Без права на ошибку

Цикл «Лётчики» (военный детектив)

Владимир Казаков

© Владимир Казаков, 2015

Редактор Елена Бессонова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Эту повесть написал мой дед – Казаков Владимир Борисович. Заслуженный лётчик испытатель, член Союза писателей СССР, автор 28 книг. Его уже нет с нами больше 10 лет. И все эти годы я и моя мама вспоминаем его добрым словом. Нам его очень не хватает.

Теперь я тоже автор 12 книг написанных для детей и член Российского союза писателей. Пришло время собирать камни. Всему приходит свой срок, и важно, чтобы любое дело было сделано вовремя. Я попыталась заново отредактировать эту повесть, чтобы она ожила и по-прежнему была интересна современному читателю. Теперь ответственность за написанное я принимаю на себя.

Елена Бессонова

Глава 1. Ракетчица

На Саратов с юга наползал туман, медленно растекаясь по берегам Волги. Тускнели редкие огни затемненных улиц, нахохлились и полиняли домики под Соколовой горой. Город затягивался серым покрывалом, тонул в настороженной тишине.

Два курсанта авиационной школы с карабинами за плечами неторопливо поднимались в гору по узкой тропке, виляющей в зарослях бересклета.

Василий Тугов шел, нагнув голову, но ветки то и дело пытались сорвать натянутую до ушей пилотку, царапали руку, выставленную перед лицом.

Евгений Шейнин, посмеиваясь над товарищем-гренадером, легко проходил кустарниковые туннели даже на цыпочках.

Многих удивляла их дружба. Казалось, что общего между всегда спокойным, исполнительным, молчаливым великаном Туговым и тощим, длинноруким, вертлявым, языкастым Шейниным. А дружба возникла, неверное, потому, что командиры в воспитательных целях старались всегда и везде, соединять Тугова с Шейниным, своей властью давали Тугову служебное первенство, которое Шейнин принимал как должное, хотя в отличие от своего товарища имел сержантский чин и боевые медали позвякивали на его застиранной гимнастерке.

Вспыхнул прожектор, белым глазом прошарил кусты, и над военным городком повис тревожный вопль сирены.

– Вася, давай газ! – Шейнин легко толкнул товарища стволом снятого с плеча карабина. Они прибежали в казарму и сразу у входа встретились со старшиной. – Первый патруль прибыл из города. На Сенном базаре задержаны два спекулянта и сданы в комендатуру. Больше происшествий» не было! – доложил Тугов.

– Отдыха не будет. В строй! – зазвенел командным голосом старшина.

Здание гудело от топота солдатских ног. Хлопали дверки ружейных пирамид, сухо щелкали затворы, обоймы загонялись ударами ладони, и приклад стучал о бетонный пол – боец в строю.

– На сей раз тревога не учебная! – сказал дежурный офицер, и в шеренгах затих последний говорок, – наше подразделение выделено для облавы на ракетчиков в районе нефтеперегонного завода. Делимся на три группы. Первую возглавляю я. Вторую – старшина. Третью – курсант Тугов. Машины ждут у ворот.

* * *

Автомобили с курсантами неслись по затемненному Саратову, освещая дорогу подфарниками. Иногда впереди описывал красный круг фонарик патруля, головная машина отвечала троекратным миганием. До крекинг-завода доехали с ветерком. Офицеры скрытно рассредоточили людей вокруг объектов.

Волна дальних бомбардировщиков «хейнкель-111» вышла на город в 23.00 с точностью до секунды. И сразу же корпуса завода, бензобаки, подъездные пути осветились бледным светом выпущенных с земли ракет. Туман смазывал очертания зданий, цистерны расплывались в нем черными густыми пятнами. Вывел трель командирский свисток – курсанты поднялись из засад. С винтовками наперевес они двинулись вперед, сужая огромное кольцо. Ямы, залитые нефтью с водой, кучи щебня и полусгоревших бревен разъединяли неплотные цепи людей, и они, чтобы в темноте не потерять друг друга, сбивались в небольшие группки. В сторону речного моста мотнулась ракета, послышались выстрелы. Ракета брызнула звездочками и, будто пойманная чьей-то рукой, мгновенно потухла.

Самолёты повесили на парашютах авиалампы, их зыбкий свет с трудом пробивался через туман к земле. Громыхнул первый дальний взрыв.

Группа Василия Тугова подходила к подорванному нефтебаку. Поврежденный бомбой несколько дней назад, он стоял бесформенной черной громадой. Фонарики осветили его рваные бока. Стальные листы, взметнув острые края, нависли над воронкой, заполненной нефтью. Чрево бака ухнуло эхом близкого взрыва. Шейнин оступился и начал сползать в Яму, бормоча ругательства. Под узким лучом сверкнула маслянистая поверхность, и сильные руки кого-то из товарищей вытащили сержанта. Свет скользнул дальше, под вмятину в цистерне, и, дрогнув, потух.

– Вперед! – команда Тугова заглушила тихое бульканье на другом конце воронки.

Фигуры курсантов растаяли в темноте, а Шейнин потянул Тугова к земле.

Прошло несколько минут. От неосторожного удара гукнуло железо. Из густой темени разорванного бака вышел человек. Он торопливо сдирал с плеч мокрый комбинезон. Слышалось тяжелое дыхание. Комбинезон полетел в яму. Человек повернулся и увидел перед собой поднявшуюся с земли черную фигуру. В его лицо ударил сноп света, в грудь уперся жесткий ствол винтовки.

– Руки!

Но человек не успел поднять руки, их схватили сзади и заломили. Слабо вскрикнув, человек упал на колени. Луч фонаря остановился на его грязном лице.

– Баба!.. Это ж баба, убей меня бог! – воскликнул Шейнин.

– Это враг! Обыщи! – жестко сказал Тугов и одной рукой поднял с земли обмякшее тело.

Утром дежурный по управлению НКВД полковник Стариков записал в журнале: «В ночь на 25-е задержано три человека. В том числе ракетчица Гертруда Гольфштейн, уроженка г. Энгельса, республики немцев Поволжья. Следствие по ее делу поручено лейтенанту Гобовде В. В.».

Глава 2. Показания Белки

Двое суток Гертруда Гольфштейн молчала, сидела перед Гобовдой почти не шевелясь, лишь иногда просила воды. Кажется, она даже не слышала вопросов следователя. И только сегодня, когда ей предъявили найденные при обыске квартиры в глубоком тайнике документы и вещественные доказательства, обличающие её, она стала говорить.

Призналась в принадлежности к шпионской организации «Народный союз немцев, проживающих за границей», назвала, кличку: «Белка».

После эвакуации немцев из Поволжья Белка осталась жить на прежнем месте, так как была женой русского фронтовика, но агентурные связи, которые ранее поддерживала ее мать, нарушились.

В конце 1942 года ее посетил человек «оттуда», привез деньги, побеседовал и включил в небольшую мобильную диверсионную группу. Демаскировка крекинг-завода была одним из заданий Белки. Она назвала фамилии и адреса трех членов группы.

Пятичасовой допрос утомил и следователя, и Гольфштейн, но, прежде чем сделать перерыв, лейтенант Гобовда решил ещё раз уточнить кое-какие детали. Он чувствовал – далеко не всё сказала ему эта белокурая женщина с пустыми глазами.

– Под какой фамилией приходил к вам посланец «оттуда»?

– Хижняк Арнольд Никитич.

– После эвакуации ваших родственников из города были еще встречи, кроме тех, о которых вы уже рассказали? Учтите, Гольфштейн, честное признание облегчит вашу вину!

Женщина пошевелила губами, потом с усилием подняла голову и снова попросила воды. Пила жадно, проливая воду на кофточку. Промокнула губы рукавом и заговорила быстро, взволнованно.

– Я понимаю, для меня все кончено! Еще девчонкой, в восьмом классе, я по поручению матери знакомилась с красноармейцами, командирами и узнавала от них многое. Я и замуж вышла по выбору матери за военного. И прямо скажу, была горда беззаветной службой своей родине – Германии. А когда мать умерла, я осталась совсем одна! Страх заставил думать. Нет, не о том, что поступаю неправильно, я боялась быть схваченной, умереть. Особенно когда Хижняк послал меня ползать в грязи с ракетницей. Это был ужас! Я хочу жить! Расскажу все, что знаю. Хотя и понимаю, что оказалась мразью…

– Остановитесь! Вы отвлеклись, Гольфштейн, и не ответили на вопрос.

– Хижняк, кроме денег, оставил мне посылку для другого человека.

Гобовда постучал по столу карандашом и тихо попросил:

– Успокойтесь. Сосредоточьтесь, Рассказывайте не торопясь, подробно.

– В тайнике, где вы нашли шифроблокноты, радиодетали и оружие, совсем недавно лежал ящичек, зашитый в парусину, с сургучными печатями. Очень похожий на посылку. Хижняк сказал, что за ним придет мужчина и представится: «Я Тринадцатый!» Мужчина не пришел, а позвонил по телефону. Мы встретились во дворе кинотеатра «Центральный» после последнего сеанса, и я передала ему посылку.

– Опишите его, – подсказал Гобовда. – Было темно… Выше среднего роста, плотный, голос грубоватый, в фуражке, в солдатском бушлате.

– О чем говорили?

– Ни о чем. Он только поблагодарил. Хотя нет. Подождите… Он спросил: «А усилитель здесь?» Я не знала содержимое посылки. Вот все! – Гольфштейн начала выдергивать ниточки из рукава и накручивать их на пальцы. Выдернув несколько ниток, подняла глаза, – Он был в солдатском бушлате без знаков различия. Когда прятал посылку под бушлат, на петлице мундира я увидела авиационную эмблему.

– Не ошибаетесь?

– Я хорошо знаю знаки различия. В это время он вышел из тени, а была луна.

– Тогда вы видели и лицо.

– Козырек… Большой, квадратный, закрывал… Лицо широкое.

– У вас начинает прорезаться память, Гольфштейн, это хорошо.

– Я устала.

Гобовда открыл тощую папку, вынул из нее бумажку, поднес к глазам женщины:

– Вот этот адрес найден в вашей квартире. «Петровский район, лесхоз 10, Корень». Кто такой Корень?

Ракетчица откинулась на спинку стула и прикрыла веки. Вяло и безразлично ответила:

– Не знаю. Такого не помню. Еще до войны мы всей семьей ездили в лесхоз отдыхать. Там заповедник, красивые места. Может быть, это кто-то из знакомых матери.

– Его фамилия? – резко спросил Гобовда.

– Чья? – встрепенулась Гольфштейн.

– Агента, которому вы передали посылку около кинотеатра.

– Я ж говорила. Он мне известен только как Тринадцатый.

Гобовда обмакнул ручку в чернила и протянул ее женщине, пододвинув к ней листы синеватой бумаги.

– Прочтите протокол допроса, подпишите и можете отдыхать.

Она расписалась, не читая.

Передав арестованную часовому, лейтенант Гобовда открыл окно, сел на подоконник и задумался. Допрос, длившийся трое суток, почти не продвинул дело. Есть косвенная наводка на какого-то Корня, есть словесный портрет Хижняка, а вот Тринадцатый – совсем темная лошадка.

Гобовда посмотрел на улицу. Редкие прохожие ещё различались в сгущающихся сумерках. В чистом небе вырисовывался серп луны. Шли машины с синими щёлками подфарников.

Глава 3. Экзамен

По авиашколе распространился слух, что приехала государственная комиссия. – Пока нет, но сегодня прилетит генерал со свитой, – уточнил пришедший из штаба старшина.

– Тыловик? – поинтересовался Шейнин. – «Гусей» не наставит в летные книжки?

– Не дрейфьте, генерал боевой! К нему в дивизию попасть считают счастьем! – старшина пошел вдоль коек. Его наметанный глаз заметил прикрытую газетой пару нечищеных, с налипшей грязью сапог, указав на них старшина недовольно проворчал, – вы, Шейнин, скоро будете офицером, а культуры ни на грош.

– А скажите, товарищ старшина, вы, конечно, лично знакомы с генералом? – курсант постарался отвлечь внимание старшины.

– Не заговаривать зубы! – Выхваченные из-под койки сапоги полетели на середину казармы. Белейшим носовым платком старшина аккуратно вытер руки. – За нечистоплотность – наряд вне очереди!

Шейнин вытянулся и свел босые пятки:

– Есть! Понял! Драить полы – знакомая и непыльная работенка. Но смею заметить…

– Жень-ка! – укоризненно протянул Тугов, и Шейнин, скорчив недовольную мину, замолчал.…

* * *

На аэродроме трубно ревели двигатели, самолёты вешали в штилевом воздухе пыльные занавески. Звонкие голоса запрашивали у руководителя полётов разрешение на посадку, и он довольно улыбался, когда тяжёлые горбатые машины нежно проглаживали траву у посадочного знака, и крякал, видя грубую встречу с землёй.

Но вот в трубный рев штурмовиков вплёлся мягкий рокот. Из-за Соколовой горы выплыл транспортный самолет СИ-47. Красиво подвернув на посадочную полосу, он сел и подрулил к командному пункту. Из кабины вышел пышноусый генерал, за ним несколько офицеров.

– Смирно! – руководитель полетов шагнул вперед для рапорта. Генерал протянул ему широкую ладонь.

– Тянуть не будем. Показывайте машину, на которой я буду летать с курсантами. И подполковнику самолет. Знакомьтесь – мой заместитель.

Руководитель полетов поздоровался с моложавым подполковником.

– Лавров, – представился тот.

Фамилия была известна авиаторам. Будучи командиром полка, Лавров разработал несколько новых схем боевых порядков истребителей и успешно применял их в бою. Лавров отмечался в приказах по воздушной армии. В военной печати появлялись его статьи, обобщающие боевой опыт авиации.

Подполковник Лавров внимательно прочитал список курсантов, назвал несколько фамилий и направился к самолету.

– И на штурмовике летает? – руководитель полетов кивнул в сторону подполковника.

– Освоил «Ильюшина» за пару дней. Цепок, чертяка! – с гордостью ответил генерал.

– Ну давайте и мне кого-нибудь.

Генерал проверил в воздухе несколько человек и остался доволен.

– Хватит, что ли? Или еще одного? Ты мне, старина, наверное, лучших подсовываешь, а кого похуже прячешь в казарме. Знаю я вас! Ну-ка дай списочек наряда.

Генерал долго просматривал фамилии и, наконец, произнес:

– Шей-нин… Давайте его!

Старшина разыскал Шейнина в кухне, где тот рассказывал поварам анекдоты и одновременно таскал со сковородок стреляющие жиром шкварки. Шейнин пулей вылетел из кухни, уселся в автомашину.

– Как генерал?.. Ничего?

Старшина промолчал. Шейнин вздохнул и затянул ремень потуже.

– Злой, что ли, генерал? – тронул он за плечо шофера.

– А вот сейчас увидишь, – ответил тот и остановил машину против командного пункта.

Из-за угла КП вышел генерал. Шейнин до того растерялся, что так и остался сидеть в машине. Генерал поглядел, сдвинув брови, потом приложил руку к шлему и доложил:

– Товарищ курсант, эскадрилья проводит учебно-тренировочные полеты. Происшествий нет. Доложил генерал-лейтенант Смирнов!

Шейнин вскочил, багровый румянец облил щеки.

– Товарищ генерал! Курсант Шейнин прибыл по вашему приказанию!

– Разгильдяй, а не курсант!.. Марш в самолет! Сачок! Посмотрю, каков ты в воздухе.

Выскочив из машины сержант бежал со всех ног к штурмавику и боялся оглянутся…

…Самолет носился над приволжскими степями сорок минут. Резкими и неожиданными были его воздушные пируэты.. Из пикирования – в боевой разворот. Из боевого разворота – в вираж. Крутые и энергичные «восьмерки». При больших перегрузках широкое лицо генерала наливалось кровью, отяжелевшие веки прикрывали задорные глаза, а голос прорывался сквозь гул мотора.

– Хорошо! Кто научил тебя делать недозволенные фигуры? Ты и в воздухе разгильдяй! Ну ладно, давай еще разок, это неплохой финт для воздушного боя. Да не так! Давай покажу… Вот сейчас правильно! Выйдет из тебя штурмовик. Молодец! Набирай высоту. А теперь в «штопор»! Не можешь, боишься? – Генерал хватался за управление. – Что, не нравится? Этого не умеешь? То-то!.. Научишься падать сейчас – не упадешь в бою…

Шейнин; окрыленный похвалами генерала, отлично посадил самолет. Отпуская курсанта, Смирнов сказал:

– Неплохо. И откуда» в таком «чижике» сила? Беру к себе! Но если чуть что… смотри! А как у тебя дела? – обратился он к своему заместителю.

– В дивизию отобрал восемь человек. «Отлично» заслужил только один курсант Тугов, – сдержанно ответил подполковник Лавров.

А сержант Шейнин позже рассказывал всем, что генерал сразу присвоил ему звание «Сачок», что означает, если расшифровать: советский авиационный человек особого качества.

Глава 4. Радист

В радиоцентре Саратовского управления НКВД боевая тревога. Поднял ее дежурный радист третьего поста. Контролируя свой поддиапазон, он наткнулся на незапланированную передачу. Почти сплошным потоком лилась из динамика морзянка. Радист схватился за карандаш, но потом со злостью бросил его и нажал кнопку магнитофона.

Световой сигнал тревоги: заплясал на электротабло дежурных пеленгаторов, и через несколько секунд начали медленно вращаться круглые антенны направленного действия.

На настольном пульте полковника Старикова тоже засветилась красная надпись: «Работает Неизвестная радиостанция!»

Стариков вышел из кабинета, неторопливо спустился с третьего этажа, прошел через двор и в радиооператорской выслушал рапорт командира связи.

– Неизвестный радист дал триста знаков в минуту. Принять смогли только на магнитофон. Пеленги получились неустойчивые и размытые. В зону размыва попали здание сельхозинститута и военный аэродром авиашколы. Сближение оказалось невозможным из-за короткого времени радиосеанса. Даже не успели завести автомашины! Цифровой текст радиограммы принят почти полностью, он сейчас у дешифровщиков. Во время сеанса неизвестного радиста в сельхозинституте шли занятия, а на аэродроме авиашколы производились полеты штурмовиков ИЛ-2. Доложил…

– Вольно! – прервал офицера Стариков. – Что еще можете добавить?

– Есть странности, товарищ полковник. Во-первых, скорость передачи. Даже знаменитый Кренкель не способен на такой радиогалоп! Работал феномен! В «нашей зоне таких радистов нет!

– Как видите, есть, дорогой товарищ.

Офицер немного смутился от вольного обращения начальника, но продолжил рассказ о своих наблюдениях. Он сообщил, что передача велась на радиоволнах, не обеспечивающих дальность. Обычно на этих частотах не работают ключом, а ведут передачи голосом. Необычная скорость передачи оказалась неожиданной для радиста, поэтому он и запоздал с приемом радиограммы. Офицер обратил внимание полковника, что месяц назад они бы не смогли контролировать такую передачу – не было новых ультракоротковолновых пеленгаторов.

