Владимир Казаков

Роман Флобера

© Казаков В.И., 2013

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

Первая глава

Из-за навязчивой жары в столице стало жить грустно. Философические письма из мобильника мозг регистрирует только в комнате с кондиционером. Кривая изнасилований резко пошла вниз. Хотя волочащиеся по улицам женщины по большей части прикрывают наготу лишь солнцезащитными очками, даже самые отъявленные маньяки откровенно игнорируют свои обязанности, с отвращением наблюдая потные девичьи тела.

Домашние животные перестали потреблять вискас и валяются по углам. Желая хоть как-то облегчить участь своего кота, решил на днях его подстричь. Нельзя с такими меховыми излишествами существовать при тридцати пяти градусах в тени. Позвонил в ветеринарную службу. Девчушка терпеливо выслушала мою бредятину и голосом певицы из древнедевяностых ответила:

– Жара! – и повесила трубку.

Уже избитых два часа, слушая ФМ на мобиле, я лежал в полном обмундировании, то есть в джинсах и майке, в фонтане у Никитских ворот. Ну, там, где игрушечный Пушкин с не менее вертлявой Натальей Николаевной. Хороший такой фонтан, мелковат, конечно, но мое тщедушное тело как раз удачно поместилось в это небольшое корытце. Правда, поверх воды торчали самые ответственные места – голова и задница, но это уже не важно.

Еще со времен прямохождения на горшок я запомнил фразу из «Золотого ключика»: «В самую жару начальник полиции Страны дураков лежал в ванне и пил лимонад».

Каково?! Ведь здорово, в жару, в ванне. Потом еще и в любимом мультике про Чебурашку есть другая гениальная фраза: «Крокодил Гена работал в зоопарке крокодилом».

И кадры – Гена заходит в зоопарк в пальто и шляпе, перед бассейном раздевается, аккуратно вешает одежку на крючок и бултых… А вечером, после закрытия, вылезает из воды, надевает пальто и шляпу, прощается за руку со смотрителем и уходит. Кайф, а не работа!

Все утро я, мучимый похмельной жарой, шлялся по центру с надеждой претворить весь этот бред в реальность. Сначала присмотрел бассейн с церетелиевскими коняшками на Манежке, но там слишком людно и пафосно. Зашкаливает избыток идиотских японцев с самурайскими фотокамерами.

– Осень карасо, осень карасо…

А вот здесь, у Никитских ворот, – то, что надо. Спокойно. Даже можно сказать, благодушно. Если это слово вообще подходит к остервенелому внешнему и внутреннем пеклу.

Ну, доводит меня до истерики эта жара! Плюс вчерашнее безумие после получения очередного гонорара. Плюс категорические мысли о маразме личной и общественной жизни. Плюс – сам идиот. Или это минус?!

Сорок шесть лет дебилу, а дурь так и прет! Что я вообще полезного сделал в жизни? Ни-че-го. Как там говорили классики, к моему возрасту Лермонтов, считай, уже двадцать лет как в могиле, а Медведев, пацан, вообще президент! А я что? Написал тонну идиотских статей? Никому на фиг не нужных. Черт бы подрал эту журналистику, где я горбачусь с двадцати пяти лет! Как там, у Ильфа с Петровым: «А где жена, дети, где Серна, где дети от Серны?!»

Ни шиша! Скорее всего, у меня произошел сбой программы и сразу после детства резко наступила старость. А этой самой, как ее, зрелости так и не было!

«Половой, блин!» – прыгнула мысль.

Точно, точно! Вчера же эта шлюха свистнула у меня деньги! Как ее звали, Валя, Вика… Я еще сказал ей, что она в целом симпатичная и напоминает мне запойную Элизабет Тейлор. Она еще ответила, что, мол, ты тоже ничего, хоть пожилой, но с головой. Это я-то пожилой?! За такое хамство я чуть было не удавил ее резинкой от ее же трусов, но вовремя отрубился.

Шевелясь от нахлынувшей прострации, я забулькал водой в джинсовых карманах, солнце в ответ немедленно шандарахнуло по башке, и я опять затих.

«В зоомагазинах Лондона, по требованию общественности, категорически запретили продажу слонов, сообщает Ассошиэйтед Пресс», – брякнуло мне в ухо радио в мобильнике.

– О-о, как же плохо. – В синей ряби солнца мне уже виделись вереницы трусливых слонов с жалостливыми слонятами, стремительно набирающие высоту в московском небе. Скрючившийся надо мной Александр Сергеевич вдохновенно махал им вслед.

«Долларов семьсот свинтила, не меньше. Хорошо, что я хоть не все деньги с собой в гости взял к Сашке. На Шаболовку. А он куда смотрел! Он же, идиот, ее по газете выписывал! Ладно, надо вычеркивать эту ересь из мозгов. Мысли, мысли, мысли… О чем бы подумать о хорошем? Ага, вот оно! Значит, так, вот, например, тут, совсем рядышком, на Тверском бульваре, стоит здоровенный дуб. Даже цепочкой с вывеской огорожен. Мол, ему то ли триста, то ли пятьсот лет, – трепетал мозг. – Значит по идее он должен помнить Пушкина. Наверняка!»

Чтобы удостовериться, я опять задрал голову и посмотрел на бронзового фонтанного поэта. Успокоившись, что он на месте, стало быть, косвенно подтверждает правоту моих изысков, опять шлепнулся в воду.

«Значит, так, Пушкин гулял по Тверскому бульвару. Как там, в «Евгении Онегине», – «…и стаи галок на крестах…». Нет, это не то. Как жалко денег-то! Да поздно! Итак, тут рядом, в районе Маяковки, жил его друг Пущин. Или не Пущин. Или Нащокин. Ай, да какая разница! Пущин в данном моменте как-то созвучней, что ли… Значит, так, они, естественно, шляются по бульвару туда-сюда. Выпить хочется. У Пушкина на Арбате – нельзя, Наталья Николаевна звереет, мол, медовый месяц, а в квартире бардак и одна алкашня. У Пущина тоже какие-то недомолвки в виде тещи. Короче, прислонились они к дубку и давай квасить. А стакан, по старой русской привычке, на сучок повесили. С тех пор, когда Пушкин наезжал в старую столицу, они с Пущиным наперегонки шасть к заветному дереву. И стакан всегда на месте. Может, и сейчас где-нибудь на нем, высоко-высоко, где седая зелень дуба переходит в синь небес, до сих пор висит тот самый заветный аршин, освященный гением русской словесности.

«Так, наверное, сходят с ума!» – радостно подумалось мне.

И в этот момент, отвлекая от безумия, забубнила мобила.

– Меркулов, ты?

– Не уверен.

– Это я, ёшкин кот! Марина! Голикова!

– Да узнал, узнал. Что интересного поведаешь, как жизнь проистекает и вообще… Типа, какова селява?

– Об этом потом. Ты должен, нет, просто обязан прискакать сегодня на празднование Нового года! Клуб «Гвозди». На Большой Никитской. Знаешь?

В голове опять застервозилось и застрекотало похмелье. Или солнце. Нет, все-таки тысячу раз прав покойный Лев Николаевич Гумилев, утверждая, что весь бардак и всеобщий маразм происходят от вспышек на Солнце! Какой к чертям Новый год?!

– Э-э…

– Не сходи с ума. Преждевременно. Обычный Новый год. Одна водка, не помню как называется, празднует свою годовщину. То ли десять, то ли пятнадцать лет. Потом уточнишь. Ну и решили они устроить пьянку в виде Нового года. С елками и снегурками. Я договорилась, что для одного нужного журнала писать будешь именно ты. Все равно лучше тебя никто не напишет, уж я-то знаю, – продолжала стрекотать Марина, – опять же увидимся. Очень хочется заглянуть в твои пьяные глазенки. Ты вообще в пределах достигаемости?

– Марин, я в принципе совсем рядом, у Никитских ворот. Только у меня вид не очень потребный, как бы это сказать, чтоб никого не расстроить, ну типа говорящей половой тряпки, что ли, типа мокрый…

– Описался, что ли? – строго, по-училковски, спросила Марина.

– Ну, прям уж сразу описался, ты что?! – сделал попытку возмутиться я, хотя грамотно излагает! По теории, могло быть и такое. Знаем друг друга отлично. Считай, уже три года играем в «неверэндингстори», в бесконечную историю про неудавшуюся любовь.

– Просто, в конце концов, может взрослый человек в знойный полдень мирно полежать в фонтане?!

– Ничего из твоего бреда не поняла, короче, приводи себя в порядок и к пяти чтоб был!

Ну что, скоропостиженный Новый год в моем нынешнем состоянии – это очень даже неплохо. Даже хорошо.

Я опять бултыхнул водой, пытаясь найти удобную для лежания часть организма между подмышкой и ляжкой. Вдруг вспомнил, как когда-то праздновал Миллениум, Новый, 2000 год. По свидетельству окружающих, одновременно в трех разных местах. Причем все клялись и божились, что отмечали именно со мной. И у меня нет ни малейших оснований им не верить.

Короче, был такой ученый японец с, обхохочешься, фамилией Акутагава, который написал замечательный рассказец. Там по сюжету какую-то местную лярву прищучили. И куча свидетелей зуб дают, шапки об японский фатерлянд швыряют, мамой клянутся, что самолично, своими раскосыми глазами видели весь произошедший бардак. Но при этом несут абсолютно разные истории. У меня с тем Новым годом получилось то же самое. Единственное, я вроде никого не убил.

Сначала, где-то уже в середине января, тогдашняя моя любовь Лена Мясникова, эх, Лена, Лена, я бы сказал, патологически красивая женщина, где ты теперь, ау, рассказала мне примерно такую историю.

«Решила я справить Новый год с родителями. Семейный праздник. Опять же такая цифра – 2000, впечатляет! Время уже часов одиннадцать, наверное. С сестрой елку наряжаем. Вдруг звонок в дверь. Открываю – ты. Невменяемый. Бу-бу-бу, бу-бу-бу… Ну, что делать, пришлось тебя родителям представить, за стол усадить. Когда пробило двенадцать, ты встал и произнес тост, в котором клятвенно пообещал жениться на мне, на моей сестре и на маме. Причем одновременно. После чего начал дико хохотать, называя моего папу тестем, свекром и шурином. Дальше ты вышел в маленькую комнату и, сняв с подоконника кактус, лег с ним в обнимку на родительской кровати. Часам к четырем ты неожиданно исчез, причем в папиных ботинках».

Примерно в те же дурацкие январские деньки позвонил старый приятель Андрюха и рассказал еще одну кровавую историю:

«Поехали мы с друзьями на Новый год, как обычно, в дом отдыха. В Аксаково. Сидим, попиваем, болтаем с девками. Вдруг открывается дверь и охранники вносят твое бездыханное тело. А времени как раз без четверти двенадцать. Ты очнулся и начал из всех карманов доставать фляжки с дагестанским коньяком. Потом под твоим руководством содрали пломбы с пожарных брандспойтов и решили поливать танцующих на дискотеке. Мол – Бразилия, карнавал. Затем ты орал, что являешься почетным цирковым тюленем, и, надев лыжи, пытался прямо в холле жонглировать телефонными аппаратами, стоявшими на ресепшне! Потом кто-то вызвал ментовку, мы тебя отбили, запихнули в машину к какому-то мужику, который обещал подбросить тебя до Москвы».

Но и этими историями тогда все еще не закончилось! В начале февраля объявился мой бывший однокурсник. Петька. И ехидно так спрашивает, ну как там, мол, Дина поживает… Какая Дина?!! И он тут же поведал очередную сногсшибательную историю о том же самом Новом годе:

«Ты что, Меркулов, вообще ничего не помнишь?! Мы же на Новый год нашим курсом собирались. Инязовским. Ты был вполне даже ничего. Пьяный, конечно, но в костюме с галстуком. Тост произносил. О процветании пробкового дерева в провинции Алентежу на юге Португалии. Чтоб, мол, весь бывший советский народ мог от чистого сердца, одним движением пальца проталкивать пробки вовнутрь портвейной бутылки. Все, естественно, наклюкались, а ты прямо за столом начал раздевать Динку. Твою институтскую любовь. Причем так деловито и капитально, сдирая юбку и трусы. Она еще вопила, типа я замужем, у меня двое детей! На что ты меланхолично бормотал: «Расстреляем, усыновим», – и продолжал ковыряться в ее тряпках. Уже под утро ты ее подхватил и куда-то поволок. Больше мы тебя не видели!»

С чего им в голову пришли такие мои новогодние выкрутасы, совершенно непонятно. Я же не индуистский бог, омерзительно синюшного цвета, Шива! Это же он, где-то я читал, вышел на променаж на какую-то местную дискотеку, увидел триста прекрасных пастушек и захотел их немедленно трахнуть. Для этого он, обезумев от страсти, растрехсотился, одолел каждую индивидуально, после чего собрался в себя обратно. Трансформер, мол. Но я же не такой! Не мог же я разделиться почкованием и побывать в трех местах одновременно! Даже в четырех. На самом деле, в чем, честно говоря, уже откровенно сомневаюсь, я в тот Новый год вообще сидел дома с родителями!

«Да и вообще, нельзя верить в синего бога», – пришла мне в голову первая здравая мысль за все утро. Или уже день?!

Как Ихтиандр, выходящий из пучины вод, я выполз из фонтана и зашлепал в направлении Тверского бульвара. Шпионские следы на асфальте, чуть воспарив, мгновенно исчезали на солнце, оставляя лишь сухие комки бурой московской грязи.

Несколько скрюченная от жары бульварная лавочка, чуть охнув, приняла мое тело. Капающая с меня фонтанная вода шипела на асфальте. Говорят, настоящие древнекитайские поэты примерно в такое же пекло, у себя там, в тогдашнем чайна-тауне, окунали кисточки в воду и писали стихи на камнях. А потом друг перед другом выдрючивались, кто, мол, круче изобразил свою любовь к мимолетному.

Тьфу, что я сам перед собой то выдрючиваюсь! Ну, забита у меня черепная коробка всякой ерундой, неизвестно, где и как подцепленной. Стал я от этого умнее? Ни на гулькино ухо! Был бы умнее – не лежал бы как шланг в дурацком фонтане! Еще эта Голикова позвонила!

Что она вообще от меня хочет, эта Маринка?! Замужем. Работает на нормальной работе. Устраивает всякие презентации, выставки. Ну, позвонила, конечно, приятно. Любовь-то какая-никакая была! Наверное. Однажды, помнится, она мне несколько удивленно брякнула:

– А из тебя, Меркулов, оказывается, можно веревки вить!

На что я не менее горделиво ответил:

– Славная, да если мне сказать пару искренних слов, не говоря уж о сопутствующих действиях, из меня не то что веревки вить, из меня свитер вязать можно!

Чем она и успешно занимается последние годы. Вроде же и собственный муж имеется, а все равно. Периодические звонки… Типа что-то ты стал много пить! Или слышала, у тебя новая женщина появилась, о чем ты вообще думаешь?! И т. п. и т. д. Какое ее дело?! Я, получается, для нее, ну этот, чемодан без ручки, вот кто! Таскать тяжело, а бросить жалко! Все-таки она сука. Или стерва? От дуализма очевидных мыслей у меня опять загудела голова.

По бульвару с бесцельным выражением лица слонялись мамаши, волоча за собой орущих панамочных детей. Пенсионеры, соорудив на лысинах колдунские колпаки из газет, стоически играли в шахматы. Немного отступившее похмелье, ввиду отсутствия окружающей влаги (ах, как все же хорошо было в фонтане), опять задолбило в виски.

«Что же, действительно, полезного, я сделал в жизни?! Как там, у любимой группы «Воскресение»… Я добрый, но добра не сделал никому!»

Какая чушь в голове! Раньше, по молодости лет, в аналогичном состоянии, я лишь истошно думал, как поактивней треснуть пива! А сейчас, блин, миллион терзаний по поводу стремительности бестолковой жизни. В полном безумии я умышленно хлопал на окружающее пространство только одним глазом. Закрыть оба было страшно. Вдруг потом не откроются.

По аллее бодро шагала белобрысая девчушка, в розовом топике, голубой юбчонке по самое пи-пи, и, припрыгивая и жмурясь от какой-то нечаянной радости, лизала мороженое.

Па-па-ба-пам! Да это же… Та самая прошмандовка, которая вчера свистнула у меня семьсот баксов. Вот тебе раз! И два и три! Я-то думал, что после вчерашней кромешной пьянки никогда и не вспомню, как она выглядит! Даже пытался сегодня. Ни шиша. А тут увидел, и сразу тумкнуло.

«Интересно, почему же я называл ее Элизабет Тейлор, если она совершенно белобрысая?! – поджидал я, пока девушка поравняется с моим телом.

– Знать, увидел вас я в недобрый час! – сипло рванул связками я.

На полувзмахе ноги она остолбенела. Упавшее мороженое расползлось желто-коричневой какашкой по песку.

– Бить будете?

– Пока садись. Вообще-то за такие вещи знаешь что делают?

– Знаю, – уныло хлопая ресницами, промямлила девчушка, – меня предупреждали. Но денег-то у меня уже нет. Может, я отработаю? Нет, честное слово, я отработаю!

– Ни хрена ты не знаешь! – Привычное нытье головы перемешивалось с мыслью, что злости-то на нее нет. Никакой. Испарилась. На солнце. – Так вот, в Средние века за подобные дрючки рубили руки. Или в виде особой царской милости секли на Лобном месте при большом скоплении народа. Так что выбирай.

– Ло-обное место, а где это?

– На Красной площади! Ты из себя дурочку не строй! Хохлуха?

– Нет, нет, русская, из области. Я просто на Красной площади ни разу не была. Хотя в Москве уже считай, – она думающе нахмурилась, – семь, ой, нет, скоро восемь месяцев!

– Зовут-то как?

– Николай, вы что, совсем ничего не помните?!

– Нет, ты вообще хоть чуть-чуть соображаешь своей областной мозгой?! Если бы я что-то помнил, ты бы у меня деньги не свистнула!

– Да, да, – затараторила она, – Вероника я, Масленникова. Меня так в честь Вероники Кастро бабушка назвала. Ну, та, которая из сериала.

О господи, мне только еще сериальных дур не хватало! Вдруг мои мозги, то ли от недоопохмеленности, то ли от вспышек на солнце, отчетливо щелкнули. Масленникова. Группа «Воскресение». Нет, не то. Роман Толстого «Воскресение»! Маслова. Ну точно, Катюша Маслова. Проститутка. И этот, как его, Нехлюдов! Вот он, вот он, шанс. Шанс совершить в жизни хоть один приличный поступок! Направить девочку на путь истинный! Не буду я давать по башке этому ребенку! Я займусь ее просвещением, образованием, отвращу от… как же это слово-то ученое, а-а, прелюбодеяния. Может, это и есть мое предназначение в жизни! Покажу ей истинные ценности…

Внезапно проснувшийся от мозгового маразма внутренний голос забубнил:

«Какие, Меркулов, у тебя могут быть «истинные ценности»? Дурь и хмурь?!»

«Фигня, фигня, может я и сам внутренне, как ее, облагорожусь. Во время воспитания этой неокрепшей заблудшей души!»

От нахлынувших похмельных чувств собственного благородства у меня резко выступили слезы. Которые, впрочем, так же быстро и высыхали.

Я гордо поднялся с лавки. И от потери равновесия тут же рухнул на нее обратно.

– Значит, так, Вероника, будем делать из тебя человека! – как можно торжественней, но уже не дергаясь, произнес я.

– Я на анал не пойду! – испуганно пролепетала кандидатка в новую жизнь и прижала сумочку к груди.

– Какой на хр… анал?! – взорвался я и тут же тормознулся. Нельзя же начинать воспитание души с таких ужасных грубостей. – Понимаешь, Вероника, я решил заняться твоим, э-э, духовным воспитанием. С бл…, пардон, с проституцией, покончено! Будешь читать книжки, ходить в театры, музеи и прочую карусель. Словом, станешь нормальным человеком.

«Как я», – хотел искренне добавить, но вовремя сдержался.

– Познакомлю тебя с интересными людьми, с их богатым внутренним миром… Сниму тебе комнату. На квартиру, пожалуй, не потяну. И ты поймешь, что Москва – это не только чужие х…, извини, э-э, как это… первичные половые признаки, но и очень красивый город. В целом.

– А, понятно, а за это я буду с тобой трахаться?!

– О господи, да при чем здесь это?! Трахаться ты будешь с кем угодно, по собственному желанию и усмотрению!

Вероника недоверчиво смотрела на меня.

– Хорошо, если так не понимаешь, скажу по-другому. Семьсот баксов уперла? Уперла. Плюс три тысячи долларов штрафа. Итого три семьсот. Денег, как я понимаю, у тебя нет. Так что делай что тебе говорят! Поняла?

Вероника грустно кивнула.

– Да не бойся, все будет нормально. Новая жизнь начинается. Для начала помоги мне доползти до одного мероприятия. Там практически цвет нации. Элита двадцать первого века. Интеллектуальная мощь страны. Рот не разевай. А то там такого напихают. Ты, хм, а, вот, точно, будешь моим пресс-секретарем! Запиши на бумажке и не забудь выучить по дороге.

Вторая глава

У входа в подворотню, где и располагался на Большой Никитской клуб «Гвозди», пошатываясь, как после многолетней спячки, мрачно стояли огромные плюшевые медведи и стреляли у прохожих сигареты. Многочисленные звездочки, снежинки и прочие сосульки с изначально порочными лицами сверкали радостными ляжками в глубине двора. Обезумевший от жары Дед Мороз, почти что из советского мультика «Дед Мороз и лето», уныло помахивал бородой. Белесая и запотевшая, как водка из холодильника, бывшая французская приживалка, а ныне писательница размахивала руками а-ля парижская реклама кабаре «Мулен Руж». Она крайне энергично что-то втюхивала двум педерастического вида мужикам. Из их оживленной беседы до меня донеслись лишь две фразы:

– Да я всего в жизни добилась потом и кровью…

– Менструальной?!

После чего пошел неразборчивый мат с обеих сторон. Столы были завалены ведерками с початой водкой и полурастаявшей ледяной жижей. В середине дворика торчала громадная елка, под которой вперемешку со сваленными пенопластовыми снеговиками валялась в хлам очередная девочка-снежинка. Ее тело с задранной юбкой соседствовало с оторванным оранжевым пластиковым морковкой-носом одного из погибших псевдоснеговых чучел. Эта здоровенная морковь на фоне покоцанных белых трусиков смотрелась очень вызывающе и наводила на грустные размышления.

Я обернулся. Ко мне летела Маринка. Ее кудрявые черные волосы прыжками стучали по чему-то кружевному на груди. Вишневые глаза девушки резко переходили в черную смородину.

– Та-ак, начинается. Меркулов, ты в своем уме или в своем репертуаре?! Что это за прошмандень с тобой?

– Стоп, стоп, Марин. Успокойся. Это Вероника. Мой новый пресс-секретарь и продюсер. Ничего личного, – немного подумав, добавил я.

– Хватит врать! С каких это пор алкоголики ходят с пресс-секретарями?! И давно она у тебя типа продюсирует?

– Допустим, второй день. Помогает мне в работе. – «Над собой», чуть было не ляпнул я. – И вообще, какое твое дело, я что, к тебе с ней пришел?! Я тоже на работе, как и ты! У тебя, в конце концов, есть муж, ему мозги и полощи, я-то здесь при чем!

– Ах, вот как ты заговорил…

Между тем пьянка вокруг куролесила лютая. Люди глотали с такой интенсивностью и безысходностью, что казалось, завтра неминуемо грянет денежная реформа. На веранде, заоблачно и стремительно, как нефтяные качалки, сверкая остатками макияжа на сиськах, задирали ноги танцовщицы-снегурочки. Дедушка Мороз наконец облегченно скинул шубу и стал довольно убедительно помахивать огромным резиновым членом, закрепленным на положенном месте.

Некоторые мужички уже откровенно ползали под столами. Периодически натыкаясь на пустую посуду и на не вовремя торчащие женские ноги. Все это напоминало картинку, ну, если бы слепые в глухом лесу пытались собирать грибы. Я приткнулся к какому-то столику и начал быстренько, через преодоление «не могу», набираться жидкостью. Чтобы, как и все приглашенные, почуять аромат зимней хвои и светлую тихую радость праздника детства – Нового года.

За столиком оказался мужчинка, сладенький такой, ну прямо такая лапа, который с дрожью в голоске слегка блеял.

– О, какое счастье, вы не представляете, какое это незабываемое чувство, ведь прошлым летом меня трахнул сам величайший актер Клаус Мария Брандауэр! Член у него, конечно, маленький, как меня и предупреждали, – продолжал лапочка. – Но я как представлю, что это был сам Брандауэр, – так и до сих пор кончаю…

Моя проклятая, сильно информированная память услужливо выдала на-гора сообщение, что в этом году в Великобритании будет принят закон об уголовной ответственности за оскорбление гомосексуалистов. До семи лет. Во избежание международных прецедентов, хватит нам Косова, я подхватил пузырь и стройной походкой манекенщицы, то есть забрасывая всраскоряку одну ногу за другую, пополз дальше. До принятия очередной дозы зелья я еще успел подумать, а при чем здесь Косово, но волевым решением выкинул эту скользкую дребедень из головы.

Невдалеке плюгавый мужичок в коричневом костюме со значком, очень похожим на депутатский, сидел козлом на стуле. Одной рукой он дирижировал пластиком с водкой, другой как-то воодушевленно чесал себе оба уха. Вокруг собралась уже немаленькая кучка выпивающего народца. Все с нарастающим безумием в глазах слушали оратора. Хряпнув еще, я глазами поискал свою незабвенную воспитанницу. Оказалось, что все, и Вероника и Голикова, сидят перед этим старым хреном и, что самое удивительное, внимательнейшим образом его слушают.

Вообще вся сцена сильно смахивала на старенькую фотографию сороковых годов, где знаменитый ученый селекционер Мичурин рассказывает юным натуралистам о прогрессивных способах выращивания чудо-тыкв.

Начало я, к сожалению, пропустил. Я застиг его на полуслове, когда он тормознулся, чтобы поглотить водяру. Причем делал он это мастерски. Примерно так же задумчиво и утомленно пили воду где-нибудь на продолжительном докладе в ЦК КПСС в застойные годы. С шумным выдыханием, вытиранием пота носовым платком и последующим откашливанием.

– Значит, так, на чем я остановился… Ах да. Так вот, на заседании Госсовета России, ну, еще в 2008 году, после основного доклада, был еще один, секретный. Ну, как у Хруща на двадцатом съезде партии, где он развенчивал культ личности Сталина. Только тут президент никого не развенчивал, а изложил суть давно интригующего всех, так называемого «плана ХХХ». Три хэ, кому как удобней. Аллюр три креста, говорил еще Гайдар. Аркадий, конечно. Не этот. А суть его заключается, ни много ни мало, в проведении летних и зимних Олимпийских игр одновременно! Причем в Антарктиде! А что, ничего дикого! Должна наша страна повернуть, наконец, телегу истории вспять! В смысле, вперед к победе. Не коммунизма, конечно. Это все партократические бредни. После краха коммунистической идеологии мы сгоряча совсем забыли о человечестве. Судьба человеков! Обитателей, так сказать, нашей голубой планеты. Не подумайте чего плохого. Насчет половой ориентации.

Мы сдуру погасили факел прогресса и справедливости! А место факела пусто не бывает. Человечество в растерянности. А тут Россия. Нате! И летняя и зимняя Олимпиады. И тут гениальная мысль, бац – совместить. Возвратиться к античным идеалам. Свобода, равенство, братство!

– Это же лозунг Великой французской революции, – неуверенно заметил кто-то, – а там таким бардаком все закончилось…

– Да это не важно! Не придирайтесь к словам! Главное, чтобы все поняли глубинную суть. Это будут первые Олимпийские игры, готовить которые будет не какая-то определенная страна, как происходит сейчас, а все человечество. Все страны, нации и народности! Под патронажем России, конечно. США уже не тянут на единственную сверхдержаву.

Россия возглавит движение мировых держав к всеобщему процветанию. И к Олимпиаде нового поколения! Остановятся войны. Потухнут вооруженные конфликты. Талибы возглавят Всемирную федерацию пулевой стрельбы. Тамильские сепаратисты станут лидерами в виндсерфинге. Баскские террористы будут выращивать цветы в окрестностях солнечного Бильбао и дарить их гостям всемирного праздника спорта! Ведь Антарктида – это единственный материк, на котором никогда, подчеркиваю, никогда не было не то что войн, а даже межнациональных и межрасовых конфликтов! Ввиду полного отсутствия оных. Ну, наций и рас. Ну, не живет там никто. Так, экспедиции…

При этом он почему-то явно расстроился, как будто и правда ему было очень обидно за незавидную судьбу целого материка. После чего он изучающе посмотрел на сидящую перед ним Веронику. Та в ответ истошно закивала.

Лысый слегка застопорился и повторил те же манипуляции с водкой, кряхтением и протиранием лба. После чего возобновил спич. Это уже не напоминало мичуринские бредни с юными раздолбаями, нет, скорее это был разговор удава Каа с дрожащими от страха бандерлогами. Все сидящие и стоящие вокруг как-то сразу скрючились от грандиозного размаха нечеловеческого замысла.

– Представьте, сколько финансовых и трудовых ресурсов потребует эта мега-Олимпиада. Это же необыкновенный толчок для развития всей мировой экономики! Одно строительство автомобильного и железнодорожного мостов через пролив Дрейка, от Огненной Земли до Антарктиды, чего стоит. Это сотни тысяч заклепок и тросов! Миллионы тонн стали! Горят мартеновские печи, и день и ночь горят они! А паромная переправа из Австралии! А аэропорты, стадионы, транспортные развязки, гостиницы, лыжные и бобслейные трассы, бассейны, поля для бейсбола и конкура, биатлона и футбола. Да много чего еще. И не сосчитаешь! Это просто квантовый скачок мировой экономики! В невиданную высь! В неслыханные дали! Не побоюсь сказать – сотни миллионов, миллиарды новых рабочих мест! Все население планеты, как сказочные папы Карлы, будет вкалывать на строительстве этой Олимпиады! Под знаменем России, конечно.

Правда, для этого в некоторых местах придется снять с континентальной части материка лед толщиной три-четыре километра, но это, право, мелочи. Можно пригласить безработных со всей Африки и Азии! Пускай долбят лед! Гастарбайтеров! Хотя на Антарктиде все гастарбайтеры, все неместные, все равны! Чувствуете, какой мощный импульс для установления всемирной социальной справедливости?! Коммунисты с их пресловутой уравниловкой и коммунизмом просто отдыхают.

Далее, в двадцать первом веке основной проблемой обеспечения жизнедеятельности людей является нехватка питьевой воды! А в Антарктиде ее просто неимоверное количество! Девать некуда. Всем известно, что в последние годы для транспортировки углеводородного сырья все больше и больше используются нефтепроводы. Вот и можно использовать флотилии высвобождающихся танкеров для перевозки специально перепиленной в барные кубики части ледового панциря Антарктиды. Только главное – не забыть эти суда как следует отмыть. Страдающие от вековой жажды народы Африки, Индии, Австралии заплачут от восторга и благодарности России. А это означает ирригацию засушливых земель, невиданные урожаи зерновых, решение продовольственных проблем в самых мерзких уголках нашей планеты. Чуете перспективы?! И первые шаги к решению этой грандиозной задачи уже сделаны. Про национальный проект по нанотехнологиям, надеюсь, все знают? Так вот, он давно уже занимается разработкой особо прочных буров для ускоренного долбления этого многокилометрового льда.

Потом, вы думаете, зачем целая эскадрилья наших вертолетов во главе с самим начальником ФСБ несколько лет назад целый месяц болталась в Антарктике?! Пингвинов с руки кормить?! У таких людей этакое ху-ху просто так не делается!

– И когда же все это произойдет? – робко спросил стоящий рядом сильно потеющий бурый мишка.

– К 2022 году. К 2020 году, к двухсотлетию открытия русскими мореплавателями Фаддеем Беллинсгаузеном и Михаилом Лазаревым на шлюпах «Мирный» и «Восток» нового континента – Антарктиды, скорее всего, не успеем. Так что – к двухсотдвадцатидвухлетию. А что, немного напряжемся, подтянем штаны, в смысле затянем пояса. И вперед!

В наступившей тишине совершенно металлически программофонил отчетливый звук – бац. Бац! Бряк! У одной из сидящих рядом дам в микромини от умственных переживаний и распахнувшегося рта неожиданно лопнула резинка от трусов, озарив окрестности клуба интимом белобрысой промежности. Кстати, подобный зияющий гландами открытый рот, не промежность, именно рот, я видел только у певца Пенкина, когда он в 1985 году на спор за червонец засовывал себе туда кулак в ресторане Дома художника. В ту же самую секунду у Маринки Голиковой от такой же отвисшей челюсти и от невиданного мозгового кровообращения лопнула лямка лифчика. И из черного кружевного декольте, как крот из норы, вылетела ввысь одна грудь. По аналогичным причинам от широко открытых глаз Вероники ее бюстгальтер сорвался напрочь целиком и объемистая областная грудь обвалилась из топика до пупка.

Окружающие сильно заинтересовались вновь открывшимися обстоятельствами. Откуда-то из нужников памяти опять вылезла информация: в достославные дикие времена жены воинов племени кимвров во время битв, чтобы вдохновить своих мужиков на отчаянную рубку, издали показывали им свои письки и сиськи. Что, мол, будете плохо биться – все это хозяйство запросто достанется неприятелю. И те сдуру скрипя зубами шинковали противника в труху.

Здесь произошел примерно тот же эффект. Высокоинтеллектуальная беседа была жестоко стоптана в прах. Окружающие мгновенно потеряли интерес к антарктидской Олимпиаде и вперились в дамские штучки. Лысый пердун сразу расстроился, покряхтел, долбанул еще водки и куда-то пополз.

Маринка с Вероникой метнулись в туалет исправлять дефекты амуниции. Дама с белобрысой промежностью даже не шелохнулась. Лишь чуть позже небрежно швырнула на стол уже ненужную нижнюю тряпочку. Достав из сумки свежую пару тесемок и веревочек, тут же, ей-ей, практически без участия рук, одним мастерским движением таза, нацепила их на себя. И, покачиваясь, как сова на поводке, поковыляла за тем мужичком.

– Федор Михайлович, подождите, Федор Михайлович…

– Где-то я все это слышал, – задумчиво протянул незнакомый парень с телевизионным лицом. – Надо срочно передачу делать. Это же будет хит сезона. Выступишь у меня в программе, Коль? Ты был в Антарктиде? Хотя… это не важно. Расскажешь про Антарктиду, про белых медведей…

– Не вопрос. Только в Антарктиде нет белых медведей. Там пингвины. Если бы там были медведи, они бы давно сожрали всех пингвинов.

– Вот-вот, – обрадовался парень, – ты же в теме! Как же это все-таки по-нашенски грандиозно, Олимпиаду в Антарктиде! Надо это дело как следует обмозговать.

Народ между тем продолжал квасить уже на сухую, без интеллектуальной подзарядки. Рядом со мной неожиданно сел совершенно невменяемый индивид и куда-то в сторону, в том числе и мою, воодушевленно, но нудно, плача, забубнил:

– Слушай, мужик, прикинь, когда я месяц назад был на Украине, ну, по делам фирмы, мне лично, представляешь, лично, показывали живого уткогуся! Прикинь, жи-во-го!

Я хлопнул водки еще.

– А живого яйцеглиста тебе там не показывали?

В следующую секунду стоящая рядом бутылка обрушилась мне на голову.

– Ах, ты не веришь?!!! Ща я тебе…

Хорошо, что бутылка оказалась пластиковой, с минералкой. Хотя к тому моменту, чтобы свалить меня с копыт, достаточно было икнуть за соседним столиком! Я рухнул навзничь и получил дополнительный и, по-моему, ослепительный удар в затылок.

Дальше отрывочно помню, что я пытался покинуть сие заведение посредством многочисленных воздушных шаров. Кося под олимпийского Мишку и при этом бормоча шепотом как заклинание:

– До свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес!

Но мантра не сработала, может, я слова напутал, и улететь мне не удалось. Потом вроде меня несли на руках. Я чувствовал себя как античный Антей, оторванный от родной земли, стремительно теряющий богатырские силы. Поэтому отчаянно барахтался и даже пытался плюнуть в моих носильщиков. Потом, по-моему, какая-то машина. Потом чья-то квартира. Потом точно помню, нет-нет, совершенно точно, была голая женщина. Причем вдоль. В смысле лежа. Да, я отлично помню ее приметы – две сиськи, одна промежность. Больше ничего определенного, как на духу, сказать не могу. Потом туман. И сон про вечный покой, который ну ни в какую не хочет радовать сердце.

Третья глава

За окном пускал слюни долгожданный московский дождик. На родном, домашнем диване мне было совсем худо. После трех бутылок пива глаза, как у десятидневных котят, начали открываться. Оставшиеся в живых мозговые извилины жалобно потрескивали никчемными дровами. Кололо где-то в боку, сбоку макушки и, главное, между ног. Осторожно, млея от страха, я заглянул в трусы. Мое слегка припухшее мужское достоинство, как и окружающее пространство, было обильно покрыто елкиными иголками.

– О… – всхлипывал я, отползая в ванную омывать чресла, – куда же меня вчера занесло? В непроходимую тайгу, что ли?!

Запиликал телефон.

– Котя, как ты? Я согласна, – раздался задорный женский голос.

– Ошиблись. Нет тут никакого коти, – бросил трубку я.

Телефон замычал опять.

– Николай, это же я, Вероника! Ты что, все забыл?! И не хочешь больше меня, это, прере… пара… любодействовать?

От неожиданной вспышки памяти на голове статически зашевелились волосы. Господи! Господи, это же та прошмандовка, которую с бодунища я решил вчера перевоспитывать! Ну конечно, Маринка Голикова, дурацкий Новый год. Вероника Масленникова! Идиотизм какой. Все равно не понятно, откуда в трусах эти чертовы иголки! Не лазил же я на новогоднюю елку?! В трусах! Хотя… Не о том думаю. Что мне теперь с этой дурой делать!

– Да, конечно, Вероник, я тебя узнал. Просто голова дико разламывается. Ну, как ты?

