шляпы, одетого в штатское. Тот сопротивлялся, изо всех сил вырываясь из рук танкистов. Другой человек, в серых брюках и светлой рубашке с темным расползающимся пятном на спине, лежал ничком на тротуаре.

— Das ist doch Heinz![12] — воскликнул чей-то удивленный голос, когда убитого перевернули лицом вверх.

Из всех домов начали выбегать встревоженные танкисты.

Пепика бросило в дрожь от этого странного зрелища. Не чешский ли разведчик это, как и он, Пепик.

Пепик притаился, скорчившись под кустом у низкого каменного основания ограды. Он не замечал, что насквозь промок. Наконец Пепик осторожно раздвинул кусты и посмотрел на улицу, где быстро перемещались и мигали огоньки. Теперь было хорошо видно, что вдоль улицы стоит колонна машин, конец которой исчезает в темноте.

Из виллы быстро вышел офицер с крестом на шее — Пепик, конечно, не мог знать, что это сам Вейдингер, — приблизился к группе, задержавшей человека без шляпы, и грозным, визгливым голосом, режущим уши, крикнул задержанному что-то неразборчивое. Пепик запомнил только одно слово «desertieren»[13] — офицер повторил его трижды, — и оно все объяснило. Эти двое — блондин без шляпы и убитый, лежавший на тротуаре, — были, очевидно, танкистами, которые тайком переоделись в украденное штатское платье и, воспользовавшись темнотой, пытались дезертировать. Но часовой окликнул их, и дезертиров задержали. Для того, кого называли Гейнцем, все уже было кончено. Молодой лейтенант выстрелил в темноте из пистолета и уложил его на месте. Второй смотрел на Вейдингера безумными глазами и плаксивым голосом повторял:

— Ich will doch leben! Ich will doch leben![14]

Вейдингер достал тяжелый пистолет, парабеллум, и шагнул к человеку без шляпы. Казалось, все поняли, что сейчас произойдет. Только человек без шляпы, ослепленный несколькими фонариками, которые светили ему прямо в лицо, растерянно оглядывался по сторонам, словно искал чего-то.

Державшие его за руки отступили. Освободившись, он вдруг увидел дуло наведенного на него пистолета Вейдингера. Но ноги уже не держали дезертира. В свете фонариков Пепик видел даже, как дрожат необыкновенно светлые ресницы на покрасневших веках. Раздалось два выстрела. Тело мешком рухнуло к ногам Вейдингера, и тут кто-то, очевидно испуганный выстрелами, крикнул на верхнем конце улицы:

— Тревога!

Мигающие огоньки мгновенно рассеялись. Послышался топот. Один за другим бешено зажужжали стартеры. На танках вспыхивали прикрытые броней походные фары. Охваченные паникой фашисты своими танками могли натворить еще много зла. Тяжелый, удушливый смрад, вырываясь из выхлопных труб, пополз по земле.

Оберштурмбанфюрер Вейдингер дернул левой рукой свой Рыцарский крест, точно его душил шнурок на шее, и заметался по улице, не понимая, что случилось и кто поднял тревогу. Подбежав к ближайшему танку, он застучал пистолетом по броне:

— Идиоты! Погасить! Почему тревога? Кто поднял тревогу?

Пока выяснилось, что тревога поднята напрасно, Пепик сумел, хотя и дрожал от страха, насчитать на улице восемнадцать танков. Вейдингер подошел к вилле и заорал:

— Тихо! Погасить фары! Все командиры — ко мне! Gleich![15]

Он повернулся на каблуках и вошел в виллу.

Когда свет в машинах погас и из танков начали выскакивать танкисты, Пепик, воспользовавшись шумом, осмелел и перепрыгнул через последний заборчик под самые окна освещен-пой виллы. Сад раскинулся здесь по склону ниже уличного тротуара, который был почти на уровне головы Пепика. Когда кто-то открыл двери в вилле, оттуда на тротуар упала полоса света, и Пепик понял, что он очутился очень близко от входа в дом. Не будь частой сетки ограды, он мог бы дотянуться рукой до коротких сапог часового, который расхаживал по крыльцу. Тут дверь приоткрылась, и кто-то спросил осипшим, простуженным голосом:

— Klaus, hast du schon gegessen?[16]

Короткие сапоги часового нерешительно затоптались и затем устремились в дом. В эту минуту открылось окно на втором этаже и в темноте послышалось визгливое восклицание уже знакомого Пепику голоса:

— Aber das hat keinen Sinn, meine Herrn! Trojabrücke und Schluss![17]

Вслед за тем из окна вылетела маленькая звездочка и упала, сея мелкие искорки, на то место, где только что стоял часовой, который сейчас же выскочил с миской в руках и затоптал окурок.

Пепик увидел, как появились две пары офицерских сапог, и один из офицеров произнес:

— Trojabrücke — das ist einzige Möglichkeit![18]

Наблюдательный пункт Пепика был не только удобен, но и очень опасен. Пепик съежился, как мышонок. Наконец двери закрылись, сапоги исчезли в темноте, шарканье пары подошв, удаляющееся вверх по улице, стихло.

Около Пепика еле слышно звякнула миска — должно быть, часовой поставил ее на каменную ступеньку. И тут Пепик с ужасом почувствовал, что он совсем засыпает и силы покидают его. Он принялся что есть мочи щипать свою руку. Двери виллы приоткрылись еще раз. Сиплый голос тихо спросил:

— Also, was ist, Klaus? Willst du etwas trinken?

— Nein, danke. Hast du gehört? Trojabrücke!

— Ja, ja, verfluchte Trojabrücke![19]

Пепик с бьющимся сердцем прижимался к стене у самых ног эсэсовца.

«Если бы стать невидимкой! — подумал он и сжал кулаки. Показал бы я вам Тройский мост! У вас искры из глаз посыпались бы! Или была бы у меня граната, чтобы весь дом сразу взлетел на воздух!»

Но не было у Пепика ни чудесной шапки-невидимки, ни гранаты. Просто самый обыкновенный, к тому же голодный, продрогший до костей, безоружный паренек прятался в саду. Правда, голова Пепика работала четко. О словах «Тройский мост», которые он слышал трижды, он решил сообщить тому, кто его послал.

Пепик осторожно, как кошка, выбрался из своего убежища и через сады, перелезая один забор за другим, спустился вниз к Либени.

* * *

В половине двенадцатого Пепик влетел в кабинет капитана Царды. Тот спал, положив голову на стол. Телефонный аппарат он подставил к самому уху, словно боясь, что не услышит звонка. Пепику было жаль будить Царду. Но через несколько секунд телефон зазвонил. Царда машинально, с закрытыми глазами, протянул к нему руку, прижал трубку к уху и сказал устало:

— Понимаю… понимаю…

Ему уже в третий раз сообщали, что через Либень двигаются две тысячи эсэсовцев. Он уснул бы снова, но Пепик громко кашлянул. Царда быстро поднял голову, стараясь стряхнуть с себя дремотную усталость. Увидев Пепика, он широко раскрыл глаза.

— Это ты, Гошек? — радостно воскликнул он. — А я-то думал… я думал…

— Телефона там не оказалось, вот я и приехал на лодке, — деловито сказал Пепик. — Отец искал меня?

— Искал, но я тебя не выдал, — усмехнулся Царда.

— Вот и хорошо! — сказал Пепик и подвинул стул к капитану. — Теперь я вам расскажу, что ожидает нас завтра утром.

НОЧЬ НАГОНЯЕТ УНЫНИЕ

Еще до наступления темноты защитники первой баррикады сменились. Сержант Марек с Галиной и своей командой, которая состояла по большей части из молодых парней, просидели здесь с полудня под перемежающимся дождем. Теперь все они отправились к пани Марешовой и в другие прибрежные домики переночевать.

Смену на баррикаде приняли Франта Испанец, угольщик Лойза Адам и еще восемь человек, которые дежурили здесь утром.

Ни для кого уже не было секретом, что над Рокоской стоят танки. Конечно, никто толком не знал, сколько их там. Если немцы рискнут и попробуют нанести танковый удар сегодня ночью, дело будет плохо. Поэтому Гошек был очень доволен, что угольщик и Испанец объединились, для этого не понадобилось даже его совета. Спокойная рассудительность воинственного Франты как нельзя лучше и надежнее дополняла необузданную иной раз силу Лойзы, способного увлечь за собой кого угодно.

Вдобавок к Франте тут же присоединился еще один компаньон. Когда бойцы садились в лодки, чтобы под защитой мостовых опор перебраться на другую сторону реки, лодка Франты чуть не перевернулась: в нее прыгнул с винтовкой за плечами толстый полицейский Вручен.

Он виновато улыбнулся и тотчас же взялся за весла. Греб он, надо отдать ему должное, так, будто всю жизнь провел на реке, и лодка щукой пролетела между устоями, обогнав остальные.

— Там, внизу, каких усачей, бывало, я лавливал! — вздохнул пан Бручек между двумя взмахами весел. — Да и голавли попадались, вкусные были, бестии! Там вода потеплее…

Во взгляде Франты мелькнула усмешка. Он не презирал ни маленькие житейские радости, ни пана Бручека. Но мысли его были не здесь, а в знаменитом городе Мадриде, в окопах на берегу реки Мансанарес. Он не удержался и тихо запел:

…Рог lа Casa de Campo, рог la Саsа de Campo,

Рог la Casa de Campo, mamita mia,

I el Manzanares, у ei Manzanares…[20]

За эти девять прошедших лет Франта ничего не забыл. Тогда, в тридцать шестом году, ноябрьской ночью, через мелкую реку вброд шли мавры в белых балахонах… И он, швейник из Праги, поливал из пулемета фигуры, которые неслись в белых развевающихся тряпках с быстротой ветра… Ра-та-та-та-та, ра-та-та-та-та!..

При этих воспоминаниях у Франты слегка закружилась голова. Девять лет беспрестанной борьбы, в течение которых его ни на минуту не покидало чувство, что близится неотвратимый час, когда коммунист должен сделать последнее, что он может, — умереть с честью. А он, Франта, наперекор всему еще жив и идет с винтовкой в бой! Вдруг он неожиданно запел во весь голос, напугав пана Бручека:

…quieren pasar los moros,

Quieren pasar los moros,

Quieren pasar los moros, mamita mia,

No pasa nadie! No pasa nadie![21]

Пан Бручек пыхтит, изо всех сил взмахивая веслами, и весело подмигивает:

— Испанская песенка-то, верно ведь? Сразу видно! — И при этом пан Бручек криво усмехается. Должно быть, полицейского служаку мучит совесть.

«Какие события должны были произойти, чтобы прозрели даже полицейские!» — думает Франта и не сводит глаз с потного лица своего спутника.

— Что это тебе сегодня взбрело в голову? Деньки горячие вспомнил?

— В Мадриде тоже по реке фронт проходил, — тихо отвечает Франта, — но там нас атаковали мавры… черные, в белых бурнусах. И визжали, как дьяволы. В первый раз увидишь, так испугаешься…

Пан Бручек недовольно поерзал, словно ему вдруг стало неудобно в тяжелой полицейской шинели, и нетерпеливо спросил:

— А перешли они… как их там, мавры эти?

— Нет, не перешли, не беспокойтесь, пан Бручек. Получили, что им следовало…

— Ну то-то, — облегченно вздохнул пан Бручек. — А я уж подумал, что…

Лойза Адам, отплывший в последней лодке, догнал плоскодонку Франты у третьего устоя. Франта, который сидел на корме, догадался, что Лойза хочет сообщить ему что-то по секрету.

— Погляди-ка на берег — хоть бы один флажок!

Франта с первого взгляда все понял. Еще в полдень над многими виллами развевались красно-сине-белые флаги. Теперь они исчезли все до единого.

Придя на баррикаду ж пожав на прощанье руки тем, кто уходит на отдых, все тотчас же под прикрытием брезента начинают устраиваться на ночь; ловко выдергивают доски — к ним можно прислониться; приподнимают на несколько сантиметров повыше намокший тяжелый брезент и выливают из его складок дождевую воду — и все становится как-то более сносным. Защитники баррикады стараются расположиться на ночь как можно удобнее. Плащ-палатку можно накинуть на голову и на спину, а локти закутать в косые углы, и это уже большое счастье. Те, кому не хватило и этого, молчат, никто не жалуется.

Главное — уберечь винтовку от сырости!

Все молча, не сговариваясь, как один, беспрекословно подчиняются этому требованию.

Пан Бручек хлопочет у маленького приемничка с батарейным питанием, который великодушно оставил здесь старый Кладива. Лавочник Коуба нетерпеливо хватается за ручки приемника.

— Попробуйте узнать, что нового! В Злихов, говорят, танки американские пришли!

Но передачи на волне четыреста пятнадцать сейчас нет, в приемнике слышится только гул, напоминающий шум этого проклятого дождя.

— Ну, так попробуйте поймать что-нибудь другое! Разве они тоже молчат? — упрямо настаивает Коуба, лицо которого заросло какой-то рыжеватой щетиной.

Рабочий Швец, сердито оттолкнув Коубу от приемника, выключает ток и загораживает широкой спиной щель между двумя рулонами бумаги.

— Отстань! Разве они так уж тебя интересуют?

Все, кроме Коубы, в душе согласны с Франтой Швецом. «Они», то есть гитлеровцы, ничего хорошего никому не скажут. Да и просто противно с ними говорить, они не понимают ничего, кроме ясного языка пуль. Даже полицейский Бручек это чувствует.

Один только Коуба держится другого мнения. Подумаешь, какая важность! Он хочет узнать все новости, мало ли что может случиться! Послушаешь обе стороны, и тогда будешь знать, как поступить. И Коуба все-таки неловко просовывает руку за широкую спину Швеца, которая, словно нарочно, загораживает приемник, долго возится, и наконец слышно легкое щелканье. Указательным пальцем Коуба касается зарубок ручки и упрямо настраивает приемник. Из ящичка слышится громкий голос. Он говорит по-чешски совершенно правильно, но диктор тут же выдает себя: голос диктора звучит настолько чуждо, что слушатели даже не успевают понять смысл сказанного: «Чешское население Праги…»

— Заткни ты ему рот, проклятому! — поднимает кулак Швец.

— Оставь его в покое! — прекращает возникшую ссору Франта Испанец.

Из приемника слышится:

— …последняя возможность спасения от гибели. Сложите оружие и прекратите бесполезное сопротивление. Все важные в военном отношении пункты — в немецких руках!..

Это уж слишком, даже для пана Бручека. Он с силой резко выключает приемник, чуть не сломав его, и сплевывает.

— Брешут как собаки! Будто наш мост с военной точки зрения ничего не значит!

— Закурить бы! Сигарет ни у кого нет? — вздыхает один из бойцов.

У Коубы есть коробочка «викторок». У кого, у кого, а у лавочника всегда сигареты найдутся! Мокрыми пальцами он ощупывает в кармане бумажную коробочку. Но он зол на всех, оскорблен до глубины души. Ведь к нему относятся словно к какому-то отщепенцу. Коуба встает с обиженным видом и идет на левый край баррикады, за павильон, что у трамвайной остановки. Там стоит пристально вглядывающийся в темноту дозор. Коуба нервно закуривает — здесь его не видят остальные бойцы.

— Дай и мне затянуться… — тихо говорит дозорный.

Коуба, не разглядев в темноте, что это вспыльчивый угольщик, протягивает отсыревшую сигарету. Коубе страшно хочется поговорить, рассказать кому-нибудь о своем страхе. Он берет дозорного за плечо и, пока тот жадно закуривает, пытается при слабом свете огонька рассмотреть его лицо. Но огонек прикрыт ладонью, и ничего не видно. Коуба притягивает дозорного ближе к себе:

— Ты слышал радио? Плохие новости! Я думаю, дело проиграно, мы не устоим!

Угольщик, вздрогнув от изумления, вырывается:

— Спятил ты, что ли! А винтовки у нас зачем?

Только теперь, при затяжке, когда вспыхивает огонек сигареты, Коуба узнает Лойзу Адама. Но он уже не может остановиться, слова сами срываются с языка, бьют изнутри фонтаном. Коуба старается сдержать себя, потому что он трус и боится этого сумасшедшего угольщика, который бросается всюду очертя голову. Еще зря только обозлишь его призывами к осторожности.

И Коуба сует в руку угольщику вторую сигарету, чтобы тот чувствовал себя хоть немножко обязанным ему, и упрямо нашептывает:

— Ведь нужно голову иметь на плечах! А я и вправду вроде как ума решился, полез в эту кашу, утром даже лавку не открыл! А как подумаешь хорошенько… мы могли спокойно денек-другой переждать, посмотреть, как дело обернется. Гитлера нет в живых, Берлин пал, так к чему нам спешить? И без нас… обойдутся!

Лойза Адам, словно ужаленный, отталкивает руку, которая протягивает ему сигарету:

— Ах ты, мерзкий трус!

Пальцы угольщика сами собой тянутся к горлу лавочника, хватают бархатный воротник его теплого пальто. Лойза тормошит Коубу, будто хочет вытряхнуть из него душу. Эта продажная тварь коснулась самого заветного в сердце угольщика. Это чувство возникло накануне днем, и Лойзе кажется, что он помолодел, набрался новых сил и теперь может один высадить плечом даже железные ворота. Он снова с гордостью повторяет про себя, что он чех. Ведь до вчерашнего дня он жил с ощущением, что ему все время плюют в душу. Разве жизнь это была?

Плохо пришлось бы Коубе, не появись вдруг между ним и Лойзой живая тень. Франта Испанец хватает угольщика за локоть, словно клещами отрывает пальцы от воротника Коубы. Наконец угольщик перестает сопротивляться, и Франта отпускает его руку, потом тихо говорит дрожащему от страха лавочнику:

— Иди отдохни, Коуба! Поспи… попробуй! Возьми мое пальто, тебе не так холодно будет. Не поддавайся… глупый ты человек!

Ошеломленный Коуба ушел за темную баррикаду. Франта и Лойза, оставшись одни, слышат, как он возится, укутываясь потеплее. Над Кобылисами, левее Рокоски, взлетает немецкая ракета. Белая. Не успела она достичь верхней точки своей крутой траектории, как навстречу ей справа, откуда-то из-за Буловки, взлетает зеленая.

— Готовятся к утру, — спокойно прошептал Франта.

Но Коуба все еще не выходит из головы Лойзы.

— Убил бы я его! — восклицает он, ломая в бешенстве «викторку», которую ему сунул Коуба.

Лойза рвет ее на мелкие кусочки, весь табак высыпается. Он уничтожает ее, несмотря на страстное желание хотя бы еще разок затянуться теплым ароматным дымком. Но он обесчестит себя, если закурит… Взять сигарету у такого негодяя!

— Ты с ума сошел! И героям иной раз приходится бороться со страхом! Самое важное — не позволяй ему оседлать себя!

— Тебе страшно, Франта?

— Нет, я рад, как и ты! Я опять живу! Но в жизни у меня не раз замирал дух от страха…

И Франта кладет ладони сзади на широкие плечи Лойзы, обнимает этого богатыря, крепкого, как скала. Лойза, чумазый парень, щеголь ты голешовнцкий, какую преграду можно было бы построить из таких, как ты!..

* * *

Это случилось под утро, когда дозорные сменились ужо дважды. Дежурил один пан Бручек — только он один не озяб и своей толстой полицейской шинели. По реке плыл туман, его густые, плотные клочья цеплялись за берега. В вышине висела тонкая сероватая мгла, которая после восхода солнца может перейти в голубую. Но темнота отступала очень медленно. Было не больше половины четвертого, самая глухая пора ночи.

Пан Бручек, опершись о стенку павильона у трамвайной остановки, на минутку закрыл глаза. Он научился во время ночных дежурств спать стоя, прислонясь к стене, когда отдыхают все мышцы, все тело, но чуткий слух ловит малейший звук. Тем более, если скрипнет песок с правого края баррикады! Пап Бручек мгновенно схватил винтовку, метнулся всем телом в ту сторону, пробежал мимо спящих к узкому проходу между железными урнами из-под мусора, наполненными металлическим ломом.

— Хальт! Стой! — громко закричал пан Бручек, вдруг вспомнив старую австрийскую армию. — Стой, черт тебя возьми, или стрелять буду!

Беглец споткнулся от неожиданности, чуть не упал и остановился.

Бручек увидел противное помятое лицо Коубы, еще более заросшее щетиной. Даже за пятьдесят шагов, которые он успел отбежать от баррикады, видны его выпученные бессмысленные глаза.

«Дезертир! Конечно, дезертир!» — возмущенно думает пап Бручек, прицеливается и кладет вздрагивающий палец на спуск.

— Вернись! Куда ты? Не сходи с ума, Коуба! — кричит он.

Бручек не думает, что разбудит остальных, ему ясно одно: происходит что-то неладное, постыдное, нужно во что бы то ни стало остановить, вернуть Коубу. Но полицейский уже не один: справа от него стоит Франта Кроуна, слева — угольщик с автоматом, а сзади — побледневшие, сонные бойцы в пальто и плащ-палатках.

— Куда ты, Коуба? — спокойно повторяет Испанец вопрос Бручека.

Лицом к лицу с девятью товарищами Коуба извивается ужом, пробует вывернуться.

— К брату, он тут рядом живет! Погреться надо, холодно невыносимо! Непременно воспаление схвачу…

Голос лавочника звучит пискливо, жалко, так что всем становится стыдно. Безумные глаза испуганно бегают по сторонам, высматривают, не нацеливается ли в него кто-нибудь из винтовки. Бойцы застыли, никто не шелохнется. Рабочий с боен, Франта Швец, плюет:

— Крыса!

Коуба, словно земля горит у него под ногами, стремительно срывается и бежит дальше. Нанялся он к ним, что ли? Но теперь он бросается из стороны в сторону, словно вслед ему сейчас вот-вот выстрелят. Он делает зигзаги, чтобы помешать прицелиться. Раньше он был для всех просто трусом, теперь он становится изменником. Винтовка вздрагивает в руках Бручека. Он ждет лишь команды Испанца «пли», которая должна непременно прозвучать.

Но Лойза Адам со своим автоматом опережает Бручека. Звяканье затвора, краткое, точное движение рук…

Нет! Испанец второй раз в эту ночь удерживает руку Лойзы.

— Пусти! Пусти, я должен его… — кричит угольщик в ярости, отбиваясь от Франты.

— Нельзя!

— Змея… дезертирская! Почему нельзя?

Франта Испанец, бледный, с горящими глазами, не выпуская руки Лойзы, обращается к своей команде и говорит ровным голосом:

— Тот, кто боится, может уйти с ним! Безнаказанно!

— Правильно! — невольно вырывается у Франты Швеца.

Девять бойцов, так не похожих один на другого, окидывают друг друга внимательным взглядом с головы до ног. И всем кажется, что они увидели себя в ином свете, у них другие глаза, другие лица.

— Хоть бы ружье-то оставил здесь, мерзавец!.. — шипит Лойза.

Но и у него уже угасло возмущение, желание уничтожить лавочника, ему лишь невыносимо стыдно и обидно. Здесь осталось девять вместо десяти. Но все девять стали другими. Каждый стоит теперь двоих.