К концу дня начальник дешифровальной группы доложил полковнику Старикову о затруднениях криптографов[1] в расшифровке перехваченной радиограммы. Они считали: ключом к цифровому шифру является какой-то текст прозаического или стихотворного произведения, поэтому предстоит трудная и длительная работа…

– Ну, а как подписана радиограмма? – перебил его полковник.

– С интервалом отбита цифра « тринадцать».

Отпустив начальника дешифровщиков. Стариков вызвал лейтенанта Гобовду и поинтересовался ходом следствия по делу Гертруды Гольфштейн.

– Я считаю, она сказала все! – так закончил свой короткий рассказ лейтенант.

Гобовда был совсе6м молодым следователем, и обычно ему поручались наиболее простые дела. Дело Белки дало побочные линии, усложнялось и казалось лейтенанту малоперспективным, почти не раскрываемым. А лейтенанту хотелось быть замеченным, хотелось быстро раскрыть эффектное дело.

– Почему вы так думаете? – спросил Стариков.

– Белка дала нам Хижняка, Тринадцатого и Корня. На Хижняка – только словесный портрет. На Тринадцатого – лишь авиационную эмблему при лунном свете. Как установила экспертиза, адрес Корня записан почерком, не принадлежащим никому из семьи Гольфштейн. В нашем распоряжении были письма всех членов семьи. Давность написания пять-шесть лет. Адрес найден не в тайнике, а в письменном столе, так что человек, проживающий по нему, если он еще там проживает, может быть, и не имеет никакого отношения к нашему делу.

Стариков закурил и, выпуская клубы дыма, пристально смотрел на Гобовду. Ему не понравились ни скороспелые выводы следователя, ни его настроение. Следователь «не вошел» в дело, оно не захватило его. В таких случаях лучше заменить исполнителя. Но опытных сотрудников не хватало. Да и этому крепкому, энергичному пареньку нужно набирать опыт.

– Я вам хочу предложить версию, Гобовда. Она основана пока только на предположении. – Стариков поудобнее устроился в кресле. – Давайте сопоставим показания Белки и некоторые факты. Вы считаете, что она передала Тринадцатому портативную радиостанцию?

– Да, товарищ полковник, его вопрос: «И усилитель здесь?..» – мог относиться только к радио– или электроустройству.

– Допустим. Вы также считаете Тринадцатого причастным к авиации. Понимаю, понимаю… на петлице авиационная эмблема. Допустим и это, хотя форму он мог бы надеть любую. Итак, радиостанция, которая передана Хижняком, обрела хозяина авиатора. Для чего он ее взял?

– Не любоваться же…

– Для работы. И вот сегодня – следите внимательно, Гобовда, – сегодня наши радисты засекли неизвестный передатчик. Пеленг на него прошел через аэродром авиашколы, где в это время летали. Нерасшифрованная радиограмма подписана индексом тринадцать.

– Вот здорово, товарищ полковник!

– Это плохо, Гобовда. Очень плохо! Если враг затаился в авиашколе, поиск расплывается по всей стране. В школе только курсантов более трехсот человек. Сегодня они закончили учебу и разъезжаются по воинским частям, некоторые во фронтовую полосу, а кое-кто инструкторами в другие авиашколы. Задержать их нам никто не позволит, поиск предстоит длительный, люди нужны фронту. Что будем делать, лейтенант Гобовда?

– Узнав место назначения каждого курсанта, сориентируем на поиск местные органы наркомата и войсковые отделы СМЕРШа[2].

– Хорошо… Еще одна деталь… Прочел в деле описание Хижняка: высокий, узкоплечий, сутулый, глаза голубые, под глазами мешки, на вид лет пятьдесят. Арнольд Никитич, так?.. Но, хочу уведомить вас, лейтенант Гобовда, Хижняк Арнольд Никитич проходит у нас еще по одному делу, и словесный портрет его совсем другой. Маленький, полный… дальше говорить не стоит. Вот вам загадка, если, конечно, Белка не врет.

Они посидели молча, докурили папиросы. По раскрасневшемуся лицу молодого следователя Стариков определил, что у него появились новые идеи. Когда-то и он быстро загорался, с энтузиазмом хватался за появившуюся ниточку, но она вдруг обрывалась. Разочарование. Бессонница. Со временем Стариков понял – это и есть опыт.

– На составление ориентировок в войсковые части даю вам двое суток! – твердым командным голосом полковник вывел Гобовду из задумчивости. – Вплотную займитесь поиском Корня. На Хижняка нужно составить фотоизображение, но это не ваша задача, о нём Хижняке позаботятся другие. Действуйте, лейтенант Гобовда.

Глава 5. Поиск

Темнело. В двухстах километрах от Курска, на аэродроме, взвыл и затих последний опробованный мотор. В землянке дивизионного отдела СМЕРШа мерцали радиолампы, слышался треск и вой перегруженного эфира. У приемника сутулилась радистка Елена Васенко и, мягко трогая верньеры, «прощупывала» заданный диапазон радиоволн.

Старший уполномоченный капитан Неводов ел из котелка остывшую кашу. Задумавшись, он не замечал, как рука с ложкой помимо воли хозяина проделывает путь ко рту. Мысленно капитан был еще в кабинете начальства и обдумывал, как лучше выполнить поставленную задачу. В Саратове запеленгован неизвестный радиопередатчик, поймана диверсантка, и весь ход начавшегося расследования изложен в пространной ориентировке. В связи с этим делом. Неводову поручили глубокую проверку выпускников Саратовской авиашколы, недавно прибывших в часть.

Капитан отодвинул котелок с кашей, зажег лампу, взял с края стола одну из папок и раскрыл её. Его крупная голова, обрамленная мягкими седеющими, волосами с правильным круглешком плеши на темени, низко склонилась над бумагами.

– Ну, что у тебя, Еленка? – оторвался Неводов от бумаг.

– Один свист, товарищ капитан.

– Терпение, Лена, терпение!.. Вчера к нам в часть прибыли новые женихи. Видела?

– Не интересуюсь!

– А зря! Вот посмотри… – капитан вынул из личного дела фотографию Василия Тугова. – Красавец! Соболиные брови. Смоляной казацкий чуб. До авиации был неплохим оперативником МУРа. И я знаю, он тебе уже пытался подарить цветы.

Елена подошла и встала за спиной Неводова.

– А этот, – капитан достал фотографию Евгения Шейнина, – совсем герой! Бывший полковой разведчик, трижды награжден за дерзкие действия в тылу врага. На вид и не подумаешь, правда?

– Почему? Он кажется весёлым и …хитрым

– Да, ухмылочка у него не простая. Острый нос, тощие губы… Тебе нравятся парни с такими озорными глазищами?

– Разве дело во внешнем виде? – сказала Елена и снова уселась за свой столик.

Лампа моргнула несколько раз, закоптила и погасла. На стене вырисовывался светлый квадрат окошка. Неводов взглянул на русые волосы девушки, рассыпанные по плечам, вздохнул и прикрыл отёкшие от бессонницы веки. Елена продолжала медленно покручивать верньеры[3] приёмника, контролируя диапазон, в который входила волна, унесшая из Саратова радиограмму неизвестного передатчика.

Глава 6. Вторая радиограмма

Генерал Смирнов вошел в кабинет, медленно обвел взглядом своих, вскочивших для приветствия, помощников.

– Прошу садиться! Начштаба, выкладывай свои заготовки.

– Через реку Сейм немцы навели мост на притопленных понтонах и к нему из Курска двигают большие силы. Мост почти незаметен с воздуха. Две попытки уничтожить его не удались. Первый раз летчики бомбили песчаную косу, Приняв ее подводный язык за цепь понтонов, при втором налете самолеты не смогли прорвать огневой заслон. Теперь переправа используется только ночью… Штаб предлагает бомбить ночью, с малой высоты, снарядами замедленного действия. Кроме того, нам дают морские торпеды. Авиации помогут разведчики, они обозначат линию моста ракетами.

С пояснениями к плану выступили начальники оперативного отдела и разведки. Генерал Смирнов слушал, изредка посматривая на подполковника Лаврова. Неводов знал, как любит Лавров возражать штабникам. Вот и сейчас его спокойный голос не предвещал ничего хорошего составителям плана.

– С планом, товарищ генерал, я познакомился два часа назад. Он прост, но создается впечатление, что его составители упустили специфику летной работы. Бомбежка ночью! По точечной цели! Кратковременный подсвет и обозначение! – На загорелом лице подполковника беловато выделился осколочный шрам, проползший от челюсти к левому глазу. – Я много летал ночью, но не гарантирую, что, во-первых, найду цель, во-вторых, попаду в нее. А в полках лучшие летчики имеют мизерный ночной налет!.. Выигрышные пункты меня радуют: скрытность полета – раз! – Лавров отогнул палец сжатого кулака. – Отсутствие истребительного прикрытия переправы – два! Он разжал ладонь и загнул сразу два пальца. – И наконец, мысль застать колонны противника на форсировании реки – три!

Лицо начальника штаба посветлело.

– Но почему же ночью? – спросил Лавров. – Ведь этих преимуществ можно добиться и просто в плохую погоду!

– По данным разведки, переправа производится только ночью, – возразил начальник оперативного отдела. – Потому что погода стоит ясная и противник рисковать не хочет! Но, разрабатывая авиационные операции, неплохо бы держать связь с метеорологами. Подходит циклон. Прикрываясь нелетной погодой, немцы будут переправляться и днем.

– Предлагай, подполковник, – сказал Смирнов. – Ручаться могу за такой вариант. Вылетаем в первый день так называемой «нелетной погоды». Синоптики обещают ее послезавтра. Практики таких налетов у нас мало, и противник наверняка станет переправляться. Так же как и ночью, будет отсутствовать истребительный заслон. Маршрут полета можно изменить. Пусть самолеты выйдут на реку Сейм и пойдут к мосту по ней. Кроме облегчения ориентировки, еще одна выгода: следуя по реке, можно поразить цель сразу, без дополнительных перестроений и заходов. Бомбы замедленного действия позволят атаковать с бреющего полета. У меня пока все!

– А мои джигиты нужны в вашем плане? – спросил начальник разведки.

– Обязательно.

– Что скажет начштаба в защиту своего варианта? – Генерал поднялся из-за стола.

– Ничего… Только ведь подполковник мог поправить нас раньше.

– Извините, но окончательно все утряслось в голове только в процессе вашего доклада, – объяснил Лавров. – А ночной вариант следовало бы оставить запасным.

– Так и решим! Смотри, чтобы твои джигиты не обмишурились! – Генерал погрозил пальцем начальнику разведки. – По вашей части есть замечания, капитан Неводов?

– Когда будет поставлена задача экипажам?

– За час-полтора до вылета. Устраивает?.. Ну вот и хорошо! Все!

Неводов с Лавровым вышли из штаба вместе.

– Вы на аэродром?.. Хотите подъехать? Прошу! – Лавров гостеприимно открыл дверцу трофейного «опеля». – Между прочим, у меня для вас подарок. Покопавшись в большой штурманской сумке, с которой он никогда не расставался, Лавров вынул горсть монет и ссыпал их в ладонь Неводову. – Есть две довольно редкие.

– Спасибо! Но откуда?..

– Я слышал, что вы безнадежно больны нумизматиэмом[4]. Эти реквизированы у сбитого «макаронника». Наслаждайтесь.

Маленький «опель» резво бежал к аэродрому.

– Итальянец подал интересную мысль, – говорил Лавров, заполняя кабину ароматным дымом «Северной Пальмиры». – Его пугал сильный огонь наших штурмовиков. И я подумал: что, если попробовать маневренные качества ИЛа? Представьте, он довольно сносно выполняет фигуры высшего пилотажа. В сочетании с мощным огнем это опасно для любого истребителя. Сейчас попробую тренировать молодых пилотов… Еще минуту, капитан. Лавров достал из сумки плитку шоколада. – Передайте Елене… И не судите строго старого холостяка.

– Она, кажется, крепко подружилась с лейтенантом Туговым.

– Да?.. Все равно передайте, – Лавров захлопнул дверку машины и поехал на дальний конец стоянок.

Около самолетов, замаскированных соломенными матами, работали техники и летчики. Один из ИЛов был тесно окружен людьми. Два парня в измазанных маслом комбинезонах приклепывали к фюзеляжу Т-образные металлические рейки. Невысокий летчик мешал капитану смотреть, и Неводов легонько отстранил его.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – сказал тот.

– Здравствуйте, Шейнин. Что здесь происходит?

– Клепают направляющие для реактивных снарядов. Видите, зашел «худой» в хвост, а ему в пасть гостинец из четырех эр-эс?

– Кто это придумал?

– Вася!.. То бишь лейтенант Тугов, собственными мозгами!

Неводов нашел глазами Тугова, подошел к нему:

– Василий Иванович, вы не забыли о моем предложении? Помните наш разговор?

Тугов помнил. Все помнил. В тот вечер он провожал Елену на дежурство. Около землянки СМЕРШа, прощаясь, обнял девушку. От ее волос, щекотавших глаза, пахло ромашкой.

Грезы разрушил голос:

– Отставить! Обоим войти в землянку!

Лена сразу, как мышка, скользнула в светлый проем двери, а Тугова кто-то взял под руку.

– Думаете умыкнуть мои кадры, лейтенант? – спросил капитан, когда они уселись друг против друга за столом. – Не возражаю, но потребую кое-какой компенсации… Я вас приметил, еще тогда, когда у столовой вы пытались всучить Еленке букет ромашек. Припоминаете?..

Неводов долго расспрашивал Тугова о его работе в Московском уголовном розыске и наконец сказал:

– Вот никелевая монета, чеканенная в Берлине. На аверсе что? Читайте.

– Тысяча восемьсот девяносто восьмой год. Одна копейка.

– А теперь смотрите реверс, – Неводов повернул монету. На обратной стороне раскинул крылья прусский орел. – Ее как эталон никелевой монеты предлагали России… Для нас, нумизматов, двуличная монета ценна, и подобные ей люди, между прочим «отлитые» не так уж далеко от того же монетного двора, представляют еще больший интерес. Так как, Василий Иванович? А то давайте к нам в контрразведку. С кадровыми органами я согласую.

Тугов растерянно молчал.

– Что в распоряжении шпиона на земле? – продолжал Неводов. – Их средства передвижения: ноги, автомобиль, поезд, редко пассажирский самолет. И всегда вокруг него наши советские люди. Ошибся чекист, другие могут помочь исправить ошибку. А в авиации шпион имеет крылья, в полете часто один. Понимаешь? Тут ошибки должны быть исключены. Надо обнаруживать врага на земле, обезвредить. – В УРе я был оперативным работником, – нерешительно пояснил Тугов. – Оперативным! Выявляли другие.

– Подумайте, Василий Иванович. Хорошо подумайте. Вы имеете опыт работы…

С тем они в этот вечер расстались.

* * *

Подплыло облако пыли от взлетевшего штурмовика. Ревущая машина, подняв нос, карабкалась в небо. Подполковник Лавров повез очередного летчика на пилотаж. – Ну как, Тугов, решил? – Неводов снял фуражку, вытер платком вспотевшую лысину.

– Я ведь боевой пилот, товарищ капитан. Разве нельзя обойтись без меня? занервничал Тугов.

– Ну, ну… Летай! – капитан помахал рукой шоферу бензозаправщика, едущему в сторону городка…

В землянке он увидел прильнувшую к рации Елену. Она предостерегающе подняла палец. На радиостанции светился подконтрольный диапазон, в такт принимаемым знакам дергалась стрелка прибора настройки. Неводов схватился за телефон.

– Двадцать шестой… Я восьмой! Что у вас?

– Есть пеленг!

– Сотый… Я восьмой! Доложите!

– Восьмой, вас срочно вызывает « Первый-зет». Включаю! – сказали с коммутатора.

Неводов откликнулся на голос начальника контрразведки воздушной армии полковника Кронова.

– Неводов, немедленно блокируй лес северо-восточное хозяйства Смирнова! Точка схождения пеленгов там, в десяти километрах от вашего аэродрома. Роте охраны и командиру БАО2 отданы распоряжения. Действуй, капитан, действуй!

Глава 7. Багровое сито

Полк подняли по тревоге за тридцать минут до рассвета. Летчики и техники выскакивали из землянок под проливной дождь, в темноте шлёпали по лужам к самолётам. Пуск – и двигатели, прочихавшись, выбрасывали из патрубков красное пламя. Вскоре по всем стоянкам покатился гул.

Евгений Шейнин, выключив мотор и не покидал теплой кабины, расматривал через запотевшее стекло молоденьких оружейниц, проверяющих подвеску бомб и реактивных снарядов. К самолету шел Тугов. Шейнин откинул колпак кабины, перекинул ноги через бортик и молодцевато спрыгнул в лужу. Вода из-под сапог брызнула на одежду Тугова. Тот поморщился:

– Мог бы и поаккуратнее!

– Извини. Считай, окропил тебя живой водичкой перед боем!

– Знаешь, Женька, мне торпеду под брюхо подвесили. Что с ней делать?

– Расскажут. Пошли рысцой, а то и так последние… Вот тут рай! – выкрикнул Шейнин, вбегая под натянутый на колья брезент.

Задачу на штурмовку понтонной переправы ставил подполковник Лавров. Разъяснял, водя указкой по большой схеме:

– Пойдет девятка. Командир третьей эскадрильи не раз лазил в такую погоду, ему и карты в руки. Ориентировка сложная, поэтому сначала с курсом двести сорок градусов выйдете на железную дорогу Белгород – Курск в районе станции Солнцево. Рядом Сейм. Разворачиваетесь и летите по реке к городу. Как только подойдете к острову Зеленый – видите, какая у него своеобразная конфигурация? – засекайте время. Через восемь минут готовность. Через десять под вами будет переправа, обозначенная ракетами. Уничтожить! Немцы двигают по ней крупные силы в район Беседино – Становое. – Подполковник выглядел нездоровым, шрамик на загорелой щеке посинел, но движения были энергичны, голос, как всегда, ровен и сух. – Два штурмовика несут торпеды. Ничего сложного. Сбрасывайте, не долетая двести-триста метров до мостов. Заглубление торпед соответствует усадке притопленных понтонов… Вопросы есть?

* * *

Дождь утих, но небо висело серыми лоскутами над самой землей. Самолеты шли низко, задевая «горбами» облака. Самым последним летел Шейнин. Он видел под штурмовиком Тугова веретенообразное тело торпеды, она висела, чуть наклонив овальный нос. Шейнин немного поотстал, посмотрел вниз земля, как стремнина, смешавшая в своем потоке овраги, дороги, поля, перелески, неслась под крылья. В левом боковом стекле козырька кабины темным изгибом плеснулся Сейм, чуть дальше – лесополоса железной дороги. По конфигурации берегов стало понятно, что эскадрилья выскочила на реку где-то севернее Солнцева и довольно далеко от него. Передние машины легли в разворот, взяли курс на остров Зеленый.

И тут в пустоту эфира вдруг ворвался голос:

– Ахтунг! Нойн!