– Коля, мне все очень понравилось! Такие интеллигентные, интересные люди. Представляешь, меня два телеведущих, ну, известных, ты знаешь, пытались трахнуть! Так здорово! Но я не дала. Так что я полностью согласна перевоспитываться! Куда мы идем сегодня?

О, боги пустынь Каракум и Кызылкум, которые с утра гадят у меня во рту! Куда идти?! Зачем?! Тоже мне профессор Хиггинс нашелся, с этой, как ее, Элизой Дулиттл! Цветочницей. Как же эта фигня называется у Бернарда Шоу? Мюзикл называется – «Моя прекрасная леди». А как сама пьеса? «Моя прекрасная няня»? «Моя прекрасная шлюха»? Ай, да ладно.

– Коля, ты чего там?

– Ничего, Вероник, все нормально, все в силе. Только давай отложим на завтра, а то я никакой. Ну, не позволяет мне конституция физическая квасить два дня подряд. Я отлежусь, отболею тихой грустью, и завтра обязательно встретимся.

– Хорошо, хорошо, котик, конечно, отдыхай. А скажи, ну куда мы завтра пойдем?

– По ленинским местам! – почему-то брякнул я и повесил трубку.

И как прикажете жить в этом мире бушующем? И что мне делать с этой малолетней шлюшкой из области? Интересно, из какой она области, я так и не спросил?! Жуть. И зачем, зачем мне все это нужно? Вдруг, то ли от зверского похмелья, то ли от предчувствия еще неведомых презентов судьбы, мне стало очень страшно. В холодильнике обнаружилось еще четыре бутылки пива. Я ме-едленно, стараясь растянуть процесс, секунд за сорок пять, выпил две.

Как-то, еще в детстве я читал у классика, то ли у Купера, то ли у Куприна, что если во время плавания у матросов играло очко лезть на мачту, то боцман давал им напиток «стенолаз». Двести граммов водки, двести граммов пива, две столовые ложки горчицы, ложка соли и ложка перца. Все это тщательно перемешивалось и выпивалось залпом. После чего служивый, теряя страх и разум, бросался на мачту, как на падшую мулатку в порту Гонолулу!

Вот что подняло бы мне бодрость духа в эту критическую минуту. Но не хватало двух ингредиентов – водки и горчицы. Поэтому классически спасительная идея была зверски растоптана. И вообще, пить надо завязывать. Наверное. Я лег на диван в попытке сосчитать загогулины на потолке. Телефон заурчал опять.

– Ну что, привет, насильник-алкоголик. – Даже сквозь дурацкий «Самсунг» было слышно, что у Марины хорошее настроение.

– Привет, ну, алкоголик – это не обсуждается, а при чем здесь насильник? Любопытно даже.

– Ни фига себе при чем?! Раздел меня, уложил в койку…

– Та-ак…

– Я сгоряча даже подумала отнестись к тебе по-человечески. А ты тупо смотрел на меня минут пятнадцать, потом поцеловал в пупок, заплакал и отрубился!

– …Так это была ты!!! То-то я с утра вспоминал, что были груди, две штуки, и между ног тоже что-то было… Это же твои отличительные признаки, характерные… – с ужасом понимая, какой бред несу, забормотал я.

– Какая же все-таки свинья! Ладно, проехали, не я это была, не я, шлюшка твоя новая! Сколько же можно жрать! И вообще, у меня муж есть! Все, давай. Пока. И чтобы этой малолетки я больше рядом с тобой не видела. – Классификацию металла в последней фразе Голиковой я определить уже не смог.

Ну и как жить дальше?! Я же три года бесцельно хлопал ушами, глазами, чем там еще можно хлопать, пускал сопли, слюни, мечтая в трезвых и алкогольных снах о Марине. Конечно, по совету умных друзей нужно было давно шандарахнуть ее поленом по башке и, пока теплая, волочить в койку! Но я-то так не умею! Не тот, будь он проклят, затес интеллигентщины! Поразрывать душу себе, ей, окружающим – это пожалуйста, извольте бриться. И вот когда наконец-то, сама… Шанс. А я, естественно, невменяемый! Стоп, стоп. Она же свежезамужем. Так что ж, она еще хотела мужу изменить со мной?! Бред какой-то. Да нет, это она просто-напросто измывается надо мной. Сука. И вообще.

Ой, как это все грустно. Вранье! Но было же какое-то тело, две груди, еще чего-то… уха, по-моему, тоже два… Какой бред! А-а, ладно! Че-пу-ха! Не такая она дура, чтоб с таким уродом, как я, общаться! И тем более давать. Козлу молока. Хотя… Нет, нет, все вон. Только-только начал приходить в себя, как опять – бац…

У меня теперь другая, благородная миссия. Сверхзадача. Сверхмучача! Что же мне с этой шлюшкой-то делать?! Как их обычно перевоспитывают-то?! Поддаются ли они вообще этой, ну, дрессировке?! Помнится, в свое время лейтенант Шмидт даже женился на проститутке. И чем этот альтруизм закончился? Кучей золотушных детей, включая Шуру Балаганова и Паниковского, восстанием на крейсере «Очаков» с последующим расстрелом на севастопольском пляже «Хрусталка»! И вы хотите, чтоб я на это пошел?!

Опять захохотал над моими мыслями телефон.

– Слушай, Меркулов, ну, ты вчера устроил нам гонки на выживание! – Голос Сереги Минаева, моего бывшего соработника по еженедельнику «Утренний экспресс», хрипел возвышенно и взволнованно.

– Ну, давай, Серег, скажи мне еще какую-нибудь гадость. Мне теперь уже все совершенно по барабану, бубну, клавесину… Кстати, а мы разве с тобой вчера виделись?!

– Здра-асте!!! Ты же у меня дома вчера ночью был! Я же с Маринкой тебя из этого бардака на руках вытаскивал. А эта твоя пресс-секретарша, Вероника, что ли, вообще молодец! Как на тебя этот лох полез с посудой, она ему так от души треснула ногой по яйцам, просто заглядение!

Я погрустнел еще больше. Значит, все чистая правда. Минаев врать не будет.

– А Вероника тоже у тебя была?

– Нет, нет. Она извинилась и уехала. Такая интеллигентная девушка…

Да уж, интеллигентней некуда! Значит, у Минаева я был именно с Маринкой. И то, что она мне только что рассказывала, – жуткая реальность бытовухи! И что сказать! Позор джунглям – это слишком легковесная фраза для такой ужасающей глупости.

– Пиво пить пойдешь? – Серега продолжал активно радоваться жизни.

– Ни за что! – неожиданно твердо сказал я. – У меня завтра куча дел!

– Ну, смотри… Если чего, телефонируй.

От очевидной беззубости переживаний – а что переживать то, ничего не изменишь, – я накрылся одеялом до носа.

Вот как бывает. Раньше я думал, что пик идиотизма – это надевать свитер через голову с зажженной сигаретой в зубах! Оказывается, нет. Есть еще непокоренные вершины в виде проститутки с последующим перевоспитанием и Марины Голиковой с рыданием над ее потерянным навеки пупком!

Мобильник опять занасиловал мозги.

– Николай, вас с телевидения беспокоят… нам сказали, что вы можете придумать разные-всякие истории. Мы тут делаем новую передачу… Хотелось бы… – лепил без остановки задорный женский голос.

– Истории?

– У нас экологическая передача. Но никак не можем подыскать нужную тональность. Не хочется банальностей. Но нужна интересная история с хорошим концом.

– Экологическая? Ну вот, смотри. История такая. В Москве появился страшный человек. Маньяк. И к тому же зоофил. Для удовлетворения своей ненасытной похоти он сотнями скупает маленьких и доверчивых австралийских волнистых попугайчиков. И зверски, в извращенной форме естественно, насилует их. Мало того, после циничного полового акта он жарит их в микроволновке и скармливает своей кошке. Такой же извращенке, как и он сам! Гринпис сбился с ног, отыскивая этого негодяя. Международные организации бьют в колокола. Австралия обращается в ООН, требует немедленных санкций и грозит приостановить экспорт попугайчиков в Россию. Но тут вступает в дело великая Оксана Стульчак, обожательница и защитница животных вообще и волнистых попугаев в частности. Которые так напоминают ей о безмятежном детстве в родном Санкт-Петербурге, пардон, в Ленинграде. Но тут выясняет, что этот урод-маньяк – не кто иной, как ее старинный приятель по отдыху на Лазурном берегу, продюсер известной поп-группы… Ну и так далее.

На том конце бросили трубку. А что, по-моему, неплохой сюжетец-то. Мне нравится.

Я открыл пива еще. И правда, идея-то отличная с попугаями! Я даже представил себе захватывающий боевик на эту тему. С размахом. Со съемками под водой и в космосе. Например, подельником этого маньяка может быть американский астронавт. Который провозит партию птичек, минуя таможню, через космос. Взлетает он в Америке на шаттле с грузом контрабандных попугаев. Пристыковывается к МКС, там с ними волындается, а потом возвращается с товаром уже на российском «Союзе». С приземлением в Казахстане, на Байконуре. Там казахские перекупщики, ну и так далее. А в Америку, на мыс Канаверал, живая контрабанда попадает из Австралии на подводных лодках, через разветвленную сеть «Аль-Каиды». Которую в этом регионе возглавляют колумбийские партизаны, в свое время учившиеся на моряков-подводников еще в Советском Союзе. Замечательно!

Я пытался немного оклематься после нервотрепки и похмелья. Зачем мне звонили, кто это был?! Какие такие попугайчики?! Что я нес?! Где-то когда-то прочитал, что от такого дикого бодуна русские люди спасались через держание ног в тазике с горячей водой и горчицей. Может, я много читаю?! Черт бы подрал эту горчицу! Второй раз за утро вспоминаю! Ну нет ее у меня! Поэтому, напустив в тазик кипятка, я обреченно бухнул туда кетчуп – какая-никакая, а все же приправа.

«А вдруг это не от похмелья, а, к примеру, от геморроя? Может, я чего напутал?!» – болтал уже ставшими рачьими ступнями в тазике.

Жара постепенно сходила на нет. Все бы было хорошо, но с Голиковой как-то уж совсем по-скотски получилось. И что я теперь ей скажу?! А зачем, собственно говоря, мне вообще чего-то говорить?! Сама замуж вышла, а теперь мозги полощет. Звонки идиотские день через день, с узнаванием о трудностях похмельного синдрома и сиюминутной личной жизни. Да проживем без всяких там стервозин!

От отчаяния и безалаберности бытия, прямо посреди дня, я тревожно засыпал. В детстве меня до умопомрачения пугала одна иллюстрация в книжке Андерсена «Снежная королева». Там на картинке, до сих пор помню это буйство волшебных красок, та самая королева, пролетая, заглядывает в окошко домика, где жили Кай и Герда. Такое огромное лицо, не вмещающееся в оконную раму! Жуть! Сейчас, по прошествии сорока с чем-то лет, в похмельной белке, в проеме моего окна на Ленинградке, кровожадно скалило зубища громадное лицо Оксаны Стульчак. Хохоча, она задевала шнобелем за форточку. Мгновенно выступивший посталкогольный пот утопил меня в забытье.

Четвертая глава

У входа в зоопарк суетились и ревели мелкие. Вероника стояла у забора и, профессионально шныряя глазами, лизала мороженое.

– Котик, я здесь!

Я инстинктивно оглянулся.

– Слушай, барышня, если еще раз услышу этот словесный понос про «котика», удавлю! Какой я тебе к чертям «котик»?!

– Ну-у, я думала, тебе нравится. А как мне тебя называть, дядя Коля, что ли?!

Тут задумался уже я. Действительно, как ей меня называть? Я же, можно сказать, при исполнении. При перевоспитании. Ой, какой дурак.

– А сколько же тебе лет, девушка?

– Восемнадцать! Уже.

Ну, на внучку она не тянет! Хотя если бы я родил в двадцать… Куда ее определять?! В дочки, что ли? Матери! Гребаные.

– Короче, называй меня просто Колей. А-а, зови как хочешь!

– А почему в зоопарк? Нет, конечно, здорово, я всю жизнь мечтала. Но ты же обещал по ленинским местам?!

Я и сам не знал четкого ответа на этот лобовой вопрос, поэтому начал издалека:

– Видишь ли, – я уже закупил ей очередную партию мороженого, видимо, она не мыслит своего существования без лизания чего-либо, – когда то давно, еще почти до твоего рождения, я работал в телевизоре, мы снимали какой-то бред про засилье коммунистов. Так вот, с тех пор я четко запомнил, что памятных ленинских мест в Москве аж сто двадцать четыре! Интересная все-таки штука память! Что было пару дней назад в кабаке, не помню, а чепуху про Ленина семнадцатилетней давности – пожалуйста! Я даже помню, что улица Тулинская в Москве в районе Таганки, интересно, осталось ли название… Так вот, она была названа не в честь славного города Тулы, а по одному из псевдонимов Ульянова – Тулин. Представляешь, какой маразм!

А если честно, не могу ответить, при чем здесь ленинские места. Короче, просто так. Мне до сих пор плохо. А зоопарк, потому что вот тут, сбоку, раньше висела громадная мемориальная доска, оповещающая о том, что 6 августа 1919 года Ленин выступал здесь перед рабочими.

Знаешь, я отлично представляю тот день. Наверняка это было воскресенье. Одетые в праздничные обмотки рабочие тащат своих чахоточных отпрысков в зоопарк. Ну, там, на пони покататься, бегемоту на попу плюнуть – словом, отдохнуть душой. Кругом же разруха, голод. Никаких развлечений, кроме как мобилизация в Красную армию, нет! Тут глядь, – Ильич! Между клетками с живностью мечется, кепчонку в потных ладошках курочит, лицом суетится и картавит: «Социалистическое отечество в опасности! Все на борьбу с Деникиным!» А слоны, верблюды и прочие колибри – ни гугу. Причмокивают, посвистывают, некоторые даже хрюкают, но сильно не реагируют.

И тут меня осенило.

– Знаешь, Вероника, в зоопарках часто бывает, что животные живут поколениями. Получается, вот посмотри на жирафа, весьма возможно, что его прапрапрадед Ленина видел!

Вероника с уважением посмотрела на пятнистую дылду и с некоторой жалостью на меня. Прогулка продолжалась ни шатко ни валко. Вероника задорно смеялась, перебегая от клетки к клетке. Равнодушные от жары и неволи гепарды, гималайские медведи, слоны отстраненно зыркали на нас. Клеточные какаду во весь голос завидовали вольным и наглым галкам. Выпитое пиво, практически не задерживаясь в организме, вылетало сквозь кожу наружу, и я чувствовал себя собратом тюленя, который радостно-мокрый фыркал в бассейне. Я уже покатал девушку на пони и карусели, купил резинового крокодила, рассказал о двух потрясших меня в глубоком детстве фактах, связанных с посещением зоопарка.

Первое – то, что во время зоологической школьной экскурсии старшие мальчишки, хихикая, стучали веточкой по члену обалдевшей антилопы гну. И он вставал до громадных размеров, вызывая шок и трепет у одноклассниц и преподавательницы. И второе – что огромная горилла аккуратно брала с полочки горшок, очень аккуратно гадила туда, а затем радостно опрокидывала все дерьмо себе на голову.

Если первое сообщение ничуть не удивило опытную в физиологии Веронику, то второе сильно потрясло, и она стала канючить, чтоб я отвел ее в обезьянник.

– Нет, – строго тормознул ее я. – Никаких мартышек и бабуинов! И так дышать нечем!

К тому времени от миазмов, испускаемых разными тапирами и енотовидными собаками, мне уже становилось дурно. Бьющая наотмашь жара оптимизма не добавляла. Вероника заныла, потом задумалась и сразу повеселела.

– Да, в общем-то, ничего жопораздирающего. У нас в деревне куры тоже какашки клевали! – победоносно, показывая свою осведомленность в зоологии, радостно лизнула мороженое девушка.

Я хотел было возразить, что гориллы куда более развитые существа, чем бесцельные куры, и раз они ходят на горшок, то… Но вступать в дискуссию о несовершенстве природы мне было лень, и я сказал очень строго:

– Все, хорош! Сейчас последний раз по мороженому и немедленно в район метро «Новослободская». Там есть отличнейший тенек и не менее знатный монумент Ильичу!

Что ж меня так к Ленину тянет?! Между тем тот монументик был действительно довольно примечательный. Во-первых, около него во времена былого распития никогда не дергали менты. А во-вторых, там был какой-то утерянный сейчас дворовый уют. У крошечного, почти карманного, бюста Ленина аккуратно росли анютины глазки, ноготки и прочая миловидная хрень. Между домами тамошние обитатели соорудили небольшой огородик. Там, за игрушечным заборчиком, даже с калиткой, обитали клубники, огурцы с помидорами, перцы, неразумными кустами ветвились крыжовник и смородина. Все это напоминало давно ускакавшее детство, когда в родном Столешниковом переулке и его окрестностях, в самом центре Москвы, таких садов-огородов было пруд пруди.

Да что Столешников! Еще в начале восьмидесятых на Метростроевской улице, ныне Остоженке, в паре километров от Кремля, были здоровенные лужайки с одуванчиками и лопухами, с добрыми и бестолковыми собаками, скучающими на привязи в уличных будках. Тогда там запросто развешивали белье между огромных яблонь и были даже гуси-куры, лениво топтавшие ныне золотые сотки берега Москвы-реки. Сейчас этот районец так и называется – «Золотая миля». Есть квартиры по сто штук баксов за квадрат. Трёхнуться можно. От безумия воспоминаний я не выдержал и по дороге купил четвертинку.

Облупленный бюст радостно сверкал свежевыкрашенной лысиной. Настроение было отличное. Тенек крайне располагал к выпиванию водки из ствола. Так, по чуть-чуть, отхлебывая, щурясь и ежась от проникновения внутрь дьявольских искорок.

Вероника щебетала о чем-то своем. Я же спокойно вращал в башке мысли. Здорово, что прошла зима, весна вот. А сейчас, хоть и жара самаркандская, но календарно все-таки конец весны. И как знатный фенолог, берусь утверждать, что зима – это дикая глухая пьянка. А вот весна – это светлая опохмелка, когда после утреннего принятия пива неожиданно голубеет небо и растрепанные от солнечного счастья воробьи вдохновенно чирикают бетховенскую «Оду к радости»!

Я вспомнил, как однажды весной, да, конечно, это было именно весной, я встретился, не доходя до иняза, со своим другом Игорем. Оба грязные, встревоженно-взъерошенные, как две болотные выхухоли, чудом избежавшие разделки на воротники. От похмелья глаза у обоих перманентно выражали недоумение. Вокруг были проплешины бурого снега, удобряемого вонючими струями прорванной канализации. На небе грязно-блевотные тучи грозили мировым катаклизмом. Мы сели на лавочку и нахохлились. В институт идти не было ни малейшей возможности. Игорь крякнул и пополз в магазин. Минут через семь мы были обладателями шипучего вина «Салют». Мы осторожно, морщась от пузырьков, глотнули. Потом еще и еще. И тогда впервые я заметил, как вокруг нас, прямо на глазах, меняется мир. По улице заспешили по своим делам люди-братья. Тучи тотчас же распахнулись, и засияло радостное солнышко. Канализационные стоки заискрились и превратились в певучие весенние ручейки. Наши пожеванные лица распрямились, как у плакатных строителей коммунизма. Метаморфозы! Видимо, та мимолетная радость сиюминутных, волшебных превращений и привела меня потом к периодическим запоям. Но тот миг изменения в природе и собственном организме я запомнил навсегда.

Я глотнул водки еще. Гипсовый Ленин не подавал признаков жизни, лишь безучастно смотрел пустыми глазенками. Расслабленный организм обнаружил в башке дебильные строчки то ли из Николая Доризо, то ли из Евтушенко:

Ильич… Мне кажется, что где-то,

В том мире колыбельных снов,

Произносил я имя это

Еще до всех на свете слов.

Слова потом,

А он – вначале…

Нет, дальше не помню. Господи, какой бред! Девушка, услышав мое бормотание, встрепенулась:

– Что-что, Коль, я не расслышала?

– Ничего, и не вздумай запомнить. Хватит того, что у меня этой ересью все мозги проканифолены. Слушай, Вероник, вот я тебя не спрашиваю, как ты дошла до жизни такой. Это глупо. Я могу навскидку сообразить с десяток причин. Родителей ты, скорее всего, толком не видела. Изредка проскальзывает лишь мать. Из самых близких у тебя, наверное, только бабушка.

У Вероники округлились до карманного фонарика глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Да ладно, трахнул тебя, скорее всего, отчим, однажды заехавший с матерью в гости. И ты обиделась на весь мир и начала трахаться напропалую. Или продвинутый деревенский одноклассник, а ты была в него влюблена, как белка в колесо. А он, естественно, оказался такой сволочью. Потом по проторенной дорожке потянулись другие товарищи. А однажды одна продвинутая подруга по секрету сообщила важную информацию. Что тут, дура, ты просто так всем даешь, а в Москве за это деньги платят. Ну, или что-то в этом роде. Можешь просто кивнуть, если хоть на треть я прав!

Вероника погрустнела и мотнула башкой.

– Кстати, на фига тебе столько денег сразу, или ты еще к тому же профессиональная воровка?

– Нет, нет, ты не подумай чего такого. Я честная, – для убедительности Вероника чуть приоткрыла рот и усердно хлопала глазами, – просто, ну, обстоятельства такие. За квартиру, где мы с девчонками живем, попросили за два месяца вперед. И бабушка позвонила, угол у дома по весне поплыл, и крыша в дождик подтекает маленько. Но я отдам!

– Слышь, ты, я уже сказал, проехали. Кстати, как-то в этом роде я себе это все и представлял. Да, как у тебя с наличностью?

– Ну…

– Ясно, вот держи, тут пятнашка, особо не фуфырь, я тебе не Абрамович.

– Ой, правда, что ли? – У Вероники, по детски заблестели зеленоватые глаза. – Прямо просто так?!

– Ну не совсем… – деловито, по-хозяйски, потянулся я и отхлебнул еще немного водки, – придется отработать.

Причем, несмотря на чистоту помыслов, я все равно чувствовал себя каким-то латиноамериканским сутенером. И обязательно потным, грязным, в вонючих оранжевых носках. В зеленую полосочку.

– Что, прямо здесь? – Вероника погрустнела, но начала деловито осматривать параметры скамейки, окна и балконы вокруг, видимо, на предмет несанкционируемого наблюдения за процессом.

– Дура! Я тебе книжки принес! Будешь в свободное время, чтоб на это самое, нагулянство, не тянуло, книжки читать! Потом расскажешь о прочитанном. Вот тебе чеховская «Каштанка», вот Джек Лондон «Сердца трех». Это совсем просто, дурацкий фильм с Жигуновым наверняка видела. А вот ранние рассказы Бунина, там про любовь, и вообще, язык. Да, кстати, – вдруг спохватился я, – а ты читать-то вообще умеешь? А то кто его знает, ваше поколение.

– Ты что, Коля, я очень люблю читать!

– Ну и чего ты читаешь, просто интересно?

– Как чего?! «Лизу», «Семь дней», этот, как его, клевый такой, а-а, «Отдохни!».

– Ну, все понятно. А книги-то какие-нибудь в руки брала?

– Конечно, – легко ответила Вероника, облизывая очередное мороженое, – Гюстав Флобер, «Воспитание чувств». – Продолжила нараспев: «Ее соломенная шляпка с перламутровым отливом была отделана черным кружевом. Капюшон бурнуса развевался на ветру, от солнца она закрывалась лиловым атласным зонтиком, островерхим, как кровля пагоды.

– Что за прелесть эти пальчики! – сказал Фредерик, тихонько взяв ее левую руку, украшенную золотым браслетом в виде цепочки. – Премилая вещица! Откуда она у вас?

– О! Она у меня давно, – ответила Капитанша.

Молодой человек ничего не возразил на эти лицемерные слова. Он предпочел «воспользоваться случаем». Все еще держа кисть ее руки, он прильнул к ней губами между перчаткой и рукавом».

Могу дальше, – искренне радуясь произведенному на меня впечатлению, улыбалась Вероника.

– Не надо!!!

Да-а, впечатление на меня было произведено! Дурацкое слово «неизгладимое» в этом случае было совершенно уместно. Я бы еще добавил – «ошарашивающее». Есть еще одно ценное русское выражение: «оторопь взяла»! Вот это, пожалуй, самая точная характеристика моего состояния!

В удивительном состоянии задвига я встал и довольно четким шагом направился за угол. Вероника привстала.

– Сидеть! Ждать!

Направляясь, естественно, в ближайший винный, ну, туда, через двор, направо, я пытался отмотыжить мозги: «Значит, так, эта безмозглая шлюшка из провинции читает наизусть Флобера. Так. А я пытаюсь заняться ее образованием и воспитанием. Так. Чушь какая-то!»

Полбутылки вермута я заглотил на обратном пути. Вероника, как зайчик, сидела на лавочке.

– Значит, так: вранье и прочие сказки венского леса – вон! Откуда ты взялась такая умная, что наизусть читаешь Флобера?! Я, может, и сам в детстве читал его. И даже в армии, на сержантские двенадцать рублей, в увольнении купил его собрание сочинений. Сдуру. А знаешь, как тогда хотелось пива, или этого, ну, мороженого! Но сейчас, правда, я плохо помню, о чем там речь. Так, какие-то вспышки памяти о нелегкой буржуазной жизни девятнадцатого века. Но это не важно. Мне тогда понравилось. Опять же он дружил с Тургеневым, которого я уважаю. Слушай, может, ты между делом вундеркинд и экстерном закончила литературный институт с красным дипломом?! А тут передо мной польку-бабочку под дурочку выкаблучиваешь?!

– Ой, Коленька, я не хотела тебя обидеть! Тут вот какое дело. Просто у нас в деревне, дома, у бабушки, была единственная книжка. Флобер. «Воспитание чувств». Ее бабушка на скамеечке на станции когда-то нашла. Ну и по ней, когда я была маленькой, она меня читать учила. И писать. Я с тех пор ее наизусть знаю. Хочешь, еще чего-нибудь из нее прочитаю?

– Упаси господи! – хлебал я уже вовсю вермутянского. – Знаешь, Вероник, а все же любопытно, как же повлияло на твое падение описание дам полусвета в романах Флобера… Да-а, можешь не отвечать, и так ясно. Ничего страшного. Хотя ситуация с тобой прелюбопытная. Надо же, Флобер! Знаешь, а на меня в свое время сильно наложил отпечаток писатель Гашек со своим безумным Швейком. Когда в детстве я много болел, родная мама, чтоб не ныл, по доброте душевной читала мне именно Ярослава Гашека. Почему, непонятно. Так вот, я считаю, да уверен, что вбитые в мой нежный организм, вместе с пилюлями, строки про раздолбайство бравого солдата со своими приятелями сыграли огромную роль в моей жизни! Так что, милая Вероника, мы с тобой жертвы тлетворного влияния мировой литературы!

– Зря ты, Коля, так. Я очень люблю эту книжку.

– Да все нормально, – добивал уже литруху вермута я. Что-то в последнее время вермут какой-то подростковый стал, раз-раз, и пусто. – Все нормально, просто на самом деле я категорически не знаю, даже не представляю, как тебя перевоспитывать. И главное, зачем. И кому это нужно? Тебе? Мне? Все это попахивает таким откровенным, даже не тихим, а громоподобным умопомешательством. Понимаешь, Вероника, – я уже хлюпал носом от жалости к собственной персоне, – бывают просто идиоты, это более-менее нормально, типа ну что поделаешь! А я идиот с напором! Причем устаревшей конструкции. Какой кошмар!

Деловая Вероника, чувствуется все-таки провинциальная хватка выживаемости, уже выловила тачку и волокла меня к ней. Рядом с палисадником у дурацкого Ленина я жирно и точно вляпался в собачье дерьмо, обильно удобряющее газоны.

«Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше…» – вспомнились незабвенные строки Маяковского. Вот ведь глыба, вот провидец! Как он мог предугадать, что уже в ХХI веке я буду пытаться очистить ботинки от собачьего дерьма прямо под памятником Ленину?!

В ту ночь я долго и нудно кувыркался на собственном диване. В затяжном прыжке между сном и реальностью надо мной громоздился каменный гость в виде Гюстава Флобера. Причем как выглядит этот самый Флобер, было не видно. Но я наверняка знал, что это он, гад.

– Во-от, Коленька, знаешь ли ты, что алкоголь сыграл громадную роль в развитии человечества? К примеру, для хирургических операций. Ну, чтобы бобо не было. Чтобы индивидуум не кончился на больничной койке, какой-нибудь доктор Боткин давал ему пару стаканов спиртяги и для надежности брякал по башке специальной колотушкой. После чего пациента можно было резать вдоль и поперек циркулярной пилой. Ну, скажи, с какой такой фантазии ты поволок барышню по ленинским местам?! Совсем с ума сбрендил?

– Господи, да отстаньте вы от меня с этой чертовой пьянкой, – бился в потнике я.

– Не-а, – отвечал каменный Флобер. – Как шлюх перевоспитывать, это ты первый, а как прослушать для профилактики алкоголические сказочки на сон грядущий, так сразу ножками сучить?! Вот, послушай про целебное средство от холеры: на бутылку водки – полбутылки березовых почек, настаивать один месяц. При холере пить по сто граммов каждый час до прекращения рвоты. Тут, правда, Коль, есть две неровности. Во-первых, если началась холера, то за месяц ожидания целебной настойки запросто двинешь кони. И потом, если в течение суток ты будешь жрать по сто граммов каждый час, без сна и сортира, то вместо прекращения рвоты может начаться такой блёв, что холерным вибрионам и не снилось!

– Ой, не хочу, не хочу я ничего, спать… – сквозь забытье рыдал я.

Я уже барахтался под мокрым одеялом и стонал, а мерзкий голосишко продолжал вкрадчиво нашептывать:

– Что же ты девушку Марину так обидел, нехорошо. По этому поводу скажу, что от запора помогает вино из крыжовника и смородины. Берешь спелые ягоды, заливаешь кипяченой водой. Бросаешь печеную корку, дрожжи и хмель. Когда смесь скисает, корку вынимают. Остальное выдерживают от пяти до восьми дней в тепле, затем отправляют в холод. Полезно и вкуснотища.

И опухшая каменная рожа французского классика омерзительно зачмокала. От соблазна, смешанного с отвращением, я тоже по-обезьяньи зачмокал. И… очнулся.

Пятая глава

Я отвлеченно лежал на собственном диване и, что самое удивительное, не жрал пиво, как положено. Беспрецедентный случай. Одной рукой я кошатил личного кота, другой вдумчиво листал книгу доктора Спока «Ребенок и уход за ним». Ученый фолиант я намедни одолжил у своей подруги Маринки Шаровой. Она родила недавно малыша Митьку, и всяческой подобной макулатуры у нее завались. Так вот, Шарова на днях выдала мне потрясающую фразу:

– Заматереть – это тебе не жук чихнул!

После чего я понял, что она знает толк в методиках и проблемах воспитания, и затребовал литературу. О том, что мне предстоит воспитывать отнюдь не детей, я благоразумно умолчал. Да она и не спросила.

Причины для научной подпитки доктором Споком я для себя обосновал практически молниеносно. Во-первых, говорят, сам Бенджамин Спок никогда в жизни своих детей не воспитывал и все писал от фонаря статуи Свободы. Значит, если не воспитывал детей, то были срамные девки, а они, в сущности, как дети, ну и так далее. Такое слегка путаное объяснение, меня вполне удовлетворило. А во-вторых, Спок авторитет. Пристанут, допустим, люди: как, мол, ты воспитываешь проститутку? А я им в лоб – по Споку! И они уважительно отстанут. Кто будет меня об этом спрашивать, это уже другой вопрос. Короче, я вовсю читал эту муть.

«Начинай понемногу приучать ребенка к чашке с пяти месяцев. Он просто привыкнет к тому, что молоко можно пить не только из соски, но и из чашки. Если вы впервые предложите ребенку молоко из чашки в возрасте 9 – 10 месяцев, то он, скорее всего, заупрямится и не станет пить!»

Бред какой-то! К чашке, кружке, даже к пивной бутылке моя незабвенная воспитанница приучена ой как отлично! Значит, это пропускаем. Ага, вот!

«Многие отцы с удовольствием купают своих детей перед шестичасовым или десятичасовым вечерним кормлением. Когда ребенок станет старше и будет ложиться спать не сразу после ужина, то можно купать его перед сном».

Отец! Описаться и не жить! Если бы полгода назад мне кто-нибудь попытался только намекнуть, какой ерундой я буду заниматься, убил бы на месте первым подвернувшимся под руку поленом! Папаша! Этот папаша не далее как в мае месяце пердолил дочурку без всяких угрызений совести! От Страшного суда меня может спасти только то, что я еще не знал, что это моя будущая воспитанница! Ой, какая чушь все это! Ладно, успокоился.

А может, последовать словам этого долбостука Бенджамина?! Поехать купать дочку, внучку, сучку, короче, на природу. А что?! На свежий воздух, в пампасы! Погоды отличные. И что там делать? Лежать кверху какой на грязном песке и ласково, по-отечески, хлопать соломинкой по попе Вероники? А почему, собственно говоря, нет?! Хотя вот, точно, надо там заняться хоть каким-то процессом!

Например… рыбалкой! Это же процесс! Да еще какой! И благородно. Иван Тимофеевич Аксаков. «Записки об ужении кого-то».

Точно, на «ракете» можно рвануть в Аксаково. Тут рядом от моего дома. Сел на Речном вокзале, и с легким паром! В смысле ветер в харю! Для полноты смычки с русской литературой, рыбалкой и пьянкой, куда же без нее, можно взять с собой Андрюху Годунова. Он пракакой-то потомок того Аксакова. И выпить не дурак. И вообще приличный человек. Когда трезвый. Интеллектуал. Когда помалкивает. Веронике с ним будет полезно пообщаться. Для духовного роста.

Так, значит. Кроме водки и пива для рыбалки нужна удочка. Или сеть. Есть еще красивое слово из той же серии – «бредень». Но это скорее характеристика моих мыслей за последние годы. Да, еще есть слово «динамит», тоже вроде к рыбалке имеет отношение. Но это уж браконьерство какое-то! Перед глазами вылезла передовица газеты «Завтра» про мерзопакостных демократов с названием «Браконьерство души». Автор – Проханов. Нет, все не о том.

Так, удочка у меня есть. В сортире. Лет десять, а то и пятнадцать там скучает. Приобрел ее когда-то за четыре рубля в глухом Подмосковье. Сошел однажды с бодуна на дальней станции Серебряные Пруды. Трава по пояс. И никакой цивилизации, окромя пивной. Но она замечательная. Стоит, как положено, очередь к соску. Человек пятнадцать. И самое загадочное в том, что каждый наливающий передает последующему какой-то велосипедный насос. Я-то с похмела ну никак не мог ум с разумом сконтачить, на фига им этот насос? Пока не подошла моя очередь.

Ба! Так это же блестящая находка русского народа. Оказывается, каждый последующий гражданин качает эти дурацким насосом пиво предыдущему! Тыр-тыр, давление поднимается, и пиво – о чудо! – бежит! Хоть тоненькой струйкой, но наверняка!

Там-то я и приобрел за четыре рубля на фиг мне не нужную пластиковую трехколенку. У следующего за мной в очереди непохмеленного товарища. Ну, неудобно было. Пиво он мне уже накачал, а денег-то у него не было. Не зверь же я, в конце концов. Я и удочку-то не хотел брать! Навязали. Видимо, мужичку она тоже была ну совсем ни к чему.

Итак, удочка у меня в наличии. Я набрал телефон Вероники:

– Значит, вот что…

– Как я рада, коти… извини, Коля, как я рада тебя слышать!

– Короче, надеваем купальник и прочие походные трусы, собираемся, и через час, нет, не успеешь, через полтора, жду тебя у метро «Речной вокзал». Едем на пароходе купаться. И ловить рыбу.

– Ур-ра! Знаешь, как мне надоело торчать в Москве! Хочется на природу! Ой, как здорово! – радостно зачастила Вероника.

– Мне тоже. Только попутно мы будем заниматься важным делом – твоим воспитанием. Строго по науке! – совершенно серьезно добавил я.

– Хо-ро-шо! Побежала собираться! Ой, как здорово! – повторила она.

Так, клиент готов. Годунова мне особо уговаривать даже и не пришлось. После того как в период перестройки и прочей бомбежки демократией его вычистили из института океанологии, он периодически скучал. И когда он услышал про круиз на «ракете», он просто воспылал, прямо-таки возгорелся. В свое время он обплавал, нет, нет, он всегда на это обижался, мол, плавает говно в проруби, так вот, он обошел весь шарик. Чего-то там меряя градусником. Для космической отрасли. В данный исторический момент он охранял автостоянку с гаражами. Это претило его тонкой и чувствительной натуре кандидата физико-математических наук. А тут – пароход, по морям, по волнам, ностальгия, почти забытые улыбки молодости. Он прямо сразу сказал: еду. Сразу – это у него примерно через минуты четыре после моего вопроса. Это у него считается почти молниеносной реакцией на полет мысли.

Часа через два мы уже торчали на пристани. С больших пароходов после продолжительных экскурсий, типа до Астрахани и взад, с выражением брезгливой ленивости неторопливо вываливались пассажиры. Менты мирно сидели на лавочках и, сняв взопревшие фуражки, хохоча, жрали мороженое. Дети в праздничных панамках, зажав в кулачках ниточки воздушных шариков, истошно орали. Из динамиков им вторила подзабытая уже Маша Распутина. Изогнутые венецианские арки Речного вокзала звали в тень.

Интересно, вдруг вспомнил я. На часах этого самого вокзала периодически звонит колокол, перенесенный с разрушенного храма Христа Спасителя. А на шпиле торчит звезда со Спасской башни. Когда их в тридцатых годах в Кремле меняли на более современные, с рубиновой подсветкой, старую присобачили сюда. Вот же как все переколбасилось.

Пока я, задрав голову, думал о высоком, Годунов, по-шпионски рыскнув по сторонам, достал бутылку водки. Открыл, не морщась глотнул и широко улыбнулся. Я открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, на что Андрей достал сопливчик, протер бородку и, растягивая гласные, отрапортовал:

– Ну-у, во-от, по-осмотри, «ра-акета» только через два-а ча-аса. Ближа-айшая.