А Коубе остается лишь доиграть печальную роль до конца.

Когда он добежал до Гофманки, ноги его подкашивались. У старого, облупленного дома, в котором на втором этаже жила семья старшего брата Коубы, лавочник услышал выстрел, который прогремел где-то у Буловки. Смятение окончательно овладело Коубой. Что за безумие бежать сюда с винтовкой в руках! Вообще, зачем он захватил ее с собой? Разве нельзя обойтись без нее? Его бросило в дрожь при одной мысли, что он взял ружье в руки. Сделать этакую глупость! Как ужасно может все это обернуться теперь против него! Немец, прячущийся где-то поблизости, на склоне, наверное, оттого и выстрелил, что заметил винтовку в руках у Коубы.

Коуба окинул взглядом маленький, заросший кустами палисадничек перед домом. Как быть теперь с винтовкой? Сначала Коуба забросил ее в высокую крапиву под забором в надежде, что в жгучих зарослях никто ничего не увидит. Но не тут-то было! Приклад бросался в глаза. Коуба схватил винтовку, обжигая руки. Дурацкий сад! Ни одного уголка, чтобы понадежнее спрятать такую вещь!

Неужели ни одного? Ах да, вот спасение! Старый обвалившийся колодец, сохранившийся еще от тех времен, когда извозчики у перевоза поили лошадей. Давно уже никто не пользуется им. Коуба приподнял трухлявую, полусгнившую крышку и увидел, что колодец почти до краев полон воды. Вот надежное место. Здесь никто не найдет.

Вода булькнула, и Коубе показалось, что с души у него свалился тяжелый камень… Нет, ужас остался. За это… за винтовку, брошенную в колодец, его убьют свои же. Теперь ему все ясно — он предатель!

Нет!.. Нет!.. Разве это предательство? Он просто не желает быть опрометчивым! Он не желает, не желает быть заодно с сумасшедшими! Лично он всегда поладит с немцами!

Коуба уговорил сам себя, что поступил правильно! На душе вдруг стало легче.

Но по какой-то неясной причине Коуба почувствовал лютую ненависть к девяти бойцам на баррикаде, он возненавидел их еще сильнее, чем прежде. Уже не потому, что его оскорбили. Причина была глубже и непонятнее, он сам боялся вникнуть в нее по-настоящему. Он возненавидел их до смерти! Пусть им немцы покажут… и как следует!

Он забарабанил в деревянную раму окна, переполошив весь дом.

— Кто там? — послышался голос столяра, старшего брата Коубы, и окно, выходившее на галерею, слегка приоткрылось.

— Это я, брат! — взволнованно сказал Коуба, хватаясь за раму, чтобы окно со страху не захлопнули.

В это время, словно крыло птицы, его хлестнул по шляпе чехословацкий флаг, свесившийся из слухового окна.

— Вы спятили? — в бешенстве кинулся Коуба на брата, открывшего дверь на галерею, подпрыгнул, схватил полотнище и одним рывком выдернул древко флага из слухового окна.

Все Коубе в эту минуту казалось опасным. Он вбежал в дом, волоча за собой древко по полу, и уже в комнате сорвал с шеста затрещавшую материю.

Восемнадцатилетняя дочь брата, портниха, которая накануне сшила этот флаг, бросилась к Коубе и в негодовании стала молча отнимать полотнище.

— Пусти, глупая! Все погибло! — закричал он и ударил ее в грудь, потом сунул флаг в плиту, где тлел огонек.

Все сначала оцепенели. А Коуба схватил простыню с постели и принялся кое-как привязывать к шесту, с которого только что сдернул флаг. На подоконнике лежали молоток и коробочка с гвоздями, которыми брат Коубы вчера прибивал чехословацкий флаг к древку. Коуба подскочил к окну и, прихватив двумя гвоздиками простыню, принялся нелепо размахивать белой тряпкой.

— Вот что спасет нас! Только это! Нейтралитет!

Перед Коубой расступились, как перед сумасшедшим, когда он выскочил на галерею, не переставая размахивать простыней, и по крутой лесенке взбежал на чердак…

* * *

Гошек ночевал у Марешей. Отсюда было ближе до баррикады на добрых пятьсот метров, чем от дома, здесь находился его командный пункт. И, кроме того, ему было тяжело видеть Марию, которой он не мог сказать ничего утешительного, кроме одного сурового слова: «Жди». Ничего не поделаешь — Пепик где-то в восставшем городе. И никого нельзя обвинять. Ни себя, что плохо смотрели за мальчишкой, ни Пепика за то, что он убежал.

Сейчас было важно одно: сохранить душевное равновесие. И Гошек понимал, что Мария найдет это равновесие в одиночестве скорее, чем с ним. Ведь они, сидя вдвоем за столом и избегая смотреть друг другу в глаза, будут беспрестанно встречаться взглядами, читать в них упрек, тревожиться, скрывать свой страх и свое беспокойство.

— Не волнуйся, мать! — сказал Гошек, целуя Марию на прощанье, когда уходил вечером. — Главное — все мы делали то, что следовало. В конце концов, и этот противный, сопливый мальчишка… — Он попробовал улыбнуться, но почувствовал, что не в силах это сделать.

Пани Марешова, несмотря на свое горе, по-прежнему хлопотала и заботилась о защитниках баррикады. Лицо ее, с которого исчезло выражение боли, стало суровым, неумолимым. Винтовку Ярды пани Марешова поставила у плиты. Было ясно, что она ее никому не отдаст. И хотя кое-кто из бойцов поглядывал на нее — оружия не хватало на всех, и винтовки приходилось передавать из одной смены в другую, — никто не отважился заговорить о ружье Ярды.

Когда все улеглись, пани Марешова осталась сидеть на ящике у печки, положив винтовку на колени. Сначала она тихонько поворачивала затвор, видимо обучаясь тому плавному, короткому движению, которое выбрасывает стреляный патрон и вдвигает в ствол новый. Из-под опущенных век Гошек наблюдал за ней, лежа на своем матраце. Ее костлявое строгое лицо не изменилось, только глаза горели грозным огнем. Не зная, что делать с патроном, который застрял в стволе, она тихонько разбудила вагоновожатого, в смене которого эсэсовцы в субботу убили кондукторшу. Чтобы добраться до него, пани Марешовой пришлось перешагнуть через трех спящих бойцов. Было ясно, что она выбрала именно вагоновожатого. Может быть, потому, что они в своем горе были ближе друг другу.

— Покажите мне… только как следует, — сухо сказала она, протянув винтовку.

Сонный вагоновожатый взял оружие, показал, как вкладывать обойму.

Гошека взволновали эти люди — их постигло несчастье, но они стараются не проявлять своего горя. Так и следует. И он невольно подумал о тех, кто сейчас на переднем крае, кто ждет врага на темном мосту, — об угольщике, о Франте Испанце, о Марии. Разве может их кто-нибудь одолеть? Ведь это такие люди! Радость поднялась из глубины его сердца и овладела всеми его мыслями…

В четыре часа утра пани Марешова тронула Гошека за плечо.

— Пришел скульптор… вам звонят по телефону из штаба…

У аппарата был сам Царда.

— Этот мой… этот наш разведчик, паренек из Голешовиц, вернулся… жив и здоров, — сказал без всяких предисловий Царда, слегка запинаясь, — вот я и хочу выложить тебе все, что он узнал, самые свежие новости…

Гошека сначала удивило, что Царда вдруг ни с того ни с сего говорит ему «ты», но он быстро перестал замечать это. В голосе Царды звучала искренность и вместе с тем тихая радость — вероятно, потому, что удалось дело, очень сближавшее обоих. И то, что капитан рассказал об эсэсовских танках в Либени, было чрезвычайно важно.

— Как ты думаешь, Гошек, что мы сможем сделать? У нас есть немного взрывчатки… мост взрывать не придется? — спросил Царда, заканчивая длинный разговор.

— Взорвать? И думать нечего! — возразил Гошек.

Он и сам не понимал, почему в нем все так протестует против мысли о взрыве моста. Ведь теперь ее высказал не сумасброд Микат, а старый профессиональный военный. Должно быть, душа рабочего Гошека понимает, что значит строить, — она любит созидать и ненавидит разрушение. А может быть, он предполагает, что именно сюда, к северу Праги, к этому мосту, ведет кратчайший путь из Берлина.

— Я тоже не в восторге от идеи взорвать мост. Зачем приносить убыток республике, если можно обойтись без этого?.. А сейчас… Что ты собираешься сейчас делать как начальник обороны моста?

— Держаться. Держаться и держаться, вот и вся хитрость!

У Гошека перехватывает горло. Он с трудом произносит эти слова. Нет, Гошек не хвастает. Это ему чуждо. И сердце его ноет, когда он думает о предстоящих часах. Об убитых. Но, пока он жив, пока двигаются руки, пока глаза видят винтовку, Гошек не может представить себе ничего другого. Да и другого решения нет.

— У меня тут есть стрелки из фауст-патронов. Пришлю тебе человек пять.

— Когда?

— В пять ноль-ноль. Раньше, конечно, не начнется.

На этом они простились. Но уже не как люди, очутившиеся случайно рядом в бою, а как соратники. «Сумею ли я признаться, что разведчиком был его собственный сын, который сейчас спит здесь, свернувшись по-детски на сеннике?» — думает капитан и смущенно улыбается, глядя на телефонную трубку.

«Как приятно знать, что у тебя в тылу надежный человек!» — думает Гошек.

Вскоре он переезжает через реку, над которой курится туман, к первой баррикаде.

Все уже на ногах. При появлении Гошека глаза бойцов загораются. Он непременно привез какие-нибудь новости. Ему подставляют ящик, чтобы он присел в кругу защитников баррикады. Но Гошек стоит и, прищурив глаза, смотрит на берег. О чем он думает? Вдруг Гошек оборачивается и окидывает любовным взглядом бойцов.

— Итак, ребята, голову не терять! — медленно говорит он вполголоса, словно подыскивая слова.

— Танки? Мы о них уже знаем…

— Разведчик Царды собственными глазами их видел и насчитал восемнадцать штук. Они стоят где-то на крутой улице влево от Голешовичек.

Хотя и нет никакой необходимости в пустых утешениях, Гошек все же хочет рассказать о том, что слышал от Царды. Фашисты в ярости, но настроены по-разному. Вчера, когда смеркалось, они воровали штатскую одежду и переодевались. Эсэсовский командир на глазах у разведчика застрелил дезертира, которого поймали в штатском.

Бойцы вдруг смущенно опускают глаза и умолкают. Неужели они испугались?

— У нас тоже один сбежал. Прямо отсюда, час назад, — решительно сообщает в наступившей тишине Франта Испанец.

— Коуба, лавочник из Затор… И с оружием, негодяй! — И Лойзу опять всего трясет от возмущения.

— А как остальные?

— У остальных все решено. Я сказал им, что всякий, кто боится, может уйти совершенно безнаказанно вслед за Коубой.

И смущения, которое возникло при слове «дезертир», как не бывало. Бойцы переглядываются, смотрят на Гошека. Для них и вправду все решено.

И пусть на мост обрушатся все дьявольские силы — взрывать его не будет нужды!

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Гошек вернулся на свой командный пункт к Марешам без двенадцати минут пять. Утреннее небо предвещает лучший день, чем накануне. Хотя солнце уже поднялось над горизонтом, оно еще не видно и только чувствуется в речной долине. Небо у горизонта золотистого цвета, очертания домов и деревьев кажутся четко обведенными карандашом. По соседству, в саду трактира «У Здерадичков» громко, вдохновенно поет дрозд. Это не флейта, а военная труба, играющая зорю при восходе солнца, которое дрозд видит с вершины старого каштана.

Гошек поставил у моста связного — встретить стрелков с фауст-патронами, обещанными Цардой, и пошел будить сержанта Марека. Галина, спавшая в углу комнаты Марешей, проснулась почти одновременно с Мареком. Освеженная сном, она быстро встала и села за стол вместе с бойцами.

— Мы установили на первой баррикаде шестичасовые дежурства, — деловито сказал Гошек сержанту и принялся линовать помятый листок толстым карандашом. — Четыре смены по десять человек. Нужно, чтобы эти сорок бойцов во что бы то ни стало находились все время здесь на тот случай, если нам быстро понадобится подмога.

— Все мои на месте, — весело и даже немножко хвастливо сказал кудрявый сержант.

И в самом деле, его подчиненные спали глубоким молодым сном на сенниках. Никто из них не ушел ночевать домой.

— Если все будет спокойно, в шесть часов команду Кроупы на первой баррикаде сменишь ты. Отдежуришь там до двенадцати…

— А если немцы побеспокоят? — беззаботно засмеялся Марек. — Тогда я должен оставить своих рыцарей спать в Бланике?

— Не бойся! Чего бояться? Если бой начнется до шести, на баррикаде останутся Кроупа с угольщиком и вся их команда. А там и ты на подмогу подойдешь.

И он рассказал Мареку все, что сообщил разведчик Царды о Либени. Утром, часов в пять, а то и в шесть, эсэсовцы, должно быть, попытаются пробиться через мост.

— Восемнадцать танков — это очень много. Но если мы сумеем поразить перед баррикадой хотя бы три… Из пяти фа-уст-патронов хоть три-то попадут в цель, как ты думаешь?..

— Я, дружище, и понятия об этом не имею, — чистосердечно признался Марек, — но их не пропущу, пока жив буду, так и знай, Гошек…

С улицы прибежал связной и уже в дверях объявил:

— Пять стрелков с фауст-патронами прибыли и ждут приказаний перед домом!

Гошек посмотрел на часы. Пять без одной минуты. Он встал из-за стола, сунул карандаш и бумагу в карман и вышел с сержантом на крыльцо. Галина молча направилась за ними. На земле сидели три безусых юнца и тощий пожилой человек. Рядом лежали неуклюжие серые дубины.

— Здорово, ребята! А где пятый? — спросил Гошек, оглядывая бронебойщиков.

— Он под мост пошел обеспечить переправу, — сказал один из безусых пареньков, но уголки его губ дрогнули от сдерживаемой улыбки.

— Чему ты ухмыляешься, желторотый? — дружески заметил Гошек.

— А сегодня нас днем веселье ждет, верно ведь?

— Не знаю, — хмуро ответил Гошек, — но на мост мы их не пустим. От вас зависит очень многое. Пошли!

Он уже собирался сам перевезти бронебойщиков через реку, но сержант дружески остановил его:

— Останься на командном пункте, я их сам размещу. По крайней мере, с Франтой Кроупой потолкую. Галина, в шесть ноль-ноль приведи смену!

— Ясно, проше пана! — улыбнулась Галина сержанту и, сунув руки в карманы, как озорной уличный мальчишка, принялась насвистывать какую-то веселую песенку.

Так для Гошека еще на некоторое время осталось тайной, кто же был этот пятый стрелок, который под мостом обеспечивал переправу.

Чтобы найти этого стрелка, который совсем не по-военному спрятался в тупике под мостом за старым вагоном и испуганно следил за каждым движением Гошека, достаточно было сделать несколько шагов. И, если бы эта встреча состоялась, возможно, Гошек, по праву командира и прочим правам, от чистого сердца, из самых лучших побуждений дал бы несколько крепких затрещин этому юному специалисту по фауст-патронам.

— Он меня не видел? — спросил пятый бронебойщик и присоединился к товарищам, когда остальные бойцы вместе с сержантом спустились вниз под мост к плоскодонкам. — Прикройте меня еще немножко, пока я сяду в лодку!

По возвращении из Либени Пепик имел полное право как следует отдохнуть. И он действительно спал как убитый, когда капитан Царда после разговора с Гошеком пришел разбудить пятерых стрелков. Но, едва рядом с Пепиком зашуршала солома, он вскочил как встрепанный и без обиняков спросил Царду, куда они собираются идти. Капитан пожал плечами:

— Скажи на милость — куда! Я тебе не обязан докладывать!

— Я пойду с ними!

— Никуда ты не пойдешь, спи! Ты свое дело уже вчера сделал!

— Я пойду! — упрямо повторил Пепик, — Я видел танки совсем близко и потому имею полное право пойти!

— Ну нет! Еще раз за тебя я отвечать не стану, Гошек. Понятно, право ты имеешь, но ты еще подросток, школьник! Знаешь что? Пусть отец решает!

Пепик повесил нос. Показаться отцу на глаза было куда страшнее, чем вчера перейти Либенский мост.

— Вы думаете, отец сейчас там?.. Может, он в ночной смене был и отдыхает?..

— Конечно, он там! Минут пятнадцать назад я с ним говорил!

«Черт возьми, опять в тупик попал!» — подумал Пепик. Зденек Ржегорж, Пепик Шкара, ребята, которых он еще в школе знал и которые были старше его всего на годок-другой, те пойдут без всяких, им отец, может, даже еще обрадуется, а ему, Пепику, все время прятаться придется за спиной у остальных, потому что… И Пепику становится горько и обидно. Это ведь так несправедливо! Нет, он этого не заслуживал!

— А ты иди! — уговаривает Пепика Зденек Ржегорж. — Мы тебя отцу не выдадим. Раз ты из фауст-патрона стрелять научился, ничего он не сделает! Мне тоже восемнадцати нет!

— Я пойду! — смело сказал Пепик Царде и схватил свою меченую дубину.

Но, когда они подошли к домику Марешей, у Пепика душа снова ушла в пятки.

«Явитесь к Гошеку!» — приказал Царда. Ослушаться никак нельзя. Но как он покажется на глаза отцу? Тот без долгих разговоров так его взгреет, что искры из глаз посыплются. И обязательно с позором к матери прогонит. И кого? Того, кто участвовал в субботу в нападении на поезд, а вчера ходил в разведку в Либень!

Пепик не знал, как быть, когда в двух шагах от дома Марешей возникла идея насчет лодок.

— Если он спросит, скажи, что… пятый переправу готовит! — шепнул Пепик Зденеку и побежал под мост, словно спасаясь от погони.

И все получилось как нельзя лучше. Ура!

Сейчас лодка с Пепиком плывет на середине реки, кудрявый сержант, который едет с ними, ничего не знает. Ни тревог Пепика, ни его счастья. Пепик с наслаждением растягивается в плоскодонке, опускает руку в прохладную влтавскую воду — ведь впереди его ждет что-то новое, волнующее, он будет участвовать в настоящем бою на настоящей баррикаде!

Он даже не предполагал, что пожилой человек в замасленной кепке и простой рабочей блузе, милый сердцу Пепика и одновременно нагоняющий на него такой страх, в эту минуту, не дойдя до домика Марешей, неожиданно вернулся на предмостье и теперь смотрел с высокой насыпи на лодки, ползущие мимо мостовых опор. Все в порядке, сержант свое дело знает, через несколько минут на другой стороне стрелки будут в безопасности за баррикадой.

Ничего не подозревая, Гошек поднес к глазам бинокль, который вчера дал ему сержант. А эта старая развалина с поцарапанными стеклами все-таки обладает волшебной силой увеличивать все предметы в шесть раз! Гошек навел бинокль на плоскодонки, увидел улыбку загорелого сержанта, лохматую голову парня в кожаной куртке, растерянное лицо молчаливого человека постарше… И вдруг… вдруг сердце Гошека бешено заколотилось: сомнений быть не может — в лодке сидит Пепик, этот пропавший, этот дорогой… этот негодный сорванец!

* * *

Пепика охватили новые опасения, когда он увидел Испанца, вышедшего навстречу, лишь только лодки пристали к берегу под сводом моста. Но, как ни странно, зоркие глаза Испанца на этот раз даже не остановились на Пепике. Тот плелся позади всех. Испанец тотчас же подхватил сержанта, шагавшего впереди, поманил рукой угольщика Лойзу, и они втроем долго вполголоса совещались в павильоне у трамвайной остановки, то и дело показывая вверх на Рокоску.

Пепик в это время не находил себе места. Подойти бы к ним невзначай и сказать, будто между прочим: «Связной Царды — это я. Все, о чем вы сейчас рассуждаете, я вчера видел близко, вот так, как сейчас вижу вас!»

Интересно, что они ответили бы? Мысль эта не дает покоя Пепику: да, что они скажут? Назовут еще, пожалуй, хвастунишкой! Нет, лучше и не заикаться, лучше прикусить язык…

Бойцы встретили бронебойщиков дружескими, слегка язвительными шуточками, без которых не обойдется ни один чех. Но в то же время они радовались, что теперь на баррикадах против танков появилось оружие посолиднее, чем простые винтовки.

— Винтовка — она что? Дырку в мундире пробьешь и только, а против этих утюгов с ней не устоять!

— Да умеют ли еще эти сопляки целиться!

— Целиться мы еще третьего дня учились, а сегодня и попасть сумеем! — ответил Зденек.

И Пепик хотел тоже сказать что-нибудь шутливое, но мешал Испанец, который, к счастью, стоял к нему спиной. Пепику ведь несдобровать, если Испанец увидит его. Уходя со своей командой после дежурства, он обязательно уведет его с собой, словно малолетнего мальчишку! И потому Пепик предпочел скромно присесть в уголок на правом краю баррикады, за урнами из-под мусора.

Но до шести часов за рекой царило полное спокойствие. Сержант договорился с Франтой, что новая смена придет на дежурство в установленный срок, а ночная отправится в резерв. Утренняя смена уже подплывала на лодках.

— Головой зря не рискуйте, — сказал Мареку на прощанье Франта, — а если у вас с фауст-патронами неудача выйдет и фашистские танки пойдут на прорыв, отступайте! Мы прикроем вас с тыла. Настоящую встречу мы им подготовим на середине моста!

Вскоре Пепик услышал голос Испанца, доносившийся уже откуда-то снизу, от плоскодонок. Только сейчас отважный бронебойщик выполз к своим товарищам.

Вот тебе и на! Новую смену привела с автоматом за плечом… Галина! Она широко раскрыла глаза, изумленная и обрадованная, схватила Пепика в объятия и на мгновение прижала к себе. Но тут же она приняла серьезный вид и сердито, словно учительница, напустилась на Пепика:

— Ты что тут делаешь? Отец тебя второй день ищет!

— А фауст-патрон? Ты забыла? — ответил Пепик доверительно, как заговорщик, и засмеялся. — Теперь я уже умею стрелять из этой штуки!

Но Галина смотрела по-прежнему серьезно. Образ юного Ярды Мареша, лежащего, уткнувшись лицом в землю, на мостовой, глубоко врезался в ее сердце.

— Дети воевать не должны! — строго сказала она. — А главное, детям здесь не место! Перед нами восемнадцать эсэсовских танков!

Ну погоди же ты, зазнайка! Теперь сама, своими глазами должна будешь убедиться, что он уже не ребенок!

После такого оскорбления Пепик не мог больше удержать язык за зубами.

— А откуда ты знаешь? Ты что, сама их видела?

— Нет, не сама: разведчик донес! Но сведения совершенно точные!

— Вот видишь! Конечно, совершенно точные! Этот разведчик… я!