Шейнин вздрогнул, втянул голову в плечи, порывисто оглянулся. Голос был так резок и злобен, что представилось лицо фашиста, каким его рисуют на плакатах с надписью: « Будь бдителен!»

Под самолетами матовой лентой изгибался Сейм, обмахрённый с юга черным мокрым лесом. Промелькнуло два рыжих островка. Самолеты перестроились. Девять штурмовиков, вытянувшись по реке, подходили к «острову Зеленый.

Для Шейнина он появился неожиданно: из дымки выскочили желтый конус плеса и круглая, как пятак, лесная заросль. Палец ткнулся в кнопку аэрочасов – через десять минут появится цель.

Время чувствовалось телом, будто кто-то взял тебя за голову и тянет как резину. Даже лоб коснулся прицела. Шейнин с усилием откинулся в кресле, но до рези в глазах продолжал смотреть вперед. Он видел пять самолетов и угадывал положение трех самых первых. И там, где они были, небо прочертил огонь.

Ракеты! Разведчики обозначили переправу! Слава пехоте! Ракеты!.. Но их очень много! Что за чертовщина? И, будто отвечая на его вопрос. Сейм выкинул откуда-то из глубины огромный белый султан, и в пенной верхушке мелькнул оторванный хвост штурмовика. На высоком правом берегу и в лесу на левом раскаленными горошинами рассыпались огоньки. От них тянулись короткие рыжие стрелки. Они мелькали вокруг Шейнина, выходили из рваных отверстий на крыльях. Воздух порозовел. Низкое небо стало багровым и, слившись с берегом, образовало туннель с зыбкими желто-красными стенами. Тут-же цель перегораживало сито из сотен разноцветных, перекрещенных трасс. Винтами и крыльями его рвали штурмовики.

Теперь впереди Шейнина летело только четыре самолета. Один горел на глинистой отмели. Командир второго звена с торпедой под фюзеляжем крутился в последнем штопорном витке.

От самолета Тугова оторвалась торпеда. Она подняла воду и обозначила бурунный след. Белая нитка потянулась к дымящемуся танку и автомашине с покореженным оружием, стоящим прямо на воде. Вот она, притопленная переправа! Шейнин обогнал торпеду, чуть наклонил нос штурмовика, нажал рычаг и будто втиснул бомбовый груз в невидимую линию понтонного моста. Потом подвернул самолет и залпом реактивных снарядов накрыл берег. Уходя вверх, оглянулся. Сработали все бомбы замедленного действия, сброшенные эскадрильей. На месте переправы оползала рыхлая гора.

Шейнин пролетел немного в облаках и начал снижаться. Зацепившись взглядом за землю, встал на обратный курс и глубоко вздохнул. Казалось, пролетела вечность, а бортовые часы показывали: с момента пролета острова Зеленый прошло всего семь минут…

* * *

После вылета штурмовой эскадрильи на СКП3 приехал генерал Смирнов. Он выслушал доклад подполковника Лаврова и обратился к штурману-планшетисту:

– Где они?

– По времени подходят к станции Солнцево.

– Молчат? – Пока тихо, товарищ генерал.

– Ахтунг! Нойн! – прокаркал динамик.

Это было так неожиданно, что все на миг оцепенели. Немец сработал на тщательно выбранной, строго засекреченной волне. Первым опомнился генерал. Он в сердцах крутил ручку полевого телефона.

– Восьмого!.. Вы слышали, капитан?

Неводов слышал, но, по его мнению, это не предвещало опасности. Разное бывает стечение обстоятельств. Случайно на этой волне могла работать наземная радиостанция немцев. Капитан просил прервать разговор, так как вновь заработал передатчик на подконтрольном диапазоне.

Положив трубку, Неводов наклонился к Елене. Она держала в руке карандаш, но не писала.

– Передал позывные. Слышно слабо.

Неизвестный передатчик посыпал в эфир точки и тире только через шесть минут. Радиограмма была короткой, а в конце опять стояла цифра « 13». Пеленгаторы успели засечь направление. Их пеленги скрестились на Территории, занятой противником.

– Вот так штука! – Неводов сел за стол, обхватив ладонями голову.

– Товарищ капитан, работал тот же передатчик.

– Бред! – Каждый радист имеет свой почерк. И потом..,

– Ну что, что?

– Я заметила… Через ровные промежутки он дает ясную помеху, похожую на скрип дверной петли.

– Шифр! Понимаешь? Мне нужен шифр! – Неводов быстро ходил, так и не убрав с висков ладоней. – Что толку от наших перехватов? Скрип какой-то… Это, как несмазанная телега, скрипит наше дело, Лена! И с той и с другой стороны работает Тринадцатый. Эфемерное создание! Мне нужен его язык. Понимаешь? Он висит на нашей шее второй месяц! А ты про какой-то скрип!

– В каждой передаче одинаковый скрип через одинаковые промежутки времени. Похоже на автомат, – настаивала радистка.

Неводов хлопнул дверью землянки и побежал на аэродром. Генерала и подполковника Лаврова он нашел около СКП. Оба с тревогой поглядывали в небо.

– Товарищ генерал!

Смирнов отмахнулся и сделал несколько шагов в сторону. На аэродром приземлялись штурмовики. Их оказалось только пять. Пять закопченных, с многочисленными пробоинами самолетов. Последним плюхнулся на край аэродрома Тугов. Его вытащили из кабины еле дышащим, с простреленной грудью. Видно было, что только огромным напряжением воли он удерживал сознание, в глазах отражались боль и удивление. Шейнин стоял рядом с непокрытой головой. Подполковник Лавров помог уложить раненого на носилки и снял с него штурманскую сумку. К генералу подбежал один из пилотов:

– Задание выполнено! Мост взорван… Ведущий погиб.

– Отдыхайте.

– Кто шел на мост замыкающим? – спросил Неводов пилота.

– Лейтенант Шейнин.

Шейнин нехотя повернулся к подошедшему капитану и вяло ответил на приветствие. Долго не мог понять вопроса, потом тихо сказал:

– Что я видел?.. Я видел, как с обоих берегов нас молотили даже из стрелкового оружия… Ракеты?.. Может, и видел, не знаю. Зато я видел, как эскадрилью просеивали через багровое сито и как нырнул комэска!.[5].

Глава 8. Исповедь в Тофаларии[6]

Лейтенант Гобовда мучился в Нижнеудинске, старинном сибирском городке, расположенном на железнодорожной магистрали между Красноярском и Иркутском. Отсюда до Алыгджера, центра Тофаларии, можно было добраться только самолетом. Его местные чекисты любезно предложили лейтенанту У-2, но шли уже вторые сутки, как самолет стоял на маленьком аэродроме, скучал вместе с Гобовдой пилот, опытный молчаливый авиатор, а Саянский хребет, через который надо было проскочить, оделся в густые мокрые облака и не открывал воздушной дороги.

Двадцать три года прожил на свете лейтенант Гобовда, в школе по географии имел пятерку, а о Тофаларии услышал впервые.

Искал он в Петровском лесхозе Корня – не нашел. Но человек с такой кличкой жил тем несколько лет назад, работал лесником, все знали его под фамилией Слюняев. От сторожа лесхоза Гобовда многое узнал про лесника. Собрал он кое-какие сведения о Слюняеве и у местных органов власти. И вот что потом рассказал полковнику.

Корней Слюняев – старый заслуженный партизан. По рождению – сибиряк. Происходит из бедной крестьянской семьи. Имел сына и жену, тоже партизанку, ее порубили казаки Унгерна[7]. Сына Слюняев отправил к родственникам в Московскую область. А в начале тридцатых годов, как знаток леса, дал согласие на переезд в Поволжье, где создавались опытные станции лесного хозяйства. Жил один, замкнуто, хотя характеризуется знавшими его людьми добрым, отзывчивым человеком. Сын регулярно писал ему, приезжал в 1934 году, но ненадолго. Перед войной Слюняев расторгнул договор с лесхозом и уехал в Сибирь «помирать под своей пихтой» – так он сказал сторожу лесхоза. Адреса не оставил, писем не присылал. Сторож сочувственно отнесся к отъезду товарища: Слюняева сильно тревожила застаревшая язва желудка, и был он совсем плох.

Гобовда сделал вывод, что если Слюняев еще и жив, то искать его нет никакого смысла, старый заслуженный партизан вряд ли может оказаться пособником врага. Полковник Стариков не согласился с ним и предложил послать запросы о сыне. Ответы получили неожиданные: «Слюняев Андрей Корнеевич, рождения 1913 – 1914 годов, в Московской области никогда прописан не был».

«Место жительства Корнея Федоровича Слюняева: Тофалария (Иркутская область, Нижнеудинский район, Алыгджер). Свободный охотник».

Вот так лейтенант Гобовда впервые и услышал о Тофаларии. За время своего вынужденного безделья в Нижнеудинске кое-что узнавал о ней.

Издавна жил среди саянских хребтов народ по прозванию карагасы, что означает «черные гуси». Их юрты гнездились в глубине тайги, где-то в верховьях рек Уды и Бирюсы. Занимались карагасы оленеводством и охотой. Маленькие, грязные, они иногда спускались с предгорья, меняли в факториях пушнину на порох, дробь, соль и водку. Называли себя тофами. Кочевали тофы в дальних горах, в стороне от всех цивилизаций. Но вот на Бирюсе и других реках нашли золото. Повалили в этот край на поиски счастья промышленники, купцы, лабазники. Скрытые дремучей тайгой, опутанные древними пережитками и обманом шаманов и русских купцов, невежественные и дикие, тофы мерзли в горах, голодали, болели трахомой[8], хирели и вымирали. И вымерли бы, если бы не Октябрьская революция и новое правительство. Оно неожиданно сделало ставку на промыслово-охотничьи артели, которые начали мыть золото уже для новой власти. Так появились новые тёплые дома и школы.. Тофов осталось немного – человек пятьсот. Поселки Алыгджер, Верхний Гутар и Нерхэ – вот и вся сегодняшняя Тофалария.

На третий день погода прояснилась. Можно было лететь. Растворился в дымке опостылевший Нижнеудинск, блестками замигала заболоченная тайга предгорий, вздыбились залесенные хребты и гольцы Восточных Саян. Старый летчик ввел самолет в широкое ущелье, проскочил его, и взору лейтенанта открылась зеленая долина. Под крыльями Алыгджер, поселок домов на семьдесят – двумя ровными рядками стоят добротные рубленые избы и кое-где юрты.

В поселковом Совете Гобовда узнал о Корнее Слюняеве. Старик уже месяц пропадал на одной из дальних заимок, выполнял охотничий план промартели. Последние две недели не подавал о себе вестей.

Дали лейтенанту проводника и вьючных оленей.

Отправили на заимку с рассветом. В первый день прошли километров двадцать…

Остановились перед закатом солнца. Проводник развьючил оленей, нарубил длинных жердей, составил из них каркас и обернул его брезентом, лишь у самой вершины оставил отверстие. Вскоре из него повалил дым костра.

Поев печеной на костре кабаргатины, запив её крепким чаем, разморённый, уставший Гобовда растянулся на подстилке из хвойных лап и сразу уснул.

Разбудил его цокот белки. Лейтенант выполз из юрты и увидел пушистого зверька на ветках ближайшего кедра. Вершина высокого лесного красавца сияла в лучаз солнца, лучи пронизывали густую хвою, рассыпались золотой пылью, создавая жёлтый трепетный нимб. Гобовда ударил жердью по стволу, и любознательная белка спряталась в густой кроне.

До заимки шли ещё день. Последние таежные версты лейтенант еле волочил ноги. Увидев, что спутник выбился из сил, проводник, пожилой тоф, снял поклажу с оленя, перегрузил на другого, а Гобовде предложил сесть верхом. Так добрались до большой поляны, захламлённой сушняком, посреди которой за кривым частоколом присела, чуть не свалившись набок, старая почерневшая изба.

Проводник увидел, что нет собаки, и на ломаном русско-бурятском языке сказал: – Лай собаки тревожит ухо хозяина!

Войдя в избу, они увидели старика. Он лежал у подслеповатого окошка на дурно пахнувшей медвежьей шкуре, накрытый до подбородка теплым одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Его совершенно лысая желтая голова покоилась на охотничьей сумке. Брови, усы и всклокоченная борода сбились в шерстяной комок, из которого высовывался белый заострившийся нос, да черными льдинками блестели широко открытые глаза. Старик смотрел на пришельцев настороженно и особенно внимательно на лейтенанта, одетого в военную форму с погонами на плечах. Наверное, старик не видел погон со времен гражданской войны.

Гобовда поздоровался. Проводник быстро говорил что-то на своем языке, и Слюняев отвечал ему. Так продолжалось с минуту. Проводник сокрушенно покачал головой и повернулся к лейтенанту:

– Плох. Ох, плох бин! Помирать старый бин1 Собака медведь задавил. Пропал собака!

– Чекист? – хрипло спросил Слюняев, не отрывая от Гобовды взгляда черных остановившихся зрачков, и, не дождавшись ответа, приподнялся на локтях.

Проводник поднес к его лицу фляжку, распутал густую рыжую кудель у рта и дал напиться. Слюняев жадно пил крупными глотками. Выпростал из-под одеяла костлявую руку и знаком попросил закурить. Лейтенант поджег папиросу, раскурил, дал ее старику.

– Нашли все-таки меня, варнака! – Слюняев уронил голову на сумку и смежил веки.

– Мне с вами поговорить надо, – сказал Гобовда.

– Иди с тофом, помоги развьючить оленей, поешь, – ответил Слюняев, разговор у нас будет долгий.

С разгрузкой поклажи и приготовлением пищи на костре управились довольно быстро. Пока напоили старика мясным отваром и поели сами, на тайгу пала ночь.

– А теперь, чекист, бери бумагу и пиши! – сказал Слюняев. – Не перечь, пиши сразу, повторять не буду. Не только язва, но и сухота от всей моей варначьей житухи загоняет меня в домовину. Бесов над головой вижу, значит, скоро конец! Поговорю с тобой – очищусь малость. Пиши, паря!

Слюняев рассказывал не торопясь, с частыми остановками, будто заглядывал внутрь себя, вспоминал.

…Вместе с партизанами небольшого отряда бил беляков и японцев бесшабашный, злой и крутой на руку парень Корней Слюняев. Отряд был семейный – возили за собой» партизаны жен и детей. И у Корнея был хвост: сын Федюнька, и красавица Марьяша. Командиру отряда Марьяша приходилась дочерью.

Дружил Корней с отрядным разведчиком Фаном, корейцем, маленьким, юрким, вездесущим человеком, который всегда выполнял задания командира, проникал туда, где, казалось, не мог прорваться и черт. Возвращаясь из ходок, Фан частенько приносил самогон и рисовую водку, делился с Корнеем.

При одной из выпивок насыпал Фан в душу Корнея перцу: заронил сомнение в верности Марьяши. Замечал парень и раньше, как молодые мужики посматривают на жену; одному скулу свернул в пихтаче, куда тот пробрался за Марьяшей, собиравшей ягоды. Сама жена повода к ревности не давала, хотя, чувствовал, не всегда была откровенна. Фан же разбередил самое больное место Корнея, тыкнул ему а очи Федюнькой, белоголовым Федюнькой, совсем непохожим на родителей. И сказал Фан, что знает эту тайну. Потрепал его тогда Корней изрядно, выкинул из землянки, но тот не обиделся, пообещал доказщать, и это ещё больше ранило самолюбивого, неистового в гневе парня.

Стал он следить за Марьяшей, подмечать и однажды, вернувшись раньше времени с задания, не застал жену в лагере. Потребовал отчет у командира, отца Марьяши. Тот успокоил, дескать, ушли они с Федюнгькой по его поручению к леснику на пасеку за медом для партизан.

А часом позже пришел к Корнею Фан, принес мутно-зеленой ханши. Полными берестяными туесками пил жадный до спиртного Корней, заливая потревоженную душу: «Я пришел доказать свою правоту, – сказал кореец. – Пойдем в тайгу!» И повел он тропами, известными только ему. Вел и рассказывал про бесстыдство Марьяши. Будто до Корнея путалась она с белым офицером. Корней женитьбой прикрыл ее стыд. Но она до сих пор страшно любит своего беляка и бегает к нему миловаться.

Пришли они к Синему ручью, подползли к старой брошенной заимке, и Корней увидел свой позор: на траве полулежали офицер в полном мундире и Марьяша, а между ними Федюнька играл какой-то палочкой. Не помнит Корней, как вскинул берданку и произвел два выстрела. До сих пор ему кажется, что стрелял он только в офицера. Но тогда оба полегли, и офицер и Марьяша. Федюнька убежал в тайгу.

Не помнил Корней и то, как они вернулись в отряд и опять глушили вонючую ханшу. Разбудили его через сутки, пригласили на сходку. Стояли в кругу партизан некрашеные гробы, а между ними сгорбился командир отряда, Марьяшин отец. Он говорил, что погибли два славных человека, связная Мария Слюняева и разведчик, студент из далекого Питера, проникший в логово врага под личиной офицера. Дали залп. Потом подошел к Корнею командир отряда, обнял его: «Сиротами мы остались, сынок, потеряли Марьяшу с Федюнькой!» Вырвался, убежал Корней в тайгу. Искал Федюньку. Листья ел, сучья грыз с отчаяния. Через несколько дней вернулся в отряд сухой, как скелет, но признаться ни в чем не смог.

Лейтенант, слушая рассказ Слюняева, понемногу скисал. Неужели он продирался в эту глушь, чтобы выслушать исповедь убийцы и успокоить его: мол, за давностью преступление ненаказуемо, зря затратил время и государственные деньги.

– Я бы хотел у вас спросить… – начал он.

– Не перебивай, чекист! Записывай дальше!

…Так и не нашел Слюняев силы рассказать товарищам о злодеянии, носил внутри горе и муку. А Фан не давал забыть, нет-нет да и напоминал, связывал тугой ниточкой. Однажды сказал: «На совести твоей, Корней, тяжелый грех и перед богом, и перед людьми, но я умру с этой тайной. Только и ты выручи. В одном селе у русской девки появился от меня ребеночек. Я не хочу ей позора и вот уже несколько лет скрываю мальца в китайских фанзах. Твой Федюша пропал. Отдай мне его метрики, пусть, мой малец будет крещеным и примет твое имя». Знал: Корней отказать не посмеет, в то время он мог и черта в пасынки взять и считал бы это добрым делом.

– Вот как у меня появился сын, – продолжал Слюняев. – Заметая варначьи следы, удрал я из Сибири в Поволжье при первой возможности. Думал, никто не сыщет. Ан нет, пожил малость и получаю письмо из Подмосковья. Гляжу, от сына.

«Сын» сообщал «папане», что живет-здравствует у родни, передавал привет от дяди Фана. Немного погодя прислал деньги. Промолчал сначала Слюняев, потом хотел ответить, да адресок на конверте не полностью выписан был, без улицы и номеров. Ну и ладно, подумал тогда, доброе дело сотворил в жизни, и деньжата нелишние. А то, что отцом называл незнакомый парняга, даже убеждало – не зря коптил белый свет. Обещал «сын» свидеться с «папаней» и в тридцать четвертом году пожаловал в гости.