Своей рыжеватой растерзанной бороденкой Андрюха мне сильно напоминал кого-то. Вспомнил. Автопортрет Ван Гога, ну, тот, когда он еще был в более-менее здравом рассудке, с обоими ушами. Но на грани. Когда доктор Гаше уже поджидал его со смирительной рубашкой за ближайшим углом.

Мы расстелили в парке попону, заботливо прихваченную Вероникой, и стали ждать своей «ракеты». Вероника радостно шлепнулась на подстилку, обнажая под юбчонкой здоровые и аппетитные ляжки. Андрюха пристроился рядом, доставая из сумки водку, пиво, пластиковую посуду. Девушка разворачивала помидоры с огурцами.

– Вы это, как ее, не разгоняйтесь особо, нам еще ехать, – как-то осторожно и нервно налил себе водки я.

– Фигня, фигня, – разливал уже по второй Андрей. – Вот, на-апример, футбо-ольный матч, длится девя-яносто минут, там за это время столько всего происходит! А здесь, за сто два-адцать минут, ну, два часа, мы что, не можем разда-авить, в процессе легкого о-ожидания, несча-астную бутылку водки?!

В подтверждение своих благородных намерений он помахал здоровенным сачком, который зачем-то приволок с собой. Подобные предметы обихода я наблюдал вчера по «Евроспорту», где куча здоровенных уродов в полной амуниции гоняла туда-сюда по псевдохоккейной площадке, стремясь такими же сачками закинуть мячик в ворота. Меня тогда поразила даже не тупость самой игры, ученое название которой я так и не запомнил, а то, что на трибунах присутствует толпа зрителей. И они чему-то радуются.

– Андрюх, а это-то зачем?!

– Дурак ты, Коль, это же подса-адок! – поразился он моей непонятливости. – Чтобы крупна-ая не ушла!

Я понимающе кивнул, дескать, раз так, совсем другое дело. Тем более он же потомок автора той классической книжки о рыбалке, а не я. Может, у него генетическая память на рыбную ловлю проснулась!

Я полулежал, воткнувшись спиной в какой-то зеленый саксаул, листал доктора Спока. Годунов, жадно вылизывая водяру из стакана, воодушевленно рассказывал Веронике о своих морских странствиях. В частности, как он, будучи на братской Кубе, покупал проституток за упаковку колготок. Это выглядело примерно так.

– Лю-юбе-е-езнейшая, значит, э-э, так, ну-у, вот и говорю, схо-одим мы с трапа. На причал. А та-ам! Их ви-иди-имо-не-ви-и-ди-имо. И все за пару колго-оток! Здо-орово, правда?

Вероника понимающе кивала. И отпивала понемножку пиво. Что она думала о судьбе своих заокеанских коллег с Острова свободы, мне страшно даже представить! Со стороны это напоминало рассказ старого, потрепанного жизнью бобра о нелегкой бобровой жизни еще не оперившемуся бобренку!

Водка закончилась ровно через четырнадцать минут после старта. Я засекал. Уже подходила к концу и очередная замечательная главка книжки Спока, с чудесной бредятиной. Типа: «Особой необходимости в частом купании нет. В прохладную погоду достаточно купать ребенка один или два раза в неделю, при условии что лицо и нижняя часть туловища содержатся в чистоте, то есть обмываются в те дни, когда ребенка не купают. Кроме того, он скользкий, когда намылен».

После слова «намылен», которое случайно произнес вслух, я внимательно посмотрел на Веронику. Какая же она аппетитная намыленная, наверное… Я хлюпнул, то ли от избытка слюноотделения, то ли от широты полета чувств. Андрюха же принял мои шмыганья за сигнал к действиям. Встал и пошел.

– Ты куда?

– Догадайся.

Голова Андрея уже мельтешила в кустах, он резво ломился сквозь кустарник и бурелом, рванув строго поперек по направлению к ближайшему магазину. А он находился ох не близко. На той стороне Ленинградского шоссе. А до трассы нужно было еще пересечь весь парк!

На меня напала уже благодушная меланхолия. Вероника, полулежа на потрепанной попоне, задумчиво жевала мороженое и запивала его пивом. Такое диковатое разночтение вкусов я неоднократно наблюдал не только у неокрепших сосок, но и, что более странно, у вполне состоявшихся и успешных женщин. Как это можно одновременно принимать вовнутрь, совершенно непонятно. Меня бы давно охватил лютый и беспощадный понос! А тут хоть бы хны!

Тело девушки, ее круглые и одновременно угловатые колени, колыхание под топиком живых и ленивых, практически самостоятельных от тела сисек напоминало средневековые гравюры об искушении праведников.

– Коля, а ты меня лю? – нараспев протянула Вероника.

Чтобы тормознуть внезапно засосавшую под печенкой зловредную похоть, я резко добил с полбутылки пива. И ничего не ответив, уткнулся в доктора Спока. Значит, так, на чем я там остановился? Ага, вроде здесь: «Половое созревание девочек. У большинства девочек оно начинается в 11 лет, и первый менструальный цикл бывает двумя годами позже – в 13 лет. В начале полового созревания у девочек увеличиваются молочные железы. Сначала увеличивается и немного выпячивается околососковый кружок. Бедра расширяются…»

– Так ты меня лю или не лю? – коварно приподнявшись, тряхнула волосами и сиськами Вероника. Как будто читая со мной книжку, она в доступной форме продемонстрировала мне и расширенные бедра и даже кусочек околососкового кружка из-под купальника.

Я собрал в кулак то, что у других людей называется волей, и по возможности твердым, но срывающимся голосом сказал:

– Прекрати паясничать! Какой я тебе лю! Мы не в Китае! Это там всякие Инь и Сунь!

И тут же осекся. Услышав в моей фразе крайне знакомое ей последнее слово, девушка улыбнулась и, поигрывая задним торсом, на четвереньках поползла ко мне. В этот решающий момент, когда я был готов плюнуть на принципы благородного воспитания и, аки тигра, накинуться на Веронику, шумно затрещал валежник и нарисовалась счастливая рожа Годунова.

– Ну, как вы тут, заскучали без меня?! – Андрюха шумно сел и с грохотом достал две водки по ноль семь и литруху вермута.

Я выдохнул, выхватил у него бутылку, налил полный пластик и вылил в глотку. Девушка заскучала, брякнулась на задницу и схватила вермут:

– Мое?

Я махнул рукой. Пьянство все-таки как-то благородней, ну этих, блин, как их, все время забываю, святых идеалов и веры в чистое будущее! Так, что ли?! Не уверен.

Ну а дальше все понеслось. Знакомыми закоулками и переулками. Я хохотал, когда Вероника дразнила сиськой Андрюху в момент воспроизведения строго по памяти картины Эдуарда Мане «Завтрак на траве». Особенно, мне нравилась, с художественной точки зрения, конечно, полуголая барышня между двух невменяемых мужиков! Причем берусь оторвать горло каждому, кто скажет, что потрепанная французская куртизанка на картинке лучше нашей российской девки в полном соку! Я имею в виду конечно же томатный сок, которым дрожащие руки Годунова изрядно оросили тело Вероники.

Потом мы пили уже на берегу канала. Там сбоку от пристани есть еще такие полудевственные, без бетона, огрызки берега. Потом мы жгли костры из плакатов еще советских времен, типа «Купаться запрещено» и «Будь осторожен при сходе с трапа!».

Потом я заставлял Веронику читать из споковского бреда целые куски. Вроде: «Половые органы. Самый простой и распространенный метод – это ничего не делать с половыми органами мальчиков. Он становится более чувствительным и застенчивым».

– Видишь, что пишут умные американцы, царствия им небесного! Ничего не делать с половыми органами мальчиков! А ты?! Эх, девушка! Глянь, какая счастливая и светлая жизнь ждет тебя, если ты покончишь с непотребным куртизанством!

При этом я театральным жестом показывал на блюющего в канал имени Москвы Годунова. О «ракете» до Аксакова уже давно никто и не заикался.

Когда я в очередной раз очнулся, взгляд споткнулся об изобилие пустой посуды вокруг. Причем, не валяющейся как попало, а аккуратно разложенной в виде огромного кольца.

– Наверное, бедуины в пустыне именно так кладут волосяной аркан вокруг стойбища, чтобы к ним ночью не пробралась змея! – сразу догадался я.

Я застонал и увидел у костра Андрюху, медленно ходящего вокруг девушки. Освещенная бликами костра и почти полной луной, рожа Годунова была на редкость одухотворенной. Вероника смотрела ему в рот и что-то записывала.

– Вы чего?! – потряс головой я и сразу больно треснулся затылком о землю.

– Обуча-аемся грамо-отному право… прямо… короче, писа-ать без ошибок тренируемся. Итак, Вероника. На-а чем мы остановились? С новой стро-оки. – И Годунов продолжил, почти не запинаясь: – Лев Кассиль. «Что это значит – нет биографии? Это все старомодная интеллигентщина, дорогой мой. Не биография делает человека, а человек биографию. С биографией родятся только наследные принцы».

Готово? Дава-ай дальше, с но-овой строки…

А.С. Пушкин. С новой строки. «Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но переменять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут».

Готово? – опять спросил Андрей и хлобыстнул еще водки. – Так, прекрасно. Еще одно. С новой стро-оки. Борский. «Весточка моя с синего моря-океана. Здесь сильно штормит, боимся, как бы не потонуть. Боцман наш по болезни уволился, шлю тебе с ним, Анюта, живой привет, будь с ним ласкова, за добрые слова его одень, обуй и накорми – вечно твой друг».

– Фокс! – добавил я и отрубился опять.

Очнулся я дома. В одежде. Правая рука была жесточайшим образом раздавлена задницей. Зверски скрюченная левая держала прозрачный пакет, сквозь который сияла початая бутылка водки под страшным названием «Магический кристалл». С масонским очком, вписанным в треугольник, на грязной этикетке. Звонить Веронике и Андрюхе было совестно и тошно. До такой степени, что я немедленно пополз в сортир. И сквозь магический кристалл я, там-та-дам, стоял блевал!

Шестая глава

Романтичность нутра у меня, к сожалению, неистребима. Например, я долгие годы летними вечерами ходил на свой гребаный канал имени Москвы. Смотреть, как слева, ближе к линии горизонта, на шлюзе поднимаются разноцветные огоньки теплоходов. Причем в здравом уме и на трезвую голову. Это не лечится.

Вот и я сегодня решил помучить мозги на свежем воздухе. После недавнего посещения псевдо-Аксакова район канала, там, где провожают пароходы, совсем не так, как поезда, вызывал у меня истерическую дрожь. Поэтому для освежения мозга надо итить в другую сторону, там у меня пруды. Сто лет назад, годков двадцать мне было, меня с этих прудиков везли в винный магазин в ковше экскаватора. А при советской власти такой способ передвижения как-то не особо приветствовался. Чем тогда эта бодяга закончилась, уж и не помню, но сей казус зарегистрировался в сознании.

Спустившись вниз, я с недоумением обнаружил в почтовом ящике нечто. В красивом звездно-полосатом конвертике, который я с некоторым беспокойством откупорил, было написано:

«Дорогой друг Николай! Приглашаем вас в парк Кусково, на празднование годовщины независимости США».

И дальше следовала подобная мутотень. Я крепко задумался. В последний раз ко мне в письменном виде со словами «Дорогой друг» обращались, э-э, в 1984 году. И ничем хорошим это тогда не закончилось. Мысли о мирной прогулке по местным прудам сразу растопырились и зачахли. Я дошел до магазина, взял пива, сел на лавочку и принялся думку думать.

Советская власть у меня внутрях неистребима. Так же как и гребаная романтичность. Интересно, что же следует из этих двух предположений?! Да ничего из этого не следует! Я сразу вспомнил, как в этом чертовом восемьдесят четвертом служил в ракетных войсках стратегического назначения. После того как бросил иняз, меня, естественно, загребли в ряды. Так вот, мой однокурсник Виталик послал мне в сверхсекретную часть в Белоруссии письмецо с двумя бумажками. Одна из них представляла бланк госдепа США со всеми печатями и раскорячившимся вражиной-орлом, на котором было мило так написано: «Дорогой друг Николай! Благодарим вас за сообщенные нам сведения, представляющие для нас чрезвычайнейший интерес…» и т. п.

Другая представляла собой копию чека на двадцать тысяч долларов в каком-то мексиканском банке.

После этой весточки я ежедневно с полгода вместо ударной службы на благо Родины сидел в кабинете местного следователя КГБ и писал объяснительные записки. Ну как было объяснить, что этот шутник-однокурсник свистнул копии бланков в «Интуристе», где работал, стер половину и закорячил меня!

Потом, конечно, все выяснилось. Виталика в Москве турнули с работы, и все постепенно утряслось. Но я то уже был на грани признания в шпионаже в пользу Америки! И в пользу Нижнего Тимора! И Заднего Занзибара!

Так что от писем, посланных американскими товарищами, я ничего хорошего не ждал. Где они вообще раскопали мой адрес?! Может, в архивах Лубянки, где покорно желтеют протоколы моих допросов?! «Дорогой друг», блин!

Нервы что-то стали ни к черту! А может, правда сходить? Не покусают же. КГБ давно кончился, как и Советская армия. В Кусково, в парке-то, красиво и хорошо. Свежий воздух оживляет тягу к прекрасному. Не к празднику американскому, конечно, а там Шереметевский дворец XVIII века и все такое. Все, надо двигать. С кем? Одному скучно. Хотя роль отца-воспитателя уже слегка действовала мне на то, что в медицинской энциклопедии называется нервами, понятно, что ехать надо с Вероникой. А еще? Тут два пригласительных, на два лица. Опять Годунова? Да хватит мне одной рыбалки! Ладно, придумаю по дороге.

Я мирно качался в троллейбусе по Ленинградке. Поездки на этом виде общественного транспорта всегда приносят некоторое успокоение и смягчение моих нравов. На остановке под домом народа садится мало и можно спокойно занять благостное место у окошка и наблюдать мелькающий бардак из-за стекла. Пусть я прокатаюсь часа на полтора больше, но зато нет ужасов нынешнего московского метро. Да и спешить-то особо некуда. На разгуляй в Кусково я по-любому успею.

Опять же персонажи вокруг. Я наблюдал как-то зимой два чудесных эпизода. После того как в троллейбусах ввели, забыл, как называется этот ящик, в который надо пихать билетик, водители просто озверели. Однажды в центральную дверь вошел розовощекий такой мент-курсант. Ну, вошел и вошел. Делов-то на кучку гороха. Но мент прошел-то не в ту дверь и не сунул билетик в устройство. Увидев такой волюнтаризм, водительша-хохлуха аж подпрыгнула. Тормознув машину на самой развязке у «Сокола», она, гортанно заорала, схватила веник – откуда у нее в троллейбусе веник? – и бросилась на юного мента.

– Какого собачьего уха! – возопила водительша. И это была единственная понятная фраза. Далее шел невразумительный набор малоросских народных мудростей и прибауток про коварных ежей-москалей, коварно влезающих в задний проход честных украинских селянок.

Бедный ментяра, даже мне стало жалко его, от обиды чуть не пустил слезу, когда хохлуха одним мастерским движением схватила его за курсантский погон, развернула и дала такого пендаля, что тот через мгновение воткнулся головой в придорожный сугроб!

Водительша победно, как священную хоругвь победы, воткнула веник рядом с рулем и торжествующе дернула троллейбус дальше. Народ испуганно примолк, и в машине было непривычно тихо аж до следующей остановки.

А второй эпизод был прямо противоположен предыдущему. Здоровенный мужик, по пьяности приближающийся к хламу, тоже вошел в центральную дверь без билета и радостно запел что-то лирическое из Эдуарда Хиля. Водитель, уже мужчина, а не хохлуха, остановил машину, вбежал в салон и начал орать. На что амбал добродушно улыбнулся и треснул ему по роже. Отчего тот, делая сложные акробатические кульбиты, мгновенно зарылся в соплях в горячем снегу. Тут уж народ не молчал:

– Верните водителя! Нам ехать надо!

На что пьяный честно извинился, дескать, горячку спорол, вышел на улицу, схватил лежащего без чувств водилку, аккуратно внес и водрузил, как чучело, на рабочее место. Через некоторое время мы и впрямь поехали.

Наконец, прокляв все пробки на Садовом кольце, я меланхолично дополз до Последнего переулка. Именно здесь, в самых центрах, между Сретенкой и Цветным бульваром, еще в мае, я поселил незабвенную воспитанницу. Хоть комната в коммуналке, но это все равно отлично.

– Коль, привет, чё не позвонил? – радостно прыгала Вероника еще в коридоре.

– Ну чего, собирайся-одевайся, – бухнулся я на потрепанный древний диван, переживающий, видимо, двадцать пятую молодость от вселения горячего тела новой постоялицы.

– Я сейчас, – радостно отозвалась девушка и начала без промедления скидывать одежды и рыться в своих тряпках.

Я для приличия, не свин же, даже отвернулся. Вероника это заметила, хихикнула и стала нарочно ходить перед моей рожей, сверкая сиськами и растопыривая попу. Я продолжал делать вид, что разглядываю комнатуху. Был какой-то хозяйский шкаф эпохи сталинизма, убогий письменный столик, с полочкой наверху, на которой громоздились мои каштанки и джекилондоны. Над диваном была прикреплена на булавках страничка из «Утреннего экспресса» трехлетней давности с моей фотографией. Там я радостно хватаю за сиську очередную претендентку на звание «Грудь России». Заметив мой интерес к девушке на фотографии, Вероника нахмурилась, перестала изгибаться и начала сурово влезать в трусы.

– Я, Коля, вот о чем подумала. Вот если бы ты на мне женился, я бы родила тебе дочку. Потом она бы выросла и стала красивой. И ты бы стал немедленно к ней приставать. А это так обидно! Для меня это была бы такая трагедия, что променял меня на молодую. Может, лучше и не начинать?!

– Знаешь, девушка, вот эта твоя фраза единственная здравая мысль за последнее время, – поперхнулся я. – Все, давай активнее, надо ехать в Кусково, на американскую годовщину.

– Куда скажешь, куда скажешь, – причесывалась она. – А там интересно будет?

– Обхохочешься! – мрачно сказал я, видимо предчувствуя недоброе. В какие такие времена у меня мирно заканчивались прогулки с романтическим позывом?!

У входа в парк узлилась очередь к кассам. Люди сосредоточенно и серьезно пихали всех, кто пытался хоть намеком высказать намерение пролезть вперед. За железно-парковым забором на страждущих снисходительно поглядывали клоуны в костюмах инопланетян, консервных банок кока-колы, динозавров и прочих Микки-Маусов. Подобное оживление нашего народа, вожделеющего прикоснуться к американизму, я наблюдал только в 1976 году, в Сокольниках, на выставке «200 лет США». Но тогда это было хоть как-то объяснимо. Железный занавес и все такое. Джинсы «Левис» по двести рубчиков, а то и по двести пятьдесят, сигареты «Мальборо» по пятнашке, и это при средней зарплате в сто двадцать рублей. Модные целлофановые пакеты с той выставки продавали по пятерке. Которые, если пачкались, для удлинения срока жизни стирали хозяйственным мылом. Хватало года на два. Но сейчас-то почему?!

– Эх, до чего дошел русский народ богоносец! – вздохнул в душе я. – Или богоборец?! Как правильно-то?! Эх, мозги-то не варят совсем.

Я глазами поискал своего приятеля Андрея Раввинкина, который после моего долгого убалтывания все же согласился сопровождать нас.

– Но только две водки, именно две, не меньше, ты же понимаешь, как это важно, в этом вся стратегическая суть похода, выпьешь водочки – в глазах такая блажь наступает, и потом хоть американцы, хоть мадагаскарцы… – воодушевленно нес мне час назад по телефону Андрюха. – А нет двух бутылок – даже и не мечтай, я сам лучше по-стариковски куплю четвертинку и пойду гулять в свой парк, Измайловский! Ну, ты же понимаешь, как я ценю нашу дружбу и общение! Но без водки никуда не поеду! Я ради тебя, старого друга, готов все сделать. Куда угодно поехать, хоть на Северный полюс, хоть в Кусково! Только скажи. Но без водки ни-ни, не поеду! Да и не забудь взять плавленых сырков. Для романтики. Но главное, водки.

Раввинкин уже полулежал под дубом. Вместо здрасте, он взволнованно замельтешил:

– Как жить?! Вчера решил выпить четвертинку. Ну, как обычно, ты ж понимаешь! Купил. Решил к этому присовокупить пару пива. Стою у ларька, размышляю. Дело-то ответственное. Вдруг не то купишь. Подходит барышня. И мило так, с задумчивостью, говорит: «Молодой человек, можно вас угостить пивом?» Я аж подпрыгнул, если бы умел прыгать. Во-первых, молодой человек! Это в мои-то годы, неумолимо приближающиеся к полуночи. Ну, к полтиннику! И потом, это же какая экономия! Короче, я расцвел сиреневым цветом. Она и правда купила четыре «Баварии» и поволокла меня в Измайловский парк. Мы сели на бревно. Болтаем. Вокруг машут крыльями птички и стрекозы. Цветочки-лепесточки что-то задумчиво блеют на ветру. Настроение – лепота. Я до того расчувствовался от халявного пива, что предложил ей выпить мою четвертинку! Выпили. Анжелика ее вроде зовут. Светленькая такая. Я, как воспитанный человек, ну, ты меня знаешь, только минут через двадцать после знакомства решился ухватить ее за попу. Так что ты думаешь?! Она сразу хрясь по роже! И орать! Я, мол, лесбиянка! Мол, думала, вы приличный человек! Мол, и вообще, у меня муж есть! Заплакала и убежала.

Раввинкин, горестно покачивая головой, достал дежурную, уже початую, четвертинку и резко глотанул.

– Вот и верь после этого женщинам. Водки взял? А это кто с тобой?

– Взял, взял. А это Вероника. Моя сотрудница.

– Ну, рад. А вы часом не лесбиянка? А в принципе мне уже все равно. Водка-то есть!

Все пространство вокруг Шереметевского дворца в парке было заполнено черт-те чем. И кем. Это напоминало вечера отдыха в санатории времен развитого социализма. Люди бросали на меткость палочки в какую-то дырочку. Бегали в мешках. Где-то вдалеке даже перетягивали канат. С американским флажком, естественно, в виде маркера, посредине веревки. От изобилия звезднополосатости перед глазами плыли сине-красные круги, напоминая о психологических тестах для поступления в дурдом.

Дебильноватый гражданин с бороденкой а-ля антилопа гну, в цилиндре, в полосатом сюртуке стоял на ходулях и проводил викторину по знанию американской истории. При мне немолодая уже среднерусская бабища расплакалась, когда не смогла ответить на элементарнейший вопрос: когда компания «Кока-кола» перешла на выпуск жестяных банок? Чтобы ее хоть как-то утешить, соратник этого ходульника, маленький толстый американец в шортах на ляжках, улыбаясь, подарил ей воздушный шарик с надписью этой самой колы. Бабища расцвела и поскакала вдаль.

Вокруг ходили какие-то непонятные существа в костюмах инопланетян, динозавров, мышей, макдоналдсов и прочей нечисти. В полотняных палатках давали подписывать петиции в поддержку какой-то резолюции американского конгресса. Причем у палаток стояли очереди из наших людей, жаждущих поддержать свободу выбора американцев. Все это мероприятие происходило под надзором гвардейцев, бьющих в барабаны, в форме времен войны Севера и Юга. Со стороны это напоминало, ну, скажем, очередь крепостных крестьян, идущих по доброй воле к барину на порку. Да, очень занимательно было и то, что за кока-колой тоже стояла огромная очередь. Хотя в тридцати метрах, за территорией парка можно было купить то же самое в любом ларьке. Как тут не задуматься о загадочной русской душе?!

Пока я из любопытства шнырял в поисках приключений, Вероника с Раввинкиным уже расположились на травке. И оживленно беседовали, точнее Андрей размахивал руками, а девушка только кивала. Подходя, я услышал только концовку их дискуссии.

– Да все бабы шлюхи! – обреченно опустив шнобель в пластиковый стаканчик с водкой, выдохнул Андрюха.

– Ну не скажи, не все, – воодушевленно отвечала ему перевоспитываемая проститутка Вероника. – Я вот, например, мечтаю всю жизнь любить только мужа и умереть в один день…

– Как Чаушеску! – внес некоторую пошлость в их одухотворенную беседу я. – Мне-то хоть немножко оставьте.

– Вот-вот, – несколько оживился Раввинкин. – Кстати, о Чаушеску! Вчера приходит ко мне в гости сосед Саша. С пятнадцатого этажа. Невменяемый. Как обычно. Принес водку. Выпили-закусили. Я ему: «Скажи, Александр, почему у тебя дома никаких животных нет? Ты что, их не любишь, что ли? Вот у меня кошка Муся, например, есть».

А этот идиот выпучил глаза и говорит: «А я сам животное!»

Ну, конечно, выпили еще. Я уж давно забыл, о чем говорили. Прошло около часа. Саша собрался идти в магазин. Перед самой дверью резко обернулся и, словно очнулся, выпалил: «Млекопитающее!»

А ты говоришь, Чаушеску!

Я выпил водки. Потом еще.

К моему уху склонилась Вероника и несколько испуганно зашептала:

– Коль, а он правда, что ли, работает на телевидении?! Продюсер по новостям на самом главном канале?!

Я утвердительно дернул головой. Вероника тоже, но в другую сторону. Типа, ох!

Раввинкин жил какой-то автокефальной жизнью. То разговаривал сам с собой, то вдруг требовал нашего повышенного внимания к высказанной им очередной околесице.

– Ну вот, я и говорю. Значит. Чем отличается нормальная женщина от шлюхи. Объясняю. Нормальную женщину можно купить, не знаю, любовью, искренностью, самопожертвованием, да даже деньгами, в конце концов, ничего дикого! А шлюху купить нельзя, ее только можно взять в аренду! Вот я и говорю. С женщинами, значит, надо вести себя как с кавказцами! Если в начале общения, при знакомстве, ну, когда первый раз трахнул, понимаешь меня, дал слабину, все! Будут считать тебя мурлом тряпочным, сядут на шею и вообще! А если показал силу и мощь или хотя бы равнодушие, то будешь уважаемым человеком. Почти пионером-героем! А то тут звонит одна шлюха из борделя любимого, ну, на Рождественском бульваре, ты знаешь, и говорит, так взволнованно прям: «Андрюшенька, милый, я так по тебе соскучилась, так хочу тебя видеть… Давай хоть ненадолго встретимся, ну хоть по две пятьсот!» Это как называется?! Скажите мне, ну где интимность существования?! Где самообитание души и сердца?!

Дальше его вообще понесло в глубь веков. Он непостижимым образом связывал свою непреодолимую тягу к борделю на Рождественском с тем, что, по архивным данным, именно там был ранен князь Пожарский во время битвы с поляками в Смутное время.

Между тем веселье в парке набирало обороты. Люди водили хороводы вокруг убогой, отдельно стоящей березки, украшенной маленькими американскими флажками. Наиболее отважные выстроились в очередь к воздушному шару той же расцветки, который на предохранительной веревочке должен был вскорости взмыть в небо.

В динамиках играла миллеровская «Серенада Солнечной долины». Очень уважаемая мной мелодия. Лет десять назад я очень любил кафешку при консерватории. Там был прекрасный тапер. Василий вроде. Или Александр. Когда я заходил, он без слов начинал играть Гленна Миллера. Это было всегда неожиданно, приятно, но вполне объяснимо. Я по пьянке в него столько денег вбухал, заказывая мелодии, что на эти деньги можно было легко содержать Большой симфонический оркестр! Да, между прочим, в этом общепите стоял настоящий рояль Чайковского. На котором, собственно, и бренчал Василий. Или Александр. Рояль в свое время хотели перевезти куда-то в музей, но то ли машины не было, то ли завхоз запил, и его временно поставили в кафе, чтоб потом далеко не тащить. И естественно, забыли. Ну и стоял он там успешно лет шестьдесят. Сейчас не знаю. Давно не был.

– Я тоже хочу на шарике покататься, – заскулила Вероника. – Это же так здорово… Можно я схожу, а?

– Ни в коем случае! – очнулся и хватанул еще водки я. – От меня ни на шаг! Кругом же американцы! Американские! Неизвестно, что выкинут в следующую минуту! И вообще, если будешь постоянно скулить, честное слово, пойду в зоомагазин, куплю удава и попрошу его, чтобы он тебя удавил!

– Да, да, – закивал Раввинкин. – За сырками плавлеными придется идти. Я же предупреждал, что водки не хватит!

Я уже перестал понимать загадочный ход мыслей Андрея, поэтому обреченно махнул рукой, допил остатки водяры и лег отдыхать. Здоровая Андрюхина спина уже маячила вдалеке. Вероника, как умная Маша, достала книжку и принялась, грызя яблоко, смотреть на страницы.

Потом я закошмарил. И увидел огромные желтые ботинки. Потом потряс головой, пытаясь вспомнить, к чему куролесятся во сне бреды про желтые ботинки. Мозг не давал ответы. Лишь проигрывал старенькую и любимую песенку Жанны Агузаровой – «Эти желтые ботинки шагают быстро па-асфальту…» Чего-то там, тыр-пыр, «а ты мимо проезжаешь в «чайке»!» На этом я очнулся и открыл глаза.

Голова моя очень комфортно лежала между двух объемистых сисек, аккуратно обрамленных коротенькой желтой маечкой. Посмотрел вниз. Ноги, по всей вероятности, принадлежащие тем же великолепным сиськам, были обуты в смешные сапожки того же радостно желтого цвета.

– Ах, как все занимательно происходит… – удовлетворенно отметил я.

Чуть скосив глаз, я утвердился в мысли, что и ноги, и пышный бюст, и даже голова принадлежат одному человеку. И этот человек – моя старинная знакомая Юлька. Единственно приличный человек на всем телевизоре. Спорт она ведет там. Раввинкина я не считаю. Только я хотел брякнуть, мол, привет, Юль, какими, мол, судьбами, как я рад, и вообще… Как вдруг понял, что, собственно, уже давно разговариваю. Причем весьма оживленно, судя по внимательному выражению лица какого-то лысоватого урода напротив. По завитушкам волос, падающих на большие и добрые уши, я сразу понял – американец!

Я прислушался к своей речи, но, кроме «ээээээээ…», «ууууууу!» «ааа-хаааа…», «Нуууу, ессееественоооо!», разобрать ничего не мог.

– А што фаш товарищ, какой язик говорить? Я русски язик хорошо понимать. Я проффесор лингвистик университет Тшикагоу. Но это, ноу, не есть руски язик!

На что умная Юлька, посветив профессионально честным телевизионным лицом, ляпнула:

– Дорогой вы наш профессурошка американский! Хреново тебя в твоих Штатах учили! Ай-ай-ай! Конечно, ежику понятно, что это не русский язык! Перед вами отдыхает на свежем воздухе Николай Меркулов! Единственный в мире человек, свободно разговаривающий на древнем, ныне исчезнувшем, арамейском языке! Специалист мирового масштаба! Национальная гордость России!

Профессора хватил кондратий до такой степени, что он схватил стакан, который Раввинкин на секундочку поставил на травку, и залпом выпил.

– Оу, год! Как я не догадаться сразу! Арамейский язик изобиловать длинные гласные! Май год! Это же язик, на котором говорит Джизус!

– Ну да. Обычное дело, – спокойно вырвал из ослабших американских ручонок свой стакан Раввинкин. – Сейчас он просто немного устал после пресс-конференции по итогам его семинаров в Израильском государственном университете.

– ИГУ, сокращенно, – добавила, не меняясь в лице, Юлька.

Профессор опять схватился за лысину и за стакан. Я готов был расцеловать Юльку: неча всяким дебилам лезть к нормально отдыхающим русским людям. Но до ее лица было ох далеко, сантиметров сорок, и я принялся радостно облизывать ее маечные груди, отчего она радостно смеялась. Профессор встал и, пошатываясь, смешался с толпой окружающих. Я уже деловито встал на карачки и принялся целовать ее ноги в сказочных желтых сапогах. Я поднимался все выше и выше. Уже вдалеке, в волшебном подъюбочном пространстве показалась мерцающая белыми кружевами волнующая линия трусов. Со стороны я напоминал шелудивого бобика, который обнюхивает нежные, молоденькие деревца, перед тем как пописать. Уже пошли восхитительные бедра, но в тот момент, когда я уже спинным мозгом почуял тревожный аромат женского тела, Раввинкин толкнул меня в плечо и перед моей рожей появилось не прелестное нечто Юльки, а пластиковый стакан. Я его схватил и судорожно выпил. И сразу резко потемнело вокруг. На холмы Грузии, блин, легла ночная мгла…

Я очнулся на диване. То ли светало, то ли вечерело. В эти летние дни не поймешь. Светло почти постоянно. С некоторым напряжением пошевелил конечностями. Шевелятся, это, конечно, плюс, но чувствуется какая-то чужеродная тяжесть. Не привычно водочная, нечто иное. Волоча конечностями, пополз в ванную. Кот, увидев меня, изогнулся, зашипел и бросился на балкон. За спиной что-то предательски ухало, волочилось и тянуло брякнуться на спину. Я взглянул в зеркало. Там отразилась жуткая зеленая морда. Причем с зелеными же ушками на макушке и с таким же отвратительным по очаровательности гребешком поперек башки.

– Все, допился, – всерьез заскулил я.

Сделав нечеловеческое усилие, обернулся на тянущую в районе копчика тяжесть. За мной метра на полтора-два волочился мерзкий, не то слово, омерзительнейший, пупырчатый хвост. Конец его даже скрывался за углом коридорчика.

Я вздрогнул от ужаса.

– И-ди-от! – отчетливо и по слогам сказал я, когда, замирая от страха, повторно взглянул в зеркало.

В ответ довольно мило смотрела мордочка динозаврика из спилберговских сказок. На мне был тот самый костюмчик из резины, вонючего пластика, с дурацким хвостищем, в котором вчера щеголяли клоуны на праздновании годовщины независимости Америки. Несколько запыленный, местами залитый не пойми чем, с порванной коленкой, лапой, блин, лапой, он зримо свидетельствовал о степени моего падения. На груди была приколота булавкой визитка. Ричард Майлз. Профессор лингвистики. Университет Чикаго. США.

– И что же я, прямо так ехал домой?! Через всю Москву?!

Матерясь и похмельно рыдая, я сдирал с себя шагреневую кожу моих лирических прогулок. Перед тем как вновь отрубиться в небытие, я все же глотнул холодильничного пива и дополз до мусоропровода. Шкура динозавра, издав на прощание аромат протухшего противогаза, с уханьем шмякнулась в помои истории.

Седьмая глава

Здание государственной, Ленинской, библиотеки, с раскоряченным Достоевским перед входом, по архитектурным соображениям мне всегда напоминало гитлеровскую Рейхсканцелярию. Ну, как она мне представляется. Натуральную, по вполне объективным причинам, увидеть мне не довелось. Свернув в открытый полудворик справа от центрального входа, я наткнулся на взъерошенную Веронику.

– Стоп. Ты что здесь? Я же сказал, будет жарко, зайди в вестибюль правого крыла. В таких старорежимных зданиях всегда прохладно. Опять же, чтоб не потеряться, там вывеска должна быть: «Выставка художницы Семицветовой»! Чего ты дергаешься?!

Голос Вероники слегка подрагивал, вид был какой-то съеженно-напуганный.

– Коля, там эти…

– Кто? Безумные художники или халявщики-интеллектуалы, кто там еще может быть?!

– Не-а, – озираясь, протянула Вероника, – там эти, падшие женщины, этого, легкого поведения…

– Фу-ты. – Я взял девушку за руку и поволок ее к входу.

В вестибюльном августовском теньке Ленинской библиотеки на кожаных сталинских диванах, широко проветривая ляжки, валялась группка незамысловатых шлюшек. Одни остервенело, как гранит науки, грызли семечки, другие с выражением неземного девичьего блаженства тянули изо рта фитюльки жевательной резинки. Самые продвинутые, слюнявя ручку, морщились над кроссвордом из газетки «Жизнь». Раз в несколько минут заходила коровистая молодуха, что-то гортанно вякала, и девчушки гурьбой, толкаясь о бронзу библиотечных ручек, вылетали наружу на просмотр. Затем расслабленно возвращались и опять занимались привычной ерундой. Маленькие старушки гардеробщицы с седовласо-фиолетовыми завитушками отворачивались, тяжко вздыхали и накрывали блюдечками стаканы с остывшим чаем.

– А-а, боис-ся! – Я вел не на шутку разволновавшуюся Веронику мимо совершенно равнодушных девок. – А понимаешь ли ты, дитя областной природы…

– Я все понимаю, – тихо обернулась Вероника, когда мы поднимались по лестнице в зал, – все понимаю. И объяснять что и почем не стоит.

В огромном зале библиотеки, предназначенном для всяких интеллектуальных сходок, было не протолкнуться. По периметру висели цветастые, как деревенские платки, картины. Вокруг них с печатью многозначительной отрешенности суетились послы, послихи и прочие посылки. Народные и антинародные актеры, певицы и члены правительства. Художников можно было распознать по пестрым платкам на шее, а их жен – по точно таким же платкам, только на голове. Судя по присутствию многозначительных персон, вернисаж был устроен по высшему разряду. В смысле, если присутствует сам Кобзон, то это уже выше крыши.

Вот сюда-то я и приволок Веронику. На встречу с прекрасным. Ну а меня Маринка Голикова вызвала. Видимо, отошла от новогодних выкрутасов. Моих. Или кто ее знает почему.

Все было бы хорошо, отличная тусовка, только вот с закусками было откровенно плоховато. Какие-то крабовые палочки на дачных листочках одуванчиков и шпроты, с жалостливым выражением даже не рыбьего лица, оно-то как раз отсутствовало, а какого-то беспомощного тельца. Плюс был только в том, что давали очень неплохой коньяк для избранных и водку с винищем для народа. Так как я, без сомнения, являюсь и избранным и народом в одном лице, то с удовольствием хлебал из двух кормушек.

Кстати, насчет богоизбранного народа. Огромную часть пришедшей публики составляли вполне сановные люди. В смысле люди при сане. Наблюдалось просто-таки изобилие мусульманских шейхов, муфтиев и прочих граждан в чалмах. Но никак не меньше было и товарищей в хасидских шляпах и прочих раввинских одеяниях. Да, кстати. Когда чуть позже начался концерт, в зале в головных уборах, причем практически одинаковых, сидели только хасиды и Миша Боярский. Ну, это так, к слову.