Ее удивление, сперва недоверчивое, потом восхищенное, обрадовало Пепика. Галина обняла его и притянула к себе:

— Неужели ты, Пепик? Ты не врешь?

— Истинная правда! — обиженно воскликнул он, но глаза его засветились восторгом. — Главное, сейчас нельзя об этом отцу говорить, разве как-нибудь после…

Но сержант внезапно закричал:

— Ребята, внимание! Они тронулись! Идут!

Шесть часов пятнадцать минут. Если как следует присмотреться, видно, как эсэсовцы перебегают садами, спускаясь по склону. Это просто серые пятна, которые почти сливаются с окружающей местностью. Вот они спустились на сто метров, слышатся первые очереди автоматов. В кого стреляют немцы, неизвестно, — скорее всего, чтобы подбодрить себя. Чехи отвечают отдельными винтовочными выстрелами, которые резко щелкают, как бич.

— Спокойно, ребята! Не стрелять: берегите патроны!

Сержант бледен, но спокоен. Он понимает — надо сохранить ясную голову во что бы то ни стало.

Мареку непонятно только одно: где же танки? Он знает, что атаку начнут танки. У него нет опыта в борьбе с ними, есть только общее представление о них, создавшееся по кинохронике. Не ошиблась ли разведка? Может быть, танковый удар направлен на Пальмовку? Сержант ведь не очень верит, что здесь, на мосту, немцы могут прорваться без танков.

Уже видно, как немецкие автоматчики в каких-нибудь трехстах метрах от баррикады перебегают от дерева к дереву, прячутся в низком кустарнике, исчезают в ложбинах и снова появляются, стреляя короткими очередями, но пока ни одна пуля не залетает на баррикаду.

В распоряжении сержанта восемь винтовок, два автомата и пять фауст-патронов. Кроме того, на крыше дома Марешей со вчерашнего дня стоит крупнокалиберный станковый пулемет, А для ближнего боя ночная смена оставила здесь ящик немецких гранат с длинными рукоятками. Эти гранаты захватил в субботу угольщик в немецком госпитале. Сержанту они не нравятся. Они хуже чехословацких в форме яйца, говорит он себе, но все-таки это лучше, чем ничего. Хоть шуму наделают! На каждого стрелка из винтовки приходится по четыре обоймы, то есть по двадцать патронов. Нет, нацисты здесь не пройдут, пусть даже в лепешку расшибутся!

Если бы…

От поворота дороги неожиданно доносится рев тяжелого танкового мотора. Гусеницы гремят по мостовой, из-под этих адских жерновов летит голубоватая пыль. Вслед за первым мотором, раздирая слух, рычит второй. Так вот в чем их козырь! Сержант вытирает лоб, покрывшийся холодным потом, стараясь подавить смятение, которое вызывает этот страшный грохот. Спокойно, спокойно! Он молча наблюдает, как два чудовища медленно спускаются к мосту. Больше всего действует на нервы эта медлительность. Сержант всегда думал, что танки налетают с быстротой молнии. А чудища ползут, тяжело грохоча, как дорожный каток. Томительное ожидание опасности выматывает все силы.

У сержанта был составлен план, как разместить стрелков из фауст-патронов. Но сейчас, лицом к лицу с действительностью, этот план кажется ему бессмысленным. С позиций, которые он выбрал, можно стрелять только под одним углом. Танк должен оказаться в определенном месте, чтобы в него можно было точно прицелиться. А что, если… если так не получится? Что, если нельзя будет прицелиться? Тут Мареку приходит в голову, что было бы надежнее поместить стрелков не под защитой баррикады, а перед ней, справа, в глубине дороги. Тогда можно было бы незаметно ударить в танк сбоку, когда он пойдет в атаку на баррикаду. Но уже поздно…

Он окидывает тревожным взглядом своих людей. Все на своих местах, стрелки неподвижны и не спускают глаз с винтовок, высунутых в щели. Впрочем, целиться из винтовок не во что. Эсэсовцы залегли в последней ложбине перед мостом и недосягаемы для пуль с баррикады. Бить по танкам глупо. Галина шевелит губами, она, кажется, что-то поет.

Стрелки с фауст-патронами сидят парами по концам баррикады. Пепик Гошек со Зденеком Ржегоржем — справа, двое других — слева, неподалеку от трамвайной остановки. Сержант видит со своего места ноги бронебойщиков, вытянутые на тротуаре. Пятый, пожилой человек, стоит сгорбившись в центре, очевидно отыскивая удобное положение для выстрела по танку с гребня баррикады. Сержант хочет ему крикнуть, что не надо этого делать. Сам он предпочел бы стрелять по танку с земли, в брюхо железному бегемоту. Но Марек понимает, что эта мысль может оказаться ошибочной — ведь он не только никогда не стрелял из такого оружия, но даже, собственно говоря, и не видел его до вчерашнего дня, когда чехи захватили немецкие боеприпасы.

«Черт знает, и откуда только этот папаша взялся! — бранится сержант про себя. — Главное, попал бы!»

Это, собственно, даже не ругань, а жалобная мольба. Сейчас сержант не может ничего сделать. А танк уже в двухстах метрах.

«Знают ли наши в тылу о моих заботах?» — думает сержант, вспоминая Франту, и сожалеет, что эти более опытные бойцы не остались здесь. Они расстались с ним давным-давно и сейчас, конечно, спят, спят как убитые, после бессонной ночи. А здесь… жаль! Марек жалеет не себя, а этих юнцов…

Сержант не может знать, что вся ночная смена, покинувшая баррикаду двадцать минут назад, сейчас вместе с Гошеком в полной боевой готовности залегла за трамвайной баррикадой на дальнем конце моста. Если танки прорвут первую баррикаду, их встретит огневая преграда на середине моста, там, где поставлены бочки с эфиром. Трамвайная баррикада, сложенная из гранитной брусчатки, ящиков с металлическими деталями, из бетонных опор и балок, тяжелая, прочная, будет главным препятствием для танков. Таков план Гошека, одобренный Франтой, понятный всем, кроме Бручека. Тот очень подавлен, что ему не удалось до сих пор ни разу выстрелить, хотя он торчит на баррикаде третий день…

Гошек сознает свою ответственность и не показывает виду, как скверно сейчас у него на душе. Сердце тоскливо сжимается, комок подступает к горлу. И в отчаянии какой-то внутренний голос кричит: «Как мог ты это допустить! Что ты ответишь Марии? Двадцать минут тебе известно, что он там! В твоем распоряжении было целых двадцать минут, и ты ничего не сделал!»

Гошеку душно, сердце сейчас разорвется… Нет, он не выдержит, не может поступить иначе! И Гошек хватает за руку Франту Испанца.

— Прими на себя командование… Только на минутку! — произносит он каким-то хриплым, чужим голосом.

Гошек пошатывается, и встревоженный Франта поддерживает его:

— Что с тобой, Гошек?

— Пусти… Мне нужно туда! Там мой сын! — восклицает Гошек.

Он больше не в силах таить свое беспокойство. Он выскальзывает из рук Франты, и не успевает тот опомниться, как Гошек уже бежит по мосту, хотя сам недавно строго запретил пользоваться этим опасным путем. Но тут все понимают, что удержать Гошека невозможно.

Гошек бежит тяжело, пригнувшись, его правую руку оттягивает винтовка. Вот он уже миновал среднюю баррикаду, уже скрылся из виду. Последняя сотня метров. Здесь нельзя только слегка пригнуться. Теперь нужно ползти по тротуару под защитой парапета, разбитого обстрелом.

«Я должен, должен попасть туда раньше…» — думает Гошек, подгоняя себя и еле переводя дух.

Кровь бросается в голову, в глазах плывут и кружатся красные пятна.

А танк уже в пятидесяти метрах…

Пулемет бьет по верхней части баррикады, во все стороны летят огромные белые щепки. Бойцы, притаившиеся за баррикадой, никогда еще не видели такого пулеметного огня, но не думают о бегстве и жмутся за большие рулоны ротационной бумаги. Все побледнели до синевы, потому что стараются победить в себе естественный страх. Но они не станут предателями!

Веселый Зденек Ржегорж, этот восемнадцатилетний шутник, которого Пепик помнит еще по школе и с которым сегодня ночью возобновил знакомство, приподнимается и ищет глазами сержанта.

Правой рукой Зденек придерживает под мышкой фаустпатрон, а левой пытается показать сержанту, что сейчас он выстрелит из фауст-патрона в левый бок танка…

«Он словно мысли мои читает…» — думает сержант и кивает Зденеку в ответ.

Зденек пролезает между урнами в ту же щель, через которую Коуба сбежал на рассвете и где так недавно прятался Пепик от Испанца. Прижимаясь к мостовой, он ползет на животе, опираясь на локти, к каменному уступу у боковой, спускающейся на берег дорожки.

— Они меня еще не видят? Еще не видят? — кричит он Попику, прижавшемуся к урнам.

Пепик взмахивает рукой: нет, мол, не видят. Танковый пулемет упрямо бьет по гребню баррикады. Танк похож на одноглазого циклопа, который смотрит прямо перед собой. Зденек, очевидно, вне его поля зрения.

Пепик Гошек дрожит как в лихорадке, но не от страха. А если это страх, то не обычный. Все тело Пепика судорожно напрягается, словно от электрического тока. Откуда у Зденека столько силы: он ползет по камням, как уж, не задумываясь, не делая ни одного лишнего движения, он ползет точно и красиво, будто проделывает какое-то гимнастическое упражнение, которое он делал уже сотни раз. Он уже там, где нужно, прочно упирается ногами в щели каменной кладки около спуска к воде, кладет фауст-патрон на плечо и приподнимается, отыскивая глазами цель. Вот-вот ударит выстрел. Танк подставляет Зденеку свой левый бок в сорока — пятидесяти метрах от него. Сейчас! Но воздух содрогается от пулеметной очереди с башни второго танка.

Пепик, широко открыв глаза, глядит на облачка пыли перед Зденеком.

— Зденек! Зденек! — кричит он, но горло сжалось, во рту пересохло, ничего не слышно…

Туловище Зденека изгибается, он взмахивает руками и запрокидывается назад, словно кто-то с силой ударил его в грудь. Фауст-патрон падает где-то сзади и громыхает на камнях. Ноги Зденека подламываются, и обмякшее тело скатывается вниз по уступу…

А танк уже в тридцати метрах от баррикады…

Пожилой человек, сгорбившийся в центре баррикады, поднимает фауст-патрон. Пепику видна лишь правая половина спины, правая нога, упирающаяся в балку. Сейчас он выстрелит? Но тут стрелок дергается всем телом, откладывает фауст-патрон на мостовую и бросается в паническое бегство. Осечка? Не сумел нажать спуск? Кто знает… А танк в двадцати метрах, он уже виден в мельчайших подробностях, словно Пепик стоит совсем рядом с ним. Башенный пулемет изрыгает огонь, из-под левой гусеницы сыплются искры, когда сталь скользит по трамвайным рельсам.

Пепик остался один на один со своим ужасом и своей ненавистью. Судорога, сжимавшая горло, ослабла, и он вдруг слышит свой вопль:

— Вонючки! Вонючки!

Страх, только что сковывавший все тело, исчез. Руки послушны, глаза не закрываются в ужасе. Сейчас он совершит то, ради чего пришел сюда. Теперь ему не помешает страх. Он еще глубже забирается в щель между урнами, приподымает фаустпатрон, прицеливается…

Как раз в это мгновение, теряя последние силы, Гошек подбегает к Пепику. Он падает на мостовую, но тут же приподнимается на локтях рядом с Пепиком, который ничего не замечает, кроме лязгающего танка перед собой.

— Пли! Пли, чертов сын!

Голос отца! Пепик слышит его словно во сне. Не может быть! Разве может отец с другого берега кричать громче пулемета? И все-таки это голос отца! Всем своим существом Пепик чувствует, что приказ исходит именно от него. Так! Сейчас!

Он изо всех сил полудетской рукой нажимает на спуск и тут же теряет сознание. Последнее, что он еще помнит, — это ужасный взрыв, который, как кажется Пепику, разносит в куски все вокруг и его самого тоже. Он уже не видит бешено взметнувшегося пламени.

Вдруг Пепику кажется, что его поднимают из какого-то глубокого колодца, и он ощущает на щеках прикосновение отцовских ладоней, настоящих, шершавых, как напильник, пахнущих железом и маслом ладоней.

— Пепик, Пепик, сынок!

Пепик открывает голубые глаза и видит над собой сияющее отцовское лицо. И сержант здесь, и Галина, и товарищи, все тянутся к нему.

— Погляди, сопляк! Погляди же! — кричит сержант, и Пепик выставляет голову из-за баррикады.

Только теперь он видит металлическое чудище — у него разворочено брюхо, из которого поднимается дым, языки пламени лижут броню. А второй танк отползает вверх, за поворот дороги.

Пепик чувствует на губах отцовские усы, пахнущие горьким табачным дымом. Ему и радостно и стыдно. «Разве вы… разве вы от меня этого не ожидали?» — спрашивает он мысленно, потом сплевывает и, захлебываясь от счастья, говорит запинаясь:

— Черт побери… вот так попадание!

НАРУШЕННОЕ ПЕРЕМИРИЕ

Сержант Марек, в простреленной шапке, бледный, но уже спокойный, вытер пот на лбу и сказал своим подчиненным:

— Ребята, немножко прибрать здесь нужно, пока время есть!

В трехстах метрах в ложбинке лежали эсэсовцы, но, казалось, выстрел Пепика привел их в замешательство.

После поражения танка наступила тишина, глубокая, как пропасть, и эсэсовские автоматчики пропали, словно кроты, закопавшиеся в землю.

— Не думайте, что они угомонятся, — предупредил Гошек, выпуская Пепика из своих объятий, — это ловушка. Им хочется нас выманить, а потом задать нам жару.

Парни молча взялись за ремонт разбитой верхушки баррикады. Ее центральная часть, где после обстрела осталась большущая дыра, и в самом деле была ненадежна: поверх рулонов ротационной бумаги лежит только дерево: короткие бревна, плоскодонки, дверные створки, двухдюймовые и дюймовые доски.

— Черт побери, ширма, а не баррикада! — улыбнулся сержант. — Уберем отсюда, с краев, ящики с винтами, поставим их на середине и подопрем вон тем длинным рельсом!

Но не успели они поднять первый ящик, как Галина, пристально следившая своими зоркими глазами за действиями эсэсовцев, подняла тревогу:

— Смотрите! Смотрите! Немцы!

Все бросились к винтовкам и мгновенно заняли позиции. Но сержант Марек рассмеялся:

— Черт возьми! Самое новейшее оружие: палка с белой тряпкой!

На середину дороги из-за поворота, в ста пятидесяти метрах от баррикады, вышли три эсэсовских офицера. Они шагали, не сгибая колен и ударяя всей подошвой по асфальту. Средний размахивал большим белым флагом.

— Не сошел ли я с ума? Уж не капитулируют ли они? — с тревожной улыбкой сказал Гошек сержанту.

В ответ тот молча пожал плечами. Он тоже не верил своим глазам.

— Все! Мир, должно быть, подписали! Им капут, честное слово! — ликующе воскликнул один из молодых стрелков, и его глаза загорелись радостью.

— Замолчи! — прикрикнули на него сразу трое, но все были взволнованы.

Одна Галина с автоматом на изготовку осталась совершенно спокойной. Сержант заметил, что ее руки почти неприметно двигаются слева направо. Она прицеливалась, ее указательный палец лежал на спуске. Совершенно ясно, что она хочет сделать!

— Погоди! — схватил ее за локоть обеспокоенный Марек и отвел ствол автомата в сторону. — Не станем уподобляться им!

— Я фашистов знаю! — с решительным видом сердито ответила Галина, отталкивая сержанта, но все-таки сняла палец со спуска.

Офицеры с белым флагом, молодые, высокие, в блестящих сапогах, с медалями на парадных мундирах, прошли, напряженно вытянув шеи, в каких-нибудь пятнадцати метрах от горящего танка, свернули немного вправо, чтобы обогнуть раскаленное, чадящее черным дымом чудовище, но даже ни разу не взглянули на него. Словно это их не касалось. Защитники баррикады выглядывали из-за досок.

— Глядите, как вырядились! Хоть сейчас на танцы!

— В могилу, дуралей! Там нужны лучшие кадры!

Гошек строго посмотрел на парней, и они замолкли, словно воды в рот набрали.

— Выйдем им навстречу, — сказал он сержанту. — Нечего им тут делать. Они постараются все высмотреть!

— Не выходите! — сердито предупредила Галина. — Вы будете под прицелом их автоматов!

— Ну так что ж за беда, автомат и у тебя есть! — улыбнулся ей сержант.

— Их жалеть нечего. А без вас…

Но Гошек уже положил свою винтовку и безоружный вышел за баррикаду. В нескольких шагах от горящего танка на него повеяло жаром. Сержант тут же одним прыжком очутился рядом с Гошеком.

— Хальт! Хальт! — закричал Гошек, когда офицеры были от него в десяти метрах.

Фашисты разом остановились, церемонно, заученно. Гошек усмехнулся про себя, видя, как они сжимают челюсти и выставляют вперед подбородки, чтобы напугать своим воинственным видом этих несчастных повстанцев.

— Also, was wünschen Sie? Что вам угодно? — спросил Гошек спокойно, хотя это спокойствие никого не обмануло, и прошел еще немного вперед.

Офицер справа, у которого была золотая нашивка на груди, вежливо откашлялся.

— Wir möchten euren Kommandanten sprechen[22], — сказал он.

Несмотря на всю серьезность положения, Гошек с трудом подавил смех. «Эх вы, болваны, что, если сказать: я здесь комендант, можете говорить со мной! То-то вы удивитесь!»

Возле Гошека стоял сержант Марек в форменной куртке чехословацкой армии и с изображением льва на шапке. Марек расправил широкие плечи. Стройный, мускулистый, он походил теперь на могучий дуб. Несмотря на рабочие штаны, испачканные машинным маслом, вид у него был хоть куда — бравый и воинственный. Если вы хотите торжественности — пожалуйста!

Гошек указал на Марека, на шапке которого красовались три никелевые пуговки — знаки различия сержанта.

— Das ist unser Kommandant![23]

Эсэсовцы, не сговариваясь, улыбнулись, как один. Почему — это было вполне ясно. Они ведь понимали, что имеют дело с простым сержантом. Но немец справа мгновенно подавил улыбку и принял нарочито вежливый вид.

— Aber wir wollen einen Offizier sprechen![24]

Тут, в свою очередь, улыбнулся Гошек:

— Если уж вам так хочется поговорить с чехами, то придется говорить с нами.

— Ach, so![25] — язвительно воскликнул эсэсовец и уставился на Гошека.

Но тут же он отвел свой взгляд, который должен был сразить этого человека, как кинжал. Гошек хранил каменное спокойствие. Офицер привык держаться нагло. Он окинул презрительным взглядом деревянную баррикаду, уже порядком потрепанную обстрелом, и строго сказал Гошеку:

— От имени нашего командования предлагаем вам капитулировать в течение часа. Баррикады немедленно разобрать, оружие сложить на середине улицы. Без всяких условий! Иначе… — И он многозначительно умолк.

Но тут коса нашла на камень! Гошек выпрямился, невольно сжал кулаки, лицо покраснело. Но он мгновенно взял себя в руки и никак не проявил своего возмущения. Только глаза его блеснули. Он глубоко вздохнул, чтобы не закричать, и уверенно перебил эсэсовца:

— А мы вашей капитуляции ждем. Обойдемся с вами как с военнопленными. Мы — чехословацкая армия, помните об этом!

Казалось, эсэсовец и не ждал иного ответа. А если все-таки и ждал, то не повел бровью.

— Хорошо. В таком случае, просим о двухчасовом перемирии.

Марек невольно покосился на свои старые часы на левой руке.

— Десять часов одна минута.

— Also, bis zwölf![26]

— Хорошо, до двенадцати, — согласился Гошек и стал спиной к немцам, давая понять, что переговоры закончены.

Офицеры повернулись все вместе, как заводные, и затопали по асфальту. Марек от всего сердца сплюнул и погрозил кулаком им вслед.

— Пошли! — Гошек тяжело вздохнул и потянул сержанта за рукав. — Мне показалось, что я взял в руки жабу!

На баррикаде их уже нетерпеливо ждали.

— До двенадцати — перемирие, — недовольно сказал сержант, и вдруг у него неожиданно вырвалось: — Лучше бы я им морды набил!

Парни с облегчением засмеялись. Боже, два часа мира и тишины после такого грохота — это не так уж мало! Только рассерженная Галина не смягчилась, а возмущенно стукнула автоматом по рельсам:

— Ошибка. Мне не нужно было слушаться вас, а стрелять! Они все высмотрели! Эх вы, чехи! Вы их еще не знаете.

Но у защитников баррикады отлегло от сердца, и они только махнули рукой. Нечего нас пугать, мы не маленькие! Гошек пристально посмотрел на Галину, но ничего не сказал. Теперь, когда переговоры кончились, у него опять стало неспокойно на душе. Может, девушка и права. Только стрелять! Никаких переговоров с этими змеями! Но другой, внутренний голос возражал: «Не сходи с ума, не теряй головы! Каждый час, который мы выгадаем, пойдет нам на пользу, а им во вред». Гошек не видит выхода из этих мучительных противоречий. Ощущение, что он допустил какую-то опасную ошибку, продолжает его мучить.

Но все остальные, кроме Галины и Марека, узнав о перемирии, воспрянули духом, словно жизнь, с которой они уже простились, опять протянула им руку. Бойцы, вероятно, всем своим существом радовались этой передышке, наступившей после такого жуткого обстрела. Они уже отогрелись на солнышке и теперь с детской беззаботностью принялись снимать с себя свитеры и рубашки, подставляя грудь или спину под лучи сияющего победного светила.

Попик Гошек в счастливой уверенности, что метким ударом по танку он разом заслужил отпущение всех своих грехов, совершенных со вчерашнего дня, подбежал к отцу:

— Передай привет маме… и скажи ей обо всем!

А Гошек, терзаемый сомнениями, вдруг не выдержал, обернулся и влепил Пепику крепкую затрещину. Грехи были теперь отпущены, и Пепик, испуганный неожиданностью, только глубоко вздохнул.

— Да кто тебя пустил сюда? Отца и мать обмануть хочешь, ну?

Нужно сказать в защиту Гошека, что он страшно рассердился на себя, едва лишь его рука дотронулась до взлохмаченной головы Пепика. Черт возьми, делаешь одну ошибку за другой. Раздражение после разговора с эсэсовцами разрядилось мгновенной вспышкой, словно молния, ударившей из грозовой тучи. В следующий же момент Гошек был готов расцеловать Пепика, как расцеловал, когда над танком взвилось беспощадное пламя.

Но раздражение охватило теперь молодых защитников баррикады.

— Пан Гошек, восстание — не кино, где пишут: «Детям до шестнадцати лет вход воспрещен!» Вы очень ошибаетесь, если думаете… — закричал один из парней ломающимся голосом, напоминающим кукарекание молодого петушка настолько, что в иной обстановке все громко расхохотались бы.