– Думал я, как толковать с ним буду? – рассказывал Слюняев. – Да только не спросил он ничего, будто знал все. Парень здоровый, красивый, как токующий глухарь. Охотились мы с ним, по грибы шастали. А через недельку открылся он: кое-какие бумажки нужны из сельсовета, учиться дальше хотел по военной линии.

– Почему вы считаете, что по военной? – спросил Гобовда.

– В одной из справок о происхождении там говорилось, написано было, будто дана она для представления туда, где летчиков обучают. А уж точнее, как выведено там, не помню.

Слюняев замолчал. Тщетно лейтенант задавал ему вопросы. Старик напился воды и будто заснул.

Проводник посоветовал укладываться на ночь. Недовольный Гобовда улёгся одетым на спальном мешке. Сон не шёл. «бросил хитрый старик приманку и примолк. Растолкать его, что ли?» – думал Гобовда. В мерцающем свете то приближались, то удалялись черные, мохнатые от пакли в пазах стены избы, сизо отсвечивала винтовка проводника на ржавом гвозде. Оплывали свечи. Роилось, жалило комарьё. Лейтенант ворочался, кряхтел, плющил на лице маленьких кровопийц.

– Не спишь, чекист? – тихо позвал Слюняев. – Вставай, пиши. Малость сил не хватило, провалился я.

Гобовда вскочил, поспешно разложил на столе бумаги. Дальнейший рассказ слушал под мирный храп проводника.

Уехал «сын» и пропал, как в омут бултыхнулся, – ни писем, ни денег, ни слуху ни духу. И забыл бы о нем Слюняев, не пожалуй в лесхоз перед самой войной Фан. Пришел ночью, тайком. Одним лишь видом своим всколыхнул недобрую память. Но, оказывается, Фан с этим и приехал. Приехал напомнить. Прямо сознался: знал о невинности Марьяши и навел пьяного Корнея на убийство с определенной целью. Красный разведчик пронюхал о Фане недозволенное и в тот раз должен был сообщить Марьяше: Фан – шпион. Да не успел, прикончил его Корней. Услышав такое, взбешенный Слюняев бросился душить Фана. Тот оказался ловчее, сшиб лесника, избил и спросил:

– Сейчас с тобой разделаться, грязная морда, или отдать в руки чекистов? Они с удовольствием повесят тебя на первой осине! Ведь о том, кого ты убил, сейчас коммунисты книги пишут, он их герой. Им очень хочется узнать, на чьих лапах его Кровь.

Сник Слюняев. Животный страх превратил его в тряпку. Фан хихикал. Только теперь его звали не Фан, а Хижняк…

– Но он же кореец! – воскликнул Гобовда.

– Опосля я ему говорил, что прозванье не личит. Посмеялся, обругал меня бестолочью.

– Про сына вспоминал?

– Напомнил я, он плюнул. На белом свете, говорит, у меня таких «сыновей» что комарья в тайге. Открестился Фан от парня… Задание дал мне по взрыву одного моста, по его весточке. Не стал я ждать, смотался сюда, к. тофам. Я все поведал как на духу, чекист.

– А скажите, Слюняев, семью Гольфштейн из города Энгельса вы знали? Встречаться приходилось с кем-нибудь из них?

– Нет, таких не знавал… Буди тофа, подпишем с ним твои бумажки.

…Глубокой ночью крепко спящего лейтенанта разбудил выстрел. Из винтовки проводника застрелился Слюняев.

Глава 9. Плавающий пеленг

Проводив до дверей кабинета члена Военного совета армии, генерал Смирнов прислонился лицом к косяку. Суровые слова политработника не выходили из головы. Почему не обеспечена внезапность при налете на понтонные мосты? Чем объяснить большие потери личного состава за последнее время? Понимает ли генерал невосполнимость моральных последствий?

Генерал помедлил и решительно открыл дверь в комнату оперативного отдела. Кроме капитана Неводова, там никого не было. Он еще с вечера попросил разрешения поработать в этой комнате, воспользоваться документами отдела.

Настольная лампа с плотным картонным абажуром высвечивала круг на столе и узловатые руки капитана, перелистывающие бумаги. Увидев Смирнова, капитан встал.

– Я на минуту, – генерал сел напротив Неводова. – Скоро утро… Вздремнул бы.

– Бессонница – необходимое приложение к нашей работе.

– Я тоже не могу… Этот голос…

– «Ахтунг! Нойн!», да?

– Тот, кто каркал в воздухе, работал русским микрофоном. Как вам объяснить?.. В свое время я испытывал самолетные рации. Попадались и их, трофейные из Испании. «Телефункен и сын» тогда уже снабжали фашистов отличной связью… Я неплохо владею немецким. Правда в произношении есть нюансы. Но у меня стопроцентный музыкальный слух, отличить на родном языке говорит человек или нет. А тот голос… в общем, говорил русский человек!

Неводов снял абажур с лампы, в комнате стало светлее.

– Допустим, товарищ генерал. Но тогда эти два слова могли быть только, вспомогательными к предшествующей информации?

– Вы так думаете?

– Ну а что скажут эти слова несведущему человеку?… Допустим, что информация была, вот тогда… Но и тогда работа агента открытым текстом глупа и маловероятна… Правда, еще Достоевский писал, что почти каждый в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка. Значит, что-то неожиданное произошло в отработанном плане. Что?.. Предположим, говорили с нашего самолета. Кто?

– Пожалуй, летчик.

– А по-моему, стрелок, – возразил Неводов. – Но это пока не так существенно. Помогите мне, товарищ генерал, осмыслить одну ситуацию. Сопоставляя рассказ пилотов и план, я вижу, что он не выполнен в некоторых пунктах… совсем незначительных.

– Задание выполнено, вот главное.

– После прохода острова Зеленый по штурманскому расчету самолеты должны накрыть цель через десять минут, а они все отбомбились… через семь. Почему?

– Пожалуй, сумма ошибок: превышалась расчетная скорость полета, попутный ветер оказался сильнее, чем думали.

– Вот метеосводка. Здесь указан ветер максимальный – пятнадцать метров в секунду. Вот вам навигационная линейка, прикиньте все возможные ошибки.

Генерал взял линейку и произвел несколько расчетов. Получалось несуразное. Чтобы покрыть расстояние от острова до переправы за семь минут, требовался ветер более тридцати метров в секунду. Такие порывы могли быть только при грозе.

– Грозы не было! – будто угадал его мысли Неводов.

– Предварительный расчет верен. Летчики скорость не превышали.

Они сидели и смотрели в глаза друг другу. У обоих было предчувствие большой беды. Генерал догадывался. Неводов знал почти наверняка.

– О плане знали только те, кто тогда находился у меня в кабинете. Летчики только за час… Кое-кто из штаба армии… – Летчиков осталось пятеро. Один в госпитале, – Неводов отвел взгляд от лица генерала и посмотрел в окно. Оно светлело.

Где-то далеко на востоке рождался новый день.

* * *

Утром этого дня по срочному вызову все командование сводной авиадивизии вылетело в штаб армии. Там генерала и подполковника. Лаврова пригласил командующий, а Неводова провели в большое полуподвальное помещение, где собрались ответственные работники СМЕРШа. Начальник контрразведки Кронов, кряжистый, с угловатой бритой головой, сидел в начале длинного стола и курил папиросу за папиросой. Кивком он указал место Неводову и быстро заговорил, постепенно повышая голос:

– Давненько не было такого представительного совещания. И если бы этот (резкий жест в сторону Неводова) не сел в лужу, так и не собрались бы… Вчера из штаба сводной авиадивизии поступила победная реляция: уничтожили главную немецкую переправу через Сейм! Почет и слава! Да… если бы переправа была уничтожена! Но немцы провели вас, капитан Неводов! Подождите морщиться, подождите. Ваши летчики, потеряв четыре самолета, высыпали взрывчатку на ложную переправу! А настоящая действует, Неводов, действует! По ней преспокойно катятся моторизованные части в район предстоящего контрнаступления! От двух групп лучших разведчиков армии, посланных на обозначение цели, никого не осталось!.. Вы понимаете, Неводов? Понимают ли сидящие здесь, что произошло?.. Выходи сюда, Неводов, выходи, чтоб все тебя видели, и рассказывай, делись опытом!

Капитан встал, но на середину комнаты, куда позвал полковник, не вышел. Его глухой, предательски вздрагивающий от обиды голос слушали в напряжённой тишине.

– Мне ясна картина провала вчерашней операции. Ее истоки далеки и известны товарищу полковнику. В моей зоне действует агент противника, имеющий передатчик. Перехвачено три радиограммы, расшифровано – ни одной. Полагаю, что предпоследняя, самая длинная, информировала о налете на переправу… Кто агент? Несомненно одно: он близок к штабу дивизии или армии, добывает информацию из первых или вторых рук. Один ли? Предполагаю – группа. Небольшая, мобильная. Более подробную версию доложу письменно, а сейчас о другом. Опростоволосились мы все, товарищ полковник! В моем отделе два человека, я да радистка. Один оперативник погиб, второго вы забрали с повышением. А кого дали взамен, несмотря на мои неоднократные просьбы?

– Не прибедняйтесь! Работать лучше надо! – выкрикнул полковник.

– Легко сказать!.. Я вас просил подключить на мою зону пеленгатор штаба армии и соседней танковой бригады, а вы…

– Дано распоряжение, Неводов, дано!

– С сегодняшнего дня. Но операция провалилась вчера! И главное – мы не можем читать перехваченные радиограммы. Наши дешифровщики не справились, а вы из-за ложного сохранения престижа не попросили помощи Центра.

Вошел дежурный по штабу и вызвал полковника Кронова к командующему… …После обеда Кронов провожал Неводова к самолету и говорил уже спокойным тоном:

– Под видом пополнения пришлю к тебе людей. Блокируй все точки, рассади везде. Думай, друг, думай. Ты понимаешь, в каком положении мы второй месяц? А на мою резкость не обижайся, все мы не ангелы.

– По-моему, вы недооцениваете…

– Думай, Неводов, думай! – оборвал полковник. – Голова у тебя есть, руки я тебе даю, но пользуйся и нюхом. Понял меня?

– Понял!

* * *

СИ-47 плыл в облаках, неся на борту командование авиадивизии. Узкие глаза начальника разведки печально разглядывали через блистер землю, по которой не ступят уже неслышными духами его пропавшие джигиты. Начштаба мрачно грыз початок кукурузы, не замечая, что зерна давно уже съел. Генерал Смирнов с подполковником Лавровым вели самолет по приборам. Облака густели, серая кучевка вскипала, накапливала грозовые заряды. Генерал толкнул от себя штурвал, и самолет пошел на снижение.

СИ-47 приземлился на аэродроме штурмовиков. Генерал на своем «газике» подбросил Неводова до землянки. Высаживая, сказал:

– Завтра в восемь утра через наш аэродром проследует транспортник с представителями Ставки. Пойдет «сереньким», без видимой охраны. Вы поняли?

– Да, товарищ генерал!

«Газик» рванулся и скрылся в пыльном клубке. Упали первые крупные капли дождя. Неводов опустился в землянку.

– В ваше отсутствие в четырнадцать ноль пять работал тот же передатчик, тридцать секунд. Вот текст цифрограммы, – протянула листочек Елена.

Капитан быстро обзвонил радиопосты. Отличились пеленгаторщики штаба армии и вступившие в действие радисты танковой бригады. Точка пересечения пеленгов оказалась вне зоны Неводова. «Теперь ты почешешь лысину, полковник!» – незлобиво подумал капитан и разложил карту. Сопоставив данные, не удивился, что пеленг танкистов оказался «плывущим», непостоянным. Подтверждалась мысль: передачи ведутся с быстро двигающегося объекта, возможно с самолета. Догадка возникла при прочесывании леса после первой пеленгации передатчика, тогда не только следов радиста, но и вообще никаких следов не было обнаружено в заболоченных зарослях.

Кто же был в воздухе в 14.05 часов?

Вскоре капитан получил сведения. В запеленгованном районе пролетали группа бомбардировщиков и связной самолет У-2.

Неводов, вооружившись транспортиром, нанес линии пеленгов на карту, а «плывущий» сектор танкистов пересек линию штабников в двух точках.

Бомбардировщики и У-2 отпадают – они шли к линии фронта и от нее, а курс самолета-радиостанции ложится вдоль линии фронта… Какова скорость? «Решай задачку. Неводов, решай!» – сказал бы полковник… Передающий объект работал 30 секунд. За это время пеленг танкистов передвинулся по штабному на два километра. Ага! Два километра за полминуты… выходит… выходит 236 километров в час. Значит, правильно: не ноги, не лошадь, не автомашина, а самолет! Такую скорость имеют транспортники ЛИ-2 и СИ-47. Если продлить пеленг штабников, то он упирается в наш аэродром… СИ-47… Так на СИ-47 в это же время летел он, Неводов. Чушь какая-то!.. За штурвалами сидели генерал с Лавровым, в грузовой кабине он, начальники штаба и разведки. Все на виду!.. Нет, капитан закрыл глаза, пытался сосредоточиться. Ну и что? Ерунда, ерунда… Постой, постой, Лена говорила про какой-то скрип… скрип… скрип… А если и вправду автомат?

Голова гудела, но Неводов чувствовал, что близок, очень близок к разгадке. Он собрал воедино все действия неизвестного радиста, проанализировал события за последнее время. Напрашивался определенный, но невероятный вывод. А почему невероятный? В самолете их было пятеро. Он не в счет. Остаются четверо… Надо отвлечься, отвлечься, дать отдохнуть серому веществу…

Неводов из нижнего ящика достал продолговатую коробку, открыл ее и, откинувшись на спинку стула, разглядывал желтые, белые, бурые кругляшки монет, аккуратно разложенные в неглубоких карманах. Отдыхал. Сзади бесшумно подошла Елена. Капитан оглянулся, рассеянно посмотрел на нее.

– Вот взгляни, Еленка, на этот великолепный золотой рубль. Восемнадцатый век. Чеканился для нужд елизаветинского двора… Ты что-то хотела спросить?

– Товарищ капитан, можно я съезжу в госпиталь к лейтенанту Тугову? Я отдежурила… Я быстро вернусь. В госпиталь едет подполковник Лавров. Обещал подвезти.

– А?.. Да, да, поезжайте, Лена.

Нет, видно, покоя не будет. Девять человек стоят перед глазами. Девять загадок! И четыре из них высшие работники штаба…

* * *

Подполковник Лавров подъехал за Леной Васенко к низкому длинному бараку – общежитию зенитчиц. Рявкнул сильный клаксон «опеля». Елена вышла быстро, будто стояла за дверью. Усевшись на переднем сиденье, она положила на колени кирзовую командирскую сумку, повернула к себе зеркальце заднего вида, сняла пилотку и стала поправлять пышные русые волосы. Потом долго копалась в сумке, доставала пилку и занялась своими ногтями.

Лавров понял, она умышленно ищет какое-нибудь занятие, чтобы оттянуть разговор, и молча вел машину, виртуозно избегая тряски на довольно неровной, кочковатой дороге.

Имея любительское удостоверение радиста-коротковолновика, Елена прибыла в БАО[9] штурмового полка связисткой, и ее посадили на микрокоммутатор зенитного дивизиона. Работа скучная и однообразная. Она писала рапорты о переводе на радиостанцию и даже на должность стрелка-радиста штурмовика. Один из таких рапортов попал к Лаврову. Он хорошо помнит ту первую встречу. Перед ним стояла девушка с поразительно большими карими ласковыми глазами. Он долго смотрел в них, смотрел с удовольствием, давно не испытываемым. Крупный прямой нос, сочные губы, приоткрытые в смущенной улыбке, русый локон, озорно выскочивший из-под сдвинутой набок пилотки, но лучше всего были глаза. По ним он определил ее характер, по ним читал ее мысли, в них он видел облака, сидя спиной к окну. Нет, в стрелки она не годилась. Уже в разговоре, исподволь рассматривая ее ладную фигуру, он продолжал думать о ее глазах и о том, что постарается ей помочь. Случай представился, когда Неводов достал себе радиостанцию, вытащив ее с помощью разведчиков из разбитого немецкого танка. Капитану не положена была штатная единица радиста, но Лавров забрал Елену из зенитного дивизиона якобы в мотористы и отправил к Неводову.

– Вы все твердо решили, Елена Ивановна?

Она поняла, о чем спрашивает Лавров, и немедля ответила:

– Да.

– А как он?

– Не знаю… но это все равно.

«Опель» подкинуло на ухабе. Лавров рывком выправил руль, передернул рычаг передачи.

– Желаю вам счастья.

– Спасибо, товарищ подполковник!

– Только не забывайте старых друзей… Как с работой?

– Спасибо, все хорошо.

– Говорят, у вас успехи? Кого-то выловили в эфире? – Лавров въехал в открытые ворота госпитального двора. – Прошу!

* * *

В приемную главного врача они вошли вместе. Несмотря на поддержку подполковника, врач отказал – в просьбе посетить лейтенанта Тугова.

– Вы должны понимать, какое у него состояние!

– Он вернется в часть? – спросил Лавров.

– Сделаем все возможное.

– Доктор, хоть одним глазком взглянуть! В щелочку! – просила Елена, прижимая руки к груди. – Позвольте, доктор!

Мимо раскрытой двери санитар прокатил операционную тележку. В ней лежал человек, покрытый простыней с головы до ног. Главврач вышел из комнаты и проводил тележку взглядом.

– Его оперировали, – сказал он. – Можете посмотреть только через дверь.

Заглянув в палату, Елена увидела одиночную койку и на ней запеленатого в бинты Тугова. Тканевое одеяло прикрывало его ноги. После тяжелой операции он был в сознании. Будто ощутив посторонний взгляд, Тугов вздрогнул, шевельнулся, сморщился от боли.

Елена закрыла дверь и побрела по гулкому коридору, натыкаясь на встречных. Около дежурной медсестры остановилась, достала из полевой сумки карандаш, лист бумаги и, присев к столу, написала: «Выздоравливай, Васенька! Мы ждем тебя. Ребята передают большой привет! Ты извини, но я напишу к тебе домой, что все в порядке. Ведь не надо расстраивать, правда? Женя без тебя скучает. На всех злится, рычит и расспрашивает каждого, кто слышал немца в эфире. Большинство ребят считают, что это был наземник, случайно увидевший наши самолеты. Все может быть.

Выздоравливай. Возвращайся. Целую за всех ребят, кроме Жени. Он говорит, что это бабьи нежности. Ждем. Лена».

Она сложила лист в привычный треугольник.

– Пожалуйста, прочитайте лейтенанту Тугову, как только ему будет лучше, – попросила она медсестру.

– Хорошо, товарищ сержант, – уважительно ответила та и теплым взглядом проводила девушку до двери. Потом, пользуясь свободной минуткой, положила на стол руки, на них голову. Хлопнула дверь. Медсестра встрепенулась и с удивлением посмотрела на вошедшую Елену.