Остальные мировые религии скромно представляли одинокий православный батюшка и полуголый лысый гражданин в оранжевой простынке. Ах да, был еще один польский ксендз, который забыл зажигалку и постоянно прикуривал у меня.

Я бродил среди дурацких картин с чувством явного недоумения. Давным-давно, в период бледного детства, переходящего в кромешную молодость, я восемь лет посещал Клуб любителей искусства при Пушкинском музее. Даже несмотря на все раздолбайство в период соприкосновения с прекрасным, меня все-таки научили отличать говно от палочки. Так что могу четко сказать, что творчество данной художницы, несмотря на дуализм суждений, к палочке не относится.

Хорошо, что во время осмотра шедевров человек носил выпивку прямо к картинам. Очень удобно. Смотришь этак вдумчиво, дескать, какой тут колор, и хряпаешь ненавязчиво. Но тут объявили горячее, и народ ринулся поглощать котлеты по-киевски. В неразберихе суеты котлеты мне не досталось. И я, расстроенный, продолжал поглощать водку-коньяк, практически на сухую. Раскланявшись с кем-то, я, слегка поплутав, попал в сортир.

О чудо, там сразу дохнуло чем-то свежим и настоящим! Я вообще люблю сталинско-ампирные ватерклозеты. В них чувствуется мощь и торжество грядущих побед. Размах – хоть на коньках катайся, зеркала – вполпомещения. Как на Неделе моды в Милане. А потолки – с парашютом сигай.

В неописуемом аромате свежевыписанной мочи стояли, с трудом поддерживая друг друга, три настоящих художника. То есть взаправдашних. Это легко можно было понять по невменяемости, по сильно жеванным штанам в сочетании с белоснежными выглаженными рубашками и дорогущими пиджаками. На подоконнике лежала газета с обмасленной горкой котлетных куриных ног и тремя бутылками разнонаполненной водки. Видимо, каждый пил из своей, индивидуальной. Действительно, что мелочиться!

– Братан, за искусство, не обессудь! – протянул мне свою бутылку один из них, рыжий.

– Ну, за эту Семицветову, что ли, – вякнул я для буржуазного приличия, чокаясь с остальными. – А может, мне за стаканом сходить, неудобно как-то, не вернисажно…

– Не бздюхай, брат, – рассудительно сказал другой, черняво-волосатый, и достал из такого же пузатого, как он сам, портфеля свежую полную бутылку. – Вот, держи! А отхлебанутую отдай Кольке, пусть свою сам жрет! Что ж мы, нищие, что ли, брата угостить не можем!

Мы выжрали. Закурили.

– М-да, – философски затянулся я. – Кто же додумался такой маразм устраивать-то?! Я, конечно, не специалист, но за такие художества надо публично пороть, и лучше в Третьяковской галерее!

– Великолепная выставка, – глотнул невпопад третий, тоже чернявый, но длинный и худощавый.

– Блеск, – немедленно отозвался рыжий. И тоже лихо засосал.

Что ж они такое несут! На вид-то вполне нормальные люди! Может, я и правда допился до чертей и не понимаю в высоком?!

– Понимаешь, старикан, – заметил мое недоумение бородатый, – понимаешь, какой базар, ну, не принято у нас на вернисажах прям в открытую обгаживать автора! Нехорошо это! Грех! Вот выйдешь и неси на улице сколько душеньке угодно! Ага?!

– А… Понятно. Тогда лучше промолчу. А то как-то тошно и кощунственно, – сразу согласился я с их жизненной позицией. – А что это вы в клозете-то сидите? Можно же и там торчать?!

– Здесь воля… – опять философски протянул рыжий. – И покой… И воздух чище. Хоть и сортиром воняет.

Остальные клюнули носами.

– И потом, – художник опять приложился, – для творческого человека сортир спасительное место. Оазис души. Вот в свое время, при горбачевском, будь он неладен, сушняке, у меня друг был, Серега. На Арбате торчал. Сейчас он в Канаде. Так вот он там матрешки втюхивал. Тогда все на Арбате торчали. Жить-то хочется. И выпить. А секли жутко. Чуть заметят с бутылкой, сразу в кутузку. Пятое отделение, может, слыхал?

Я понимающе кивнул. Кто ж не знает пятого отделения на Арбате? Да в те годы я оттуда не вылезал. Звери!

– Ну, так вот. Короче, дружбану усугубить хочется, аж уши мокнут. А как и, главное, где?! Так он что, стервец, придумал. Брал пузырь, пихал в кофр и шел в самое пятое отделение милиции. Раньше же в такие лавочки входить-выходить можно было запросто. Всех пускали. Ну вот. Он заходил, чинно поднимался на второй этаж в сортир, запирался в кабинке, спокойно выжирал и шел дальше матрешки свои впаривать. И так по восемь раз на дню. У него там и стакан свой в бачке появился, и вообще. Самое безопасное место было. Ну, не заметут же эти козлы из собственного же клозета!

– Во как бывает… – протянул водку для чоканья худой.

Я с удовольствием приложился и хотел было задать мастерам художественного промысла один давно мучающий меня вопрос. Вот в Китае вывели новую породу поросят. Зеленых. Они еще и светятся по ночам. Ну, генная инженерия и все такое. Так вот, мне дико любопытно, какого же цвета будет в итоге сало у этого хряка, когда он вырастет?! А у кого же еще спрашивать, как не у живописцев! Они же каждый день, считай, измышляют цветовые гаммы.

В дверь туалета постучали. Я удивленно оглянулся. Вот что значит интеллигенция вокруг, даже в общественную сральню стучат! Звук повторился. Потом еще. Потом начали долбить ногами. Потом я услышал знакомый всхлип:

– Коленька, мне тут одиноко и очень страшно!

Я плюнул, раскланялся с художниками, те понимающе кивали, и вышел в выставочный шум и гам. Перед дверью, конечно, стояла взъерошенная и потерянная Вероника.

– Ну, котя, я же здесь никого не знаю. Вдруг чего…

Я махнул рукой, честно схватил за вспотевшую лапку и поволок в зал. Между тем народ постепенно начал кучковаться. По интересам. У окна стояла дама, страшно представить какого возраста, отчаянно похожая на колено от бамбуковой удочки, веками хранившееся на дачном чердаке. И при этом она еще постоянно моргала. Подобное я видел только у знакомой проститутки Вали. Когда она первый раз увидела мой член, ее охватил точно такой же нервный тик. Итак, дама вещала. Другого слова не подберешь. Тогда получается, что окружающие – внимали. Так оно и было.

– Двадцать лет работы в архивах. Понимаете, двадцать лет!

Народ вокруг понимающе зацокал: надо же, вот как бывает. Я никак не мог взять в толк, о чем, собственно, спич, но эта швабра меня заинтересовала. Поэтому мужественно ждал продолжения ее излияний.

– Так вот, – крутя головой, мигала и трясла редкими волосенками цвета бордо эта, стыдно сказать, дама, – я все-таки добилась чего хотела. К чему стремилась всю сознательную жизнь. Еще в молодости, на филфаке МГУ, прочитав грандиозный труд великого ученого девятнадцатого века, собирателя русского фольклора Александра Николаевича Афанасьева, «Поэтические воззрения славян на природу», меня страшно заинтересовала судьба русалок.

Насколько реальны эти персонажи древних народных сказаний? Ведь они присутствуют не только на Руси, но и почти во всех европейских мифах и легендах. Особенно меня взволновал тот факт, что очень часто они изводили незадачливых средневековых селян, и особенно рыбаков, своими песнями. Об этом неоднократно указывает и сам Афанасьев. Как же можно песнями доводить народ до исступления?! Ведь тогда еще не было Тани Булановой?! Понятно, что сейчас она это делает на раз! Но тогда?! Нет, здесь что-то не так. И вот я и занялась исследованием этой проблематики. Отправной точкой послужило то, что на некоторых южнорусских диалектах русалок называют ротанками. Почему? Язык же всегда несет древние отголоски истины и реальных событий.

Я увидел вдалеке Маринку Голикову и немедленно замахал ей рукой. Другой осторожно показывал большой палец, типа «Во!», иди сюда скорей. Маринка немедля прискакала.

– Так вот, – продолжала отважная исследовательница, – я объездила всю Львовщину, Херсонщину, Киевщину и Харьковщину. Разговаривала с сотнями фольклористов, слушала напевы древних сказительниц. Научилась играть на гуслях, коптить сало и красить яйца. Изучала древние рукописи, проводила археологические раскопки в низовьях Днепра. Не говоря уже про верховья. Трижды выходила замуж. Никакого результата. Я уже приходила в отчаяние, кончались гранты, любезно предоставленные мне германским фондом «Лесби нах фолк». Как однажды, на простой автобусной остановке, где-то на Черниговщине, я случайно услышала, как два молодых парубка разговаривали с местными дивчинами. Эту историческую фразу, которая впоследствии потрясла весь научный мир, перевернувшую все представления о культуре Древней Руси, я немедленно, там же на остановке, записала. Скоро она будет главным экспонатом в краеведческом музее, там, на месте моего грандиозного открытия.

Бамбук достала из элегантной сумочки «Луи Витон» пластиковый конверт. В нем, завернутый в тонкий пергамент, лежал пожеванный листок из школьной тетрадки. И торжествующе, но с нескрываемым волнением, прочитала:

– «Слухай сюда, Манюня, ротанка хренова, шо за дела! Сосать сосешь, а впердолить не даешь!»

Когда я это услышала, меня осенило. Ну конечно! Как же я не догадалась раньше. Ротанки брали в рот! Говоря строго по-научному, русалки были минетчицами! И именно этим, а не дурацкими песенками они и изводили рыбаков, моряков и прочих сельских жителей! Вот в чем штука-то. А присутствующим, надеюсь не надо объяснять, что ротовыми ласками можно кого угодно довести до умопомешательства.

Исследовательница русалок торжествующе оглядела публику. Ей в ответ только Вероника истошно и радостно закивала. Я слегка, но очень внятно хлопнул ее по попе. Она затихла.

– Так вот, – продолжала кусок от удочки, – позже я обнаружила на чердаке Петербургской публички черновые рукописи самого Афанасьева. Моя догадка полностью подтвердилась. Русалки измывались над крестьянами именно сосанием членов. Причем внезапно. Они поджидали незадачливых прохожих в заводях и омутах, неожиданно выскакивали оттуда и с размаху брали в рот. Некоторых, видимо тех, у которых не стоял, они утаскивали в воду и топили. И Афанасьев это знал. Но, как яркий представитель интеллигенции просвещенного девятнадцатого века, он не мог стерпеть такой пошлости и изобрел песнопения русалок. Так романтичней. Мол, от песен люди дурели и топились. И вот такими нелепостями оболванивали народ более ста лет!

Дама достала сигарету, коробок спичек и тщательно, в несколько ритуальных приемов, ее подожгла.

– А все это происходило… м-м-м, – она длинно затянулась, – из-за физиологических особенностей строения тела русалок. У них отсутствует, как таковое, влагалищное отверстие. То есть оно имеется. В принципе… Но скрыто наростами так называемого ложного хвоста. Это, конечно, никакой не хвост, а немного сросшиеся ноги, приспособленные к обитанию в водной среде. Но половое влечение-то у них осталось, куда оно денется, ну и….

– Так что же, русалки существуют? – снова открыла рот реально заинтересовавшаяся Вероника.

Я опять хлопнул ее по попе.

– Конечно, – затянулась рассказчица, – только не существуют, существовали. Вымерли. К середине двадцатого века. Последние популяции были уничтожены во время Второй мировой войны. Когда бомбили реки и озера. А бомбовый удар по воде уничтожает почти все живое. Кстати, вот и мои чешские коллеги подошли. Прошу!

К нам подошли два розовощеких и лопоухих гражданина с почти одинаковыми, счастливыми физиономиями. Они, как первоклашки, крепко, но нежно держали друг друга за руки. Об их половой принадлежности сказать было затруднительно. А вот об ориентации наверняка.

– Вот Милош Пича и Ян Чурак. Выдающиеся европейские ученые. Любая страна мира почла бы за честь принимать таких гостей. И вот они у нас!

Два чеха, не разжимая рук, одновременно поклонились, а потом поцеловались. Народ был в восхищении. Вероника покраснела, ей явно хотелось что-то спросить, то ли из жизни русалок, то ли из биографии этих педиков, но она через силу сдерживалась.

– Так вот, доктор Милош Пича, выдающийся фольклорист, параллельно со мной также пришел к выводу о минетной сущности русалок, но я все же была первая. Он это честно признал в открытом письме в авторитетный академический журнал «Гомо унд Сапиенс». А доктор Чурак исследует генетическую структуру русалок по сохранившимся фрагментам плавников. В частности, он уже близок к разгадке тайны непосредственного размножения русалок. Ведь существование такой многочисленной популяции на протяжении веков на разных континентах невозможно без воспроизводства. Но это уже, без сомнения, Нобелевская премия по генетике.

Милош и Ян опять поклонились и поцеловались.

– Для привлечения общественного интереса к проблеме русалок они открыли неподалеку от своего родного города Острава, в живописном предгорье Бескидо, на романтичных берегах реки Остравицы, целую этнодеревню! Посвященную, естественно, русалкам. Там все сделано по типу моравской деревушки с домиками, кузней, полями пшеницы, пастбищами для скотины. Можно попробовать настоящего деревенского пива, попытать свои силы в плетении корзинок и неводов, слепить нехитрый горшок, послушать народные мелодии, от души повеселиться в ярмарочном балагане. Но гвоздем программы является вечер, когда туристы под бубны и пляски подходят к реке, оттуда появляются русалки и, к удовольствию участников праздника, прямо из воды берут в рот у всех желающих! От немецких туристов отбою нет! И все деньги идут в созданный нами фонд изучения русалок.

А сейчас эти уважаемые господа приехали к нам, ну, конечно, повидать меня и отобрать девушек на работу в качестве русалок в замечательной этнодеревне. Это должны быть красивые и, что важно, умные девушки с высшим образованием и еще, как минимум, мастера спорта по плаванию.

– Пошли, пошли отсюда, – поволок я упирающуюся Веронику в сторону.

– Коль, ну погодь, пожалуйста… – заканючила она. – Это же так интересно, как это они все-таки размножаются…

– Икрометанием и почкованием! Маринк, привет, здорово, что ты здесь, быстренько объясни, пожалуйста, девушке, почему эта дама заинтересовалась русалками и что делают в Москве эти голубые братцы!

В соседнем зале уже вовсю лабали концерт. Кобзон уже раз пятый, по многочисленным просьбам собравшихся, настойчиво рекомендовал не думать о секундах свысока. Потом заиграло что-то народное. Какого народа, понять было невозможно. Но явно народное. Настроение было миролюбивейшее. Я уже плохо понимал чего-либо. Опять же Маринка с Вероникой чуть ли не в обнимку гуляют. И потом, что удивительно, Голикова на меня сегодня не орала. Может, исправилась?! Господи, а мне то что до этого!

Может, девушки мои подружатся. Вот было бы здорово! Хорошая все-таки баба Маринка. Что же у нас не вышло-то ни фига… Стерва, конечно, но как без этого. Недавно тут услышал бредни одного знакомого. Чушь, конечно, но в этом что-то есть. Он весь в пене доказывал, что идеальные отношения между мужчиной и женщиной – это когда они любят друг друга, но при этом она считает, что, по большому счету, все мужики сволочи и козлы, а он – что все бабы дуры. И при этом они живут счастливо. А когда этот баланс нарушается, она вдруг неожиданно подумает, что не такая уж он и скотина, или у него мелькнет мысль, что, в сущности, она вовсе и не дура, – все. Баланс нарушается, и дальнейшее совместное проживание превращается в ад! Чушь, конечно, но в этом что-то есть.

Я продолжал наблюдать за фланирующей с пластиковым стаканом Голиковой. Все-таки у нее хорошая фигура! И каблуки такие впечатляющие, вроде как если выкинуть из башки этот бардак, то получается почти средь шумного бала случайно, в каких-то мирской суеты… Почти благородное собрание.

Я опять лирически вспомнил, что слушал тут намедни радио. Передача про зверюшек всяких. Вроде даже «Радио России». Так там ведущий на пальцах объяснил, почему женщины так любят обувку на каблуках. Вроде и носить тяжко и неудобно, а все равно. Оказывается, когда за счет каблуков поднимается пятка, согласно костно-хрящевому строению организма, попа у баб начинает ходить туда-сюда совершенно автономно. Без малейших усилий со стороны обладательниц этих самых задниц! А на плоской подошве им, несчастным, приходится самостоятельно вилять бедрами! Красивая какая теория! И ведь правда! Я сколько раз исследовательски наблюдал за процессом, все сходится! Может, моей-то тоже купить на праздник какой каблучище?! Пусть виляет. Правда, у нее и так попка о-го-го. Моей?! Воспитаннице! Так совсем с ума-то сойдешь! Куда же все-таки ее правда девать-то потом? И когда это «потом» наступит?! Действительно, ну зачем я с этим связался?! Жил-жрал спокойно. Может, ее усыновить? В смысле удочерить?

«Папа, папа, отведи меня пописать!» Или: «Слушай, папашка гребаный, я замуж выхожу!»

Я сплюнул на до блеска натертый старинный паркет. Проходивший мимо меня представитель лысой конфессии осуждающе закинул свою оранжевую простынку через плечо и покачал головой. Словно оправдываясь, я развозюкал слюни ботинком. Наверное, надо постепенно сваливать. Я продолжал слоняться взад-вперед по библиотечному залу. Вероника прохаживалась с Маринкой Голиковой и еще одним знакомым мне персонажем. Фимой Ивановым. Довольно полноватый, с кучерявой башкой а-ля ранний Макаревич, он олицетворял собой не часто встречающийся тип неунывающего еврея. Увидев меня, что-то вспыхнуло на его и без того сияющем лице.

– А я тебя ищу! А ты все водку трескаешь!

Я виновато развел руками, дескать, а что делать-то, трескаю. Схватив за рукав, Фима отвел меня в сторону.

– Чё хотел-то?

– Николай, я хочу с тобой, как нашим, посоветоваться. Грядут такие события! Ты просто обомлеешь!

– Ну, обомлеть – это пожалуйста. Не вопрос! Только меня несколько смущает формулировка про «нашего». Из каких таких я, пардон, ваших?!

– Ну как же! Я все узнал. Ты же почетный узник Сиона. Это такая честь! Так что я спокойно могу говорить с тобой как сионист с сионистом! – отхлебнул водки Фима.

Я прямо заколдобился! И сразу же вспомнил душераздирающую историю, произошедшую со мной лет этак двадцать пять назад. Однажды позвонил мой однокурсник Гриша Лоськов и предложил немедленно стартовать в синагогу на улице Архипова. Я немного притух от грандиозности предложения и начал аккуратно выяснять, чего, собственно, я там забыл. Мол, конечно, уважаю еврейский народ, тыр-пыр, но, к их большому сожалению, во мне нет ни миллиграмма еврейской крови. Тем более по-гречески синагога – это собрание. А собраниями всякими меня и без синагоги задолбали!

На что Гришка обозвал меня нецивилизованным козлом и объяснил, что у евреев сегодня какой-то праздник. Типа Пурим, что ли, сейчас уже не помню. И евреи обязаны, согласно традиции, поить водкой всех, даже таких бестолковых гоев, вроде меня. Я молниеносно все понял и полез собираться.

Так вот, приходим, и правда – вся улица Архипова запружена народом. Народ прыгает, веселится, и действительно всем наливают водку. На всякий случай я с собой тоже прихватил одну бутылочку, памятуя о популярной народной мелодии, где пьют евреи четвертинку на четырнадцать персон!

Не тут-то было! Я с Гришкой немедленно засосался в водоворот событий и сам через несколько минут прыгал как оглашенный, только успевая принимать вовнутрь протянутые мне со всех сторон стаканы.

Часа через два подоспела милиция. И повязали, конечно, меня. Ну, и еще одного еврея. И больше никого. Самое интересное, его отпустили через шесть секунд. А меня потащили разбираться. Аккурат напротив синагоги находилась заброшенная трансформаторная будка. Там располагался временный кагэбэшный штаб по контролю за еврейскими праздниками. Меня пытали часа три. Их, видимо, сильно заинтересовал вопрос, как русский по паспорту и по роже человек мог так лихо хороводить на еврейском празднике?!

Я пытался отбазариться, привычно заканючив, что, мол, проходил мимо, тут случайно налили, а я, не разобрав, выпил. На что комитетчик в гражданском плюнул и заорал:

– Да ты же сам, долботреск, уговаривал меня выпить за здоровье Голды Меир и еще приговаривал, Царствия ей Небесного, пусть земля ей будет пухом!

Тут я понял всю тщетность бытия и покорно подписал все бумажки. Но самое интересное даже не в этом. Когда я вышел из трансформатора, меня уже поджидала делегация евреев. Они шумно приветствовали мое возвращение на волю. Трясли руки, обнимали и целовали. Потом выступил какой-то главный и от лица всего еврейского народа поблагодарил меня за несгибаемое мужество в борьбе за права народа Израиля. И что он уже позвонил в посольство Голландии, его сразу соединили с тамошним кем надо в Израиле. И меня внесли в список почетных узников Сиона, как человека, пострадавшего от советской власти за идеи сионизма! И теперь я хоть завтра могу иммигрировать в Землю обетованную, где меня встретят с распростертыми объятиями!

Я уже не буду вспоминать, какими жуткими возлияниями мы отметили это славное событие, но та сценка столетней давности мгновенно пролетела у меня перед глазами. Неужели вся эта чушь до сих пор хранится в каких-нибудь израильских архивах?! Иначе откуда Фима узнал об этом?! В честности евреев, вносивших меня в списки, я не сомневался.

Между тем Фима продолжал:

– Дело наисерьезнейшее. Я ерундой не занимаюсь. Ты меня знаешь.

Я хмыкнул:

– Ну и?..

– Есть конфиденциальный разговор.

Услышав слово «конфиденциальный», два стоявших рядом гражданина в чалмах немедленно придвинулись к нам.

– Ты слышал о тайном кремлевском плане? – свистящим шепотом наклонился ко мне Фима.

– Да ну тебя! – отмахнулся я. – Нашел тайну! Да слышал, слышал, еще весной, антарктидская Олимпиада…

– Какая Олимпиада?! – удивленно захлопал глазами Иванов. – Брось чепуху молоть, тут дело серьезное. Я говорю о тайном стратегическом плане, новой доктрине России. Переселение евреев из Иерусалима и Израиля, соответственно, в Новый Иерусалим и Волоколамский район Подмосковья!

Водка хлопушкой вылетела у меня изо рта. Я изверг невменяемые звуки типа «ммее, ббеее, хррр, оххх», причем одновременно.

– Ты это, Фим, как ее, брось! – Я вытер губы и выступившие слезы. – Ты что мелешь-то!

– Все абсолютно серьезно, – ничуть не удивился моей реакции Иванов. – Я на днях был на закрытом заседании одной комиссии, ну, там… – он неопределенно махнул рукой в сторону окна, где торчала Кутафья башня Кремля, – так там об этом шел вполне конкретный разговор. Слушай сюда! – Фима плесканул немного водки в наши пластики. Граждане в чалмах мгновенно достали маленькие блокнотики. – Значит, так. Про бесконечный арабо-израильский конфликт ты в курсе, там ни конца ни краю не видно. Это ясно каждому. Но дело даже не в этом. Наши мудрецы все больше и больше склоняются к мнению, что рано евреи вернулись на Землю обетованную. Не простил еще нас Бог за прегрешения. И мысль о конце скитаний еврейского народа была преждевременна и неправильна. Ведь сам посуди, даже самые верующие евреи ой не стремятся бросить свой, к примеру, Лос-Анджелес или Мельбурн и ехать на Святую землю. Как рассчитывали столпы сионизма. Что это значит? А это значит, что опять наступило время изгнания и искупления наших грехов.

– Ну ладно, завязывай свои иудейские стоны! В чем суть-то? – Я закурил.

– Я просто хочу, чтобы ты понял, что это не с бухты-барахты, а тщательно продуманная концепция! Из которой становится ясно, что евреям опять пора покидать свои святыни. Во искупление грехов, – мелкими глоточками втягивал в себя водку Иванов. – А куда податься многострадальному еврейскому народу? Конечно, в Россию! Тем более что больше трети населения Израиля говорит по-русски и получает у нас пенсии. А куда именно в Россию? В ее среднеевропейскую часть! Не в Сибирь же ехать или к Ледовитому океану?!

– Ну не скажи, вот одному еврею до последнего времени очень нравилось на Чукотке…

– Прекрати хохмить в таких серьезных вопросах! Как ты не поймешь, что сейчас решается судьба целого народа, да и человечества в целом! – нервно дернул плечами Ефим.

Я вдохновенно расправил сутулую грудную клетку. Вот он, момент истины! Меркулов принимает участие в решении судеб мира! Ну как тут не возгордиться. Я подошел к столику, взял открытую бутылку водки, тарелочный лопух со шпротами и вернулся обратно к нервно покуривающему теоретику.

– Так, и на чем мы остановились? – Я плескал водку уже спокойно и со значением.

– Ну так вот. В семнадцатом веке на Руси созрела идея воплощения нового центра Вселенной. Создание Третьего Рима. Ну, помнишь слова монаха Филофея: Москва есть Третий Рим и так далее? И патриарх Никон строит в ближайшем Подмосковье новый град небесный – Новый Иерусалим. Точную копию христианских святынь на Святой земле. Кстати, как выглядел в Средние века христианский храм Гроба Господня, можно увидеть только у нас. В реальном Иерусалиме он потом не раз перестраивался. И самое интересное, что Никон велел переименовать всю окружающую географию согласно библейской традиции. Речка Истра стала Иорданом, местные леса стали Гефсиманским садом, появилась Самария, Силоам, ну и так далее. И понятно, какая все-таки гениальная идея, что переселившимся туда евреям будет легче жить, узнавая родные израильские названия!

После перманентной водки, дурацких картин, русалочьих минетов, а особенно после постоянно мельтешащего перед глазами Кобзона идея переселения евреев в Подмосковье казалась мне чистой и светлой.

– Опять же, – приложился к водке я, – насколько подешевеет израильская клубника, если ее будут выращивать в Подмосковье!

– Да что клубника… – мечтательно закатил огромные глаза Фима, – жизнь-то какая вырисовывается! Смотри, вокруг Москвы можно сразу снимать все кольца противовоздушной обороны. Ну кто будет бомбить евреев! Американцы?! Не смешно. А это десятки, если не сотни миллиардов долларов экономии. Далее, одна из самых сильных армий мира становится частью российских вооруженных сил. А разведка?! Ты же понимаешь, что евреи есть везде, и поэтому МОССАД – самая мощная организация в мире – автоматически вливается в ФСБ. Тем более что опять же большинство сотрудников говорят на одном и том же языке. Не будем уточнять на каком.

Израильский флот автоматически переезжает в Севастополь. Ты понял?! И все претензии на Крым, историческую часть России и теперь уже Нового Израиля, хохлов, и крымских татар покажутся детским лепетом, если в городе русской славы будет стоять на страже России надежный флот Израиля!

И потом, если смотреть на годы и десятилетия вперед, наличие больших еврейских диаспор во всех постсоветских республиках автоматически ведет к сглаживанию противоречий, к центростремительной тяге, опять к объединению всех в одно государство! Но это, так сказать, перспектива.

В Крым и на Кавказ перебирается вся инфраструктура израильского курортного бизнеса. Из Эйлата, Нетании, Нагарии… Пятизвездочные отели, аквапарки… А аналоги целебных грязей Мертвого моря мы найдем хоть на Красной Поляне, хоть в Волоколамске! Если понадобится. Россия становится мировым центром отдыха и развлечений. Кстати, создаваемые зоны казино и игрового бизнеса тоже можно отдать под наше влияние. Бюджет России будет завален деньгами после этого.

Израильский капитал становится частью российской экономики. Как и знаменитое израильское здравоохранение. А промышленность?! Микроэлектроника! Самолетостроение! Фабрики и заводы! Они же уже готовые в Израиле! Только перенести. Тот же нацпроект по модернизации экономики России уже планировался с учетом использования этих перенесенных предприятий. И потом, там половина инженеров русских, в смысле наших! Они быстро найдут здесь общий язык со всеми. Ну а уж лучшие банкиры в мире – это, понятное дело, евреи.

Как рванет сельское хозяйство в Московской области, да и в целом по стране, это просто фантастика. Расцветут заброшенные колхозы, для порядка переименованные в кибуцы. В Израиле, где восемьдесят процентов территории пустыня, при точечном орошении и сейчас выращивают столько всего, что снабжают полмира. А в Волоколамском районе нет пустыни! Представляешь перспективы?!

Тебя, наверное, может смутить, куда столько народу и все такое?! Но это как раз ерунда. Население Израиля – порядка семи миллионов человек. Из них евреев примерно миллионов пять с полтиной. Не потащим же мы с собой сюда арабов. Они там надоели. А для громадной территории Волоколамского района, которая ничуть не меньше всего обитаемого Израиля, это ерунда.

В политическом плане, я думаю, это будет вариант автономии. Для этого даже особо и не надо менять конституцию России и Израиля. Тем более что, в сущности, и ту и другую писали одни и те же люди. За Израилем, конечно, сохраняется место в ООН и прочих международных организациях. Это еще один плюс для внешней политики России. Всегда есть в запасе еще один, и очень весомый, голос.

Люди в чалмах, стоявшие рядом с нами, строчили в своих блокнотах как из пулемета, иногда только до меня доносилось их «Ой-ой-ой!». Между тем Ефим без остановки продолжал:

– И ты думаешь, с чем связано недавнее решение обоих правительств об отмене визового режима между нашими странами? Исключительно с первыми шагами в реализации этого гениального плана. Чтобы вся ишува, ну, еврейское население для непонятливых, постепенно, шаг за шагом, могла досконально изучить свою новую историческую родину.

Ты понимаешь хоть, что после этого обновленная Израилем Россия станет общепризнанным мировым лидером? Какая красивая фраза – Россия, обновленная Израилем! Какие там США с Китаем! Даже смешно. Тем более что вся мировая экономика, в том числе и американская, будет контролироваться де-факто из Волоколамского района. Ну а де-юре из Кремля! Просто дух захватывает, как это все грандиозно и здорово! Я, наверное, очень сумбурно говорю?

Я даже как-то притих. В голове что-то пело и дудело, возможно, даже это были иерихонские трубы. Почему-то в голове мелькала вереница вагонов, загибающихся за горизонт Среднерусской возвышенности, с пыхтящим паровозом времен коллективизации. На крышах чинно сидят, обвешанные чемоданами, раввины в шляпах. Встречный ветер путает их пейсы и румянит лица. Я автоматически глотнул еще водки.

– Стоп, стоп. Какой на фиг Волоколамский район?! Да бред… – то ли по природной наивности, то ли от изобилия водяры я как-то неуверенно запнулся.

– Коль, ты просто не знаешь старой еврейской мудрости. Она по-русски гласит так: «Если мы не будем верить в чудо, мы никогда не будем реалистами!» В основание еврейского государства в Палестине тоже никто не верил. Но оно состоялось. И этот тайный план, гениальный по своей сущности, тоже будет реализован. Пусть не сразу, постепенно. Но я в него верю. И тебе по-дружески советую тоже верить. На всякий случай. Не исключено, что ты можешь войти в общественный координационный совет по согласованию и переселению. Как узник Сиона и почетный еврей с одной стороны и как гостеприимный представитель русской интеллигенции с другой. Только пока об этом тихо, особо не распространяйся. Чтобы не смущать народ и избежать кривотолков. План-то тайный. Но придет время, и о нем узнает весь мир! Ты все понял?

В полуобморочном состоянии я спотыкался в разные стороны. Это ж надо, жисть-то как перспектируется! Это что ж получается – союз нерушимый еврейских республик сплотила навеки великая Русь, что ли?! И потом, ну вот Израиль переезжает в Московскую область, э-э, ну, предположим… Я только сказал, предположим! И что делать при этом?! Куда бежать?!

Восьмая глава

Мобильник долго и нудно звонил.

– Ну, чего?

– Коль, ты как? – забренчал в трубке голос Никиты Сергеева, главного редактора еженедельника «Утренний экспресс».

– Да в принципе нормально, пытаюсь проснуться…

– Слушай, может, забежишь, надо кой-чего наклебздонить, и потом, есть одна занимательная информация для тебя, ну просто цирк какой-то! Давай приползай! – В голосе Никиты звенела какая-то ненормативная восторженность, перемешанная с явным издевательством.

– Ну, что случилось на этот раз? Не томи мою ранимую натуру. – Я спинным мозгом почуял, что происходит что-то неординарное. Не стал бы сам Никита звонить из-за дурацкой статьи.

– Давай, давай ползи, на месте очухаешься!

Редакция «Утреннего экспресса» ныне располагалась в Петровско-Разумовском проезде. Удивительное дело, за тот десяток лет, что я общаюсь с этим благородным изданием, контора переезжала с места на место уже три раза. Или четыре. Путаюсь. Все это напоминало ситуацию с московскими универсамами времен перестройки и ранней демократии. Приходишь в магазин, твердо зазубря, что слева продается хлеб, справа – колбаса с молоком, а аккурат напрямик – винный отдел. Но на следующий день обнаруживаешь вместо хлеба стиральный порошок, колбаса переезжает в вино-водку, а благородные напитки отправляются за угол, в подсобное помещение. Ну а через недельку водка восстанавливает статус-кво в центральном зале, хлеб вытесняется средствами для мытья и бритья, а на месте сосисок продают садовый инвентарь. Та же петрушка происходит и с редакцией. Только народ пообвыкнет, начнет соображать, на какой станции метро вылезать и за какой угол сворачивать, – бац, смена декораций.

В коридоре моложавые журналистки яростно приторговывали трогательно-манящими взглядами грудей. Редакционные мужики моей возрастной категории тяжело попыхивали за столами, тщательно скрывая похмелье. Более юные и мало пьющие изо всех сил и очень навязчиво горланили, как они нажрались на вчерашней презентации. Начальник отдела шоу-бизнеса Пожарский, побалтывая чайной ложечкой в граненом стакане с коньяком, воодушевленно орал кому-то в трубку:

– Ну и что, что она не довольна! Дура потому что! Да за такую гениальную статью она вообще всем должна! Как?! Ра-ком! А ты как думал?!

Увидев меня, он радостно махнул рукой, а так как она была занята стаканищем с ложечкой, он сгоряча глотнул коньяка сверх нормы, поперхнулся, и его разговор с неведомым собеседником откровенно перешел исключительно на мат, лишь изредка перемешиваемый с желудочным бульканьем. Что ни капельки не мешало собеседникам отлично понимать друг друга.

Бывший дипломат, а ныне завхоз, огромный Вадик, с печально налитыми глазами грузно подошел ко мне, пожал руку, открыл рот, потом махнул, закрыл рот и ушел в туман коридоров.

Из кабинета выскочила довольно приятная чернявая девчушка. Кстати, весьма похожая на Маринку, только с меньшими возрастными координатами.

– Николай, можно вас отвлечь на минутку?..

– Да я, собственно, ничем не занят, – надул для правдоподобия щеки я.

– Вот, мне говорили, что вы просто выдающийся профессионал, вы не подскажете…

– Да-а… – Я надул щеки еще больше. Приятно, я же для этой юной овечки, считай, ну, как ее, а-а, осень патриарха! – И какие сложности?

– Вот, тут есть одна информашка, что японцы изобрели мобильник, который может передавать запахи. Интересно, правда? И мне нужно написать маленькую заметку об этом, но не знаю как!

– Элементарно. Смотри, если не врут, что они вообще изобрели чего-то, значит, через пару лет у нас ими будут завалены все магазины. Поначалу такие мобилы будут стоить дорого, тысяч по тридцать. И знаешь как их будут использовать менеджеры среднего звена, владельцы палаток и прочие дамы полусвета? Будут подставлять к заднице, оглушительно пукать и, хохоча, пересылать друг другу! Сто процентов, на большее им фантазии не хватит. А потом в эсэмэсках народ будет ставить не смайлики, а пуки! Представляешь, в мобильниках, вместо дурацких «невероятно рад» и «целую с улыбкой», будет список «вонючих носков» или «ароматов швабры общественного туалета»…

Вышедший из кабинета Никита Сергеев поволок меня к себе от ошарашенной девчушки.

– Пойдем, Меркулов, пойдем, а то мне всю молодежь испортишь! Ты как относишься к школе, одноклассникам и прочим радостям сопливой детской жизни? – Сергеев достал пару бутербродов. – Будешь?

Я мотнул головой:

– Ну…

– Короче, надо написать статейку, первое сентября скоро, что-нибудь ностальгическое, это сейчас модно. Вот ты сколько лет назад школу закончил?

– Ровно тридцать, – поежился я, ощутив под ложечкой стонуще-щемящее желание немедленно нажраться по этому поводу. – Как вспомню, так вздрогну. Как прикинешь, что бывшелюбимая Маринка родилась, когда я школу закончил, так вздрагиваешь и крестишься. Невпопад. А ведь в те годы я уже считал себя вполне самостоятельным, сознательным и половозрелым. Дебилом.

С месяц назад на тусовке одноклассника встретил. Сашку Григорьева. Был дохлый, тощий, ребра, как из пианино, торчали. Сейчас рожа – во! Говорит, сто с чем-то килограммов живого веса. Жуть! Вроде встречаемся скоро с одноклассниками. Но, наверное, не пойду. Опять же все наши хрупкие и тонкие девочки – уже бабки. И что с ними делать?! За косички спьяну дергать?! Или кнопки под их дряблые задницы подкладывать?! Нет уж, пусть они лучше остаются в памяти непорочными соплюшками.

– Да ладно, Коль, какие наши годы…

– Ну не знаю, не знаю, какие там ваши… Да, на днях вот позвонил еще один приятель. Тоже в нашей школе учились. Только он постарше, лет на пять. Мы с ним периодически общаемся по журналистике. Так вот, звонит и чуть не плачет. Я ему: «Чего случилось?» А он сквозь реальный рев: «Знаешь, Коль, перечитал «Двенадцать стульев» Ильфа с Петровым и впервые обнаружил, сколько лет было Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову. Пятьдесят два! Получается, что этот гадкий, идиотский старикашка – мой ровесник!» Ну, тут-то я и сам расстроился. Допер, что до возраста моего приятеля и Воробьянинова ой как недалече!