Но атмосфера оставалась предгрозовой. У Гошека мелькнуло в голове: «Черт побери! Ведь этой глупой оплеухой я оскорбил их всех… и того, кто лежит на берегу среди ромашек…» Ему очень хотелось сказать: «Ребята, не сердитесь, вы еще не знаете, что значит быть отцом…» Но он ничего не сказал, а лишь смущенно отмахнулся рукой, которую жгло словно огнем после этой несчастной оплеухи.

Сержанту очень хотелось как-то смягчить возникшую неловкость.

— Это твой парнишка, Гошек? — спросил он вполголоса, кто-то торопливо нацарапав в записной книжке.

Он вырвал листок, сложил его вчетверо и, стараясь придать своему голосу тон, каким говаривали с ним, когда он был простым солдатом, сказал:

— Доброволец Гошек, ко мне! Отнесешь этот приказ капитану Царде. Понятно? И в два счета, одна нога здесь, другая там!

Но он был очень сильно смущен, потому что на листочке было написано: «Податель записки — сын Гошека, он подбил фауст-патроном танк. Задержите его у себя и никуда не отпускайте!»

Все бойцы, как один, насторожились. Это нечестно со стороны сержанта, за которого они секунду назад пошли бы в огонь и в воду! Этакое свинство затеял!

И, хотя Пепик был пристыжен и ошеломлен отцовской оплеухой, он ловко вывернулся:

— Это не мое дело, начальник. Я послан к вам как стрелок, а не какой-то там связной.

Парни облегченно вздохнули, а сержант покраснел до ушей. Он мгновенно скомкал записку и готов был даже проглотить ее, лишь бы все забыли его оплошность. Гошек пристально посмотрел на Марека и резко сказал:

— Пусть остается. Он прав. И не лодырничайте! — Он поднес руку к шапке, закинул винтовку за плечо и отправился на другой конец моста по самой его середине. Может быть, только одна Галина наблюдательным женским взглядом подметила, какое тяжелое бремя несет на своих плечах этот сгорбившийся человек.

* * *

Если бы удалось выломать гранитные борта тротуаров, они очень пригодились бы для укрепления баррикады. Но без тяжелых ломов этого нельзя было сделать.

— Придется обойтись тем, что есть, — сказал сержант. — А к нашей следующей смене достанем необходимый инструмент. Тогда эти тротуары и используем. Ну, пошевеливайтесь, приведите-ка эту ширму в порядок!

Но не прошло и получаса, как все было сделано. Баррикада продолжала стоять — не хуже и не лучше, чем прежде. Новостью было лишь то, что и эту деревянную ширму, как называл баррикаду сержант, все равно надо было защищать до последнего вздоха. Из разбитых досок каждый устроил себе какое-нибудь ложе, чтобы растянуться на нем во весь рост и, прищурив глаза, загорать под солнцем, словно где-нибудь на пляже, а не там, где разгуливает смерть. Тело убитого Зденека увезли в лодке за реку присланные Гошеком люди. Только Галина и сержант спустились к тому месту, где оно лежало, и Галина на прощанье пригладила темные волосы Зденека.

— Пригладь и у меня… в случае чего… — криво усмехнулся сержант, когда они возвращались к баррикаде.

— Дурацкие шутки! — сердито оборвала его Галина и отвернулась от Марека и даже не приняла его руку, когда он первый взобрался наверх и хотел помочь ей.

Никто из парней не пошел к телу Зденека. Раньше они не сталкивались близко со смертью и не были сейчас готовы к этому. Только Пепик робко выглянул из-за парапета, но тотчас же отвернулся и сел на край тротуара. Товарищи даже не заметили, что у него дрожат руки и ноги.

Вскоре на второй лодке приехала черноволосая молоденькая девушка, подруга застреленной в субботу кондукторши. Ее вагон лег в основание третьей баррикады, а товарищи по бригаде сражались здесь с оружием в руках. Девушка гордилась, что из одной смены с ними, и бойцы никак не могли заставить ее уйти домой. Кондукторша помогала пани Марешовой, была связной, не отказывалась ни от какого дела, выполняя его горячо и старательно. Сейчас она привезла в сумке четыре термоса с чаем и газеты, которые каким-то чудом были напечатаны в центре города и дошли даже сюда.

— Вот вам чайку погреться, ребята! — крикнула она милым, немного хрипловатым голоском и чуть наклонила голову. На ее тонкой шее подпрыгнули блестящие черные косички.

«Какая красивая…» — подумали как-то особенно растроганные парни. При взгляде на девушку им вспомнилось солнышко, синее небо. Она была так же создана для мирной жизни, где не слышно выстрелов, как Галина с нахмуренным белым лбом — для борьбы. И вдруг всем захотелось быть около кондукторши, захотелось заглянуть в ее искрящиеся глаза, сказать ей что-нибудь веселое, чтобы она улыбнулась. И бойцы вдруг повскакали с места, словно никогда в жизни не пили жиденький несладкий чай и давно его ждали. Термосы быстро расхватали.

— Когда же нас сменят? — расспрашивали защитники баррикады, и в этом вопросе таилось желание на минутку очутиться вместе с черноволосой девушкой за рекой, поболтать, отдохнуть, избавиться от напряженного ожидания, не оставлявшего бойцов с самого утра.

— Говорили, что около двенадцати… мы вам обед у Марешей варим.

— Значит, нам и пострелять даже не придется, — говорят парни с притворным сожалением, в душе нетерпеливо мечтая попасть поскорее на другую сторону реки, к Марешам.

Может быть, именно она, эта девушка, подаст им картофельный суп и улыбнется, как сейчас. Ведь улыбка все время играет в уголках ее губ и в ямочках на щеках. Она не знает, что она великая волшебница, взволновавшая вдруг десяток парней. Случись кондукторше в другое время предложить кому-нибудь из них взять билет, они покраснели бы от смущения, а сейчас, когда девушка на «их» баррикаде, они оживились и осмелели. Один хочет показать ей, что он умеет обращаться с винтовкой, как настоящий солдат, и начинает подкидывать на руке свое оружие, другие готовы уже рассовать по карманам ручные гранаты, но их останавливает сержант.

Сердитая глубокая вертикальная морщина не разглаживается на лбу расстроенной Галины: она в стороне от этого волшебного круга. Правда, девичье очарование кондукторши трогает и ее, она вспоминает свои собственные чувства и мечты, такие далекие, но сейчас Галина подавляет их в своей душе, запрещает себе отвлечься от действительности. Вместо радости она чувствует горечь. Неужели она еще будет когда-нибудь такой же беззаботной и на ее губах появится такая же бесхитростная, юная улыбка? И где-то глубоко в сердце Галина мучительно завидует кондукторше. Она еще помнит прикосновение к волосам убитого Зденека, которые она недавно пригладила. А этим парням так хочется прикоснуться к живым, веселым косичкам этой девушки, все так жаждут улыбки, взгляда искрящихся глаз, одного мимолетного нежного прикосновения — на память. И не только эти восемнадцатилетние парни. Чем от них отличается сержант?

— Больше вам ничего не нужно? — спросила кондукторша, положив в сумку пустые термосы.

И сержант Марек, который еще утром думал, что навсегда простился с радостями жизни, заставив себя думать лишь о предстоящем сражении, теперь похож на мальчишку; он чуть дерзко смотрит на кондукторшу красивыми глазами, как смотрел на девушек лет десять назад, и говорит:

— Поцелуй меня на счастье!

Парни от всей души смеются, когда Марек хватает покрасневшую кондукторшу за плечи и притягивает к себе. Та совсем по-детски подставила ему губы, а в ее глазах стоит растерянное и все же радостное смущение. Галина коротко и жалко усмехается, прижимаясь лицом к своему автомату.

Никто этого не видит. Все словно зачарованные подскакивают к девушке, выскользнувшей из рук сержанта.

— И меня., и меня! — говорят бойцы тихо, но настойчиво.

И парни по очереди обнимают кондукторшу, а та растерянно чмокает каждого, раздавая свои поцелуи всем поровну, как ломтики хлеба у Марешей.

Когда девушка целует десятого парня, вдруг раздается страшный грохот — это немцы открыли артиллерийскую стрельбу по мосту, нарушив перемирие.

* * *

Пятый выстрел попал в цель. Снаряд ударил в прочный низ баррикады, пробил дыру в рулоне ротационной бумаги, а воздушная волна снесла дощатый верх. Эсэсовцы очень точно, до одного метра, высчитали дистанцию. Недаром Вейдингер послал парламентерами двух артиллерийских офицеров.

Защитникам баррикады показалось, что перед ними разверзлась земля. Вместо солнца — дым и удушливый смрад, громкие, испуганные крики раненых, более страшные, чем грохот разрыва. А на мостовой, на досках, на брезенте — кровь, словно ее выплеснули из кувшина. Все забывают о своих товарищах, каждый инстинктивно старается укрыться как можно ниже, поглубже закопаться в землю. Но прятаться некуда. Головы прижимаются к рулонам бумаги, а беспощадный, сокрушительный, словно землетрясение, обстрел неумолимо разносит баррикаду. Но никто не бежит назад по мосту.

Первым пришел в себя сержант. Воздушной волной с него сорвало шапку, а в левую руку, повыше локтя, впился осколок. Боль заставила сержанта выпрямиться, как стальная пружина. На миг он высунул голову из-за баррикады и увидел на склоне шесть вспышек. Немцы поставили орудия на высокой насыпи и даже не замаскировались. Кулака, который мог бы их оттуда выбить, у сержанта не было.

— Ребята! Ребята! — кричит вдруг Марек, давая знать, что он жив.

Подать какую-нибудь команду он не может. Да и что приказывать? В ответ поднимаются семеро бойцов. Они смотрят на сержанта, прижав к себе винтовки и еще думая сражаться. Трое уже мертвы. Кто-то дергает сержанта сзади. Галина прижимается к нему всем телом, кричит над его ухом:

— Уйдем! Здесь нельзя оставаться!

Сержант понимает, что она права. Но все в нем протестует против этого. Что, если… что, если бы продержаться, ну, хоть впятером? Или… хоть втроем? И открыть огонь, когда из лощины бросятся в атаку пешие эсэсовцы, чтобы захватить разбитую баррикаду. Но тут же сержант понимает, что только напрасно обманывает себя. Канонада сливается в непрерывный гром, теперь орудия бьют по асфальту за баррикадой, бьют в подножие баррикады, по мосту перед ней. Становится темно, и мост вздрагивает под ногами.

— Назад! На лодки! Дай команду! — трясет Галина сержанта за плечи.

— На лодки! Отступаем! — слышит сержант свой голос.

Кроме него и Галины, на баррикаде осталось в живых еще пять бойцов.

— Взять оружие с собой! — кричит Галина, собирая винтовки убитых.

Правый край баррикады загорелся. Лодки, пропитанные смолой, вспыхнули от удара зажигательного снаряда, как порох, и над серовато-голубой дымкой поднялся столб черного дыма.

Сержант нагнулся и протянул здоровую руку к ящику с ручными гранатами.

— Убрать отсюда! — крикнул он бойцу, стоявшему рядом с ним.

Но тот упал. Сержант сам схватил гранаты, почувствовав в пальцах шершавую ручку, когда что-то тяжелое ударило его по ногам. Сержант выпустил ящик и упал на спину среди хаоса разбитых балок и досок.

Галина тем временем отвязала под мостом первую лодку. Двух дрожавших в испуге раненых она заставила вскочить в лодку, швырнула туда же три винтовки и помчалась снова наверх. У мачты электропередачи она встретила черноволосую девушку, которая была напугана до смерти.

— Беги! Прыгай в лодку! — приказала Галина, хлопнув ее по спине.

Девушка побежала спотыкаясь и исчезла в дыму.

«Не терять голову! — приказала сама себе Галина. — Это самое главное». Она вспомнила Варшаву, дом, рухнувший под ударами снарядов после пожара, когда она отступала со своими товарищами. Пока действует рассудок и не ослабла воля, все будет хорошо. Галина перепрыгнула через перила у трамвайной остановки и, пригибаясь, перебежала к баррикаде. Дым сгустился, ничего не было видно в двух шагах. А ведь где-то там был Пепик, этот порывистый славный паренек, который первым в Праге протянул ей руку помощи. А может, именно из-за нее, следуя ее примеру, и попал он в этот ад? Если он еще жив, его нужно спасти во что бы то ни стало! Багровый дым становился все гуще и чернее, и, казалось, на баррикаде нет никого в живых.

Но, когда Галина переползла на другую сторону моста к бетонному парапету, она услыхала тихие, совсем детские всхлипывания:

— Мамочка… мама… мамочка!

Прислонясь спиной к парапету, сидел полуголый Пепик Гошек, потерявший голову от страха. Он придерживал правой рукой предплечье левой. Кровь из руки ручьем лилась на его брюки.

— Пепик! Опомнись! За мной! — крикнула Галина, хватая Пепика за запястье здоровой руки, и изо всех сил потянула его за собой.

Пройдут ли они восемь метров в этом аду? Хватит ли у Пепика силы удержаться на ногах? Возможно, что в первую минуту парень даже и не узнал Галины. Но ее голос привел Пепика в себя, и он, подчиняясь стремительному рывку, кое-как заковылял вслед за ней, не упал. Он лишь вскрикнул от боли, когда раненая рука беспомощно повисла. Именно эта острая боль и вывела его из оцепенения. Пепик подчинился Галине, как слепой — поводырю. Она довела Пепика почти до трамвайной остановки и спустилась по склону вниз к лодкам. У самой воды лежал электротехник Лойзик, последний из оставшихся в живых парень, легко раненный в голову.

Он смог добежать сюда сам и обессилел не от раны, а скорее от ужаса. Он поднял голову, увидев Галину, встал на колени, вытер рукавом глаза, по которым текла кровь, и помог Пепику сесть в плоскодонку.

— Отправляйтесь! Я привезу винтовки! — резко крикнула Галина и оттолкнула лодку от берега.

Только так она смогла преодолеть отчаянное желание вскочить вслед за ними в плоскодонку, убежать подальше от этих ужасов; ведь каждый нерв, каждый мускул ее тела молил о спасении. Но винтовки! Винтовки!.. Сейчас они дороже жизни! Галина испытала уже однажды такой убийственный артиллерийский огонь и знала, что это значит. Надо было раньше дать приказ об отступлении! И, стиснув зубы, девушка в третий раз стремительно бросилась к горящей баррикаде.

Она подняла три винтовки на ближнем конце баррикады. Теперь нужно снова попасть туда, где был подобран Пепик и где уже давно никого не было в живых. Галина проскользнула за баррикаду и оцепенела от испуга. В метре от нее полулежал человек, протягивая руку, словно пытался ухватиться за что-нибудь прочное. Сержант! Как Галина могла забыть о нем! Боль, от которой Марек в первую минуту лишился сознания, вскоре снова пробудила его к жизни. На перебитых ногах сержанта лежала балка, снесенная снарядом с баррикады. Ах, сержант, сержант! Как Галина сердилась несколько минут назад, когда тот так легкомысленно обнял молоденькую кондукторшу! А теперь ее злила волна нежности к этому человеку, который сразу же по-нравился ей своей лихостью и задором. С неожиданной для ее хрупкого тела силой она приподняла и сбросила балку с ног Марека и лихорадочно принялась убирать разный деревянный хлам, который засыпал сержанта.

Потом она схватила тяжелое тело под мышки и попыталась приподнять. Сержант наблюдал за Галиной с молчаливой горькой улыбкой на побледневшем как полотно лице. Вдруг его тело свело судорогой от невыносимой боли. Он с трудом оттолкнул Галину и, собрав всю свою волю, чтобы снова не упасть в обморок, крикнул:

— Оставь! Разве ты не видишь, что мне пришел конец?

Только теперь Галина заметила большую лужу свернувшейся крови. Как острым ножом, девушку резанула мысль, что сержант истекает кровью и ничего сделать нельзя. И Галине показалось, что она сама истекает кровью, что сейчас ее покинут последние силы. Присев около Марека, Галина дрожащей рукой отвела волосы со лба сержанта. Лоб был влажен от холодного пота. Марек вздрогнул от этого прикосновения, закрыл глаза, словно теряя сознание, но тут же очнулся и хриплым голосом еле выговорил:

— Я приказываю собрать винтовки, отнести гранаты, потопить оставшиеся лодки!

Она подчинилась, не задумываясь, нашла три винтовки, взяла жестяной ящик с гранатами. Но что-то заставило ее вернуться к сержанту. Она положила оружие возле себя и обеими руками обняла голову Марека. Он едва заметно улыбнулся, в помутневших глазах промелькнули прежние озорные искорки, и он прошептал:

— А поцелуй?..

Его губы были удивительно холодны.

— Иди!..

— Я останусь здесь!

— Глупости! Винтовки! Гранаты! Передай… Гошеку…

Марек сжал руку Галины повыше локтя, но пальцы цепенели. У сержанта не было сил, и он устало огляделся:

— Надень шапку! И гранату… на всякий случай.

Он хотел умереть один. Галина не посмела ослушаться. Достала гранату из ящика, надела шапку так, как надевал сам сержант, — ухарски, слегка набекрень. Марек дотянулся здоровой рукой до нагрудного кармана, нащупал окурок сигареты и зажигалку и жадно закурил.

— Всё… Прощай! — со вздохом сказал он, и тут же глаза сержанта Марека закрылись, сигарета выпала изо рта.

Галина еще раз поцеловала холодный лоб и отправилась выполнять приказ.

СМЕРТЬ ПОД БЕЛЫМ ФЛАГОМ

Оберштурмбанфюрер Вейдингер, державшийся только с помощью алкоголя и никотина, которые натягивали его нервы, как струны, готовые лопнуть, стоял с тяжелым призматическим биноклем на балконе виллы, облюбованной им под штаб. Вейдингер был раздражен, и раздражение его все возрастало, оттого что он чувствовал, как дрожат его колени. И бинокль в костлявых тонких пальцах, аристократически благородной формой которых он очень гордился, то и дело вздрагивал, мешая сосредоточить внимание на том, что полчаса назад было первой баррикадой и где сейчас столбом поднимался дым к небу. К тому же это был уже не первый пожар сегодня: с этого же места он смотрел на подорванный чехами танк, пылавший в нескольких метрах от этой дощатой западни. Между прочим, в тот момент и задрожали его «железные», как он уверял себя, колени.

С тех пор он не мог унять эту дрожь.

— Коньяку! — сердито крикнул он своему ординарцу и впервые в жизни пренебрег правилами приличия, хлебнув прямо из горлышка принесенной бутылки.

Большой глоток огненной влаги подбодрил его на некоторое время, поднял дух, разогнал сонливость, нервная дрожь стала меньше.

«Это не страх, а напряжение хищного зверя перед прыжком!» — подумал он с мрачным удовлетворением и вдруг спросил командира артиллерийской батареи, который стоял рядом:

— Вы видели когда-нибудь тигра перед прыжком? У него вздрагивает каждый волосок!

Командир батареи, оскорбленный тем, что Вейдингер не угостил его коньяком, как полагалось бы по правилам солдатской дружбы, лишь пожал плечами. Он был удручен тем, что эсэсовцы поставили его в трудное положение в ту самую минуту, когда он уже рассчитывал бросить свои пушки на произвол судьбы, попробовать в штатском костюме обойти Прагу стороной и двинуться на запад. Командиру батареи с первой минуты стал противен этот коротышка, этот эсэсовский выродок с «Рыцарским крестом» на шее и дубовыми листьями в петлицах.

Но вместе с тем он побаивался Вейдингера, испытывая панический ужас при одном воспоминании о том, как ночью на его глазах оберштурмбанфюрер собственноручно расстрелял пойманного дезертира. И у артиллериста тоже дрожали ноги в высоких сапогах. Но он, в отличие от Вейдингера, не чувствовал никакой ярости, ему вовсе не хотелось прыгать, как тигр, он предпочел бы спасаться бегством, как олень.

— Итак, с этим дощатым забором все покончено! — сказал Вейдингер, отнимая от глаз пляшущий в руках бинокль, и на его бледном, почти зеленом лице блеснуло мрачное торжество.

— Нашим снарядам тоже конец, — ответил, кашляя, артиллерист.

Он всеми силами старался скрыть тайную надежду, что отсутствие снарядов ускорит капитуляцию.

Но эсэсовец вел счет снарядам не хуже начальника артиллерии.

— Осталось десять зажигательных. Приказываю снести лачуги за рекой! Там гнездятся эти негодяи!

Начальник артиллерии думал, что было бы целесообразнее дать залп по баррикаде на середине моста. Но этот высокомерный коротышка вел себя возмутительно, и потому артиллерист промолчал. Кроме того, он хотел во что бы то ни стало избавиться от боеприпасов, словно бросающий свою добычу преступник, когда ему приходится туго. Он молча прошел к телефону и отдал приказ батарее перенести огонь на дома за мостом.

— Десять последних! — предупредил офицер с батареи.

— Ich weiss, Himmelherrgott![27] Я сейчас приду к вам!

Когда артиллерист вернулся на балкон к Вейдингеру, над крышами за рекой уже рвались снаряды. Добросовестно сосчитав их, начальник артиллерии подождал еще с полминуты, убедился, что это были действительно последние выстрелы его батареи, и сказал со скрытой иронией:

— Горит! Вреда это принесло немало, но лучше было бы разнести баррикаду на середине моста!

— Unsinn![28] — свирепо рявкнул на него Вейдингер.

Он сознавал, что вел себя глупо и напрасно уступил желанию отомстить за погибший танк. В сущности, этот идиот артиллерист был прав. Желая доказать свое превосходство, Вейдингер язвительно спросил:

— Вы были на фронте, господин гауптман?

— Jawohl![29] Три года на Восточном! — отрезал артиллерист.

Ему очень хотелось, с какой-то циничной иронией по отношению к самому себе, сказать, что он бежит с этими пушками от самого Ростова. Но такие слова были бы равносильны самоубийству, и в последнюю секунду артиллерист прикусил язык, с некоторым запозданием щелкнув каблуками.

— Мало вас на фронте учили! Основная черта этой войны в том, что в ней ежечасно и неожиданно менялась тактика!

— Jawohl!.. — рявкнул артиллерист, но на языке у него вертелось: «Так делали русские…». Однако и эти слова тоже равнялись смертному приговору. И он снова предпочел промолчать: нет, этим головорезам не удастся накинуть на него петлю! Артиллерист опять щелкнул каблуками.

Вейдингер даже не посмотрел на своего собеседника, увлеченный новым планом. Он еще не отдал приказа своей пехоте, засевшей в ложбинке, взять мост приступом и не хотел рисковать своим престижем в глазах взбунтовавшихся чехов.

— Immer neue und neue Taktik! Das werde ich machen![30] Среднюю баррикаду чехи возьмут сами! Я проучу эту банду!

Он не заметил, что артиллерист, выполнив свою грязную работу, холодно поклонился, собираясь уйти.

— Я могу быть свободен, господин оберштурмбанфюрер?

— Убирайтесь к черту!