– Что-нибудь забыли? – Да, простите! Дайте мне, пожалуйста, письмо. И она вымарала все строчки о немце в эфире.

Глава 10. Тринадцатый замолк

Грозовые тучи прижали самолеты к земле. Скучающие без боевой работы летчики по приказу комдива собрались у СКП для тренировки по радиообмену. Короткая беседа начальника связи, и все разошлись, уселись в кабины самолетов.

С СКП поступил приказ: настроиться на частоту №1. Вскоре первый летчик подал голос:

– « Голубь-три», я «Чайка», как меня слышите? Прием.

– Слышу отлично. Доложите о количестве бензина и боезапаса, – запросил «Голубь»

Поочередно радист с СКП переговорил со всеми летчиками.

Начальник связи доложил генералу, что среднеарифметическая оценка занятий хорошая. А капитан Неводов доложил полковнику Кронову, что эксперимент не удался. Ни генерал, ни сержант Васенко «голос» не опознали. Других людей привлечь к опознанию Неводов не посчитал возможным.

– Тянешь, капитан, тянешь! – негодовал полковник. – Именно в четверке летавших на переправу твой козырь! А может, раненый, который в госпитале? Действуй, Неводов, действуй! Твои соображения насчет дивизионного верха имеют под собой зыбкую почву. Я лично процедил каждого из них с малых лет, и ни одной компрометирующей строчки в делах.

– А мою версию доложили Центру?

– Успеется, Неводов, успеется. Поспешность вместо лавров может принести похоронный венок. Шучу, конечно… Ты жми на эту четверочку летунов. На задания их ни-ни! Любой предлог подыщи. То, что не узнали голос, ничего не значит. Вот почитай вывод эксперта.

Неводов взял протянутую бумажку. «…Возможность изменения тембра голоса механическим путем (регулятор тембра), искажения его по техническому состоянию ларингофонов[10] (изменение влажности угольного порошка, коррозия мембран и т. д.), неплотное прилегание ларингофонов к горлу, а также искусственное изменение голоса могут не привести к положительному результату проводимого опыта. Неблагоприятные стечения технических и метеорологических обстоятельств могут вообще исключить положительный результат».

– Уяснил?

– Вот несколько запросов, товарищ полковник. Распорядитесь разослать быстрее.

– Сделаем. Сейчас работаем только на тебя…

Погода разведрилась, пришел антициклон с горячими ветрами, и дивизия работала в полную силу. Не дремали радисты и пеленгаторщики. Они «гуляли» по всем диапазонам, надеясь засечь Тринадцатого. Но он молчал, косвенно подтверждая версию полковника Кронова, что все передачи велись кем-то из пятерых летчиков, сейчас не летающих. Дешифровщики воздушной армии и подключившиеся специалисты Центра бились в поисках кода ранее перехваченных цифрограмм. Под строгое, но не навязчивое наблюдение были взяты все подозреваемые, но и это не давало результатов.

Не продвыигалась с фактической аргументацией своей версии, Неводов потерял покой. Его раздражал нажим полковника Кронова и его попытки параллельно вести дело. Если раньше о поисках неизвестного радиста знали только работники контрразведки и высшее командование, то теперь слухи и догадки гуляли по штабным кабинетам.

Глава 11. Многолетняя трансформация

В это же время вдали от фронта торопился закончить свое дело лейтенант Гобовда. Поисками «сына» лесника Слюняева заинтересовался Центр. Был объявлен всесоюзный розыск, в него включились чекисты многих городов и милиция. Раскапывались архивы всех военных училищ и школ за 1934 год.

В одном из военно-авиационных учебных заведений среди курсантов, поступивших в 1934 году, значился Федор Корнеевич Слюняев. Находка так обрадовала Гобовду, что он немедленно телеграфировал о ней полковнику Старикову. В ответ получил теплое поздравление.

Но лейтенант Гобовда поторопился. В выпускных документах фамилия Слюняева не значилась. «Отчислен? Когда? Куда направлен?» – задавал себе вопросы Гобовда и ответов не находил. Пожелтевшие пыльные бумаги молчали. Значит, нужно было искать людей, работавших в училище в то время.

И он нашел человека, знавшего курсанта Слюняева и даже учившего его. Им оказался пожилой инструктор, ветеран училища. Вот как записал Гобовда его рассказ.

«…Как же, помню! Отличный был курсант, талантливый! Только фамилия у него подкачала. Слю-ня-ев! Чувствуете, как некрасиво звучит? По его просьбе я сам ходатайствовал перед начальством о разрешении заменить фамилию на более благозвучную. Разрешили. И правильно, разве можно летчику с такой фамилией? Оформляли законно, через газету. А вот на какую сменил, запамятовал. Дело было перед самым выпуском и придумал он её себе сам. Тогда за компанию ещё трое ребят поменяли свои фамилии. Так что не обессудь…».

Установить это Гобовде было нетрудно. В одном из старых номеров газеты «Ейская правда» нашлось объявление, что А. К. Слюняев пожелал стать А. К. Кторовым. Вырезка из газеты перекочевала в папку к Гобовде.

Итак, Кторов?

«Лейтенант Кторов А. К. закончил курс обучения в 1936 году и направлен в в/ч 22539 на должность летчика-истребителя с предварительным предоставлением краткосрочного отпуска» – значилось в документах.

Теперь следователю Гобовде предстоял путь в Казахстан – по распоряжению полковника Старикова – без заезда в Саратов. Лейтенант на автомашине преодолевал пустыню Бетпак-Дале и горько сожалел, что вместо живого дела он гоняется за тенью какого-то Слюняева-Кторова, воюет с каракуртами и фалангами[11] – мерзкими жителями пустыни. После всех мучений он, все же благополучно прибыл в военный городок, где когда-то базировалась нужная ему часть. Сейчас вместо нее существовало другое подразделение – филиал авиационного соединения.

Опять архивная пыль, затхлые бумаги, имена, имена, имена. Гобовда задыхался в жаре и пыли, беспрестанно пил тёплую противную воду. Дверь домика, в котором покоился архив, лейтенант запирал – не хотел, чтобы его, полуголого, мокрого и грязного, кто-нибудь видел. Чекист не должен вызывать улыбочки. Чекист – это кожаная фуражка и куртка, маузер, взгляд, пронизывающий врага насквозь, смертельная хватка и победа! Так думал Гобовда раньше, когда давал согласие и полкчал путёвку в райкоме комсомола.

«Вот тебе белка… а вот и свисток!» – думал он сейчас, размазывая грязь по потному лицу и поливая макушку водой из бутылки.

Гобовда переворошил горы бумаг и почувствовал, что тонет в них, уже не воспринимает текста, теряет самообладание. Он поймал себя на том, что, не забыв еще одних фамилий, читает другие и в голове рубится винегрет из начальных слогов, складываясь в бессмысленные сочетания: ШуМиКаРаТуБо!

Наконец следователь сдался и попросил у командира части помощников. Тот с большим трудом выделил трех солдат. Лейтенанта Кторова А. К. в списках личного состава в/ч 22539 не нашли. Никогда не прибывал человек с такой фамилией в часть!

Этот финал не обескуражил Гобовду – он ждал его. Еще когда трясся в грузовике по пустыне, думал о такой возможности и намечал два варианта.

Первый. В архиве есть след Кторова. Тогда двигай, лейтенант, дальше по следу.

Второй: если это действительно зверь (а в этом Гобовда еще сомневался), он попробует запутать след, и тогда пригодится все, что есть в следственной папке.

Пришлось развязать папку. Пришлось снова с первого листочка перевернуть архив. Забыв про фамилию, помня только имя-отчество, Гобовда отобрал восемь личных дел, в каждом из которых значилось: «Имя, отчество – Федор Корнеевич», Восемь личных дел сверил с одним – тем, что покоилось в папке еще с училища. У одного Федора Корнеевича данные были капля в каплю, как у Слюняева-Кторова. Сходились место, месяц, год рождения и другие отправные данные, вплоть до оценок в экзаменационном листе. И «папаня» у него был старый партизан К. Ф. Слюняев, и не Кторов он был…

Впрочем, не все сходилось. В копии личного дела указывалось, что он женат, назывались имя и адрес жены, учительницы небольшого кишлака, но больше всего лейтенанта поразила приписка, сделанная чьим-то бисерным почерком: «По сообщению жены, получившей похоронную, погиб в боях на р. Халхин-Гол в 1939 году».

Жена погибшего летчика жила в кишлаке Тахтыш-Чок. Нужно ехать туда.

В этот день с юга в пустыню ворвался свирепый ветер бискунак[12]. На дороги и тропы он двинул барханы, поднял в воздух пласты бурого колючего песка.

Вся пустыня до горизонта была завернута в серое пыльное облако. Плотный ветер ощущался как живая масса. В небо гигантскими черными воронками уходили смерчи. Блеклый утренний свет еле пробивался сквозь мглу. Казалось, все живое попряталось, притаилось и пережидало бурю! Но нет! Сквозь ураган двигались люди. Гобовда и шофер ложились грудью на ветер и шли. Ни раскаленный песок, бьющий по забинтованным лицам, ни сыпучий грунт, засасывающий ноги, ни жар пустыни, обжигающий легкие, не останавливали их. Взбираясь на барханы, они падали на четвереньки и ползли, помогая друг другу. Иногда присаживались за каким-нибудь из песчаных бугров, сверяли по компасу направление и снова брели вперед. Останавливались, осматривались. Но пустыня была закрыта мутной, непроницаемой завесой, бархатные цепи казались волнами бушующего моря. Желтыми волнами. В них, как и в голубых, гибнут, только не тонут, а умирают от жажды.

Время подходило к полудню. Горячий воздух перехватывал дыхание. Даже гранит не выдерживает дневного жара пустыни – трескается, а люди шли, волоча ноги по сыпучему песку. Остановки стали чаще, отдых продолжительней. Гобовда начал отставать. Пройдя еще немного, он сел на песок. Черный вихрь угрожающе пронесся над его головой. К нему вернулся спутник и, оттягивая бинт, закрывающий рот, закричал:

– Товарищ лейтенант, где-то здесь, совсем немного осталось. Не найдем, тогда…

– Что тогда?

– Взгреет меня командир части за оставленную машину! – он махнул рукой и, выплевывая песок, помог подняться. – Не отставайте.

Поддерживая друг друга, они взобрались на холм и свалились в мягкую горячую пыль. Шофер сел, повернулся спиной к ветру, посмотрел в сторону, где, как ему показалось, виднелись какие-то силуэты. Внезапно он вскочил, протер глаза: прямо перед ним маячил кусок глинобитной стены и пригнувшийся к земле куст саксаула.

– Товарищ лейтенант, перед нами кишлак Тахтыш-Чок!

– Спасибо, друг, ты не шофер, ты волшебник. Ты настоящий солдат! – Белые потрескавшиеся губы Гобовды попытались сложиться в улыбку: – Благодарю за службу.

Глава 12. Диверсия

Старенькая полуторка неслась по наезженной дороге, поскрипывая на перекатах. Василий Тугов трясся в кабине, проклиная дорогу. Над автомашиной проревело звено штурмовиков. Тугов проводил их взглядом и вздохнул. В небе множился гул авиамоторов. Потрескивали пулеметы. Смещаясь на восток, шел бой. Маленькие крестики в небе описывали круги, взмывали, падали вниз, объятые пламенем и дымом. Тугов начал отличать самолеты. Вот пара «Яковлевых» рассекла звено «мессершмиттов». Ведущий на большой скорости, как рыбка, нырнул под живот чернокрылого, и сразу послышалась пулеметная дробь. Промаха быть не могло – стрельба велась с очень короткой дистанции. Из пробитого радиатора «мессершмитта» распылялась белая водяная полоса. Потом появилась струйка дыма, и он вздрогнул, завис, факелом пошел вниз.

«Аэрокобры» отбивались от «фокке-вульфо. в». Головной «фокке» дал сильную дымовую завесу. Тугов определил: из крыльевых пушек, из синхронных, трасса незаметна. Наш ведущий энергично ушел из-под обстрела, ведомый… ведомый опоздал. Что это! Тугов схватил за плечо шофера.

– Стоп! Остановитесь! Стой, говорю!

От резкого торможения занесло кузов. Тугов выпрыгнул на ходу, еле удержавшись на ногах. Сбитый летчик падал; не раскрывая парашюта, затяжным прыжком уходил из зоны боя. Над ним появился белый язык. Купол наполнился воздухом и сразу обмяк, как проткнутый мяч. В стороны полетели обрывки шелка. Они белыми пятнами держались в небе, а летчик, кувыркаясь, приближался к земле, стремительно, неудержимо. Верхушка холма скрыла его.

Тугов побежал. Там, за бугорком… Резкая боль в легких подогнула колени, и он перестал махать руками, прижал их к груди. Вот парашют… спутанные стропы… распластанный человек. Тугов приподнял летчику голову, ладонью стер с лица красную землю, пошевелил мягкую, как резина, руку. Сзади тяжело дышал подбежавший шофер.

– Что, лейтенант?

Тугов показал на парашют. На разорванных кусках зияли дыры с желто-черными рваными краями. Шофер взял полотнище, и оно расползлось в его руках.

– Похоже, кислотой! – разминал он в пальцах и нюхал бурую массу.

– Подгоняй машину, – сказал Тугов и прикрыл погибшего остатками парашюта.

Теперь автомобиль осторожно огибал рытвины, плавно взбирался на бугры. Тугов смотрел на бездыханного летчика, лицо которого, почти без ссадин, покойно смотрело в небо открытыми глазами.

При подъезде к военному городку Тугов увидел стоящего посреди дороги человека. Узнал Евгения Шейнина. Шофер остановил машину. Шейнин взялся за борт:

– Звонил в госпиталь, узнал о твоем выезде и вот… встречаю.

– Спасибо, Женя.

– Скукотища без тебя. Пока ты валялся, я ведь на задания не ходил зачехлили намертво. Кладовщиков и каптеров обучаю, от комбата благодарность поступила.

– Я тоже теперь, наверное, подштанниками заведовать буду.

Шофер нетерпеливо засигналил.

– Залезай, Женя, посмотри…

Шейнин встал на подножку, прыгнул в кузов. Глядя на мертвого летчика, медленно разогнулся. Снял фуражку.

– Истребитель-латыш с «тройки». Помнишь, прикрывал нас в первом полете… Падал парень, а глаза не закрыл, так и глядит синими. – Шейнин оторвал полоску перегоревшей ткани от парашюта и задумчиво рассматривал ее, пока ехала машина.

– Остановимся у землянки СМЕРШа, Вася, топай прямо к капитану, расскажи. А я его отвезу… Койка твоя пустая, я придержал. Жду, не задерживайся, и Елену приглашаю… Эй, шеф, остановись!

У землянки Неводова Тугов сошел. С порога улыбнулся вскочившей из-за рации Елене и бросил на стол кусок истлевшего шелка.

– Еще один! – сказал капитан, будто через силу поднимаясь со стула. Здравствуй! Пойдем к парашютоукладчикам… Надо, Василий!

Переглянувшись с Еленой, Тугов пошел за капитаном. Потом вернулся, торопливо чмокнул девушку в щеку и шепнул:

– Приходи вечером к нам в комнату, Женька тоже приглашал. Ага?

Неводова он догнал бегом. Они вошли в большой утепленный сарай, где на длинном столе был растянут парашют из белого матового шелка. Молоденький ефрейтор-укладчик держал в руках сожженный кислотой венец купола. Увидев Неводова, ефрейтор вытянулся, приподнял худые плечи и на холодный кивок офицера ответил взахлеб:

– Здравь жела, товарищ капитан!

– Где начальник?

– Вызван в штаб, товарищ капитан!

– Оставьте нас одних, ефрейтор. Вернетесь через полчаса, – и Неводов пошел в дальний угол помещения, где в полутьме угадывались шкафы с гнездами для парашютов. – Ты мне не новость принес, Василий Иванович. Сегодня утром. подполковник Лавров вернул свой парашют, обнаружив на сумке темное пятно. При проверке нашли еще четыре испорченных, в том числе генеральский. Под клапаны ранцев введен аккумуляторный электролит. – Капитан открыл дверцу с просверленными отверстиями для вентиляции. В углублении шкафа лежала парашютная сумка. Шкафчики под номерами. Парашюты разложены одинаково. – Неводов прикрыл дверку. – Теперь просунь палец в центральное отверстие, и ты упрешься в ранец. Кто-то и упирался, но только шприцем. На всех сумках проколы именно в этом месте… Какая часть полотнища под клапаном?

– Верхушка купола.

– Вот именно! Есть приказ: начальника парашютной службы и укладчика взять для следствия. Арест произведешь ты.

– Почему я?

– Лейтенант Тугов приказом командира дивизии с сегодняшнего дня временно зачислен в мой отдел… Ясно? Действуй.

Неводов дал Тугову еще несколько поручений, и выполнение их затянулось до позднего вечера. Когда Тугов вернулся, в небе проклевывались первые звезды. У двери землянки стоял часовой.

– Все выполнено, товарищ капитан.

– Под столиком радиостанции в шинели котелок с кашей и чайник. Хлеб в столе. Пожуй, – сказал Неводов.

Тугов нагнулся, развернул старую шинель. На крышке алюминиевого котелка лежала записка: «Моя очередь вечерней приборки. Попозже отпрошусь у старшины и приду. Лена».

Тугов ужинал и смотрел на писавшего Неводова. За последнее время капитан потускнел, как его старинные монеты. Выперли скулы, набухлисерые отёки под глазами, нечисто выскоблен подбородок, отросли и по-монгольски опустились рыжеватые усы. Блестящая лысина загрубела и перестала отражать свет.

– За тебя получил выговор от комдива, – сказал Неводов. – Ты ведь не доложился о прибытии, а я тебя сразу в дело. Утром сходи… Как себя чувствуешь?

– Немного устал.

– Стой! Кто идет? – послышалось за дверью.

– Дежурный по гарнизону.

В землянку стремительно ворвался немолодой старший лейтенант и вскинул руку к козырьку:

– Товарищ капитан, вес требуют к прямому проводу штаба армии!

– Понял, Идите… – проводив взглядом дежурного, Неводов вытащил из кармана толстый красно-синий карандаш. – Случайно не знакомая вещица?

Тугов присмотрелся, помолчал, отрицательно качнул головой.

– Доедай и иди отдыхать. Я на коммутатор. Неводов вышел из землянки. До телефонного коммутатора двигался медленно, мысленно готовясь к предстоящему, конечно, неприятному разговору. Мучил вопрос: есть ли связь между диверсией и тайным радистом? Хорошо законспирированный агент не должен рисковать, ведь любая диверсия дополнительный след. Еще размышляя, он протянул руку и взял от телефонистки трубку.

– Здравствуй, Неводов, здравствуй! – Голос полковника Кронова звучал чисто, будто сидел тот не за сотню километров, а рядом за ширмой. – Я тебе должен докладывать или ты мне?