– Ладно, не ной. Короче, изобрази что-нибудь типа того, что сейчас плел! Денег заработаешь. Тебе деньги нужны. У тебя же на шее трудный подросток.

– А ты-то откуда знаешь?

– О твоих подвигах на ниве просвещения вся Москва гудит! Интересно, ты ей пихаешь с утра до вечера или все же с вечера до утра?

– Да иди ты!

– Ладно, ладно, все понимаю, тяжелая мужская доля, – продолжал веселиться Никита. – Одно непонятно: почему ты себе нормальную бабу не заведешь, семья и все такое…

– Так, еще пару слов…

– Все, все, молчу, иди пиши, но все же правда, интересно…

Я для приличия шваркнул дверью и… отправился писать статью. Интересно им, блин! Завел бы как я, идиот, себе какую-нибудь Веронику, а потом бы хохотал.

«Да и вообще, – опять шваркнул в голову приступ патологического маразма, – может быть, если бы каждый московский журналист, а их сейчас полно развелось, взял бы для облагораживания хотя бы одну падшую женщину, то с проституцией в родной столице было бы покончено раз и навсегда. Тогда бы получилось светлое будущее! Ага, здрас-сте! Вселенский бордель бы получился! Содом, с переходом по лестнице направо, в Гоморру! Ой, господи, может, мне и правду лучше ко врачу сходить, к психотерапевту там… Или уж сразу в дурдом, с походными вещами?!»

Засев за компьютер, я не мог избавиться от восхищенно-завистливых взглядов журналистов вокруг. Что-то здесь нечисто. Завидовать мне может только приговоренный к смертной казни, неизлечимо больной паралитик. А окружающие корреспонденты обоих полов выглядели вполне бодрыми и здоровыми. Статью я накидал скоренько, минут за сорок.

Статья

Здорово! Ну, ты как? Отлично! О, кого я вижу! Привет, привет… Боже мой, ты уже совсем лысый! Как там, у классиков, где же ваши локоны?! Ну, я-то – это ясно! Ну как ты? Что, где? Понятно. А помнишь, как мы в пятом классе «запорожец» на металлолом сдали? А какого цвета были трусы у Нинели – преподавательницы по русскому и литературе? Я-то, конечно, помню. Розовые. По колено. Еще кто-то в сортире написал: «Нинель – на панель!» Ах, это был ты?!

Да, время, время… Сколько твоему-то уже? Двадцать шесть?! Кошмар какой. Я все думаю, что сам болтаюсь где-то около этого возраста, а тут – нате! Если считать, что мы ровесники, а твоему сыну уже двадцать шесть, то получается, что я – старый пердун. Ужас какой!

Нет, не вышло. А черт его знает! Ну, давай, что ли, по чуть-чуть, чисто символически, за встречу, так сказать. У тебя что? Французское? А какого года? Да, представь себе, разбираюсь. Я, представь себе, какая хохма, отработал десять лет алкогольным обозревателем в одной газетке. Сам понимаешь. Да, цирк. А если я больше ничего делать не умею? Стоп, стоп, стоп. По полному не надо, да не эстетично это – из пластика пить. Не в «Макдоналдсе»! В руках мнется, в карманах трещит, да и экология швах – нитраты, триклозаны и прочий дихлофос. Ладно, эту допиваем из пластика, а уж дальше – ни-ни. У меня же печень, желудок, ноги, да и голова, в общем, тоже! Короче, вся наша молодость болит!

Хо-ро-шо-о! Клубничкой ранней отдает. Этакой предрассветной, со слезой. Зажигалка есть? О чем это я говорил? А-а, вот. Смотрю я на наших баб и думаю: чегой-то они такие старые? Мы-то вроде еще ничего: ну, полысели, ну, животы при движении о коленки бьются, ну, скрючило чуть-чуть… И что? Огонь-то в глазах горит! Практически вечный! А ты вон посмотри на Юльку. Точная копия ее мамы, когда она приходила на родительские собрания. Думаешь? Слушай, а я не сообразил, что тогда ее матушке было меньше лет, чем Юльке сейчас! Открывай. Но из пластика – последний раз. Хо-ро-шо-о! И главное – холодненькое.

О-о, привет! Как ты? Отлично. Конечно, буду. Я, правда, последнее время от крепких напитков отказываюсь. Голова болит сильно. На третий день. Первые два дня ее просто не ощущаешь, а на третий – болит, проклятая! Ну, ради такого дела давай вискаря. Это уж слишком. Ну, раз так, поехали! Так вот, оказалась она такой стервой. Позвонишь, к примеру, с днем рождения поздравить, а она в течение десятков лет один вопрос талдычит: «Как, Коленька, не выпиваешь ли?» Ни здрасте, ни привет. Совершенно верно. Все без исключения. Давай. Сейчас, подожди, я отдышусь. А Шапиро где? Ясно, что не в Моршанске. А Игорь Расс? Тоже в Штатах?! Хм. А эта, как ее, Ланцман? Слушай, а кто же тогда в Израиле живет?! Понятно.

Эй, поколение пепси, сходи в учительскую, там в семьдесят восьмом году стоял графин с водой. Так вот, графин не бери, а стаканы тащи сюда. Что?! Сколько?! Не давайте ему пятьсот рублей! Зря. Смотрите-ка, неужели стаканы тридцать лет здесь так и простояли?! Хочется рыдать и плакать. Рвать и метать. Как кончилось? У меня вермутяшка есть. «Мартини». Смешаем, взбалтываем. Тоже мне, Джеймс Бонд нашелся. Это ты у себя в «Газпроме» пальцами тыкать будешь. Вон ветку оторви, вспомни молодость. Пусть из меня завтра сделают голову профессора Доуэля, но сегодня… Отлично, и, главное, такая легкость в организме.

Кто пойдет в Елисеевский? Тянем на спичках. Как, у всех зажигалки?! Вот дожили! У всех зажигалки, а в Елисеевский сходить некому. А-а, уже пошли? Не держите меня, я сам могу упасть. Буду. У меня есть еще бутылка шампанского. Помнишь, как мы пили его после школы на Пушкинской и разбили? Ха-ха. Сам дурак. Кто же знал, что она такая скользкая. Ничего, ничего. Вон наши гонцы ползут. Откуда вы, гости дорогие? Куда же вы столько набрали?! Сейчас по слегка, для рывка и гулять по родным бульварам.

А-а, это уже бульвары. Никогда бы не подумал. Вот какие штуки происходят. И за твое, и за твое, конечно. Спасибо. Тронут до слез. Сейчас я скажу вам все. Речь.

Дорогие мои, э-э, сошкольники! Сопартники, сопортфельники, соручники, содвоечники, со… сосортирники! Наша великая школа объединила нас, как сито, я имею в виду, рассеяла, как семя. В этот долгожданный, оловянный, стеклянный, деревянный миг мы опять вместе! Ура! Наливай! Уф. Давайте споем и повальсируем: «Школьные годы чудесные, с какой-то там, там, там, песнею…»

Я сам поднимусь. Только руку дайте. А лучше две. И попросите Димку сзади подпихнуть. Как не хочет? В морду ему, в морду! Помнишь, в восемьдесят втором четвертной брал? Ну и где он? А инфляция? А смена классовых ориентиров в историческом разрезе? А троллейбус по двадцать восемь рубчиков? Да, конечно, выпью. Может, оно и к лучшему. Что у вас там? «Кампари»? Какой дурак этот клопомор купил? Я?! И твое. Что-то народу стало мало. А кто там в кустах, как барсук, елозит? Мишка?

Интересно, вот эти лярвы наши одноклассницы или местные? Никак не могу понять. Давай я спою им песенку. Любимую. «Пусть я с вами совсем незнаком и далеко отсюда мой дом…» И не смотри. И езжай в свой Кишинев семечками торговать! А то ишь, на Страстном бульваре враскоряку сидят! Нет, все-таки это не наши, местные. Надо как-то помедленнее. Человек, можно сказать, раз в тридцать лет с одноклассниками встречается, а тут кругом одни неизвестно кто!

Водки, немедленно водки. Желаю «Кубанскую». Горькую можжевеловую. Еще в школе говорили, помнишь, что вместо безумного всадника там мой профиль должен быть изображен. Обезображен. Отлично. Сразу чувствуется. И я хотел. Ага. Ну что ты хочешь? И ты в это поверил? Да ладно! Ну, ты как скажешь! Может, ты еще и демократ? Дал бы тебе по башке, да руки заняты! Давай. За нерушимый блок коммунистов и беспартийных! Как хорошо, прохлада, ночь… Огни святого Эльма. Все бежит.

Да к кому же я в гости попал, хозяева, ау… Вот свиньи-то какие. Ни матраса, ни одеяла, ни подушки. О-о-о. Лицо. Как болит-то лицо. Наверняка либо кто-то чем-то меня, либо я обо что-то сам. Что же так колет в груди? Сердце? Креветки, блин. Житие мое. И тут тоже. И в заднем. И в нагрудном. Вон – зеркало. Вижу. Какое-то оно темное. Шутники. Хохмачи. Написали – «не прислоняться». Описаться можно. Ну и рожа!

Боже мой. Ты кто? Мишка?! Тебя же в кустах разрывало?! Мы у тебя? Покажи, где ванная с сортиром. Как нет? Как в электричке?! Твою мать! Слушай, Мишанька, а где примерно? В каком Иерусалиме? Да дебил потому что! Ох, хорошо, хоть в Новом. Слава богу, что до Тель-Авива электрички пока не ходят.

А где все? Понятно. Интересно, а хоть какие-то деньги остались? Да брось ты… Да ты что?! Нет. Нет. Да откуда я знаю! Правда, что ли?! Кошмар. Но хоть на пиво-то осталось? Неужели прямо в сумке? Какое счастье. Кайф! Сейчас, подожди, я еще. Здорово! Да, не забудь телефон оставить. Слушай, а как хотелось с учителями поговорить, кто жив остался, то-сё. Да я с нашими-то толком не пообщался. Учились, учились… Передай еще одну. Нет, вон ту, она похолодней. Хорошо. А знаешь, мне почему-то во сне снятся только одноклассники. Очень часто. А институтские, армейские – нет. Ну ладно, я выхожу. Звони. И тебе. Конечно, соберемся. Нет, не через тридцать лет. И твоим. Спасибо. Пока».

– Ну что, ничего. Неужели все так и происходит? Хотя о чем это я?! – Сергеев с явным удовольствием пожевал ручку. – Ну, ты хотя бы сообразил, что я тебя дернул не для чириканья этой идиотской статьи?!

– Да сообразил. И так на меня смотрят, как на принца Уэльского, писающего мимо унитаза в привокзальной забегаловке! Что случилось на этот раз? Опять какое-нибудь мурло подало на меня в суд?

– Тут вот какое дело. – Никита достал сигареты из стола. Вообще-то он не курит. Только в период мучительного недоумения либо спьяну. Иногда эти два фактора совпадают и он дымит вовсю. – Знаешь, я уже лет тридцать занимаюсь журналистикой, не последний вроде человек. Но такого не слышал. Короче, дня три в редакцию звонила одна старушенция. Требовала тебя. Наташа, секретарша, поначалу вдумчиво с полчаса объясняла ей на пальцах, что ты у нас давно не работаешь. Так, иногда заходишь написать статью. Потом не выдержала напряга и соединила со мной. Так эта старуха рассказала мне знаешь что?

– Ну и?

– Короче, ей чего-то под восемьдесят. Или за восемьдесят. И она не мыслит своего существования без твоих идиотских статей. Мол, только они поддерживают ее жизненные силы. Понимаешь, какой бред?

– Нет, не понимаю, в чем суть-то?

– А суть в том, что она хочет, чтобы ты стал ее наследником. И она завещание написала на тебя! Мол, помирать скоро, и хочу, чтоб все мое имущество досталось не каким-нибудь ублюдкам, а такому великому человеку, как ты!

– Да ладно, – махнул рукой я, – мало ли идиоток звонит.

– Не похоже, – затянулся Сергеев.

– Ну и что мне светит, – начал веселиться я, – ободранный помоечный кот и цветок алоэ? Приятно, конечно, но…

– Не скажи, – задумчиво протянул Никита, – двадцать соток земли, дом-пятистенок, баня и прочие причиндалы. Да и еще в Волоколамском районе. Рядом. Первый раз в жизни слышу, чтоб журналистов так ценили и уважали. Обычно, кроме как козлами вонючими, нас никто и не называет. А тут наследство, да еще и тебе. Завидно даже. Даже дело не в деньгах, у меня, слава богу, хватает, а в самом факте! Вот ее телефон. Звони. Софья Андреевна. Оказывается, народ тебя любит. Латифундист!

В легком недоуменном недомогании я вышел из кабинета. Милая секретарша Наташа одобрительно кивнула:

– Поздравляю!

– Да брось ты, Наташ, – отмахнулся лицом я. – Потом выяснится, что это бред, маразм и полная белиберда!

– Не похоже, – повторила слова Сергеева Наташа, – я с ней трижды разговаривала!

Я спустился на лифте вниз. Очевидное достоинство нового помещения редакции было в том, что, не выходя из здания, можно было попасть в магазин. В правильный магазин, с ценными продуктами бытия. Уже через несколько минут я материализовался в кабинете у Ирки Борисовой, гремя водкой, сушняком и коробкой конфет, типа для баловства. Замечательная девчонка. При виде ее я не удержался от комплимента:

– Знаешь, Ир, недавно шведские ученые достоверно выяснили, что чем больше у женщины задница, ой, извини, попа, тем выше ее интеллектуальное развитие!

И радостно бухнул пакет на стол. Ирка удивительно мило улыбнулась, покраснела и даже поерзала немаленькой попой по стулу, видимо желая получить немедленное подтверждение правоты шведских академиков.

– Ну уж, вечно ты, Коль, любую чепуху преподносишь с такой искренностью, что я даже обижаться на тебя так и не научилась! Ну что, поздравляю с наследством!

– Слушай, Ир, а я действительно обалдел! До сих пор сплошной чертополох в голове. Надо его немедленно оросить! Это, конечно, не Нобелевская премия по литературе, но для меня – что-то вроде этого… Бред, конечно, но самооценка как-то поползла ввысь.

– Да-а, Коль, это все-таки какое-никакое, а признание. Я всегда говорила, что ты талантливый человек!

В этот момент я прямо влюбился в Ирку, в ее добрую улыбку и вообще… Все-таки прав был композитор Рахманинов. Он говорил, что настоящая женщина должна говорить мужчине, только три вещи: «Ты – гений! Ты, конечно, гений! Ты, без сомнения, гений!»

Надувая защечные мешки водкой и избытками гордости, я мял шоколадный пластилин конфет в корявых пальцах, пытаясь закусить.

– И что ты собираешься с этим наследством делать? – Ира глотнула вина, резко дернула телом, осторожно ойкнула и забила рот конфетной массой.

– Да не знаю, – глотнул еще водочки я, – во-первых, она еще не умерла, дай бог ей здоровья и долгих лет жизни! А потом, надо созвониться, поговорить о жизни, о том-сём, все-таки интересно пообщаться с человеком, который тебя искренне уважает. Таких фиг найдешь!

– Да брось, Коль, все тебя любят!

– Ну да, любят все, только конкретно никто! – Я поднял дежурную редакционную чашку с идиотской надписью «Москва – порт пяти морей». – Ладно, не будем о грустном, сегодня такой замечательный день! Давай за тебя!

Ну а далее я пьянел стремительно и непреклонно. Видимо, сказалось душевное потрясение от неожиданно нахлынувшего наследства и сопутствующего ему чувства собственной значимости. Сначала я привычно бродил по редакции, спотыкался, нес чепуху, пил со всеми еще чего-то. Потом вставал на колени перед Иркой, переворачивал ее к лесу передом, целовал в джинсовую попу и говорил, что этим жестом я склоняю голову перед ее светлым умом.

Дальше тачка, опять мелькание стадиона «Динамо», Петровского путевого дворца, метро «Аэропорт», «Сокол»…

Бухнувшись дома на диван, я набрал телефон Голиковой:

– Здорово! Наверх вы товарищи, все по местам! Последний парад наступает. Я велик. Без колебаний и сомнений! Мне оставляют наследство. Наследство предков. Ананербе! Меня любит и ценит великий русский народ. Святой и праведный.

– Опять нажрался! Хватит звездить! Какое наследство? У тебя что, кто-то умер? – Сонный голос Маринки барахтался у меня в ухе, стремясь прорваться сквозь кромешную винно-водочную завесу.

– Глупая, – бормотал я, засыпая, – обычное дело, житейское, незнакомые люди оставляют мне наследство, в знак признания моих грандиозных заслуг перед российским этносом на ниве просве…

Дальше наперегонки поскакали в голову такие задорные кошмарики, о которых и думать-то жутко.

Девятая глава

Я потянулся на диване. Двадцать седьмое июля. Сорок семь лет. Как там, лик ужасен – он прекрасен! Или наоборот. Ну, короче, хотел сказать – и радостно и грустно.

Очень хорошо помню, как с одноклассником Игорем, он сейчас председатель совета директоров какой-то промышленной компании, отмечали мои двадцать семь. Я тогда увлекался поэзией символизма, поэтому мне, недоумку, казалось крайне мистическим, что двадцать седьмого – двадцать семь! Это сейчас понимаю, что все это чушь собачья, но тогда я внутренне расфуфырился до последней степени. И покровительственно похлопывал по плечу Игоря, который родился второго июля и, соответственно, не мог в столь бессмысленном возрасте насладиться своей индивидуальной магией цифр!

Тогда, в расцвете бардака перестройки, он был основным поставщиком спирта населению. В смысле нам. Туго было с выпивкой, ох туго. А он работал на предприятии, уж не знаю, как его занесло, где было полно спирта. Причем очень высокой очистки. Потому как, если обнаруживались в нем какие зловредные примеси, важные детали для советского термоядерного щита категорически отказывались склеиваться. Или что-то в этом роде. Перед самым днем рождения он мне выписал пропуск на это сверхсекретное предприятие. Там меня потрясли громадные, уходящие под высоченный заводской потолок, цистерны со спиртом. И внизу был присобачен шланг с пистолетом. Как на заправке. Берешь, трр, и буравишь сколько душе угодно. На меня крайне снисходительно смотрели заводские, когда подошел к этому агрегату с майонезной баночкой. Старожилы приходили с вед рами.

К чему это я все?! Ну да, я все о том, что по-человечески справить день рождения не удавалось никогда. В тот раз мы так нализались спиртом, что пошли на концерт группы «Браво» и пили тот же спирт с Жанной Агузаровой. И весь предпраздничный вечер я провалялся невменяемый в куче тряпья за колосниками Дома культуры Института инженеров транспорта, где и проходил тот концерт. А соответственно, на следующий день лежал пластом. Без чувств и сознания. Соответственно – празднование на помойку.

Примерно в таком же разрезе происходило ежегодно. Я так наворачивался за предшествующие дни, что на само мероприятие уже не хватало сил. В лучшем случае оказывался на родном диване, боясь пошевелиться, чтобы организм не начало рвать в разные стороны.

А в детстве что, лучше было?! Все мои школьные и дворовые друзья разъезжались по пионерским лагерям, и пригласить было некого. До сих пор помню, как мне было грустно и обидно в один такой раз. Папа ездил в командировку в Новороссийск и припер оттуда целый чемодан невиданной тогда в Москве пепси-колы. По какому-то соглашению, непонятно с какого перепугу, в начале семидесятых ее стали производить именно там. В Москве таких напитков не было в принципе. А для десяти-двенадцатилетнего московского сосунка целый чемодан этого вожделенного напитка казался неописуемым сокровищем.

Мы же видели эти буржуазные напитки только в интуристовских фильмах про коварных шпионов и передачах «Международная панорама»! Трудно объяснить сейчас той же самой Веронике, какое наступило брожение умов среди моих приятелей, когда они узнали о целом чемодане неведомой колы! Я скрипел зубами и терпел до дня рождения, чтобы поразить одноклассников. И настал тот сладостный день. Но ко мне никто не пришел. Всех приятелей растащили по отдыхам и дачам. И весь день сидел один и давился этой отравой. Грустно.

Короче, мысленно дурковать я начал еще спозаранку. Выпил за завтраком пятьдесят граммов водки. Причем обосновал это Пастернаком. Ну не могу же я ставить, прямо скажем, антигуманные эксперименты над здоровьем без самооправдания собственного идиотизма. А тут прочитал, что Борис Леонидович постоянно по утрам потреблял по полтинничку для остроты ощущений. Мысли о том, где Пастернак и где я, даже не приходили мне в голову. Да ерунда, как поэта я Мандельштама ценю куда как выше! При чем здесь поэзия вообще?!

Я вынул из дальних ящиков замшелый целлофановый пакет со всякими салфетками, огрызками пачек сигарет, на которых были записаны разные телефоны. Не первой необходимости, а так, на всякий. Набрал номер девушки Иры, хотя какая она девушка-то?! Почти моя ровесница. Учились вместе. В инязе. Когда-то я был наидичайшим образом в нее влюблен. Причем одновременно со своим другом, Серегой, ныне успешным нью-йоркским жителем. Однажды мы, озверев от неизбывной любви, полночи на автобусах, электричках и попутках перлись к ней на дачу. Где-то в Подмосковье. Загорянка, Завалянка… Сейчас и не помню. Зачем мы это делали, тоже не ясно. Хотелось. И когда мы, обезумевшие от пьяности и страсти, наконец добрели до ее халупы и заглянули в уже утреннее окошко, выяснилось, что она там успешно трахается с другим нашим однокурсником. И мы, ошарашенные таким цинизмом, не заходя к ней, потащились обратно в Москву.

Ирки, конечно, не было дома. Кто-то строгим мужским голосом оповестил, что он сын и Ирина Викторовна в командировке. Ох! Ну да, дети то уже взрослые, и сдается мне, что незабвенная Ира, уже давно не девушка, а бабушка…

Ну и чем заняться?! Читать, запрокинув мозг, любимого Геродота в восемьсот пятьдесят первый раз?! Или тупо пить по маленькой, по стопочке, напевая тирлим-бом-бом? Вариант, конечно, но неохота ни того ни другого. Тем более что к вечеру вроде как пригласил Васю Абелюшкина, актера, Игоря Петрова, тоже актера, ну и Веронику, конечно. Какая-то театральная гостиная получается! Ладно. Может, еще кто нарисуется. Маринку Голикову тоже приглашал. На всякий. Отказалась. Говорит, дела. Ну и фиг с ним, с рождением! В смысле не с рождением, а с Голиковой! Первая здравая мысль косокрылой ласточкой скользнула над зияющими туманами моей черепной коробки.

К середине дня я был уже приподнят над суетой и бренным миром, наверное, аршина на полтора! Потом провал, с резким переходом в очередное открытие глаз. За праздничным столом я с удивлением обнаружил не только себя, но и Абелюшкина, Петрова, радостно смеющуюся Веронику. Во как происходит! Вероника с любопытством слушала, как два актера с энтузиазмом морочили друг другу голову кастингами и синопсисами.

– Синопсис – это что-то среднее между синагогой и психушкой?! – обозначил я свое явление в свет и потянулся за рюмкой.

– О, старичок, очнулся, – радостно засверкал зубами Абелюшкин.

– Николай! Хочу поздравить тебя с днем рождения! И пожелать счастья! – Вероника, сверкнув глазами, подняла рюмку.

– Ура-а! – гнусным голоском протянул я и закашлялся.

– Да, да, Коль, старикан, счастья тебе в жизни! – Игорь попытался даже подняться для значимости со стула, но потом махнул рукой.

Зато встал Абелюшкин и проголосил:

– Многие лета! Многие ле-ее-ета-ааа!

Потом мы выпили за родителей такого гениального сына, потом за присутствующих здесь дам, потом за нас, мужиков, потом за Станиславского вообще, потом за Станиславского в частности. Потом за то, что Безруков не актер. Потом за то, что Шилов не художник. Потом за то, что с бардаком надо завязывать. Причем от первого тоста до последнего прошла вечность, ледниковый период. Минут пятнадцать.

Потом зазвонил телефон, и я пошел его слушать в другую комнату. Потому как держать одновременно трубку и рюмку было уже за гранью.

Трубка почему-то вдруг напомнила мне намыленного ребенка из освоенного мною фолианта доктора Спока. Ну, который выскальзывает из рук.

– Але, але…

– Коля, это я.

– Маринк, здорово! А мы тут туда-сюда отмечаем вроде как! Вероника тебе привет передает! Зря ты не приехала, тебя не хватает!

– Я тебя поздравляю. Желаю счастья. Знаешь, я тут у твоего метро, у «Речного вокзала». Можешь минут на десять выйти?

– Да ты чего?! Немедленно заходи! Обижусь, если не зайдешь, смертельно и, ха, навеки!

– Нет, нет! Если сможешь, выйди. А нет, ладно, ничего страшного, я домой поеду.

– Ох ты, господи! Нашла сложности. Ладно, ща буду!

– Коль, ты куда? – заволновалась Вероника.

– Я скоро, Маринка просит к метро подойти. Сюда идти не желает! Слушай, пошли со мной? Заодно проконтролируешь, чтобы я не скопытился по дороге!

Я радостно и суетливо преодолевал парк, растянувшийся перед станцией метро. Вероника топала чуть сзади, иногда корректируя мое туловище для движения в нужном направлении. Ноги периодически предательски запутывались в кроссовках, но я мужественно подгонял их силой мысли.

Стоп. Надо же веник какой сообразить! Типа не совсем же свин! Слева замаячила роскошная клумба. Конечно же! Я быстренько надергал охапку чего-то вроде повзрослевших анютиных глазок и был дико горд собой. Вероника пугливо стреляла глазами в разные стороны. Вокруг никого не было. Две невоспитанно лающие шавки, да еще на скамейке одиноко клевал носом полноватый мужчина, свежевыбритый, в белой рубашке, дорогих черных ботинках и в синих трусах в горошек. Штаны отсутствовали напрочь. Стрематься было некого. И потом это идиотское пиратство в ограблении насаждений придавало мне некоторую возвышенность и целеустремленность. И романтизм. Лет двадцать, а то и больше не занимался этой ерундистикой. Даже приятно!

– Сойдет?

– Блеск!

Маринка уже стояла на границе зелени парка и железобетона магазинов, опоясавших сейчас почти все нецентровые станции метро. Она замахала мне рукой, потом, видимо увидев Веронику, тормознулась и просто стояла ждала.

– Привет, это вот тебе. Чего ты ко мне не хочешь? Пошли давай, у меня там драмкружок на выпасе, весело!

– Нет, я не пойду. Спасибо за цветы. Извини. У меня очень много дел. Просто случайно проезжала. Привет, Вероник.

Маринка швырнула роскошными черными волосами из стороны в сторону. Откуда-то взявшийся ветер резко обозначил на легком салатовом платье ее фигуру. Она прищурила глаза и надела темные очки.

– Слушай, Вероник, нам с Колей поговорить надо. Погуляй пока.

– А чё, я ничего. Пожалуйста, болтайте. Мне это совершенно неинтересно, – мгновенно надулась девушка и нарочито медленно пошла по направлению к лавочке, к дремавшему голоштаннику.

– Маринк, ты чего это?! – опешил я. – Что за тайны?! И девочку вон отправила. Чего она тебе так не глянулась-то? А я думал, что вы почти подруги, вон как обнимались тогда в библиотеке, на идиотском вернисаже!

– Ага! Разбежался! Подруги! Да я ее жопой не перевариваю! Откуда только взялась эта сучка?! – Марина то снимала, то надевала очки. – Ладно, Меркулов. Когда ты, наконец, прекратишь пить?! Мог бы хоть на встречу со мной прийти трезвым! И без этой шлюхи! Оторваться не можешь? На молоденьких потянуло? Дырка поуже, сиськи поупруже?

– Да ты что, совсем ку-ку, что ли?! – Мои пьяные извилины пребывали в праздничной меланхолии, поэтому всерьез возмущаться-ругаться я был импосибл. – Ты чего такое говоришь?! При чем тут пьяный?! День рождения у меня сегодня! А на Веронику ты, это, тоже особо-то не разоряйся. Что она тебе плохого сделала?!

– Ах так! Ты ее еще и защищаешь! Все понятно. Я, дура, перлась через пол-Москвы… – Голикова сунула мне в руку пакет, развернулась и быстро, не оборачиваясь, пошла к метро.

– Э-эх! – плюнул я и открыл пакет. Там в коробке торчала бутылка выдержанного вискаря «Лафройг» и открытка. С каким-то ошалевшим от счастья мишкой с бантиком. «Милый Колька, поздравляю тебя…»

Я опять плюнул. Пошел к скамейке, где с гордо отсутствующим видом восседала моя воспитанница. Мужик в трусах рядом не прекращал кемарить, только начал надсадно храпеть и, не открывая глаз, задумчиво вертел большим пальцем в носу. Я бухнулся рядом. Мужик вздрогнул, потом расслабился и опять захрапел. Крышечка на вискаре откручивалась туго. Наконец отвернул и сделал глоток.

– Ну что там? – пыталась заглядывать мне в лицо Вероничка.

– Да все нормально, – отхлебнул еще, – вот, – потряс бутылкой, – привезла подарок. Тебе пламенный привет передает.

– Да ладно, – как-то уж совсем по-бабски всплеснула руками девушка, – я же видела, что вы поругались! Из-за меня?

– У тебя переизбыток мании величия, – приходил в обычную форму пьяной прострации мой организм. – Все нормально. Поздравила. Пожелала. И уехала. У нее дела! Все, хватит прохлаждаться, пошли кучковаться дальше, нас уже гениальные актеры заждались!

– Нет, как-то нехорошо получилось. Я же чувствую, – ковыляла рядом Масленникова.

Я тупо полз обратно в хату. Нет, все-таки бабы дуры! Какого счастья она мне желает?! Зачем этот демарш устраивать?! Чего она этим вывертом хотела сказать?! В конце концов, в свое время не я ее, а она меня послала вон! Да и не только в свое время, постоянно посылает! Хотя я давно уже и не рыпаюсь. Прошло и прошло. Пусть теперь мужу мозги полощет. А то, видите ли, пьяный, говорит…

Дома продолжался обычный бардак, переходящий в оживленную дискуссию. Игорь и Василий сидели друг напротив друга и старательно мотали руками перед носом оппонента. Иногда среди этого индийского танца рук на взмахе пролетала рюмка, исчезала, и мельтешение продолжалось с новой силой.

– Ну что, мальчики и девочки, – пытался остановить эти выкрутасы я, – тут нам Голикова еще виску прислала, может, трахнем?

– Уйди вон, старичок, – строго и значительно брякнул Петров, – тут серьезные дела. Бизнес. Тебе не понять.

– Да-да-да! – заскороговорил Вася. – Бизнес – это святое!

В бытность безактерщины, в начале девяностых, Василий однажды уже занимался бизнесом. Он тогда продавал на Запад коровьи шкуры из Тамбовской области. Короче, дело серьезное. Как положено, открыл офис. В самом центре. Но кругом же сплошные бандюки. Хлопнут и про Гамлета не спросят. Он что сделал – свистнул в театре оставшиеся от какого-то перестроечного спектакля огромные, в человеческий рост портреты Сталина, Берии и Дзержинского. При мундирах, регалиях и с орденами. И повесил над своим столом. И что самое интересное, первое время эти декорации срабатывали. Когда на третий день работы пришли граждане бандиты, то, увидев прищур Сталина, сверкающее пенсне Берии и железный взгляд Феликса, действительно оробели! Но такая халява длиться вечно не могла. Вскоре Ваське, несмотря на иконы вождей-покровителей, дали по башке. Бизнес кончился. И тамбовские коровы, временно конечно, могли спать спокойно. Пока их не стали раздевать другие дяди. На память о деловой активности у Васи остался только слегка искривленный нос.

Гарик тоже в свое время занимался бизнесом. Тогда в театрально-киношной среде это было массовое поветрие. Все любимцы публики открывали кабаки, торговали макаронами либо просто устраивали бордели из подруг-актрис. Но бизнес Игоря был гораздо более продвинутым, чем у его собратьев по подмосткам. Петров зарегистрировал фирму. От балды. Но самое главное, сделал вот что. Организовал так, что входящие телефонные звонки в эту контору будут платными. И стоить неимоверно дорого для звонившего туда. Дальше Игорек нанял десятка полтора пенсионеров, детей, инвалидов и студентов, чтобы те ходили по разным конторам, организациям и прочим магазинам и лавочкам и просились позвонить. Ну, кто-то давил на жалость, кто-то ссылался на важные жизненные обстоятельства. Потом в эти структуры приходили счета, которые организации не глядя, естественно, оплачивали.

А Игорю оставалось только сводить баланс и жиреть. Ему удалось за пару лет купить даже квартирку. Небольшую. Тогда они дешево стоили. Штат звонильщиков у него был под сто человек! Но потом грянул кризис девяносто восьмого, конторы начали считать копейки, ну и бизнес, гениальный по своей сути, накрылся. К тому же начали резко дешеветь мобильники. И звонить никто уже не давал. Петрову пришлось идти играть в сериалы, клеить усы и бегать по грязи с пестиком, изображая многочисленных ментов или бандитов.

– И что вы затеваете на этот раз, – наливал свежеобретенного виски я, – опять обманывать доверчивый русский народ?

– Дурак ты, – потянулся за рюмкой Василий. – Верное дело. Будем гонять антрепризу по провинции.

– Верняк, – кивнул Гарик.

– Нас с Вероникой возьмете? Я, правда, отлично могу сыграть только две роли. Алкоголика или журналиста. Хотя в принципе это одна роль. Мне даже текст не нужен. На голом энтузиазме и импровизации. А Вероника может изобразить героиню, образ которой она тонко прочувствовала на своей шкуре, к примеру… – тут я чуть не ляпнул коварное слово «шлюху», но тормознулся. – Ну, зайчика какого, лисичку… Сможешь, барышня?

– Конечно, конечно, – засуетилась барышня, – я всю жизнь мечтала стать актрисой. На сцене, но лучше в сериале…

– Вот. Помогите девушке в осуществлении хрустальной мечты! Есть у вас вакансии алкоголиков и зайчиков? Если чего, мы завсегда!

– Ой, да брось! Нам нужны высококлассные узнаваемые персонажи!

– Вроде вас, что ли?!

– Хотя бы, – важно сказал Абелюшкин. – Но ты же дурашка по природе своей. Мы тебя, конечно, любим, но ты абсолютно тупой и недалекий человек. Не понимаешь гениальности замысла. В наших постановках вообще, или почти вообще, не должно быть профессиональных актеров. Об этом еще Довженко с Антониони говорили. Вот Станиславский, он гений, тоже так думал. Его знаменитое «Не верю!» наши лохи интерпретируют неправильно. Совсем неправильно! Он же говорил абсолютно о другом. В театре будущего, который он создавал, зритель как раз должен не верить актерам! Именно не верить! Как бы они ни выдрючивались! В этом-то и суть! А как только публика-дура хоть чуть поведется, начнет хлопать, смеяться, колоться где надо, все, пиши пропало! Говно получается! Вот что хотел донести до нас великий реформатор театра!

– Во-во! – подхватил окосевший Гарик. – Мы и хотим продолжить новаторство великого Станиславского, дорогого нашего Константина Лексеича! Вот, например, сейчас постоянно разные светские персонажки между собой ругаются. До драк доходит. Ну и, значит, одеваем их в театральные тряпки, ставим какого-нибудь «Короля Лира», и пусть лаются сколько угодно, только в образах Гонерильи и Реганы. Ну, кто в здравом уме может поверить, что эти разляляйки героини Шекспира? Да никто. Зато сборы обеспечены. Они же из телевизора не вылезают. Представляешь, сколько народу придет посмотреть, как медийные лица в кринолинах колотят друг друга веерами и вениками! В этом парадоксальная гениальность нашей театральной новации!

Вот еще тема. Постоянно идут Олимпиады, чемпионаты мира всякие… Вся страна у ящиков! Тщательно отсматриваем. Ищем кандидатов для нашей антрепризы. Если кто чего выиграет из наших спортсменов, хвать и к нам в спектакль. Эту же морду будут потом бесплатно по всем каналам раскручивать. А мы пропиаренного на халяву персонажа, хап, и Гамлет готовый или Дездемона. И народ ломанется смотреть на него живьем. В драматургической оболочке. С синхронистками и эти, которые в воду прыгают, можно вообще оперу забацать. «Садко». Там все в воде, в синем море-океане же происходит. Да, да, и опять же классическая «Гроза» Островского. Представь, как замечательно будет Катерина, в жизни олимпийский чемпион, заслуженный мастер спорта, сигать с обрыва! С кульбитами, переворотами! Просто кайф! Эту сцену потом можно еще с полчаса на бис повторять! А еще же есть политики, депутаты Государственной думы, телерадиоведущие, бизнесмены. Вот представляешь, если бы Абрамович согласился в «Вишневом саде» сыграть купца Лопахина?! И прокатить этот шедевральный спектакль по всей Руси великой… Только прикинь, как фантастически бы звучал монолог Лопахина – Абрамовича: «…Отец мой, правда, мужик был, а я вот в белой жилетке, желтых башмаках. Со свиным рылом в калашный ряд… Только что вот богатый, денег много, а ежели подумать и разобраться, то мужик мужиком…»

Аншлаг и премия «Золотая маска» без базара! Гениально же.

Актеры бегали в магазин еще. Потом мы скакали по диванам и кроватям под пластинку Тухманова «По волне моей памяти». Потом я опять начал дремать. А Абелюшкин строго, но бережно схватил за сиськи и попку Веронику, поставил ее на стол и заставлял читать наизусть поэму Некрасова «Дед Мазай и зайцы». Видимо, репетируя ее будущую ответственную роль в его спектаклях.

Со стороны это трогательно напоминало пикассовскую картинку «Девочка на шаре». Невменяемый и здоровенный как бык Василий, поддерживающий скрюченной рукой постоянно падающую на бок голову, и Вероничка, стоящая по стойке смирно на столе между бутылками и салатами, со школьной старательностью открывающая рот:

…Еду, ловлю их. Вода прибывает.