И командир батареи ушел.

* * *

В бомбоубежище у Коубы, сыром, заплесневелом подвале, сидело человек десять. Старший брат лавочника, столяр Коуба, его жена и восемнадцатилетняя дочь Боженка, несколько квартирантов и квартиранток из соседней лачуги, где подвала не было, и лавочник, сбежавший на рассвете с баррикады, — все они спрятались сюда, когда загремели артиллерийские выстрелы и из ветхих оконных рам посыпались стекла. Снаряды, падавшие на баррикаду, разрывались в каких-нибудь двухстах метрах от дома. Каменные стены вздрагивали от воздушных волн, с потолка сыпалась штукатурка.

Впервые в жизни чехи слышали артиллерийский обстрел так близко. Всем было жутко. Хотя лавочник и трусил, на его лице иногда пробивалось что-то вроде злобного удовлетворения.

— Вот видишь, болван, они обстреливают дома! — кричал он на старшего брата. — Они бьют по флагам! Скажите мне спасибо, что я о вас подумал и вывесил белый! Не волнуйтесь, нас не тронут!

Швее Боженке не нравилась трусость дяди, она сердилась, что отец так покорно ему подчиняется, и потому она упрямо вскинула голову и возразила:

— Это глупости! Ваш белый флаг виден только со стороны Голешовиц. Он позорит наш дом, вот и все! Немцы-то его не видят! А если и…

— Молчи, молода еще! У них всюду глаза есть! — грубо одернул девушку лавочник. — Дурочка ты! Живем-то мы только один раз!

Пристально посмотрев в измученные глаза отца, Боженка заметила в них растерянность. Отец не согласен с дядей и стыдится его трусости, но не в силах ничего изменить. И тут девушка, охваченная отчаянием, закричала на весь подвал:

— Стыдно под белым флагом сегодня сидеть! Чехи гибнут и…

— А ты что же? Хочешь заодно с ними пропасть, дура! — накинулся на племянницу Коуба и замахнулся на нее.

Но в это время вверху, у дверей в дом, послышался громкий стук.

— Боже, кто-то к нам сюда, в подвал, ломится! — запричитала старуха.

— Не впускать! Пусть все по своим домам сидят! — оглушительно заорал Коуба, который жил совсем в другом месте. Он вдруг испугался, что пришли с баррикады за украденной винтовкой, и, может быть…

— Впустим! — ответил столяр, срываясь с места, и бросился к дверям, спотыкаясь о ноги соседей.

Но дело обошлось без его помощи. По лестнице затопали две пары подкованных сапог, двери в подвал распахнулись от крепкого удара. Столяр Коуба покачнулся, словно этот удар пришелся ему прямо в грудь. Лицом к лицу с десятком перепуганных людей очутились два эсэсовских пехотинца в пестрых маскировочных плащах, с сетками, утыканными травой, и ветками жимолости на касках. Немецкие солдаты походили на выходцев из преисподней. Два черных отверстия автоматов медленно переходили от человека к человеку.

— Hände hoch! Alles heraus![31] — заревел один из автоматчиков и мгновенно приподнял автомат.

— Ich Neutral![32] — громко вскрикнул лавочник.

Но эсэсовец, хорошо напрактиковавшийся в расправе с людьми, мгновенно схватил свой автомат за дуло и так ударил лавочника прикладом по спине, что у того перехватило дыхание.

Перепуганные чехи молча поднимались по лестнице из подвала, подняв руки над головой. Боженка, шедшая позади дяди, спотыкалась на каждой ступеньке: слезы гнева и стыда застилали ей глаза, и она ничего не видела перед собой. Своим юным сердцем она чувствовала, что теперь все они погибнут.

Перед домиком и под прикрытием кустов и деревьев стояли два тяжелых танка, окруженных эсэсовской пехотой. Чтобы поднять боевой дух солдат, Вейдингер распорядился раздать им свои личные запасы коньяка, оставив себе лишь три бутылки. Алкоголь еще сильнее разжег слепую ярость фашистов, но не мог освободить их от страха. Они вымещали свою злобу на людях, то и дело бесцельно толкали их и били по спине прикладами. Наконец эсэсовцы набрали человек двадцать. Никто из чехов пока не понимал замысла фашистов. Несомненно было лишь одно: их ожидает что-то страшное — артиллерийский обстрел, который их так напугал, был просто детской шуткой.

Белый флаг Коубы, торчавший в слуховом окне, вяло полоскался над головами.

— Das ich… gemacht![33] — показал на него Коуба поднятой рукой, испуганно оборачиваясь к высокому эсэсовцу, похожему на начальника, все еще в надежде, что его поступок оценят по достоинству.

Эсэсовец понял. Он ухмыльнулся, выставив лошадиные зубы, подпрыгнул, поймал конец развевающейся простыни и подергал полотнище. Шест вылетел из слухового окна и упал на землю. Тогда эсэсовец указал Коубе на флаг:

— Komm, du, Neutral! Nimm das![34]

При этих словах немец больно ткнул Коубу под ребра дулом автомата — ему показалось, что лавочник недостаточно проворно нагнулся за флагом.

Коуба растерянно поднял древко перед собой. Но сейчас всем стало ясно, какая судьба их ожидает. Эсэсовцы поставили людей перед первым танком в два ряда, по десять человек в каждом, так что теперь чехи прикрывали весь корпус танка. Коубу, посиневшего от ужаса, поставили впереди как знаменосца этой процессии. Моторы загудели, и страшное шествие, подгоняемое передним танком и прячущимися за ним эсэсовцами, направилось к мосту.

* * *

Гошек стоял под сводом моста, с ужасом ожидая возвращения лодок с первой баррикады. Он был уверен, что после артиллерийского обстрела там никто не уцелел, и это приводило его в отчаяние. Нет, он не имел права оставить там под огнем Пепика! Пепик ведь почти ребенок! Как он оправдается перед Марией, если сын не вернется? Хватит ли сил признаться ей, что он видел Пепика, что сын остался там с его ведома, даже, собственно, по его приказу, которым он отменил распоряжение Марека покинуть баррикаду? До самой смерти он, Гошек, не сможет смотреть Марии в глаза. Они не в силах будут жить вместе. Ведь до конца дней между ними будет стоять тень погибшего сына.

Однако совесть командира, отвечающего за исход борьбы, говорила ему другое. Имел ли он право, отправив своего сына домой, подвергать опасности всех остальных, кто был чуть постарше Пепика? Что ответил бы он их матерям? И разве не доказал Пепик, что способен воевать? Взрослый человек бросил фауст-патрон и в ужасе сбежал, а этот мальчуган, которому нет и шестнадцати, подорвал танк. И, как это ни было тяжело для отцовского сердца, Гошек не мог поступить иначе. Оставалось надеяться лишь на то, что Пепик, может быть, вернется раненым.

Когда к берегу пристала первая лодка, Гошек встревоженно крикнул гребцу:

— А что Пепик? Где он?

Парни, легко раненные в руку и грудь, но еще не пришедшие в себя после страшного обстрела, смущенно переглянулись, и кто-то из них пробормотал:

— Пепик? Где-то там, справа… был…

Гошек хорошо знал, что именно с этого конца загорелась баррикада. Надежда, которую он так упорно поддерживал в себе, почти… Нет, нельзя ее терять окончательно. Еще не все пропало — ведь на другом берегу остались лодки и к ним по склону бегут люди. Свой бинокль Гошек оставил на трамвайной баррикаде Испанцу и теперь напряженно всматривался, надеясь разглядеть издали, за рекой, фигуру Пепика.

Сначала ему показалось, что он видит около лодок голову сына, но тут же понял, что ошибается. Только в предпоследней лодке, плывшей по середине реки, он наконец увидел Пепика, который сидел впереди. Значит, если Пепик и ранен, надежда все-таки не потеряна…

Санитарная служба и в этой суровой обстановке работала по-прежнему быстро и точно. Молодые, только недавно окончившие школу девушки вели себя так же самоотверженно, как их матери в ночь под воскресенье на строительстве баррикад. На самом берегу под сводом моста девушки перевязывали легко раненных, а тех, кто получил более тяжелые ранения, поспешно уносили на носилках в Заторы, где была амбулатория. Гошек почувствовал гордость, увидев, как хорошо оказывают помощь раненым бойцам, сколько энергии и любви к людям вкладывают в свою работу девушки. Но тут же его мысли вернулись к Пепику. Лодка уже пристала, и Пепик первый вскарабкался на причал. Здоровой рукой он поддерживал слегка задетое осколком предплечье, пальцы и штаны были залиты кровью. Но Гошека это нисколько не огорчило. «Жив! Жив!» — ликовало его сердце.

— Пепик! Сынок!.. — закричал было он, но голос его дрогнул, и он только всхлипнул.

Глаза у Пепика были испуганные, словно у малого ребенка.

Он оглядывал набережную, не замечая отца, и, только когда тот позвал его, он кинулся к нему.

— Папа… прошу тебя… отец… — зашептал Пепик виноватым голосом, словно боясь, что сейчас-то и начнется настоящая расплата: он ранен в руку, разве это не то же самое, что в детстве — разорвать штанишки?

И все-таки Пепик бросился в объятия отца: в эту минуту грудь папы казалась ему самым надежным убежищем.

Гошек заботливо осмотрел руку, ощупал мышцы. Ранение было поверхностное, хотя сильно шла кровь.

— Пепик, успокойся! Кость цела! И… за битого ведь двух небитых дают… понял?

По эта старая поговорка, которой бывалые люди иной раз утешают молодых учеников в мастерской, когда те набедокурят, на этот раз прозвучала как-то некстати. В глазах подростка все еще был ужас.

— Пусть тебя перевяжут… а потом прямо к матери беги! Она бранить тебя не станет… а в случае чего передай, что мы с тобой уже за все рассчитались! — сказал отец, дружески толкнув Пепика к санитаркам, и сбежал к реке, навстречу последней лодке. Там находился один человек — польская девушка. Только она не была ранена. На носу плоскодонки лежали винтовки и ящик с ручными гранатами.

— Я взяла все, что осталось, — просто сказала Галина, выскакивая из лодки.

Гошек вспомнил о веселом, кудрявом Мареке и внезапно почувствовал боль в сердце. Он крикнул Галине, собиравшей винтовки:

— Где же вы оставили Марека? Почему он… не приехал?

Девушка подняла голову. Ее строгое спокойствие исчезло, из широко открытых глаз потекли слезы. Но она справилась с собой и сказала твердым голосом:

— Наш командир был героем.

Этим Галина сказала все. Гошек не стал больше расспрашивать. Он только снял замасленную кепку и постоял с непокрытой головой. За рекой не оставалось ни одной лодки. От моста быстро бежал связной:

— Гошек, скорей на командный пункт!

Гошек взбежал по склону и молча поспешил к Марешам. Страх, звучавший в голосе связного, говорил Гошеку, что произошло что-то неладное.

На чердаке домика Марешей стоял пулемет, тот самый, что захватил Лойза Адам в субботу в эсэсовском госпитале. Единственный пулемет у защитников моста! У пулемета лежал младший сержант — пулеметчик, в обычной жизни слесарь, старый знакомый Гошека. Уже зная, куда надо стрелять, он не спускал глаз с прицела, готовый дать очередь в любое мгновение. Баррикада из бочек с горючим на середине моста, выдумка молодого любителя фейерверков Миката, приобрела новый, особый смысл после падения первой баррикады.

Сорвиголова Микат сидел рядом с пулеметчиком. Но прежнего мальчишеского задора в глазах у Миката уже не было. Запыхавшийся Гошек увидел побледневшее, испуганное лицо любителя фейерверков.

— Гошек, как страшно… Посмотрите только! — сказал парень вполголоса и показал на другой конец моста.

По обломкам догоравшей баррикады, размахивая белым флагом, ковылял человек. Позади него двумя тесными рядами шли мужчины и женщины, подняв руки над головой. Ряды растянулись во всю ширину дороги. За ними иногда мелькали зеленые и пестрые плащ-палатки эсэсовцев, прячущихся за стеной людей. Сразу же за процессией, словно подталкивая ее вперед, полз тяжелый танк. Эсэсовцы выполняли свой адский план захвата средней баррикады…

Гошек почувствовал, что на его лбу выступают капли холодного пота. Как быть? Как теперь быть? Не может же он стрелять по беззащитным чехам — по женщинам и девушкам, по старикам, которые еле стоят на ногах от страха! Кровожадные звери безжалостно гонят этих несчастных на смерть! Что будет, когда процессия подойдет к баррикаде? Может ли он, Гошек, допустить, чтобы по приказу эсэсовцев ее разобрали? Ведь этим он откроет путь на Голешовицы!

— Гошек… Гошек, что делать? Ведь это наши… — услыхал он дрожащий голос Миката.

Чтобы успокоить его, Гошек положил руку на плечо парня, по на вопрос не сумел ничего ответить. Он не спускал глаз с человека, который размахивал белым флагом. Каким ужасом, должно быть, расплачивается этот человек за каждый свой шаг! И все же шествие неумолимо движется, словно какой-то страшный механизм. Частокол поднятых рук мешает рассмотреть, что делается позади, сколько эсэсовцев там прячется. Что, если дать приказ бойцам, лежащим за трамвайной баррикадой, выбежать навстречу процессии и броситься в рукопашный бой один на один? Нет, он сделать так не может, не имеет права! Пулемет с танка сметет их раньше. Бойцы не успеют подбежать к шествию. Ведь у каждого эсэсовца, сколько бы их там ни было, конечно, есть автомат, против которого винтовка ничего не стоит. Рисковать, вступив в рукопашный бой, — значит, никого не спасти. А как быть? Что еще можно сделать?

— Не стреляйте! Не стреляйте! — донесся с середины моста жалобный, дрожащий голос.

Гошек увидел, что защитники трамвайной баррикады переполошились. Вот они встают один за другим, выглядывают из укрытий и, конечно, приходят в ужас, когда видят чехов, которые покорно идут на смерть. Гошек очень доволен в эту минуту, что на баррикаде Испанец. Тот сумеет прекратить панику среди бойцов. Но как сейчас недостает его Гошеку! Может быть, только у Франты хватит мужества дать команду пулеметчику и одной очередью разрубить страшный узел, который стягивает петлю на горле Гошека. Но сам Гошек не в силах поднять руку на своих. Он не может взять на свою совесть гибель двадцати чехов. И вот Гошек ждет, секунды бегут, а процессия подходит все ближе к преграде из бочек…

Но даже Франта Кроупа в эти страшные минуты ни на что не решается. Зоркий взгляд Испанца быстро узнает человека с белым флагом — это Коуба, сбежавший с баррикады утром. Ему следует послать пулю прямо в лоб. Но что изменится, если флаг выпадет из рук предателя? Эсэсовцы поставят на его место другого, невинного. Нет, сейчас дело не в Коубе, а в остальных двадцати. Испанец видит, что бойцы испуганы и растерялись. Пап Бручек посинел. Оружие дрожит в руках Лойзы Адама, он с трудом сдерживает страшные проклятия; вагоновожатый смотрит широко раскрытыми глазами на женщин, которых гонят под страхом смерти навстречу гибели, потом бросает винтовку и закрывает лицо руками, вздрагивая от рыданий.

Тот же вопрос — как быть? — раздирает сердце Франты Испанца. Лишь одно знает он твердо: нельзя допустить, чтобы среднюю баррикаду просто разобрали. Первого, кто попробует это сделать, Франта застрелит сам. Может быть, эта единственная жертва будет не напрасна — остальные чехи поймут, что они не должны помогать эсэсовцам ни за что на свете. Что могут сделать эти черные бестии? Они изобьют чехов, вероятно будут и стрелять, но не решатся открыть себя и танк на середине моста. Если кто-нибудь протянет руку к баррикаде… О, если бы это был Коуба! Выстрелить в него у Франты рука не дрогнет.

Что же происходило в сердцах тех, кто шел за белым флагом? На мосту они обомлели от ужаса, увидев за обгоревшими рулонами бумаги пять убитых повстанцев, задрожали, проходя мимо мертвого сержанта в шапке с изображением льва Чехословацкой республики. А что ждет их впереди, где царит такая страшная тишина? Словно обескровленные, скованные какой-то странной слабостью, чехи тащились шаг за шагом, а за их спиной грохотал танк.

Что делать? Броситься в сторону и прыгнуть через парапет? Или упасть на асфальт и лежать, будь что будет? Сотни подобных мыслей теснились в голове у каждого. Но танковый мотор гудит прямо за спиной, от этого звука дрожит все тело, каждая жилка — танк кажется самым страшным. Упасть — значит остаться под его гусеницами, позволить адскому чудовищу заживо раздавить себя. И может ли прыжок в сторону опередить эсэсовский автомат, который упирается в ребра, стоит только слегка замедлить шаг?

Оцепенев от ужаса, чехи механически переставляют ноги. Но, как ни медленно они идут, баррикада приближается со страшной быстротой. Все сейчас решится у этих бревен… И большая часть чехов уже не желает для себя ничего, кроме смерти, быстрой и внезапной. Но живое тело противится концу, небытию.

Лишь лавочник энергично размахивает белой тряпкой на древке. Коубе кажется, что эти безрассудные бунтовщики, засевшие на противоположном конце моста, должны сдаться, поняв, что другого выхода нет. Не станут же они стрелять по своим. И что есть силы Коуба снова и снова кричит хриплым голосом:

— Не стреляйте! Не стреляйте!

В этой толпе только Коуба подозревает, что бочки на второй баррикаде таят в себе какую-то страшную опасность. Он хочет предупредить об этом эсэсовцев пока не поздно, но всякий раз, когда пытается обернуться, чувствует свирепый и злобный удар в спину. Нет, такого обращения он не заслужил! Как он будет полезен, если фашисты уделят ему хоть немного внимания! Коуба все, все выдаст — расскажет, где помещается штаб повстанцев, как построены и укреплены баррикады, сколько примерно может быть у чехов винтовок. Но все усилия лавочника тщетны. Как он ни старается обратить на себя внимание, ведет себя заискивающе, всякий раз он встречает лишь разъяренный взгляд. Остается одна надежда: что чехи окажутся человечнее и постараются спасти его и остальных.

Шествие приблизилось к баррикаде из бочек. Люди остановились в двух метрах от препятствия и растерянно смотрели на стену из досок, которая с их стороны закрывает железные бочки.

Эсэсовцы, защищенные теперь баррикадой, смешиваются с толпой чехов, принимаются бить их прикладами в спину. При этом фашисты кричат: «Los, los!»[35], заставляя чехов срывать прочно сбитые доски перед бочками. Несколько перепуганных женщин нерешительно принимаются дергать торчащие концы. Лавочника эсэсовец отгоняет к узкому проходу у тротуара. Приказывать не приходится — Коуба и без того усердно размахивает флагом.

Боженка Коубова находилась в первой шеренге. Слева от нее была ее подружка Милча, молодая женщина из соседнего дома, которая иногда шила на заказ блузки и юбки. Муж Милчи, монтер, ушел еще в субботу к радиостанции и не вернулся. Боженка пыталась встретиться с подругой взглядом, но по дороге не смогла это сделать: стоило чуть шевельнуть головой, как сыпались беспощадные удары эсэсовцев. Только сейчас, у самой баррикады, Боженке удалось переглянуться с Милчей. Нет, никто их не заставит помогать врагу… Милча и Боженка стоят неподвижно. Хорошо, что эсэсовцы на несколько секунд оставили их в покое. Но достаточно и этого: приходят в себя еще три соседки Боженки и Милчи. Мгновенно возникает группа из пяти женщин, упрямо прижавшихся друг к другу.

— Тьфу! Не помогайте им! — кричит Милча.

После этого выкрика столяр Коуба, растерянно теребивший доску, словно очнулся от забытья. Он поднял голову, выпустил из рук доску и стал в сторонке. В следующее мгновение работу бросает добрая половина чехов. Только несколько пожилых женщин в отчаянии продолжают дергать доски. В панике они совсем потеряли голову и не обращают внимания на то, что делается вокруг. Почти невменяемые эсэсовцы только сейчас сообразили, кто главные бунтовщицы. Один из них подскочил к Милче и безжалостно ударил ее автоматом по темени. Милча вскрикнула и упала, обливаясь кровью.

Боженка поняла, что остается только бороться, чем бы это ни кончилось. Обеими руками она вцепилась в эсэсовский автомат и, напрягая все силы, попыталась вырвать оружие из рук врага. Для Боженки это неравный, заведомо проигранный бой. Другой эсэсовец подбегает к Боженке сзади, хватает ее за темные косы, накручивает их на руку и швыряет девушку на землю. Но ее пример заразил остальных. Несколько женщин молча, с упорством отчаяния бросаются на эсэсовцев. Старый столяр Коуба, видя, что его дочь обречена на смерть, подскакивает к брату, охваченный дикой ненавистью. Тот все еще размахивает флагом, охрипшим голосом продолжая кричать: «Не стреляйте! Товарищи, не стреляйте!» Столяр вырывает из рук лавочника белый флаг, размахивается, и длинный шест летит через парапет, увлекая за собой белое полотнище, похожее на крыло подстреленной птицы.

— Стреляйте! Бейте! — кричит старый Коуба, вскочив на бочки, и машет бойцам трамвайной баррикады. — Бейте этих убийц!

Эсэсовец дает по столяру короткую очередь. Но борьба не кончилась гибелью старого Коубы. Чехи забыли о смерти. Несколько человек выскакивают за бочки и бегут к третьей баррикаде. Мужчины и большинство молодых женщин бьются до последней секунды и гибнут один за другим.

Командир эсэсовского танка, поняв, что может перестрелять всех чехов, но никого из них не заставит разобрать баррикаду, крикнул водителю танка:

— Vorwärts![36]

Надо прорваться через баррикаду, пробив ее танком, решил он.

Танк проехал по телам погибших чехов и ударил в бочки. Чехи проиграли бой. Только троим удалось добежать до трамвайной баррикады. Остальные вместе с лавочником Коубой остались лежать на асфальте.

Для Гошека это была страшная минута. Он увидел, что под чудовищным натиском танка бочки расступаются в разные стороны. Вот танк прорвал центр барьера, машина вертится на одном месте, чтобы расширить проход, пушка тянется, как поднятый слоновый хобот, в сторону трамвайной баррикады. Теперь нельзя колебаться ни секунды.

— Пли! — хрипло командует Гошек пулеметчику.

По развороченным бочкам ударила очередь. Все небо озарилось страшной вспышкой, мечущиеся эсэсовцы и немецкий танк исчезли в огне.

Взрыв оглушил защитников трамвайной баррикады. Когда они подняли голову и взглянули на мост, путь через него был свободен. Но посреди моста на почерневшем от взрыва месте, где была баррикада из бочек, пылал эсэсовский танк.

— Теперь очередь за нами, — тяжело вздохнул пап Бручек и вытер потный лоб.

Его небритое лицо было мокро от слез. Испанец снял шляпу и сухими горящими глазами пристально посмотрел на оставшееся после взрыва черное место посреди моста.

— Через нашу баррикаду они не пройдут! — сказал он с твердой уверенностью.