– Нечего докладывать, товарищ полковник.

– Так уж и нечего?

– В щели между парашютным ящиком и полом найден карандаш. Некоторые из летчиков опознали, чей он. Но дело в том, что этот человек не был в парашютном помещении уже полмесяца.

– Официально. А на самом деле?

– Доказательств нет.

– Ладно… Я их сам попробую найти. Завтра после обеда буду. Пока!

* * *

Утром хмурый и задумчивый Тугов явился к Неводову.

– Пока нет Лены, товарищ капитан… Вот посмотрите.

Он достал из кармана бумажку, развернул: блеснул стеклянный осколок. – Рядом с нашим общежитием мусорная куча. Иду после завтрака, а в ней копается столовский барбос. Он и выкинул лапами…

– Кусок стеклянной трубки.

– С делениями.

– Думаешь, часть медицинского шприца?

Тугов промолчал, отвел глаза. Тяжело, с расстановкой сказал:

– Извините, что не сразу… Признал я тот карандаш… Женькин он.

– Лейтенанта Шейнина, ты хочешь сказать?

– Но он… вне всяких… Я давно знаю его! – произнес Тугов.

– Как спал, Василий Иванович?

– Плохо… Посидели немножко с Женькой, проводил Лену, а спать не дал… проклятый карандаш. Вы послушайте…

– Сегодня ты мне не нужен. Можешь отдыхать, не беспокоясь за своего товарища. Я знал, чей карандаш. Он не имеет никакого отношения к происшествию. – И, увидев, как меняется выражение лица Тугова, мягко добавил: – Иди, Василий, иди…

* * *

Полковник Кронов прилетел с экспертом и стенографисткой. Расположился он в штабе, отобрав маленькую комнатку у коменданта.

– Я думаю, что парашютоукладчики не виноваты, – докладывал ему свои соображения Неводов. – Почему чехлы протыкали шприцем через вентиляционные отверстия? Потому что не имели времени или не могли быстро открыть запертые шкафчики. А у обоих подозреваемых имеются ключи, они могли все сделать чище.

– Согласен. Но, может быть, они и рассчитывали на такие рассуждения?

– Возможно, только в любом случае это похоже на самоубийство.

– Не скажи!

– Есть косвенные улики против другого… Карандаш принадлежит Шейнину. Укладчик говорит, что видел Шейнина несколько раз около их сарая, но присутствия его в парашютной комнате не подтверждает. Вот это, – Неводов положил перед полковником стеклянный осколок, – часть медицинского шприца. Предварительный анализ показал, что в нем была аккумуляторная кислота. Осколок нашли в куче мусора рядом с общежитием, где живет Шейнин.

– Шерлок Хо-олмс! Молодчага, Неводов, молодчага! Но ты, я вижу, устал. Зверски устал. Приказываю отдохнуть. Я покопаюсь сам… Погоди… Как ты думаешь, проникший в парашютную комнату, где мог спрятать шприц?

– В кармане, в сумке, да мало ли куда его можно сунуть!

– Иди, Неводов, иди. Когда надо, позову.

К вечеру лейтенанта Шейнина арестовали. Во внутреннем кармане его летной куртки нашли дырочку, проеденную аккумуляторной кислотой. Временно его посадили на гауптвахту в караульном помещении.

* * *

Василий Тугов провожал Елену до общежития зенитчиц. Душная ночь обволокла землю, размытые силуэты домиков сонно моргали подслеповатыми окнами, где-то далеко устало ухал филин. Дорога пахла пылью.

– Давай не напрямую, а нашим путем, а, Еленка?

Они повернули и тихо побрели к реке. У воды посидели, послушали плеск рыбы. Таня разулась, забрела в парную воду, вытянула смутно белевшую лилию.

– Пошли? – трава приятно грела голые ступни, и Лена шла медленно, коротенькими шажками. – Что теперь будет, а? Ты веришь, Вася?

– С Женькой разберутся – всё будет в ажуре.

– Война. Могут и…

– Брось! И так тошно! Ты в прошлый раз говорила, что капитан напал на след. Вот бы помочь ему расколоть гадов!..Ну, что ты суёшь мне мокрый цветок в лицо!

– Я хотела в кармашек… Поцелуй меня.

– Поздно уже, – Тугов поцеловал девушку, снял её руки с плечей и, включив фонарик, посмотрел на часы. – Без десяти двенадцать… Ругать не будут?

– Я почти дома! – Лена встала на цыпочки и прильнула губами к его шершавой и тёплой щеке.

* * *

Когда сухо щелкнули два пистолетных выстрела, а потом длинная автоматная очередь вспугнула тишину. Неводов выскочил из землянки и, кромсая темноту белым лучом фонаря, побежал.

– Стреляли в караулке! – вдогон крикнул часовой.

В караульном помещении были распахнуты все двери, комната, отведенная для трапезы, забита солдатами. Неводов приказал всем, кроме начальника караула, выйти.

За столом, положив голову на левую руку, будто спал Евгений Шейнин. Правая рука откинута, до локтя засыпана рисом из перевернутой миски. Неводов приподнял его голову – над правым ухом сильно кровоточила длинная рваная рана.

Начальник караула растерянно докладывал:

– В двадцать три я сменил посты, и ребя… то есть бойцы, отужинали по расходу. Потом вывели арестованного. Сначала он пошел по нужде, потом сел есть.

– Почему поздно?

– Так заведено: губарей кормить в последнюю очередь. Ну вот, сел он, проглотил пару ложек, и тут в окно сразу пальнули два разе. Первая пуля в него, а вторая вон приклад у автомата расщепила. Я поднял ребят по тревоге, обшарили кусты, но темень хоть глаз коли, товарищ капитан. Сообщил дежурному.

Над военным городком выла сирена боевой тревоги.

– Время заметили?

– Двадцать три часа пятьдесят минут.

– Окажите первую помощь и вызовите врача. Рана не опасная. Болевой, шок. – Неводов подошел к пирамиде и рассматривал расщепленную ложу автомата. – Распорядитесь оцепить кусты и никого не допускать к ним до утра. Усильте патруль. Дайте нож, старшина!

Неводов отодвинул пирамиду и стал расковыривать стену. Куча глиняно-соломенной трухи выросла до полуметра, когда на ладонь капитана улегся тусклый медный кусочек.

В караулку вошел запыхавшийся лейтенант Тугов. Увидев окровавленного Шейнина, остолбенел, шагнул к нему с протянутыми руками.

– Не надо, Василий Иванович, – спокойно, даже вяло остановил его Неводов. – Оживет… Вот возьми пулю, к утру собери все пистолеты у личного состава и сдай армейскому эксперту. Хотя пуля вроде от «вальтера»… Ты старый муровец, знаешь, как все делается.

Выходя из караулки, Тугов почти столкнулся в дверях с полковником Кроновым. Тот отстранил его рукой и пропустил вперед санитаров с носилками. Посмотрел на раненого, взял Неводова под руку и вывел из караулки.

– Пойдем к тебе.

В землянке Кронов оседлал стул, положил руки на спинку.

– Ну как настроение? – спросил он. Неводов махнул рукой. Кронов положил тяжелую голову на руки. – А ведь это не все… В 23.50 работал передатчик. Здесь, в городке, работал. Единица, единица, единица, единица, тройка. Понял? Давай думать.

– Время выстрелов и передачи совпадает?

– Как видишь.

Неводов пододвинул к себе лист бумаги.

«1 – 1 – 1 – 1 – 3»

Выписанный на бумажку текст цифрограммы гипнотизировал. Что значили цифры? Передача с самолета исключается. Стреляли и передавали. Один? Двое? Тот, кого он подозревал, спал. Тогда есть другой? Обязательно есть, и он должен иметь отношение к событиям, пусть косвенное, пусть незначительное, но должен.

Неводов посидел недвижимо, потом написал на листе: «Р. П. – автоматический, передачи, кроме последней, велись с самолета.

Кто из летчиков был в Саратове и кто присутствовал при дальнейших событиях?

Первая радиограмма – Смирнов, Лавров, Шейнин, Тугов, Шмидт, Труд.

Вторая радиограмма – Смирнов, Лавров, Шейнин, Тугов, Труд.

Голос с самолета – в полете были Шейнин, Тугов.

Третья радиограмма (с той стороны) – Шейнин, Тугов были над территорией противника.

Четвертая радиограмма (борт СИ-47) – Смирнов, Лавров.

Порча парашютов – Смирнов, Лавров, Шейнин бывали в распоряжении части.

Ранение Шейнина. Под надзором не были только Тугов и Смирнов.

Последняя радиограмма – Смирнов, Лавров, Тугов, Шмидт находились в районе расположения части».

Полковник Кронов, следивший за рукой Неводова, ткнул пальцем в фамилию Тугова:

– Проверь! А Шейнин – точно!

* * *

Едва забрезжил рассвет, Кронов и Неводов пришли на место происшествия. Обстановка прояснилась сразу. Некто в новых кирзовых сапогах (такие недавно получили большинство летчиков) стоял, скрытый кустами, в двадцати метрах от караульного помещения против окна. Линия полета пули, проведенная зрительно от места попадания через отверстие в окне к предполагаемому глазу стрелявшего, указывала на средний рост человека. Стреляные гильзы лежали у корневища куста. Метрах в пятнадцати валялся пистолет системы «вальтер».

Следы преступника вели к дороге и там исчезали на твердом, накатанном грунте.

Пока эксперт возился с оружием, гильзами и следами, полковник Кронов позавтракал, перечитал «дело Тринадцатого» и начал расследование. Им были допрошены многие, в том числе пришедший в сознание Шейнин и лейтенант Тугов. После разговора с ними он приказал позвать Неводова.

– Товарищ полков…

– Давай без солдафонства! – поморщился Кронов. – Подумал я тут… За основу взял твою версию и расчеты. Ты подошел вплотную к Шейнину. Логично. Правда, голых фактов нет, но есть железные косвенные. Вот смотри. Карандаш Шейнина. Ну? Чего молчишь? – нахмурился полковник.

– Слушаю вас. – Я тебя не слушать пригласил, а. возражать! Скажешь, могли подкинуть, старый, мол, прием… А дырка в его кармане от аккумуляторной кислоты? А осколок шприца перед его дверью? И наконец, на рукоятке «вальтера» следы двух его пальцев! Да, его! И это значит, что он совеем недавно держал «вальтер» в руках. Понимаешь? Он и стрелявший в него из одной компании… Как много улик, Неводов, правда?

– Смущает?

– По правде, да… но давай восстановим события так, как вижу я их. Диверсия с парашютами с целью вывести из строя несколько асов, ослабить и даже обезглавить дивизию. Арестован Шейнин. На его молчание не надеются, поэтому пытаются убрать и одновременно радируют, а я расшифровываю: «Остался один», и подпись: «Тринадцатый».

– Возможно.

– Именно так по логике событий. Ведь передатчик, как мы решили, автоматический, и его можно настроить на цифрограмму заранее… Кто же этот второй, а вернее «Тринадцатый»? Пока мы его не знаем. Но я думаю, Тугов!

– Далеко не уверен, товарищ полковник!

– Понимаю! Понимаю, Неводов… Тугов едва выжил в бою за переправу. Тугов имеет алиби – в 23.50 он целовался с твоей радисткой. Тугова ты пригрел у себя, а прежде тщательно проверил… Но размер его сапог точно такой же, как у стрелявшего в Шейнина.

– Таких сапог в дивизии десятки.

– Но имен владельцев этих сапог нет в твоем списке. Неводов!

– Зачем же тогда Тугов принес осколки от шприца? Потопить Шейнина?

– Я не волшебник. Не знаю… – Кронов развел руками. – Но у меня нюх, интуиция. Подумай… И если ты подтвердишь мою версию и мы возьмем Тугова – дело кончено!

– А передатчик?

– Он больше не будет загаживать эфир, Неводов. Без человеческих рук он железка, а руки оторвем! И доложим в Центр.

– Вина Тугова мне представляется миражем, и к тому же вы игнорировали мои соображения о просачивании секретных сведений из штаба.

– Языки, Неводов! С языков капало, а они собирали… Шейнин отдышится и заговорит. Через недельку я рассею твои сомнения.

* * *

Выздоравливавший Шейнин не признавался. Он ругал следователей и вообще вел себя возмутительно, часто повторял вычитанное где-то выражение «презумпция невиновности». Зато, взявшись за Тугова, Неводов удивился проницательности старого полковника. Одна из девушек-зенитчиц, жившая вместе с Леной Васенко, вспомнила, что в ту тревожную ночь девушка вернулась домой не в двенадцать, а в половине двенадцатого. Это же подтвердила и дневальная по общежитию. Часы зенитчиц и Тугова ходили точно, и, проверив это. Неводов заподозрил, что Тугов специально ввел Лену в заблуждение, чтобы иметь алиби. Инсценировав болезнь радистки. Неводов попросил Тугова немного поработать на рации с соседними отделами СМЕРШа. Елена, слушавшая его голос издалека, признала «голосом немца в эфире». Но, узнав, что это говорил Василий Тугов, наотрез отказалась подписать акт опознания.

Пришел пакет из Центра. И вот перед капитаном желтоватый лист с полным текстом цифрограмм. Он сначала нетерпеливо пробегает их глазами, потом читает вдумчиво, почти по слогам.

«Первая цифрограмма. Связь установил. Помощник нравится. 13.

Вторая цифрограмма Первый. день непогоды уничтожение плавучего моста через Сейм. Полет бреющий. База – Солнцево, Зеленый – цель. Волна 137,4. Группа разведчиков обозначит мост красными ракетами, четыре серии по три штуки. Штурмовик с белой полосой на стабилизаторе не сбивать, пойдет предпоследним. 13».

Неводову захотелось вскочить, бежать на аэродром, но он сдерживал себя и продолжал читать.

«Треть цифрограмма. 23 в 8.00 пришлите спарринг-партнеров на аэродром.

«13»

Четвёртая цифрограмма. Опасность. В условленное время только прием. «13».

Пятая цифрограмма Остался один. «13»»

«Не торопись, не торопись, не торопись», – твердил себе Неводов, подтягивая поясной ремень, поправляя кобуру с пистолетом. Телефонную трубку он взял осторожно, сначала проведя пальцами по черному эбониту.

– Я восьмой… Комбат, срочно давай мотоцикл. Свой, свой гони! Вот так-то лучше! Верну скоро!

Неводов ждал мотоцикл у двери. Завидев, побежал навстречу. Высадил водителя, вскочил в седло и крутанул рукоятку газа. Мотоцикл прыгнул вперед. Капитан вцепился в руль, почти лег на бок. Он летел к самолетам, чтобы утвердиться: Шейнин или Тугов? А может быть, тот и другой? Предпоследним летел Тугов, а белая полоса может быть на самолете Шейнина! Да и место в строю могли перед вылетом поменять.

На аэродроме он быстро пошел вдоль стоянок самолетов. За ним торопился инженер полка.

– Надо нам найти штурмовик с белой полосой на стабилизаторе. Смотри, инженер в оба, не пропусти!

– Я знаю один такой, капитан. Белая полоса получилась при мелком ремонте. Заклеили две пробоины в передней части стабилизатора, замазали меловой шпаклевкой, а закрасить не успели. Так и летал.

– Кто ходил на нем бомбить понтонный мост?

– Лейтенант Тугов, В отличие от других машин он привез всего две пробоины, да и те винтовочные, а бог не помог, через стекло и в грудь!

– Боже – справедливый старик, инженер. А вот еще самолет с белым хвостом.

– Этот вчера только мазали.

– Все, инженер, поехал я! – И, уже трясясь в седле трофейного БМВ, Неводов крикнул: – Спасибо, старина! Большое спасибо!

Мотоцикл мчался к зданию штаба дивизии, заставляя шарахаться в стороны встречных.

Пропыленный с ног до головы Неводов взбежал на второй этаж, откозырял дивизионному знамени и настойчиво постучался в дверь кабинета Смирнова.

– Что случилось, капитан? В таком виде…

– Нужна ваша помощь, товарищ генерал.

– Говорите.

– Кто из штабных знает о работе по выявлению неизвестного радиста?

– Наверное, все, – нахмурил брови Смирнов. – Я понимаю, что это плохо…

– Как раз наоборот. Сейчас наоборот, – улыбнулся Неводов. – Пусть все знают, что дело по поимке радиста успешно завершено. Бывший лейтенант Шейнин – агент разведки противника. Вот в таком виде!.. Я принял решение арестовать лейтенанта Тугова, но сделать это надо незаметно. К нам пришла разнарядка на получение новых самолетов из Саратова. Прошу вас в число командированных туда летчиков включить Василия Тугова, но чтобы не вы вносили его в список, а кто-нибудь рангом пониже, ну, например… начальник штаба. Кроме вас, о нашем договоре никто не должен знать. Для всех Тугов на ответственном задании…

– Понял. Желаю удачи, капитан.

Через день представители дивизии выехали на авиационный завод. Там на аэродромном поле завода Тугова взяли под стражу. Тугов выпутывался всеми средствами, он молчал, грозил голодовкой и даже пошел на провокацию, обвинив следователя в недозволенных приемах допроса. Представляемые доказательства отвергал как несостоятельные, и это ему иногда удавалось, потому что допросы велись параллельно с поиском новых уличающих фактов..

Следователь: Давайте в пятый раз начнем с одних и тех же вопросов. Где вы были в ночь покушения на Шейнина с двадцати трех тридцати до полуночи?

Тугов: Повторяю в пятый раз: гулял с Еленой Васенко!

Следователь: Вот показания дневальной по общежитию зенитчиц. Здесь ясно написано: «…Васенко явилась из увольнения в 23 часа 30 минут, что я и зафиксировала в журнале». А вот что утверждает дежурный офицер вашего общежития: «Лейтенант Тугов в свою комнату, не возвращался».

Тугов: Когда я проходил, дежурного на месте не было.

Следователь: Вы лжете. Выяснено, в это время дежурил комроты из БАО, и с двадцати двух часов вместе с ним за столом сидел старшина роты, они составляли заявку на запчасти.

Тугов: Они ж меня видели, когда по тревоге я выбегал из комнаты.

Следователь: Но не заметили, когда вы входили в нее.

Тугов: Поверьте, у меня нет шапки-невидимки!

Следователь: Этому верю, однако скажите, почему в ту ночь было разбито стекло в окне вашей комнаты?

Тугов: Я резко распахнул его, услышав сигнал тревоги.

Следователь: Что делали дальше?

Тугов: Быстро оделся и выбежал из общежития.

Следователь: Скажите, эти сапоги ваши? В них вы прибыли на место сбора? Тугов: Похоже, что мои.

Следователь: Предлагая вам разуться и сдать сапоги, мы попросили вас сделать вот эту надпись на голенищах. Ваша роспись?

Тугов: Моя.

Следователь: В резиновых подметках этих сапог обнаружены вкрапленные осколки стекла из окна вашей комнаты. Вот акт экспертизы и данные анализа. Каким образом осколки могли вдавиться в подошву?