Вижу один островок небольшой —

Зайцы на нем собралися гурьбой.

С каждой минутой вода подбиралась

К бедным зверькам. Уж под ними осталось

Меньше аршина земли в ширину,

Меньше сажени в длину.

Тут я подъехал: лопочут ушами,

Сами ни с места.

Я с ужасом смотрел, как моя Вероника читает эту чепуху с патетическим выражением и даже завыванием, видимо стараясь передать прощальный крик зайцев.

– Господи, чем же я занимаюсь сорок семь лет-то…

Этак гуторя, плывем в тишине.

Столбик не столбик, зайчишка на пне,

Лапки скрестивши, стоит, горемыка,

Взял и его – тягота не велика!

– Вероника, девочка, вот ты читаешь про зайца «лапки скрестивши», вот возьми и со своими ручками поработай, работаем ручками, скрещиваем! И жа-ло-сти не чувствую, дай мне трагедию! Настоящую! Нет у тебя сострадания к ближнему! Зайцу! – надрывался Абелюшкин, поминутно хлопая водку. Видимо, сейчас он забросил новую теорию актерской игры и вернулся к классике. К сопереживанию.

Девочка согласно кивала и старалась изо всех сил, а это было непросто. Стоя на столе в юбочке и читая про зайцев, она еще умудрялась нагибаться и передавать нам бутылки и закуски с другого конца стола. Что откровенно отдавало каким-то гашековским прифронтовым борделем!

«Все-таки есть плоды моей великой просветительной миссии, – шальнула мысля. – Вот девочка в приличной компании читает на столе классику! Здорово! Это прям-таки значительный шаг вперед в становлении нового поколения россиянок».

– Чё загрустил-то, старичок?.. – рядом на диван бухнулся Петров.

– Да так как-то. Смотрю на Веронику. Знаешь, я с самого начала понимал, что занимаюсь откровенной мутотой. Но была какая-то внутренняя надежда, что все рассосется, что ли… А оно не рассасывается. Понятно, что это изначально была явная глупость. Хотя, наверное, не намного глупей того, чем я занимался всю жизнь. Главное, я до сих пор не могу четко себе ответить, ну зачем мне все это нужно.

– Ты про Веронику? И чего, она вот с тех пор не это… не проституирует?

– А зачем? Получает от меня пятнашку в месяц, плачу десять за комнату у одной умалишенной старухи. Да, еще каждый месяц передаю ей, чтоб она отсылала трешку своей бабушке! Мне бы так кто дал пожить! А я корячусь каждый день с этими статьями, рекламами и прочим. Даже пить стал гораздо меньше. Зарабатывать надо.

– Слушай, не могу все-таки понять, каким образом ты ее, ну, облагораживаешь?

– Сам не пойму. За последние пару месяцев два раза ходили в Третьяковскую галерею. В старое здание, в Лаврушинском, и на Крымский вал. Знаешь, как она обливалась горючими слезами перед Репиным с Иваном Грозным, тюкнувшим сына Ивана, и перед васнецовскими Аленушкой и братцем Иванушкой? Ну, там, где он рвется в козленочки. Представить не сможешь.

– Значит, действует, ха, волшебная сила искусства? – Игорь откровенно веселился.

– Да кто его знает. Она в целом совершенно не дура. Удивительно, но она даже не матерится. Однажды я болтал с одним мужиком, ну, в ее присутствии, и у меня проскользнуло слово «перлюстрация»! Ну, обычное ученое слово, там, проверка корреспонденции и все такое. Так вот, она встала и вышла. Видимо, посчитала его верхом разврата и крайне неприличным!

Кстати, насчет Третьяковки. Знаешь, совершенно неожиданную реакцию у нее вызвал «Черный квадрат». Пока я ей втюхивал что-то про Малевича, она смущенно прыскала, краснела, бледнела, на секунду отворачивалась, закрывала глаза ладошкой, опять прыскала, но все равно продолжала рассматривать картину. Такое ощущение, что я ей показываю не всем надоевший холст, а как минимум жесткую немецкую порнуху с участием, ну-у, покойного Фрейда и танзанийской зебры! Если рассуждать по Фрейду, отчего девочка так конфузилась и стеснялась, то маразм Малевича должен был бы нести какие-нибудь фаллические намеки. А «Черный квадрат» на что может намекать? Ну, максимум при богатой фантазии его можно принять за задницу. Негра.

– Ладно, ладно, не плачь, ну ты-то ей хоть периодически впердоливаешь?

– Да ты чего?! Это же какой-то инцест получается! Она же для меня теперь то ли дочка, то внучка, то ли сестра. Незаконнорожденная. Вот в цирке были два раза, это – пожалуйста. В парке Горького – на колесе обозрения. На Останкинской телебашне. В консерватории – на Шумане. Всякие презентации, вернисажи, выставки – без счета. Жалко ее. У нее, считай, детства-то не было. Чего она в жизни видела, кроме прополки картошки и чужих пиписек?! Сам не знаю, с какого перепугу я стал такой чувствительный. Думаю, от многолетнего пьянства нервная система ёкнулась к чертям и тянет меня на всякие сентиментальные маразмы!

Да, вот вчера ходили в Дом музыки. На «Евгения Онегина». Какая-то провинциальная труппа гастролировала. Первый акт закончился, она такая взбаломошная, в буфет, прыжками. Глаза дикие, эклеры в рот пихает и, припрыгивая, лопочет: «Здорово! Коля, миленький, умоляю, не рассказывай, что там дальше будет! Жуть, как интересно!»

Пиндец! По-другому не скажешь.

– Да-а, Коль, по-моему, тебе явно надо жениться.

– На ней, что ли?! На Веронике?! Я, конечно, дебил, но не до такой же степени! – Я закурил сигарету.

– Ну почему обязательно на ней… Мало баб, что ли?

– Да кому я нужен? Во-первых, я уже старый пердун. Потом у меня тараканов в голове больше, чем в лесах муравьедов. Южноамериканских лесах, конечно. Не-е, на своей личной жизни я уже написал жирное матерное слово.

– А как Маринка Голикова, любовь твоя бывшая?

– Игорь, это вообще отдельная песнь песней. Звонит почти ежедневно. Беспокоится, пьяный ли я, трезвый. Бред! Мы же давно не имеем ни малейшего отношения друг к другу! Да, любил я ее, правда. Но не сложилось! Вышла замуж. И живет, как она мне вдалбливает ежесекундно, счастливо и преотлично! И все время спрашивает про Веронику! Если это ревность, то какая-то маразматическая. Глупость бабская! Вроде бы мужик уже давно не твой, а все равно жалко отдавать какой-то другой бабе. Тем более Веронике! Вот сегодня приезжала. И обиделась. Не хотела она, видите ли, лицезреть Веронику! Открытку с мишкой привезла!

– Каким мишкой?! – фыркнул Петров после очередной рюмашки.

– Хорошим мишкой. С бантиком! – продолжал ныть я. – А у меня что, в конце концов, какие-то обязательства перед ней есть?! Это жена, любовница?! Что она мне спокойно жить-то не дает?

– На, лучше выжри. – Игорь набуравил водки. – И успокойся. Что ты вообще в этой Маринке нашел?! Она же ну совсем ничего особенного, ничего жопораздирающего, ну, категорически баба-то совершенно типовая, как многоэтажки в Бутове!

– Ничего ты не понимаешь! Она удивительная. Наверное. И восхитительная. Очень может быть. Ох, как ты не прав! – маятником качал головой я. – Она как раз именно жопораздирающая! Сильно раздирающая.

Мой мозг, шалун, сразу нарисовал мне картинку раздирающей себе зад женщины, причем не абы какой, а именно Голиковой. И от ужаса промелькнувшего образа я отрубился.

Я проснулся ночью. Было тихо. Никого уже не было. На столе посредине комнаты высились горки вымытой посуды. Наверное, Вероника помыла. Кстати, куда она сама-то делась, они же с Васькой зайцев репетировали? Да ладно. Голова, видимо, еще спала, поэтому не болела. Какой-то странный и сумбурный день рождения получился. Чего-то не хватало. Или кого-то. Как-то не было легкости полета. И наверное, уже не будет. Но начинать грустить было рано и глупо. Тем более что по православным календарям у меня сегодня именины. Я сидел, объятый сереющим утром, тупо качал ногой и наливался остатками маринкиного вискаря «Лафройг». Который, что бы мне ни говорили всякие эстеты и гомосексуалисты, воняет никаким не соленым бризом Северного моря! А чисто конкретно гадкой мазью для натирки лыж из далекого, далекого советского детства!

Десятая глава

Все пассажирские поезда в мелкую провинцию своими прародителями могут смело считать советские пункты по приему стеклотары. С перманентным грохотом, битьем пустой посуды, матюками грузчиков и визглявым лаем приемщиц. Все эти мерзкие, но очень знакомые звуки густо наполняли пространство вагонов и вырывались наружу, на перрон. Поезд в бывший стольный город Углич – столицей уездного княжества он перестал быть еще в XIII веке – уходил с Белорусского вокзала. Это меня немного удивило, потому как с этого же вокзала я когда-то уходил в армию, в ракетную часть под Полоцком. И мне всегда казалось, что эти два города, Полоцк и Углич, расположены… ну как бы сказать, не совсем рядом. Я точно знал, что в Угличе должна быть Волга, а в трясине белорусских болот – не может быть никакой Волги! Или как?! Может, новая власть поменяла стороны света? Указом.

Короче, я лениво разминал мозги разными никчемностями, ожидая на перроне Веронику. Она, конечно, опаздывала. И уже крепко. Интересно все-таки, вот когда она была откровенной шлюхой в самом начале нашего творческого пути, то никогда не опаздывала. Ну не могут шлюхи опаздывать! Это очень ответственная работа! Если что, ходи голодная. А тут… Наконец девушка показалась в конце платформы.

– Эй, прыжками, прыжками! – замахал руками я.

Увидев меня, она наконец сообразила, что опаздывает, и перешла на рысь. Бежала она на редкость смешно, сумка летала справа налево, а попа при этом, по законам физики, моталась слева направо. Интересно, когда же это она успела такую задницу отрастить? Вроде несколько месяцев назад была стройным, в меру упитанным подростком, с сиськами, правда, но попы такой точно не было. Вероника наконец прискакала.

– Ты чего?!

– Да извини, Коль, я все не могла решить, что надеть, что с собой взять, что там сейчас в этом Угличе носят…

– Без штанов там ходят, с голым задом. – Я наконец запихнул в вагон девочку и залез сам. На удивление, мои слова оказались практически пророческими.

Поезд уже громыхал где-то в районе Лесной улицы, когда мы входили в купе. У мутного окошка друг напротив друга сидели два одинаковых и голых мужика. Совершенно голых, ну абсолютно ню! Хотя нет, не совсем. На них были военные фуражки. С бодуна этих персонажей можно было бы принять за ожившую русскую народную деревянную игрушку. Ну, там, где дергаешь за веревочки и две удалые фигурки попеременно фигачат молотками по наковальне. Только здесь вместо молоточков были огромадные елдешники, а вместо наковальни, пардон, купейный столик. Оба были в полную задницу. Один фрейдовски, сверху вниз, поглаживал чуть початую бутылку водки со странным названием «Журавли» и, растягивая слова, почти напевал:

– Во-от, во-дочка, такая не-ежная, такая мя-гонь-кая, что хочется спросить у нее ла-асково: а ва-ас, как зовут?

Второй смотрел с влюбленной поволокой то ли на бутылку, то ли на собрата и отвечал:

– Жур-жур-жур, жур-жур-жур…

Я даже растерялся в этой идиллии. Пока я закрывал рот, молотобойцы наконец заметили мое вторжение:

– О-о, к нам мальчики пришли…

– И девочки… – добавил второй, разглядев за моей спиной пылающий кумач Вероникиного лица.

Я резко задвинул дверь и поволок Веронику искать проводницу.

– Что это за лебединое озеро у меня в купе, я не могу допустить, чтобы моя невинная дочь… – тут я несколько запнулся. – Короче, я не могу ехать с ребенком в этой голубятне! Ищите другое купе.

– Да щас, не надо ля-ля только. Щас найдем другое. Мест полно. А эти два прапора уже достали. У нас же поезд проходящий, южный. В Москве половина сошло. А эти козлики второй день квасят. Приличным людям покоя не дают. – Крашенная в бледный апельсин хохлуха, покачивая бедрами в такт колыханию состава, пошла по проходу искать свободные места. Уже издалека лениво и равнодушно донеслось: – И когда они только натрахаются…

Причем по ее тону было невозможно определить, кого она имеет в виду: педиков-прапорщиков, меня с Вероникой или вообще все население огромной России, отделенной от нее тонкой стенкой купейного вагона.

Зачем я ехал в Углич, я не знал. Просто так. Захотелось, и все. Не торчать же все время в Москве! Опять же ребенку, ети ее мать, полезно прогуляться. Этот ребенок за последние месяцы заметно опушился, научился довольно внятно и с чувством собственной значимости болтать со всякими певуньками и теледудочками на разных презентациях, куда я ее таскал. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. У этих теледивок мозгов было абсолютно столько же, сколько и у Вероники. Очень многим она вообще могла одолжить свои.

Развалясь на нижней полке – кроме нас в купе никого не было, – я с дорожным воодушевлением поглощал соленые огурцы и жареную курицу. За окном изредка мелькали поля с черно-рыжими кляксами коров и кариесные заборы водокачек. Иногда вдоль железнодорожного полотна отчего-то выстраивались местные обыватели. Мелькающими удивленными лицами они были похожи на пожилых среднерусских зайцев, впервые в своей жизни увидевших кенгуру.

Вероника тоже валялась на полке, смачно жевала соленый огурец и читала «Робинзона Крузо». Иногда после прочтения пары абзацев она, нахмурив бровки, смотрела в загаженный потолок купе.

– Слушай, Коль, – Вероника положила книгу на стол и обернулась ко мне, – а как же он там, ну, Робинзон, жил на острове без бабы? Сколько лет-то он там проболтался?

– По книжке, двадцать восемь. Тяжко ему, конечно, жилось! – Я вспомнил, что аккурат тот же вопрос дико интересовал меня классе, наверное, в пятом. – Ну, не знаю, животных каких пользовал, мартышек или черепах… А потом, под конец срока, ему еще аборигена Пятницу прислали.

– Но ты же сам мне говорил, Коль, что это страшно и противоестественно, когда мужик мужика! Вон два голубеньких в соседнем купе – это же ужас! А уж бедных зверюшек – это вообще… – У Вероники даже появились зачатки слез на ресницах.

– Ладно, ладно, не переживай. На самом деле Робинзон для удовлетворения своей половой страсти использовал недозрелые плоды кокосовой пальмы. Ну, когда они нежные, зеленые и с ароматным молочком внутри. Отважный мореплаватель делал в них дырочку, ну и так далее. Это был прототип нынешних силиконовых вагин. Когда Робинзона наконец спасли, он представил свое изобретение на родине в Англии, где оно получило признание и необыкновенную популярность среди нарождающейся английской буржуазии. Сразу же скаканул товарооборот между колониями и метрополией. По перевозке кокосов, разумеется. На всех кокосов не хватало. И Робинзон начал экспериментировать с вагинами, используя местное сырье. Получилось. Фабрики по производству искусственных вагин стали возникать повсюду. Британские умельцы производили полюбившийся товар на основе традиционных шотландских волынок. Но этот ширпотреб был в ходу только у грубой черни и простолюдинов. К тому же все это вызывало ожесточенный протест у национально ориентированной шотландской элиты. Единственным плюсом было то, что во время псевдополового акта можно было наигрывать себе какую-нибудь незатейливую мелодию. Это, несомненно, прививало зачатки нравственности и куль туры нарождающемуся пролетариату, закладывало основы знаменитого британского либерального мировоззрения. Об этом много потом писал Диккенс в уничтоженных дневниках. Производство было, конечно, под контролем сэра Робинзона Крузо. Ему королева пожаловала рыцарское звание. Все это вместе и дало невиданный толчок к знаменитой промышленной революции и развитию капитализма в Англии и во всем мире.

Я отвернулся к стенке, чтобы не заржать. Вероника внимательно выслушала меня, облегченно вздохнула и опять взяла книжку.

– Ну, если кокос с дырочкой, это понятно. Это нормально. А то зверюшек, мужиков…

Я лежал и пытался дремать. Вспоминал. Кокосы с дырочками напомнили. Это была зима. Года три назад. Пару дней выдались жуть какими холодными. И ветер. Именно тогда меня угораздило пойти на прогулку с Маринкой. Голиковой, естественно. От холодрыги мы почему-то пошли не в кабак, что было бы совершенно логично, а в кинотеатр «Горизонт». На Комсомольском проспекте.

В естественно полупустом зале, был-то день-деньской, я дрожал, как мышь белая, из любопытства сунувшая нос и хвост в розетку. На меня вообще холод действует антигуманно. Немеют руки, ноги, башка и все остальные причиндалы. Увидев мое беспомощное лицо, растопыренные негнущиеся пальцы, Марина вздохнула, схватила руку и деловито засунула себе под юбку, для убедительности крепко сжав ее бедрами.

Чем меня несколько озадачила. Конечно, я читал о подобных случаях спасения замерзающих чукотских оленеводов, но от Марины я не ожидал такой прыти! Тепло женского влагалища делало свое дело, и вскоре я уже мог спокойно шевелить пальцами. Чем я и активно занялся. Бедра Марины недоуменно заколыхались. Я продолжал активно разминать пальцы, нащупывая через пелену шерстяных колготок наиболее упругие части тела. Вдруг лицо Маринки приняло какое-то восторженное, заячье выражение, и она тихо охнула. И заорала на весь зрительный зал: «Ты с ума сошел!» И резко выдернула мою руку. Казалось, что в тот момент над нами хохочут не только окружающие школьники, но и пираты Карибского моря с экрана.

– Коля, знаешь, чего я хочу? – Вероника опять оторвалась от книжки.

– Мороженого?

– Нет, я замуж хочу! – Девушка внимательно посмотрела на меня. – Нет, честное слово, очень хочу замуж!

Я для приличия перевернулся к ней:

– Ну, в целом, для девушки это нормальные мысли. Но это так, в целом. Не рановато ли? Брак – это, знаешь ли, такая сложная штука…

Несмотря на крайне серьезный вид, я чувствовал себя полным идиотом. Ну что я могу посоветовать молоденькой девушке, если к своим сорока с гаком годам сам имел о браке довольно смутное представление.

– Да нет, Коленька, ты не понял! Я за тебя хочу замуж!

Я приподнялся с полки. Достал из сумки бутылку вискаря, налил половину чайного стакана с подстаканником и выпил. В этот момент поезд дернул. Я закашлял. Подпрыгнувшая Вероника кинулась ко мне и начала остервенело стучать по спине.

– Хва-атит, хватит! – Я еще раз откашлялся и налил еще немного виски.

Конечно, я читал, что воспитанницы, туда-сюда, влюбляются в своих воспитателей и все такое. Но ко мне, как хотелось думать, эта бодяга, естественно, никак не относится. А тут нате! Я растерялся.

– Ты, это самое, как ее, кончай! Какой я тебе муж! Ты в своем уме! – От волнения я опять плескал виски в стакан. – Выкинь эту дурь из головы! Ты с ума сошла!

– И что, ты меня совсем не любишь? – Вероника села рядом и осторожно погладила меня по голове.

От этого прикосновения я дернулся и запрыгал бабуином по клетке купе.

– Все, этот маразм закончили! Этого мне только еще не хватало! Да ты что, вообще думаешь, о чем говоришь?! – Я ходил туда-сюда между полками. Два шага до двери, два шага назад, к столику.

Мне вдруг захотелось быстренько-быстренько, просто немедленно, исчезнуть из этого вагона, поезда, планеты и очутиться в безвоздушном пространстве где-нибудь в районе колец Сатурна. Почему именно там, я не знал, но был точно уверен, что там наверняка нет ни Вероники, ни невнятной Маринки Голиковой, ни идиотской журналистики, вообще никого нет, даже меня! В этот момент у меня дико заболела голова, и я вернулся на грешную Землю. Вероника смирненько сидела перед столиком и ждала, когда у меня кончится истерика. Я с размаху сел.

– Значит, так. Ты мне этого не говорила, я этого не слышал! И как вообще такая мысль могла втемяшиться в твои куриные мозги!

– А что, разве я уродка какая! Ты мне всегда говорил, что я очень симпатичная и привлекательная! – Вероника кокетливо подергала плечами и грудью. – Говорил?

– Да говорил, говорил, ну это так, как бы тебе сказать, условно-фигурально, что ли… – Я уже совсем начал запутываться.

– Да я же тебя люблю, – тихо сказала Вероника.

О господи! Ну зачем я вляпался в эту дурацкую воспитательную комедь! Кто меня тянул за голову, за ногу, за язык заниматься этой благотворительностью! Ведь какой-нибудь подобной дурью все это обязательно должно было закончиться. И ты знал это! Какое вообще я имел право влезать в чужую жизнь!

– Я же серьезно вполне говорю, думала, ты будешь рад, – как-то подозрительно задумчиво протянула Вероника.

– Так, Вероника, повторяю, чтобы этого детского лепета я больше не слышал!

– Хорошо, давай отложим разговор, – неожиданно рассудительным тоном сказала девушка.

– Не отложим, а прекратим. – Я отвернулся и накрылся одеялом с головой. За перегородками пьяные педики орали песню про ягоду малину.

Под утро, выйдя из купе, я опять увидел голого прапорщика. Он задумчиво, в профиль, стоял в проходе у окна. Впереди у него зорко стоял на страже строго выпрямившийся член, в заднице торчала сигарета и дымилась. В руке он держал еще одну. Незажженную.

– Извините, пожалуйста. У вас прикурить не найдется?

Я протянул зажигалку.

– Спасибо. Вроде подъезжаем.

Я кивнул и пошел собираться.

Какой-то невыспавшийся водила с полчаса крутил баранку в разные стороны, пока мы в рассветной темноте не дотрындыхали до гостиницы. Единственно приличный отель располагался в самом центре города, в дореволюционном здании торговых рядов. Эти приземистые и длинные сооружения с колоннами есть во многих уездных городках. Особенно в тех, которые с претензией на значительность. А Углич, несмотря на очевидную захолустность, на нее претендовал. Сонная белобрысая служительница выдала ключи от единственного двухкомнатного номера и, видимо на автомате, спросила:

– Вам, это, девочки не нужны?

Я махнул рукой:

– У меня с собой!

– А-а, – протянула, позевывая, администраторша. – В Тулу со своим самоваром…

– Ну, допустим, здесь вроде не Тула, – поднимался на второй этаж я. – И вот еще что: по всякой ерунде меня с утра не дергайте. Пока сам не проснусь!

В номере я бухнулся на кровать, достал из сумки початую бутылку виски. И начал вливать в себя разнокалиберными порциями. То поменьше, то побольше. Для разнообразия. Я смотрел в сереющее утро. Где-то орали петухи. Надо ложиться спать. И завтра, уже сегодня, конечно, на Волгу.

– Ты как там, барышня?! – крикнул я в другую комнату, разделся и полез под одеяло.

– Я сейчас, – отозвалась Вероника.

Глотнул еще граммов сто пятьдесят. Вошла Вероника. Она была совершенно голая, только на плечи была наброшена белая прозрачная дребедень. Темные соски на размашистой груди резко оттенялись наступающим в окне утром. Плоский живот нехотя сужался к полумраку.

– Ты, это, чего?!

Вероника молча подошла к кровати и забралась под мое одеяло.

– Ты, это самое… Брось, брысь! – Я попытался выскочить из кровати, и со второй попытки, запутавшись в мыслях и коленках, мне это все же удалось.

На кровати осталась лежать девушка, которую в тот момент, да фиг с ними, с обязательствами, мне очень хотелось.

– У-у-у… – Я заметался по номеру. Выпитый вискарь шумел в башке и напропалую советовал всякие глупости.

Вероника спокойно следила за моими беснованиями.

– Ну-ка, марш к себе в комнату, – дрожащим голосом сказал я. И добавил: – Ну пожалуйста…

– Коля, я же тебе говорила, что я тебя люблю и что лучше тебя нет на свете.

Ничего не найдя лучшего, я схватил свое верное лекарство от любви – бутылку и помчался в сортир. Судорожно закрыл дверцу. Сел на унитаз и жестко ополовинил пузырь.

«Какой бред! Это же девки обычно в туалете прячутся! А я?!! – Я судорожно вливал в себя вонючую жидкость. – Сумасшествие какое-то, мрак и мракобесие! Ну, допустим, я ее, естественно, хочу. Иногда. И что из этого следует? Ничего хорошего из этого не следует! Как же эти, моральные обязательства?! Клятва Гиппократа… При чем здесь, козлиная моя морда, клятва Гиппократа?! – Я глотал из литровой посудины все чаще и чаще. – Можно сказать, соблазнил малолетнюю девочку! Да не соблазнял я ее! Не соблазнял! А наоборот… Что наоборот?!» – Идиотские мысли вовсю змеючили в организме.

Но постепенно вискарь медленной, но надежной колотушкой шарахнул мне по репе, и я затих.

На улице уже светило солнце и провинциально шебуршали редкие машины. Я принялся по мере сил разминать затекшие от ночного сидения на толчке ноги. Вот идиот, приехал отдохнуть и спать в сортире!

– Вероника, ты где?

Потом взгляд рухнул на пол, где весьма красноречиво отдыхала пустая литровая бутылка виски. Со смешными капельками внутри.

– Ох, черт. – Я четко вспомнил вчерашний идиотский вечер, точнее, идиотскую ночь. – Вероника?

В комнатах никого не было. Вероникиных вещей тоже.

Зазвонил местный телефон.

– Вы будете продлевать номер на сутки?

– Слушайте, у меня тут, ну, была девушка, короче, где она?

– Девушка из вашего номера ушла часа два назад. Спросила, когда ближайший поезд в Москву. Так вы будете продлевать? – нетерпеливо зудела администраторша.

– Нет! – рявкнул я и бросил трубку. Рядом с телефоном лежал лист бумаги, на котором крупными и тщательными буквами было написано:

«ЛЮБОВЬ МОЯ ПОШЛА НАСМАРКУ,

КАК ТОЛЬКО СДЕЛАЛ ТЫ ПОМАРКУ!»

Я выругался громко и тщательно, наверное, на полУглича. Потому что после моих слов вдалеке мгновенно закудахтали куры.

Весь день я бродил по угличской пыли, жрал что ни попадя с унылыми пенсионерами, торгующими матрешками и часами «Чайка» на дощатом мостике у Волги. Они терпеливо ожидали прибытия очередного парохода с розовощекими интуристами, оживлялись и, пританцовывая, пытались втюхать им свою эту чепухень. Потом пароход уходил и ярмарка на мосту опять засыпала до следующего раза. Усталые продавцы возвращались ко мне, и мы жрали дальше.

Я все время пытался думать. О Веронике, о Маринке Голиковой, о себе, конечно. С каких только сторон я ни подходил к моему нынешнему житию-бытию, все равно выходило одно и то же – какой же я дебил!

Фразу насчет «любви насмарку» я долдонил еще с неделю уже в Москве. Ну не выбрасывается она из головы, хоть тресни, «как только сделал ты помарку!»

Одиннадцатая глава

На Красную площадь я шел уверенной походкой Бывалого из гайдаевских «Самогонщиков». То есть со значительностью на лице и несколько презрительно и равнодушно. К многочисленным «ин» и нашим туристам. Я-то, считай, свой, и Кремль для меня дом родной. Все детство и отрочество не вылезал оттуда. Или отсюда?! Как правильно по-русски-то? Вот, не знаешь элементарных вещей, а норовишь девушку воспитывать! Короче, здесь я был миллион раз. Гагарина живьем видел. Не считая многочисленных вождей. И причем не по телику, а нос к носу, на расстоянии вытянутой руки. Пионерских молокососов из нашей школы часто приглашали вручать цветы вождям на всяких манифестациях.

Вчера позвонила Вероничка. Первый раз после Углича. И просто сказала:

– Коль, я была не права.

И все. Конечно, я взвился от радости. Честно говоря, уже успел соскучиться по ее нежно-трогательным маразмам! И совсем забыл, что еще во время нашей исторической встречи на бульваре что-то вякал про Красную площадь и Кремль. Типа, что сечь ее нужно как сидорову козу на Лобном месте. Вот она мне и напомнила.

Вокруг меня суетливо сновали москвичи. Завтра первое сентября. Они в изобилии тащили охапки типично школьных цветов – гладиолусов. Сколько себя помню, на первый школьный день всегда покупались гладиолусы. Такие стройные, гордые, с еще не распустившимися бутонами внизу соцветий. В мои школьные годы с цветами было, прямо скажем, не разбежишься. На всяческие праздники надо было по утряне выстоять немыслимую очередь, чтобы приобрести замухрыжистый цветочек. В основном гвоздики. Реже розы. А вот на начало учебного года традиционно нарисовывались именно эти длинные, неуклюжие, но красивые палки. Наверное, у них сезон, что ли…

Я тоже купил по дороге цветы. Эти же, конечно, гладиолусы. Девушку я увидел издалека, она стояла в развевающейся белой юбке, как раз рядом с Лобным местом. Черт, а она неплохо выглядит! Как-то возмужала, что ли, за эти месяцы. Совсем стала красивой молодой девушкой. А не подростком с сиськами, как раньше. Мысли о том, что Вероника так похорошела благодаря моему неусыпному влиянию, я сразу выкинул вон. Что она видела со мной, кроме бесконечных пьянок-гулянок?! Вся моя воспитательная программа-то – это же, по большому счету, баловство и издевательство над живым человеком!

– Это тебе, – протянул я букет.

– Ой, Коль, спасибо, – поцеловала меня в щеку Вероника.

Клянусь, я даже ощутил, что мое потоптанное жизнью лицо покраснело. Вот же как все происходит!

– Это тут, что ль, мне должны были руки-то рубить? – улыбалась девушка. – И правильно. Знаешь, я подумала, что хорош мне на твоей шее сидеть, надо на работу устраиваться! И потом, мне еще тебе надо столько денег возвращать…

– Не говори ерунды! Это я насчет денег. – Мы уже шли по площади в сторону Исторического музея. – А на работу, ты права, наверное, надо, подумаю.

Нет, все-таки она меняется. Появилась уверенность во взоре. И потом, она как-то омосквичилась, что ли.

Я уже размахивал руками, рассказывая, как был горд, когда во младенчестве именно здесь, на Красной площади, перед Мавзолеем Ленина мне торжественно повязывали пионерский галстук. И про отчаянную детскую обиду на несправедливость бытия. Моя мамаша тогда состояла в школьном родительском комитете и покупала на всех эти самые галстуки. Они лежали у нас дома. Я вожделенно смотрел на них каждый день. Мысленно находясь уже перед Мавзолеем. А один галстук был слегка подпорчен. Ничего страшного, полная ерунда, так, на кончике слегка выделялся шов. Видимо, по ошибке лишний раз прострочили. И естественно, когда повязывали галстуки, здесь, под барабанный бой, из всех сорока с лишним гавриков этот бракованный галстук достался именно мне! Как же я плакал после этого. Обида была просто несусветная! Мир перевернулся и обернулся ко мне огромной задницей!

Я тормознулся в повествовании только после того, как Вероника спросила меня, а кто такие пионеры и зачем им нужны галстуки. Они, мол, что, в костюмах постоянно ходили?! Кстати, я весьма спокойно отреагировал на ее непонятки. Просто сказал: потом объясню. Потом. И на всякий случай купил ей воздушных шариков. Может, забудет и больше не спросит.

Мы не торопясь фланировали по Александровскому саду. С Манежки заезжали развеселые девахи на роликах. Лихо матерясь, они со свистом пролетали мимо, поглощая на ходу непонятные мне энергетические напитки из банок.

Что я отстал от жизни, и, наверное, уже навсегда, я четко понял лишь на днях. Когда листал странички в одной вполне мирной социальной сети, вроде Одноклассников. Не порнуха это была, нет. Так вот, меня сразило напрочь, что куча девчушек от шестнадцати до двадцати пяти примерно, вместе со своими вполне симпатичными рожицами помещает фотографии своих пиписек! Крупно. В фас и в профиль. Надув большие половые губы, подмигнув малыми. И как я понял, это у них считается нормальным. Ну, уж совсем расстроился, когда увидел ответный удар пацанов. С аналогичными фото, только мужского естества!

Видимо, что-то я недокукиваю. Наверное, наступило старческое брюзжание. И все тут. Это просто новое поколение устремленных в демократическое будущее россиян! Свободных от тоталитарной морали. И неча мне, воспитанному в ложных ценностях кровавой коммунистической диктатуры, пенять на нашу славную, свободную от идеологических догм молодежь!

Пока я мысленно рассуждал о нормах этики и морали, свободная от догм Вероника нырнула в неразбериху толпы у касс музеев Кремля и через полминуты вылетела оттуда, держа в кулачке смятые лепестки билетов.

– Лихо!

– А чё с ними церемониться, с приезжими лохами, так можно до вечера протолкаться!

Я понимающе кивнул. Действительно. В таком лирическом состоянии я бы здесь толкался черт-те сколько.

Кремль меня всегда поражает не столько своими памятниками, храмами и прочим – все это уже намертво вбито в голову с младенчества, – сколько осознанием того, что практически вся русская история происходила здесь, на крошечном пятачке Соборной площади. Размером чуть больше футбольного поля. Есть от чего задвинуться. Именно тут куролесили всякие Калиты, Донские, Грозные и примкнувшие к ним Шуйские. Не говоря уже о многочисленных ложных Дмитриях и прочей нечисти в виде Наполеона. Вся русская история в квадрате сто на сто метров.

Вероника опять проявила сноровку и смекалку и уже скакала вокруг меня с мороженым, взявшимся неизвестно откуда.

– А царь здесь жил? А Горбачев? А «Аврора» здесь стреляла? А коммунисты тут буржуев вешали? А Путин с Медведевым сегодня будут? А Никита Михалков тоже здесь живет? А вот ты говорил, Кремлевский дворец, а Кремлевский зоопарк тут есть? А из Царь-пушки палили цари или по царям?

Я, как мог, объяснял диспозицию русской истории. Единственно, что я не мог здраво объяснить ребенку – это исторические нюансы вокруг Царь-пушки. Действительно, могли ли русские цари стрелять из Царь-пушки? Да как нефиг делать! Они же цари! Могли из нее же стрелять по царям? Да запросто! Смутные времена, дикие нравы. Опасаясь уточнений, я коротенько рассказал историю, прочитанную где-то когда-то, что во времена Смутного времени поляки, захватившие Кремль, именно в ней, в Царь-пушке, играли в карты и трескали водяру.

– А как же они там, в этой пушке, помещались? – прагматично поинтересовалась Вероника, облизывая очередное мороженое.

Я опять заколдобился. Действительно. Легенда-то красивая, про хамство и своеволие поляков, но туда же не влезешь, втроем-вчетвером для совместной гулянки-то?! То ли поляки были карликами, то ли они влезали туда по очереди. Заглотил лежа стакан, вылез. Следующий пошел. Нет, это дребедень какая-то! Пить лежа, конечно, можно, но совершенно беспонтово. Да и зачем?! И потом карты. Для этого кружок нужен, хоть какой-то. В смысле сесть кружком. Вот в шахматы еще можно. И то если польского оккупанта засунуть задом в ствол, а перед ним снаружи на специальном столике поставить шахматную доску, то…

– Слушай, да иди ты, э-э-э, в музей! Со своими поляками! – что-то совсем запутался я. Мозг стало клинить на примитивных вещах. Чтоб я не смог на сорок восьмом году жизни объяснить восемнадцатилетней пацанке такую элементарщину?!

– Да, да. Иду. А ты? Пойдем…

– Не. Я лучше посижу вот там, в зелени. А там, в соборах этих, настоящий экскурсовод тебе все расскажет и покажет.

Девушка махнула рукой. Подбежав ко входу в Благовещенский собор, она молниеносно впарила мои бесхозные билетики каким-то ротозеям. И еще издалека помахала мне вырученными денежками.

Да, точно, не пропадет она. Хватка есть. Я бы на ее месте просто выкинул неиспользованные бумажки в урну!

Я меланхолично дотопал до островка зелени сбоку от Соборной площади. Всю мою историческую память тут стояла гранитная фигура сидящего в раздумьях вождя мирового пролетариата. Сейчас было подозрительно пусто. Я ошалело повертел головой. Ильича не было. Убрали. Вот все есть: и голубые ели, и газончик с цветочками. Ленина нет. Да-а. На месте монумента элегантно торчала железная загогулина в виде то ли павлина, то ли цапеля. У него из пасти или клюва бил фонтанчик. Проходящие аборигены и гости столицы, хохоча, швыряли туда железные денежки.

Я брякнулся на скамейку. Не то чтобы мне жалко было каменного истукана с плешивым профилем. Мне, в сущности, все равно. Просто я вдруг отчетливо представил себе, как, допустим, году в семнадцатом, мирный обыватель случайно запил. Крепко. Ушел в запой, потом очнулся, и бац, мама дорогая. Вокруг сплошной социализм. Ни царя, ни Временного правительства, а одни комиссары в пыльных шлемах. Вот и сейчас. Я, конечно, все последние события знаю, осознаю, присутствовал, участвовал. Но вот как-то снос Ленина в Кремле меня не то чтобы подкосил, а обезволил, что ли. Хотя что мне этот лысый?!

Я не спеша достал из кармана куртки плоский коньяк. Хм, а пить-то тут как?! У этого футуристически вывернутого наизнанку цапеля?! Повяжут. Не совать же бутылку в пакет и, обезьянничая с американцев, делать вид, что ты здесь ни при чем?! Вот что, устрою-ка я балаган. Карнавал и фарс. Менты ошалеют и ничего не поймут. Я взял два воздушных шарика, оставшиеся от сбежавшей в храм Вероники и, намотав, веревочки на горлышко, сховал фляжку под куртку. Теперь, когда я периодически подносил коньяк ко рту, разноцветные шарики радостно взмывали к небесам, немного кочевряжились там и потом вместе с флягой медленно опускались. Красота. Со стороны могло показаться, что добрый дядя клоун салютует окружающему прекрасному миру. Либо что иностранный вражина шпион синими и красными шарами семафорит диверсантам-подельникам!