БЕЗМОЛВНАЯ БАРРИКАДА

В понедельник до сумерек не случилось ничего нового. Дома, загоревшиеся при недолгом утреннем обстреле, удалось отстоять, кроме одного. Сгорела дотла лишь старая лачуга с прогнившей крышей, которая стояла у самого моста. От нее остался только каменный фундамент. Человеческих жертв не было. В доме Марешей треснуло несколько черепиц и полопались оконные стекла. Но люди, даже те, кто не участвовал в обороне моста, стали другими. Лица нахмурились, взгляд стал суровее. Стихла пустая болтовня между соседями, никто не выглядывал с любопытством из дверей. Все были охвачены страшной, неукротимой ненавистью к убийцам.

— Примите и нас в свой отряд, Гошек! Куда-нибудь и нас пошлите! — настаивали даже старики. — Не можем мы сидеть сложа руки!

— Мы все на фронте, — подбодрял их Гошек. — Понадобитесь — и вас позовем. А пока дома караульте, за порядком следите, тушите пожары, если где-нибудь загорится!

— А вдруг они все-таки через мост прорвутся?

— Не бойтесь, не прорвутся!

Он пытался внушить окружающим спокойствие. Но у него самого было тревожно на душе. Разведку за мост теперь не пошлешь. Мост до самой трамвайной баррикады стал «ничейной землей», а либенский берег попал в руки врага. До темноты там не было заметно никакого движения. Хищник, получив отпор, убрался в свое логово. Кто-то принес известие, будто бы все эсэсовские танки направились из Либени по Приматорской и через Пальмовку в сторону Карлина. Гошек не поверил. Кратчайший путь на запад лежит по левому влтавскому берегу. Этим путем танки могут миновать центр города, где построены сотни баррикад, и будут пробиваться через мост во что бы то ни стало. Зверь ждет подходящего момента для нового прыжка.

К вечеру события подтвердили, что Гошек не ошибся. В половине девятого, когда уже смеркалось, на либенском берегу послышался гул не одного и не двух танков. К реке спускалось целое стадо зеленых бегемотов. Близился решающий час… В конце концов, не был ли прав этот сорвиголова Микат, собираясь в субботу взорвать мост? Разве можно остановить танковую колонну голыми руками? Чем вообще располагают чехи? Винтовки да горсточка патронов… а от танков пули отскакивают, как горох. Мучительные сомнения овладевали сердцем Гошека, и лишь образ Пепика в ту минуту, когда он подорвал танк и над железным чудищем взвилось жадное пламя, сдерживал их. Имеет ли право он, взрослый человек, солдат, приходить в отчаяние, когда его собственный сын доказал, что с танками можно бороться? Но как? Что следует предпринять?

Гошек отправился на мост к защитникам трамвайной баррикады. После падения первой баррикады группа Испанца не захотела покинуть трамвайную баррикаду. Бойцы видели вблизи, как взорвалась преграда из бочек. Когда Гошек хотел в шесть часов вечера прислать ночную смену, все наотрез отказались уйти отдыхать.

— Здесь у нас свои счеты. Мы не хотим отсрочить расплату и останемся тут до тех пор, пока…

Все были молчаливы и спокойны. Гошек не видел в темноте лица бойцов, но чувствовал, что тут все благополучно. Он присел рядом с Испанцем.

— А что, если они все враз ударят? — шепотом тревожно спросил он. — Как мы их отразим? Я послал за фауст-патронами, но ответили, что больше нет…

— Не бойся, не ударят! Их тут уже два раза проучили. Они рисковать не станут.

— Куда же они, в таком случае, направятся?

— Увидим. Опять гадость какую-нибудь готовят. Я бы ни капельки не удивился…

Франта не успел закончить начатую фразу. Тьму за рекой разорвали десятки огневых вспышек. Вправо и влево от моста тапки начали бить из своих орудий, н немного спустя на голешовицкой стороне вспыхнул первый огненный язычок пожара. За ним, как блуждающие огоньки над болотом, стали загораться всё новые и новые. В двухстах метрах под мостом, в тупике, недалеко от порта, запылал товарный поезд.

— Что делать?

— Держаться. Ничего не изменилось. Путь в Прагу проходит через мост!

* * *

Маленькая, подслеповатая лампочка на блоке, под зеленым абажуром медленно угасла. Еще несколько секунд светилась красноватая нить, потом и она потухла, словно уголек в догорающем костре, и в комнате воцарилась полная тьма. Кто-то тяжело вздохнул.

— Конец… Значит, они и электростанцию захватили…

— Не каркай, болван! — прикрикнул на него грубый голос от окна. — Через мост-то они не перешли!

— Ну так что ж, разве только по мосту дорога? Может, со Стромовки… или на лодках…

— Замолчи ты, проклятый! Тебе…

Темная комната ожила от шорохов. Один за другим просыпались легко раненные — на десяти сенниках их лежало человек пятнадцать. Ночная дежурная, молоденькая студентка в белом халате, сидевшая на стуле у двери, чиркнула спичкой, и в слабом свете на мгновение появилось ее бледное, усталое лицо.

— Спите, прошу вас! Спите… ведь ничего не случилось, — слабым голосом стала просить она и снова исчезла в темноте.

— Сигарету бы… — жалобно сказал кто-то басом.

— Ты в своем уме? Курить здесь?

— Глупый, было бы что! — смиренно сказал тот же бас, потом зашуршала солома— человек переворачивался на другой бок.

В это время канонада загремела совсем близко, так что задребезжали стекла.

Кто-то испуганно закричал:

— Дайте свет! Свет!

Снова зашуршала солома — кто-то пытался вскочить.

— Лежи ты, ради бога, или как дам!..

— Спите, прошу вас! — Сонная девушка неожиданно всхлипнула.

Но тут, словно по приказу, лампочка вспыхнула, разгоняя мрак. Казалось, она горит теперь вдвое ярче — так больно стало глазам от внезапного света.

Мужчины, жмурясь, несколько пристыженно оглядывали бедную кухню, превращенную в госпиталь. Кроме стула, на котором сидела сестра, здесь остался только маленький столик со старомодным радиоприемником. Все уставились на него.

— Включите, может, скажут, что там новенького…

Кто-то из лежавших рядом с приемником протянул руку, он щелкнул, и сквозь отрывистые очереди автоматов послышался голос, настойчиво повторявший по-русски:

— Немецкие танки окружают Прагу. Нам нужна ваша помощь! Пришлите танки, пришлите самолеты!

— Выключи! Как раз то, что надо, чтобы дух поднять!..

— Не сходите вы с ума, лежите!

Молоденькая сестра больше не скрывала бессильные слезы.

— Да, легко сказать — лежите! — огрызнулся кто-то с сердитой иронией, словно во всем была виновата эта беспомощная девушка.

Сестра совершенно по-детски залилась слезами и прикрыла лицо ладонями.

— Идиоты! — басом выругался раненый боец, которому недавно хотелось закурить.

Всем стало стыдно, и большая часть раненых завернулась с головой в одеяла. Яростная канонада гремела, как барабан, прямо над ними.

Только бледный светловолосый паренек с забинтованной левой рукой, лежавший на сеннике неподалеку от медсестры, не проснулся даже при этом обстреле. Сестра, которую пугал необыкновенно крепкий сон подростка, уже дважды щупала пульс на его здоровой руке. Но пульс бился ровно, хотя и слабо.

— Он из тех, кому на мосту досталось, — объяснял портной, которому при утреннем артиллерийском обстреле в икру попал осколок.

— Проклятый мальчишка, и винтовку-то не поднимет, а туда же, во все нос сует! — сердито заметил тощий верзила, раненный шальной пулей, когда он, подгоняемый любопытством, неосторожно высунулся из дому.

Пепик Гошек — это был именно он — ничего не знал о том, что делалось вокруг. Напряжение во время либенской разведки, бессонная ночь, волнение после того, как ему удалось подбить танк, ужасный обстрел баррикады и, наконец, ранение и потеря крови — все вместе взятое исчерпало его, казалось бы, неиссякаемую юную энергию. Он заснул по-ребячьи крепко, без сновидений, словно провалился в яму, как только его после перевязки уложили на сенник. Он даже не заметил, что тут нет никого из его друзей с баррикады. Он не помнил, как санитарки довели его от моста до амбулатории. Когда он несколько приходил в себя, единственная мысль мелькала в его голове: «С отцом все хорошо… с отцом все хорошо…».

В амбулаторию он пришел последним, и доктор, перегруженный работой, отослал его в «филиал», который устроили на соседней улице. Там были люди, не принимавшие участия в бою и раненные лишь случайно. Никто вовремя не записал фамилии Пепика, и он крепко уснул, так и не сообщив ее никому.

И потому Мария Гошекова, которая вскоре после взрыва бочек на мосту все узнала от мужа, весь день до самых сумерек напрасно искала своего сына. В амбулатории невыспавшиеся, усталые люди, замученные тяжелой работой, нервничали и мало что помнили.

— Нет, тут такого не было… как будто не было… — растерянно говорили ей.

Уцелевшие защитники первой баррикады тоже смущенно переглядывались и бормотали, пожимая плечами:

— Пепик… конечно, через реку-то… вернулся… А вот куда девался…

Мария пришла домой в полном отчаянии. Сейчас, когда ее силы были уже почти на исходе, ей казалось, что все, начиная с мужа, что-то скрывают от нее, замалчивают несчастье с ее мальчиком.

До полуночи на либенском берегу лаяли танковые орудия. Они били куда попало: по крышам домов, по складам и деревянным пакгаузам на берегу Влтавы. Пожаров становилось все больше, нечего было и думать потушить их. В паузах между громовыми пушечными выстрелами справа и слева от моста стрекотали пулеметы, обстреливавшие берег.

Гошек остался на трамвайной баррикаде с Испанцем и его командой. И сюда били орудия с танков, снаряды попадали в днище трамвая, но гранитные кубики, которыми были наполнены вагоны, не поддавались. Иногда пулеметные очереди били с грохотом в бетонные парапеты моста, которые, однако, стояли прочно.

— Вот взбесились! — усмехнулся Франта Кроупа.

Угольщик поднял голову:

— Как же не беситься! Не будь нас, они бы уж давно где-нибудь в Баварии отсиживались!

— Или в Праге за баррикадами закрепились бы. Лишили мы Прагу чести быть последним гитлеровским оплотом, — с улыбкой сказал Франта.

Вагоновожатый поднял голову и произнес дрожащим голосом:

— Одного я не понимаю — где же американцы? В субботу они в Плзне были, это факт.

— А если им выгодно, чтобы мы тут в собственной крови захлебнулись?

Вагоновожатый изумленно уставился на Франту.

— Объясни, пожалуйста, что это за сумасшедшая тактика — взяли да и бросили нас здесь одних?

— То-то и есть, что тактика! — повысил Франта голос. — Они отлично соображают, у кого теперь винтовки в руках. Дельцы и фабриканты не пойдут на баррикады, это у них не в обычае. А если немцы нам кровь пустят, американцы плакать не станут!

— Но почему? Почему? — Вагоновожатый стиснул виски, словно стараясь умерить резкую головную боль. — Разве нам другое надо, чем американцам?

— Правильно, нам другое надо, дружище. Для них в этом вся загвоздка.

— Как это? Мне надо свободу, республику, работу!

— Какую республику?

— Нашу, разумеется! Такую, какая у нас была раньше.

Лойза Адам, до сих пор слушавший молча, хмуро усмехнулся.

— Точно такую же, как была? Ну нет, дружище, не обижайся… мне такой не надо! И Испанцу тоже — его первым делом посадят!

Вагоновожатый опустил руки на колени, в недоумении глядя на угольщика.

— Я не говорю, что такую же до последней мелочи. Я три года без работы ходил… объедки в кафе подбирал. Безработицы и всякие там ночлежки да трущобы никому не нужны. И полицейские тоже! Я раз в жизни пошел на демонстрацию — они на нас так с дубинками наскочили, я еле ноги унес. В то время я был социал-демократом.

Пан Бручек, услыхав о полицейских, беспокойно заерзал.

— Да у нас, у полицейских, — сказал он вдруг, — хлеб тоже не сладкий был. Из-за демонстраций этих сколько я неприятностей натерпелся, а получал гроши. Надо вам сказать — не будь социал-демократов, я бы и в полицейские-то не попал. Меня в полицию сразу после войны социал-демократы сунули.

Лойза Адам громко расхохотался и злобно сказал:

— Э, черт побери, хороша же была демократия! Выходит, по приказу свыше социал-демократы избивали друг дружку. Может, тебе хочется повторить? «Прошло с огромным успехом», как пишут в афишах кинобоевиков.

Вагоновожатый только вздохнул.

Испанец усмехнулся и дружески шлепнул его по колену:

— А что ты думаешь, республика без ночлежек и трущоб нам с неба свалится? Ну нет, чтобы создать республику без них, без фабрикантов и полицейских, надо еще много усилий приложить! И очень важно, чтобы мы в этом деле участвовали.

— Ну, я до этого не доживу! — с непоколебимой уверенностью воскликнул Лойза Адам. — Об заклад бьюсь!

— Доживешь, Лойза! Я на тебя надеюсь! — на этот раз вполне серьезно сказал Испанец. — Да и вагоновожатый тоже доживет, вот увидишь!

На голешовицком конце моста на фоне багрового зарева пожаров вынырнули два черных силуэта. Впереди бежала Галина, за ней стучали тяжелые сапоги плечистого человека в мундире поручика чехословацкой армии. Голова его была обмотана окровавленным бинтом, из раскрытой кобуры выглядывал тяжелый пистолет.

— Гошек, это к вам! — закричала Галина.

Тот встал и подал поручику руку:

— Начальник обороны моста Гошек.

— Я начальник обороны берега Малек… — еле переводя дыхание, хрипло сказал поручик. — Немцы переправляются на лодках. Они уже пытались высадиться в порту, но мы их там… ликвидировали. А внизу под мостом… — Он замолчал, притрагиваясь рукой к повязке. — Они…

— Переправились? — быстро перебил его Лойза Адам.

— Ведут бой… у меня нет бойцов… И патронов нехватка…

Гошек решительно сказал:

— Есть резерв. Двенадцать человек спят в доме Марешей. Возьмите их.

— Эти бойцы… уже… там. Без них я бы пропал у порта… — устало признался Малек. — Сейчас они удерживают позиции под мостом.

— Как же быть?

Поручик снова прикоснулся к повязке, словно собирая в горсть разбегающиеся мысли. Голос его окреп.

— Как быть? Оборонять берега ниже по течению. Немцы там уже переправились… на двух лодках. Наши пока их не пускают… держат у самого берега…

— Сколько у тебя там народу? — неожиданно для себя перешел Гошек на «ты».

— Было шестеро… Минут десять назад оставалось трое… Сейчас… не знаю.

— Что ты предлагаешь?

— Бросить эту баррикаду. Иначе они вам зайдут в тыл с берега…

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Воцарилась тишина. Но в следующее же мгновение разъяренный Лойза Адам вскочил и схватил поручика за ворот:

— Что ты сказал, негодяй? Еще одно слово…

Но поручик вырвался из рук угольщика и повторил с мрачной решимостью:

— Надо оставить баррикаду и защищать берег ниже по течению. Нам ничего другого не остается!

— Трус! Капитулянт! — наперебой закричали бойцы. — Они не вступят на мост! Вот что главное! Ясно?

— Они обойдутся… и без моста!.. У вас здесь в домах жены и дети! Вы развяжете эсэсовцам руки!

— А танки?.. Танки могут только по мосту пройти!

— Вы хотите, чтобы вас всех с тыла перестреляли? Через час фашисты будут у вас в тылу, если мы не сумеем их отбросить за реку.

Атмосфера накалялась. У мужчин дрожали руки, державшие винтовки. Может быть, это дурной сон? Может быть, обман? Предательство?

Может, лучше расстрелять на месте этого труса, который выманивает их отсюда?

— Именем революции… приказываю! — закричал поручик неестественно тонким голосом и вытащил пистолет из кобуры.

Он словно не понимал, что его самого держат на прицеле человек пять. Франта Кроупа, который до сих пор сидел молча, вскочил и быстро подошел к поручику. Надо предупредить назревающую катастрофу.

— Перестань кричать! Не командуй! — сказал Франта, крепко сжав у запястья руку с пистолетом, и прикрыл поручика своим телом. — Ты прав… не кричи, не надо… — продолжал он сдавленным голосом, — как военный ты прав. Гошек, вы должны уйти! Распорядись, живо! Нужно сбросить их в реку!

Гошек почувствовал головокружение. Сдать без единого выстрела самую прочную баррикаду!.. Но он понял Испанца.

— Пошли, ребята! Нас одиннадцать человек — это кой-чего стоит!

Все один за другим очень неохотно, потрясенные, как и Гошек, стали готовиться к отходу. Только один Испанец мог принудить бойцов к этому. Если бы не его авторитет, они, вероятно, не послушались бы и Гошека… Франта Кроупа отступил на шаг от поручика и, желая показать, кто тут начальник, отдал честь Гошеку.

— Я остаюсь на баррикаде. Кто-то ведь должен остаться здесь, — сказал он решительно.

— Понапрасну погибнешь… — устало вздохнул поручик, поправляя повязку на лбу.

Гошек обнял Франту:

— Я понимаю, что кто-то должен остаться… Но один? Не нужно ли тебе… хоть еще одного бойца? Вдвоем все веселее! Хочешь Адама?

— Нет! Лойза стоит троих… он пригодится там, на берегу.

Пан Бручек подскочил к Гошеку:

— Можно мне, пан Гошек? Нас ведь с Испанцем вроде как черт веревочкой связал…

Никто не улыбнулся, только Лойза не вытерпел и в сердцах язвительно воскликнул:

— Сколько раз ведь в демонстрациях вместе участвовали, так, что ли?

— Ну, а если и так? — обозлился Бручек, но его маленькие глазки, как всегда, когда он внезапно попадал в затруднительное положение, забегали по сторонам.

Однако Гошек прочитал в глазах Франты согласие и кивнул Бручеку:

— Держите баррикаду! Честь…

«Честь героям», — подумал поручик, уходя вместе с Гошеком.

* * *

Галина продолжала стоять возле Кроупы. Поручик, который мысленно уже решил, что она очень расторопная связная, остановился и поманил ее:

— Идем с нами, девушка! Ты мне еще понадобишься…

— Нет! — отрезала Галина, повернулась к нему спиной и уселась на ящичек.

Пан Бручек расположился на своем старом месте, вытащил из кармана запасной магазин и начал удивительно ловко для своих толстых пальцев наполнять его патронами. При этом он заговорщически улыбнулся Франте:

— Где уж там по кустам мне ползать! Еще ноги-руки поломаешь. А здесь если и прихлопнут, так зато со всеми удобствами…

В его словах не было логики, но Франта отлично понимал, почему этот старый полицейский служака решил остаться именно с ним, несмотря на всю опасность. Пан Бручек мучительно искал отпущения своих старых полицейских грехов, и кто другой, кроме Франты, мог дать ему это отпущение, — ведь он был его старый поднадзорный! Ну, так сражайся, полицейская шкура, впервые в жизни — за правое дело. Посмотрим, может, и у тебя глаза откроются!

В одном Франта был почти уверен: Бручек не сбежит, если дело примет скверный оборот, — именно присутствие Франты заставит его держаться до конца… А Галина? Счастье сражаться плечом к плечу с таким человеком в трудную минуту! Испанец подсел к польской девушке, улыбнулся и дружески погладил ее маленькую руку.

— Я рад, что ты тут осталась… — сказал он просто.

В памяти мелькнули имена темноглазых девушек-героинь, с которыми он познакомился на фронте под Мадридом. Долорес, Консоласион, Мануэла… Скольких друзей он нашел и сколько их потерял в этой непрестанной борьбе в течение девяти последних лет! Но борьба продолжается, и это самое главное!

— За Освенцим! — сказала Галина, посмотрев на Франту широко открытыми глазами, и прижала автомат к груди, как близкое ей живое существо.

* * *

В порту пробило четыре. Ночной мрак, пронизанный багровыми отсветами пожаров, стал серым, словно все покрылось пеплом. Танковые орудия перестали стрелять. Но пулеметные очереди вверх по течению Влтавы н еще более яростные — вниз по течению — свидетельствовали о невидимой, но упорной борьбе за речной берег. Мост, как и предполагал Франта, до сих пор оставался свободен. Остов танка на том месте, где стояла баррикада из бочек, черной глыбой высился посреди мостовой. Перед трамвайной баррикадой все было неподвижно.

Но Франта Испанец всем своим существом ощущал, что именно сейчас скорее всего можно ждать нападения — ведь на рассвете часовых больше всего одолевает усталость, а у тех, кто спит, самый крепкий сон. Фашисты подкрадутся неслышно, словно ночные хищники, подберутся ползком, как преступники. Он знал это твердо, будто читал мысли эсэсовцев. Так нападали несколько лет назад в Испании мавры… И он ждал этой минуты со спокойной уверенностью.

Пан Бручек, закутавшись в шинель, звучно похрапывал. Галине, вероятно, было холодно в спецовке. Она, стараясь сохранить в теле каждую частицу тепла, съежилась в комочек, обхватила руками колени и прижалась к ним подбородком. Но она не спала и в любую минуту могла схватить автомат, лежавший перед ней. Когда Франте показалось, что Галину все-таки одолела усталость, он снял с себя пальто и осторожно накинул ей на плечи. Она мгновенно вскочила, словно разъяренная кошка, и отшвырнула пальто.

— Нет, мне не надо! — строго сказала девушка и, словно желая смягчить эту ненужную резкость, добавила с улыбкой: — Выдержу и так, я привыкла… ко всему!

Выражение, с каким она произнесла последние слова, будто приподняло покров над чем-то куда более страшным, нежели предутренний холод.

И час спустя они не обменялись ни единым словом. Все трое замерли на своих местах, и лишь по дыханию и бьющемуся сердцу можно было догадаться, что они живы. Напряженный взгляд ни на секунду не отрывался от мушки, наведенной в безмолвную тьму.

В пятом часу утра рассвело настолько, что стало видно, как клубится под мостом густой туман. Он стлался у самой поверхности воды, неприметно плыл по течению. Туман помогал эсэсовцам скрыть переправу даже лучше, чем озаренная пожарами ночная темнота. Франта прижался к отверстию в парапете и не спускал глаз с реки. Враги ведь непременно воспользуются такой подходящей минутой! Ждать пришлось недолго. На середине реки на мгновение, будто сказочный сом, вынырнула лодка с четырьмя эсэсовцами и тут же снова исчезла в тумане. Но с голешовицкого берега вдруг раздалась короткая очередь. Франта улыбнулся — он готов был поклясться, что это автомат Лойзы Адама. Мгновенно проснувшийся пан Бручек метнулся к Франте и припал к отверстию рядом с ним. Автомат полицейского нащупывал смутную, сливающуюся с туманом цель.