Тугов: Распахнув окно и топчась около подоконника, я, естественно, мог наступить на выпавший кусок стекла. Это элементарно!

Следователь: В прошлый раз, Тугов, вы говорили, что бросились к окну прямо с кровати. Вы что же, спали в сапогах? Молчите? Да, вам лучше помолчать. Вы не могли давить стекло в комнате ни босыми ногами, ни сапогами, потому что окно открывается наружу и разбитое стекло упало не на пол, а на землю за окном. Как вы очутились за окном, Тугов? Опять молчите? За окном мы нашли вдавленные в землю осколки, хотя крупные вы постарались очистить и сделать вид, что выносите их из комнаты. Зачем это нужно было, Тугов?.. Я вижу, вы поняли логическую связь моих вопросов. Дежурный офицер и старшина не могли видеть, как вы входили в общежитие, потому что вы проникли в комнату через окно, притом торопились и в спешке разбили стекло. Звук, похожий на звон разбитого стекла, слышал старшина. А через несколько минут после этого была объявлена боевая тревога. Почему вы не вошли в дверь, Тугов?

Так медленно и неуклонно следователь ломал волю Тугова. Много на первый взгляд малозначительных фактов сыграли подготовительную роль к главному к дешифрованным радиаграммам, к магнитофонной записи голоса и, наконец, к очной ставке с ракетчицей Гольфштейн. Она опознала в Тугове человека, которому передала посылку во дворе кинотеатра «Центральный», человека, представившегося как «Тринадцатый».

Следователь: Итак, вы наконец-то решили показывать правдиво?

Тугов: Спрашивайте.

Следователь: Что толкнуло вас на предательство? Как происходила вербовка? Кто вербовал?

Тугов: Длинная история… Из-за денег. Когда работал в уголовном розыске, взяли главаря воровской шайки. Мне за него предложили солидную сумму. Я согласился. Пожить хотелось, поесть повкуснее. Не кланяться мелким начальничкам, у которых не то чтобы семь пядей во лбу, одной пяди не было. Ну и завяз крепко. Связался с шайкой. Дальше – больше. Впоследствии меня продали некоему Хижняку. Он опутал подпиской. Заставил уйти из УРа «добровольно» в армию.

Всю правду о себе Тугову пришлось рассказать немного позже. Да, были взятки, была воровская шайка, была соглашательская подписка под обещанием верно служить немецкой разведке. Но это после. А сначала воспитание жадности, ненависти ко всему советскому в семье убежавшего от расплаты кулака. Отец Тугова умело носил личину добропорядочного селянина и этому же учил сына. Любыми средствами к наживе. Чем выше пост – тем больше можно больше хапнуть! А для этого надо проскользнуть в комсомол, если можно, то и в партию, и даже отказаться от родного отца, прикинуться сиротою. Нет, он не думал работать на немцев, но любовь к наживе привела его к ворам, потом бандитам, наконец, к предательству. И тогда им, как пешкой, начали играть деятели из русского отдела абвера[13]. Следователь: Авиационное училище планировалось?

Тугов: Да. Прежде чем уйти из уголовного розыска, я закончил вечернюю школу, получил свидетельство с отличием. Потом добился путевки в авиашколу. По заданию меня устраивала только истребительная или штурмовая авиация.

Следователь: Почему? А если бы вас послали в бомбардировочную?

Тугов: Я должен был отказаться. Думаю, это обуславливалось моими дальнейшими встречами.

Следователь: С кем имели контакт, кто руководил вами в армии?

Тугов: За все время обучения в школе никто. Уже перед самым выпуском, за полмесяца примерно, в городе я неожиданно встретился со своим вербовщиком, Хижняком. Он предложил мне взять у той женщины посылку и передать ему. Встречались дважды. Я получал деньги и вел с ним короткие беседы. Последний раз он сказал, что больше мы с ним не увидимся, а я буду выполнять только письменные приказы Тринадцатого.

Следователь: И вы действительно с ним больше не виделись? Какие задания выполняли?

Тугов: Видеться – не виделись. Но однажды он мне звонил на КПП. Представился Хижняком, но мне показалось, что при встречах у него был совсем другой голос.

Следователь: Что ему было нужно от вас?

Тугов: Ничего. Интересовался здоровьем. Видимо проверял, не утёк ли я на фронт в пехоту. Ведь там он бы меня не достал.

Следователь: У вас было желание уйти на фронт?

Тугов: У меня было желание уйти из-под пресса Хижняка. Я знал, что дальше буду выполнять его задания, и что последствия могут быть принеприятнейшие. И, как, оказалось, был прав…

Следователь: Какие задания выполняли?

Тугов: До прибытия в дивизию никаких. Я должен был хорошо учиться, быть дисциплинированным, выделяться среди других.

Следователь: Где получили радиостанцию?

Тугов: Держал ее в руках только раз, когда летал бомбить понтонный мост, и то не знал точно, а догадывался, что это рация.

Следователь: Объясните.

Тугов: Кто мною командовал здесь, не знаю, но мне еще в Саратове Хижняк сказал, что я попаду именно в дивизию генерала Смирнова, и описал тайник в дупле дерева у реки. Прочитав одну из записок, я пошел и нашел в дупле коробочку. Она умещалась в штурманской сумке. В определенное время, а именно перед подлетом к цели, я нажал на коробке кнопку.

Следователь: Кто подписывал записки? Сохранилась ли хоть одна из них?

Тугов:. Все уничтожил. Подписывал Тринадцатый.

Следователь. Какие он давал задания?

Тугов: Сначала приказал познакомиться с радисткой СМЕРШа и сойтись с ней. От нее предполагалось черпать некоторые сведения… По его указанию и схеме я подал рационализаторское предложение о монтаже направляющих РС с выходом снарядов в заднюю полусферу… О радиостанции говорил. Он почему-то категорически возражал, чтобы я соглашался на предложение капитана Неводова работать в его отделе. Когда я вернулся из госпиталя, то получил записку, подписанную уже не Тринадцатым, а Хижняком, в ней был завернут осколок шприца. Выполняя приказ, я «нашел» осколок около общежития… Вечером вынул из дупла пузырек с кислотой и капнул в карман куртки лейтенанта Шейнина… В дупле был и пистолет «вальтер»… Мы пили водку, когда Шейнин захмелел и заснул, я отпечатал его пальцы на рукоятке… Я еще не знал, зачем все это. Только когда Шейнина арестовали…

Следователь: Тогда вы догадались, так, что ли?

Тугов: Я получил новый и последний приказ… Хижняк писал, что Шейнин и есть «Тринадцатый». Что он скомпрометировал себя на незапланированной диверсии с парашютами, что он знает нас лично и может выдать.

Следователь: Отличались ли записки «Тринадцатого» от записок Хижняка?

Тугов: И те и другие писались печатными буквами, но почерк все равно отличался. А потом у Хижняка свой личный условный знак.

Следователь: У вас не дрожала рука, когда вы целились в Шейнина?

Тугов: Он был один из тех, кто погубил меня и мог потопить окончательно! Следователь: Вы верите, что Шейнин действительно «Тринадцатый»?.. Молчите?.. Тогда скажите, почему вы голосом решили предупредить немцев? Вы знали, что в ваш самолет стрелять не будут?

Тугов: Эх, ни фига себе! Там заваруха-то, какая была. Могли и меня клюнуть! Очканул я. Хотел жить.

Следователь: И все-таки вас чуть не сбили.

Тугов: В такой передряге трудно уцелеть и с белой полосой… Я устал, гражданин следователь.

Следователь: Итак, «Тринадцатый» лично с вами ни разу не говорил?

Тугов: Нет.

* * *

Прочитав показания Тугова, полковник Кронов довольно потер руки.

– С этими все! Хижняк – особая статья, им займутся другие. Он передал и последнюю цифрограмму. Кронов послал в Центр доклад об окончании операции с примечаниями о «некоем Хижняке» – резиденте, не имеющем постоянной базы во фронтовой полосе. Вслед за его рапортом капитан Неводов выслал фельдсвязью письмо: «…Тщательно законспирированный и успешно работающий агент не пойдет на малоэффективную диверсию, каковой является диверсия с парашютами. Настораживает, что она искусственно подчеркнута одновременностью покушения на Шейнина и передачей последней радиограммы. Цифры передавались с большими интервалами трижды. По-видимому, нужно было, чтобы мы запеленговали передачу, поняли смысл текста и поверили, будто агент остался один. Быстро и очень легко выявился и «последний» агент – Тугов.

…Из всего вышеизложенного делаю вывод: диверсионный акт и все происшедшее после него есть не что иное, как попытка увести следствие в сторону, отвлечь нас от поиска основного агента – резидента, которым не является притянутый к делу Хижняк. Для выявления настоящего резидента предлагаю следующий план…

Прошу договориться с командованием воздушной армии о проведении предложенной лжеоперации…»

Из Центра пришел ответ:

«Неводову – лично.

Дело остается открытым. Обратите особое внимание на вторую и третью радиограммы агента. Посылаем ориентировку показаниями агента по кличке «Корень»

Командование ВА дало согласие. Для завершения дела выслана вам опергруппа с полковником Стариковым во главе. После окончания операции работников группы не задерживать»

Глава 13. Операция по уничтожению полевой ставки

Полковника Кронова отозвали в Москву, а капитану Неводову предложили временно исполнять его обязанности. Поговаривали, что вознаграждение пришло за умело выполненную операцию по выявлению целой группы агентов противника. Перед отъездом в штаб армии у Неводова с генералом Смирновым в присутствии помощников комдива состоялся разговор:

– Довольны назначением, капитан?

– За поздравительную оду Елизавете Михаилу Ломоносову выплатили награду – две тысячи рублей полушками и деньгами. Весила награда три тысячи двести килограммов. Тяжёлая, правда? – шутливо ответил Неводов, и все заулыбались.

– Вы правы, капитан, но тяжелая полоса позади.

– За всю войну получил из Центра первую благодарность. Дышится как-то легче!

– Не только вам! Я-то основательно перетрусил. Когда, думаю, опять сорвется дамоклов меч? Теперь снова сплю с храпом. А то адъютант слушок пустил: «Хозяин заболел!» – «Почему ты думаешь?» – спрашивают. « Храпеть перестал старик!» За «старика» я его ещё вздую!

Приехав в штаб воздушной армии, Неводов встретился с полковником Стариковым. Высокий, худой, узкоплечий полковник поджидал его на аэродроме за рулем «виллиса». Неводов был предупрежден, подошел к машине, сел в кабину.

– Здравствуйте, товарищ полковник. Я Неводов.

– Здравствуйте, майор!.. Согласно приказу вы майор уже третий день. Рад поздравить! Прокатимся куда-нибудь на речку, в лесок?

– С удовольствием!

Полковник Стариков вел машину аккуратно, не вынимая из уголка тонких губ потухшую папиросу с длинным мундштуком. Его белое лицо неподвижно, светлые глаза прищурены и затенены надвинутым козырьком фуражки. Он выбрал поляну на обрывистом берегу степной реки, вылез из машины, с удовольствием разминая ходьбой длинные ноги, затянутые в шевро высоких сапог.

– Присядем?.. Рассказывайте, майор, о вашем плане, Говорите все, что считаете нужным, я пойму.

– Обстановка такова… Показания Тугова подтверждают, что он и Шейнин жертвы инсценировки с целью отвести наш главный удар. Кто настоящий резидент? Мои соображения вы знаете. Вот основные улики: о плане бомбардировки переправы знал ограниченный круг лиц, и Он был среди них. На борту самолета СИ-47 тоже был Он. Вы помните текст третьей радиограммы? «23 в 8.00 пришлите спарринг-партнеров на аэродром». В этот день и в этот час через наш аэродром должен был проследовать ЛИ-2 с очень высокими представителями Ставки. Об этом знали только командующий, генерал Смирнов, я и Он, – как обеспечивающие безопасность перелета. Слава богу, кто-то изменил маршрут ЛИ-2, но в тот день и в то время над нашим аэродромом появились две пары «мессершмиттов». Теперь еще…

– Минутку, майор. Вы правы, это Он. Я ведь временный представитель Центра, а на самом деле начальник Саратовского управления. Дело агента Слюняева, с которым вы частично знакомы, вели мои работники. Разными путями мы подошли к одному лицу. Он сын Слюняева, сменивший неблагозвучную фамилию отца на другую – Кторов. Кторовым он уехал в отпуск из училища, в одной из глухих деревушек женился и взял фамилию жены. В боевую часть приехал уже под новой фамилией. Мы распутали весь клубок, и конец привел к вам. Слюняев признался, что это не его сын, а человек, пришедший «С той стороны»… Кажется, все. Нужно его брать и делать очную ставку с «отцом». Но… Слюняев умер до того, как мы узнали последнюю фамилию его «сына». В нашем распоряжении нет фактов, уличающих его в преступной деятельности. У вас же, майор, доказательства только косвенные. Поэтому Центр согласился принять ваш очень рискованный план. Повторите мне его в общем.

– Расчет на его фанатизм, на его преданность фюреру. И еще на то, что сейчас Он должен считать себя вне подозрений. Мы планируем бомбардировку населенного пункта, в котором якобы расположилась ставка Гитлера. План разрабатывается в соседнем полку так, чтобы сведения просачивались и в другие части. Он должен знать об операции. Узнав, постарается сообщить. Ведь дело касается жизни фюрера! Попросит полет или навяжется с кем-нибудь, захватит с собой передатчик. Мы запеленгуем передачу, сфотографируем самолет и «привяжем» фотокадры к местности. Если не клюнет на приманку с фюрером, придется арестовать так.

– Да-а… Полковник Стариков поковырял палочкой землю. – А если улетит?

– Постараемся обставить всё так, как надо…

– Ну что же, майор, мне дали право сказать последнее слово и я говорю: добро! Но учтите, у нас нет права на ошибку…

* * *

На совещании у командующего присутствовали представители всех частей Воздушной армии. Командующий сам ознакомил офицеров с общей обстановкой на фронтах. Красная Армия наступала. Предстояла перебазировка авиации на новые аэродромы.

Командующий перешел к тактическим задачам и, неожиданно прервав себя на полуслове, обратился к великану полковнику, командиру полка АДД5[14]:

– Пока не забыл… Я проверил подготовку ваших летчиков, полковник, и остался недоволен. Послезавтра вылет, а у вас еще не подобраны все экипажи. Пожалуйста, не убеждайте меня, что все ваши летчики – асы! Вы не поняли всю важность задачи. Только снайперов точного бомбометания на борт! Только тех, кто ночью видит не хуже совы! Из Москвы дважды запрашивали о готовности, и я доложил. В какое положение вы меня ставите, полковник?

– Все будет сделано, товарищ генерал-полковник! Сам пойду на этот филиал волчьей норы! – громыхнул побуревший от досады великан.

– Без патетики! Больше напоминать не буду. Итак, продолжаем, товарищи!..

Краска с полного лица командира бомбардировщиков не сходила до конца совещания. Кроме него, командующий никого не задел, и он, скрывая возмущение, ерзал на стуле, мешая сидевшему рядом генералу Смирнову слушать. Тот, ухмыльнувшись в усы, отодвинулся поближе к Лаврову.

Совещание закончилось докладами командиров частей о готовности к перебазированию. Не спросили об этом только командира бомбардировщиков. Он ждал, уставившись на командующего преданными глазами, на челюстях бугрились желваки. Но к нему так и не обратились. Полковник выходил из комнаты злой, ссутулив широченные плечи. У двери его толкнул в бок Лавров.

– Получил пониже спины?

– Чтоб сказился подлюка Гитлер! – смачно сплюнул разгневанный полковник. Ну и подсыплю я ему хайля, зануде, костылей не унесет!

Представители частей разлетелись по своим аэродромам, а майор Неводов не находил себе места. В который раз проверив готовность к операции, бездумно ворошил старые и ненужные бумаги на столе, наконец, прочно уселся на подоконнике около зеленого ящика полевого телефона. И телефон зазвонил. Подал голос генерал Смирнов:

– Просит тренировочный полет.

– Поподробнее, пожалуйста, поподробнее, товарищ генерал!

– В связи с предстоящими перелетами в полках запланированы тренировки по маршруту. Он в плановой таблице.

– По маршруту нельзя. Найдите любой предлог и пускайте только в зону или по кругу. Горючее, как договорились, – не больше десяти минут.

– Время давай.

– В четырнадцать пусть вылетает. Надеюсь, без боекомплекта?

– В порядке! Будь здоров, Борис Петрович.

Неводов отметил: за все время их совместной службы генерал впервые назвал его по имени. Но секундное удовлетворение прошло, и начали биться в голове тревожные мысли: «А вдруг… А вдруг расчет неточен, и он попытается улететь? Сами, своими руками даем ему крылья, механик услужливо поможет надеть парашют, стартер поднимет белый флажок. Арестовать, когда он занесет ногу на крыло? А если у него нет с собой передатчика? Если он все понял и играет ва-банк! Материалы полковника Старикова могут уличить, а не доказать. Нужна бесспорная улика – факт. Какой-то английский юрист сказал, что как из сотни зайцев нельзя составить лошадь, так и сотня самых убедительных косвенных улик не может заменить одно прямое доказательство. Пусть летит! Пусть каждая минута его полета унесет год моей жизни, я буду ждать его последней посадки, И он сядет. Живым или мертвым!»

Собираться не пришлось, все было готово заранее. Шофер завел мощный трофейный «хорьх», и машина с Неводовым, аэрофотосъемщиком и радистом рванулась из ворот разматывать вязь полевых дорог. Облако пыли с большой скоростью двигалось в район аэродрома сводной дивизии.

Остановились в небольшом лесу. Загнали машину под густую пожелтевшую крону березы и забросали ветками. Сели в тени дерева. Аэрофотосъемщик проверял кинокамеру, прилаживал к ней телеобъектив, радист настраивал рацию. Неводов улегся на чахлой траве, развернул крупномасштабную карту.

– Есть связь! – доложил радист.

– Передайте всем постам – в четырнадцать ноль-ноль готовность номер один. Задача ясна всем?

Лихо отстучав точку последнего отзыва, радист сказал:

– Вопросов ни у кого нет, товарищ майор. Сержант Васенко выстукала привет.

Неводов поднялся и пошел к опушке. Под ногами мягко пружинили перегнившие листья и пухлые подушки мха, он перешагивал трухлявые куски березовых стволов, покрытых лишайниками, отводил от лица ветки орешника и бересклета. Опушка синела запыленными цветами чертогона. Он сорвал синий с матовым налетом стебель, потрогал головки, похожие на шарики, и колючие листья. По народному поверью, чертогон охраняет домашний очаг от нечистой силы.

Аэродром закрывала гряда мелкогорбых холмов, и перистые облака на окоеме вытянулись седыми неряшливыми косами. И вот, будто разметав их, из-за холмистой гряды, как черные стрелы, вылетели два истребителя. Они залезли в голубизну и начали рисовать огромные невидимые восьмерки – дежурная пара барражировала над аэродромом. Еще один истребитель вынырнул из-за горизонта. Он набрал высоту почти над лесом и начал крутить высший пилотаж. «Иммельманы»[15], «пике»[16], боевые развороты, горизонтальные и вертикальные, «бочки»[17] вязались в единый красивый каскад. Пилот будто дорвался до неба и отводил душу в вихре головокружительных фигур.