В этот момент кто-то сзади хлопнул по плечу. Я обернулся. Улица полна неожиданностей. Позади меня радостно улыбилась очкастая рожа моего бывшего однокурсника Петьки Мордавкина.

– Ну чё, Дусь, туда-сюда, что ли? – Когда Петруша был в эйфории, он всегда называл меня Дусей. Почему, трудно сказать. Сейчас, видимо, у него было именно такое настроение.

Я радостно протянул другу свое приспособление с шариками. Шарики на секунду, пока он делал глоток, резко взмыли в небо. Потом он сел рядом. Внимательно посмотрел на меня. Снял очки. Протер. Еще раз посмотрел. Достал из джинсовки похожий флакончик, только виски. Оторвал от моей бутылки один шарик, привязал к своей, облегченно вздохнул и поднял вискарь. Шарик, обретя новое место жительства, гордо затрепетал на ветру.

– Чокнулись!

И наши шарики, каждый на своем пузыре, радостно стукнулись лбами.

– Ну, как ты?

– Да, как видишь! Вроде нормально. Всякими таможенными делами занимаюсь, терминалы там… туда-сюда… Все бы было ничего. Только начальство сажают часто. Только привыкнешь – бац, они уже в клетке. Местная типография план по визиткам для наших генеральных и замов перевыполняет! Не успевают печатать. Для новеньких. Вот и сегодня выходной, пока очередной раз документы изымают. А ты чего лопатишь?

– Да как всегда журналиствую.

– Надо за это дело немедленно выжрать. У меня запас.

Петька распахнул куртку и гордо продемонстрировал пробки фляжек, распиханных по всем внутренним карманам.

– Ох!

– Надо не охи охать. А говорить спасибо дорогому Пете за проявленную заботу! Кстати, чего это ты просиживаешь зад в сердце нашей родины?

– Да так. Просто.

– Удивительное совпадение! Я тоже просто. Давай за единение наших помыслов!

Красный и синий шарики победно взмыли в воздух. В этот момент я услышал за спиной радостный знакомый голосок:

– А я все узнала! Все узнала! Мама у Ивана Васильевича Грозного была честной женщиной, а не шлюшкой какой! И не давала направо-налево. И Иван Васильевич был точно от своего папы царя! Клеветники России зря старались, наши ученые по генам это точно доказали. Здорово, правда?! Это мне в соборе рассказали.

– Прямо так и рассказали про шлюшек? И это все, что ты вынесла за почти полтора часа экскурсии? – подивился я избирательности ее исторической памяти. – Вот, Вероника, познакомься, это мой старый друг Петя. Петр Петрович.

– Здрасте! Нет, там, конечно, еще много чего рассказывали. Например, что русские царицы вместо косметики использовали те же краски, которыми писали иконы. Какую-то киноварь и белила. А они состоят из ртути и серы. И еще какое-то радиоактивное вещество, я забыла какое, мазали на щеки, чтобы лицо светилось. А все это жутко вредно! Поэтому мёрли молодые. Бедные, что, у них там магазинов не было, что ли?! Да, оказывается, при Иване Грозном тоже были конкурсы красоты. Только не сказали, в лифчиках или без! Для выбора царских невест, – выпалила одним махом девушка и шлепнулась рядом с нами.

Петька, тоже ошалевший от свалившейся на него исторической правды, пошатываясь, встал перед девушкой на одно колено и поцеловал ей руку.

– Слушай, Дусь…

– Я не Дуся, я Вероника, – кокетливо потерлась попой о лавку моя воспитанница.

– Да это он ко мне обращается, он спьяну всегда меня этим идиотским именем называет! – глотнул немного я.

На самом деле понять постороннему человеку, к кому именно обращается мой приятель, было затруднительно. Потому что в таком состоянии у него глаза смотрели в одну сторону, очки сверкали в другую, а голова вообще была повернута черт-те куда.

– Так вот, Дусь, какая замечательная у тебя девушка! Как замечательно она чувствует биение пульса истории! И какие элегантные формы изложения она выбирает для этого! – Очки Петра вперились в Вероничкины сиськи, вскоре туда же докрутилась и голова с глазами. И все три компонента четко совместились в одной точке. Это означало высочайшую степень сосредоточенности и интереса.

– Друг мой, ты очень и очень болен, – довольно здраво сказал я, – это не моя девушка. Это родственница моя. Скажем так, по духу. И не вздумай делать каких-либо далеко идущих рукодвижений. Не потерплю! Сразу в лоб!

– Как я могу своими недостойными ручонками прикоснуться к хрустально-непорочной душе этой юной барышни?!

– Какой воспитанный и культурный человек, – прошептала мне на ухо Вероника.

Конечно, культурный, кто бы сомневался. Эх, знала бы милая девушка, что этак в году восемьдесят втором или третьем Мордавкин, на спор, лично, меткими и полновесными ударами собственного огромадного члена изничтожил сорок шесть тараканов в институтской общаге! И это происходило при большом скоплении любопытствующих дам. Которые после такого богатырского подвига, как же, одним взмахом – сорок шесть убивахом, четко разделились на два лагеря. Одних начинало рвать при малейшем появлении проблеска Петькиных очков на горизонте, другие же, напротив, висли на нем гроздьями, стремясь хоть мимолетно прикоснуться к легендарному орудию борьбы с насекомыми.

Правда, с той славной и легендарной поры утекло много чего, и все эти юношеские подвиги кажутся сказками про рыцарей Круглого стола, но тот случай сильно запал мне в память. Надеюсь, с тех пор мой друг изменился. Да и запал уже не тот, возраст все-таки. Сорок шесть он уже вряд ли потянет. Так, одного-двух.

– Ну что, девочки и мальчики, туда-сюда, может в заведение? Здесь, конечно, привольно, но как-то хочется чего-нибудь человеческого. А то здесь слишком пафосно! – как бы невзначай положил руку на Вероникину коленку Петька. – Я знаю тут неподалеку один кабак-кабачок…

Я в принципе после коньяка и сам склонялся к продолжению банкета. Тем более в Кремль сводил, Красную площадь показал, будем считать, культурно от дохнули. Ну, допустим, хотела Вероничка на Путина с Медведевым посмотреть. Не вышло. Не было их. Я не виноват. А может, и были, а мы их за коньячком с виски не разглядели. А так все отлично. Возвысились над суетой. Пора бы и честь знать! Поэтому я строго убрал мордавкинскую руку с девичьей коленки и скомандовал:

– Вперед! Только поедем мы в одно местечко под названием «СССР». Там ничего такого-разэтакого нет, но там тихо, спокойно и меня все знают. Так что, если будем бить посуду и плевать на пол, сразу не выкинут! Чуть позже.

Встал, потянулся, посмотрел на золотые купола кремлевских храмов. Для приличия изобразив значительность на лице. На самом деле в голове свербила лишь фраза кого-то из классиков. Может, Пушкина, не помню. «До кабака далеко, но легко. До церкви близко, но склизко».

Мы положили за лавочку опустошенные фляжки. Когда уже отошли прилично в сторону, я оглянулся. Два одиноких воздушных шарика трогательно болтались на веревочках. Я неожиданно, на секунду, загрустил и сразу же забыл об их существовании.

– Дуся, только исключительно для аперитива. Совсем по чуть-чуть. Все приличные люди перед основным блюдом всегда аперитив глотают. А мы же приличные люди?! Естественно! – Мой друг пихал мне в тачке нескончаемые фляжки с виски. – Девушкам тоже не возбраняется. Только в меру. А то могут быть нехорошие последствия. Вот одна моя знакомая итальянка, Флавия, проститутка, учительница литературы в школе в Турине, пришла поддатая на урок. Так ее уволили! Именно за то, что она пришла вдрабадан. А то, что она телопродажей с утра до вечера занималась, – это нормально. Настоящая официальная шлюха, преподает Данте и Толстого! Представь, сколько разумного, доброго и вечного она там насеяла?! Теперь она подала в суд на школу. На ее защиту встал итальянский профсоюз проституток. Влиятельнейшая местная организация. Типа нашего Общественного совета. Хотят доказать, что ее выкинули из школы не из-за того, что она пьяная на урок приперлась, а именно из-за того, что она проститутка. А это же нарушение прав человека и дискриминация по профессии.

Меня меньше всего интересовала в тот момент судьба итальянских шлюх. Я думал о будущей жизни Вероники. Какая она теперь проститутка?! Не-е, вполне приличная девушка. Надо ее в институт пристроить. На журфак, допустим?! А что, вполне. Во-первых, она ничем не глупее моих знакомых журналисток. Да умнее, что там! Потом, я всегда смогу помочь. Хотя, черт побери, там же могут совсем ребенка испортить. Это тебе не по вызовам шляться, это ерунда, по сравнению с содомом журфака. Надо серьезно подумать, испортят же девочку, ой испортят!

Мы уже вваливались в кабак.

– Во сколько тачку домой-то заказывать? – охнул при входе швейцар.

Я пожал плечами. Ресторан располагался в подвале здоровенного сталинского дома. Это было бывшее бомбоубежище. Все подвалы в подобных зданиях, обвешанных мемориальными досками, имели именно это предназначение. Поэтому их делали на совесть. Там было хорошо и прохладно. Ассортимент представлял собой стандартный набор кабака средней руки. С испанско-чилийскими винами, неоправданно дорогим пивом и разнообразным закусоном. Но это все ерунда, мне там нравились именно старые стены и простота общения. Опять же к дому ближе. Если чего. А это «чего», на удивление, происходило со мной каждый раз во время посещения «СССР».

Мордавкин уже лупил околесицу без остановки. Его речь представляла собой гремучую смесь пафоса, патетики и словесного поноса. Причем, продолжая тему безвинно пострадавшей итальянской училки-проститутки, он теперь рассуждал о судьбах детей.

– Девушка! – Он положил руку на грудь проходящей мимо официантки, подержал секунд десять, потом убрал. – Девушка, где тут у вас есть приличный столик?..

Официантка дернула плечами.

– Так вот, – одухотворенно продолжал Петя, – в очередной раз, возвратившись в Россию из заграничного гнезда разврата, коим стала простая деревенька под названием Куршевель, мне совершенно не в кайф рассказывать о тамошних пьянках и прочих там бордельеро. Ну, свинтили в свое время миллиардера. И что?! Я там тоже на лыжах катаюсь. И санках. Ничего выдающегося в этом нет. Глупо и обыденно. Милая, немножко пивка для рывка на ваш тонкий вкус и как-то поактивней передвигайтесь. Канализация души требует.

Так вот. О чем это, пес, я?! Ах да! – продолжал мой друг, разговаривая вроде со мной, но все время как бы обращаясь к Веронике. Поэтому, видимо, Петька опять схватил ее за коленку. – Вот такая катавасия. В этот раз я наблюдал там за детьми наших богатеньких дяденек и тетенек.

Вообще, созерцание отпрысков российского капитализма оставило у меня двойственное впечатление. – Петька неожиданно вспомнил про свой плоский вискарь, на лице появился здравый полет мысли, но он был сиюминутен. Только на момент глотка из бутылочки. – Во-первых, это здоровые, крепкие, породистые дети. Это, конечно, хорошо. А вот во-вторых… Если наши олигархи страшно далеки от народа, то уж их чада к нашим людям вообще никакого отношения не имеют. Ха, вот что подумал. Интересно, вот Ходорковский, который в клетке сейчас шьет пляжные шлепанцы, стал ближе к народу?

Милая-любезная, вот память у рыб самая короткая среди живности – четыре минуты. Сейчас прошло три, а вы уже забыли про нас! То есть по мозгам вам до пикши еще грести и грести! Где пиво-то?!

Да-а, дети. В Куршевеле. Вот. Они этакая новая порода людей. У них свои детские сады, школы, гувернантки. Филиппинские повара просто для еды, французские кулинары для десертов, тренеры по гольфу, керлингу, рафтингу, подводному сноуборду и прочей верховой езде. Садовники, дворники и дворецкие, включая специалистов из Японии по правильному отрыванию бумаги в туалетной комнате.

Официантка подошла и нежно, но с запредельной опаской, как медсестра, делающая клизму заразному больному, поставила на стол пару кружек пива.

– Ну наконец-то. Да несли бы сразу штуки по три каждому. Что уж там! Даже у меня… – Мордавкин наклонился и, не поднимая кружки со стола, от души хлюпнул пива. Его глаза опять на секунду вспыхнули, он осмысленно заулыбался и даже повертел головой по сторонам. Видимо, чтобы зарегистрировать место сегодняшнего бытия. – Даже у меня не хватает того изгиба фантазии, которой обладают помощники олигархов, неутомимо выдумывающие разные загогулины для воспитания любимого ребенка своего великого руководителя. Они приглажены стилистами, ухожены визажистами, облизаны лизоблюдами. У них своя компания точно таких же детишек. Их счастливое будущее простирается за горизонт космической дали. Если, конечно, не дай бог, папу не шлепнут или не сунут в клетку. Внешнего мира они, как правило, не знают. Плохо это, хорошо, честно говоря, не знаю.

Петра Петровича уже несло напропалую. Тема олигархических детей захватила его настолько, что он забывал вовремя отхлебнуть пива. Отвлекался лишь на попу официантки. Он бросал Вероничкину коленку, клал руку на оттопыренность обслуживающего персонала, потом без эмоций возвращал ее на место. На голую ляжку моего подростка. Вся энергия уходила на воодушевленность рассказа.

– Вот ты же знаешь, ядрёна корень, у нас в школе учились совсем разные детишки. И рабоче-крестьянские, и отпрыски партийных функционеров. И никакого особого различия в обучении-воспитании я не наблюдал. Где это все теперь, ответь, мой друг?!

Петька горделиво взмахнул кружкой, но его взгляд запутался в очках, и он, промахнувшись мимо рта, с размаху хряснул полную посудину себе на штаны. Глядя на обмоченные джинсы, он на секунду примолк, потом поднял голову, резко повертел, отчего очки слетели с носа и треснули пополам на столе. И продолжил спокойно, как ни в чем не бывало:

– Где сейчас треники с отвисшими коленками, в которых мы ходили на физру?! А кеды по три рубля?! Где замечательные желтые дермантиновые портфели по восемь?! Нету! Сейчас посмотришь на детишек, лихо скользящих по склонам Швейцарских Альп в разноцветных комбинезончиках по паре тысяч евро и с лыжами тысяч по пять, жуть охватывает.

Мордавкин вдруг начал хохотать, показывая одновременно зубы и язык, что в принципе невозможно без членовредительства того же языка. Но он виртуозно избежал этого, захлопнув пасть с таким звуком, что на секунду, казалось, остановилась музыка.

– Слушай, Мордавкин, достал! Поговорить, что ли, не о чем, кроме как об идиотских детишках буржуинских?! Где твои-то собственные, у тебя же были вроде? – Меня уже начал раздражать этот идиотский треп.

Петруша сник и как-то погрустнел:

– Двое у меня. Сын и дочка.

– Ой, как интересно, Петр Петрович, а сколько им? – встрепенулась девушка.

– Дочке скоро двадцать, сыну четырнадцать. Мария на Кубе, лет пятнадцать не видел. Да, точно. Пятнадцать лет. А Педро, Петя, в Бразилии, я к нему зимой ездил. В этом году должен ко мне приехать. Первый раз. На Новый год. Просил, чтобы я его на футбол сводил. А какой футбол в Москве в январе?! Это в Рио разгар лета. У нас… Главное, по-русски он не говорит, а португальский, который мы с тобой в инязе барабанили, я уже почти забыл. – Петька тяжело вздохнул и, наконец, собрав воедино все шарики и винтики от своих очков, нацепил их на нос.

– Слушай, Петь, как это ты умудрился, там-сям… – Я толкнул в плечо заунывшего друга.

В ответ как-то колыхнулось все его неожиданно обмякшее тело.

– Грустно. Работал я там. В Гаване и Рио! Я реально женат был на двух этих заморских принцессах. Вот такая штукенция. На Кубе у нее папаша был какой-то местный партийщик, а в Бразилии, тоже вполне состоятельная семейка. И куда я Петьку-то поведу, в свою двушку в Перове?! Там то особнячина о-го-го!

Петька достал из внутреннего кармана фляжку и, обнаружив, что она последняя, с недоумением повертел головой. Открыл и опрокинул целиком в полупустую кружку с пивом.

– Ладно. Фигня. Давай по-нашему! За сына. За дона Педро. Даже за двух донов Педров!

Петька глотнул, чихнул, опять глотнул-чихнул, протер нос рукавом джинсовки. У него опять заблистали глаза в прежнем безумии.

– Может быть, пусть им будет хорошо, пусть, радуясь, издеваются над взрослыми, как в прекрасном французском фильме «Игрушка» с Пьером Ришаром. Пусть они существуют отдельно от страны, где миллионы беспризорных детишек просят милостыню и занимаются проституцией. Сейчас время богатых и красивых. Только однажды они станут взрослыми. Что тогда будет, посмотрим.

Причем было ну совсем непонятно, говорит сейчас Петька о своих детях или опять понеслась волынка о буржуазных отпрысках. Я попытался упасть со стула, но раздумал. Вместо грехопадения о кабацкий пол отправился в сортир. Из мужской и женской комнат почти одновременно вышли две шлюхи. Я хотел было удивиться, но опять раздумал. Подходя к обычному туалетному зеркалу, отчего-то сильно волновался. Собственно, ради этого-то и шел сюда. Отнюдь не писать и какать. На днях услышал от одной, совершенно посторонней девушки фразу, которая меня потрясла: «А меня сегодня по зеркалу показывали…»

Решил посмотреть, вдруг и меня, чем черт не шутит, тоже покажут! Вдруг повезет. В голове мелькнула полновесная такая бредятинка, мол, если правда показывают, надо будет позвонить знакомым, родственникам, пусть тоже посмотрят…

Подошел. Посмотрел. В ответ увидел незнакомое лицо урода, со впавшими в затылок глазами, сломанным поперек и немного вдавленным носом. Обильно лысеющий лоб и жидковатые волосенки дополнялись невнятным и безвольным подбородком. Жаль. Все-таки была надежда, что сегодня меня тоже покажут по зеркалу. Ни фига. Ладно, не буду расстраиваться, может, в следующий раз. Не может же быть, чтобы совсем про меня забыли.

Я тщательно, долго и нудно мыл руки. Затем нырнул обратно в туман кабака, пройдя через весь зал, вышел вон.

Двенадцатая глава

Старенький, но еще вполне приличный тойотовский джип Фимы Иванова урчал по Волоколамскому шоссе. Его владелец крутил баранку, что-то рассказывал, иногда от смеха мотал кучерявой башкой, отчего руки на руле радостно вздрагивали. Я дремал.

Когда вчера позвонил Фима и предложил мне прокатиться в сторону Нового Иерусалима, поначалу опешил. Я был полностью уверен, что эта бодяга у них давно рассосалась. Сама. Конечно, прекрасно помню расчудесную летнюю ересь об очередном тайном плане, о переселении евреев из Израиля в ближнее Подмосковье. Но чтоб это все вылилось в какие-то реальные телодвижения, было для меня полной неожиданностью. Мозг до этого просто не докукивал. Иванов же настойчивейшим образом убалтывал меня двигаться с ним, мол, для осмотра наиболее подходящих мест для строительства первых кибуцев!

Я же, находясь в перманентной алкоэйфории, хотел было его, по-нашему, толерантно послать вон, но вдруг задумался. Значит, Фима тянет меня в сторону Нового Иерусалима, так? Так. А это же Волоколамский район, правильно? Без вопросов. А не добраться ли мне, наконец, до пресловутой Софьи Андреевны с ее наследством?! Это же должно быть где-то рядом. Как эта деревня называется? Какое-то на редкость идиотское название, типичное для подобных мест. Сырки, Сырники, что-то около того. Потом, наконец, нашел бумажку с телефоном и адресом. Малое Сырково!

Конечно, надо поэксплуатировать Фиму! А то какой месяц я во сне и наяву брежу о неожиданном наследстве, о любви ко мне русского народа… И вытекающей оттуда моей грандиозной роли в русской культуре. И я все сижу и кукую. А наследство там бесхозно простаивает.

На самом деле я просто очень боялся, что все это вдруг окажется чепухой и рухнет даже не наследство, а мои мечты о нем. Еще летом я, конечно, в угаре пьянства позвонил по этому телефону. Типа проверить. Действительно, старушечьим голосом ответила Софья Андреевна, сказала, что мне надо обязательно заехать, то-сё, она, мол, желает со мной познакомиться, то-сё… Радости от того, что такая бабка вообще существует в природе, мне хватило еще на недельку загула. Короче, вчера я и решил осмотреть наконец будущие владения.

Мне чудились идиллические картинки из Венецианова. Девушки в расписных кокошниках с косами по попу, мужики в накрахмаленных косоворотках, пашущие землю… И, увидев меня, они должны были шваркнуть шапкой о глинозем и крякнуть: «Итить вашу маму, новый барин приехал!»

Ну и хлеб-соль, как положено, на… как же эта дребедень называется? На белом рушнике, во!

Весь вечер я жрал виски с пивом, предаваясь сладкозвучным грезам. Да нет, я понимал, что это бред, оставят мне в наследство, скорее всего, какую-нибудь избушку-развалюху, но помечтать-то приятно. Получение избушки я с остатками внутреннего разума даже не оспаривал!

Еще, конечно, в полуобморочном состоянии позвонил Маринке. Ну не мог не сообщить ей, что я наконец созрел и ближайшими лошадьми еду покорять Малое Сырково. Странное дело, все-таки при всех печалях-радостях я всегда звоню Голиковой. Значит, что-то было или есть. Разговора не помню совсем, только осталось ощущение, что она этому моему порыву не очень-то и рада.

«Тойота» продолжала колесить дальше. Мелькающая за окном осенняя листва сливалась в одну оранжево-желтую простыню. На фоне холодного, уже едко-синего неба это непонятным образом навевало грустные мысли об оставленном на Украине Черноморском флоте.

– Коль, я все хочу спросить, а как там поживает Вероника, твоя помощница? – Смена интонаций в Фимином бубнении вывела меня из дремы.

– Вероника? Да отлично! Она практически единственное светлое пятно в моей биографии, – откликнулся я и вдруг вспомнил, что сегодня еще не похмелялся и полез за фляжкой целебного виски. – А что?

– Да нет, просто так. Она вроде нормальная девчонка?

– Она замечательная. Умная, добрая, – присосался к горлышку я, – и это… честная! Только замуж ей очень хочется.

– Слушай… – как-то помялся Фима, – а это… у тебя с ней что-то было? В смысле ты ведь с ней живешь?

– Живу я, уважаемый гражданин Иванов, – сразу почему-то вспомнив советский фильм про войну, с Олегом Ефремовым, где он говорит, что на таких, как я, Ивановых русская земля держится, – так вот, Фима Иванов, живу я, упаси господи, с мамой! А Вероника, как бы тебе попроще сказать, родственница моя. Дальняя. Поэтому никаких интимно-половых отношений между нами не может быть в природе!

Не буду же я рассказывать, в общем-то, посторонним людям о своем загадочном весеннем обострении с дурацким перевоспитанием! Тем более что если Фима об этом спрашивает, значит, он не в курсе.

– А что, Фим, отличная девка, хочешь, телефончик дам? Только смотри там, если чего, я сразу стукану не только по лицу, но и в этот ваш, как его, синдерион, что ли? Мало не покажется!

– Да у меня есть, телефон… – как-то невнятно ответил Иванов.

Настроение было самое лирическое. Я вполуха слушал, как Фима, переключившись с Вероники, говорил что-то об автомобильных делах. Хохотал, рассказывая о вчерашнем сообщении РИА «Новости» о задержании в шестой раз в независимой Эстонии злостного нарушителя ПДД. Им оказался пьяный слепой водитель без прав. Особенно Фиму веселило, что эстонский разлюляй был без прав.

Я кивал. И думал, что вот и лето прошло, словно и не бывало. Что пора бы Веронику действительно на работу устраивать. А то обленится совсем, как дальше жить будет?! Что уже осень. А каждую осень я мечтаю поехать под Питер, в Павловск. Я там был в детстве, только летом. И еще тогда сразу понял, как должно быть там сказочно красиво именно осенью. С тех пор собираюсь туда каждую осень. Но все эти задумки из той же серии, что уже лет тридцать, а то и больше, собираюсь весной пойти в ботанический сад смотреть на сирень. А зимой просто мечтаю встать на коньки. Взять клюшку. Ведь, когда-то меня даже в любимый «Спартак» брали. В хоккее я на воротах стоял. Ловил все, что пролетало. Сейчас иногда даже стакан мимо рожи умудряюсь проносить! А уж разливать по рюмкам, ой, давно не берусь!

Да, вспомнил вдруг я, насчет разливания – это было смешно. Когда это было-то? Давно. Лет десять назад. Больше. Один мой приятель Максим работал в какой-то конторе по плазменному напылению. Что это означает, толком не знал никто, даже он. Хотя долго и нудно, в течение лет восьми учился в институте стали и сплавов. Но дело не в этом. Их контора купила какого-то сверхдорогущего швейцарского робота. Под миллион долларов. Ну, некоторое время эта махина пылилась в углу, никому на фиг не нужная. Потом местные умельцы почесали репу, чего добру пропадать, и научили машину-дуру следующему фортелю. Открываешь в ней окно, типа форточки, ставишь внутрь три стакана и бутылку водки. Открытую, конечно. Нажимаешь кнопки. Агрегат пару секунд сосредотачивается. Потом вылезают манипуляторы, осторожно, но цепко хватают пузырь и аккуратно разливают по трем стаканищам. Тютелька в тютельку. До граммулечки, всем поровну! Вот тогда-то я реально поверил в превосходство компьютерного интеллекта над человеческим! Сейчас Максимка олигарх. Президент какой-то высокотехнологичной корпорации. А-а, ладно, фигня! Видимо, просто старею. Все-таки сорок семь залпом «Авроры» бабахнуло. Да и, кстати, Ленину тоже было сорок семь, когда она реально шмальнула. Ну и что из этого следует?! Ничего.

Что-то я опять ностальгировать стал. Надоело. Хотя, конечно, тяжко моему поколению полжизни прожить при одной власти, а потом хрясь – ветер перемен. Готовили-то нас с детства к совершенно другой жизни. От капитализма более-менее выиграли те, кто младше нас. Им, совсем зеленым, было проще встроиться в новую систему. Да старперы из красных директоров и парткомсомольского актива, которые сидели на бабле в виде недвижимости, производства и ресурсов. Да дело даже не в переменах, черт с ними, организм к чему угодно может приспособиться, главное в том, что мне крайне удивительно ощущать себя не молодежью! Особенно по сравнению, ну, к примеру, с Вероникой. Здоровая сисястая девка, и разговариваю с ней, считай, на равных, а, сейчас прикину, ну, примерно в два с половиной раза она младше меня.

Наверное, легче переносить возрастные изменения, когда есть собственные дети. Что-то я совсем сопли зажевал. Наверное, от щемящего чувства грядущего получения нежданного наследства.

Между тем машина уже дотарахтела до Нового Иерусалима. Конечно, здесь все изменилось. Последний раз я здесь карапузил классе в пятом. Мы со школьным пионерским отрядом имени Николая Гастелло ездили сюда на экскурсию. Наверное, это были зимние каникулы. Потому как помню дикий холод, снег по яйца и вот еще что – груды сваленных в кучу пушек. Старинные, огромные, примерно века XVII–XVIII. Совершенно бесхозные, они лежали снаружи монастырской стены. Помню детское изумление от запросто валяющегося на снегу сокровища. А настоящие старинные пушки для маленького мальчика – это сокровище, без сомнения.

Фима вылез из машины и потопал в местную администрацию.

– Пошли?

– Не, Фим, неохота. Я лучше в машине посижу. Ну его на фиг, – лениво я достал из сумки еще виски.

Не могу же я в более-менее здравом уме доказывать местным властям об их будущем процветании в связи с переселением всего Израиля в их вотчину. А погуляю я по местным достопримечательностям как-нибудь потом. Под настроение. Я только заметил, что речка Истра и впрямь напоминает Иордан. Такая не особо широкая, и ивы кривенькие, плакучие. Очень похоже на картину Иванова, не Фимы, настоящего, который «Явление Христа народу».

Нет, обязательно сюда еще приеду. С Вероникой. Или с Маринкой Голиковой. По-дружески, пусть ненадолго оставит мужа, ничего страшного, и прокатится. Тем более что неподалеку у меня считай, усадьба! Владения! А может, все-таки мне совсем сюда переехать? Попроситься к бабушке этой, Софье Андреевне, буду ей помогать по хозяйству. А ноутбук можно здесь подсоединить и фигачить статейки прямо на природе. Лепота. Буду, ну, лохматить картошку или, вот еще, коз доить на рассвете, и их молоко будет так звонко стучать по пустому ведерку, дон-дон-дон…

Дон-дон, долбозвон! Я резко глотнул виски еще.

Вернулся расстроенный Фима.

– Что, не понимают люди своего счастья от грядущих перемен? – подмигнул я.

– Темные совсем. Ну их. Сейчас прокатимся еще!

– Понимаешь, Ефим Моисеевич, политика, это, ну, как бы сказать, это алкоголизм. Ну, нажираловка ради нажираловки. А мы, то есть большая часть населения, как добродушные пьяницы, нам в жизни еще нужны всякие поводы и причины! Поэтому население нашей страны и не может найти общего языка с политиками. По аналогии с тем, что нормальные пьяницы не очень жалуют алкоголиков. И в свою очередь, алкоголики, то есть политики, считают остальных какими-то недопитками! Понимаешь суть алкополитических противоречий?!

Мы катались по разным конторам почти до вечера. Фима ни в какую не хотел транспортировать меня в Малое Сырково.

– Что ты пристал со своей мелочовкой, тут есть задачи поважнее. Где Сырково твое Малое и где Израиль?!

Наконец я не выдержал:

– Ефим, значит, так, выкидывай меня на ближайшей автобусной остановке, и все. Сам доберусь.

– Точно доберешься? – смягчился Иванов. – В принципе скажи куда поточнее, я часика через два могу тебя подхватить домой.

– Все, все, я сам. – Я уже вылезал у дряхлой остановки рядом с отвратительно квакающим болотом. Трепать душу я уже успешно завершил, был семидесятипроцентно пьян и во всеоружии перед ответственнейшим разговором с, опять забыл, а-а, Софьей Андреевной.

Через полчаса тряски на попутном уазике времен развитого социализма я наконец нашел на улице 3-го Интернационала дом номер 14. Потрясающий адрес! Деревня Малое Сырково, улица 3-го Интернационала. Водитель, молодчуга, за пятьсот рублей довез меня прямо до базы. До места.

С внешней стороны забора на лавочке стояло ведро с горкой зелено-красных яблок. На утеху проезжающим автомобилистам. Я перепрыгнул через канавку, взял одно, шустро обгрыз, чуть влил в себя вискарь и шагнул в калитку.

Довольно милая избушка с синими резными наличниками торчала в глубине сада. Передо мной раскорячились яблони с полуоблетевшими листьями и резко выделяющимися на фоне синевы неба блямбами яблок. Из земли резко торчали дручки подсолнухов с оторванными головами. Справа от входа, около выбеленной дождями будки, скучала здоровенная, лохматая, но совершенно равнодушная псина. На меня она не обратила ни малейшего внимания. Вот недавно, мелькнула мысль, то ли китайцы, то ли японцы вывели породу мышей, совершенно не боящихся кошек. И были очень горды своими идиотскими достижениями в генетике. Какая фигня! Вот русские люди уже лет пятьсот назад выдумали породу специальных сторожевых собак, которым вообще все по фигу. Свои, чужие… И никто не трезвонит по этому поводу на весь мир!

– Хозяева-а! Ау! – призывно и радостно завопил я. Тайное благоденствие души, что, по большому счету, это все вокруг мое, рвалось наружу. Даже кусты крыжовника, даже здоровенная рябина у калитки и, уж конечно, никчемная дворняга с будкой – все это радостно ждало нового владельца. В моем лице, конечно!

В дверях что-то заскрипело, и на крыльцо выползла старушка с благостным личиком злой волшебницы Гингемы из иллюстраций к волковскому «Волшебнику Изумрудного города».

– Николай?

– Да, да, Софья Андреевна, это я!

Я вошел и деловито осмотрелся по сторонам. А ничего в принципе. Две комнатки. Печка опять же. Телевизор, накрытый кружевной салфеткой.

«Пол поскрипывает, придется перебрать», – засвербила уж совсем идиотская мысль. Я деловито поставил на стол свежую бутылку виски. Коробку конфет и тортик с почтением передал старушенции. Она засуетилась и поковыляла ставить чайник.

Я продолжал осмотр. Над кроватью с какими-то дореформенными железными шарами по бокам висела фотография девочки лет десяти, ну с очень знакомым личиком. Рядом сияла зубами полинявшая Алла Пугачева. Туда-сюда ходил серый кот, тоже весьма пожилой. От неожиданно появившегося ветра яблоня романтично трескала ветками по окошку. Я меланхолично мерил шагами квадратные аршины жилплощади. Кот подозрительно мотал головой туда-сюда. Наконец свистнул чайник, и старушенция торжествующе внесла его.

– Ну вот!

– У вас тут рюмочки чудесные стоят. Граненые и тяжелые. Можно я ими слегонца попользуюсь?! Какие замечательные рюмашенции, как они называются, стопки, штофы?! Что-то такое благородно дремучее…

Я налил виски. Предложил. Бабуля только замотала головой.

– Ну, как знаете. Хотя я, конечно, понимаю, здоровье, возраст. Хотя ради такого случая сам Бог… Не буду настаивать. Не буду. Ну, давайте, что ли?! А вот, почтенная Софья Андреевна, с чего вдруг вам, как бы так помягче сказать, стукнула мысль, э-э, завещать ваше великолепное хозяйство мне? Вы, наверное, постоянно читаете «Утренний экспресс»? Я, честное слово, ну, не достоин такой чести! Мне даже как-то неудобно!

Я налил еще.

– Понимаете, ваша отзывчивость, благородство были прямо-таки потрясением для меня. Давайте выпьем за ваше здоровье, и долгих вам лет жизни!

Андревна молчала как рыба об лед. «Может, она еще и глухонемая?! – мелькнул элемент сумасшествия в мозгах. – Да нет, я же с ней только что говорил. Вроде…»

– Да-а, – протянул я. Под висковлиянием мне уже нравилось здесь всё. – У вас здесь газ? Баллоны? А самовар у вас есть? Я читал, что очень здорово топить, этими, шишками. Ну, чтоб трещал и пыхтел. Еще как-то сапогом кочегарят…

Софья Андреевна только говаривала:

– Ох, – и дула на чай.

Я был несколько разочарован не совсем понятным мне приемом. Хотелось, конечно, услышать крестьянский стон о моей несомненной гениальности в статьях, о моем пастырском влиянии на судьбы русского народа. Но увы…

Софья Андреевна молчала, шустро лопала тортик, тщательно подбирая со стола ловкой костлявой ладошкой упавшие крошки. Иногда, впрочем, подхихикивала и кивала. Первая оторопь от общения со старушенцией улетучилась, я лихо нес чепуху, активно перемешивая ее с виски:

– Вы не представляете Софья Андреевна, как я счастлив. Мы, русская интеллигенция, должны быть ближе к народу. Чтоб сплотиться. Ах, какой замечательный у вас котик! У меня тоже есть. Сволочь редкостная. А лес у вас тут далеко? А звери там водятся? Вы знаете, уважаемая, что самые опасные для человека животные не медведи, не волки, не тигры, даже не акулы, как может показаться с первого взгляда, а именно лоси и олени?! Представляете, наши милые рогатые лоси самые вредные?! Какой кошмар! Больше ста нападений на людей в год по всему миру! А речка есть? Но это же не самое главное, правда? Главное, человеческие отношения между людями! Вот я, например, взял на воспитание одну… Ну да ладно, об этом потом. Как же тут здорово! Как там… здесь русский дух, здесь Русью пахнет!

Я чувствовал, что алкогольная воронка центростремительно поглощает остатки мозгов, но ничего поделать не мог. Мне было откровенно хорошо в этом Сыркове! Небольшая тревога по поводу молчаливости старухи исчезала вместе с виски в бутылке. Мало ли чего бывает, кого-то несет без остановки, не будем показывать пальцем, кто-то молчит… Диалектика! Не перестаю удивляться чудесам гомосапиенсной психики! Ну понимаешь, что дурь полощешь, а остановиться не можешь!

– Интересно, вы уж извините, Софья Андреевна, а документы на наследство надо в сельсовете оформлять? Или как он теперь называется при демократах? Малосырковская управа? Зондеркоманда! Какой козел взял оккупантское слово «управа» и присобачил его к нам?! Но это не важно. А ландыши у вас цветут? Ландыши, ландыши, светлого мая приветы… Или приметы?! Или вообще не так?! Да нет, я обычно не так много пью. Наверное. Но это не страшно, правда?! Ведь принятие на грудь, это даже благородно до какой-то степени. Вот на Бородине, в минуты русской славы… Кстати, а далеко отсюда Бородино? В общем, там, на знаменитой батарее Раевского проводили раскопки. И что, думаете, нашли, кроме картечи и снарядов? Уйму пустой посуды! Причем именно того, двенадцатого года! Значит, эти сталинские соколы, нет, не то, а-а, орлы Багратиона, все время путаю этих грузинов, во время битвы там квасили со страшной силой! А что, очень даже правдоподобно! Страшно же, итить твою мать!

В этот момент, когда я только взялся за любимую тему кривизны исторических параллелей, в окно постучали. Старушка облегченно вздохнула. Хлопнула дверь. Вошел крепкий детина с длинными черными патлами, а-ля Гойко Митич.

– Это ты, Николай? – с порога, без здрасте, шмякнул амбал.

– Да, а вы кто, проходите, садитесь, если, конечно, хозяйка позволит. – Я пьяно и радостно подмигнул бабке.

– Меркулов?

– Он самый, а вы кто? – Я даже привстал и протянул руку. Но между ног куда-то ринулся котяра, лишая меня равновесия, и я опять брякнулся на стул.

– Давай-ка выйдем, побазарить нужно.

Я кивнул и пополз за ним на свежий воздух.