Но Франта замахал рукой перед глазами Вручена. Нет, нет, ясно говорил жест Испанца, это дело не наше! Там, впереди! И Франта выразительно ткнул указательным пальцем в сторону моста. Оттуда мы ждем свою цель. Неслышно, как кошка, подбежала Галина и тоже взглянула на реку. Лодка ловко лавировала, стараясь прятаться в самых густых клубах тумана. Галине очень хотелось пустить меткую очередь, но, как и ожидал Франта, она сдержалась: нельзя выдавать себя. Девушка тоже инстинктивно чувствовала, что ее цель появится на мосту. Так пусть же врага ожидает… безмолвная баррикада!

Это случилось двадцать минут пятого. Эсэсовцев ввела в заблуждение тишина на мосту. На другом его конце, у сгоревшей баррикады, появились, словно сказочные водяные, парашютисты в коричнево-зеленых плащ-палатках. Один за другим, с автоматами на изготовку, они ползли по асфальту. Пять… Десять… Потом вдруг словно развязался мешок: между сгоревшей баррикадой и остовом танка на середине моста оказалось сорок или пятьдесят парашютистов. Они ползли и перебегали к громаде обгоревшего танка, некоторые тащили жестянки со взрывчаткой.

Намерения парашютистов сразу стали ясны Франте. Командир эсэсовцев, не желая терять третий танк, решил подложить заряд под остов танка, загородившего дорогу, и еще несколько зарядов — в основание трамвайной баррикады, которую иначе не взять, и тогда путь будет расчищен. Только после этого он и пошлет танки…

За обгоревшим танком парашютисты, ползшие впереди, на несколько секунд остановились. Очевидно, они проверяли, в самом ли деле оставлена трамвайная баррикада. Один из них перебежал дорогу перед танком.

Тишина. Она заманивает фашистов. Вот перед танком их уже десяток, вот они расползаются, как тараканы, по всей проезжей части моста.

Пан Бручек занимает свою позицию, выставив автомат. Теперь ползущие чудища в коричнево-зеленых плащ-палатках перед ним как на ладони. От волнения в носу щекочет, руки ходят ходуном. Ну когда же, когда? Чего еще ждать? Он тревожно оглядывается на Франту и встречает его спокойные, холодные, как сталь, глаза. Палец Франты покачивается, предупреждая: «Нет, нет, еще не сейчас!» Будь это кто-нибудь другой, пан Бручек как следует проучил бы его за такую тактику. Но перед Франтой он смиряется.

Франта немного успокаивается и смотрит на Галину. Отлично! Она совершенно точно поняла, что произойдет, и не спускает ненавидящего взгляда с наступающих эсэсовцев. Теперь перед танком все пятьдесят, весь отряд на мосту. И им некуда укрыться. Ну, ближе! Ну, еще ближе! У Галины не дрогнет рука. Пусть никто из тех, кто под ее прицелом, не ждет пощады!

Странно, уже второй раз, глядя на эту девушку, Франта вспоминает Мадрид. Он жмурит глаза, и перед ним не трамвайная баррикада, а берег Мансанареса в Каса де Кампо и мелкий окоп в гравии среди пробковых дубов. Погибшие товарищи вдруг воскресают — головы их не прострелены, на теле нет ран, они веселы и полны жизни, как тогда… Они здесь, вместе с Франтой, они участвуют в этой битве. Франта невольно тянется к карману за портновским мелком, его рука тихо поднимается к черной крыше опрокинутого трамвая и, не колеблясь, выводит букву за буквой:

N0 РА…

Пан Бручек следит прищуренными глазами за рукой Франты. Ну, ей-богу, старому пройдохе сразу становится ясно, что на уме у этого Испанца! Ведь это самое очень часто писали в тридцать седьмом на заборах и на стенах домов. И за это часто, очень часто полицейские били писак резиновыми дубинками! Вдруг сердце пана Вручена учащенно забилось. Черт возьми, да ведь он сам, помнится, однажды чуть не избил какого-то Франту! Нет, нет, это ошибка! В то время Франта Кроупа был уже там, в Испании! И с сердца пана Бручека словно спадает камень, он чувствует, что искупление близко. Впервые в жизни полицейскому хочется сказать что-то свое, личное. Его короткие, толстые пальцы следуют за движениями руки Франты с мелком. Пусти, товарищ, Бручек дела не испортит, будто молит он жалобным взглядом прищуренных глаз. Взволнованный Бручек вырывает мелок из пальцев Франты и начинает выводить буквы:

NO PASARAM!

Теперь лицо пана Бручека, сияющее счастьем, обращается к Франте. Франта отвечает ему улыбкой, но, в свою очередь, он выхватывает мел, стирает «М» и пишет «N». Вот так, все в порядке:

NO PASARAN![37]

Парашютисты в тридцати шагах. Они больше не боятся немой баррикады, им ясно, что чехи покинули ее. Они забывают об опасности. Настороженность исчезает. Они идут к баррикаде во весь рост. «Gott mit uns!»[38] выбито на пряжках их поясов, за голенища засунуты гранаты. Фашисты наступают шаг за шагом… Глаза пана Бручека горят нетерпением. Взгляд Галины твердеет, как клинок смертоносного кинжала. Фашисты уже шагах в пятнадцати. Франта подает команду:

— За Прагу! За Мадрид! За Варшаву! Огонь!

КОГДА РОДИЛОСЬ УТРО…

Вторник начинался плохо…

Горсточка бойцов Гошека, которая с полуночи до самого утра защищала берег, в конце концов не устояла перед превосходящими силами противника. На одного чеха приходилось больше двадцати эсэсовцев, которые переправились через реку на лодках под прикрытием утреннего тумана. Чехи отступали шаг за шагом, от куста к кусту, от стены к стене, от одной перевернутой плоскодонки к другой, без всякой надежды на подкрепление. Оно не могло прийти ниоткуда, оружия не было. Чехи гибли один за другим, сражались молча и упорно до последнего вздоха. В конце концов уцелели и не были ранены лишь трое: Гошек, угольщик и вагоновожатый.

Мост нельзя было отстаивать по той же причине: где взять людей, боеприпасы? После разгрома парашютистов, которые полегли на асфальте все до единого, Вейдингер послал против трамвайной баррикады еще два танка. Прямой наводкой с середины моста танковые орудия били совершенно безнаказанно в прочную стену трамвайной баррикады. Она стояла долго, но в конце концов вагоны развалились и уложенные в них гранитные кубики брусчатки рассыпались. Испанец, Галина и пан Бручек уползли с баррикады в начале обстрела, чтобы не погибнуть понапрасну. Они были бессильны перед танками.

Обе группы встретились в домике пани Марешовой, где был командный пункт Гошека. На чердаке продолжали дежурить Микат и сержант-пулеметчик. Днем они держали мост под обстрелом, стреляя редко, но точно, и до сих пор не позволили ни одному эсэсовцу перейти мост. Пулеметный расчет остановил также наступление с берега и загнал эсэсовцев во дворы и поперечные улички. Но с танками, которые в упор расстреливали трамвайную баррикаду, ничего нельзя было поделать.

В конце концов пулеметчики сами попали под обстрел с моста, пулемет был разбит прямым попаданием, но Микат и сержант-пулеметчик каким-то чудом остались невредимы. Потом загорелся чердак, и они чуть не задохнулись от дыма и только тогда решились покинуть свой пост. Микат потерял сознание, сержант стащил его вниз, взвалив себе на спину.

— Пулемету пришел конец! — объявил сержант, тяжело вздохнув, и положил Миката на сенник.

Пани Марешова с помощью Галины обмыла холодной водой лицо Миката, который лежал без памяти. Он наконец очнулся и тут же расплакался, как ребенок.

Побледневший после бессонной ночи, усталый от ночного боя Гошек стоял, опираясь о стол. Он чувствовал, что, если сядет, сейчас же заснет, и из последних сил упрямо боролся с дремотой. Он попытался послушать радио. Кто-то говорил хриплым, но торжественно взволнованным голосом:

— Германский министр иностранных дел Шверин фон Кроссиг объявил вчера, седьмого мая, после шестилетней борьбы, о безоговорочной капитуляции всех военных сил… Капитуляция распространяется и на Чехию и на Моравию. Не подчинившиеся и не сложившие оружие будут считаться преступниками и будут поставлены вне закона…

Вагоновожатый, который сидел на корточках под окном, оглядывая предмостье, с иронией воскликнул:

— Гошек, ты слышишь? Война кончена! Вот тебе официальное подтверждение.

Почти одновременно в окне зазвенели остатки стекол, над столом просвистела пуля, ударилась о стену и отбила кусочек штукатурки.

— Они идут на нас, товарищи! Стреляйте! — успел крикнуть вскочивший вагоновожатый, но тут же схватился за голову, в его горле что-то заклокотало, и тело мягко сползло на пол.

Лойза, Испанец, Гошек и Галина быстро распределили места у окон. Эсэсовцы выскочили из соседней улички, перебежали через дорогу и попробовали проникнуть в домик Марешей сбоку. Но последний крик вагоновожатого остановил их. Лойза Адам одним прыжком очутился у того окна, где лежало тело вагоновожатого, и молниеносно выпустил по нападающим эсэсовцам целый магазин. Потом он прижался к полу, а Галина и Франта тем временем заняли удобные позиции. Пан Бручек бросился к дубовому столу с толстой столешницей, поставил его «на попа» перед окошком, как щит, и стоя начал палить отсюда на улицу. Но чехи недолго сохраняли преимущество, созданное их неожиданным отпором. Первым крикнул Лойза Адам:

— Патроны! Черт возьми, дайте мне еще магазин!

— И у меня все! — закричала Галина.

Испанец только пожал плечами. И у него кончались последние патроны. Правда, у пана Бручека за широким обшлагом шинели был еще один полный магазин, но полицейский не хотел делиться своим запасом. Поэтому он сделал вид, что не слышит. Впрочем, возможно, что он и вправду ничего не слыхал.

Едва эсэсовцы опомнились от неожиданности, как подняли оглушительную стрельбу из десятков автоматов. От стола, служившего прикрытием пану Бручеку, так и отскакивали темные щепки. От стен, в которые били целыми очередями, летела пыль.

Потом внезапно у окна, где стояли Гошек и Галина, вспыхнули занавески. Гошек сдернул и затоптал их, но тут почему-то вся кухня оказалась в огне, вдруг сразу все воспламенилось. Надо было уходить, чтобы не погибнуть от пуль и не задохнуться в дыму.

— Товарищи, отойдем через двор! — закричал было Гошек, но, казалось, никто его не слышал.

В конце концов он стал хватать всех за руки и показывать на двери. Только тогда его поняли. Лойза Адам, у которого не осталось патронов, подхватил сидевшего на сеннике Миката и исчез с ним в дыму. Пан Бручек счел теперь нужным признаться, что у него есть еще полный магазин. Он показал его Гошеку и крикнул, что будет прикрывать отступление. Один за другим все бойцы вышли в коридор, темный от дыма, который валил из подвала, и выбежали во двор, откуда можно было перелезть через низкий забор в соседний дворик.

В последнюю минуту, перед уходом из горящей кухни, Гошек вдруг вспомнил о пани Марешовой. Что с ней? Ушла ли она? Ведь она была в кухне, когда убили вагоновожатого. Она подползла к окну, желая оказать ему помощь, приподняла ладонями голову убитого. Гошек все это видел своими глазами. А что произошло дальше? Куда она исчезла? Гошек вернулся в пылающую кухню, где в пыли и дыму уже ничего не было видно, и, пробираясь ощупью в кромешной тьме, закричал изо всех сил:

— Пани Марешова! Пани Марешова! Нельзя здесь оставаться! Мы уходим!

Рядом появился силуэт Бручека, который брел пошатываясь к двери. Толстый полицейский надсадно кашлял. Гошек тоже чуть не задохнулся от едкого дыма, который валил от горящих сенников. Вспыхнул уже и стол, за которым только что отстреливался пан Бручек. Нет, здесь никого не было. Должно быть, о пани Марешовой позаботилась Галина и увела ее с собой. Гошек бросился по коридору во двор и вслед за кашляющим и задыхающимся Бручеком перескочил через забор в соседний дворик. Надо было отойти к баррикаде, построенной из товарных вагонов на перекрестке.

В это время два эсэсовских танка, расстрелявших трамвайную баррикаду, прорвались через мост в Голешовицы. Разбросанные остатки вагонов больше им не мешали. Следом за танками, как стая саранчи, во все стороны рассыпались парашютисты с автоматами. Одни из них переправились на эту сторону реки раньше в лодках и скрывались в прибрежных уличках, другие проползли за танками через мост. Теперь они развернулись цепью и пошли через дорогу в атаку на горящие домики. В слуховом окне дома Марешей все еще развевался чехословацкий флаг. По нему началась дикая пальба. Полотнище, прорванное пулями, вздрагивало, как живое существо; наконец разбитое пулями древко переломилось. Флаг, словно раненый, опустился на мостовую перед домом.

Внезапно двери горящего домика распахнулись, и на порог навстречу фашистам вышла женщина. Это была пани Марешова. Платок сполз с головы, седые волосы растрепались, но лицо ее было совершенно спокойно. Она решила не покидать свой дом и спряталась на лестнице в подвал, не желая, чтобы ее уговорили уйти. Потому Гошек ее не нашел.

С винтовкой сына в руках, она стояла теперь на пороге своего дома прямо у расстрелянного флага. И когда цепь эсэсовцев появилась на насыпи перед домиком, она спокойно подняла ружье к плечу, прицелилась и выстрелила.

Тощий эсэсовец в пестрой плащ-палатке, может быть тот самый, которому удалось несколько секунд назад перебить древко флага, выпустил автомат из рук и скатился по склону на тротуар перед горящими домиками.

На секунду нападающие остановились, словно увидели призрак. Пани Марешова дернула затвор, дослала в ствол следующий патрон, но выстрелить еще раз не успела — на нее обрушился яростный огонь из десятков автоматов. Она молча упала прямо на дорогой ее сердцу флаг.

* * *

Поблизости от моста во многих местах пылали домики. Эсэсовцы вымещали свою злость на беззащитных жителях. Пламя выгнало на улицу удрученных матерей и голодных ребятишек, ошеломленных происходящим. Вокруг них свистели пули, исступленные эсэсовцы в пестрых плащ-палатках стреляли в окна, за которыми никого уже не было, сыпали угрозами, рыскали, как волки, вокруг беспомощных женщин, перегоняли их с места на место. Детишки жались к матерям, широко раскрытыми испуганным л глазенками смотрели на страшных «водяных», которые били подростков, рылись в их карманах, отыскивая патроны. Всех, на кого падало малейшее подозрение, что они участвовали в бою против фашистов или как бы то ни было помогали повстанцам, тотчас угоняли за пригорок перед бомбоубежищем. Оттуда то и дело слышались короткие очереди из автоматов.

Во вторник утром, когда Гошек со своей группой вел последний бой за домик пани Марешовой, пришлось освобождать и амбулаторию. Легко раненные ковыляли без посторонней помощи в более отдаленные от моста улицы, а тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, девушки-санитарки уносили на носилках. Шоферам санитарных машин несколько раз удалось проникнуть с тяжело раненными в больницы, находящиеся в центре города. При этом шоферы рисковали своей жизнью так же самоотверженно, как и стрелки на баррикадах.

Когда раненые стали уходить, поднявшаяся суматоха потревожила Пепика, который до сих пор спал непробудным сном. Он протер глаза, несколько секунд изумленно оглядывал незнакомую комнату, потом сел и, наконец, встал с сенника. Восемнадцать часов крепкого сна подкрепили паренька.

— Надо уходить отсюда! — сказала ему сестра дрожащим голоском. — Вы сами сможете идти? Или я…

Пепик не сразу понял, что происходит. Почему вокруг него столько незнакомых лиц? И почему так старательно забинтована левая рука? Он поднес было ее к лицу, чтобы понять, в чем дело, но она вдруг заболела до самого плеча. Только теперь Пепик смутно припомнил, что на баррикаде в нее попал осколок и что Галина тащила его вниз по насыпи к лодкам. Да, что с Галиной? И где сейчас отец? Ведь он… стоял на берегу у моста… и совсем не сердился на Пепика… Какой он хороший, папа!

— Где мой отец? И что стало с мостом?

— Немцы перешли мост, — тихо ответила ему сестра, и вдруг ее глаза наполнились слезами. — Танки все-таки разрушили все баррикады…

Пепику показалось, что в грудь ему вонзили нож.

— Значит… все потеряно? — с отчаянием вырвалось у него, и он вопросительно посмотрел на раненых.

Никто не ответил Пепику, а когда он пошатнулся, к нему подбежала лишь маленькая медсестра и сквозь слезы воскликнула:

— Нет, не потеряно! Прага продолжает бороться! Мы уходим только отсюда…

Эти слова немного ободрили Пепика. Он кое-как справился с подступавшей дурнотой, крепко стиснул зубы и стал натягивать рукав спецовки на здоровую руку.

— Я домой пойду! Отдохну немножечко… а потом к отцу! Мост сдали, а отец, конечно, оружия не сложил.

— А где ты живешь? — испуганно спросила его девушка.

— Под Заторами… у Сладковского. Слесарная мастерская Гошека…

— А может… там уже немцы!..

— А если мне туда нужно! Ведь там моя мама!

Сестра попробовала удержать Пепика за плечо, но тот вырвался из ее рук. Мать занимала сейчас все его мысли.

— Не держите меня! — крикнул он испуганной сестре и, растолкав толпу раненых, выскочил в коридор, а потом и на улицу.

Тупая свинцовая боль иногда становилась острой, колющей, вся левая половина тела начинала ныть, и тогда в глазах Пепика все расплывалось, но он все-таки упорно шел вперед. Отсюда до дома рукой подать, всего каких-нибудь два поворота. Как мог он в самом деле оставить мать одну? Он попытался бежать, но через несколько шагов совершенно запыхался, и ему пришлось прислониться к стене и долго отдыхать, чтобы перевести дух. На лбу Пепика выступил холодный пот, рубашка прилипла к телу.

«Мама… мама… я иду! — говорил он сам себе, а глаза сами закрывались. — Не спать же в самом деле на улице!» — сердился он на себя.

Наконец Пепик кое-как добрел по каменным ступенькам до своего домика. Неподалеку, за складами старого железа, в каких-нибудь ста метрах от Пепика, у реки, раздавались винтовочные выстрелы. А что, если эсэсовцы появятся и здесь? Пепик понимал, чем это грозит. Но каждый шаг стоил ему больших усилий, будто он шел не по тротуару, а, как водолаз, брел, с превеликим трудом передвигая ноги, по морскому дну. Вот осталось лишь поднять руку, лишь постучать в окно!.. Смутно, словно сквозь толщу воды, он увидел за стеклом неясное, расплывающееся лицо матери…

— Мама, я пришел… не бойся теперь… ты не одна… — чуть слышно пролепетал Пепик.

Мать подхватила сына в объятия, когда он уже падал. Он блаженно закрыл глаза, на душе стало легко. Его лица коснулась прядь маминых волос, от них пахло, как в далеком детстве, когда мама склонялась над его постелькой, отгоняя ночные кошмары. Пепик обхватил здоровой рукой шею матери, прижался щекой к ее лицу, не замечая, что оно мокро от слез, и внезапно, словно пролетел на крыльях, очутился в кухне. Уже в кровати он на мгновение приоткрыл глаза и тотчас увидел прямо перед собой надпись мелом на шкафу. Странно, неужели мать за три дня так и не собралась стереть ее?

— Мама… мама! Ты и вправду на меня не сердишься? — спросил он со вздохом, как ребенок, но ответа уже не услышал — он крепко спал.

* * *

Наступила страшная минута, которой больше всего опасался Гошек: кончились патроны. Он ждал этого с воскресного вечера, когда запасы, сделанные в субботу, начали заметно таять.

В понедельник боеприпасы можно было еще достать, но час от часу нужда в них возрастала, они становились необходимы, как воздух.

Во вторник к вечеру все запасы подошли к концу.

Из защитников моста уцелело всего пять человек, отступавших с боем от баррикады к баррикаде, от дома к дому, от стены к стене. Это были: Гошек, Лойза Адам, Испанец Франта, полицейский Бручек и Галина. Во вторник, когда уже смеркалось, они закрепились за оградой склада при скульптурной мастерской, где были сложены глыбы и блоки гранита, песчаника и мрамора. Ограда, обращенная к подъездному пути в порт, сгорела еще в понедельник. Здесь была отличная позиция для ведения огня по эсэсовцам, которые наступали слева от моста и стремились любой ценой прорваться к портовым складам. Камни лежали здесь годами, ожидая, когда рука скульптора превратит их в статуи. Вокруг глыб разрослись сирень, бузина и березки, семена которых либо занес сюда ветер, либо обронили — птицы. Когда стрелок ложился или просто пригибался за один из огромных камней, зелень скрывала его почти полностью. Какая неприступная крепость могла бы получиться здесь, если бы…

Группа эсэсовцев, засевшая в домах напротив, хорошо знала, что за оградой склада укрылись повстанцы… Но пули бесполезными очередями поливали камни и литейную скульптурной мастерской и, отскакивая, падали в траву. До самой темноты никто не был ранен. Зато один из эсэсовцев, попытавшийся перебежать улицу и занять позицию поудобнее, остался лежать посреди дороги, сраженный предпоследней пулей Гошека. После этого эсэсовцы больше не рисковали появляться на улице, дожидаясь темноты, когда им, как они предполагали, легко будет перебить чехов, засевших на складе и стрелявших очень редко. Фашисты, должно быть, догадывались, что патроны у повстанцев на исходе, и не спешили разделаться с ними.

Пан Бручек устроился у незаконченного памятника, который должен был изображать ангела скорби. Скульптор еще не коснулся своим резцом нижней половины куба из песчаника, уже наметив вверху кудрявую голову и опущенные аляповатые крылья ангела, смахивающие на гусиные. В первую минуту, когда пан Бручек попал сюда, он увидел лишь широкий пьедестал, на угол которого так удобно было пристроить автомат, а самому залечь за камнем, словно у себя дома. Но, расстреляв все патроны, пан Бручек огляделся по сторонам. Ему бросились в глаза печально опущенные крылья из песчаника. Тьфу! Как раз подходящая минута напоминать о таких вещах! По мокрой траве пан Бручек подполз к камню, за которым лежал Испанец, тщательно сберегая последнюю горстку патронов. Бручек слегка притронулся к плечу Франты. Тот чуть-чуть повернул голову и удивленно посмотрел на полицейского. Почему у того так странно блестят маленькие глазки? Пока Испанец соображал, в чем же дело, пан Бручек прижался к его плечу всей грудью, загудев над ухом:

— На всякий случай, товарищ… ежели бы это самое… так ты мне прости те старые времена…

— Понятное дело, Бручек, — вдруг вырвалось у Франты, даже мягче, чем он хотел. — Начнем все сначала, товарищ!

— Да, начну! — с облегчением вздохнул пан Бручек. — Только надо раньше фашистов прикончить… Жаль… Тогда эти дни, что мы вместе с вами… как хорошо бы вспоминались!

Лойза Адам, которого Гошек, как только стало смеркаться, послал на разведку с наказом раздобыть патроны, если удастся, приполз с берега. В горячей ладони он сжимал три винтовочных патрона.

— Вот все, что я нашел… в кармане убитого, — сказал он, тяжело переводя дух, словно бежал перед этим. — Они окружили нас!

Он сунул патроны Гошеку в руку и снова шмыгнул в кусты. Куст у поваленной обгоревшей ограды закачался. На этот раз Лойза направился на улицу. Ему не давал покоя автомат убитого эсэсовца, лежавший посреди улицы.

— Нам крышка!.. — со вздохом произнес Гошек и сунул три патрона в пустой магазин. — Но Праги им все равно не видать! За нами тысячи таких баррикад!

Галина, лежавшая за соседним камнем, машинально притянула к себе влажную сиреневую веточку, листья которой слабо шелестели над головой. Она провела пальцами по тонкому прутику, и вдруг в ее глазах появилось радостное изумление. На конце веточки девушка нащупала пышную распустившуюся кисть сирени. Галина прижалась лицом к цветам, полным аромата и свежести, удивленно прошептала:

— Смотрите… сирень цветет!

У растроганного Гошека сердце сжалось от боли. Как жаждет жизни эта худенькая польская девушка! А ведь она почти наверняка обречена на смерть, ей не избежать вместе со всеми общей судьбы. Он не пожалел бы собственной жизни, чтобы спасти ее, хотя бы только ее одну. Может, приказать Лойзе, когда тот вернется, спасти девушку? Пусть Лойза, несмотря на смертельную опасность, вынесет отсюда Галину даже против ее воли. Он невольно прищурил глаза, отыскивая в темноте улицы еще более темное пятно — Лойзу. Должно быть, тот мобилизовал всю свою энергию, чтобы под носом у врага добыть несколько патронов. Они ничего не изменят, но Лойза ни за что на свете не позволит им пропасть попусту. Он будет драться до последней капли крови, и это самое прекрасное в Лойзе, за что Гошек любит его больше родного брата. Скорей бы уж он вернулся! Лойза, конечно, сумеет спасти Галину!

Но на темной улице распознать Лойзу невозможно, как ни вглядывается Гошек. И вдруг гораздо ближе, чем он предполагал, с середины дороги, поднимается могучая человеческая фигура и, не пригибаясь, не прячась, а громко топая и выпрямившись во весь рост, бежит к ограде. Тяжелые шаги, шумное дыхание могут принадлежать только Лойзе. И не успевает Гошек опомниться, как угольщик в самом деле одним прыжком перемахивает через остатки ограды и ревет:

— Удирают! Гошек! Товарищи! Они удирают!

Все вскакивают и обступают его тесным кругом:

— Ты что, Лойза, спятил? Что случилось?

— Эсэсовцы смылись! Я лежал посреди улицы, совсем близко от дома. Они какое-то известие получили и вдруг засуетились как сумасшедшие! Я около сорока их насчитал. Черт возьми, не будь в моем ружьишке пусто, я бы им показал напоследок!

Он лихо закинул автомат за спину, раскинул руки, схватил в объятия Галину, обнял так, что у той захрустели все косточки, волчком закружился с ней, подняв ее в воздух. А когда он наконец поставил девушку на землю, то наградил ее таким крепким поцелуем, что она не сразу пришла в себя.

— Братцы, я с ума от радости сойду! Держите меня, я сейчас свихнусь! Держите меня, братцы, или я выкину какую-нибудь глупость!

Лойза не ошибся. Через несколько минут из домов, которые еще полчаса назад были в руках эсэсовцев, начали выбегать люди. От двери к двери они передавали радостную новость, громко крича:

— Удрали! У нас тоже! И духа немчуры нет!

Пан Бручек вскочил на пьедестал ангела скорби, левой рукой схватился за опущенное крыло и, как мальчишка, завопил:

— Ура! Ура!

Нога Бручека скользнула по мокрому камню, он неуклюже спрыгнул, ударился коленом об угол и только после этого удивленно спросил:

— А почему они бегут? Что случилось, скажи на милость?

Гошек таких вопросов не задавал. Что случилось? Только одно на свете могло заставить фашистов бежать так поспешно. Только то, чего он с такой тоской и болью ждал все эти пять дней, то, во что он крепко верил в самые горькие минуты. Но даже и сейчас этому не было прямых доказательств. Но Гошек с несокрушимой уверенностью знал, что все идет так, как он ожидал. Он схватил Испанца в объятия и заметил, как у того в темноте блеснули глаза.

Нас услышали, Франта! Наши нас услышали!

* * *

Утро еще не родилось, но было близко. Среди разрушенных обстрелом прибрежных домиков, над погасшим, но еще дымящимся пожарищем, на вершине старой груши пел дрозд. Он выводил свои трели так громко и радостно, что люди, окоченевшие от ночного холода и бессонной ночи, потерявшие силы после пережитых горестей и страхов, невольно расправляли плечи и поднимали голову, нетерпеливо отыскивая взглядом маленького взъерошенного певца, прославляющего наступающий день. Несмотря на все ужасы, которые постигли чехов в последние часы оккупации, всех вдруг охватила необыкновенная радость, пьянящая, как молодое вино.

Неожиданно воздух наполнился грохотом. Звуки неслись из-за моста, с той же стороны, откуда вчера, наводя на всех ужас, выползали металлические чудища эсэсовцев. Но пока еще ничего не было видно. И, хотя это был всего лишь грохот тяжелых моторов, треск выхлопных труб и лязг гусениц на гранитной мостовой, эти звуки казались торжественнее и радостнее колокольного звона.

Гошек и Испанец побежали на мост, усеянный обломками и мертвыми телами, которые еще никто не убрал. Сзади пыхтел пан Бручек, Лойза Адам догонял Гошека тяжелым, но упругим шагом. Каждому хотелось первому увидеть их.

Чехи не добежали еще и до половины моста, когда из-за цветущей груши с правой стороны дороги плавно выплыла, словно корабль, могучая грохочущая машина с длинным, тонким стволом пушки, который, точно палец, показывал на Прагу. Из-под гусениц сыпались искры, а на башне пылал, как восходящее солнце, ярко-красный флаг. А за ним — другой, третий…

У Гошека задрожали ноги, но он все бежал. Он задыхался, легкие разрывались, но он ни за что на свете не хотел отстать от Испанца и Лойзы, который, словно живой танк, рвался вперед и обогнал товарищей на три-четыре шага. Никто из них никогда в жизни так не бегал. Танкисты, очевидно, уже заметили бегущую толпу. Первая машина замедлила ход, из башни выглянул человек в кожаном шлеме, замахал рукой, давая сигнал остальным танкам, на секунду наклонился и снова стремительно выпрямился. Танк затормозил, выбив гусеницами пучок искр, и через несколько метров замер на месте.

Чехи увидели молодое лицо танкиста, черное от пыли и дыма, ясные глаза, широкую улыбку и сверкающие белые зубы, Еле переводя дух, не в силах выдавить хоть одно слово приветствия, Гошек и Франта Испанец прислонились к танку и, поглаживая его запыленную сталь ладонями, как человеческое лицо, молча всхлипывали, переполненные счастьем.

Лишь у Лойзы Адама, неутомимого Лойзы Адама хватило сил взобраться на танк и заключить в свои медвежьи объятия танкиста на башне. Лойза ощутил запах пороха, горелого масла и человеческого пота и принялся горячо целовать советского воина сильными мужскими поцелуями. Тем временем к танкам подбежали и Галина, и пан Бручек, и целая толпа жителей Голешовиц, женщины из сгоревших домиков, возбужденные мальчишки, отчаянно свистевшие.

— Вы, ребята… золотые ребята! — самозабвенно восклицал Лойза между поцелуями, стиснув командира танка ручищами, словно хотел навеки удержать в них свою добычу.

А молодой танкист с сияющим закопченным лицом, на котором остались светлые пятна после поцелуев Лойзы, изо всех сил хлопал его ладонью по спине и кричал так же восторженно:

— Хорошо, брат! Хорошо!

Люди теснились вокруг танка, трогали броню, ощупывали прочные траки гусениц, словно не веря своим глазам и только осязанием убеждая себя, что все это не снится. Танкисты, наклонясь из башни, пожимали десятки нетерпеливых рук, тянувшихся к ним снизу, улыбались женщинам ясными усталыми глазами, помогали взобраться на броню самым смелым мальчишкам, жаждущим притронуться к башне и хоть на секундочку заглянуть внутрь. Увидев в нескольких шагах от себя обгоревший немецкий танк с вывороченным боком, русские наперебой стали расспрашивать:

— Кто подбил? Кто подбил?

На этот раз женщины поняли, о чем спрашивают танкисты, и охотно начали указывать на Гошека, угольщика и Франту Испанца:

— Это они! Они! Они удерживали мост с самой субботы!

— Правильно! Так и надо фашистов бить! Молодцы чехи! Славные ребята!

Командир первой машины притянул к себе угольщика, только что выпустившего танкиста из своих лап, дружески, словно старому знакомому, стиснул плечи Лойзе и, прищурив глаза, ласково спросил:

— Ты, брат… Прагу хорошо знаешь?

— Харашо! — уверенно крикнул Лойза, ведь это было первое русское слово, которому он научился. — «Харашо» — это все равно, что по-чешски «прима»? Правильно? Хорошо все знаю! От Шумавы до Татр, от Вршовиц до боен! За свою жизнь я во всех уголках успел побывать!

Обрадованный Лойза лихо сдвинул кепку на затылок и поднял правый кулак, отставив большой палец.

— Отлично! Отлично! — повторял за ним танкист, который все понял, увидев жест угольщика. — Поедем с нами, брат, покажи, как в центр ехать. Надо быстро освободить всю Прагу!

Лойза задохнулся от счастья.

— Понятное дело, в центр! Прямо на Вацлавскую! Ребята, пропустите нас, пока не поздно, покажем там нацистам, где раки зимуют! А не то представление кончится, и я не увижу даже, как стреляют из такой красивой штуки!

И Лойза ласково похлопал орудие по стволу, заранее уверенный, что новые друзья разрешат ему хоть разок выпалить из этой «дудочки»…

Командир танка дал команду, мальчишки спрыгнули с брони на землю, взрослые немного расступились, продолжая пристально разглядывать смуглых парней, таких близких, простых, которые так спешили освободить всю Прагу. Гошек, Галина и Франта Испанец по знаку командира вскочили на первую машину к Лойзе. Моторы зафыркали, как разгоряченные жеребцы, и затем заработали вовсю.

В последнюю секунду решил взобраться на танк и запыхавшийся пан Бручек. Сердце его ныло, он боялся, что неожиданно останется один, без товарищей, с которыми неразлучно провел пять дней в этом паршивом полицейском мундире, который вдруг показался ему страшно неудобным. Но ничего не получилось — брюшко и длинная полицейская шинель помешали ему поднять ногу достаточно высоко. Франта хотел было протянуть руку раскаявшемуся грешнику, но командир танка, которому неизвестная черная форма Бручека показалась, должно быть, подозрительной, сказал приветливо, но решительно:

— Не надо, папаша! Отдохни! Мы справимся сами!

Итак, пану Бручеку осталось лишь с сожалением посмотреть вслед танкам, когда они покатили по дороге. Франта издали помахал ему рукой, улыбаясь про себя тому, как иногда шутит жизнь: еще немного — и под красным знаменем проехался бы по пражским улицам настоящий полицейский довоенного времени!

Командир танка зорко присматривался к дороге через мост. Он видел пестрые плащ-палатки парашютистов, убитых Франтой, Галиной и Бручеком, обгоревший танк и почерневшую мостовую на месте взорванной баррикады из бочек, расстрелянный трамвай с высыпавшейся брусчаткой, разбитые в мелкий щебень красные кирпичи и по всем этим предметам читал глазами опытного солдата историю обороны моста.

— Кто здесь командир? — вдруг спросил он, перекрикивая гул моторов, и пытливо скользнул глазами по лицам Лойзы, Испанца и Гошека.

— Вот он, Гошек! — ткнул Лойза указательным пальцем в грудь Гошека.

— Хороший командир! Прекрасно себя проявил!

Когда советской машине пришлось почти у самого тротуара объезжать остов танка, командир коротко спросил Гошека:

— Это тоже ваша работа?

— Наша… — признался Гошек и радостно улыбнулся.

— Вы знали, что мы придем?

— Мы верили в вас, товарищи… — ответил Гошек, положил руки на сильные плечи танкиста и посмотрел в его ясные мальчишечьи глаза.

За трамвайной баррикадой водитель первого танка прибавил газу. Но через сто метров ему пришлось быстро затормозить и в конце концов остановить машину, не ожидая команды: сотни людей торопились навстречу танку.

С блестящими глазами, широко раскрыв руки для объятий, люди бежали издалека: новость распространилась по Голешовицам быстрее лесного пожара в засуху. От дома к дому спешили люди, барабанили впопыхах кулаками в окна так же, как в субботнюю ночь, когда нужно было строить баррикады, и будили всех, хотя в эту ночь едва ли кто-нибудь спал, взволнованным криком:

— Русские пришли! Наши здесь!

Радостная, ликующая толпа разлилась вокруг танков, словно волной захлестнуло их; сотни рук поднимались, чтобы хоть помахать танкистам, если нельзя приблизиться и пожать братскую руку.

Вот уже появились и первые цветы, наспех сорванные в садиках: желто-красные тюльпаны, тонконогие красавцы нарциссы, гиацинты на коротком стебле, очевидно росшие в цветочных горшках, и больше всего — огромные щедрые букеты мелкоцветной сирени, которая растет в голешовицких садиках. Вот уже кто-то подсаживает тонкую, словно прутик, высокую девочку, и она засовывает светло-фиолетовую кисть сирени в ствол орудия. И боевой танк, запыленный, забрызганный грязью, мгновенно преображается.

Молодой командир танка что-то кричит, но никто его не слышит — вокруг гудит человеческое море. И тут на мгновение исчезает боевой пыл танкиста. Он, вдруг забыв, что бой еще не кончен, улыбается во весь рот — сверкают белые здоровые зубы, лицо становится еще моложе, в настороженных глазах вспыхивает веселое лукавство. Сама жизнь протягивается тысячами рук к советским воинам, совершившим львиный прыжок от Дрездена к Праге, трижды прошедшим через смерть, согревает любовью их сердца.

— Алеша, поиграй! — вдруг весело кричит командир и выскакивает из башни на танк.

Вслед за ним из круглого отверстия мгновенно высовывается стрелок. Это кудрявый парень с орлиным носом; подняв над головой акробатическим жестом небольшую, украшенную перламутром гармонику, он растягивает ее над своими светлыми вихрами, так что она взвизгивает, и начинает задорно играть.

Песенка взвивается над толпой и несется навстречу утру. Люди улыбаются — это первые беззаботные улыбки после стольких ужасных дней. Командир спрыгивает с танка на землю, протягивает руку Галине, помогая ей сойти вниз. Толпа расступается, и на крохотной площадке возле танка начинается огненная лезгинка. Удивительно легко, и с каждым шагом все легче несутся в танце эти двое, после бессонной ночи, усталые люди. Галина словно забыла, что на ногах у нее тяжелые, неуклюжие башмаки Пепика.

Танкисты, раззадоренные примером командира, тоже не зевают. Только сейчас обнаружилось, сколько в танке всяких отверстий и дверок. Отовсюду — сверху, спереди, сбоку — выскакивают и выползают парни в гимнастерках и кожаных танкистских куртках, теперь уже без шлемов, чтобы лучше слышать музыку; они подхватывают женщин, невзирая на возраст, и кружатся с ними на асфальте, как в бальном зале. Голешовицкие девушки, хотя никогда и не видели такого танца, с врожденным чувством ритма сразу усваивают его и через минуту плавно плывут, притопывая и кружась, как будто всю жизнь отплясывали лезгинку.

— Молодцы ребята! Что в драке, что в пляске! — не утерпев, восклицает Лойза Адам и принимается хлопать в такт своими огромными ручищами.

У Гошека, как ни сердится он на себя, глаза вдруг становятся подозрительно влажными.

— Что за черт! Наверное, потому, что не выспался! — бормочет он, пытаясь обмануть Испанца, а потом, махнув рукой на все, перестает обращать внимание на слезы. Пускай текут!

Он смеется и только спустя некоторое время смахивает их рукавом. И вдруг он видит, что от Затор сюда мчится, размахивая огромной белой рукой, живой Пепик, взлохмаченный, полуодетый, в спортивных тапочках, а за ним во весь дух бежит Мария.

Все произошло очень просто. Весть о приходе русских дошла и до домика Гошеков. Взволнованная Мария Гошекова, уверенная, что раненый сын останется в постели, выскочила во двор а побежала к калитке. Но стук в окно разбудил Пепика. «Русские здесь»! — услыхал он громкое восклицание и вскочил с постели, как только за матерью захлопнулась дверь. И тут его взгляд упал на шкаф с надписью, которую мама сохранила до сих пор: И он прочитал еще раз:

Подходит это сейчас? Вот именно сейчас-то и подходит! В мгновение ока Пепик кое-как натянул на себя спецовку и, опасаясь наткнуться в калитке на мать, во второй раз за эти дни выскочил из окна на улицу. Едва он коснулся ногами земли и охнул от боли, как мать сейчас же его заметила, но бедняжка забыла ключ от калитки. Эта случайность дала Пепику возможность добежать до танков раньше матери.

— Пустите меня! Пустите! — кричит он, проталкиваясь через толпу. — Там на танке мой отец, мне нужно к нему!

Люди, главным образом потому, что видят огромную белую перевязку, охотно расступаются, и Пепик проталкивается все ближе и ближе туда, где по асфальту дробно стучат солдатские сапоги. Толпа мгновенно смыкается за Пепиком, так что Мария осталась далеко позади.

Гошек даже пожалел ее: ну и неугомонный у них сын! И сейчас матери покоя не дает! Ну, да ладно. Ведь этот парень со своей забинтованной рукой почти уже пробился к танку.

А там, на площадке, Галина с командиром танка танцует лезгинку. В спецовке и тяжелых ботинках Пепика она пляшет необычайно легко, красиво сложив руки перед собой.

Увидев Пепика, Галина просияла, быстро сделала еще один поворот, схватила своего кавалера за руку и подтащила его прямо к Пепику, у которого от изумления отнялся язык.

— Товарищ капитан, — сказала она на хорошем русском языке, — это он подбил первый эсэсовский танк фауст-патроном!

Советский танкист обнял Пепика и расцеловал его в обе щеки.

— Герой! Эх, какие ребята чехи!

Молодой капитан, на голову выше Пепика, притронулся к груди, быстро отстегнул что-то и, не успел Пепик прийти в себя, энергично втиснул ему в руку разноцветный эмалированный значок:

— Возьми! Ты настоящий гвардеец!

Гошек хотел спрыгнуть с танка, сказать капитану, что это его пропавший сын, который причинил родителям столько хлопот, но у него не нашлось слов: у него опять неудержимо полились эти противные слезы, но он улыбался, а сердце билось так сильно, точно хотело выскочить из груди.

— Пора ребята! — закричал капитан, вскочил на танк и замахал рукой своим солдатам. — Прага ждет! Вперед! В последний бой!

Все танкисты легко, словно все еще танцуя лезгинку, забрались в танк. Гошек почувствовал, как сильная машина задрожала у него под ногами, услышал громовое «ура», заглушившее рокот моторов, но разглядеть ничего не мог.

Только когда он снова вытер глаза рукавом и оглянулся, то увидел Марию, махавшую ему рукой где-то далеко в толпе, а среди запруженной людьми дороги — Пепика, В правой руке он держал значок, только что подаренный ему советским капитаном.

«Гвардеец!» — повторял про себя Гошек новое слово, стараясь его запомнить, чтобы дома сказать его Марии и Пепику. — «Гвардеец!», «Гвардеец!» — И, радуясь за своего непослушного сына, он произнес еще одно слово:

— Молодчина!

Примечания

1

Руки вверх! (нем.)

2

Я просто голодна! (польск.).

3

…пражские жители, еще не поздно выбрать… (нем.).

4

…между войной, разорением, бесполезным кровопролитием и миром, порядком и поддержанием благосостояния, пока не… (нем.).

5

Замолчи, мать! (нем.).

6

Разумеется, этот человек мертв. Великолепное попадание! (нем.).

7

— Все очень просто! (нем.).

8

Какая глупость эти баррикады! (нем.).

9

Так где же сейчас русские? (нем.).

10

Стой! (нем.).

11

— Что там еще случилось? (нем.).

12

— Да это же Гейнц! (нем.).

13

Дезертировать (нем.).

14

— Я ведь хочу жить! (нем.).

15

— Немедленно! (нем.).

16

— Клаус, ты уже поел? (нем.).

17

— Это бесполезно, господа! Тройский мост, и всё! (нем.).

18

— Тройский мост — это единственная возможность! (нем.).

19

— Ну, как ты, Клаус? Выпить не хочешь?

— Нет, спасибо. Ты слышал? Тройский мост!

— Да, да, проклятый Тройский мост! (нем.).

20

Через Каса де Кампо, через Каса де Кампо,

Через Каса де Кампо, моя родная,

И Мансанарес, и Мансанарес…

21

Рвались в наш город мавры,

Рвались в наш город мавры,

Рвались в наш город мавры, моя родная,

Да не прорвались! Да не прорвались!

(Перевод с испанского И. Тыняновой.).

22

— Нам нужно поговорить с вашим комендантом (нем.).

23

— Вот наш командир! (нем.).

24

— Но мы хотели бы поговорить с офицером! (нем.).

25

— Ах, так! (нем.).

26

Значит, до двенадцати! (нем.).

27

— Я знаю, черт возьми! (нем.).

28

— Вздор! (нем.).

29

— Конечно! (нем.).

30

— Все новая и новая тактика! Я так и сделаю! (нем.).

31

— Руки вверх! Всем выйти вон! (нем.).

32

— Я нейтрален! (неправильный нем.).

33

— Это я… сделал! (нем.).

34

— Иди, ты, нейтрал! Возьми это! (нем.).

35

Давай, давай! (нем.).

36

— Вперед! (нем.).

37

Они не пройдут! (исп.).

38

С нами бог! (нем.).

Content

Ян Дрда
ОДНАЖДЫ В МАЕ
Повесть

ЧАС ПРОБИЛ

ГОЛЫМИ РУКАМИ

КРОВЬ НА МОСТОВОЙ

ТРЕВОГИ МАРИИ ГОШЕКОВОЙ

ДОЖДЛИВАЯ НОЧЬ

ХМУРОЕ УТРО

КОВАРНЫЙ УБИЙЦА

ЗА МОСТ!

ЦВЕТЫ И ЖЕЛЕЗО

НОЧЬ НАГОНЯЕТ УНЫНИЕ

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

НАРУШЕННОЕ ПЕРЕМИРИЕ

СМЕРТЬ ПОД БЕЛЫМ ФЛАГОМ

БЕЗМОЛВНАЯ БАРРИКАДА

КОГДА РОДИЛОСЬ УТРО…

Примечания