Неводов вернулся к радисту, глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Уже пять минут упражнялся в небе истребитель.

– Как там?

– Ничего, товарищ майор! – сморщил кислую мину радист.

– Давайте! – кивнул Неводов аэрофотосъемщику.

Тот нацелил ствол объектива на истребитель. Зажужжали ролики, перематывая пленку.

Истребитель ходил плавными кругами, отдыхал после блестяще выполненного каскада. Но того, что ожидал Неводов, не было. Аэрофотосъемщик в кинокамере сменил касету. Подходило время, когда истребитель пойдет на посадку. Шли самые длинные минуты в жизни Неводова. Расчет не оправдывался. Все радиопосты молчали.

Истребитель задрал нос. Не завершив «петлю»[18], он вышел из нее судорожным рывком и полетел прямо. «Генерал приказал садиться», – подумал Неводов и еле успел проследить стремительный путь истребителя к земле. Пилот перевернул машину через крыло и падал на лес в крутом пикировании. Звук отставал от темного тела машины. Над самым лесом, почти задевая верхушки берез, истребитель переломил невидимый отвес и над самой землей пошел к аэродрому.

Ревущий, раскатистый звук двигателя ударил в уши Неводова, оглушил, и поэтому кричащий что-то аэрофотосъемщик показался ему чудной, размахивающей руками и беззвучно открывающей рот фигурой.

Все побежали в глубь леса. Неводов сделал несколько замедленных шагов, застыл и бросился за ними. Догнал их у низкорослого кривого дерева с обугленным стволом. Они смотрели вверх на крону, где за одну из веток зацепился зеленый парашютик, а на тонкой тесьме подвесной системы болтались два ящичка, смотанные шпагатом.

– Осторожно! – закричал Неводов и с трудом перевел дух. – Не трогайте!

Все стояли вокруг березы и оценивали происшедшее. Неводов признался себе, что никак не ожидал такого фокуса. На дереве висел, несомненно, радиопередатчик. Зачем он бросил его? Нет, не бросил, а спустил на парашюте. Автоматическая передача с земли? По расчетам Неводова, передатчик мог давать ясные сигналы только с большой высоты. Когда он работал в день покушения на Шейнина, его с трудом засекли ближние пеленгаторы. И неужели Он решил отказаться от предупреждения о бомбардировке ставки Гитлера?

Неводов повернулся к радисту.

– Придется поработать тебе и по смежной специальности. Там, бесспорно, мина. Осмотри и снимай осторожно.

Радист полез на березу. Двумя пальцами взялся за купол парашютика и отцепил от ветки. Спустился ниже, передал ящички Неводову. Спрыгнул на землю и принял от Неводова опасный груз. Все отошли на приличное расстояние. Радист колдовал над ящичками недолго. Развязал их. Один серый, маленький, в точности как папиросная коробка «Северной Пальмиры». Второй – побольше, радист отсоединил от него провода и тонкие проводки, вынул медный детонатор, а потом и пиропатрон. Призывно махнул рукой.

Неводов взял «Северную Пальмиру» и поднес к уху. Внутри тикал механизм, похожий на часовой.

– Передайте на пост аэродрома: подполковника Лаврова немедленно арестовать!

Вместо эпилога от автора

С полковником в отставке Борисом Петровичем Неводовым мы сидели на балконе за маленьким столиком и пили кофе. Под нами разноголосо шумела вечерняя набережная Космонавтов, в бетонный берег толкалась тяжелой волной желтоватая под закатным солнцем Волга. С того момента, когда чекисты Саратова проложили первый загадочный пеленг в район аэродрома авиашколы, прошло двадцать пять лет.

Борис Петрович рассказывает не торопясь, с удовольствием вспоминает конец истории.

– Выкладываю я тебе все сжато, потому почти ничего не говорю о некоторых наших ошибках, а они ведь были. Вот сейчас думало, все-таки зря мы выпустили Лаврова в воздух, ведь мог улететь за десять-то минут далеко. От патруля, конечно, трудновато скрыться, лучшие ребята глаз не спускали, пальцы держали на гашетках, но уж больно он классным летчиком был. Воспитывался в Берлине в семье богатых русских эмигрантов, куда его отец определил, чтоб пропитался русским духом. С десяти лет его взяла на прицел военная разведка, в шпионских науках преуспевал, а в семнадцать, официально не заканчивая училища, стал летчиком. Набивал руку у Мессершмитта, испытывал его самолеты. Звался он тогда не Слюняевым и не Лавровым, а Куртом Хорстом с прибавкой баронского титула. И вот подошло время его переброски. Ты знаешь – немцы педанты, но тут они превзошли себя. Им оказалось мало подготовить лесника Слюняева к приему «сына», они решили полностью замести его след…

Я слушал Бориса Петровича, рассказ которого строился на показаниях Лаврова – Хорста, и представлял давние события.

1933 год. Берлинское предместье. Серые тучи сыплют мелкий колючий дождь на военный аэродром и одинокий самолет, стоящий посреди летного поля. Угловатые крылья и черный длинный фюзеляж будто покрыты незастывшим лаком, стекающим по бортам.

К застекленному зданию командного пункта подкатывает «мерседес», из него вылезает человек и, прикрывая полой пиджака фотоаппарат, висящий на груди без футляра, разбрызгивая лужи, бежит к двери.

– Хальт! – останавливает его у входа солдат, но, увидев на лацкане пиджака значок «Пресса. Германия», отступает в сторону.

Из глубины комнаты навстречу журналисту поднимается офицер. Пряча настороженные глаза в тени широкого козырька военной фуражки, он щелкает каблуками и протягивает руку:

– Прошу!

– Здравствуйте! Надеюсь, не опоздал? – спрашивает журналист, усаживаясь в предложенное кресло.

– Точны, как хронометр. – Офицер снимает трубку с телефонного аппарата. – Алло! Приготовьтесь. Да, я, – и, бросив трубку, поворачивается к журналисту. – У вас вопросы, молодой человек?

– Прежде всего с кем имею честь?

– Представитель фирмы Мессершмитта.

– Задача сегодняшних испытаний?

– Всепогодный истребитель. Благодаря модернизации он развивает скорость, намного превышающую скорость обычных машин, не теряя их маневренности.

– Позволите? – журналист нацеливает объектив на лицо офицера, но ничего не видит – объектив закрывает ладонь.

– Оставьте, молодой человек! Моя физиономия не фотогенична. Что нужно будет сфотографировать, я скажу, – негромко говорит офицер. – Еще вопросы?

– Кто будет пилотировать самолет?

– Молодой испытатель гауптман Курт Хорст, сын известного аса империи оберста Хорста-старшего. Да вот и он, – офицер шагает навстречу сухопарому старику в серой чесучовой паре и приветствует его.

– Время! – говорит старик. – За мной следует гауптман. Прошу вас к выходу.

Тучи посветлели, но мелкий дождь продолжает сечь землю. К стеклянному зданию подъезжает машина с высоким закрытым кузовом. Она еще не останавливается, а из открывшейся задней дверцы выпрыгивает летчик в ярко-желтом комбинезоне на «молниях», в кожаном шлеме с поднятыми на лоб летными очками.

– Фотографируйте, – подсказывает журналисту офицер. – Это испытатель гауптман Хорст. Курт Хорст приветствует всех взмахом руки и подходит к отцу.

– Пожелай удачи.

– Благословляю! Возьми, – старый Хорст снимает с руки фамильный перстень и надевает его на безымянный палец сына. – Он всегда служил мне талисманом.

– Спасибо, отец. Пилот поворачивается к автомашине, открывает дверцу и исчезает в темноте кузова. Автомобиль едет к одинокому самолету.

– Приготовьте фотообъектив, – трогает за локоть журналиста офицер.

И когда из машины вылезает человек в ярко-желтом комбинезоне, встает на крыло самолета и поднимает руку – щелкает затвор фотоаппарата. Самолет выруливает на взлетную полосу, двигатель берет высокую ноту, из-под винта летит водяная пыль, истребитель быстро отрывается от бетонки, поднимает к тучам острый нос.

Спрятавшись от дождя под небольшой крышей входной двери, три человека наблюдают искусный пилотаж. испытателя. Потом офицер незаметно отходит в сторону, проскальзывает в здание и зажимает в кулак телефонную трубку.

– Доложите о готовности!

– Готовы!

Офицер через большое стекло смотрит на самолет. Нервно подрагивают синеватые мешочки под глазами. Вот истребитель, бросая к земле прерывистый гул, пошел на «петлю» и нижней частью фюзеляжа почти коснулся тучи.

– Импульс! – шепчет офицер в трубку.

Через долю секунды под тучами блещет взрыв. Ломаясь на куски, падает истребитель. Свистят горящие обломки. Мотор вместе с кабиной пилота падает в центре бетонки, с грохотом поднимая фонтаны мокрого щебня.

К месту катастрофы, беспрестанно воя сиреной, мчится санитарный автомобиль. На левой подножке машины старый Хорст; на правой – успевший вскочить на ходу и жаждущий сенсации журналист.

На следующий день почти все немецкие газеты оповещают о трагической гибели талантливого летчика военно-воздушных сил Германии гауптмана Курта Хорста. В четкие шрифты некрологов были вкраплены серые, неконтрастные из-за съемок при дожде фотографии…

* * *

– Понял, какую трагикомедию разыграли? – продолжает рассказ Борис Петрович. – В автомашине сидел другой летчик, одетый так же, как Хорст. Он сел в самолет, а Хорст остался в кузове и уехал. В машине он подарил летчику отцовский перстень, как талисман. Перстень с баронской короной послужил единственным предметом опознания человека, от которого почти ничего не осталось!.. Ну а потом все идет по задуманному плану. Хорст переходит границу, навещает своего «папаню», берет в сельсовете кое-какие документы, в том числе справку о пролетарском происхождении, поступает в летное училище, становится Кторовым, получает командирское звание, уезжает в отпуск, в кишлаке Тахтыш-Чок женится, берет фамилию жены, и теперь он уже Лавров! Так Лавров и прибывает в воинскую часть. Как видишь, сработано чисто! Тогда для него было главным проникнуть в верхи командования ВВС Красной Армии. Для этого используется все – и прекрасная техника пилотирования самолетов, помогшая ему отличиться на Халхин-Голе, и глубокие знания, полученные в Германии и Советском Союзе, статьи и рефераты по тактике, многие из которых написаны не им, а вручены ему заранее. При допросе он рассказал о случаях, когда ему представляли спарринг-партнеров в обусловленном месте, в заранее назначенное время; в одном случае это было над нашим аэродромом, и он сбивал их на глазах у своих ведомых, на глазах у воинов наземных частей. Это были блестящие демонстрации умного, молниеносного боя, если бы у немецких истребителей в пулеметно-пушечных кассетах были настоящие снаряды, а не холостые. Ему просто подсылали людей на убой! Как видишь, влезал он к нам солидно, даже не забыли его жене прислать «похоронку» после Халхин-Гола. До сорок третьего года он не сделал никакого вреда, потому что не получал от абвера заданий. Его берегли. И вот когда немцам стало туго, он понадобился. Ему придают Тугова, и они начинают действовать. Финал известен.

– Расскажите, как вы лично напали на след?

– Мой вклад мизерный! Основная заслуга сотрудников полковника Старикова и дешифровщиков-москвичей. Они проделали адскую кропотливую работу. Ну а я… Первый посыл пришел во сне, как Менделееву его таблица или Вольтеру новый вариант «Генриады». Я вспомнил, что на совещании у генерала Смирнова по поводу бомбардировки плавучего моста Лавров, перечисляя слабые пункты плана, отогнул палец от сжатого кулака. Ты читал в «Смене» интервью с Рудольфом Ивановичем Абелем? Помнишь, в ответ на вопрос о бдительности он рассказал, как по нескольким фразам выявил двух немецких лазутчиков? Ну вот и я тогда вспомнил, что Лавров отогнул палец. А ведь, считая по пальцам, русский загибает их, а немец разгибает. Правда, он быстро поправился, но память моя успела зафиксировать и отдала этот факт мне же во сне. Подвел его расчет и на трудность пеленгации радиосеансов. Известно – самое уязвимое звено в рабочей цепи разведчика – это связь. А он был уверен, что у нас нет пеленгаторов, способных накрыть его ультракоротковолновый передатчик. И оставил след. А инициатива Тугова гаркнуть с борта «Ахтунг!» – черт знает какая глупость! Но ведь без ошибок не бывает. В 1892 году профессор Владимиров в книге «Закон зла» писал: нет той прозорливости, которая предусмотрела бы всех возможных изобличителей преступления, и нет той ничтожной соломинки, которая не могла бы вырасти в грозную дубину обвинителя. После шума, поднятого Туговым в эфире, Лавров посчитал его конченным и решил провалить совсем, используя его будущие признания как дезинформацию. Тут-то он и сработал под Хижняка.

– Минутку, Борис Петрович! Пока не забыл. Что-то о Хижняке мне непонятно? Больно он уж вездесущ. Там Хижняк, здесь Хижняк, а словесные портреты на него все разные. Хамелеон?

– Нет, все намного проще. Такого человека вообще не было. Даже документы на имя Хижняка Арнольда Никитича не фабриковались. Трюк! Ты знаешь, что один агент может работать под несколькими фамилиями и кличками. А здесь немцы применили обратный трюк: разные агенты представлялись своим подчиненным под именем Хижняка и этим вводили в заблуждение наших чекистов. Ясно теперь? Так вот, Лавров, сработав под Хижняка, внушил Тугову, что «Тринадцатый» – Шейнин. Такие штучки иногда удавались, а здесь Лавров просчитался. Ведь с первого его практического шага ему противодействовали наши люди: курсанты поймали ракетчицу, чекисты Саратова засекли передачу, у лейтенанта Гобовды было много помощников, Елена Васенко через «скрип» догадалась о передатчике-автомате, она же опознала голос Тугова. Всех, помогающих нам, не перечислить.

– Какова дальнейшая судьба Лены Васенко и Шейнина?

– После войны Лена уехала в Выборг. Дочка у нее хорошенькая, муж шофер… Как-то летом сорок, пятого года я шел от поселка к полевому аэродрому. Дорога мягкая, пыльная. Смотрю, низко проходит штурмовик. Номер даже видно: « десятка». Из кабины пилот посматривает. Пролетел, потом разворачивается и на меня. Давит брюхом, негодяй, струей шибает. Четыре захода сделал, извалял меня в пыли, как отбивную в сухарях. Я чуть не лопнул от злости! Вылез из кювета, прочихался и рысью на аэродром. Придумываю на большом ходу кару безобразнику. Шутка ли, майора армейского масштаба носом в пыль тыкать! Прорываюсь сразу к командиру полка и рычу: «Подать хулигана!». Он за компанию со мной чихнул разок-другой и посылает за летчиком с «десятки». Приходит тот, капитан, весь в орденах, как будто ждал вызова и нарочно иконостас на груди сделал, и, не обращая на меня внимания, отвечает командиру: «Перепутал, – говорит, – принял этого грязного дядю за немецкого диверсанта». Я тут совсем взбеленился. «Какого такого грязного дядю, племянничек? Я блестел как начищенный пятак, сукин ты сын! Под трибунал захотел?» Ну, командир ему с ходу десять суток гауптвахты влепил. А он так невинно отвечает: «Слушаюсь! Только с кем ошибок не бывает. Помню, служил я с одним капитаном контрразведки, так он тоже путал и уверял, что я шпион». Тут я узнал бывшего подследственного Шейнина. Полез он в карман, протянул на ладони монету: «Вот, – говорит, полтора года тому капитану передать не могу, таскаю в кармане по всем фронтам». Я за монету. Ба! Старинная болгарская лева! Остыл я, попросил снять взыскание с шалопута.

Разговор мы закончили в полночь. По невидимой Волге плыли огни. Холодный ветер загнал нас в комнату. Уже прощаясь, но еще полный любопытства, я спросил:

– Ну а лично вы рисковали часто?

– В каком смысле? Жизнью, что ли?.. Не было. Если только раз… Он достал свою обширную коллекцию монет. На черном бархате под блестящим рядом тувинских акш и монгольских тугриков особнячком лежала крупная румынская лея со свинцовым следом от пули.

– В левом кармане была, – сказал Борис Петрович и сдул с нее невидимую пылинку.

Примечания

1

Криптография – наука о методах обеспечения конфиденциальности (невозможности прочтения информации посторонним),

2

СМЕРШ – буквально «Смерть шпионам» – название отделов военной контрразветки.

3

Верньер – В радиотехнике – приспособление для точной настройки радиоприёмников и др. радиоаппаратуры.

4

Нумизматика – дисциплина, изучающая историю монетной чеканки и денежного обращения.

5

Комэска – (сокрашение) командир эскадрилии

6

Ранее существовал Тофаларский национальный район Иркутской области, но в [битая ссылка] 1950 году он был расформирован и Тофалария входила в состав разных районов области. С [битая ссылка] 1965 года по настоящее время она входит в состав Нижнеудинского района.

7

Барон Унгерн – Русский генерал, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке.

8

Трахома – это хроническое инфекционное заболевание глаз

9

БАО – батальон аэродромного обслуживания.

10

Ларингофон – устройство, аналогичное микрофону, но использующее механические колебания кожи в области гортани, возникающие при разговоре.

11

Паук фаланга – довольно крупное членистоногое, его длина может достигать 70 миллиметров.

12

Ветер бискунак – метельный ветер

13

А́бвер – орган военной разведки и контрразведки Германии в 1919—1944 годах, входил в состав Верховного командования Вермахта. Абвером именовались в период с 1920 по 1944 все служебные инстанции и подразделения рейхсвера…

14

АДД – авиация дальнего действия.

15

Петля Иммельмана, – фигура сложного пилотажа, полупетля с полубочкой.

16

Пике – то же, что пикирование; резкое снижение, полёт летательного аппарата вниз с

17

Бо́чка – фигура пилотажа, при выполнении которой самолёт поворачивается относительно продольной оси на 360° с сохранением общего направления полета.

18

Петля Нестерова – фигура, в процессе которой самолет описывает замкнутую кривую в вертикальной плоскости на 360 градусов.

Content

Без права на ошибку
Цикл «Лётчики» (военный детектив)
Владимир Казаков

Глава 1. Ракетчица

Глава 2. Показания Белки

Глава 3. Экзамен

Глава 4. Радист

Глава 5. Поиск

Глава 6. Вторая радиограмма

Глава 7. Багровое сито

Глава 8. Исповедь в Тофаларии

Глава 9. Плавающий пеленг

Глава 10. Тринадцатый замолк

Глава 11. Многолетняя трансформация

Глава 12. Диверсия

Глава 13. Операция по уничтожению полевой ставки

Вместо эпилога от автора

Примечания