«Сосед, наверное, познакомиться хочет», – шевельнулось в голове. Мы прошли через сад на дорогу к ведерку с яблоками. Дворняга на цепочке даже не открыла глаз, лишь полуподняла ухо. Синь неба уже переходила в васильковщину. Видимо, уже вечерело. Редкие машины проскакивали по дороге. Метрах в пятистах две курицы пытались пересечь трассу и сильно шугались по этому поводу.

– Ну и? Познакомиться – это можно…

Я опять протянул руку и сразу же ощутил противную соленость во рту.

«Что же я не купил соленых орешков к вискарю, это же так вкусно», – почему-то подумал я.

Он треснул меня по лицу еще. Потом еще. Я упал. В ход пошли его кроссовки Reebok. Эти громадные иностранные буквы то приближались к лицу, то удалялись. Удары по телу я ощущал слабо. Просто что-то отдаленно и гулко вздрагивало в организме. Мужик молчал, только иногда протяжно ухал. Наконец он еще раз пнул меня в лицо, отчего я опять увидел волшебное васильковое небо, и заговорил:

– Значит, так, подонок, скажи спасибо, что я добрый. За такие вещи тебя надо кончать. Если еще раз подойдешь к сеструхе моей, Масленниковой Веронике, а-а, вспомнил такую, зашевелился, на еще тебе для лучшей прочистки памяти! Запомни, если чего еще услышу о тебе – найду из-под земли! И туда же закопаю! – заржал патлатый, выдохнул и достал пачку сигарет. Закурил.

Это ж надо такую чистую, честную девчонку, сестренку мою, Вероничку, заманить, запереть в квартире и драть с утра до вечера. Хорошо, что мне бабушка, э-э, Софья Андреевна все рассказала, козел ты вонючий. Надо тебя было бы на зону сунуть, чтоб тебя там петушили! Чтоб знал свое козлиное место! Но Вероника просила тебя не сажать. Пока. Я все твои адреса-телефончики знаю, и в случае чего… Вот, урод!

В голове моей мельтешил какой-то чертополох. Я лихорадочно пытался понять, при чем здесь Софья Андреевна, Вероника, брат какой-то… Но неведомая центрифуга вертела перед глазами обрывки чужих лиц, мультяшных рож животных, грядки парадного строя на Красной площади детства, выпуклое лицо подполковника, командира ракетной части, где я когда-то служил… И вся эта круговерть и не думала тормозиться!

– Э-э, – попытался пошевелить мгновенно вспухшими губами я.

– Ах, ты еще там чего-то вякаешь?! На-а!

Потом он долбил меня еще и еще. Потом вроде как стихло. Потом я очнулся от ощущения свободы одиночества и пополз к дороге. Потом по трассе заурчала машина и затихла. Потом меня тащил до машины какой-то грузино-армянин. Я плакал, захлебываясь в кровавых соплях. В голове отвратительно бубнились строчки из Лермонтова: «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла… Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла…»

Потом секунды и часы тряски в машине. Наконец вроде как дом. Я выгреб все деньги какие были, тысяч пять – семь, и отдал водиле. Если бы не он…

Ночью я очнулся. Страшно болело лицо. Как там у классика: «Лицо болело на столе, лицо болело…» Неожиданно, четко и резко понял, что все произошедшее со мной – правда. Перед глазами замаячило лицо девушки с фотографии в комнате Софьи Андреевны. Это же была Вероника, только маленькая, лет в десять! Как же я сразу не сообразил! Я дрожащими пальцами набрал номер Вероники.

– Але. Привет. Чё так поздно? – Недовольный голос девушки сонно дул в трубку.

– Значит, так, любезная. Ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Мы вообще не знакомы. Воспитанница! Спасибо тебе, милая сучка, за прекрасно проведенные деньки. Особенно за вчерашний. Пламенный привет братцу и старой манде Софье Андреевне! Чтоб она сдохла! Все. Кончилась, дорогая, у тебя малина. С квартирой разбирайся сама! Чтоб никогда я больше не слышал твоего гадского голоса. Домой не смей звонить. Никогда. Дерут ее без продыху, видите ли! Все.

– Коленька, что случилось?!

Я швырнул телефон об пол, затем аккуратно поднял его, вынул сим-карту и выбросил в форточку. В холодильнике было полбутылки коньяку. Осторожно налил в чашку и выпил немного, потом завыл и рухнул на кровать.

Дней двадцать, кто считал-то, я пил, не выходя из дома. Только иногда посылал соседа за новыми порциями. Городской телефон я выдернул из розетки той же ночью. Вообще ни о чем не думал, тупо пялился в телевизор, смеялся над шутками Петросяна и жрал.

Потом я бросил пить, потому что наступила зима и кончились деньги. Я вспомнил, что где-то в середине восьмидесятых я тоже вышел из дома попить пивка в маечке. И завис в гостях на неопределенное время. И когда все закончилось и я выходил из дома приятеля, моя маечка на фоне зимних шапок и шуб смотрелась весьма вызывающе. Меня вдруг пронзила мысль. А что я, кусок дебила, тогда в гостях не взял свитер какой или хотя бы презерватив вязаный на голову?!

Канал напротив дома уже замерз. И отважные москвичи неустрашимо ползли поперек него. Это понятно, чтобы попасть с Речного вокзала, например, на метро «Сходненская», надо давать кругаля через пол-Москвы. А тут пешочком, напрямик, минут пятнадцать.

Я постепенно приходил в себя. Стал что-то есть. Если организм стал принимать горячую пишу, значит, есть надежда на выздоровление. Дня три выбрасывал пустую посуду. Начал, как обычно, читать любимого Геродота. Включил телефон. На следующий день прорезалась Маринка Голикова. Типа куда пропал, я же беспокоилась и т. п. Я спокойным голосом, но, видимо, очень неправдоподобно объяснил, что случайно уехал в Питер и там жил у друзей. «Ирония судьбы».

О прошедшем лете я на удивление думал мало. Видимо, срабатывают неведомые мне защитные системы и выключают ненужную информацию. Постепенно мозги приходили в норму. Я попытался даже написать статейку. Надо же как-то снискать хлеб насущный. А больше ничего, к сожалению или к счастью, я делать не умею. Вот позвонила одна старая приятельница Светка и предложила заниматься с ней разведением кроликов. Рисовала заманчивые перспективы, жонглировала миллионами долларов будущего дохода и какой-то землей в Тульской губернии. Но я и так все лето занимался выращиванием одного кролика, хватило. Поэтому под благовидным предлогом любви к лопоухим я отказался от этой авантюры.

Организм крепчал. А уж после того, как после долгого воздержания я глотнул пивка с соседом Серегой, все отлично устаканилось. Организм скрипнул, охнул, еще раз вздохнул и заработал на привычной мощности.

Мне заказали сценарий для телевизора, смешной и с хорошим концом. Ну, как ты умеешь, еще добавил продюсер. И я с воодушевлением принялся за сочинение очередных небылиц.

Тринадцатая глава

В восемь тридцать утра в воскресенье меня разбудила маниакальная трель телефонного звонка. Когда в пятьсот пятьдесят первый раз голос Луи Армстронга рассказал мне о тяготах и лишениях негритянского народа, я не выдержал и подошел:

– Какого…

– Люблю грозу в начале мая! – Раздался не в меру бодрый, полный неведомого оптимизма голос моего приятеля Гришки. Которого не видел живьем вечность. Лет пять.

– Ты чего, Гриш, сбрендил?! Какая гроза, какой май?! Сегодня не знаю какое декабря, полдевятого утра!

Гришка ничуть не смутился.

– Ну, это я слегка перепутал. Вечно у тебя претензии к великой русской поэзии, может, я имел в виду «Мороз и солнце, день чудесный»! К Пушкину у тебя вопросы есть? Нет. Смотри, какая погода. Так и просит – встань на лыжи и в Сокольники!

Мой друг, еще с институтских, чуть было не сказал – довоенных, времен, Гришка Лоськов давно страдал явным раздвоением личности. В свое время по вечерам на всех пьянках он считал себя потомственным русаком, из донских казаков. Истово крестился, залихватски мотал чубом и, пристукивая ногой, пел невпопад, но очень задорно: «Скакал казак через долину, через маньчжурские края…» Но при этом он днем работал в пресс-службе еврейского посольства, ходил на курсы иврита и собирался эмигрировать в Израиль. Правда, все это происходило лет десять – пятнадцать назад. После того как он окопался у налоговиков, мысли о перемещении на историческую родину отвяли сами собой. Кстати, именно по его протекции я и стал тогда, в молодости, почетным евреем и узником Сиона! Это он завел меня в синагогу!

– Погода шепчет – займи, но выпей, – ворчливо продолжил разговор я, хотя, конечно, был рад его слышать. Даже в такую рань. Это как телеграмма из прошлой жизни.

– Ну, собственно, и я об этом! – радостно заорал Гришка. – Там, в парке, ну, в «Сокольниках» и хряпнем. Потом встанем на лыжи и будем любоваться красотами зимнего леса! Короче, надевай кальсоны на меху, теплый бюстгальтер и прочие часы-трусы, и вперед.

Несмотря на тупость предложения, я вдруг согласился. Хотя, конечно, ломало и своих проблем по верхние уши. И потом, совершенно не хотелось жрать! А с Гришкой же так просто не забалуешь. Сам он умудрялся нажираться молниеносно, минуты за три, причем до полного не балуй, но за эти мгновения он успевал подсадить на это дело еще человек пятьдесят. И когда он, уже с блаженной улыбкой на харе, тихонько поблевывая, отдыхал в уголке, раззадоренный им народ начинал всерьез яриться и, ужираясь вусмерть, крушить окрестности. А Гришка оказывался при этом вроде как ни при чем.

Мы встретились на станции метро «Сокольники». Огромная, радостно-щекастая Гришкина рожа победно возвышалась над плюгавыми таджико-узбеками, которые привычно имитировали напряженную работу по сбору окурков вокруг павильона метро.

«Как их все-таки разносит на госслужбе, – даже с некоторой завистью подумалось мне. – Особенно в районе лица. И оптимизм, оптимизм так и прет!»

В его массивном саквояже, видимо умышленно подобранном по статусу и размерам лица, что-то интимно позвякивало. Без лобызаний и ритуальных обниманий, все потом, я строго спросил Гришку:

– Что?

Он встряхнул сумкой и еще раз радостно позвякал:

– Ха-ха! Две бутылки «Кубанской», настоящей, ну и две бутылки вермутянского! Мартини! В качестве аперитива!

Если до встречи с Лоськовым у меня были бо-оль-шие сомнения насчет перспективы лыжных процедур, хотя это довольно романтично, лет двадцать не вставал на лыжи, то сейчас я уже начал сомневаться, дойдем ли мы вообще до парка. Хотя до него оставалось метров триста по прямой! Есть у меня маленькая, нечеловеческая страстишка к этим напиткам. Люблю я на воле, в парке, садике или просто на ближайшей лавке меланхолично раздавить вермута, ополоснуть опосля глаза «Кубанкой» и, тупо нахохлившись, таращиться на жизнь.

Гришка сразу уловил мои душевные изгибы.

– Нет, Меркулов, здесь ни-ни! Давай исполним ритуал, доползем до парка. И потом, не каждый же день, упаси господи, на лыжах ходишь!

Я покивал. Хотя очень хотелось начать прямо тут. Притом что сегодня с утра пить не собирался ни под каким соусом. Мы тащились в сторону центрального входа и о чем-то оживленно беседовали. То есть перекидывались ничего не значащими фразами, которые обычно шныряют между старыми друзьями. Я просто кивал и думал. Последние месяцы, а именно после дебилизма с наследством, я стал подвержен жестоким приступам лирической меланхолии. Сейчас был именно тот вариант.

Типа, о, парк «Сокольники»! Кто не знает парка «Сокольники», многократно описанного Чеховым, Куприным и братьями Вайнерами?! При чем здесь Вайнеры?! Ах да. «В Сокольники он рвется, гад!» Вот. Продолжим. О, тенистые аллеи, в которых изучало азы половой жизни и безудержного пьянства не одно поколение москвичей! Не считая гостей столицы! Как там говорит Тузенбах в «Трех сестрах», правда, не про этот чудесный парк, а про какую-то провинциальную Шую? «Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!»

При чем здесь «Три сестры»?! При том! А этот терпкий запах осенней листвы, которым можно, как шипучим, бьющим в нос квасом, запивать любую гадость, включая чешский ликер «Бехер»?! Да, да, именно в этом парке ранней осенью, давным-давно я впервые нежно залез в трусы к девушке Наташе. И случилось чудо. Ее резко зеленые глаза вдруг превратились в бледно-голубые. Я был сражен. Как?! Отчего?! Просто чудо. Я проделывал манипуляции с трусами еще и еще. И волшебная сказка повторялась. Вокруг падали листья, сновали шустрые бабушки, шебурша своими клюшками в осенней листве в поисках пустых бутылок. У сосны гадко срал чей-то пудель. Серый. Точно, серый. И, отгадившись вволю, радостно работал зад ними лапами, наполняя воздух миазмами своего дерьма, смешанного с тем самым незабываемо тревожным ароматом осени.

Стоп. Или глаза у нее были голубые, а становились зелеными? Вот ведь не помню! Да-а, допился. А ведь Наташа была единственной женщиной за все бестолковые сорок с гаком лет, которая меня искренно любила. А что вышло? Ничего.

Короче, кто все это помнит, кто в этом парке переживал мгновения любовного счастья или невыносимого похмелья, эти чувства крайне близки друг другу, есть в них какая-то круговая порука, тот прекрасно понимает, что быть в «Сокольниках» и не посетить стеклянную шашлычную по левую руку от входа – это выше сил любого стоика и моралиста!

Собственно, на этом месте мой внутренний лирический понос и остановился, потому как мы и подошли к этой самой шашлычной.

– Ну? – с тревогой и надеждой спросил Гришка.

– Вне всякого сомнения. Без страха и упрека. А что лыжи? Не убегут.

Интерьер заведения за столько лет особо не изменился. Да, в сущности, главное же не интерьер, не время, а пресловутый гений места.

– Ну и что будем жрать? – довольно улыбался Гришка.

– Значит, так, нашу водяру здесь пить не будем. Не для того я протащился пол-Москвы, чтоб пить водку в духоте забегаловки. Пусть даже такой исторической! – Я полистал меню. – Граммов триста коньяка, по шашлыку, да и воду. И еще какой-нибудь тупой салат, типа огурец с помидором. Чисто отметимся, и вперед.

За столом говорил в основном я. Гришка в это время радостно налегал на коньяк, пожевывал мясо, доставал платок, шумно сморкался и туда же умно сплевывал какие-то недостойные его организма кусочки. Заслышав о наиболее кровокипящих фактах моего недавнего жития, он осуждающе покачивал огромной головой и опять сплевывал всякую ерунду в платок.

– Слушай, по-моему, ты совсем допился! Чушь какая-то! Ну, скажи мне честно, ну зачем тебе это было нужно?

– Тоже умную мысль изрек! Зачем?! Сам у себя миллион раз спрашивал! Не знаю! Может, как я сейчас понимаю, хотелось, чтобы кто-то был рядом, пусть даже условно. Этакая фикция человеческих отношений. Обманка. Самого себя. Опять же, но это уж чистый эгоизм, хотелось быть хоть кому-то нужным. Чтобы не чувствовать себя окончательным мурлом! – Я чего-то разволновался и тяпнул пару рюмок подряд. – И вообще, знаешь, как обидно было, когда меня мудохали! Боль – фигня. Обидно до соплей. Вот, слышал, какому-то дебилу, кажется, в Новой Зеландии дали шесть лет за то, что он бросил в подростка ежом! А я не еж и не подросток! Да и в суд я не пойду, пришьют организацию притона с этой шлюхой! Кто же поверит, что она у меня на хате сидела и Гоголя читала!

– При чем здесь еж?! Поздновато тебе по репе шарахнули. Надо было пораньше. Может быть, поумнел бы. Хотя вряд ли. У тебя же была какая-то нормальная баба, ты же чего-то там блеял мне по телефону? Марина? Карина? – Лоськов наконец дожрал шашлык, поморщился, брезгливо отодвинул тарелку, надел очки и стал внимательно изучать графин с коньяком.

– Марина. Нормальная?! Если учитывать, что все мои знакомые бабы были с откровенным подтеком крыши, то у нее это славное качество было развито в меньшей степени. Марина кончилась. Вышла замуж, дай бог ей счастья. Только она почему-то не отклеилась от меня. Очень странно. Либо я чего-то не понимаю, либо я совсем идиот!

– Вне сомнения, и то и другое. Это я тебе как старый товарищ говорю.

Григорий, наконец, закончил исследовать графин, опять покачал головой, крякнул, налил рюмку и хлопнул.

– И сколько ты с ней проболтался?

– Ровно три года! Странная, конечно, девушка. Ей тридцать один было в этом году. Знаешь, где я ее откопал? В «Утреннем экспрессе». Она там для всяких фотороманов, есть такой жанр в журналистике, типа пишешь статью, а под нее иллюстративный ряд, так вот она там топлес снималась. Атас, да? При этом никакая не шлюха! Зачем она это делала, понять не может. Сколько раз говорила, что ненавидит себя за это! Да и при этом еще и сильно верующий человек, регулярно ездит куда-то в Крым, к батюшке, на исповедь и все такое.

– Да ладно, в Крым, к батюшке?! Да по мужикам она ездит! Тебе-то она не давала, как я понимаю, а трахаться хочется. Вот и шлялась по мужикам подальше от столицы!

– Нет. – Я еще пригубил водки. – Нет. Я ей всегда верил. Она честный человек и на выпендрежное вранье не способна. Знаешь, каких она замечательных зверюшек из глины мастрачит, а потом дарит всем знакомым? Красота просто. У нее удивительное сочетание равнодушия и наплевательства с бескорыстием и добротой!

– Да ладно сопли тереть, ты же, козлик, любил ее! – Гришка мимоходом прикончил графинчик, заказал еще сто пятьдесят и по-барски развалился на чахлом стуле.

– Не знаю. Наверное. Наверняка. Хотя любовь – слишком сильное для меня слово. Я самого себя-то люблю, так, привык просто.

Часа через три наша трапеза была закончена. Вскоре мы добрались до лыжной базы, находящейся метрах в четырехстах от забегаловки. Гришка долго и нудно выбирал подходящие аксессуары. Алкоголического вида кладовщица, с лицом удивительно похожим на гитариста «Роллинг стоунз» Кита Ричардса, безмолвно покуривала. Гришку уже сильно штормило среди частокола лыжных дров.

– А вот, барышня, есть ли у вас, к примеру, «Фишер», или «Свиксалулит», или на худой конец, ладно, простенький «Россиньоль»?

– Мальчики, – ответила, как и положено, баском, дамский вариант Кита Ричардса, – есть отличный вариант, «Быстрица», отечественного производителя.

Тут мое терпение лопнуло.

– Слушай, – говорю, – а зачем нам лыжи?! Видел, как настоящие альпинистские барсы и примкнувшие к ним шерпы корячатся в Гималаях? У них нет лыж! Одни палки! А они толк в зимних прогулках знают! Берем палки, и вперед!

Кладовщица ни на секунду не изменилась в лице, только посильней затянулась, когда мы взяли четыре лыжные палки, честно заплатили залог и ушли.

Мы, проваливаясь по колено, неутомимо шли по лыжне, наслаждаясь пьянящим морозным воздухом. В кои годы, в декабре, хоть и совсем на чуть-чуть, зима образумилась и покрыла лес настоящими сугробами. Неосторожная синица-гоголехвостка, клевавшая багряные горсти бузины, гортанно застрекотала и, нарушая снежную идиллию, рванула в глубь леса, когда мы запустили в нее пробкой из-под вермута.

– Дятел, дятел, сколько мне жить осталось? – неожиданно спросил я, когда Гришка стряхивал на нереально белый снег золотящиеся капли вермута из опустевшей бутылки.

Дятел ничего не ответил, но продолжал долбить еще часа три.

– Может, по водочке? – меланхолично вдыхая волшебство зимнего леса, предложил я.

Гришка кивнул. После «Кубанской» солнце стало оранжевым, лес стал синеть в просеках, иногда переходя в мутно-фиолетовый оттенок. В кустах слева что-то захрустело.

– Чую, чую, – романтично заметил Гришка, – сохатый ломится, сейчас их пора…

Из кустов вылезли три милиционера. Им представилась идиллическая картина. В лучах заходящего солнца два придурка, запрокинув одухотворенные лица к небу, брели сквозь бурелом и валежник с лыжными палками, при полном отсутствии самих лыж.

– А где же ваши лыжи? – спросил оторопевший младшой.

Тут Гришку как прорвало.

– Лыжи, лыжи, – заорал он, – разве есть такие законы, чтобы обязательно на лыжах ходить?! Может, вы еще спросите, почему у нас одни палки?! Совсем распоясались!

Ошарашенный сержант шепотом выругался в рацию, сплюнул и махнул рукой. Вскоре троица с треском и шорохом растаяла в синем воздухе.

Сколько мы шли и куда, было совершенно непонятно. Но делали мы это стойко и целеустремленно. Я бормотал невпопад о своей первой серьезной любви к девушке Лене, жившей в общаге Ленинского педа, которая в 1979 году располагалась здесь рядом, сзади Сокольников. Ленка-немка. Из ГДР. Которую, ласково и интимно, я называл немецко-фашистской гадиной. И как все было с ней замечательно. А потом опять облом… Казалось, мое бормотание застревало в морозных чащах, и, на секунду замолчав, я с удивлением услышал собственные слова, повисшие в воздухе над заиндевевшими и потому вставшими раком кустами бузины и рябины. Холод наступал собачий, свинячий. Становилось темно и страшно. Добивая остатки водки из ствола, мы краем сознания наблюдали вдалеке какие-то огоньки, коробки домов и мельтешение людей. Наконец мы уперлись в красивое здание с колоннами.

– Да это же и есть чертоги гадской Снежной королевы! Точно! – одновременно сообразили мы. – Сейчас мы ей покажем кузькину мать!

И с раскатистым «Ура-а-а!» ворвались в ворота. Стая ее прислужников-гоблинов в отвратительных серых ливреях сразу набросилась на нас. Одни омерзительно свистели, другие истошно орали, третьи норовили отнять самое ценное, что у нас было, – лыжные палки. Отбиваясь локтями и плевками, мы стремились вовнутрь, в самое чрево, в подземелье замка злой волшебницы. Наконец, прорвав кордоны, скатились вниз по лестнице и впрыгнули в какие-то двери. Они захлопнулись.

Утром я нашел себя на полу в собственной квартире. Трезвонил телефон. У меня ну никак не получалось поднять трубку. Непонятно почему. После десятиминутной борьбы с самосознанием я сообразил, что мои руки намертво сжимают лыжную палку. О судьбе второй я даже боялся подумать. Глотнул воды, лег спать на диван. Лыжная палка, как символ несгибаемой веры в лучшее завтра, заняла почетное место в сортире.

Четырнадцатая глава

Я тупо полз по Тверскому бульвару от Никитских ворот в сторону Пушкинской площади. Под самый Новый год резко потеплело. Москвичи уже давно привыкли, что последние лет двадцать зима в столице тухлая и рыхлая. Редкие морозы только подтверждают этот новый закон природы. Лужи и наледь на аллеях перемешивались с матом, издаваемым рухнувшими прохожими. Вроде день, а уже темно. Разница во времени – коварная штука. Мамаши волокли из детских садов замотанных малышей, иногда их скольжение по снежной корке переходило в заводи луж, и тогда детские ботинки под влиянием родительской скорости создавали буруны в водяной каше. Нависающие по бокам серые от тумана и автомобильных выхлопов дома радости не добавляли. Просвет в конце тоннеля-бульвара заслоняла здоровенная ель.

Какой идиот постановил, что в Москве для нехитрых новогодних забав обывателю нужны именно пластиковые елки?! Мол, живые ели – это варварство и дикость. Экология и природа. Волюнтаризм и права человека. Но громадного размера пластик зеленый и отвратительный – это еще большая дичь. На дрова, паркет, зубочистки переводить деревья можно, а на улицу поставить пару десятков настоящих елок нельзя. Вот откуда начинается пресловутый «глянец»! С глянцевых новогодних елок! Ничего натурального в жизни не остается. И потом, это же социальная несправедливость! В Кремле на Соборной площади, для президента ставят настоящую, а для людей – поролоновую мерзость.

Переполненный отвратительными размышлениями о судьбах отечества, я двигал ногами на встречу с Мариной. Сегодня утром позвонила и предложила встретиться. А что я? Да запросто. Я готов. От карусели и клоунады последних месяцев я уже стал немного отмокать. Марина вообще звонила редко. Вообще не звонила давно, если честно.

За несколько месяцев, что мы не виделись, Голикова довольно сильно изменилась. Внешне. К крупной черно-белой полоске куртки прилагалась незнакомая мне короткая стрижка. Что делало ее похожей на стриженую норку. Ну, если бы бедных животин начинали стричь еще живьем, до перекройки на шубы. Эти вывихи женского психоанализа совершенно не умаляли, а в зимнем полумраке даже подчеркивали стройность ее лица.

– Пройдемся?

– Ага.

Мы спустились по лестнице в сторону кинотеатра «Пушкинский». До сих пор не могу найти логического объяснения тому, что в новой, ети ее мать, демократической России кинотеатр «Россия» переименовали в «Пушкинский»! В любом идиотизме должна быть своя логика. Ну, хотя бы минимальная! Хоть как голубь покакал! Но должна быть. Тут ее нет. Я совсем не против Пушкина. Но зачем «Россию»-то переименовывать?! Видимо, сие мне недоступно.

– Знаешь, Марин, вот тут, справа от кинотеатра, росли березы. Штук пять-шесть. И в детстве я каждый год четко находил под ними хотя бы один подберезовик. Настоящий. Честное слово.

Мы уже поворачивали на Большую Дмитровку.

– Да ладно! По твоим словам, у тебя получается не сраное советское детство, а райский сад какой-то! Все там было хорошо и распрекрасно. Детский сад, типичный детский сад! И потом, если я провела детство не в центрах, как ты, а на задворках «Сокола», что, мне теперь попу рвать на апельсинные дольки?! От зависти лопнуть?! – Марина тщательно семенила и нервно хватала меня за рукав, чтоб не грохнуться прямо на улице, которая довольно резко шла под горку.

– Детский сад у меня был не здесь, а на Петровке, – даже и не думал обижаться я, – а здесь, за Советом Федерации, находится моя школа. В принципе можно и с Петровки заходить, это все равно. У меня там была общая учительница истории с Андреем Мироновым, ее звали… Вера Андреевна. Вроде. Так она однажды сказала, что видела в жизни двух гениев. Андрея и меня. Только Миронов всю жизнь пахал, а ты ни черта не делаешь! Раньше я почему-то этим гордился. Сейчас нет.

Хочешь, я тебе покажу дом в Столешникове, где я жил в детстве? Я еще ни одной женщине не показывал. Никогда. А сейчас вот захотелось. Именно тебе. Зачем, можешь не спрашивать. Захотелось, и все.

Вот и мой дом. Когда демократы его якобы реконструировали, выпотрошили все внутренности. Сломали стены, потолки… Оставили только фасад. Во-он мое окошко на третьем этаже. А потолки-то были о-го-го, четыре семьдесят! Я в детстве с клюшкой допрыгнуть не мог. А этажом ниже жил один забавный пердун. Знаешь, кем он оказался?! Личным шофером Николая Второго. Я его еще помню. Фамилию, конечно, забыл. Но у меня его автограф дома валяется. На царской бумажной пятисотрублевке.

И зачем я это ей все показываю-рассказываю?! Получается смешно, но она самый близкий мне человек. Цирк! Сёкос, как шутили в моей продвинутой английской спецшколе. Марина необычно молчала. В других ситуациях она, как правило, лепила без остановки всякую чушь.

– А в соседнем подъезде, вот там, слева от арки, жил известный инженер и изобретатель Тагер. Как зовут, убей не помню. Тагер и Тагер! Он вроде как звуковое кино придумал. И между делом, параллельно, изобретал для Кремля прослушивающие устройства. Скорее даже он изначально мастерил прослушки, а как отходы производства – кино. Но самое интересное, что по заданию партии и правительства он в последние годы жизни работал над машиной времени. Представляешь, какой мрак?! Пойдем в кафешку зайдем. Между прочим, здесь, в доме девять, была знатная ювелирная мастерская. Во дворе, направо. Я десятки раз видел там Аркадия Райкина, Зою Федорову, Эмиля Кио и прочих официальных советских миллионщиков. Да, чуть не забыл, вот тут, ну прямо напротив, стояла двухэтажка, там была канцелярия градоначальника, и представляешь, сам Пушкин получал загранпаспорт! И зачем ему нужен был загранпаспорт?! Пить будешь? – бухаясь на стул, спросил я.

– Обязательно, – Марина аккуратно присела, – очень хочется выпить, ликер какой-нибудь, нет, лучше коньяк или виски, деньги-то у тебя есть?

Я кивнул.

– А ты что будешь? – Марина по привычке пыталась мотнуть несуществующей черной гривой, но короткая прическа не позволила таких вольностей.

– Не-а, – я тоже несколько тупо помотал головой, – алкоголь – яд. Нет желания никакого. Неохота. Совсем.

– Как тебе моя новая прическа? – опять замотав головой то ли от крепости виски, то ли желая показать стрижку в наиболее выгодном ракурсе, выдохнула Голикова.

– Ну-у…

– А мне нравится. Чувствуешь себя как-то свободней, и дышится легче… Ты-то чуешь?

– Чую, чую, очень даже чую, что не просто так ты меня на прогулку поволокла. Ну давай, валяй, не томи, что надо-то? – Я меланхолично развалился на стуле, поглядывая сквозь витрину кабака на свой бывший дом. Окно третьего этажа сохранилось, и я, слушая Маринин треп, смотрел на то самое окно, через которое, лет сорок назад, смотрел на мир некий застенчивый мальчик, по дурацкому недоразумению носящий одинаковую фамилию со мной.

– Так вот, я и говорю, вчера я не выдержала и встретилась с Вероникой…

– Ага… – Застенчивый мальчик из окна напротив показал мне фигу и исчез. – С кем ты встречалась?!

– Я же тебе говорю, с Вероникой, просила у нее прощения. – От эмоций и частоты дыхания Маринин второй размер уже нервно переходил в третий.

– Стоп, стоп, с какого бодуна ты просила прощения у этой шлюшки? – Я выхватил из рук Голиковой стакан. – Ты чёй-то, мадам, в запой впадаешь?! Хорош жрать! И рассказывай толком.

– А что рассказывать, – девушка медленно протянула руку к стакану с виски и подвинула к себе, – сказала ей, что все сделала не со зла, по дурости своей, объяснила, как смогла, она в принципе поняла и простила.

– Блин, мне-то ты можешь объяснить в чем дело? – Я сам схватил Маринин стакан с остатками вискаря и выпил.

– Ну, слушай. В общем, это я все придумала про наследство твое у бабки под Волоколамском и по башке ты получил по моей… – она хмыкнула и закурила. Я вообще впервые видел ее курящей, – протекции. Короче, это я постаралась.

– Подожди, подожди, ты-то здесь при чем, я же сам разговаривал с бабкой, Софьей Андреевной, потом этот урод длинноволосый, Вероникин брат, меня долбил…

– Этот урод длинноволосый, между прочим, мой брат родной, Денис! Еле-еле уговорила его морду тебе подчистить! Он, конечно, переборщил слегка. Он спортсмен, мастер спорта по хоккею, между прочим! – У Голиковой на лице даже мелькнула какая-то гордость.

– Не пори ерундистику! Брат, мастер спорта… А эта Софья Андреевна – твоя родная бабушка! А эта халупа вообще твоя дача! Я же фотографию там Вероникину видел на стенке. Знаешь, я много всего в жизни наплел, но такой дурости еще не слышал!

– Я тебе говорю чистую правду. – Марина перекрестилась. Я с изумлением посмотрел на нее. – Когда я первый раз увидела Веронику, там, на идиотском Новом году, помнишь жарищу эту, в мае, такая злость взяла, жуть! Я тут перед ним, ну, тобой, чуть ли не польку-бабочку пляшу, с выкрутасами, а он все девок молоденьких за прыщики хватает! Но подумала, ерунда, пройдет-проскочит! Мало ли таких дурочек шастает. Но когда опять увидела ее с тобой в Ленинке на выставке, всю такую расфуфыренную, гордую, радостную, да еще на каждом углу болтают, что ты ей и квартиру снял, по курортам и заграницам таскаешь, тут уж я не выдержала!

– Какие курорты-заграницы, ты что?!

– Не важно. Не перебивай.

Марина сделала паузу, попросила еще виски, дождалась, подняла стакан, но пить не стала. На улице за окном кучковались пьяненькие зайцы и строили нам рожи. Два половозрелых дебила в масках бурого и белого медведей, подзуживаемые хихикающими зайками, трудолюбиво курочили одну из маленьких елочек, воткнутых для форсу в кадки вдоль пешеходного тротуара. Прохожие не обращали ни малейшего внимания на разбушевавшийся зверинец и топтали куда-то мимо, таща многочисленные коробки, перевязанные полосками серебристой мишуры.

– Я и не выдержала, – повторила Марина. – Поговорила с Вероникой, она же видела, что мы с тобой довольно близкие люди. Девочка доверчивая. Быстренько рассказала мне во всех подробностях про свою бабушку, про домик в деревне. Тут уже дело техники. Съездила к ней. Старушенция долго сопротивлялась, но потом я сунула ей тридцать тысяч рублей, и договорились. Она таких деньжищ отродясь не видела. Мол, человека разыграть надо, шутка юмора такая. Дальше – проще. Я знала, да что там, была просто уверена, что, надувшись петухом недорезанным, ты обязательно позвонишь мне и расскажешь все. Оставалось дождаться, когда ты соберешься туда ползти, и закинуть туда на машине Дениса. Ну а дальше…

– Дальше клиент попадает в мои руки… Скажи честно, Марин, а на черта было всю эту «Санту-Барбару» городить? Хоть стреляй, не понимаю! Ну, что тебе присутствие Вероники было неприятно, это хоть как-то понятно. Хотя у тебя же муж есть и все такое… Ладно, это дико, но хоть объяснимо. Но зачем эта дурь с наследством?

– Нет у меня никакого мужа! И никогда не было! Выдумала я все! А про наследство… Это чтоб ты возгордился, а потом мордой об асфальт! Неужели не понятно?!

– Совершенно непонятно! Бред какой-то. Мужа нет, а кто же есть? – Я тупо уставился в окно. Злобные мишки уже выдернули тщедушную елку и поволокли ее в темноту.

– Да ты есть! Ты! Только это никак не повлияет на наши дальнейшие отношения! Их как не было, так и нет! И не будет! И не корячь в мозгу иллюзий! – Голикова встала и запахнула куртку. – Как ни по-идиотски звучит, но я в принципе добилась чего хотела. Ты совершенно заслуженно получил по морде. По своей романтической душонке. Вероника испарилась с горизонта. Она, кстати, нормальная девка. Улетела вчера. Вот просила передать тебе. Можешь сколько угодно тешить себя дурацкими мечтами, иллюзионист хренов, но между нами ни-че-го ни-ко-гда не бу-дет! Пока. Увидимся.

Она положила на стол пакет, запахнула куртку и ушла. Я залпом добивал оставшийся после Голиковой вискарь. В голове занудно застучала знаменитая фраза из репертуара Вероники Масленниковой: «Любовь моя пошла насмарку, как только сделал ты помарку!» Я развернул бумажный пакет. Передо мной лежала потрепанная книга. Гюстав Флобер. «Воспитание чувств». И конверт. Я открыл и начал читать.

«Милый мой любимый котик! Нет, Коля, я хорошо помню, что ты не любишь слово «котик». Просто чтобы ты понял, что это именно я, твоя воспитанница Вероника Масленникова. Марина рассказала мне, какую штуковину она выкинула. Мы поплакали слегонца и простили друг друга. Я теперь поняла, почему ты так на меня расстроился. Я бы сделала то же. Сейчас все хорошо. Я вышла замуж за Ефима Моисеевича Иванова. Ты знаешь Фиму. Он хороший. Нас венчали в синагоге. А Фима узнал, что, оказывается, я тоже еврейка. А я сама даже и не знала. Представляешь, я – еврейка! Оказывается, бабушка моя Софья Андреевна тоже. Так все хорошо. Мы улетаем с Фимой в Ганновер. Это у немцев, в Германии. Фима передает тебе большой привет. Мы теперь будем жить там. Он меня очень любит. И я тоже. Коля, спасибо тебе, что так хорошо все получилось. Приезжайте к нам с Мариной. Будем ждать. Ждем ответа, как соловей лета! Твоя Вероника Масленникова».

Я посмотрел по сторонам. За окном было уже темно, только в бутике напротив сверкали огни елки. Заказал еще виски. Играла музыка. Я только сейчас ее услышал. Причем что-то дурацко-задорное из восьмидесятых. Типа «Оттаван». Пахло кофе и женскими духами. За столиком у самого входа сидели две девчушки. Черненькая и беленькая. Объемистые лайкровые ляжки совсем молоденькой и светленькой призывно отражали светящиеся разноцветные шарики на кабацкой елке. Темненькая, постарше, радостно потряхивала вьющимися кудряшками и хохотала, посасывая разноцветную дрянь из трубочки.

Я сидел, пил и наблюдал за ними. Девчонки это заметили. И стали эротично шмыгать носом и невпопад бросать косяки. В голове мелькнул школьный анекдот. Типа, шлюхи, догадался Штирлиц. Штирлиц, догадались шлюхи. Я рассмеялся. Потом взял бокал, сигареты и заковылял к ним.

– Хохлухи? Сколько?

И, не дождавшись ответа, добавил:

– Значит, так, если охота немного погреться, грейтесь. Но недолго. Мы едем на Шаболовку. К другу. На всю ночь. Половину денег за двоих могу отдать сейчас.

Девчонки уже радостно двигали мне стул, я воодушевленно нес всякую околесицу, типа давно ли в Москве, как зовут, без собачьих кличек, по паспорту. И что наша случайная встреча, аккурат в канун Нового года, совсем не случайна. И что у них теперь начнется новая и счастливая жизнь…

А что, все нормально, все-таки мой предыдущий опыт по перевоспитанию проституток, ну, в принципе, ну, по большому счету-то можно признать удачным! Ой, дурак!

Content

Владимир Казаков
Роман Флобера

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава